Михайлов Сергей

ИУДА ИСКАРИОТ — ПРЕДАТЕЛЬ ИЛИ СВЯТОЙ

Не одно дело, но все дела, приписываемые традицией Иуде Искариоту, — это ложь.

Томас де Куинси, английский писатель и философ

Камни в Иуду надо кидать осторожнее, слишком к нему близок Иисус.

Дмитрий Мережковский

Введение

Традиция неумолима. Разрушение традиции, ломка устоявшихся стереотипов — дело почти всегда безнадёжное. Особенно если этой традиции две тысячи лет.

Традиционный взгляд на историю предательства Иуды Искариота, двенадцатого апостола Иисуса Христа, общеизвестен. Иуда, согласно сложившейся традиции, повинен в совершении наиболее гнусного из всех известных человечеству преступлений — злоупотреблении доверием и доносе. Две тысячи лет деяние его ничего, кроме презрения и чувства омерзения, не вызывает, а имя Иуды стало нарицательным.

В основе традиционных взглядов на историю предательства Иуды лежат три момента: слишком очевидная правомерность их основных положений и, как следствие, полное отсутствие желания анализировать эти взгляды; бездумная вера широких масс в устоявшуюся традицию; значительный срок существования традиции при отсутствии какого-либо приемлемого альтернативного подхода к данной проблеме.

Однако непредвзятый анализ событий двухтысячелетней давности, засвидетельствованных очевидцами, заставляют усомниться в стереотипном представлении о предательстве Иисуса Христа одним из избранных им учеников.

Цель этого исследования — не оправдание Иуды и уж тем более не попытка ревизии основных христианских догматов, — а установление истины. Ибо только истина сделает нас свободными — свободными от бытующих стереотипов и традиционных, зачастую ошибочных представлений о великих событиях, которые по праву считаются началом новой эры в истории человечества.

2.

Уже сама постановка вопроса, вынесенного в заголовок данной работы, способна вызвать у читателя недоумение. Поэтому, прежде чем приступить к ответу на поставленный вопрос, следует раз и навсегда определить точку отсчёта, ту базовую идеологическую платформу, на которой в дальнейшем будет возводиться здание анализа «предательства» двенадцатого апостола. Это необходимо сделать затем, чтобы, во-первых, сразу же задать направление нашему исследованию, и во-вторых, придать ему максимум устойчивости и ясности. Тем самым читатель обретает чёткое понимание нашей позиции и, в случае неприятия её, вправе отказаться от прочтения исследования на самом начальном этапе.

Из всего множества подходов к данной проблеме можно выделить три основных: атеистический, традиционный (консервативно-догматический) и либеральный.

Атеистический подход отрицает историчность описываемых в Евангелиях событий. Священное Писание с точки зрения атеизма — не более чем красивый миф, легенда, изобилующая сказочными, сверхъестественными чудесами. Всё божественное в нём отвергается, низводится до уровня досужих домыслов группы экзальтированных проходимцев и авантюристов. В лучшем случае признаётся факт существования некоего бродяги-пророка по имени Иешуа, каковых в те времена по земле древнего Израиля странствовало великое множество. Подвергнув ревизии основные догматы иудаизма, бродил Иешуа из города в город, из селения в селение, проповедовал новое учение, водил за собой толпы легковерных малограмотных простаков, переиначивая Закон, перетолковывая Пророков. А кончил тем, что по настоянию иудейских первосвященников был причислен к преступникам, предан римским властям и ими же казнён.

Но если Евангелие в основе своей — вымысел, не представляющий интереса для научно-исторического исследования, а Иисус и его ученики — не более чем мифические персонажи или, в крайнем случае, идеализированные образы неких реально существовавших бродяг, основателей оппозиционной религиозной секты, то вполне очевидно, что для последовательного атеизма история Иуды, одного из учеников Иисуса, является всего лишь малозначительным эпизодом древнееврейского мифа и потому находится вне поля зрения серьёзного изучения. Более того, атеизмом эта история совершенно игнорируется, исключается из сферы его интересов как не имеющая в действительности места и лишённая исторического смысла. Отсюда — отсутствие какой-либо приемлемой методологической и мировоззренческой базы для построения «дела» Иуды Искариота, двенадцатого апостола Иисуса.

Традиционный, или консервативно-догматический подход отличается другой крайностью — он непримирим к любой критике св. Писания, не приемлет каких-либо толкований библейских текстов, кроме тех, которые утверждены Каноном или прописаны отцами Церкви в их богословских трудах. В основе такого подхода лежит идея богодухновенности Библии. Это означает, что всё, изложенное в этой Книге книг, исходит от Бога и только от него, авторы же её являются не более чем посредниками между Богом и человечеством, донёсшие до нас божественную весть в понятном для людей виде — в виде священных текстов. Из чего следует, что Писание абсолютно истинно, и если в нём засвидетельствовано, что Иуда «вор» и «предатель», то это свидетельство не может и не должно подвергаться даже тени сомнения. Ясно, что при таком бескомпромиссном подходе оправдание Иуды в принципе невозможно.

Здесь следует сделать одно существенное замечание: Библия, эта уникальнейшая книга, сотворённая, согласно Канону, самим Господом Богом и потому не имеющая себе равных, содержит тем не менее целый ряд серьёзных, порой неустранимых противоречий (вернее было бы сказать — парадоксов), что приводит к неоднозначным толкованиям некоторых её текстов не только вне, но и внутри самой Церкви. Яркое свидетельство тому — существование множества христианских конфессий, каждая из которых трактует то или иное положение св. Писания по-своему. Отсюда ясно, что ни о каком едином исчерпывающем своде догматов, принятых всеми конфессиями одновременно, речи быть не может.

Тем не менее, в отношении Иуды все конфессии проявляют удивительное единодушие, и вердикт по «делу» двенадцатого апостола выносится один: виновен!

Либеральный подход, напротив, основан на критическом отношении к священным текстам — отношении, не отрицающем основных догматов христианства, но и не следующем им слепо и бездумно. Св. Писание открыто для изучения и анализа, оно — бесценный материал для различных находок и оригинальных трактовок. Признаётся и идея богодухновенности Библии, однако теперь ей придаётся более вольная (свободная) интерпретация. Только с таких позиций возможно объективное, взвешенное, непредвзятое исследование деяния Иуды, свободное от крайнего догматизма и ортодоксальной непримиримости.

3.

В основу предлагаемого исследования нами положен именно этот последний, либеральный подход, и именно с этих позиций мы постараемся подвергнуть всестороннему анализу так называемое «предательство» двенадцатого апостола. Тем не менее, традиционная (консервативная) позиция, основанная на безусловном следовании догматам и канонам Церкви, так же имеет право на существование и потому будет приниматься в расчёт в ходе нашего исследования.

Выбор либерального подхода как основополагающего в нашем исследовании, в противовес консервативно-догматическому, продиктован ещё и тем, что не только евангельская история, но и главные евангельские персонажи, их характеры, мировоззрение, жизненные позиции, судьбы следует воспринимать не в статике, как это принято существующей традицией, а в динамике, в развитии, диалектически. Догма же мертва, статична, поскольку, однажды возведённая в ранг закона, теряет способность к развитию, не терпит творческого переосмысления, накладывает вето на любые попытки свободного, «незаконного» исследования. Однако Библия — и в этом её непреходящая ценность — не вписывается в узкие и жёсткие рамки догмата, она — сама жизнь, а жизнь, как известно, не стоит на месте.

Так, ученики, призванные Иисусом на служение, шаг за шагом проходят трудный, тернистый путь от неверия, малодушия, сомнений, душевной слепоты до истинной веры, подвижничества, мученичества во имя великой идеи Учителя. Однако не только его сподвижники, но и сам Иисус подвержен душевным терзаниям и духовным борениям, что сказывается на смене его настроений, смысле произносимых им речей, поступках. Слишком часто забывается, что Иисус не только Сын Божий, но и Сын Человеческий, и именно эта его человеческая ипостась зачастую заявляет о себе во весь голос, заглушает ипостась божественную, заставляет совершать поступки и произносить слова, которые поверхностными критиками воспринимаются как противоречия. Иисус накануне Голгофы — уже не тот, каким он был в начале своего служения. А его крик, прозвучавший с креста и обращённый к Отцу: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» (Мф. 27:41, Мк. 15:34) — не свидетельствует ли об обычном человеческом страхе перед смертью, страхе перед неизвестностью, о боли, терзающей его тело и душу, о сомнениях, одолевающих его, в конце концов, о надежде на помощь Отца? Этот крик мог быть исторгнут только из груди Человека, и именно Человек, бросивший кощунственный упрёк Отцу, именно Сын Человеческий, а не Сын Божий, умер на кресте.

Источники

1.

Любое исследование нуждается в источниках, из которых можно было бы черпать необходимые сведения о тех или иных событиях. Иными словами, нам нужна информационная основа, которая могла бы служить поставщиком непреложных фактов и веских доказательств, способных пролить свет на историю «предательства» Иуды Искариота.

Вряд ли подлежит сомнению, что в качестве такого источника следует избрать Новый Завет. Этот источник уникален уже в силу того, что впервые выводит на сцену мировой истории человека, имя которого давно уже стало нарицательным, апостола-злодея, апостола-преступника, в чьём облике, согласно устоявшемуся мнению, нет ни единого светлого пятна и деянию которого нет и не может быть оправдания. Обращение к этому источнику важно ещё и потому, что он признан Церковью богодухновенным, то есть созданным самим Господом Богом. Опираясь только на новозаветные писания как на единственный достоверный источник информации о двенадцатом апостоле, мы тем самым становимся, по крайней мере в этом вопросе, на единую платформу с ортодоксально-догматическим направлением в христианстве. Это позволяет нам, в случае необходимости, разговаривать с нашими оппонентами на одном, понятном обеим сторонам, языке. По той же причине отметаются любые другие информационные источники, в том числе и многочисленные апокрифы первых веков христианства.

2.

Определив, таким образом, источник информации, зададимся, тем не менее, следующим вопросом: а в какой мере мы можем доверять этому источнику? Или, более конкретно: действительно ли новозаветные авторы являются очевидцами событий, описанных в четырёх канонических Евангелиях и Деяниях апостолов?

Следует признать, что единого мнения на этот счёт до сих пор не существует. Обратимся к свидетельствам отцов Церкви и исследованиям признанных авторитетов в области библеистики.

Так, Ириней, епископ Лиона (180 г.), ученик Поликарпа, епископа Смирны, свидетельствует: «Матфей обнародовал своё Евангелие среди евреев на их родном языке, а Пётр и Павел проповедовали Евангелие в Риме, и основали церковь там. После их ухода Марк, ученик и переводчик Петра, сам записал для нас основы проповедей своего учителя. Лука, последователь Павла, собрал в книгу проповеди своего наставника. После них Иоанн, ученик Господа, который возлежал у Его груди, сам составил Евангелие, когда проживал в Ефесе, в Азии»[1]. Примем это свидетельство за своего рода отправную точку в дальнейших исследованиях.

3.

Марк. По поводу Марка все исследователи, как правило, едины во мнении: он был спутником и учеником ап. Петра. Ценность в этом отношении представляет свидетельство Папия, епископа Иерапольского (около 150 г.): «Марк, толмач Петра, записал с точностью, но не в порядке, все, что запомнил о сказанном и сделанном Христом, потому что сам не слышал Господа, а только впоследствии был, как я уже сказал, толмачом Петра, учившего, смотря по нужде, но всех слов Господних, в полноте не излагавшего. А потому, Марк не погрешил, записывая лишь кое-что на память и заботясь только об одном, как бы чего не забыть или не сказать неверного»[2]. Правда, у многих исследователей слова «сам не слышал Господа» вызывают вполне оправданные сомнения.

Так, Дмитрий Мережковский полагает, что Марк, при жизни Иисуса бывший отроком лет четырнадцати, не только следовал за Петром в их общих скитаниях по древней земле Израиля, но и присутствовал на Тайной вечере и потому слышал последнее, самое сокровенное слово Учителя к своим ученикам. «Очень вероятно, что Марк слышал „воспоминания“ Петра, ещё в 40-х годах, в Иерусалиме, где был, как мы узнаем из Деяний Апостолов (12, 12), „дом матери Иоанна Марка“ (эллино-иудейское, двойное имя). В доме этом, как мы тоже узнаем из Деяний Апостолов (1, 13; 2, 2), собирались ученики, по воскресении Господа. Здесь-то, — может быть, в той самой „горнице“ анагайоне, верхнего жилья, где, по очень древнему сказанию Церкви, происходила и Тайная Вечеря, и Пятидесятница, — мог слышать Иоанн-Марк „воспоминания“ Петра»[3]. Более того, Мережковский считает (и небезосновательно) Марка «к Человеку Иисусу для нас ближайшим свидетелем». «Марку, — делает вывод писатель, — а не Матфею принадлежит, вопреки церковному преданию, первое место в историческом порядке Евангелистов. Вовсе не Марк, как думали прежде, заимствует у двух остальных синоптиков, а, наоборот, те — у него»[4].

На тот же стих из Деяний апостолов ссылается в своём исследовании и прот. Александр Мень, допуская, что Марк вполне мог присутствовать на последней, Тайной, вечере в качестве тринадцатого ученика Иисуса[5]. «Марк упоминает не только подробности, которые мог сообщить ему очевидец Петр, добавляет историк, — но и, по-видимому, лично известные евангелисту. Например, лишь он один рассказывает о некоем юноше, оказавшемся свидетелем ареста Иисуса. По мнению большинства толкователей, это был сам Марк»[6].

Полностью разделяет мнение Меня и Мережковского французский историк Эрнест Ренан, признанный авторитет в области библеистики, представляющий критически-атеистическое направление. «По-видимому, ещё будучи ребёнком, считает Ренан, — Марк кое-что видел из евангельских событий и, весьма возможно, был в Гефсимании. Он лично знал лиц, принимавших участие в драме последних дней жизни Иисуса… Рукопись, хотя и составленная после смерти Петра, в некотором смысле была произведением самого Петра; это был тот способ, которым Пётр имел обыкновение рассказывать жизнь Иисуса. Пётр еле-еле знал по-гречески, Марк служил ему переводчиком и сотни раз пересказывал эту чудесную историю»[7]. «Из трех синоптиков это самый древний и самобытный, тот, к которому менее всего примкнуло поздних элементов. Мы напрасно стали бы искать у других евангелистов столь определенных вещественных подробностей, как у Марка. Он охотно передает некоторые слова Иисуса на сирийско-халдейском языке. У него множество мелких наблюдений, безусловно идущих от свидетеля-очевидца. Ничто не мешает предположить, что этот свидетель-очевидец, несомненно следовавший за Иисусом, любивший его и сохранивший в памяти его живой образ, был сам апостол Пётр, как утверждает Папий»[8].

Вывод, который делает Ренан, очевиден: «Евангелие Марка всё больше и больше представляется мне первообразным типом синоптического повествования и наиболее достоверным текстом»[9]. «Евангелие Марка более биография, написанная с верой, чем легенда. Характер легенды, туманность обстоятельств, мягкость контуров поражают в Евангелиях Матфея и Луки. Здесь же, наоборот, всё взято с живого, чувствуется, что имеешь дело с воспоминаниями»[10].

Нельзя обойти вниманием и выводы немецкого философа и религиоведа XIX столетия Давида Штрауса. По мнению Штрауса, тщательнейшим образом изучившего как свидетельства отцов древнехристианской Церкви, так и труды своих современников, все четыре канонические Евангелия не могли быть созданы людьми, лично знавшими Иисуса или являвшимися очевидцами известных событий. «Внутренний характер и взаимоотношение евангелий, — утверждает автор, свидетельствуют о том, что эти книги написаны в сравнительно позднюю эпоху и под различными углами зрения и повествуют о фактических событиях не объективно, а в том виде, как их представляли себе люди того времени»[11].

Не делает Штраус исключения и для Марка, которого считает «писателем позднейшей эпохи»[12]. «Относительно Евангелия от Марка мы не знаем даже и того, имеет ли оно какую-либо связь с тем трудом Марка, о котором говорит Папий»[13]. И если большинство исследователей сходится к мысли о том, что по времени создания второе Евангелие было самым ранним из всех канонических жизнеописаний Иисуса, наиболее достоверным и историческим, то Штраус придерживается иного мнения: «Можно уже и не говорить о том воззрении, согласно которому Евангелие от Марка следует будто бы считать „первичным“ евангелием»[14]. Подвергается и совершенно очевидная для других историков связь евангелиста Марка с ап. Петром: «Евангелие от Марка не указывает на связь автора с Петром, личность которого выступает в этом евангелии ничуть не более, если не менее, чем в Евангелии от Матфея»[15].

4.

Матфей. Что касается евангелиста Матфея, то из цитаты Иринея не ясно, тот ли это мытарь, последовавший за Иисусом по его зову, или какой-то другой человек. Это сомнение разделяет и Мережковский, считающий, что евангелист Матфей и апостол Левий-Матфей — два совершенно разных лица[16].

Той же точки зрения придерживается и Ренан, который не раз именует первого евангелиста «псевдо-Матфеем»: «Конечно, Матфей не был составителем Евангелия, носящего его имя. Апостол умер задолго перед тем, как Евангелие было составлено, и кроме того, само произведение не допускает, чтобы автором его был апостол… Мы думаем, что имя св. Матфея было присоединено к одной из редакций Евангелия только тогда, когда греческий текст Евангелия, носящего его имя, был уже составлен»[17]. О происхождении данного Евангелия Ренан сообщает следующее: «Еврейское первоевангелие сохранялось до пятого века среди назарян в Сирии… Все отцы церкви находили это еврейское Евангелие весьма сходным с греческим Евангелием, носящим имя св. Матфея. По большей части они приходят к заключению, что греческое Евангелие, называемое от св. Матфея, переведено с еврейского. Это ошибочное заключение. Происхождение Евангелия от Матфея шло гораздо более сложными путями. Сходство этого последнего Евангелия с еврейским не доходило до тождества. Тем не менее, наше Евангелие от Матфея не что иное, как перевод»[18]. И далее: «Прежде, чем было составлено первое Евангелие, существовали сборники речей и притч, где изречения Иисуса были распределены в том или другом порядке по чисто внешним причинам. Автор первого Евангелия, найдя эти сборники уже готовыми, вносил их в текст Марка, не разрывая тонкой нити, их связывающей»[19].

В итоге «получилось Евангелие, несравненно более совершенное, чем Евангелие Марка, но гораздо меньшего исторического значения. В действительности, Марк остаётся единственным подлинным документом жизни Иисуса. Рассказы, прибавленные псевдо-Матфеем к Марку, не более, как легенда… Ценность Евангелию Матфея придают речи Иисуса, сохранённые с удивительной точностью и, вероятно, в том порядке, в каком они были записаны. Это гораздо важнее точности биографии. Евангелие Матфея, правильно оцененное, самая важная книга христианства, книга, имеющая наибольшее значение из все когда-нибудь написанных»[20].

Напротив, Мень в этом вопросе склонен придерживаться традиционной точки зрения, считая, что евангелист был именно ближайшим учеником Иисуса, его апостолом и очевидцем евангельских событий. В основу своего Евангелия (здесь Мень в целом согласен с предыдущими исследователями) Матфей положил им же составленные (примерно в 40-х года I века) «Логии», а также текст Евангелия от Марка: «Повествовательная часть Евангелия от Матфея во многом заимствована у Марка, текст которого почти целиком укладывается в Матфея и Луку»[21]. Подводя итог анализу источников и взаимосвязей синоптических Евангелий, Мень сообщает: «Марк дал материал греческому варианту Евангелия от Матфея и Луке; составитель греческого варианта Матфея, кроме „Логий“ и Марка, располагал ещё каким-то письменным или устным источником. Этот же источник был использован Лукой, который черпал также из „Логий“»[22].

В отношении Матфея Штраус столь же категоричен, как и в отношении Марка. «Ни наше нынешнее первое евангелие не есть труд апостола Матфея, сообщает историк, — ни второе евангелие не есть труд Марка, помощника апостолов, о которых говорит Папий. Мы не знаем, как относилось наше Евангелие от Матфея к подлинному апостольскому труду, какими добавлениями последний обогатился и каким переделкам он подвергался»[23]. Что же касается собственно текста Евангелия, то Штраус считает его старейшим по отношению к трём другим каноническим благовестиям: «Мы должны будем первенство признать за Матфеевым евангелием. У нас есть основания предположить, что из всех евангелий оно одно даёт нам самое точное представление о том образе Христа, какой существовал в древнейшей христианской церкви… Мы вполне согласны с Бауром, когда он восстаёт против таких критиков, которые старейшими Евангелиями считают от Марка и от Луки: нам тоже всегда казалось, что первичным и наиболее достоверным является Евангелие от Матфея»[24].

5.

Лука. Лука, «последователь Павла» (по Иринею), не входил в число ближайших двенадцати сподвижников Иисуса, однако мы не исключаем возможности, что он мог быть свидетелем отдельных моментов жизни Учителя и писать своё жизнеописание Иисуса, так сказать, «с натуры»: как знать, не был ли он в числе тех «других» семидесяти учеников, посланных Иисусом на служение, о которых сам же Лука и упоминает (10:1)?

Заметим, что Лука считается также и автором Деяний апостолов. «Оба эти произведения принадлежат перу одного и того же автора… Дух, которым проникнуты Деяния, тот же, что и в третьем Евангелии»[25].

Авторство Луки не отрицают ни Мережковский, ни Мень, ни Ренан. Так, Ренан считает, что «не имеется никаких серьёзных возражений против того, что Лука сам написал приписываемое ему Евангелие»[26]. «Относительно Евангелия от Луки сомнения невозможны. Это в точном смысле слова сочинение, основанное на документах, ему предшествующих. Творил человек, который выбирает, устраняет, сочетает. Автор этого Евангелия, конечно, одно лицо с тем, который писал и Деяния апостолов, а автор Деяний, по-видимому, спутник апостола Павла — название совершенно подходящее к Луке»[27].

При этом Ренан не признаёт за третьим Евангелием высокой исторической ценности[28], считая его самым поздним из синоптических жизнеописаний Иисуса[29]. «Многие места у Луки буквально совпадают с Марком, а вследствие этого с Матфеем. Лука, несомненно, пользовался текстом Марка, мало отличавшимся от дошедшего до нас. Он, можно сказать, включил его почти целиком в своё Евангелие… Лука занимает по отношению к Марку то же положение, как и Матфей. И тот и другой расширили текст Марка дополнениями, заимствованными из документов, в большей или меньшей степени получившими своё начало в еврейском Евангелии. Многочисленные дополнения, внесённые Лукой в текст Марка и которых нет у Матфея, очевидно, взяты Лукой, по большей части, из устного предания»[30]. «Таким образом, — заключает Ренан, — Евангелие от Луки является Евангелием изменённым, дополненным и далеко ушедшим по легендарному пути»[31].

Так же и Штраус не считает Евангелие от Луки исторически достоверным. «Об авторе Евангелия от Луки мы знаем по его же собственному предисловию, что он писал довольно поздно и, будучи писателем второстепенным, обрабатывал лишь старые источники»[32], - утверждает историк. Более того, он подвергает сомнению и связь евангелиста с ап. Павлом — связь, которую, как правило, признаёт большинство исследователей. «Близость третьего евангелия к Павлу, как и близость второго евангелия к Петру, оказывается, по-видимому, проблематичной… Очевидно, он не является спутником кого-либо из апостолов, за какового автор третьего евангелия принимался уже с давних времен»[33].

6.

Иоанн. Из свидетельства Иринея следует, что евангелист Иоанн и был тем любимым учеником Иисуса, «который возлежал у Его груди», то есть он вполне мог быть очевидцем интересующих нас событий. Свидетельство Иринея ставит под сомнение Мережковский, который полагает, что четвёртое Евангелие написано не апостолом Иоанном, а неким Пресвитером Иоанном из Эфеса: «Кто он такой, мы не знаем наверное, но очень вероятно, наш „Евангелист Иоанн“ — только не Апостол, сын Заведеев, „ученик, которого любил Иисус“, а кто-то другой, чудно с ним сросшийся двойник его, близнец, телом его отброшенная, но уже от него неотделимая тень»[34]. Однако Мережковский не отрицает правомерности и традиционно-догматического подхода к авторству четвёртого Евангелия.

Прот. А. Мень в целом разделяет эту позицию. «Четвертое Евангелие носит имя Иоанна. По преданию им был не кто иной, как Иоанн, сын Зеведея… Согласно малоазийскому преданию, апостол написал свое Евангелие в 90-х годах»[35]. При этом Мень, так же как и Мережковский (оба, по-видимому, пользовались в своих исследованиях одними источниками и потому порой делают схожие выводы), допускает мысль о существовании двух разных Иоаннов. «Одна особенность четвертого Евангелия говорит против принадлежности его сыну Зеведееву. Об Иоанне там сказано в таких почтительных тонах, так подчеркивается любовь, которую проявлял к нему Иисус, что трудно отождествить автора с самим апостолом. Наводят на размышление и старинные иконы ап. Иоанна. В отличие от синоптиков, он всюду изображен диктующим, а не пишущим… Недавно Рэймонд Браун выдвинул гипотезу, согласно которой четвертое Евангелие есть запись рассказов и проповедей апостола. Позднее она прошла несколько этапов обработки, сохранив при этом неповрежденной основу Иоаннова предания. Кем были осуществлены эти записи и редакция текста, установить пока невозможно. Впрочем, не исключено, что завершил их некто Иоанн, живший тогда в Эфесе. Его называли пресвитером, старцем. Быть может, и Послания Иоанна, автор которых тоже называет себя „пресвитером“, написаны этим человеком. Гипотезе о „пресвитере“ не противоречат слова Послания, указывающие на непосредственное участие автора в евангельских событиях. Ведь, по свидетельству Папия, пресвитер Иоанн был одним из учеников, „видевших Господа“, хотя и не входивших в состав Двенадцати… Знаменательно, что в Эфесе почитали гробницы обоих Иоаннов — апостола и пресвитера»[36]. Последний факт отмечает и Мережковский, ссылаясь на Дионисия Александрийского (III век)[37].

Ренан именует автора четвёртого Евангелия не иначе как «мнимым апостолом»[38], отвергая мысль, что «четвёртое Евангелие могло принадлежать перу бывшего рыбаря из Галилеи»[39]. Французский историк конкретизирует свою позицию: «Предположение о том, что это произведение написано Иоанном, сыном Зеведеевым, никогда не разделялось мною вполне, но иногда я питал к нему все-таки некоторую слабость. В настоящее время я устраняю его совершенно, как невероятное… Четвёртое Евангелие не есть произведение апостола Иоанна. Оно приписано ему кем-либо из его учеников, около 100 г. от Р. X. Речи почти целиком выдуманы; но повествовательная часть заключает в себе драгоценные предания, отчасти восходящие ко временам апостола Иоанна»[40].

На основе анализа древнехристианских свидетельств о четвёртом Евангелии Штраус приходит к выводу, что «оно появилось лишь во второй половине II века»[41]. Отсюда следует вывод о его невысокой исторической ценности и вольном обращении автора с историческим материалом: «Что касается Иоаннова евангелия, то мнение новейшей критики сводится к тому, что оно лишь мнимо обогатило евангельскую историю, ибо всё действительно историческое автор заимствовал из древнейших евангелий, а остальное совершенно самочинно и произвольно выдумал или переделал. С этим мнением нельзя не согласиться»[42]. Ясно, что, согласно этой версии, четвёртый евангелист не мог принадлежать к числу учеников Иисуса и уж тем более не имел никакого отношения к апостолу Иоанну.

7.

Какие же выводы делают историки относительно происхождения и исторической ценности евангельских текстов? Вновь обратимся к двум наиболее критически настроенным исследователям, которых по праву можно отнести к представителям атеистической школы, — Давиду Штраусу и Эрнесту Ренану.

Согласно классификации Ренана, существовало три рода Евангелий. Во первых, это «Евангелия оригинальные, первоначально составленные единственно по устным преданиям, причем авторы не имели под рукой никаких ранее составленных текстов (по-моему, таких Евангелий было два: одно, написанное по-еврейски или скорее по-сирийски; в настоящее время оно утрачено, но много отрывков из этого Евангелия сохранено в переводах на греческий и латинский языки Клементием Александрийским, Оригеном, Евсевием, Епифанием, св. Иеронимом и др.; другое, написанное по-гречески — Евангелие св. Марка)». Ко второй группе Ренан относит Евангелия «отчасти оригинальные, отчасти заимствованные, составленный из комбинации прежде написанных текстов и устных преданий (такими являются: Евангелия, неправильно приписываемые апостолу Матфею и Евангелие, составленное Лукой)». И, наконец, в третью группу Ренан включает Евангелия, «составленные из вторых и третьих рук; составленные целиком по рукописям лицами, не имевшими никакой живой связи с преданием (таково Евангелие Маркиона и так называемые апокрифические Евангелия, заимствованные из канонических Евангелий путём расширения)»[43].

Что касается канонических Евангелий, Ренан считает их «источниками мало надёжными, потому что из них нередко извлекаются доказательства в пользу двух противоположных мнений и потому что личность Иисуса в них изменяется соответственно догматическим взглядам их редакторов»[44].

Тем не менее, Ренан не отрицает исторической ценности синоптических текстов, полагая, что «весь остов жизни Иисуса построен синоптиками на двух подлинных документах: 1) изречениях Иисуса, собранных апостолом Матфеем, 2) на собрании притч и личных показаний, записанных Марком по воспоминаниям Петра»[45]. Штраус, напротив, не считает их достоверными, указывая на то, что первые упоминания о них появились «лишь в середине II века, т. е. не менее ста лет после того времени, когда случились события, о которых они повествуют»[46].

Как бы то ни было, все авторы жизнеописаний Иисуса — и канонических, и апокрифических, и уже навсегда утерянных — «черпали из великого резервуара, которым являлось живое предание. Тем и объясняется, по-видимому, удивительный факт, что происхождение текстов, сделавшихся впоследствии наиболее важной частью христианского учения, темно и неясно… Материалом служило предание; а предание по своей сущности мягкий растяжимый материал»[47].

8.

История первых шагов христианства — тема поистине неисчерпаемая. Пристальное внимание, которое уделяли и продолжают уделять этой теме исследователи на протяжении двух тысячелетий, говорит лишь об одном: последнюю точку в этом «деле» ставить ещё рано. Да и вряд ли эта точка будет когда-нибудь поставлена.

Мы привели оценки и выводы лишь четырёх экспертов в области библеистики, принадлежащих к разным школам и направлениям — А. Меня, Дм. Мережковского, Э. Ренана, Д. Штрауса, — но даже на основании фрагментов трудов этой четвёрки можно вывести заключение о различии, порой диаметральном, во взглядах на происхождение, достоверность и историческую ценность евангельских текстов. Сколько людей, столько и мнений — гласит народная мудрость, и наш случай лишний раз подтверждает её правоту.

Ни один из евангелистов не выдерживает испытания на авторство новозаветных текстов, как не выдерживает испытания на достоверность и подлинность ни одно Евангелие. Мы не можем с уверенностью сказать, что Евангелие от Марка — самое древнее из четырёх канонических Евангелий, как не можем быть уверенны в том, что евангелисты Матфей и Иоанн входили в состав двенадцати избранных учеников Иисуса. Мы не знаем, был ли апостол Иоанн тем самым лицом, которого Папий именует «Пресвитером Иоанном», был ли составитель второго Евангелия тем самым Марком, который следовал за Петром и, по свидетельству Папия, «записал с точностью всё, что запомнил о сказанном и сделанном Христом». С тем же правом мы можем поставить под сомнение и близость евангелиста Луки к ап. Павлу. В итоге, у нас нет ни одного достоверного свидетельства, которое нельзя было бы опровергнуть, ни одного исторически подлинного документа, который мог бы лечь в основу чёткой системы взглядов на взаимосвязь четырёх евангелистов с одноимёнными каноническими текстами. «В подобных случаях, — считает Ренан, дозволительно обращаться к догадкам, при условии выставлять их тем, что они есть, т. е. только догадками. Тексты, не обладая историческими достоинствами, не дают нам уверенности; но они все-таки дают нечто. Не должно полагаться на них со слепым доверием, но не следует и несправедливо пренебрегать их свидетельствами. Надо стараться угадывать, что в них скрывается, никогда не обольщая себя уверенностью, что вы угадали правильно»[48].

Не следует забывать, что дошедшие до нас канонические новозаветные тексты не раз подвергались редакционным правкам, вносимым церковными цензорами в соответствии с Каноном. Зачастую из первоначальных редакций вымарывались целые фрагменты, дискредитирующие, по мнению Церкви, образ Иисуса и его учение. В результате мы имеем не первоначальный вариант Евангелий (имеются в виду четыре Евангелия, вошедшие в Канон; об апокрифах и речь не идёт), а отшлифованные, идеологически выверенные, «причёсанные» и «приглаженные», просеянные сквозь цензурное сито евангельские тексты. Как верно заметил Дм. Мережковский, «наше каноническое чтение перед подлинным мутный опал перед алмазом чистейшей воды»[49]. К сожалению, многие древние подлинные манускрипты и свидетельства очевидцев той эпохи, способные пролить свет на евангельские события, безвозвратно для нас утеряны — либо умышленно уничтожены. «Было ли то… мы не знаем; знаем только, что могло быть»[50].

Таким образом, мы не располагаем достоверными историческими свидетельствами о деянии Иуды Искариота, двенадцатого апостола Иисуса. Штраус, например, склонен считать «весь рассказ об Иуде и его предательстве простым тенденциозно поэтическим вымыслом»[51]. Однако целью нашего исследования не является установление исторической истины, нам важно понять, что толкнуло Иуду на «предательство» и было ли это действительно предательством, какое место отведено опальному ученику в евангельских событиях, какое влияние его деяние оказало на их развитие, на становление христианства в целом, на весь ход мировой истории. И уже не столь важно, имели ли место эти события в действительности и насколько они подлинны, какова в них доля «истории» и какова — «мистерии» (по Мережковскому).

Поэтому в нашем исследовании мы будем исходить из того положения, что именно перу Матфея, Марка, Луки и Иоанна принадлежат четыре канонические Евангелия и Деяния апостолов, то есть те свидетельства, из которых мы можем почерпнуть сведения о двенадцатом ученике Иисуса. И впредь будем обращаться к новозаветным источникам как к подлинным и внушающим доверие. В противном случае мы лишаемся той твёрдой, незыблемой почвы, надёжного фундамента, на котором только и можно возводить здание анализа «предательства» Иуды Симонова Искариота.

На чём основано настоящее исследование?

1.

Приведём пять постулатов, на основе которых будем впредь строить наше исследование. Итак:

В качестве свидетельских показаний в данном исследовании используются только свидетельства Матфея, Марка, Луки и Иоанна, авторов четырёх канонических Евангелий и Деяний апостолов, то есть тех учеников Иисуса, которые были (либо могли быть) очевидцами описываемых в их рассказах событий. В то же время, в качестве комментариев к евангелическим описаниям могут быть использованы мнения и оценки специалистов (учёных-библеистов, историков, отцов Церкви, писателей-беллетристов — назовем их экспертами), глубоко и досконально изучивших интересующие нас события.

Хотя авторство Матфея, Марка, Луки и Иоанна как биографов Иисуса многими учёными-библеистами ставится под сомнение, мы будем исходить из того положения, что именно их перу принадлежат все четыре канонических Евангелия, а также Деяния апостолов. Иными словами, авторство Евангелий не должно подвергаться сомнениям — иначе сомнению могут быть подвергнуты и сами свидетельства евангелистов. В этом случае ставится под сомнение вся история христианства, что недопустимо.

События, изложенные в Евангелиях и Деяниях апостолов, a priori следует считать достоверными и рассматривать в качестве фактов. Более того, даже если какое-либо событие указано хотя бы у одного из евангелистов, а остальные трое умалчивают о нём, оно тем не менее должно считаться достоверным.

Напротив, суждения евангелистов и их оценка этих событий не могут быть признаны объективными и потому нуждаются в критическом осмыслении. В ряде случаев они не только субъективны и предвзяты, но и ошибочны. Однако следует признать искренность евангелистов в их намерениях передать в своих рассказах правду.

Все изречения Иисуса, цитируемые евангелистами, следует считать истинными и не должны подвергаться сомнениям.

2.

Под первыми тремя и последним постулатами наверняка подпишутся и сторонники консервативно-догматической точки зрения, однако четвёртый постулат, без сомнения, вызовет у них возражение. Если данное исследование базируется на позициях христианства и следует основным принципам и догматам христианского учения, — могли бы возразить они, — мы не вправе подвергать сомнению не только слова Иисуса, но и свидетельства авторов книг, составляющих св. Писание. То, что Библия является богодухновенной книгой, вряд ли может быть оспорено.

Ап. Павел свидетельствует:

И Он поставил одних Апостолами, других пророками, иных Евангелистами, иных пастырями и учителями, к совершению святых, на дело служения, для созидания тела Христова (Еф. 4:11–12).

Из чего следует, что Господь избрал евангелистов по собственной воле, т. е. «поставил» их нести людям свою Благую Весть. Совершенно очевидно, что мы не вправе усомниться в правильности божественного выбора: наверняка этот выбор был не случаен. Выполняя роль проводников Слова Божьего, авторы Евангелий зачастую и сами могли не знать всех фактов и перипетий излагаемых ими событий — тем более тексты Евангелий следует воспринимать не как личные творения последователей Иисуса, явно не свободные от субъективных и предвзятых оценок, а как откровения Духа Святого, истинность которых очевидна. Иоанн, например, утверждает, что Иуда «был вор», однако мы не должны требовать от него доказательств этого факта, так как его устами свидетельствует сам Господь Бог. Сам же Иоанн мог не быть свидетелем воровства Иуды, но, согласно положению о богодухновенности св. Писания, он получил это свидетельство путём божественного откровения от всеведущего и всезнающего Бога.

На первый взгляд кажется странным, что в Новый Завет не вошло Евангелие от Петра — ближайшего ученика Иисуса. Здесь может быть следующее объяснение: Евангелие от Петра не являлось богодухновенным, а было создано им самим, без участия Господа Бога. Оно — плод собственного творчества апостола, не более того. В число евангелистов Пётр Богом «поставлен» не был. И в то же время такой чести был удостоен Марк, ученик, помощник и «толмач» Петра.

Таким образом, суждения евангелистов и их оценки известных событий не могут быть критически переосмыслены в силу того, что это — не их собственные суждения и оценки, а откровения, вложенные в их сердца Духом Святым. И уж тем более мы не вправе считать их ошибочными.

Ни одно из библейских свидетельств не должно быть подвергнуто сомнению или отвержению — допускается лишь то или иное толкование священных текстов, но только при одном условии: каждое слово Библии должно быть признано истинным.

В случае, если мы подвергаем сомнению богодухновенность Библии и текстов, её составляющих, мы ставим под сомнение один из основных постулатов христианства, а также реальность описываемых в Евангелиях событий и историчность всего св. Писания в целом. Тем самым мы лишаем почвы как обвинение Иуды, так и его защиту.

3.

На данное возражение «партии консерваторов» может быть дан следующий ответ.

Не следует так уж умалять роль авторов библейских текстов. Они не были бездумными марионетками, писавшими под диктовку Господа Бога. Эти люди действительно избранники Божии — иначе они не были бы достойны стать авторами св. Писания, пророками, апостолами, учителями, святыми. Нельзя совсем не учитывать волю этих людей, их индивидуальные особенности, степень понимания описываемых ими событий. Да, Библия — книга богодухновенная (по крайней мере, Бог задумал её таковой), однако писалась она людьми. Да, Бог вложил в сердца своих избранников те или иные откровения, однако утверждать, что тексты дошедших до нас библейских писаний идентичны изначально заложенным в них божественным откровениям, вряд ли было бы правильным. Пропущенные сквозь тысячелетия и призму человеческих сердец, откровения Господа, особенно в деталях, наверняка обрели новое звучание, приобрели массу дополнительных штрихов — сохранив при этом, разумеется, основной смысловой стержень и главенствующую идею св. Писания.

Безусловно, мы не собираемся подвергать сомнению основные христианские догматы, в том числе и догмат о богодухновенности Библии, однако мы позволим себе понимать их диалектически, а не с позиций непримиримого ортодокса. Богодухновенность Библии вовсе не означает абсолютной точности её поздних переводов, особенно в описаниях второстепенных деталей или малозначащих событий. Достаточно сказать, что большинство современных канонических изданий Библии основаны на греческих переводах священных текстов с арамейского. Неудивительно поэтому, что такие центральные понятия Библии, как «Христос» и «Апостол», обрели в священных текстах греческое звучание.

Однако вряд ли подлежит сомнению, что перевод никогда в точности не соответствует оригиналу. Лингвистические особенности и нюансы обоих языков, часто приводящие к неоднозначности толкования, уровень квалификации того или иного «толковника», иные причины субъективного характера, а также историко-религиозные особенности обоих народов, еврейского и греческого, «Иерусалима» и «Афин», зачастую приводящие к неверному пониманию отдельных текстовых фрагментов, — всё это не могло не привести к тем или иным искажениям, в том числе и смысловым, оригинальных библейских текстов.

Несмотря на дружные утверждения христианских апологетов в том, что в Библии нет ни одного логического противоречия, мы всё же поставим это утверждение под сомнение: такие противоречия, причём взаимоисключающие, имеются (спишем их на погрешности серии последовательных переводов). Поскольку речь в данном исследовании идёт о деянии Иуды Искариота, приведём для примера одно такое противоречие, имеющее отношение к смерти двенадцатого апостола. Матфей утверждает, что Иуда, раскаявшись, вернул тридцать серебренников первосвященникам, после чего «пошёл и удавился» (Мф. 27:3–5). Пётр же, по свидетельству Луки, заявляет, что Иуда денег первосвященникам не возвращал, а «приобрёл землю неправедною мздою», на которой и умер в результате несчастного случая: «когда низринулся, расселось чрево его, и выпали все внутренности его» (Деян. 1:15–20). (Более подробно об этом эпизоде см. ниже). Попытка как-то согласовать эти свидетельства, привести их в логическое соответствие, дополнить одно другим не увенчалась успехом: слишком конкретно выражена мысль в каждом из них.

Возникает вопрос: если стать на жёсткую позицию догмата о богодухновенности Библии и неприкосновенности священных текстов для любого критического вмешательства и переосмысления, то означает ли приведённый выше пример, что Бог вложил в сердце одного из двух свидетелей (сейчас неважно, какого) «ложное» откровение? Имеем ли мы право заподозрить Бога в том, что Он ошибся? Разумеется, не имеем. Куда скорее мы признаем ошибку за переводчиком или переписчиком, чем за Богом. В конце концов, за апостолом или евангелистом. А это означает, что священные тексты дошли до нас не в первозданном виде, а с вкравшимися искажениями и неточностями.

К тем же выводам приходит и Д. Штраус: «Тому, кто исходил из предположения о боговдохновенности библейских книг, нетрудно было объяснить это взаимное их сходство и единогласие. Ведь настоящим автором всех евангелий, вообще, был Святой Дух, а евангелисты только писали под его диктовку! Однако странным могло казаться то обстоятельство, что при таких условиях эти диктанты оказались не вполне тождественными и что Святой Дух словно не одно и то же диктовал евангелистам. Это недоумение пытались объяснить предположением, что евангелия приспособлялись к индивидуальным особенностям евангелистов и потребностям читателей, для которых отдельные евангелия писались. Такого рода догадка могла действительно объяснить, почему один евангелист умалчивает о том, что сообщает другой, или почему о данном предмете один повествует подробнее, а другой — короче. Но если в таких рассказах одно и то же событие обставляется различными подробностями или относится евангелистами к различным моментам жизни Иисуса, если одна и та же речь Иисуса различно истолковывается или передается, то в таких случаях только что-нибудь одно может быть правдой, и совершенно непонятно, как мог Святой Дух внушить тому или иному из вдохновленных им авторов что-либо ложное»[52].

Придание отдельным случайным исключениям статуса правила, безусловно, неверно, и делать вывод о том, что одно смысловое несоответствие неминуемо должно означать наличие и множества других, было бы слишком вольным допущением. Факт такого несоответствия означает только одно: в священные тексты могли вкрасться и другие искажения (случайные ли, или умышленно внесённые на том или ином этапе формирования Библии). Именно это и даёт нам право критически относиться к некоторым высказываниям евангелистов, порой подвергая сомнению их оценки и выводы в отношении тех или иных событий. Однако это вовсе не означает — повторим ещё раз, — что мы ставим под сомнение богодухновенность св. Писания.

Иуда Искариот в оценках евангелистов

1.

Христианская традиция создавалась в течение многих столетий, однако основа ей была положена в I–II веках от Рождества Христова, когда только-только формировалось учение зарождающейся Церкви. Именно в эту эпоху и создавался Новый Завет, давший импульс существующим традиционным взглядам на историю предательства Иуды.

Хотя Иуда Искариот — фигура значительная в истории христианства, тем не менее о нём мало упоминается в новозаветных жизнеописаниях Иисуса Христа. Всего пять раз появляется он на страницах Евангелий: во время эпизода в Вифании, при сговоре с первосвященниками, на Тайной вечере, в момент ареста Иисуса и накануне своего самоубийства — причём, в четырёх случаях из пяти участие Иуды в указанных событиях оправдано его ролью «предателя». Таким образом, несколько беглых замечаний в ходе повествования и более подробное описание его предательства — вот всё, что мы можем почерпнуть об этом человеке в четырёх Евангелиях.

Все четыре повествования о жизни, смерти и учении Иисуса Христа создавались спустя десятилетия после известных событий, происшедших в год 27 от Рождества Христова[53], каждый факт в них преломлён в свете уже свершившегося, законченного, получившего определённый смысл, — иными словами, все четыре евангелиста творили свой труд постфактум. Вполне очевидно, что каждый из них знал, каков будет финал событий, ставших уже достоянием истории, знал (по крайней мере, мог предположить), что его творение призвано занять достойное место в учении зарождающейся Церкви, — и именно это знание внесло определённый элемент предвзятости в евангельские жизнеописания Иисуса и его окружения. «Нет сомнения, что известная доля предвзятой мысли должна была примешиваться к таким воспоминаниям»[54], подтверждает Ренан эту мысль.

Но мнения и суждения евангелистов не только предвзяты — они субъективны и потому не отражают истины во всей её полноте. Поэтому судить об исторической истине приходится лишь на основании тех бесспорно уникальных, но пропущенных сквозь призму личных впечатлений свидетельств, которые дошли до нас в виде четырёх канонических Евангелий и Деяний апостолов. Некоторые разночтения как раз и свидетельствуют об определённой субъективности в освещении событий жизни и смерти Иисуса и его ближайших сподвижников. Однако, в ряде вопросов — и этих вопросов, надо признать, большинство евангелисты выказывают удивительное единодушие (что, впрочем, не является признаком объективности и не снимает с них обвинения в предвзятости). Один из таких примеров единодушия и единомыслия — оценка деятельности двенадцатого апостола, Иуды Искариота. Как не заметить, что каждый раз, когда в тексте Евангелий упоминается имя Иуды, оно всегда сопровождается позорным словом «предатель»! Этот ярлык вешается на несчастного сразу, при первом же появлении его на сцене — и не снимается уже никогда. Авторам неведома истинная подоплёка событий, истинные мотивы содеянного Иудой, и потому событиям даётся наиболее очевидная трактовка.

«Память о том, что действительно побудило Иуду предать Иисуса, сообщает Мережковский, — заглохла уже в самих Евангелиях, „Воспоминаниях Апостолов“, а может быть, и раньше, ещё до евангельских записей. Кажется, действительной причины Иудина предательства евангелисты не знают, не помнят или не хотят вспоминать, может быть, потому, что это слишком страшно, „соблазнительно“ для них, или потому, что знают, что „говорить всего всем не должно“ (Ориген). Только повторяют: „один из Двенадцати, один из Двенадцати“, — каждый раз с новым, все большим недоумением и ужасом… Образ Иуды, каким он является в евангельских свидетельствах, — только непонятное страшилище»[55].

Христианское учение о пришествии в мир Сына Человеческого нуждается в ряде априорных, не подлежащих сомнению догм, и одним из таких догматических утверждений как раз и выступает утверждение о порочности Иуды Искариота, руководствовавшегося в своём деянии исключительно низменными побуждениями.

2.

Следует обратить внимание на то, что очевидцами некоторых свидетельств, изложенных в Евангелиях, евангелисты быть попросту не могли, даже если предположить, что двое из них, Матфей и Иоанн, принадлежали к числу апостолов. В первую очередь это утверждение справедливо в отношении рождения и детских лет жизни Иисуса. Из чего можно предположить, что не все описываемые события писались евангелистами, так сказать, «с натуры», а, скорее, по чьим-то рассказам, устным преданиям или с использованием чьих-либо записей. Логично было бы допустить, что эти источники, в силу целого ряда причин, содержали в себе биографические, исторические, географические неточности и даже явные ошибки. Яркое тому свидетельство разночтение в родословии Иисуса у Матфея и Луки.

Не по чьим-то рассказам или устным преданиям писались евангельские летописи, — могли бы возразить сторонники догматического направления в христианстве, — а по «слову Божьему». Именно в силу того, что все тексты св. Писания богодухновенны, т. е. являются откровениями Господа Бога (а не самих авторов Евангелий), свидетельства евангелистов о ранних годах земной жизни Иисуса следует считать подлинными и истинными. Данное утверждение правомерно также и в отношении других фактов, изложенных в Писании, свидетелями которых евангелисты, в силу определённых обстоятельств, быть не могли.

Да, — отвечаем мы на данное возражение, — евангелисты не могли быть свидетелями детских и юношеских лет Иисуса, однако они могли слышать рассказы о них от тех людей, которые знали Иисуса ещё ребёнком — например, от его матери, которая часто сопровождала сына и его учеников в их странствиях по земле древнего Израиля, а также была свидетельницей его смерти на кресте. Что же касается других фактов, свидетелями которых евангелисты наверняка не были, то и в этом случае ответ тот же: они могли узнать о них от очевидцев. Считать единственным источником информации божественные откровения было бы неверно.

3.

По мнению некоторых исследователей, единодушие биографов Иисуса в негативной оценке поступков Иуды может быть объяснено также и тем, что среди учеников Иисуса Иуда был единственным «чистым» иудеем, в то время как его «братья по вере» являлись выходцами из Галилеи.

«По-видимому, — полагает Ренан, — он один не был галилеянином. Город Кариот лежал на крайнем юге в колене Иудином, на расстоянии дня пути за Геброном»[56].

Дм. Мережковский сообщает: «Прозвище Иуды — не второе имя, а только прозвище (это важно) — Isch Qarjot состоит из двух слов: первое, isch, на арамейском языке значит или значило когда-то, ещё до времен Иисусовых (но значение это могло и потом сохраниться): „муж“, „человек“; второе слово: Quarioth или Querioth — имя очень древнего города в колене Иудином (Иис. Нав. 15, 25), в далеком и пустынном южном конце Иудеи, за Эброном, к востоку от Газы. „Шли к Нему также (люди) из-за Иордана… в великом множестве“ (Мк. 3, 8). „Из-за Иордана“ и значит: „из колена Иудина“, где находился Кериот. В прозвище этом не брезжит ли память об исторически живом лице Иуды, о первом и главном от него впечатлении зрительном: „чистый“ иудей среди „нечистых“ всех остальных учеников Иисуса, людей из Галилеи, „Округи язычников“?»[57]

Голословно утверждать, что «национальная» рознь между Иудой и другими сподвижниками Иисуса сыграла существенную роль в обострении их отношений, безусловно, нельзя, однако и сбрасывать со счетов этот момент было бы ошибкой. Действительно, можно предположить, что ученик-иудей был чужаком среди учеников-галилеян, отщепенцем, оказавшимся среди них случайно — отсюда и скрытая неприязнь, порой неосознанная, таившаяся где-то в глубинах сознания, и вылившаяся в конце концов в целый ряд обвинений в адрес Иуды, в непонимание его миссии, в нежелание дать его поступку объективную оценку. Отсюда и позорный ярлык «предателя», навешенный на несчастного общественным мнением.

С другой стороны, и «сам Иисус — тоже „из колена Иудина“, тоже „чистый“ Иудей»[58], - сообщает Дм. Мережковский. О том же неоднократно свидетельствует и св. Писание:

Женщина Самарянская говорит Ему: как Ты, будучи Иудей, просишь пить у меня, Самарянки? Ибо Иудеи с Самарянами не общаются (Ин. 4:9).

Вот лев из колена Иудина, корень Давидов, победил (Отк. 5:5).

Ибо известно, что Господь наш воссиял из колена Иудина (Евр. 7:14).

Из приведённых свидетельств следует, что галилеянин Иисус так же был «из колена Иудина», как и «чистый» иудей Иуда. То, что один был родом из северной провинции Иудеи, а другой — из южной, вряд ли могло повлиять на их отношения. Оба были иудеями, более того — единоверцами, «обрезанными». И если уж говорить о «национальной» неприязни одиннадцати учеников к двенадцатому, то логично было бы предположить существование такой же неприязни и к Учителю (их земляку!), что совершенно невозможно.

С одной стороны, Иисус был «из колена Иудина», что сближает его с «чистым» иудеем Иудой Искариотом, с другой — его родиной была Галилея, откуда вели свой род и одиннадцать других учеников. Это кажущееся противоречие разрешается довольно легко. Согласно библейскому преданию, вся история «избранного народа» свидетельствует о том, что и население Галилеи, и население собственно Иудеи имело единых предков, в незапамятные времена покинувших Египет во главе с Моисеем, и поэтому деление на «галилеян» и «иудеев» носит не национальный, или этнографический, а скорее территориальный характер.

При этом заметим, что между указанными землями располагалась ещё одна древняя провинция, Самария, жители которой считались «чужими» как для галилеян, так и для иудеев: «Иудеи с Самарянами не общаются». Причина неприязни между столь близкими соседями коренится в религиозных разногласиях; неудивительно поэтому, что и галилеяне, и иудеи относились к жителям Самарии не иначе как к иноверцам, людям «второго сорта», и даже простое общение с ними считалось грехом, позором, пятном на чистом имени адепта истинной веры. Единое вероисповедание, приверженность Богу Авраама, Исаака и Иакова — вот что служило объединяющим началом для жителей различных провинций древнего Израиля, и на фоне этого меркли, тускнели и территориальные, и так называемые «национальные» различия.

Есть и другая сторона медали. Да, Иуда не был галилеянином, как остальные ученики, однако это различие (как мы выяснили, чисто условное) не могло и не должно было играть решающую роль в их взаимоотношениях. Отныне перед бывшими «рыбарями», избранными Иисусом по воле Отца, стояла великая цель, которой они искренне служили — так могли ли они придавать серьёзное значение таким мелочам, как различия в родословии, месте рождения, роде занятий, особенностях диалекта! Допустить такое — значит подвергнуть сомнению правильность выбора Иисусом своих учеников.

Отсюда можно сделать вывод о несостоятельности версии, согласно которой неприязненное отношение учеников к Иуде, перенесённое позже в евангельские тексты, основывалось исключительно на «национальной» розни между одиннадцатью галилеянами и одним «чистым» иудеем, выходцем из города Кериота. И даже если допустить существование такой розни (напомним, что сами евангелисты умалчивают об этом), то она явно не была определяющей.

4.

Таким образом, с определённой долей уверенности можно утверждать, что суждения евангелистов об этом бесспорно важном моменте жизнеописания Иисуса, его деяний и деяний его ближайших сподвижников отличались субъективностью и предвзятостью: ни один из авторов Благой Вести не приводит достаточно веских и убедительных аргументов в пользу сложившегося, а позднее ставшего традиционным мнения; все четверо основывают своё утверждение в отношении Иуды Искариота исключительно на личных впечатлениях, но никак не на фактах.

Поэтому анализ поступков Иуды, а также известных событий в год 27 от Р. Х., предполагает определённую свободу действий.

Евангельские свидетельства, имеющие отношение к «делу» Иуды Искариота

Объективность в рассмотрении «дела» Иуды Искариота требует обращения к «свидетельским показаниям» евангелистов, которые мы впредь, пусть условно, будем рассматривать в качестве фактов. Мы не собираемся пересказывать здесь все евангельские события без исключения и подкреплять их контекстными цитатами — перед нами стоит более конкретная задача: представить только те факты из четырёх канонических Евангелий, которые так или иначе имеют отношение к содеянному Иудой и, надеемся, проливают свет на его «предательство».

К таковым фактам следует отнести следующие:

1. Иисус пришёл в мир с вполне определённой миссией — миссией спасения человечества.

Сын Человеческий не для того пришёл, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих (Мф. 20:28, Мк. 10:45).

2. Иисус пришёл в мир по воле Отца.

Я пришёл не Сам от Себя, но истинен Пославший Меня, Которого вы не знаете; Я знаю Его, потому что Я от Него, и Он послал Меня (Ин. 7:28–29).

Пославший Меня есть со Мною; Отец не оставил Меня одного, ибо Я всегда делаю то, что Ему угодно (Ин. 8:29).

Сын Человеческий идёт по предназначению (Лк. 22:22).

3. Иисус сам призвал двенадцать учеников на служение.

Потом взошёл на гору и позвал к Себе, кого Сам захотел; и пришли к Нему. И поставил из них двенадцать (Мк. 3:13–19).

Когда же настал день, призвал учеников своих и избрал из них двенадцать, которых и наименовал Апостолами (Лк. 6:13).

Не вы Меня избрали, а Я вас избрал (Ин. 15:16).

4. Иисус избрал учеников по воле Отца.

Я о них молю: не о всем мире молю, но о тех, которых Ты дал Мне, потому что они Твои; и все Мое Твое, и Твое Мое; и Я прославился в них. Я уже не в мире, но они в мире, а Я к Тебе иду. Отче Святый! соблюди их во имя Твое, тех, которых Ты Мне дал, чтобы они были едино, как и Мы (Ин. 17:9-11).

Отец, пребывающий во Мне, Он творит дела (Ин. 10:14).

5. Иисус наделил апостолов способностью исцелять людей от болезней и изгонять бесов.

Он дал им власть над нечистыми духами, чтобы изгонять их и врачевать всякую болезнь и всякую немощь (Мф. 10:1).

И поставил из них двенадцать, чтобы с Ним были и чтобы посылать их на проповедь, и чтобы они имели власть исцелять от болезней и изгонять бесов (Мк. 3:14–15).

6. Как Сын Божий, Иисус знал свою судьбу и своё будущее, вплоть до мельчайших деталей, о чём не раз пророчествовал перед своими учениками (и перед Иудой в том числе).

С того времени Иисус начал открывать ученикам Своим, что Ему должно идти в Иерусалим и много пострадать от старейшин и первосвященников и книжников, и быть убиту, и в третий день воскреснуть (Мф. 16:21).

Во время пребывания их в Галилее, Иисус сказал им: Сын Человеческий предан будет в руки человеческие, и убьют Его, и в третий день воскреснет. И они весьма опечалились (Мф. 17:22–23). (См. также Мф. 17:9, 20:17–19, 26:1–2, Мк. 8:31, 9:9-10,31–32, 10:33–34, Лк. 9:22,43–45, 18:31–34).

7. Ученики не понимали слов Иисуса, когда тот пророчествовал о своей судьбе.

Но они не разумели сих слов, а спросить Его боялись (Мк. 9:32).

Но они не поняли слова сего, и оно было закрыто от них, так что они не постигли его, а спросить Его о сем слове боялись (Лк. 9:45).

Но они ничего из этого не поняли: слова сии были для них сокровенны, и они не разумели сказанного (Лк. 18:34).

8. Иисус много раз проповедовал при большом скоплении народа, в том числе и в Иерусалиме.

Тогда Иисус возгласил в храме, уча и говоря: и знаете Меня, и знаете, откуда Я (Ин. 7:28).

Иисус же пошёл на гору Елеонскую, а утром опять пришёл в храм, и весь народ шёл к Нему; Он сел и учил их (Ин. 8:1–2).

Сии слова говорил Иисус у сокровищницы, когда учил в храме (Ин. 8:20).

Каждый день бывал Я с вами в храме, и вы не поднимали на Меня рук (Лк. 22:53, см. также Мк. 14:49, Мф. 26:55).

9. Иисус неоднократно избегал ареста и физической расправы, зная, что время его ещё не пришло.

После сего Иисус ходил по Галилее, ибо по Иудее не хотел ходить, потому что Иудеи искали убить Его (Ин. 7:1).

И искали схватить Его, но никто не наложил на Него руки, потому что ещё не пришёл час Его… Услышали фарисеи такие толки о Нём в народе, и послали фарисеи и первосвященники служителей — схватить Его. Иисус же сказал им: ещё не долго быть Мне с вами, и пойду к Пославшему Меня (Ин. 7:30,32–33).

И стали Иудеи гнать Иисуса и искали убить Его… И ещё более искали убить Его Иудеи за то, что Он не только нарушал субботу, но и Отцем Своим называл Бога, делая Себя равным Богу (Ин. 5:16–18).

С этого дня положили убить Его. Посему Иисус уже не ходил явно между Иудеями, а пошёл оттуда в страну близ пустыни, в город, называемый Ефраим, и там оставался с учениками Своими (Ин. 11:53–54).

10. Иисус заранее знал, кто предаст его.

…истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня…опустивший со Мною руку в блюдо, этот предаст Меня (Мф. 26:21,23).

Но есть некоторые из вас неверующие. Ибо Иисус от начала знал, кто суть неверующие, и кто предаст Его (Ин. 6:64).

Я знаю, которых избрал. Но да сбудется Писание: «ядущий со Мною хлеб поднял на Меня пяту свою»…. Сказав это, Иисус возмутился духом, и засвидетельствовал, и сказал: истинно, истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня (Ин. 13:18,21).

11. Иуда был казначеем Иисуса.

…он имел при себе денежный ящик и носил, что туда опускали (Ин. 12:6).

12. Иуда вступил в сговор с первосвященниками с целью предать им Иисуса и получил 30 серебренников в качестве мзды за предательство.

Тогда один из двенадцати, называемый Иуда Искариот, пошёл к первосвященникам и сказал: что вы дадите мне, и я вам предам Его? Они предложили ему тридцать сребренников; и с того времени он искал удобного случая предать Его. (Мф. 26:14–16; см. также Мк. 14:10–11, Лк. 22:1–6).

13. На Тайной вечере Иисус прямо заявляет Иуде, что тот — предатель, и торопит его поскорее завершить задуманное.

При сём и Иуда, предающий Его, сказал: не я ли, Равви? Иисус говорит ему: ты сказал (Мф. 26:25).

Тогда Иисус сказал ему: что делаешь, делай скорее (Ин. 13:27).

14. Иуда выполнил задуманное и предал Иисуса.

Иуда, один из двенадцати, пришёл, и с ним множество народа с мечами и кольями, от первосвященников и старейшин народных. Предающий же Его дал им знак, сказав: Кого я поцелую, Тот и есть, возьмите Его. И тотчас подошед к Иисусу, сказал: радуйся, Равви! И поцеловал Его. Иисус же сказал ему: друг, для чего ты пришёл? Тогда подошли, и возложили руки на Иисуса, и взяли Его (Мф. 26:47–50; см. также 14:43–46, Лк. 22:47–48, Ин. 18:3).

15. Иуда возвращает деньги первосвященникам и кончает жизнь самоубийством.

Тогда Иуда, предавший Его, увидев, что Он осуждён, и раскаявшись, возвратил тридцать сребренников первосвященникам и старейшинам, говоря: согрешил я, предав Кровь невинную. Они же сказали ему: что нам до того? смотри сам. И бросив сребренники в храме, он вышел, пошёл и удавился (Мф. 27:3–5).

Два аспекта «дела» Иуды

Итак, мы определили базовое, или стратегическое, направление нашего исследования, основанное на либеральном подходе к «делу» Иуды Искариота; далее, мы подвергли анализу (весьма, правда, краткому и неполному) основные источники информации о двенадцатом апостоле на предмет их достоверности и исторической значимости, в качестве каковых приняли новозаветные (и в первую очередь — евангельские) свидетельства; определили позиции евангелистов по отношению к «предателю»; сформулировали пять основных постулатов, которым будем неукоснительно следовать в нашем исследовании; представили фрагменты евангельских текстов, имеющих отношение к содеянному Иудой. Теперь нам предстоит определить, какие же основные аспекты «дела» Иуды должны быть подвергнуты исследованию.

Таких аспектов два.

Первый аспект носит общественный характер и направлен на определение смысла деяния Иуды в контексте его влияния на становление христианства и на ход мировой истории в целом. Если исходить из положения, что в св. Писании нет ничего случайного и что каждое событие, каждое оброненное тем или иным участником священной истории слово несёт в себе глубокий, непреходящий смысл, то необходимо признать, что на Иуду возложена какая-то особая миссия, органично вплетающаяся в весь ход евангельских событий. Что это за миссия? Выполнил ли он её? Кем она на Иуду возложена, кем спланирована? Каково её место в великой миссии Иисуса? Как соотносятся обе миссии? Не противоречат ли друг другу?.. Подобных вопросов можно было бы задать великое множество, однако куда сложнее получить ответы на них. Одна из главных задач нашего исследования как раз и состоит в том, чтобы раскрыть эту проблему во всей её полноте, пролить свет на миссию Иуды, определить её смысл, её место в истории зарождающегося христианства.

Второй аспект носит личный характер и имеет своей целью выявление внутренних мотивов «предательства» Иуды, душевное, эмоциональное, психологическое состояние двенадцатого апостола, его аргументацию содеянного. Что двигало им — корысть, зависть, жажда мести, какая-то тайная, никому неведомая страсть, идейные разногласия с Учителем, сатана, вошедший в него, или, может быть, мотивы более сложного порядка? Может быть, любовь? Самоотверженность, доведённая до крайней степени аскетизма? Или сомнение в божественности Учителя? Ожидание ещё одного, самого важного чуда, который должен был совершить Иисус, чтобы спасти свою жизнь и доказать всем (и Иуде в том числе), что он — Сын Божий, Мессия? И, самое главное, зло содеял Иуда или добро?

Совершенно очевидно, что оба аспекта тесно взаимосвязаны.

Миссия Иуды

1.

Мы подошли к очень важному моменту евангельской истории: нахождению смысла миссии Иуды, определению значения содеянного им для всех последующих событий, выявлению того влияния, которое оказало «предательство» на результаты миссии самого Учителя.

Представим на минуту, что никакого «предательства» не было. Не было сговора с первосвященниками, не было тридцати серебренников, ареста в Гефсиманском саду, судилища над Иисусом, его бичевания, позора, страданий. Не было смерти на кресте. Чем бы в этом случае закончилось служение Иисуса? Можно предположить, что маленькая община так и продолжала бы странствовать по земле древнего Израиля, проповедовать Царство Божие, исцелять больных и страждущих, наставлять грешников на путь истины и добра, вселять в несчастных соплеменников надежду на грядущее Спасение. Год, два, десять, двадцать лет — сколько бы ещё продолжалось служение Иисуса и его учеников? Скольким бы гонениям подверглись они со стороны римских или иудейских властей? Какие бы ещё чудеса сотворил стареющий Иисус? Никому это знать не дано. Может быть, Иисус дожил бы до глубокой старости и закончил бы свои земные дни в тихом селении, где-нибудь в родной Галилее или в той же Вифании, возле неразлучных, верных, согбенных годами и тяготами жизни сестёр, Марии и Марфы. А двенадцать убелённых сединами старцев, щуря подслеповатые глаза — то ли от яркого полуденного солнца и едкой пыли, принесённой сухим жарким ветром из-за Иордана, то ли от слёз, сдержать которые не было ни сил, ни желания, — двенадцать дряхлых апостолов окружили бы смертное ложе Учителя и молча, чтобы не нарушать зыбкую тишину, прощались бы с ним, каждый по-своему…

Может быть, какой-нибудь летописец той эпохи (Иосиф Флавий?) упомянул бы вскользь в своих эпохальных трудах о безвестном пророке, каких в ту пору бродило по земле древнего Израиля великое множество, причислив его, скажем, к сумрачно-таинственной секте ессеев (как сделал это, кстати, Э. Шюре); но прошло бы десять, двадцать, тридцать лет — и даже имя этого нищего чудака и бродяги истёрлось бы из памяти людской, навсегда исчезло бы для последующих поколений. Что же говорить о судьбе целого учения! Да что учения — о судьбах мира, всей истории человечества!

Да, таким тихим, незаметным, бесславным мог бы стать конец земного служения Учителя — если бы не Иуда Искариот. Не будь Иуды и его «предательства», не будь Голгофы, страстей Господних и смерти на кресте, не воскрес бы Иисус из мёртвых, не поразил бы легковерные сердца своих соплеменников величайшим чудом из чудес — чудом, совершить которое по силам было лишь Сыну Божьему, но никак не простому смертному![59] Но главное в ином: воскреснув из мёртвых, Иисус тем самым указал человечеству единственный путь к Спасению, путь для тех, кто искренне уверует в него путь рождения свыше через раскаяние, смерть и полное очищения от греха.

Весь ход евангельских событий показывает, что без активного вмешательства Иуды великая миссия Иисуса оказалась бы на грани срыва. Может быть, был бы найден иной способ завершить её должным образом, однако вряд ли бы удалось достигнуть того же результата: время было бы упущено и — как знать! — не безвозвратно ли? Кроме того, пророчества Иисуса были весьма конкретны и даже указывали точную дату его смерти (Мф. 26:1–2) следовательно, они должны были исполниться, иначе вера в Иисуса навсегда была бы подорвана: пророк, чьи пророчества не сбываются, достоин носить только одно имя — лжец.

Иуда был нужен Иисусу. Не соверши Иуда «предательства», в корне изменился бы изначальный смысл миссии самого Иисуса, более того, миссия потеряла бы своё непреходящее значение для всей грядущей истории человечества. В Евангелии нет случайных событий, как нет случайных персонажей или оброненных впустую слов — всё здесь наполнено самым глубоким смыслом, порой настолько глубоким, что поверхностному, брошенному вскользь взгляду он недоступен, а событиям даются ложные, весьма далёкие от истины оценки.

Знал ли Иисус о «страшной» миссии своего ученика? Не только знал, но и сам избрал его из числа своих приверженцев, как и других одиннадцать, во время странствий по земле древнего Израиля, чему есть свидетельства всех четырёх евангелистов[60]. Знал Иисус, что только Иуда, единственный из двенадцати, сможет исполнить задуманное: «…не двенадцать ли вас избрал Я? но один из вас диавол… Ибо знал Он предателя Своего» (Ин. 6:70, 13:11).

Но главное в другом: «если бы не любил Иуду Господь, то не избрал бы его»[61].

2.

Здесь скептик, тяготеющий к атеизму (или даже «нигилизму»), мог бы задать весьма каверзный, хотя и справедливый вопрос: а не кажется ли вам, господа, что эта ваша так называемая Благая Весть — не более чем хорошо разыгранный спектакль? Ведь совершенно очевидно, что Иисус пришёл в мир с уже готовым сценарием, и первым его делом был отбор действующих лиц на главные роли готовящейся трагедии. Каждому из учеников было отведено в сценарии своё место, и на каждое место подбирался именно тот «типаж», который был угоден мудрому Режиссёру. Однако Иуде было предуготовлено место особенное — место «злодея». Иисус разыграл всё словно по нотам — и не просчитался: никто из актёров не подвёл его. Порой он выполнял даже роль суфлёра! — Ведь все его пророчества о собственном распятии и последующем воскресении, прямые указания Иуде накануне своего ареста, предсказание Петру о его троекратном отречении иначе как обычными суфлёрскими подсказками не назовёшь! Не дай Бог, если актёр по забывчивости что-нибудь напутает. Нет, лучше прибегнуть к прозрачным, слишком порой откровенным намёкам, чем подвергать риску столь грандиозное предприятие, как спасение всего человечества! Риск здесь совершенно недопустим. Надо отдать должное Иуде он сыграл свою роль великолепно. И неважно, что игра та была самой жизнью, да и весь спектакль игрался «вживую».

Далее, мысль о Боге-сценаристе, Боге-режиссёре, которым появление Сына Человеческого в мире было заранее просчитано и предопределено, прекрасно иллюстрируют следующие слова Иисуса:

Впрочем Сын Человеческий идёт, как писано о Нём; но горе тому человеку, которым Сын Человеческий предастся: лучше было бы этому человеку не родиться (Мф. 26:24; см. также Мк. 14:21; Лк. 22:22).

Этой фразой[62] вносится ещё один штрих в «дело Иуды». Да, Иуда предаёт Учителя, однако (как здесь уместно это оброненное вскользь слово «впрочем»!) действия его предначертаны Богом, заведомо заложены в сценарий в качестве необходимого сюжетного элемента. «Сын Человеческий идёт, как писано о Нём», и Иуда уже не может, даже если бы и хотел, что-либо изменить в этом неумолимом шествии. Иное дело, что Иуде неведомо предначертанное свыше, как неведомы ему и истинные намерения Бога-режиссёра — потому следует допустить, что Иуда в какой-то мере добровольно избирает свой путь «предателя», однако (повторим ещё раз) и этот путь, и «добрая воля» Иуды, и весь дальнейший ход трагедии заранее известны Богу-режиссёру и им же направляемы. Фактически Иуда несвободен в своём выборе, поскольку его действиями руководит воля высшего порядка — воля Бога.

3.

В качестве ответа нашему оппоненту напомним ему один из наиболее важных постулатов христианства: человек, созданный по образу и подобию Божию, есть существо свободное — таковым, согласно Писанию, сотворил его Господь Бог. Человек сам волен выбирать свой путь, в соответствии с принятым решением и собственным волеизъявлением; при этом, заметим, вся полнота ответственности за сделанный выбор ложится исключительно на него.

То же применимо и к Иуде: он сознательно идёт на «предательство», свободно, хотя и одолевают его сомнения и душевные муки, осуществляет свой выбор, по своей воле делает решающий шаг, столь необходимый для успешного завершения миссии Иисуса. За что — непонятый, униженный, растоптанный — и держит ответ перед судом поколений, на века заработав позорное клеймо «предатель!»

Поэтому не следует умалять роль Иуды, как не следует взваливать ответственность за содеянное им на Иисуса или Бога-Отца — а ведь именно к такому выводу, вольно или невольно, приходят наши оппоненты-скептики. В этом случае вся вина за смерть Иисуса ложится на его Отца, который оказывается по отношению к собственному Сыну слишком жесток и «бесчеловечен»: он не только посылает его на верную гибель, но и вынуждает лично подготовить её, включая набор главных исполнителей и формирование «общественного мнения». Очевидно, что при таком подходе Бог-Отец, а вместе с ним и его «сообщник» Иисус приобретают в глазах неискушённого читателя весьма неприглядный вид.

Да, Иисус пришёл в мир по воле своего Отца и действует в соответствии с божественным планом, целью которого является освобождение человечества от греха и установление в конечном итоге Царства Божьего на земле. Да, главные «исполнители», они же апостолы, были избраны Иисусом в соответствии с волей Отца («они были Твои, и Ты дал их Мне», Ин. 17:6), причём каждому из них предстояло сыграть важную роль в истории зарождающегося христианства, внести свой индивидуальный вклад в святое дело, ради которого пришёл на землю их Учитель. Однако они не были актёрами на подмостках вселенской сцены, ведомыми исключительно творческим замыслом прозорливого Режиссёра, не были бездумными, покорными, послушными марионетками, управляемыми манипуляциями божественных пальцев, и воля их не была парализована волей Бога-Отца или Бога-Сына — каждый из них жил, действовал и служил общему делу в соответствии с зовом сердца, в меру своего понимания миссии Иисуса и любви к своему Учителю. Каждый из них соответствовал той роли, на которую был избран, каждый исполнил то, что должен был исполнить согласно божественному замыслу, — однако каждый из них сознательно выбирал свою жизненную стезю, и выбор тот был проявлением свободного волевого акта.

Иуда Искариот не был исключением: он до конца прошёл избранный им самим же путь и тем самым оправдал оказанное Учителем великое доверие.

Приведём ещё одно важное свидетельство, должное пролить свет на роль Иуды в евангельской истории.

4.

Ключом ко всем событиям, так или иначе имеющим отношение к содеянному Иудой, являются слова Петра, которые приводит Лука в качестве автора Деяний апостолов:

Пётр же, став с одиннадцатью, возвысил голос свой и возгласил им: мужи Израильские! выслушайте слова сии: Иисуса Назорея, Мужа, засвидетельствованного вам от Бога силами и чудесами и знамениями, которые Бог сотворил чрез Него среди вас, как и сами знаете, сего, по определённому совету и предведению Божию преданного, вы взяли и, пригвоздивши руками беззаконных, убили; но Бог воскресил Его, расторгнув узы смерти, потому что ей невозможно было удержать Его (Деян. 2:14,22–24).

Вот оно — яркое свидетельство, подтверждающее нашу версию о закономерности появления Иуды в числе двенадцати избранников Иисусовых и чрезвычайной важности его миссии: Иисус был предан по «определённому совету и предведению Божию». Предание Сына Человеческого в руки врагов составляло неотъемлемую часть плана Бога-Отца, который и даёт этот беспрецедентный «совет». Кому даётся совет? Тому, кто предаёт — Иуде. Да, именно Иуде, одному из двенадцати, Отец даёт совет предать Сына своего в руки врагов, однако этот совет не следует понимать буквально. Вряд ли Бог-Отец лично, непосредственно, прямо говорит Иуде: «Предай Его!» У Господа в арсенале достаточно средств, чтобы довести до сознания Иуды нужную мысль (например, посредством внушения). Однако какой бы способ Господь не избрал, Иуда в этом случае представляется нам именно безвольной марионеткой, которой, дёргая за ниточки, управляет Всевышний. Это значительно умаляет роль Иуды в описываемых событиях, снимает с него какую-либо ответственность за содеянное им. Кроме того, это свидетельствовало бы о личном вмешательстве Господа в дела человеческие, что вряд ли имело место: на то и послал Бог-Отец своего Сына в мир, чтобы передать в его руки все дела мирские. В отличие от Ветхого Завета, в Новом Завете Бог-Отец не принимает личного участия в земных делах.

Далее, прямое указание Иуде предать Учителя («совет», данный самим Богом, разве не есть директива, обязательная к выполнению?) шло бы вразрез с тем незыблемым христианским постулатом, согласно которому человек есть существо свободное: Бог не стал бы нарушать права Иуды на собственное волеизъявление. Нет, слово «совет» в данном контексте следует понимать как «замысел»: «по определённому замыслу и предведению Божию преданного».

Но дело здесь не только (и не столько) в смысловых нюансах слова «совет» — не менее важен нравственный аспект данного Иуде «совета». Вряд ли кто-нибудь будет оспаривать, что данный Богом совет не может быть дурным, как не может быть дурным и любой замысел Божий. Бог по определению благ и свят, и всё, что исходит от него, не может нести на себе печать зла. Из чего со всей справедливостью можно заключить, что Иуда, выполняя замысел, творил добро.

5.

Возникает вопрос: если Иуда предаёт Иисуса в руки врагов «по совету Божию», оправдывает ли Господь его действия? По логике вещей следовало бы полагать, что да, оправдывает, так как Сам и даёт этот «совет». Тому есть подтверждение Павла:

Притом знаем, что любящим Бога, призванным по Его изволению, всё содействует ко благу; ибо, кого Он предузнал, тем и предопределил (быть) подобными образу Сына Своего, дабы Он был первородным между многими братиями; а кого Он предопределил, тех и призвал; а кого призвал, тех и оправдал, а кого оправдал, тех и прославил. Что же сказать на это? Если Бог за нас, кто против нас? Тот, Который Сына Своего не пощадил, но предал Его за всех нас, как с Ним не дарует нам и всего? Кто будет обвинять избранных Божиих? Бог оправдывает их (Рим. 8:28–33).

Итак, «призванным по Его изволению, всё содействует ко благу» и «кого призвал, тех и оправдал». Ясно, что речь здесь идёт об учениках (апостолах) Иисуса; «дал» же их ему, по свидетельству самого Иисуса, Сам Бог-Отец (Ин. 17:12). Таким образом, «кто будет обвинять избранных Божиих? Бог оправдывает их».

Формалист мог бы заметить: в приведённой цитате ни слова не говорится о том, что ап. Павел, наряду с другими учениками, имеет в виду и Иуду. Однако то, что Иуда не назван в изречении ап. Павла, ничуть не означает, что он исключён из числа оправдываемых Богом. В цитате вообще не названо ни одно имя, следовательно мы должны признать, что эти слова имеют к Иуде непосредственное отношение — равно как и к другим ученикам Иисуса. Да и кто ещё из двенадцати апостолов может нуждаться в оправдании, как не Иуда? Ведь только он один «преступник» — все же остальные чисты перед Иисусом и его Отцом. Можно, конечно предположить, что Павел имел в виду Петра, который, в силу своего неверия в божественную силу Иисуса, не смог повторить его чудесного шествия по водам Галилейского озера (Мф. 14:22–32); а также его троекратное отречение от Иисуса в ночь ареста Учителя (Мф. 26:69–75), свидетельствующее о его малодушии. Возможно, конечно, речь идёт и о Фоме, подвергшем сомнению истинность Иисуса, который явился к ученикам после своего воскресения (Ин. 20:24–29). Неверие — великий грех в христианстве, однако следует заметить, что ни Фома, ни Пётр своими действиями никак не повлияли на ход событий, т. е. их неверие и малодушие не привело ни к каким последствиям. Другое дело Иуда: содеянное им решило судьбу миссии Иисуса, и решило её именно в соответствии с божественным замыслом. И если уж кого и надо было оправдывать в глазах людей, то именно его. Поэтому свидетельство Павла в первую очередь применимо именно к Иуде, и только потом — ко всем остальным ученикам Иисуса.

6.

Итак, мы выяснили, что Иуда не только был нужен Иисусу, но и полностью оправдан Богом, поскольку действовал в соответствии с данным ему «советом». Отсюда мы заключаем, что так называемое «предательство», послужившее выполнению великой миссии Иисуса, не есть грех или преступление, а есть добро, угодное Богу и совершённое во благо всего человечества.

Остаётся, однако, открытым вопрос о тех внутренних мотивах, которыми руководствовался Иуда в своём деянии. Их анализу мы и посвятим несколько следующих глав.

Основные «пункты» обвинения Иуды Искариота

Прежде чем приступить к анализу мотивов «преступления» двенадцатого апостола, необходимо выяснить, в чём же, собственно, обвиняется Иуда? Ясно, что такое указание мы сможем найти только в евангельских текстах. Обратимся к ним как к наиболее надёжному и единственному источнику информации об интересующих нас событиях.

Согласно евангельским свидетельствам, Иуда обвиняется в совершении двух преступлений.

Во-первых, в воровстве:

Тогда один из учеников Его, Иуда Симонов Искариот, который хотел предать Его, сказал: для чего бы не продать это миро за триста динариев и не раздать нищим? Сказал же он это не потому, чтобы заботился о нищих, но потому, что был вор: он имел при себе денежный ящик и носил, что туда опускали. (Ин. 12:4–6).

Во-вторых, в предательстве:

Тогда один из двенадцати, называемый Иуда Искариот, пошёл к первосвященникам и сказал: что вы дадите мне, и я вам предам Его? Они предложили ему тридцать сребренников; и с того времени он искал удобного случая предать Его. (Мф. 26:14–16; см. также Мк. 14:10–11, Лк. 22:1–6).

Иуда, один из двенадцати, пришёл, и с ним множество народа с мечами и кольями, от первосвященников и старейшин народных. Предающий же Его дал им знак, сказав: Кого я поцелую, Тот и есть, возьмите Его. И тотчас подошед к Иисусу, сказал: радуйся, Равви! И поцеловал Его. Иисус же сказал ему: друг, для чего ты пришёл? Тогда подошли, и возложили руки на Иисуса, и взяли Его (Мф. 26:47–50; см. также 14:43–46, Лк. 22:47–48, Ин. 18:3).

Наибольший интерес для нас, естественно, представляет второе преступление, в котором обвиняет Иуду св. Писание, поэтому в основу нашего исследование будет положено именно обвинение в предательстве. Обвинение же в воровстве будет рассматриваться нами как второстепенная деталь, необходимая для правильного, по возможности объективного понимания основного деяния Иуды, сделавшего его «преступником» как в глазах современников, так и в глазах потомков.

Мотивы «преступления» Иуды, предполагающие злой умысел

Корысть, зависть, разочарование

1.

Возможные мотивы поступков Иуды отличаются многообразием, однако все они сводятся к двум основным группам. Первую группу составляют мотивы, которые в наибольшей степени отвечают традиционным взглядам на проблему предательства Иуды. Эта группа основывается на следующей посылке: во всех действиях Иуды лежит так называемый злой умысел, направленный либо против Иисуса лично, либо против его учения, причём при выборе средств Иуда не гнушается ничем — даже предательством. Назовём мотивы, составляющую эту группу, негативными.

Вторую группу составляют так называемые позитивные мотивы, основанные не на злом умысле Иуды, а на совершенно иных принципах. К их рассмотрению мы обратимся позже, сейчас же обозначим мотивы, входящие в первую группу.

Возвращаясь к обвинениям, выдвинутым Евангелиями в адрес Иуды, мы видим, что оба «преступления» — воровство и предательство — тесно связаны друг с другом. Общепринято считать, что Иуда Искариот предал Иисуса из корыстных побуждений, что на первый взгляд, казалось бы, вполне естественно для вора. Жадный до денег, алчный, корыстный, готовый за ничтожную мзду совершить самый низменный поступок, даже предательство — таким предстаёт перед нами Иуда в описаниях евангелистов. Таким образом, одним из мотивов, составляющих первую группу, можно считать корысть — мотив, наиболее очевидный при поверхностном прочтении евангельских историй.

Получение мзды за предательство Учителя — вот движущая сила преступления Иуды. Тридцать серебренников — вот приманка, на которую попался «злодей». О получении им мзды свидетельствуют Матфей (25:14–15), Марк (14:10–11) и Лука (22:3–6)[63]. Без сомнения, популярности этой версии служит также упоминание Иоанна о том, что Иуда «был вор».

Действительно, это самое простое, самое очевидное, самое популярное объяснение поступка Иуды — объяснение, «лежащее на поверхности», доступное любому человеку, не пытающемуся, как правило, добраться до самых истоков истины.

2.

Следующий мотив из этой группы — зависть. Следует признать: ни один из биографов Иисуса не упоминает о ней как о возможном мотиве преступления.

Действительно, чему мог завидовать Иуда? Почти нищенскому существованию Иисуса? гонениям на него, постоянным преследованиям? полулегальному образу жизни, сопряжённой с опасностями и лишениями? Разумеется, подобные обстоятельства зависть возбудить не могли, но за всем этим Иуда видел и нечто другое: славу Иисуса. За три года имя дерзкого проповедника облетело всю Галилею, проникло в Иудею, толпы последователей и учеников с благоговением внимали его речам, шли за ним, верили в него. Одни любили и боготворили Иисуса, другие боялись и ненавидели. Были у него друзья, были и враги. Не было только равнодушных, ибо слова его проникали в сердце любого, кто способен был слышать их.

Да, это была истинная слава — слава подвижника, слава лидера. Очевидно, зависть вполне могла родиться в душе двенадцатого апостола — и толкнуть его на преступление. Однако не следует забывать, что Иуда попал в окружение Иисуса далеко не случайно, а был избран самим Иисусом в качестве сподвижника и ученика. Правомерно ли в этом случае утверждать, что избранник самого Иисуса мог быть подвержен столь мелочному чувству, как зависть (или та же корысть)? Однозначного ответа на этот вопрос мы дать не можем ввиду отсутствия фактических данных, как подтверждающих, так и опровергающих это допущение, — однако с определённой долей уверенности мы всё же берёмся утверждать: вряд ли Иуда пошёл на это деяние, движимый завистью или побуждаемый корыстью. Мотивация его поступка явно иного, более сложного, если не сказать — высокого, порядка.

В качестве аргумента, подкрепляющего нашу мысль, прибегнем к выводам скандинавского исследователя Нильса Рунеберга, книгу которого («Kristus och Judas», 1904) подвергает анализу Х. Борхес в своём эссе «Три версии предательства Иуды»: «Он [Рунеберг] согласился, что Иисус, „располагавший необозримыми средствами, которые даёт Всемогущество“, не нуждался в одном человеке для спасения всех людей…он опроверг тех, кто утверждал, будто мы ничего не знаем о загадочном предателе; мы знаем, говорил он, что он был одним из Апостолов, одним из избранных возвещать царство небесное, исцелять больных, очищать прокажённых, воскрешать из мёртвых и изгонять бесов. Муж, столь отличённый Спасителем, заслуживает, чтобы мы толковали его поведение не так дурно. Приписывать его преступление алчности (как делали некоторые, ссылаясь на Евангелие от Иоанна 12:6) означает примириться с самым низменным стимулом»[64].

3.

В определённых кругах исследователей св. Писания бытует мнение о разочаровании Иуды в своём Учителе как основополагающем мотиве совершённого преступления — и, как следствии, своеобразной мести за неосуществлённые мечты. Что же могло послужить причиной разочарования? Обратимся к утверждению Э. Шюре: «Надо думать, что эта чёрная измена была вызвана не низкой жадностью к деньгам, но честолюбием и несбывшимися надеждами»[65]. И далее: «Иуда, отличавшийся холодным эгоизмом и духом позитивизма, не способный на малейший идеализм, мог сделаться учеником Христа из одних лишь мирских побуждений. Он рассчитывал на немедленное земное торжество Пророка и на свое собственное возвышение… Когда Иуда увидал, что дела принимают худой оборот, что Иисус погиб, Его ученики на дурном счету и сам он обманут во всех своих ожиданиях, разочарование его превратилось в ярость. Несчастный предал Того, Кого считал неистинным Мессией, обманувшим все его надежды…»[66].

На тех же позициях стоит и русский философ Б. П. Вышеславцев: «Христос отверг государственную власть, дважды ему предложенную, в пустыне и в Иерусалиме, как искушение от дьявола. За это и был, в сущности, предан Иудою и отвергнут первосвященниками и покинут народом: он не был властвующим мессией и не сошёл со креста»[67].

Другой русский философ, Н. О. Лосский, ссылаясь на исследование о. С. Булгакова, сообщает: «В свою любовь к Иисусу Христу Иуда вложил фанатическую мечту о Мессии, как земном царе, который освободит еврейский народ извне от политического порабощения и, изнутри — от разделения на богатых и бедных. Он [С. Булгаков] считает Иуду революционером, который преувеличивает значение материальной стороны жизни и является своего рода „мессианским марксистом, большевиком“, причем у него „в темной глубине души копошится змея честолюбия и сребролюбия“[68].»

Вот он — ключ к указанному мотиву: Иуда считал Иисуса «неистинным Мессией, обманувшим все его надежды». Каким же, в глазах Иуды, должен быть истинный Мессия? Кем, по его разумению, должен был стать новоявленный пророк?

Израиль ждал прихода Мессии-царя, Мессии-освободителя, Мессии-защитника, Мессии-героя, воинственного, справедливого, способного поднять народ на борьбу и освободить его от римского владычества[69], - но никак не Мессии-аскета, Мессии-подвижника, Мессии-целителя и чудотворца, проповедующего непротивление злу и смирение, изгоняющего бесов из одержимых и поочерёдно подставляющего щёки под удары своих недругов. Можно сделать допущение, что Иуда был верен традиционным взглядам и верованиям народа Израиля на миссию ожидаемого Мессии. Исходя из таких посылок, Иуду можно было бы назвать истинным патриотом своей страны, своей нации, жаждущим освобождения от гнёта ненавистного Рима, призывающим к бунту, к восстанию. Разочарование в методах и целях, что ставил перед собой и своими учениками Иисус, вполне могло толкнуть Иуду на предательство — с тем, чтобы неминуемая казнь пророка вызвала народную смуту, стала отправной точкой национального антиримского восстания. Именно такого взгляда и придерживается Томас де Куинси (1785–1859), английский писатель и философ, на которого ссылается Борхес в упомянутом выше эссе: «Иуда предал Иисуса Христа, дабы вынудить его объявить о своей божественности и разжечь народное восстание против гнёта Рима»[70]. Таков Иуда и в романе Никоса Казандзакиса «Последнее искушение Христа» — горячий, нетерпеливый, жаждущий восстания, — правда, мотивация его преступления в романе совершенно иная (но об этом позже).

Таким же представлен Иуда и у Дм. Мережковского: «Может быть, Иуда Галилеянин — ложный Мессия тех дней — похож на Иуду Искариота: оба „зелоты-ревнители“, против римской власти бунтовщики — „революционеры“, по-нашему. Главная черта обоих — нетерпеливое, со дня на день, с часу на час, ожидание царства Божия. „Скоро, ещё во дни жизни нашей, да приидет Мессия (Помазанник, Царь) и да освободит народ свой“, — в этой святейшей молитве Израиля главное слово для обоих Иуд — „скоро“. Все равно, победить или погибнуть, только бы скорей, — не завтра, а сегодня — сейчас. Если так, то понятно, почему Иуда пришел к Иисусу в те дни, когда думали все, что царство Божие наступит „сейчас“ (Лк. 19, 11), и отошел от Него, когда понял, что не сейчас, — надолго отсрочено… Больше всех учеников верил Иуда в царство Божие и усомнился в нем больше всех… Чем подкуплен Иуда? Золотом? Нет, спасением Израиля»[71].

4.

Имеется ещё одна версия «предательства» Иуды, которая так же, как и рассмотренные выше, может быть отнесена нами к категории негативных. При этом заметим, что версия эта стоит как бы особняком и лежит за пределами обычных человеческих отношений. Мотивация поступков Иуды, положенная в основу этой версии, может быть отнесена скорее к разряду религиозно-догматических, внеисторических, корнями уходящих в библейскую традицию. Это — влияние сатаны, или дьявольское наваждение. Однако указанная версия — тема особого разговора и потому будет рассмотрена ниже.

Не следует воспринимать указанные мотивы как нечто отдельное, независимое, изолированное друг от друга — нет, без сомнения, мотивы эти могут вступать в конфликт, дополнять друг друга, взаимодействовать, переплетаться — словом, находиться в тесной корреляции между собой. Например, корысть и зависть часто шествуют бок о бок настолько тесно, что выделить тот или другой мотив практически не представляется возможным; происки «врага рода человеческого» могут быть реализованы не непосредственно, не как некий бессознательный и ничем не мотивируемый толчок извне, а опять-таки через ту же корысть или, скажем, зависть — чаще же через целый комплекс побудительных мотивов, их органическую сумму, преобразованную в совершенно иную, новую, более сложную качественную категорию. Так, зависть на более высоком витке развития, дополненная элементами гордости и уязвленного самолюбия, рождает болезненное честолюбие.

5.

Из четырёх перечисленных мотивов «преступления» Иуды — корысть, зависть, разочарование в Иисусе, влияние сатаны — корысть в наибольшей степени отвечает традиционному взгляду на деяние двенадцатого апостола. Повторим ещё раз: этот мотив, в силу своей очевидности, «прозрачности», наиболее популярен как в обывательской среде, так и в исследовательских кругах, обходящих стороной эту проблему и, в результате, не пытающихся докопаться до самых истоков истины.

Однако наша цель — именно докопаться до истины. Поэтому обратимся к евангельским источникам и попытаемся обосновать либо опровергнуть наиболее популярную версию «предательства» Иуды.

Иуда — казначей Иисуса. Обвинение в воровстве

1.

Обвиняя Иуду в алчности и корыстолюбии, не следует забывать, что Иуда Искариот являлся казначеем небольшого братства, возглавляемого Иисусом. Надо полагать, что на эту ответственную должность его назначил сам Иисус. Мог ли Иисус выбрать на такую должность человека корыстного, тем более вора? Вряд ли. Иисус знал, кого он избирает на служение — всеведение Иисуса явствует из его божественной сущности. Более того, он избирает учеников по воле Бога-Отца (Ин. 17:12). Таким образом, в лице Иуды Искариота Иисус видел человека бескорыстного и надёжного, полностью доверял ему и был уверен в нём более, чем в ком-либо из других своих учеников (по крайней мере, в деле хранения общественных денег) — иначе логичнее было назначить казначеем Петра, или хотя бы того же Матфея, бывшего ранее мытарем, и, следовательно, умеющего обращаться с деньгами.

Можно, конечно, предположить, что общественная касса не играла для Иисуса какую-либо существенную роль, — ведь Иисус способен был творить чудеса, о чём есть множество свидетельств во всех четырёх Евангелиях. Вот одно из них, наиболее подходящее случаю:

Он же, взяв пять хлебов и две рыбы и воззрев на небо, благословил их, преломил и дал ученикам, чтобы раздать народу. И ели, и насытились все; и оставшихся у них кусков набрано двенадцать коробов (Лк. 9:16, 17).

Следовательно, Иисус не нуждался в деньгах, так как в любой момент, согласно этой версии, мог сотворить нужную сумму с помощью чуда. Иными словами, кассой он совершенно не дорожил и придавал ей второстепенное значение. Может быть, он держал её лишь для отвода глаз, чтобы не вызывать у окружающих (в том числе и у учеников) нездорового любопытства и вопросов: на какие же средства существует община? и откуда Иисус берёт деньги на подаяние нищим?

Следуя этой логике, именно благодаря своей способности творить чудеса (причём, весьма эффектных: материализация, трансформация одного вещества в другое, левитация, воскрешение из мёртвых) и, как следствие, не считая сохранность общественных денег критичным фактором для деятельности общины, Иисус и назначил на роль казначея человека, нечистого на руку, — вора и корыстолюбца. Для Иисуса важен был не денежный ящик, а уверенность в том, что Иуда — бездушный, эгоистичный, беспринципный, алчный, погрязший в грехе и обмане — пойдёт на низкое, грязное предательство.

Однако это не так. Существуют как минимум две причины, по которым Иисус не стал бы использовать свои чудотворные способности для сотворения денег. Во-первых, в контексте мирских законов, он был законопослушен.

Тогда фарисеи пошли и совещались, как бы уловить Его в словах. И посылают к Нему учеников своих с иродианами, говоря: Учитель! мы знаем, что Ты справедлив, и истинно пути Божию учишь, и не заботишься об угождении кому-либо, ибо не смотришь ни на какое лице; итак скажи нам: как Тебе кажется? позволительно ли давать подать кесарю, или нет? Но Иисус, видя лукавство их, сказал: что искушаете меня лицемеры? Покажите мне монету, которою платится подать. Они принесли Ему динарий. И говорит им: чьё это изображение и надпись? Говорят Ему: кесаревы. Тогда говорит им: итак отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу… (Мф. 22:15–21).

«Отдавайте кесарево кесарю» — слова, означающие, что Иисус признаёт за кесарем право, во-первых, на власть в государстве («земную» власть), а во-вторых, на взимание податей со своих подданных. Тем самым Иисус призывает людей повиноваться мирской власти и законам государства, из чего можно сделать вывод, что и сам он следовал тем же принципам, то есть был законопослушен.

Безусловно, Иисус сознавал, что полученные с помощью чуда деньги по своей сути фальшивы, и посему, с точки зрения законов государства, их сотворение было преступно. А на преступление Иисус пойти не мог: любое преступление есть грех, на совершение которого Иисус не имел права.

Во-вторых, подобный путь добывания денег (посредством чуда) не мог быть использован Иисусом по этическим соображениям. Иисус не мог творить добро посредством обмана и преступных действий, тем более властью, которой наделил его Отец — это бросало бы тень на безгрешное имя Сына Человеческого, более того, это противоречило бы его принципам. Ведь он был послан в мир, чтобы победить грех, а не насаждать его.

Таким образом, по принципиальным соображениям Иисус не стал бы создавать деньги с помощью своих чудотворных способностей. А это значит, что общинная касса была для него не пустым звуком, а важным условием существования и деятельности его маленькой общины.

Однако не всё так просто.

2.

Предвидим каверзный вопрос из лагеря «традиционалистов»: мог ли Иисус использовать для пополнения общинной кассы свои чудотворные способности, — и при этом не быть «фальшивомонетчиком», т. е., по мирским понятиям, «преступником»? Оказывается, мог, — могли бы ответить наши оппоненты. Да, Иисус был законопослушен и требовал того же от своих учеников; да, он не мог, не имел права совершить грех и бросить на себя и своего Отца тень неблаговидного поступка. Однако ему и незачем было идти на преступление, чеканя посредством чуда римские монеты: Иисус вполне мог использовать своё всеведение для обнаружения кладов и извлечения из недр земли или морских глубин настоящие, отчеканенные на монетных дворах Римской империи, а не фальшивые, т. е. сотворённые им, денежные средства. По крайней мере, один такой эпизод описан у Матфея: когда к Иисусу обратились собиратели дани на храм, Иисус попросил Петра:

…пойди на море, брось уду, и первую рыбу, которая попадётся, возьми; и, открыв у ней рот, найдёшь статир; возьми его и отдай им [собирателям дани на храм] за Меня и за себя (Мф. 17:27).

Здесь в полной мере проявлено всеведение Иисуса-Сына Божьего (а вовсе не его способность к материализации предметов, как может показаться на первый взгляд): Иисус знал, что в определённое время, в определённом месте, у вполне определённой рыбы во рту окажется монета именно того достоинства, которое необходимо для уплаты дани на храм (причём за двоих). Это было настоящим чудом, причём его совершение не нарушало государственных законов Римской империи и не противоречило нравственным устоям древней Иудеи.

Отсюда следует, что жизнедеятельность маленькой общины непосредственно не зависела от содержимого денежного ящика, который носил Иуда.

Заметим также, что образ жизни Иисуса и его ближайших учеников, вероятнее всего, был близок к аскетическому и значительных денежных расходов не предусматривал. Мы знаем, что Иисус неоднократно выступал против обогащения и мирских благ. Об этом свидетельствуют, в частности, Матфей и Лука:

Посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, и тело одежды? Взгляните на птиц небесных: они не сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их? Да и кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть? И об одежде что заботитесь? Посмотрите на полевые лилии, как они растут: не трудятся, ни прядут; но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них; если же траву полевую, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь. Бог так одевает, кольми паче вас, маловеры! Итак не заботьтесь и не говорите: «что нам есть?» или: «что пить?» или: «во что одеться?» Потому что всего этого ищут язычники, и потому что Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом. Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам. Итак не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы (Мф. 6:25–34).

И сказал ученикам Своим: посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть, ни для тела, во что одеться: душа больше пищи, и тело одежды. Посмотрите на воронов: они не сеют, ни жнут; нет у них ни хранилищ, ни житниц, и Бог питает их; сколько же вы лучше птиц? Да и кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть? Итак, если и малейшего сделать не можете, что заботитесь о прочем? Посмотрите на лилии, как они растут: не трудятся, ни прядут; но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них. Если же траву на поле, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь. Бог так одевает, то кольни паче вас, маловеры! Итак не ищите, что вам есть, или что пить, и не беспокойтесь, потому что всего этого ищут люди мира сего; ваш же Отец знает, что вы имеете нужду о том; наипаче ищите Царствия Божия, и это все приложится вам (Лк. 12:22–31).

Иисус же сказал ученикам Своим: истинно говорю вам, что трудно богатому войти в Царство Небесное (Мф. 19:23).

Иисус прямо обращается к членам своей маленькой общины: «не ищите, что вам есть, или что пить, и не беспокойтесь», «не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы». Не о мирском должен заботиться верный ученик своего Учителя, не о хлебе насущном печься, а «Царства Божия и правды Его» прежде всего искать таков смысл наставления Иисуса. «Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом», — заявляет Иисус своим ученикам, и добавляет: «все приложится вам», имея, очевидно, в виду, что Бог-Отец уже взял на себя заботу о тех, кого сам же и избрал на служение своему Сыну. Кроме того, слишком пристальное внимание учеников к обыденным житейским благам могло бы дискредитировать как их самих, так и их Учителя: статус общины предполагал определённый аскетизм и игнорирование всего, что в какой бы то ни было мере способствовало её обогащению.

3.

У приведённого выше аргумента, на первый взгляд совершенно бесспорного, имеется один существенный недостаток: он не учитывает основного назначения общинной кассы. Касса была не просто ящиком для хранения денег, необходимых для жизнеобеспечения маленькой общины, — она выполняла ещё и благотворительную функцию. Именно из денежного ящика, хранителем которого был назначен Иуда, черпал Иисус средства для помощи неимущим и раздачи милостыни нищим. Не только Благую Весть нёс страждущим Сын Человеческий, не только словом орошал он их истосковавшиеся по истине сердца и души — не забывал он и их житейские нужды, их повседневную заботу о хлебе насущном. И если учеников своих он призывал не искать, «что есть, или что пить», не думать о дне завтрашнем, ибо «Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всём этом», то в отношении «людей мира сего» Иисус придерживался иной позиции. Он знал: та скудная толика медных монет, что порой перепадала бродяге или нищему по его, Иисуса, воле, зачастую спасала человека от голодной смерти. Ясно, что Иисус не мог обойти вниманием такую важную составляющую своего служения, как благотворительность и помощь людям.

С другой стороны, благотворительность вовсе не обязательно должна была носить денежный характер: вспомним два чуда, сотворённые Иисусом с целью накормить большое количество людей (сначала пять тысяч, потом ещё четыре тысячи человек). Как раз в этом случае Иисус мог себе позволить то, что мы назвали материализацией: создание продуктов питания с помощью чуда (в отличие от создания денежных средств) не подрывало устоев государства и преступлением не являлось. Словом, Иисус располагал солидным арсеналом средств, позволявшим ему не только содержать свою общину, но и помогать обездоленным, — и при этом не полагаться исключительно на общественную казну.

Чтобы разрешить создавшуюся дилемму, необходимо взглянуть на общинную кассу под совершенного иным углом зрения, далёким от холодного прагматизма и мелочного рационализма. Касса служила не только вместилищем денежных средств, которые могли быть расходованы на обеспечение жизнедеятельности общины и благотворительность, — она являлась ещё и символом, объединявшим людей страждущих и сострадающих, выполняя тем самым весьма значимую для Иисуса высокую и гуманную функцию. Денежный ящик всегда был открыт как для нуждающихся, так и для тех, кто жертвовал своими кровью и потом заработанными грошами на благо неимущих, обездоленных, юродивых, больных, калек. Содержимое ящика постоянно менялось: одни вносили в него ту или иную сумму, другие черпали из него, вознося хвалу Богу. Именно это и являлось тем объединяющим началом, которое делало возможным исполнения заповеди «возлюби ближнего своего как самого себя». Иисусу, следовательно, не могла быть безразлична судьба денег, олицетворявших способность людей творить добро и сострадать — наивысшее из чудес, которому он хотел научить всё человечество.

Более того, имеется одна веская причина, по которой Иисус не стал бы прибегать к чуду для благотворительных целей. Из евангельских жизнеописаний мы видим, что Иисус не любил злоупотреблять своими чудотворными способностями. Известные нам из св. Писания чудеса, совершённые Иисусом, можно перечесть по пальцам. Наиболее яркие из них — превращение воды в вино на свадьбе в Канне Галилейской, насыщение четырёх и пяти тысяч голодных земляков, воскрешение Лазаря из мёртвых, несколько случаев исцеление больных и изгнания бесов из одержимых, — вот, пожалуй, и весь перечень чудес Учителя, оставивших след в памяти потомков. Вспомним, однако, сколько раз Иисус отказывал людям в совершении чуда, когда те просили его об этом! И не только потому, что считал демонстрацию чуда дьявольским соблазном, искушением для себя самого, но и потому, что не желал искушать тех, ради которых пришёл в этот мир — мир, погрязший в неверии и грехе, мир, который ему надлежало спасти. Нет, не за тем был послан Отцом Иисус, чтобы шокировать и ублажать единоверцев, жадных до всего чудесного, своими сверхъестественными способностями: слишком лёгкой ценой была бы завоёвана вера этих любителей чудес, вера зыбкая, шаткая, эфемерная. Он хотел иной веры — настоящей, истинной, свободной. Но, увы, люди оказались не готовы к принятию такой веры, как не приняли они и главного чуда, которое принёс им Иисус, — его самого. Не приняли, не поняли, что уже само его пришествие в мир есть величайшее чудо из чудес, несравнимое ни с одним другим из всех, когда-либо известных человечеству.

Вывод один: Иисус слишком дорожил общинной кассой, чтобы поручить её «вору».

4.

Итак, был ли Иуда «вором», пошёл ли он на преступление, на сделку с совестью ради личного обогащения, ради «неправедной мзды» (Деян. 1:18)? Вопрос, ответ на который пытались (и пытаются) дать многие исследователи-библеисты, но к единому мнению так и не пришедшие. Правда, чаша весов в подобных изысканиях склоняется к традиционным взглядам на эту проблему, что неудивительно: травля Иуды, начатая двадцать столетий назад Иоанном, одним из столпов зарождающейся Церкви, словами «он был вор», с неизменным успехом продолжается и поныне.

Так кем же был Иуда, двенадцатый ученик Иисуса?

Мы не располагаем никакими свидетельствами ни о прошлом Иуды, ни о роде его занятий до встречи с Иисусом. Единственным евангельским свидетельством, к которому мы можем обратиться, являются уже известные слова Иоанна. Иуда, как утверждает четвёртый евангелист, «был вор: он имел при себе денежный ящик и носил, что туда опускали» (Ин. 12:6). Остановимся на этом обвинении более подробно.

Итак, тот факт, что Иуда был казначеем Иисуса, является для Иоанна веским основанием для обвинения Иуды в воровстве[72]. Двоеточие в иоанновом свидетельстве после слова «вор» может быть истолковано единственно возможным образом: Иуда был вор, потому что имел при себе денежный ящик. Тем самым Иоанном как бы постулируется мысль, что любое должностное лицо, отвечающее за хранение денежных средств (или других материальных ценностей), будь то казначей, бухгалтер или банкир, a priori должен быть вором. Мы вынуждены признать, что это утверждение бездоказательно и ни на чём не основано: никаких конкретных фактов, подтверждавших бы склонность Иуды к воровству, Иоанн не приводит[73], вывод же, который он делает, противоречит элементарной логике, явно надуман и предвзят.

Действительно, если принять за аксиому воровство Иуды из общественной казны, то предание им Иисуса иудейским властям кажется нам нецелесообразным и нелогичным: в этом случае Иуда лишался бы возможности воровать в дальнейшем. В сложившейся ситуации вор вряд ли бы стал предавать — однако мы знаем, что так называемое «предательство» было совершено, из чего следует, что факт воровства из общественной казны несостоятелен.

Предвидим возражение «традиционалистов». Да, Иоанн прямо обвиняет Иуду, хотя и не приводит никаких доказательств своих слов. Да, отсутствие доказательств, согласно принципу презумпции невиновности, не позволяет обвинить человека в преступлении. Однако это верно лишь в том случае, когда мы рассматриваем свидетельские показания очевидца в ходе судебного разбирательства. Здесь от свидетеля обвинения требуется конкретная аргументация и чёткость в изложении фактов. Иоанн же, излагая события двухтысячелетней давности, не ставил перед собой цели свидетельствовать на судебном процессе и потому не стремился к фактографической точности. Возможно, он и был свидетелем воровства Иуды из общественной кассы — иначе зачем бы ему было обвинять Иуду? Да, он имел предвзятое мнение об апостоле-предателе, поскольку Евангелие создавалось им много лет спустя после совершённого Иудой преступления, однако огульное обвинение Иуды в деянии, которого тот якобы не совершал, вряд ли пристало одному из основоположников христианства, человеку, по-видимому, высоких моральных качеств и благородной души, — недаром ведь Господь Бог оказал ему доверие, одному из немногих избранных, нести людям Благую Весть. Доверил судьбу нового учения. В конце концов, на каком основании мы должны подвергать сомнению слова апостола, даже и не подтверждённые фактами?

А на том самом основании, отвечаем мы, что кем бы ни был Иоанн, каким бы авторитетом не пользовался он у отцов Церкви, наше исследование основывается только на непреложных фактах, самой обыкновенной логике и непредвзятом отношении к главным участникам евангельских событий. Факты же, подтверждающие воровство Иуды из общинной кассы, отсутствуют. Кроме того, согласно принятому нами четвёртому постулату, мы вправе подвергать сомнению (если на то имеются веские основания) любые свидетельства, за исключением высказываний Иисуса.

5.

И вновь обратимся к словам Иоанна. Имел ли евангелист в виду, обвиняя Иуду, что тот проявил свои воровские наклонности уже будучи одним из учеником Иисуса? Или всё-таки слова «он был вор» следует отнести к прошлому Иуды, к тому периоду жизни последнего, о котором никаких свидетельств библейская история не сохранила? Действительно, говоря об Иуде как о воре, Иоанн использует глагол «есть» в форме прошедшего времени — «был». Значит ли это, что слова евангелиста следует понимать так: когда-то в прошлом Иуда был вор, поэтому таковым остался и поныне? Мы не вправе исключать такое толкование, как не вправе исключать возможность «криминального» прошлого Иуды. При этом ещё раз отметим: фактов, подтверждающих воровство Иуды как в прошлые годы его жизни, так и в период его служения Иисусу, Иоанн не приводит. Не приводит их и ни один из троих синоптиков.

Таким образом, мы не можем исключить возможности, что Иуда «был вор» в прошлом[74], однако берёмся утверждать, что с момента призвания его Иисусом преступная склонность Иуды к воровству более не проявлялась. Наше утверждение может быть подкреплено отношением к Иуде самого Иисуса. Действительно, если допустить, что Иуда продолжал проявлять свои воровские наклонности уже будучи одним из апостолов, то мог ли Иисус, посланный к людям победить грех, принёсший людям в дар надежду на жизнь вечную, принявший смерть на кресте во имя спасения человечества, мог ли Иисус, Сын Божий, эталон нравственности, сама безгрешность и чистота, допустить до общинной кассы жадного до денег корыстолюбца и вора и тем самым ввести его в соблазн, спровоцировать на новое воровство, толкнуть на ещё один грех? При такой постановке вопроса ответ может быть только один: не мог — иначе грош цена всем его проповедям, всему его учению, всему будущему христианству. Сам некогда искушаемый сатаной, он прекрасно знал цену такому соблазну — так мог ли Иисус уподобиться врагу рода человеческого, победить которого призван был в мир? Не насаждать, а искоренять грех, дать шанс человечеству навсегда избавиться от него, возродиться к новой жизни, жизни без греха и смерти такова истинная миссия галилейского пророка, и ни разу за все годы своего служения он не изменил ей.

Следовательно, Иисус никогда не возложил бы ответственность за сохранность общинной кассы на вора, причём не только из опасения быть обворованным своим же учеником и сподвижником, но и из-за несовместимости своей миссии, всей своей сущности, с совершением греха.

Однако так ли уж верно это утверждение? Оказывается, возможна и иная интерпретация действий Иисуса. Да, Иисус не мог совершить грех, и уж тем более не допустил бы, чтобы грех был совершён одним из его сподвижников, которого, по Мережковскому, Иисус искренне любил[75]. Однако назначение бывшего (подчёркиваем: бывшего!) вора и грешника Иуды на должность казначея маленькой общины совсем не обязательно имело своей целью соблазн и искушение последнего, напротив, не следует исключать возможности, что Иисус сделал это в воспитательных целях: оказывая особую честь и доверие бывшему вору, он давал тому шанс исправиться, вернуться на путь чести и правды[76]. Иисус наверняка знал: существует многочисленная категория грешников, для исправления которых достаточно всего лишь незначительного стимула, толчка, импульса извне, и таким стимулом, толчком, внешним импульсом зачастую становится оказанное грешнику дружеское доверие и расположение. В подавляющем большинстве случаев наказание, порицание либо обвинение человека в совершении того или иного преступления отнюдь не способствуют его нравственному обновлению и исправлению, а, напротив, только усугубляет его оторванность от мира, озлобляет, возводит между ним и обществом непреодолимую стену отчуждения и отторжения. Оказанное же доверие, проявленное участие, понимание способны разрушить эту стену, привести преступника к искреннему раскаянию, пересмотру жизненных принципов, переоценке всей системы ценностей.

Руководствовался ли Иисус этими соображениями, доверяя Иуде общинную кассу, мы наверняка сказать не можем. Как не знаем мы и того, кем был Иуда до встречи с Иисусом, каким страстям был подвержен и печать каких прошлых грехов носил в своей душе.

Одно можно утверждать с полной уверенностью: Иисус верил своему казначею. Более того, сам факт назначения Иуды на такую важную и ответственную должность, как хранитель общинных денег, свидетельствует о том, что Иисус избрал на эту должность самого надёжного, верного и, главное, бескорыстного ученика. Иисус прекрасно читал в душах людей, и поэтому выбор его пал на того, в ком он был уверен более всего и кто «верен может быть, как никто»[77], - на Иуду.

Эпизод в Вифании

1.

Обвинение в воровстве в адрес Иуды было произнесено Иоанном в ту пору, когда Иисус с учениками проходили через небольшое селение Вифания, где и остановились, выбрав в качестве пристанища дом Марии и Марфы, сестёр воскрешённого Лазаря. При этом четвёртый евангелист, сам, возможно, того не ведая, приводит факт (а Матфей и Марк подтверждают его), свидетельствующий о принципиальном бескорыстии двенадцатого апостола, причём при обстоятельствах, когда затрагиваются интересы самого Иисуса.

За шесть дней до Пасхи пришел Иисус в Вифанию, где был Лазарь умерший, которого Он воскресил из мертвых. Там приготовили Ему вечерю, и Марфа служила, и Лазарь был одним из возлежавших с Ним. Мария же, взяв фунт нардового чистого драгоценного мира, помазала ноги Иисуса и оттерла волосами своими ноги Его; и дом наполнился благоуханием от мира. Тогда один из учеников Его, Иуда Симонов Искариот, который хотел предать Его, сказал: для чего бы не продать это миро за триста динариев и не раздать нищим? Сказал же он это не потому, чтобы заботился о нищих, но потому, что был вор: он имел при себе денежный ящик и носил, что туда опускали. Иисус же сказал: оставьте ее; она сберегла это на день погребения Моего; ибо нищих всегда имеете с собою, а Меня — не всегда. (Ин. 12:1–8).

Вот как Ренан интерпретирует данный эпизод: «С точки зрения бережливых привычек общины это было в самом деле расточительностью. Жадный казначей тотчас же рассчитал, за сколько ароматы могли быт проданы и сколько могло быть выручено в кассу бедных. Это недостаточно сердечное настроение было неприятно Иисусу: как будто что-то ставилось выше его. Он любил почести, ибо они служили его цели, утверждая его название — сына Давидова»[78]. И далее: «Иуда мог, сам того не замечая, слишком узко понять свои обязанности. По странности, очень обыкновенной в живом деле, он мог кончить тем, что интересы кассы ставил выше того дела, для которого она предназначалась. Администратор убил в нём апостола. Укор, вырвавшийся у него в Вифании, как бы даёт повод предположить, что, по его мнению, учитель слишком дорого обходился своей духовной семье»[79].

Однако приведённый эпизод свидетельствует скорее о хозяйственности Иуды, чем о его жадности и невнимании к Иисусу. Будучи хранителем общественной кассы, он нёс за неё ответственность и вправе, в силу своего привилегированного положения, делать замечания в рамках своей компетенции даже Иисусу. По сути, Иоанн обвиняет Иуду не в скупости, а, скорее, в неповиновении Иисусу, в том, что Иуда посмел противоречить Учителю. Более того, по-своему Иуда был прав, настаивая на продаже дорогого миро и раздаче вырученных денег нищим[80]: это куда более соответствовало бы миссии Иисуса как Спасителя, о чём Иисус сам и свидетельствует:

Сын Человеческий не для того пришёл, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих (Мф. 20:28).

Таким образом, Иисус пришёл в мир, чтобы послужить человечеству, но никак не наоборот — именно так, судя по реплике Иуды, понял он смысл миссии своего Учителя. Иисус даёт убедительный ответ Иуде, объясняя смысл произведённого Марией действия:

Она сделала, что могла; предварила помазать Тело Моё к погребению (Мк. 14:8).

То, что Иуда планировал присвоить вырученные от продажи миро деньги, ничем не подтверждено и есть лишь результат предвзятого мнения Иоанна об Иуде.

Любопытна одна деталь, подмеченная А. Менем: Иуду в данном эпизоде поддержали другие ученики Иисуса[81]. Также и у Ф. Фаррара: «Иисус не дал распространиться заразе этого негодования, которая коснулась уже некоторых из учеников»[82]. Подтверждение этому можно найти у Матфея 26:8, 9:

Увидевши это, ученики Его вознегодовали: к чему такая трата? Ибо можно было бы продать это миро за большую цену и дать нищим (см. также Мк. 14:4,5).

Если сопоставить свидетельства синоптиков с заявлением Иоанна, то получается, что Иуда был не одинок в своей критике действий Иисуса, а явился выразителем общественного мнения, не согласного с мнением Иисуса. То, что эти три свидетельства не противоречат, а дополняют друг друга, говорит указание и Марка, и Иоанна на конкретную сумму (триста динариев), которую можно было выручить от продажи дорогого масла.

Несогласие с действиями Иисуса, которое, кстати, выразили и другие ученики (по Матфею и Марку), ни в коей мере не является преступлением, а, напротив, говорит лишь о принципиальности Иуды, верности его основным принципам первой христианской общины. Тем более, что одной из главных целей сбора пожертвований в общинную казну являлась именно раздача милостыни нищим и помощь неимущим.

Ответ Иисуса исчерпал инцидент: Иуда, поняв назначение помазания, больше не пытался противоречить Учителю.

2.

И снова нам слышится возражение из лагеря консерваторов: эпизод в Вифании не может служить свидетельством ни «за», ни «против» Иуды, его следует понимать буквально, без подтекста. Да, Иуда выступил с осуждением действий Иисуса, причём его, действительно, поддержали другие ученики, однако вряд ли это стоит ставить ему в заслугу. Да и в чём тут заслуга? В том, что он не понял истинных намерений Иисуса? Это, скорее, следует поставить ему в вину.

Мы вынуждены признать, что от Иуды, действительно, укрылся истинный смысл намерений Иисуса, однако ставить это ему в вину было бы неверно. На том же основании мы могли бы обвинить всех без исключения апостолов, которые «не разумели» слов Учителя (Мк. 9:32), в непонимании миссии Иисуса, неспособности услышать его многочисленные пророчества о собственной судьбе, в духовной слепоте и глухоте. «Они не поняли слова сего, и оно было закрыто от них, так-что они не постигли его» (Лк. 9:43–45). Да, Иуда не понял истинных намерений Учителя, однако это лишний раз свидетельствует о нём как об обычном человеке, со всеми присущими ему ошибками и заблуждениями. Ничто человеческое не чуждо было Иуде-казначею, в том числе и право на собственное мнение, которое он не побоялся высказать — даже в лицо Иисусу. И, что немаловажно, другие ученики поддержали его!

«Один из вас диавол»

1.

Вывод из приведённого выше анализа очевиден: корысть следует исключить из числа возможных мотивов содеянного Иудой. Отсюда несостоятельно и обвинение Иуды в воровстве, ибо воровство совершается, как правило, из корыстных побуждений с целью приобретения материальных благ, что в нашем случае не подтверждается ни новозаветными текстами (голословное утверждение Иоанна, как мы видели, не имеет под собой оснований), ни обычными логическими построениями.

«Позвольте! — вправе спросить нас читатель, мало-мальски знакомый с евангельской историей. — А как же тридцать серебренников? Те самые злополучные тридцать серебренников, которые Иуда получил от первосвященников в качестве мзды за предательство Учителя?» — и будет тысячу раз прав: этот бесспорно важный эпизод жизнеописания Иисуса в поле зрения нашего анализа до сих пор не попал. А ведь именно на нём строят «традиционалисты» свою версию о корыстолюбии двенадцатого апостола как главной черте его характера, основной движущей силе всех его поступков.

Очевидно, данный аргумент может серьёзно пошатнуть позиции защиты Иуды, придать новый импульс обвинению опального апостола. Действительно, как согласуется факт получения мзды с нашими выводами о бескорыстии двенадцатого апостола? Не противоречит ли одно другому?

Оставим до поры эти вопросы без ответа и вернёмся к ним позже, когда в фокусе нашего анализа окажется группа так называемых «позитивных» мотивов «предательства» Иуды. А пока перейдём к рассмотрению ещё одной версии, которая также может быть отнесена нами к категории негативных. Это — влияние сатаны.

2.

Сатана — слишком яркая фигура в библейской истории, и потому ему следует уделить особое внимание. Библейская традиция рассматривает сатану, или дьявола, как некое реальное сверхъестественное существо, альтернативу Богу, воплощение мирового вселенского зла, «князя мира сего». Человек же есть поле брани между Богом и сатаной, силами Добра и Зла, Света и Тьмы. В подавляющем большинстве своём, как учит тому Церковь, человечество подвержено греху и потому находится во власти сатаны, и лишь малая часть его свободна от влияния «князя тьмы» и всецело принадлежит Богу. Либо Бог, либо сатана властен над человеком, либо оба соперничают в его сердце, ведя непримиримую вечную борьбу.

Сатана, — поясняет Ч. И. Скоуфилд, комментатор Библии, — это «ужасное существо, сотворенное, по-видимому, как один из херувимов (Иез. 1:5, 28:12–14), которому дано было занять высокое положение; возможно, он был поставлен над всем творением на первоначальной стадии его (Быт. 1:2, Иез. 28:11–15). Падение диавола произошло по причине гордыни (Ис. 14:12–14). С его „я взойду… я сяду“ и т. д. (Ис. 14:13) начинается вхождение греха во вселенную. Низринутый с неба (Лук. 10:18), он превращает землю и воздух в арену своей неутомимой деятельности (Еф. 2:2; 1 Пет. 5:8). После сотворения человека он вошёл в змея (Быт. 3:1) и, действуя утончённо-лукаво, соблазнил Еву, обеспечив тем самым падение Адама, а с ним и всего рода человеческого, добившись того, что грех вошёл в мир и в жизнь людей (Рим. 5:12–14). Заключая завет с Адамом (Быт. 3:14–19), Бог обещал ему, что в конце концов диавол будет уничтожен посредством „семени жены“. После этого началась бесконечная борьба диавола против всего Божиего дела, направленного на благо человечества, и борьба эта продолжается по сей день. Современная мировая система, основанная на принципах силы, алчности, эгоизма, амбиций и стремления к греховным удовольствиям, — это его работа, и такой-то мир предлагал он Христу как взятку (Мат. 4:8–9). Он — князь этой мировой системы (Иоан. 14:30; 16:11) и её бог (2 Кор. 4:4). В качестве „господствующего в воздухе князя“ (Еф. 2:2) он возглавляет бесовское воинство (Мат. 7:22). Ему, по изволению Божию, дана „держава смерти“ на земле (Евр. 2:14). Низвергнутый с неба, из своей сферы, своего „первого места обитания“, он все ещё имеет доступ к Богу в роли „клеветника братьев наших“ (Отк. 12:10) и обладает некоторой властью „просеивать“ или испытывать тех верующих, которые страдают излишней самоуверенностью и чрезмерной привязанностью к миру сему (Иов. 1:6-11; Лук. 22:31–32; 1 Кор. 5:5; 1 Тим. 1:20), однако власть эта целиком зависит от воли Допустившего ее, она строго ограничена, и верующие, „просеиваемые“ диаволом, сохраняют свою веру благодаря ходатайству Христа (Лук. 22:31–32; 1 Иоан. 2:1). С началом периода Великой скорби привилегия доступа к Богу в роли клеветника будет отнята у диавола (Отк. 12:7-12). А когда Христос явится во славе, он будет связан на тысячу лет (Отк. 20:2); но затем он будет „освобожден на малое время“ (Отк. 20:3, 7, 8) и предпримет последнюю попытку уничтожить Царство. Потерпев последнее своё поражение, он будет в конце концов брошен в озеро огненное на вечную погибель. Представление, будто диавол правит в аду, — не библейского происхождения, оно исходит от Мильтона. Диавол — князь нынешней мировой системы, однако, участь его завершится в озере огненном»[83].

Мы привели столь пространный комментарий с той лишь целью, чтобы продемонстрировать позицию Церкви по отношению к «ужасному существу», именуемому сатаной, дьяволом, Люцефером, Вельзевулом — на выбор, в зависимости от контекста и смысловых нюансов, которыми так богато св. Писание. В интересах дальнейшего анализа хотелось бы сделать акцент на одном существенном моменте: Иисус пришёл в мир с тем, чтобы сокрушить «князя мира сего» и тем самым освободить человечество от его влияния; победа же над носителем мирового Зла приведёт к воцарению на земле Царства Добра.

Таким образом, сатана является реальным библейским персонажем, который принимает деятельное участие во многих эпизодах священной истории. Причём персонаж этот явно отрицательный, исправлению не подлежащий и в конечном итоге обречённый на уничтожение. Поэтому нет ничего удивительного в том, что христианская традиция видит непосредственную взаимосвязь между «князем мира сего» и апостолом-предателем, олицетворяющем самое низменное, самое презренное и мерзкое в человеке.

Евангелия указывают на две точки, в которых траектория судьбы Иуды Искариота пересекается с тёмной линией сатаны. Первое упоминание об этом (по хронологии событий, а не по расположению Евангелий) мы находим у Иоанна:

Иисус отвечал им: не двенадцать ли вас избрал Я? но один из вас диавол. Это говорил Он об Иуде Симонове Искариоте, ибо сей хотел предать Его, будучи один из двенадцати (Ин. 6:70–71).

Второе — у того же Иоанна и у Луки:

Вошёл же сатана в Иуду, прозванного Искариотом, одного из числа двенадцати, и он пошёл и говорил с первосвященниками и начальниками, как Его предать им (Лк. 22:3–4).

И во время вечери, когда диавол уже вложил в сердце Иуде Симонову Искариоту предать Его… И после сего куска вошёл в него сатана (Ин. 13:2, 27).

Подвергнем анализу каждое из приведённых свидетельств.

3.

Серьёзным обвинением в адрес Иуды могут показаться слова Иисуса, которые приводит Иоанн: «один из вас диавол», при этом прямо указывая на Иуду.

Следует ли понимать слова Иисуса буквально? Имеет ли в виду Иисус, что Иуда — действительно дьявол? Очевидно, нет. Если понимать эти слова буквально, то мы приходим к совершенному абсурду: Иисус, призывая на служение учеников, в качестве одного из них избрал дьявола. Вне всякого сомнения, он не мог не знать, кто им избран. Как не мог также включить дьявола в число своих апостолов. Из чего следует, что буквально понимать эти слова нельзя — по той простой причине, что призвание дьявола на служение порочит Иисуса, бросает тень на его чистое и безгрешное имя. Отсюда ясно, что Иисус, называя Иуду дьяволом, выразился иносказательно.

Исключительную важность для нас представляет ещё одно свидетельство Иоанна. В своей молитве (Ин. 17:12) Иисус просит Отца позаботиться о его учениках, о «тех, которых Ты дал Мне». Слово «дал» здесь ключевое. Именно Отцом были даны ученики на служение Иисусу. Зададимся вопросом: мог ли Отец, посылая Сына своего со столь великой и важной миссией, дать ему в качестве одного из ближайших учеников существо заведомо преступное, погрязшее в грехе и пороке — «диавола»? Подобное допущение было бы слишком кощунственным по отношением к Богу-Отцу — точно так же, как и по отношению к Богу-Сыну, избравшего учеников в соответствии с волей своего Отца. Мы не вправе допускать подобной мысли, в противном случае, волей-неволей, мы приходим к тому, что все события, описанные в Евангелиях, — не более чем афёра, безнравственная авантюра, не считающаяся ни с чем ради достижения поставленной цели.

Есть ещё один веский аргумент, подтверждающий нашу версию. Матфей и Марк свидетельствуют о том, что все двенадцать учеников были наделены Иисусом способностью творить чудеса, в том числе и изгонять бесов из больных[84].

Сих двенадцать послал Иисус и заповедал им, говоря: на путь к язычникам не ходите и в город Самарянский не входите; а идите наипаче к погибшим овцам дома Израилева; ходя же проповедуйте, что приблизилось Царство Небесное; больных исцеляйте, прокажённых очищайте, мёртвых воскрешайте, бесов изгоняйте; даром получили, даром давайте (Мф. 10:5–8).

Созвав же двенадцать, дал им силу и власть над всеми бесами, и врачевать от болезней, и послал их проповедовать Царствие Божие и исцелять больных… Они пошли и проходили по селениям, благовествуя и исцеляя повсюду (Мк. 9:1–2,6).

Иуда был в числе двенадцати, наделённых Иисусом «властью над всеми бесами» и способностью изгонять их. Однако сам же Иисус утверждал, что сатана (дьявол) не может изгонять бесов.

Фарисеи же, услышавши сие, сказали: Он изгоняет бесов не иначе, как силою веельзевула, князя бесовского. Но Иисус, зная помышления их, сказал им: всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит. И если сатана сатану изгоняет, то он разделился сам с собою: как же устоит царство его? И если Я силою веельзевула изгоняю бесов, то сыновья ваши чьею силою изгоняют? Посему они будут вам судьями. Если же Я Духом Божиим изгоняю бесов, то конечно достигло до вас Царствие Божие. Или, как может кто войти в дом сильного и расхитить вещи его, если прежде не свяжет сильного? и тогда расхитит дом его. Кто не со Мною, тот против Меня; и кто не собирает со Мною, тот расточает. Посему говорю вам: всякий грех и хула простятся человекам; а хула на Духа не простится человекам; если кто скажет слово на Сына Человеческого, простится ему; если же кто скажет на Духа Святого, не простится ему ни в сем веке, ни в будущем (Мф. 12:24–32).

То же говорит и Павел в 1-м Послании к Коринфянам:

Не можете пить чашу Господню и чашу бесовскую; не можете быть участниками в трапезе Господней и в трапезе бесовской (1 Кор. 10:21).

Сопоставляя указанные утверждения Иисуса, мы можем с уверенностью заключить, что Иуда, наделённый способностью изгонять бесов, не мог быть дьяволом. Будь Иуда дьяволом, он не способен был бы изгонять бесов из больных. Следовательно, употребляемый Иисусом в адрес Иуды выражение «диавол» носит (повторим ещё раз) иносказательный, аллегорический смысл.

Подобная аллегория не единственна в Евангелиях. Так, сатаной называет Иисус Петра, когда тот, не поняв миссии Иисуса, искушает его:

С того времени Иисус начал открывать ученикам Своим, что Ему должно идти в Иерусалим и много пострадать от старейшин и первосвященников и книжников, и быть убиту, и в третий день воскреснуть. И отозвав Его, Пётр начал прекословить Ему: будь милостив к Себе, Господи! да не будет этого с Тобою! Он же обратившись сказал Петру: отойди от Меня, сатана! ты Мне соблазн, потому что думаешь не о том, что Божие, но что человеческое (Мф. 16:21–23).

Здесь аллегория очевидна: ясно, что Пётр, ближайший сподвижник Иисуса, сатаной быть не мог (в частности, по той же причине, что и Иуда: Пётр также был наделён способностью изгонять бесов). В случае с Петром чётко просматривается смысл аллегории: Пётр, хотя и неосознанно, выступает в качестве искусителя — как и сатана, задолго до описываемых событий искушавший Адама и Еву.

Любопытна параллель, которую проводит Мережковский между Иудой и Петром: «„Диаволом“ назван Иуда, Пётр — „сатаною“; в чём-то на один миг они близнецы, двойники, почти неразличимые, — как сатана от дьявола? Нет, как один слабый и грешный человек — от другого, такого же грешного и слабого. Да и все остальные ученики, может быть, не лучше и не хуже этих двух: двенадцать Петров — двенадцать Иуд.

Пётр от Господа „отрёкся“ — тоже предал Его, но покаялся вовремя.

Пётр мог быть Иудой. Иуда — Петром; между ними расстояние, может быть, меньшее, чем это нам кажется. Верил Иисус в обоих и обоих любил до конца»[85].

Возникает вопрос: что же имел в виду Иисус, называя «диаволом» Иуду? Какой смысл вкладывал он в это слово?

По всей видимости, наделяя Иуду этим эпитетом, Иисус имел в виду будущее деяние своего казначея, по методам исполнения, по формальным внешним признакам (предание Иисуса в руки врагов) носившее явную печать греха. Греховность же является неотъемлемой частью сущности дьявола, сатаны. Таким образом, Иисус как бы хочет сказать: «Не двенадцать ли вас избрал Я? но один из вас должен сделать то, что наиболее свойственно диаволу: предать Меня в руки врагов. Ибо Сын Человеческий идёт, как писано о нём». Иоанн, единственный из евангелистов, свидетельствующий об этом эпизоде, указывает на то, что «это говорил Он об Иуде Симонове Искариоте, ибо сей хотел предать». То есть Иоанн как бы комментирует сказанное Иисусом, обвиняя Иуду в будущем предательстве. Да, Иоанн писал своё Евангелие постфактум, уже зная о том, что должен был сделать Иуда — отсюда и конкретное указание на него как на предателя. Это всего лишь мнение, догадка Иоанна (а на кого же ещё мог указать Иисус, как не на Иуду?!), однако на этот раз Иоанн оказывается прав: Иисус действительно имеет в виду Иуду. При этом сам Иисус имени Иуды не называет! Как потом не называет он его имени, когда неоднократно заявляет: один из вас предаст меня.

Для чьих ушей предназначено заявление Иисуса? Наверняка для ушей самого Иуды: произнося эти слова, Иисус даёт Иуде понять, что от него ждут каких-то действий, свойственных скорее дьяволу, чем апостолу. Слова не обращены непосредственно к Иуде, но предназначены они именно для него. Ни разу ещё Иисус не произносит роковых слов о том, что один из них предаст его; ещё не звучат в его изречениях фатальные нотки тревоги за своё будущее, и не слышали ещё ученики ни одного пророчества о близком и неотвратимом конце их Учителя. «Один из вас дьявол» — первое извещение учеников Иисусом о том, что на одном из них лежит особая миссия. Понял ли Иуда эти слова? Зрела ли уже тогда у него мысль предать Иисуса? Неизвестно. Возможно, в тот ранний период их служения Иуда ещё не помышлял о страшном, но столь необходимом для Учителя деянии, ради которого и был призван на служение. Однако наверняка слова Иисуса заронили в душу Иуды искру будущего так называемого «предательства». Как не вспомнить в этой связи слова Петра (Деян. 2:23) о том, что Иуда предал Иисуса «по совету Божию»!

Позже Иисус не раз напоминает Иуде (через многочисленные пророчества о скором конце, неоднократно произнесённые слова «один из вас предаст меня») о его особой миссии, постепенно, раз за разом, день за днём, подготавливая его к ней, настраивая, вселяя в него уверенность. Иисус прекрасно понимал, что Иуда, самый верный его ученик (как-никак хранитель общинной кассы!), с жадностью внимавший его речам и ни слова не пропускавший из них мимо ушей, всего лишь обыкновенный человек, подверженный сомнениям, страхам, аффектам, нуждающийся в поддержке друга и Учителя. Ведь ему надлежало совершить нечто страшное — предать в руки врагов самого Сына Божьего! На такое мог отважиться только исключительно отважный человек, герой — либо тот, кто бесконечно, безгранично, до самозабвения предан Иисусу. Вряд ли Иуда по своему характеру был героем, но любовь, вера, преданность, понимание миссии Иисуса, может быть интуитивное, не до конца осознанное, а также поддержка самого Учителя сделали его таковым.

4.

Предоставим слово нашим вероятным оппонентам из «партии консерваторов».

Возможно, что Иисус, называя Иуду «диаволом», действительно, использовал аллегорию. Вся приведённая выше аргументация, вероятнее всего, верна: Иуда не был дьяволом в буквальном смысле этого слова. И всё же некоторые моменты этого положения можно оспорить. Да, вряд ли в качестве одного из своих ближайших сподвижников Иисус избрал бы «врага рода человеческого», против которого, собственного говоря, и направлена была миссия Спасителя. Означает ли это, что любые отношения между Иисусом (а также его Отцом) и дьяволом исключены? Вовсе нет. Вспомним сорокадневное пребывание Иисуса в пустыне, когда он был искушаем дьяволом. Или более удачный пример: история страданий Иова. Здесь между Богом и дьяволом возникает своего рода спор, разрешают который обе заинтересованные стороны путём испытания Иова и крепости его веры.

И был день, когда пришли сыны Божии предстать пред Господа; между ними пришёл и сатана. И сказал Господь сатане: откуда ты пришёл? И отвечал сатане Господу, и сказал: я ходил по земле, и обошёл её. И сказал Господь сатане: обратил ли ты внимание твоё на раба Моего Иова? ибо нет такого, как он, на земле: человек непорочный, справедливый, богобоязненный и удаляющийся от зла. И отвечал сатана Господу, и сказал: разве даром богобоязнен Иов? Не Ты ли кругом оградил его, и дом его, и всё, что у него? Дело рук его Ты благословил, и стада его распространяются по земле. Но простри руку Твою, и коснись всего, что у него, — благословит ли он Тебя? И сказал Господь сатане: вот, всё, что у него, в руке твоей; только на него не простирай руки твоей. И отошёл сатана от лица Господня (Иов. 1:6-12).

Таким образом, несмотря на неискоренимый антагонизм между Богом и сатаной, их извечную борьбу за души человеческие, борьбу, в которой может быть только один победитель, между ними могут возникать определённые отношения, как правило, в форме диалогов и споров. Поэтому со стопроцентной уверенностью исключить возможность того, что Иисус, Сын Божий, каким-то образом мог использовать дьявола во имя благой цели, пожалуй, нельзя.

Бросают ли подобные отношения тень на Иисуса и его Отца? На первый взгляд, да. Однако это только на первый, поверхностный взгляд. Подобное утверждение было бы верно по отношению к обычному человеку, простому смертному, но никак не по отношению к Богу, который выше любого греха и действия которого не должны оцениваться обычными, человеческими мерками. Бог неподвластен людскому суду, он надзаконен, внеморален, всё, что он делает, есть благо. Он — творец и источник добра, и ничего, кроме добра, от него исходить не может. Да и как может упасть тень на того, кто, подобно солнцу, не имеет на себе тёмных пятен! Такова позиция христианства — позиция, которой придерживается данное исследование.

И если Бог (читай: Иисус) вступает в сношения с сатаной и даже принуждает его служить себе в качестве одного из ближайших, избранных им же самим, учеников, то в этом заложен особый смысл, особый божественный замысел, совсем не обязательно доступный для человеческого понимания.

Что же касается вопроса, мог ли Отец, посылая Сына своего в мир, дать ему в качестве одного из ближайших учеников существо заведомо преступное, погрязшее в грехе и пороке — «диавола», то в качестве ответа приведём уже прозвучавший аргумент: всё, что делается Богом, делается во благо и есть благо. От Бога не может исходить зло или что-либо дурное: Бог есть добро. Это аксиома, принятая Церковью и лежащая в основе всего христианского мировоззрения, всего нравственного учения христианства. Вправе ли мы осуждать поступки Божии, даже если на наш обыденный, «житейский», поверхностный взгляд они порочат имя Бога? Очевидно, не вправе: во-первых, действия и помыслы Божии находятся вне человеческой компетенции и не могут быть ни осуждены, ни одобрены — они должны приниматься безоговорочно, безусловно, бескомпромиссно (по крайней мере, верующими). Во-вторых, ставя под сомнение правомерность действий Бога, мы уничтожаем ту самую основу, тот фундамент, на котором зиждется всё христианство. Но главное: мы ставим под сомнение священность Библии, истинность составляющих её текстов, а отсюда историческую ценность евангельских событий, истинность и реальность евангельских персонажей, в том числе и самого Иисуса (а вместе с ним и Иуды).

Поэтому, даже если Бог и избрал преступника на служение своему Сыну, это ни в коей мере не должно бросать тень на Отца. Тем более, что человеку не суждено прозреть всей глубины и многогранности божественных планов, в данном случае — Божьего плана в отношении Иуды. Может быть, порочный и алчный Иуда для того и был избран, чтобы послужить великому делу Иисуса и тем самым заслужить спасение? В конце концов, ведь оправдал же его Бог (Рим. 8:28–33)!

5.

Как мы видим, в целом наши оппоненты согласны с тем, что Иисус использовал иносказание, называя Иуду «диаволом». Однако по двум пунктам у нас имеются существенные разногласия.

Во-первых, признавая правомерность утверждения о существовании определённых отношения между Богом и сатаной, проявляющихся, как правило, в форме диалогов и споров, мы, тем не менее, совершенно не приемлем возможности использования Богом-Отцом или Богом-Сыном «князя мира сего» для достижения благих целей. Так, в истории с Иовом Бог и сатана вступают в единоборство, каждый из них отстаивает свою позицию, причём отстаивает с поднятым забралом, лицом к лицу, явно, не скрывая своей сущности. Это извечная, бескомпромиссная борьба между силами Добра и силами Зла, борьба на поле брани, которым со времён Адама является человек.

Другой пример: искушение Иисуса в пустыне. Здесь Иисус вступает в непримиримую схватку с сатаной, когда тот пытается ввести Сына Человеческого в соблазн, искушая поочерёдно Хлебом, Чудом, Царствами. Иисус одерживает верх в этой схватке, и «тогда оставляет Его диавол» (Мф. 4:11).

В обоих случаях налицо явное противостояние, последний акт которого, согласно Апокалипсису, завершится низвержением дьявола «в озеро огненное и серное» (Отк. 20:10) и его гибелью. Именно здесь ставится последняя точка в великом единоборстве Бога и сатаны. «И увидел я, — пророчествует автор Откровения, — новое небо и новую землю» (Отк. 21:1).

Однако мысль об использовании сил Зла, носителем которых является сатана, для победы над грехом и спасения человечества совершенно противоречит Божьему промыслу. Добро лежит в иной плоскости, нежели Зло; неверно утверждение, что Зло есть недостаток Добра или же Зло есть Добро со знаком «минус». Добро не количественно, а качественно отлично от Зла, и потому возводить здание Добра на фундаменте из Зла — значит заранее обречь всё здание на разрушение и гибель. Именно поэтому мы не вправе допустить даже тени мысли о том, что Иисус мог привлечь для благих целей «врага рода человеческого», сатану, тем более в обличии одного из своих учеников.

Во-вторых, утверждение «действия Бога всегда верны и потому не могут подвергаться той или иной интерпретации, а должны приниматься интуитивно, непосредственно, без рационализации и критики» для нас, стоящих на либеральных (то есть свободных) позициях, кажется отнюдь не бесспорным. Такой подход напоминает «политику страуса»: мол, не наше дело вершить суд над действиями Бога и давать им ту или иную оценку; нам, простым смертным, не постичь того особого божественного замысла, того особого смысла, который заложен в действиях и поступках Всевышнего. Всё, творимое Богом, лежит за гранью постижимого, рационального и потому трансцендентно по отношению к человеческому разуму, который, как и всё мироздание, есть творение Божие.

Так, или примерно так, могли бы рассуждать апологеты церковно-догматического направления в христианстве. Однако они забывают о свободе, которую даровал человеку сам Господь Бог, о той свободе духа, свободе выбора, свободе воли, свободе суждений, которая даёт нам право иметь собственное мнение в отношении того или иного предмета, действия, факта, события. Более того, свобода, дарованная человеку в вечное пользование, обязывает его иметь такое мнение, адекватно реагировать на ситуацию, — а не уходить от ответственности, прячась за формулой «пути Господни неисповедимы» или аксиомой «Бог есть благо». Да, Бог есть благо, Бог есть добро, — отсюда все поступки и помыслы Божии не могут носить печати зла; однако именно это положение и возлагает на нас, Божии творения, огромную ответственность нет, не за действия Всевышнего, а за их интерпретацию. В этом и заключается идея теодицеи[86], или «оправдания Бога»: найти такое объяснение действиям Бога, которое не противоречило бы божественной сущности, не дискредитировало бы Бога, а, наоборот, утверждало бы его статус творца и носителя добра, вечных и непреходящих моральных ценностей. Задача теодицеи — не закрывать глаза на божественные деяния, какие бы соблазны они не таили в себе, не самоустраняться от их толкования, а давать им осмысленную, адекватную оценку.

Следуя этому принципу, мы не вправе допускать такой интерпретации действий Бога, которая бы бросала тень на безгрешное имя Иисуса и его Отца. Поэтому в истории с Иудой мы с полной уверенностью можем заключить: двенадцатый апостол не был «диаволом» не только по причинам внутреннего характера, в основании которых лежит формальная логика и жёсткая аргументация, уходящая корнями в евангельские события, но и по причинам догматическим (!), в соответствии с которыми Бог в принципе не мог использовать сатану для торжества священной миссии Иисуса, для победы сил Добра над силами Зла, ибо призвание дьявола на служение в качестве одного из апостолов порочит как Отца, так и Сына, а в целом противоречит самой сущности Бога.

6.

Евангельские свидетельства о причастности Иуды к «князю мира сего» не ограничиваются приведёнными выше словами Иисуса. Не менее важными для нашего исследования являются следующие указания Луки и Иоанна: «вошёл в него сатана» (Ин. 13:27), «диавол уже вложил в сердце Иуде Симонову Искариоту предать Его» (Ин. 13:2), «вошёл же сатана в Иуду» (Лк. 22:3). Здесь уже можно ставить вопрос о непосредственном влиянии сатаны на двенадцатого апостола, о воздействии на его волю, подчинении её дьяволу.

Действительно, если воспринимать слова евангелистов буквально, то речь идёт о непосредственном «вхождение» сатаны в сердце Иуды. Поскольку сатана был реальным действующим персонажем библейской истории, такая версия не исключается. В этом случае уже нет ни соглашения между Богом и сатаной, ни использование первым второго для достижения каких-либо целей — напротив, налицо явное противоборство, противостояние, попытка сатаны помешать замыслам Божиим, вмешаться в их осуществление.

На первый взгляд, при такой трактовке ответственность за все дальнейшие события, приведшие к трагической смерти Иисуса на кресте, ложится главным образом на сатану, а не на Иуду. Иуда, влекомый навстречу своей злосчастной судьбе, оказывается во власти сатанинских сил, противостоять которым не в состоянии. Можем ли мы в этой связи говорить о полной непричастности Иуды к смерти Учителя? Очевидно, всё-таки не можем. Как бы сильно не было влияние сатаны на несчастного, ответственность с апостола за содеянное не снимается. Бог сотворил человека свободным, наделил духовным началом, дал ему возможность и право выбора между Добром и Злом — и, как следствие, возложил на него ответственность за этот выбор. Никакое влияние извне, никакое стороннее давление на волю и психику не освобождает человека от ответственности, не низводит его до уровня бессловесной марионетки, безвольной сомнамбулы. Вряд ли Иуда был зомбирован сатаной настолько, чтобы полностью лишиться способности контролировать собственные действия и поступки. И если Иуда всё-таки решился на так называемое «предательство», то пошёл он на это вполне осознанно, в соответствии со сделанным выбором. «Мог Иуда предать — и не предать: был свободен», — считает Мережковский[87]. Сатана мог лишь подтолкнуть его на этот отчаянный шаг, но решение Иуда, без сомнения, принял сам. Иначе слова Иисуса «что делаешь, делай скорее» (Ин. 13:27) следовало бы расценить как обращение не к ученику, а к злейшему, непримиримому врагу — сатане.

В связи с рассматриваемой версией важно отметить ещё один момент. В св. Писании многократно упоминается об одержимости бесами целого ряда библейских персонажей. Не являются исключением и Евангелия: и Иисус, и его ученики не раз изгоняли бесов из своих соплеменников, что воспринималось очевидцами исцелений за истинное чудо. Бесы считались прислужниками, слугами сатаны, исполнителями его воли, призванными строить козни и наносить вред людям. Вселяясь в человека, бес (или бесы) полностью подчинял его своей воле, мутил разум, приводил в состояние исступления и одержимости. По крайней мере, так трактует роль «бесовского племени» Библия.

Здесь напрашивается явная параллель с Иудой — с той лишь разницей, что в апостола вселился (вошёл) не обычный бес, способный лишь на мелкие пакости, а сам сатана, отец и хозяин всего тёмного бесовского воинства. Отсюда — если, конечно, принять свидетельства евангелистов о вхождении сатаны в сердце Иуды буквально — можно заключить, что сатана придавал этой акции исключительное значение.

Отметим ещё раз: указанная версия вполне имеет право на существование. Однако против неё имеется несколько серьёзных возражений.

7.

Первое. Традиция утверждает, что дьявол, как правило, имеет власть над натурами порочными и грешными, каковым, согласно свидетельствам евангелистов, и являлся Иуда. Отсюда следует, что злодеяния Иуды, который оказался во власти сатаны, вполне могли оказаться делом рук «врага рода человеческого». Однако выводы, к которым мы пришли выше и в соответствии с которыми Иуда был искренне предан своему Учителю, а Иисус оказывал казначею полное доверие, дают нам право подвергнуть сомнению версию о понятом буквально вхождении сатаны в сердце двенадцатого апостола. Если и был Иуда грешником и даже преступником до встречи с Учителем, то с начала служения с ним произошла серьёзная, кардинальная метаморфоза, истинное чудо: своей преданностью Иуда полностью искупил прежние грехи и отныне вёл жизнь праведника и верного ученика (вспомним назначение Иуды казначеем маленького братства, на каковую должность Иисус мог выбрать только человека ответственного и кристально честного). Из чего следует, что сатана не имел абсолютной власти над так называемым «предателем» — власти, которая позволила бы ему беспрепятственно войти в Иуду и полностью подчинить его своей воле. Сердце Иуды, таким образом, было недоступно для козней сатаны, чисто от дьявольских наваждений, ибо всецело принадлежало Богу, воплощённому в Иисусе Христе[88].

Второе. Иисус многократно пророчествует о своей судьбе, причём его пророчества носят конкретный характер: «через два дня будет Пасха, и Сын Человеческий предан будет на распятие» (Мф. 26:1–2), «предадут Его язычникам и поругаются над Ним, и оскорбят Его, и оплюют Его, и будут бить и убьют Его; и в третий день воскреснет» (Лк. 18:32–33). Более того, Иисус объявляет ученикам, что пророчества о его судьбе пришли из глубины веков и запечатлены в ветхозаветной части Писания: «и совершится всё написанное через пророков о Сыне Человеческом» (Лк. 18:31). Как ни тяжела была грядущая участь Иисуса, как ни жаждал он её избежать, он понимал: пророчества должны исполниться. Неисполнение пророчеств грозило не только успеху его миссии Спасителя, но нанесло бы серьёзный ущерб его авторитету провидца и чудотворца. Иисус не мог этого допустить.

Возвращаясь к роли сатаны в евангельской трагедии, мы невольно приходим к мысли (если, конечно, предположить, что сатана действительно вошёл в сердце одно из учеников), что «князь мира сего» принял самое деятельное участие в исполнении пророчеств как ветхозаветных пророков, так и самого Иисуса: ведь одним из исполнителей пророчеств стал Иуда, действующий по указке сатаны! Мог ли сатана, вечный, непримиримый враг Сына Человеческого, оказать столь неоценимую услугу Иисусу и тем самым укрепить его авторитет провидца? Могло ли это хитрейшее и коварнейшее олицетворение Зла, лелеявшее мечту о неограниченном владычестве над душами человеческими и над всем миром, ещё более возвеличить имя Иисуса, и без того уже гремевшее по всей земле древнего Израиля? Вряд ли. Сатана был тонким психологом (вспомним сорокадневное пребывание Иисуса в пустыне и искушения, которым сатана подверг его) и потому отлично понимал, какой негативный резонанс у единоверцев произведёт неисполнение пророчеств, произнесённых самим Иисусом — при таком развитии событий галилейский пророк наверняка прослыл бы среди израильтян лжецом и авантюристом. Следует полагать, что для сатаны важна была не столько смерть Иисуса, сколько чёрное, несмываемое пятно на его святом и чистом имени — это позволило бы ему заработать несколько очков в борьбе с силами Добра, более того, могло бы (как знать!) серьёзно повлиять на исход извечного противостояния Бога и сатаны и даже решить его судьбу. Не способствовать исполнению пророчеств, а всячески препятствовать ему — вот что логично было бы для сатаны, отвечало бы его интересам и целям.

Таким образом, использование Иуды в качестве инструмента для физического устранения Иисуса было не только нецелесообразно, но и прямо противоречило бы замыслам сатаны[89].

8.

Ещё один нюанс. Вспомним слова Петра из Деяний апостолов об Иисусе, «по определённому совету и предведению Божию преданного» (Деян. 2:23). Не кажется ли явно противоречивым, что одну и ту же мысль, мысль предать Иисуса, вложили в сердце Иуды одновременно и дьявол, и Господь Бог? Вполне очевидно, что, если эту мысль вложил в Иуду Бог-Отец, то дьявол (сатана) сделать этого уже не мог — и наоборот. Где же истина? На одной чаше весов свидетельство Петра, которого цитирует Лука, автор Деяний; на второй утверждение Иоанна о том, что «диавол уже вложил в сердце Иуде Симонову Искариоту предать Его [Иисуса]» (Ин. 13:2).

Однако никакого противоречия здесь нет. Мы уже установили, как следует понимать слова «один из вас диавол» — именно: как аллегорию, иносказание. По крайней мере, такое толкование слов «сатана», «диавол», «веельзевул» в новозаветных писаниях используется не раз. Однако имя Бога, Господа, Отца в качестве аллегории не встречается никогда и используется исключительно в буквальном, прямом смысле. Аллегория — это всегда некое сравнение, параллель с чем-то и кем-то, своего рода уподобление кому-то. Если мы называем человека «дьяволом», то подразумеваем в нём определённые черты и свойства характера, родственные «дьявольским». Напротив, Господь Бог никаким сравнениям не подлежит — хотя бы потому, что Он не сравним ни с кем и ни с чем по определению: Он выше любых сравнений и аллегорий. Вряд ли кто-либо будет оспаривать это. Отсюда следует, что не дьявол руководит помыслами Иуды, а Бог-Отец.

9.

Итак, мы приходим к выводу, что свидетельства евангелистов о вхождении сатаны в сердце Иуды не соответствуют действительному положению вещей. Как же понимать эти свидетельства? Ответ может быть только один: иносказательно. Вероятно, Иуда, готовясь к решительным действиям, испытывал сильную душевную борьбу (шутка ли! предать на мученическую смерть самого Учителя), и следы этой борьбы наверняка отражались на его поведении, в выражении его лица, в репликах и жестах. Скрыть своё состояние Иуда не мог — ведь он был обычным человеком, подверженным сомнениям и угрызениям совести. Свидетельства евангелистов относятся как раз к тем моментам времени, когда Иуда предпринимает решительные шаги (сговор с первосвященниками и ночь накануне ареста) — именно в эти моменты Иуде приходилось испытывать страшные душевные муки. От взоров евангелистов не укрылось его состояние, которое они описали в меру своего понимания, использовав при этом аллегорию.

Мотивы «преступления» Иуды, основанные на благих намерениях

Вера в Иисуса

1.

Выше мы попытались дать оценку деянию Иуды в контексте его влияния на исполнение миссии Иисуса, на становление христианства и, в конечном итоге, на ход всей мировой истории. Мы пришли к однозначному выводу: деяние Иуды было богоугодно, а сам апостол полностью оправдан Богом. Логично в этом случае было бы допустить, что при совершении богоугодного деяния Иуда руководствовался благими намерениями, а в основе его поступков лежали искренняя любовь и вера в священное дело и слово Учителя, стремление к самопожертвованию во имя торжества миссии Иисуса, чистые, безгрешные, незамутнённые корыстью, завистью и злым умыслом мысли и желания — одним словом, позитивные мотивы.

Исходя из данного допущения, подвергнем анализу мотивы этой группы. Как и мотивы первой группы, их также следует рассматривать во взаимосвязи; возможно, все они сосуществуют одновременно и представляют собой различные грани одного сложного многогранного мотива, приведшего Иуду к содеянному.

Что же это за мотивы?

2.

Каким бы неожиданным не показалось следующее утверждение, но именно истинная, глубокая вера в Иисуса, его учение, пророчества, священную миссию Спасителя, божественную сущность — всё то, на чём зиждется христианство и Церковь вот уже две тысячи лет, могло побудить Иуду Искариота на такой отчаянный шаг, как предание Иисуса в руки иудейских первосвященников. Аргументы в пользу этого умозаключения можно найти в текстах синоптиков, к которым и обратимся за помощью.

Итак, Матфей свидетельствует:

С того времени Иисус начал открывать ученикам Своим, что Ему должно идти в Иерусалим и много пострадать от старейшин и первосвященников и книжников, и быть убиту, и в третий день воскреснуть (Мф. 16:21).

И восходя в Иерусалим, Иисус дорогою отозвал двенадцать учеников одних и сказал им: вот, мы восходим в Иерусалим, и Сын Человеческий предан будет первосвященникам и книжникам, и осудят Его на смерть; и предадут Его язычникам на поругание и биение и распятие и в третий день воскреснет (Мф. 20:17–19).

…сказал ученикам Своим: вы знаете, что через два дня будет Пасха, и Сын Человеческий предан будет на распятие (Мф. 26:1–2).

Во время пребывания их в Галилее, Иисус сказал им: Сын Человеческий предан будет в руки человеческие, и убьют Его, и в третий день воскреснет. И они весьма опечалились (Мф. 17:22–23; см. также см. также Мф. 17:9).

Марк:

Ибо учил Своих учеников и говорил им, что Сын Человеческий предан будет в руки человеческие, и убьют Его, и по убиении в третий день воскреснет. Но они не разумели сих слов, а спросить Его боялись (Мк. 9:31–32; см. также Мк. 8:31; 10:33–34).

Когда же сходили они с горы, Он не велел никому рассказывать о том, что видели, доколе Сын Человеческий не воскреснет из мертвых. И они удержали это слово, спрашивая друг друга, что значит: воскреснуть из мертвых (Мк. 9:9-10).

И, наконец, Лука:

…Он сказал ученикам Своим: вложите вы себе в уши слова сии: Сын Человеческий будет предан в руки человеческие. Но они не поняли слова сего, и оно было закрыто от них, так что они не постигли его, а спросить Его о сем слове боялись (Лк. 9:43–45; см. также Лк. 9:22).

Отозвав же двенадцать учеников Своих, сказал им: вот, мы восходим в Иерусалим, и совершится всё написанное через пророков о Сыне Человеческом: ибо предадут Его язычникам и поругаются над Ним, и оскорбят Его, и оплюют Его, и будут бить и убьют Его; и в третий день воскреснет. Но они ничего из этого не поняли: слова сии были для них сокровенны, и они не разумели сказанного (Лк. 18:31–34).

Как мы видим, в пророчествах Иисуса о собственной судьбе не было недостатка. Причём, несмотря на частые разночтения параллельных мест в Евангелиях, в данном вопросе Матфей, Марк и Лука выказывают удивительное единодушие и буквально слово в слово повторяют друг друга. На этом фоне заметно выделяется фигура четвёртого биографа Иисуса, чьё Благовествование как бы вносит свежую струю в однообразный пересказ событий, описанных синоптиками.

Итак, Иисус пророчествует о своей судьбе. Какие основные моменты его пророчеств можно выделить? Во-первых, он предсказывает своё пленение, избиение, поругание и смерть на кресте; во-вторых, Иисус заявляет о своём грядущем воскресении «в третий день»; в-третьих, он предрекает, что «Сын Человеческий предан будет» одним из его учеников; в-четвёртых, он конкретно указывает день, когда «предан будет в руки человеческие»; и в-пятых, хотя это и не имеет прямого отношения к пророчествам, ученики его «ничего из этого не поняли» и «не разумели сказанного». Таким образом, Иисус неоднократно свидетельствует о своём будущем, но ученики его остаются глухи к его словам; непонимание, в свою очередь, рождает неверие — иначе как ещё объяснить их смятение, граничащее с откровенной трусостью, вплоть до отречения (вспомним троекратное отречение Петра в ночь ареста Иисуса), внезапно охватившее их в канун Пасхи?

Не кажется ли странным, что многочисленные пророчества Иисуса о грядущей трагедии не были услышаны никем из его учеников? Не свидетельствует ли факт содеянного Иудой о том, что не все ученики остались глухи к словам Учителя? Возьмём на себя смелость и выскажем следующее предположение: Иуда был единственным из числа двенадцати апостолов, кто услышал Иисуса, кто горячо, искренне поверил ему и кто не предал забвению ни единого слова из его пророчеств. И именно вера толкнула его на так называемое «предательство».

Иисус дал миру шанс, и шанс этот заключался в его смерти. Смерть органически завершала земной путь Учителя, своею кровью искупавшего грехи людские. Его смерть нужна была миру. Понял ли это Иуда? Постиг ли он промысел Божий во всей его глубине и полноте — с тем, чтобы взять на себя роль орудия Божьего Провидения? Однозначного ответа на этот вопрос нет. Возможно, ему, единственному прозревшему, до конца открылся смысл земной жизни и, главное, смерти Иисуса, смысл его явления в этот грешный мир, его миссии Спасителя. А может быть (и это более вероятно), истинное значение миссии Учителя так и осталось сокрытым от него — ведь он был простым смертным, таким же, как и другие одиннадцать сподвижников Иисуса. Важно не это, а то, что уши, глаза, сердце, душа, всё существо этого «чистого» иудея были открыты слову и делу Иисуса, он жил верой в него, в того, кто был для него непогрешим, чист, свят — и горячо любим. И потому нашёл в себе силы совершить то, что никто больше совершить не мог. Он знал, что человечество проклянёт его, но он знал также и то, что Иисус — сам Иисус, Сын Божий! нуждается в его помощи. Иуда перешагнул через самого себя и содеял то, что считал своим сокровенным долгом перед тем, которого по праву боготворил.

3.

Страшным, непосильным бременем легла на плечи Иуды роль «предателя», доносчика, невольного убийцы друга и учителя. Безгранично веря Иисусу, неотступно следуя пророчеству, Иуда тем не менее всё бы отдал, лишь бы Учитель остался жив. Возможно, в глубине души Иуда всё-таки таил надежду, что в нужный момент свершится чудо — и Иисус, уже преданный в руки врагов, сбросит с себя ненавистные путы и вновь обретёт свободу. Иуда не раз уже был свидетелем удивительных чудес, творимых Иисусом, и со всею страстью своего преданного сердца жаждал, чтобы и на этот раз Иисус воспользовался своими чудотворными способностями. Может быть, именно эта надежда на чудо, которое могло бы стать ярким свидетельством величия и силы Иисуса, которое повергло бы в прах врагов и укрепило бы сомневающихся в могуществе галилейского пророка, питала уверенность и самого Иуды. Нет, Иисус не даст себя убить! не позволит надругаться над собой! не потерпит издевательств и поношений! Напротив, он обратит оружие своих недругов против них самих и всему миру докажет свою божественную сущность!.. Так вполне мог думать Иуда, этот простой иудей, бывший вор и злодей, не сумевший до конца прозреть смысл великой миссии своего Учителя — но единственный, кто безгранично верил в него.

Иисус не совершил чуда — по крайней мере, тогда, в Гефсимании. Чудо произошло позже, три дня спустя, ранним пасхальным утром: Иисус воскрес из мёртвых! Мог ли Иуда, преданный ученик и верный казначей Иисуса, мог ли вообще кто-либо из смертных постичь тогда, в тот трагический день всю глубину, всю значимость этого величайшего в истории человечества чуда, положившего начало новой вере, новой эпохе, новому будущему?

4.

Возможно иное, несколько отличное от только что приведённого, объяснение действий Иуды Искариота. Да, Иуда искренне верил Иисусу, но вера в его душе (в соответствии с этой версией) сочеталась с сомнениями, которые терзали его, лишая покоя мятущуюся душу.

Церковь учит, что вера, подверженная сомнению, не есть вера, угодная Богу. Истинная же вера есть вера Авраама, безропотно отдавшего единственного сына на заклание Богу. Вера должна быть безоговорочной и бездумной, полностью подчиняющей волю человека неограниченному, поистине «божественному» произволу Творца.

Однако нужна ли человеку такая вера? Вера, умаляющее самое ценное, что есть у него — его человеческое достоинство, свободу, право на сомнение, на критическую оценку господствующих в обществе нравственных ценностей, — не означает ли такая бездумная, пассивная вера попытку уйти от ответственности за принятие жизненно важных решений, от ответственности за свои поступки, от ответственности быть человеком — Человеком с большой буквы?

Повторим: Иуда искренне верил Иисусу, но тлела в его душе и искорка сомнения. Быть может, истинная вера как раз и должна сопровождаться изрядной долей скепсиса, постоянным «а вдруг»? Впрочем, вопросы веры слишком сложны и многогранны, требуют основательного изучения и тщательного исследования малый объём данной работы не позволяет подробно остановиться на этой проблеме. Допустим лишь, что Иуда был верующим скептиком, и подвергнем анализу его возможные мысли.

«Если Иисус — действительно Сын Божий, — рассуждал Иуда, — то моё предательство послужит делу свершения его пророчества о смерти через распятие и воскресении на третий день; своим деянием я лишь исполню волю Божию. Если же он окажется обманщиком и лжепророком, то пусть смерть послужит ему наказанием за его обман — он достоин будет такого конца». Иуде не откажешь в здравомыслии, при любом исходе он оказывается в выигрыше. И выигрыш тот — истина, которую жаждет узнать двенадцатый апостол. Нет, даже не узнать — иначе бы он дождался «третьего дня», чтобы удостовериться в точном исполнении (или неисполнении) пророчества о воскресении, и не покончил бы жизнь самоубийством, — ему важно создать условия для неизбежного проявления истины, которую ему уже не довелось узнать. Что ж, приоткрыть истину ради самой истины и, не узнав её, добровольно уйти из жизни — в этом есть что-то святое. (Что рядом с этим жалкие тридцать серебренников!)

Иисус воскрес — и своим воскресением вернул к жизни одиннадцать трусливых учеников. А что же двенадцатый? Узнал ли он о торжестве своей веры — там, в мире ином? Быть может, там, рядом с Богом, он обрёл наконец покой и жизнь вечную, свободную от людских проклятий в адрес «предателя» и позорного клейма «иуды»?

«Заблудшая душа человеческая, если тебе свыше суждено было заблудиться, то это, воистину, будет зачтено тебе в тот великий день, когда мощный судия придёт в облаках славы своей судить живых мёртвых и мёртвых живых!..»[90]

5.

Таким образом, искренняя вера в Иисуса и страстное желание всем сердцем, всей душой, всем существом своим служить Учителю, служить беззаветно и безответно, служить вопреки всем и вся, вопреки злой людской молве, вопреки предвзятому и превратному мнению единоверцев-учеников, таков, согласно нашей версии, фундаментальный движущий мотив, лежащий в основе всех поступков Иуды Искариота.

Именно с такой позиции мы и рассмотрим далее содеянное двенадцатым апостолом, и в первую очередь подвергнем доскональной «вивисекции» историю с тридцатью серебренниками.

Тридцать серебренников

1.

Тогда один из двенадцати, называемый Иуда Искариот, пошёл к первосвященникам и сказал: что вы дадите мне, и я вам предам Его? Они предложили ему тридцать сребренников; и с того времени он искал удобного случая предать Его. (Мф. 14:16).

И пошёл Иуда Искариот, один из двенадцати, к первосвященникам, чтобы предать Его им. Они же услышавши обрадовались и обещали дать ему сребренники. И он искал, как бы в удобное время предать Его. (Мк. 14:10–11).

…он пошёл и говорил с первосвященниками и начальниками, как Его предать им. Они обрадовались и согласились дать ему денег; и он обещал, и искал удобного времени, чтобы предать Его им не при народе. (Лк. 22:4–6).

Тридцать серебренников… Убийственный аргумент против Иуды, способный перечеркнуть всё то положительное, что удалось по крупицам собрать в защиту двенадцатого апостола. Чёрным, несмываемым пятном ложится на репутацию казначея эта «неправедная мзда» (Деян. 1:18), слишком низменным, подлым, позорным, явно корыстным предстаёт перед нами сговор Иуды с врагами Иисуса. И потому вердикт поверхностный читатель выносит не задумываясь: преступник! предатель! вор! убийца!

Не подлежит сомнению, что Иуда, действительно, предал Иисуса в руки врагов, за что и получил известную мзду[91]. Однако мотивация его поступка, на наш взгляд, совершенно иная, чем та, которую представляют евангелисты. Повторим, что в корыстолюбии и алчности Иуда вряд ли может быть обвинён иначе Иисус, читающий в душах людей, не назначил бы его казначеем. Вызывает недоумение также и ничтожность суммы, полученной Иудой от первосвященников. Мог ли алчный человек, смыслом жизни которого были деньги и только деньги, пойти на столь чудовищное преступление из-за каких-то жалких грошей — цены раба? Вряд ли: это противоречит обычной логике человеческих поступков.

Да, — могли бы ответить нам наши оппоненты, — это противоречит логике поступков человека бескорыстного, однако Иуда отнюдь не был таковым, как бы ни пытались доказать противное его защитники: сам факт принятия тридцати серебренников свидетельствует об этом. Сумма, полученная Иудой от первосвященников, действительно, была невелика, однако психология алчного человека, каковым выведен Иуда в Евангелиях, довольно-таки проста: лучше заработать хоть что-нибудь, чем не заработать ничего (по принципу «лучше синица в руке, чем журавль в небе»). Возможно, Иуда во время торга понял, что на большее ему рассчитывать нечего (хотя и намеревался сорвать куда более солидный куш), — и принял то, что ему предложили.

Для алчного человека подобные рассуждения, возможно, и логичны, однако мы вновь и вновь задаём себе вопрос: а как же Иисус, как этот провидец и сердцевед, как Сын Божий мог избрать себе в ученики столь мелочного и низкого человека — и при этом наделить его чудотворными способностями, дать ему власть над бесами и людскими недугами, доверить общинную кассу? Впрочем, мы уже знаем ответ на этот вопрос: Иуда был избран для осуществления особой миссии — как единственный из двенадцати, кто способен был её осуществить и кому Иисус вверил свою судьбу, будущее зарождающегося учения и всего человечества. И именно факт избрания Иуды и та великая ответственность, возложенная на него Иисусом, как раз и свидетельствуют о чистоте помыслов и великой силе духа опального апостола — качествах и чертах характера, несовместимых с мелочностью, алчностью, низменным эгоизмом.

Веские аргументы против традиционной версии выдвигают и уже известные нам исследователи, Э. Ренан и Д. Штраус. «Одной скупостью, — считает французский библеист, — которую синоптики выставляют мотивом указанного преступления, его не объяснить. Было бы странно, если бы человек, в руках которого была касса и который знал, что он теряет со смертью своего главы, променял выгоды своего положения на ничтожную сумму денег»[92]. Такое же недоумение вызывает величина суммы, полученной Иудой от первосвященников, и у Штрауса: «Синоптическое повествование не выясняет и мотивов предательства Иуды, так как предложенная ему сумма денег была весьма ничтожна — 30 сребреников, или 25 рублей»[93].

Нельзя не согласиться с этими выводами. Противоестественность и алогичность сделки с первосвященниками, с точки зрения традиционного её объяснения, теперь становится ещё более очевидной: зачем Иуде, имевшему свободный доступ к общинной казне, ставить на карту своё материальное благополучие ради мизерной суммы — и вечного проклятия в придачу? Ведь совершенно ясно, что весь дальнейший ход событий должен был привести к изгнанию предателя из общины, отныне обезглавленной и обессиленной. Доступ к «кормушке» был бы навсегда закрыт. Для законченного эгоиста, каковым представляют Иуду консерваторы-традиционалисты, должен быть характерен и крайний прагматизм: Иуда никогда бы не разменял стабильное благополучие, которым он обладал как казначей Иисуса, на сиюминутную сомнительную выгоду.

2.

Однако у сторонников консервативной точки зрения могут возникнуть новые возражения. Предвосхищая их, попытаемся более основательно проанализировать традиционную версию, согласно которой Иуда заключил сделку с первосвященниками, руководствуясь исключительно корыстными побуждениями.

Думается, наши оппоненты могли бы предложить два варианта выхода из сложившейся тупиковой ситуации, в которой они оказались, продолжая настаивать на алчности Иуды как основополагающем мотиве его поступка.

Первый вариант. Возможно, памятуя о неоднократно пророчествуемой Иисусом скорой своей смерти, Иуда сообразил, что его функции казначея в самое ближайшее время могут прекратиться — и тогда он лишится источника постоянного дохода, каковым являлся для него денежный ящик, который он всегда носил с собой. Поэтому, дабы не искушать судьбу, он решается на предательство и получение мзды за него, пусть даже и незначительной.

Второй вариант. Вполне правомерно предположение о том, что в денежном ящике к моменту сговора с первосвященниками скопилась изрядная сумма, которая служила для Иуды большим искушением. Как казначей, Иуда наверняка умел неплохо считать: произведя несложные расчёты, он пришёл к выводу, что даже путём ежедневного воровства из общинной кассы небольшими порциями он «заработает» сумму, соизмеримую с той, что в данный момент хранилась в ящике, ещё очень нескоро (возможно, через несколько лет). Зачем же воровать по крохам, когда можно разом присвоить всё? А сделать это можно было только одним способом: прекратить деятельность общины и остаться, таким образом, полноправным владельцем ящика. Для этого нужно было устранить Учителя — ведь «обезглавленная» община, состоявшая из трусоватых и маловерных «рыбарей» (именно такими знал их Иуда), тут же распадётся, а ученики рассеются. Возникает вопрос: не проще ли было Иуде улизнуть с накопленным богатством, не отягощая одного преступления (воровства) ещё и другим (предательством)? Без сомнения, проще — однако кто мог поручиться, что в недалёком будущем пути Учителя и вероломного ученика вновь не пересекутся? Тогда Иуде пришлось бы держать ответ перед Иисусом. Нет, Иуда не мог рисковать, когда в руки плыло настоящее богатство. А тридцать серебренников… что ж, лишняя мелочь на карманные расходы никогда не помешает — и он не раздумывая принимает их.

Постараемся дать ответ на оба возражения.

Первое не выдерживает критики хотя бы уже потому, что алчный Иуда, точно запомнивший все пророчества Иисуса (причём пророчества весьма конкретные, называющие дату грядущей трагедии) и поверивший им, скорее бы удрал с денежным ящиком, чем вступил в преступный сговор с врагом ради сомнительной выгоды — ведь он понятия не имел, сколько предложат ему первосвященники. Дни Иисуса всё равно были сочтены — пророчества Учителя не могут лгать! — после же его смерти никому уже не будет дела ни до пропавшей общинной кассы, ни до исчезнувшего казначея: растерянность и страх всецело овладеют сердцами малодушных учеников. Ищи потом ветра в поле!

Кем в таком случае был бы предан Иисус? Иуда на это мог бы только пожать плечами: не всё ли равно? Не он, так другой сделает это — проречённое Учителем не может не сбыться! Тем более, что в своих речах Иисус ни разу не называет имени предателя. Главное для Иуды сейчас — скрыться с денежным ящиком, пока это было ещё возможно. Иисус же пускай сам решает свои проблемы и «приводит в исполнение» собственные пророчества.

Так, или примерно так мог бы рассуждать Иуда, замысли он поживиться за счёт Иисуса и его общины. Однако в этой версии нет места сговору с первосвященниками и тридцати серебренникам. Но мы знаем, что сделка была совершена — следовательно, данная версия несостоятельна.

Вторая версия столь же уязвима, сколь и первая.

Так ли уж верно предположение о том, что в общинной кассе к моменту ареста Иисуса скопилась большая сумма денег? Скорее следовало было допустить, что казна к тому времени оскудела: триумфальный въезд Иисуса в Иерусалим накануне пасхальных праздников при большом стечении народа наверняка сопровождался раздачей милостыни в значительно больших размерах, нежели обычно. В этом случае содержимое денежного ящика не могло представлять для Иуды настолько большой ценности, чтобы ради него предать Учителя в руки врагов.

Далее, согласно предложенной версии Иуда предал Иисуса из опасения мести с его стороны в случае похищения им (Иудой) общинных денег. Однако после смерти Иисуса оставались ещё одиннадцать учеников, которых осторожному казначею следовало бы опасаться никак не менее, а то и более их Учителя: вряд ли христианские принципы милосердия и всепрощения успели пустить глубокие корни в сердцах бывших «рыбарей» из Галилеи. Да, растерянные и убитые горем, они проявили малодушие и даже трусость, когда Иисус покинул их (вновь вспомним троекратное отречение Петра), однако мы знаем, что очень скоро дух их окреп, «исполнились все Духа Святого» (Деян. 2:4); закалённые в лишениях и невзгодах, преследуемые властями и недругами, понесли они свет нового учения не только своим соплеменникам, но и далеко за пределы древнего Израиля. Никогда не узнал об этом Иуда, ибо к началу самостоятельного служения апостолов был уже мёртв, однако за три года совместных странствий он имел возможность основательно присмотреться к своим «коллегам» по общине и потому не мог не заметить, что за малодушием, маловерием и пассивностью учеников скрываются порой отчаянный характер и искренняя готовность к самопожертвованию во имя святого дела, ради которого пришёл на землю Иисус. Особенно следовало опасаться ему сыновей Зеведеевых, Иоанна и Иакова, прозванных Сынами Грома за их необузданный и горячий нрав. Не приведи Бог встретиться с ними на узкой дорожке, когда за спиной у тебя бремя страшного злодеяния, приведшего Учителя на крест! Или тот же Пётр, наречённый Иисусом Кифой (Камнем) — разве он, трижды отрекшийся, не встал тем не менее с мечом в руке на защиту своего Учителя, тогда, в ночь ареста? Нет, не мог Иуда подвергать своё будущее благосостояние и собственную жизнь столь явному риску — с тем, чтобы остаток дней своих трястись от страха в постоянном ожидании встречи с учениками Иисуса.

Таким образом, мы должны согласиться с Ренаном: одной скупостью и алчностью сговор Иуды с первосвященниками объяснён быть не может. Следует искать иные мотивы.

3.

Допустим, — предвидим мы новую аргументацию наших оппонентов, — доводы Ренана по-своему верны. Допустим также, что Иуда, идя на сговор с врагами Иисуса, руководствовался не корыстью и жаждой наживы, а какими-нибудь другими мотивами, в явном виде не отображёнными в евангельских текстах. Но разве это снимает с него обвинение в преступлении? Разве злой умысел в его деянии уже исключён? Отнюдь. Обратимся всё к тому же Ренану и продолжим цитату, приведённую защитниками Иуды: «Не было ли самолюбие Иуды уязвлено упреком, полученным во время трапезы в Вифании?»[94] «Потеря денег, которые мог бы он получить в свое распоряжение [в Вифании], - вторит скептику Ренану убеждённый христианин Фаррар, — разжигала в нем тайное пламя чёрной злобы»[95]. А Мережковский по тому же поводу приводит слова бл. Иеронима (с выводом которого, однако, не согласен): «Хочет Иуда возместить убыток, причинённый ему, как он думает, тратою мира на Вифанийской вечере»[96]. Может быть, желание отомстить Иисусу за упущенный шанс присвоить те триста динариев, которые можно было выручить, продав драгоценное миро, и толкнуло Иуду на предательство? Заметим, что эта версия хорошо согласуется с ничтожностью суммы, которую Иуда согласился принять от первосвященников в качестве мзды за донос.

Предложенная версия имеет несколько существенных изъянов. Во-первых, Иисус не мог допустить, чтобы мотивом предательства стала месть — по причинам, подробно рассмотренным выше. Обладавший даром предвидения и всеведения, прекрасно читающий в душах людей, он не мог не знать, к какому результату приведёт его отпор Иуде, и если он всё-таки высказал несогласие с позицией своего казначея, значит был уверен, что тот не затаит против него зла и уж тем более не поднимет на него руку, чтобы отомстить, — ведь в противном случае действия Иисуса можно было бы расценить как откровенную провокацию, что совершенно невозможно.

Во-вторых, при более внимательном прочтении этого эпизода обращает на себя внимание тот факт, что выступление Иуды произошло уже после того, как драгоценное масло было излито на ноги Иисуса. А это значит, что краткий диалог между Иисусом и Иудой изменить ситуацию уже не мог, и Иуда это прекрасно понимал. Более того, это лишний раз подтверждает бескорыстность казначея: если бы он имел целью присвоение денег, которые можно было бы выручить от продажи миро, он не допустил бы помазания Иисуса или, по крайней мере, попытался бы воспрепятствовать ему.

В-третьих, никакого упрёка в адрес Иуды, собственно говоря, и не было: Иуда задал вопрос, высказав при этом свою точку зрения, и получил от Иисуса чёткий ответ, — на этом инцидент был исчерпан. Напротив, ответ Иисуса должен был открыть Иуде (как, впрочем, и другим ученикам) глаза на истинный смысл обряда, совершённого Марией: «она сберегла это на день погребения Моего». «Ибо нищих всегда имеете с собою, — продолжает Иисус с грустью, — а Меня не всегда» (Ин. 12-7, 8). Нет здесь ни тени упрёка, а лишь глубокая печаль и скорбь Сына Человеческого, знающего свой земной предел и неотвратимо к нему приближающегося. «Грядёт уже тот день и час, — словно говорит своим ученикам Иисус, — когда не будет Меня с вами».

Таким образом, события в Вифании никак не могли повлечь за собой сговор Иуды с первосвященниками.

4.

Нет, не корысть и желание извлечь выгоду толкают Иуду на получение мзды, и уж тем более не жажда мести. В таком случае — что же? Зачем Иуда вообще отправился к врагам Учителя, если не имел целью наживу и личное обогащение?

Логичное объяснение этому факту можно получить, только приняв во внимание миссию Иуды. Только с высоты этих позиций, под широким углом зрения, открывается перспектива более глубокого и объективного понимания роли двенадцатого апостола в пресловутом сговоре со злейшими врагами Иисуса.

Вряд ли сам Иуда сознаёт всю ответственность предстоящего деяния, инициируя заговор с первосвященниками, однако следует помнить, что действует он «по совету Божию», в соответствии с божественным планом — на каждом его поступке можно a priori ставить печать «одобрено Господом». Да, план сокрыт от него, как сокрыты от него и возможные последствия содеянного им. Он знает только одно (многочисленные пророчества Иисуса о своей судьбе не остались без внимания): Иисус должен погибнуть мученической смертью, должен принести себя в жертву, и Иуда должен помочь ему в этом. А сговор с врагами — лишь первый шаг к реализации пророчеств, возвещённых Учителем.

В ту ночь, ночь заговора и тридцати серебренников, Иуда уже точно знает, что должен совершить. И именно в эту ночь он делает первый шаг навстречу своей страшной судьбе, вечному людскому проклятью и несмываемому позору. Всё, назад пути больше нет. Позади — непреодолимая стена прошлого, впереди же — только Иисус. О себе он уже не думает.

Страшное бремя, которое он взвалил на свои плечи, гнетёт его — он понимает, что обрекает на смерть любимого Учителя, дороже которого для него никого нет; возможно, он действует в состоянии сильнейшего душевного аффекта, возбуждения, экзальтации, чувствует всю омерзительность этой сделки, но всё же идёт на неё — ради Иисуса. Для него важно сейчас только одно: любой ценой завершить начатое — и убраться отсюда, из этого вертепа греха и продажности. Не дай Бог, если враги, к которым он пришёл под покровом ночи, заподозрят что-то неладное! И Иуда берёт эти мерзкие деньги, лишь бы только не вызвать у них подозрение. Ведь для них, для первосвященников, действия Иуды вполне естественны, как совершенно естественен для них и мотив Иуды — корысть. Отказ Иуды от мзды мог бы вызвать у первосвященников недоумение, непонимание, недоверие к этому странному типу, явившемуся предать своего Учителя, и весь план мог бы сорваться. Иуда не мог допустить этого. Он берёт деньги, и в этот момент, действуя скорее по наитию, интуитивно, спонтанно, возможно даже не сознаёт, какую именно сумму ему сунули в руку. Он видит, что первосвященники готовы принять его предложение — и это сейчас для него самое главное. Ведь если бы им руководила корысть, он наверняка бы запросил большую сумму, устроил торг.

5.

Парадокс рассмотренной версии заключается в кажущемся несоответствии внутренней, глубинной мотивации поступка Иуды и методами его реализации. Именно это несоответствие вкупе с предвзятостью и рождает у поверхностного критика убеждённость в виновности опального апостола. Примитивная логика здесь проста и очевидна: вор и корыстолюбец, случайно (?!) оказавшийся в числе избранных Иисусом учеников, ради получения жалких грошей тайно сговаривается с врагами Учителя и, далее, цинично (вспомним поцелуй «предателя» в момент ареста) предаёт его в их руки.

Однако мы видим, что один из самых, казалось бы, позорных фактов биографии Иуды вполне может быть объяснён с позиций позитивной мотивации, а сам Иуда оправдан — как перед Богом, так и перед людьми. Вера в Учителя вот что движет несчастным казначеем, когда он совершает этот мерзкий по своему исполнению, но столь необходимый Иисусу акт «предательства». Вера вот тот краеугольный камень, лежащий в основе всех действий Иуды, тот глубинный, сокрытый от посторонних глаз мотив, ставший для него путеводной звездой и конечной целью его существования. Вера и, как результат, страстное желание помочь Учителю в осуществлении его великой миссии.

Традиционная же аргументация, в основе которой лежит злой умысел «предателя», на поверку оказывается противоречивой и потому совершенно несостоятельной.

«Что делаешь, делай скорее»

1.

Под покровом ночи делает Иуда свой первый шаг на пути «предательства», вступая в сговор с первосвященниками, под покровом ночи[97] совершает он и второе своё деяние, должное завершить его страшную миссию, — предаёт Иисуса в руки врагов. Именно в эту вторую ночь, полную великого смысла и имеющую для христианства непреходящее значение, ночь Тайной вечери, евхаристии и последнего напутствия Иисуса[98], судьбы Учителя и ученика переплетаются настолько тесно, что отныне разорвать, разъединить их не удастся никому как бы ни пытались это сделать непримиримые противники Иуды.

В эту ночь Иуда завершает свою миссию. Всё сделано в соответствии с «советом Божиим» — но каким титаническим усилием воли далось Иуде это проклятое «предательство»! каким нечеловеческим страданием иссушена отныне его душа!

Обратимся к свидетельствам евангелистов:

Когда же настал вечер, Он возлёг с двенадцатью учениками; и когда они ели, сказал: истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня. Они весьма опечалились и начали говорить Ему, каждый из них: не я ли, Господи? Он же сказал в ответ: опустивший со Мною руку в блюдо, этот предаст Меня… При сём и Иуда, предающий Его, сказал: не я ли, Равви? Иисус говорит ему: ты сказал (Мф. 26:20–23,25; см. также Мк. 14:17–20, Лк. 22:21,23).

Иисус… сказал: истинно, истинно говорю вам, что один из вас предаст меня. Тогда ученики озирались друг на друга, недоумевая, о ком Он говорит. Один же из учеников Его, которого любил Иисус, возлежал у груди Иисуса; ему Симон Пётр сделал знак, чтобы спросил, кто это, о ком говорит. Он, припадши к груди Иисуса, сказал Ему: Господи! Кто это? Иисус отвечал: тот, кому Я, обмакнув кусок хлеба, подам. И, обмакнув кусок, подал Иуде Симонову Искариоту. И после сего куска вошёл в него сатана. Тогда Иисус сказал ему: что делаешь, делай скорее. Но никто из возлежавших не понял, к чему Он это сказал ему… Он, приняв кусок, тотчас вышел (Ин. 13:21–28,30).

Тайная вечеря… Праздничная трапеза («настал же день опресноков» — Лк. 22:7) в узком кругу единомышленников. Последний раз видит Учитель своих учеников вот так, всех вместе, за общим столом, и печалью наполняется его сердце. Скользит зоркий взгляд по бородатым, обожжённым солнцем и огрубевшим от ветра лицам, стараясь запечатлеть в памяти образы дорогих ему людей… скользит всевидящий взгляд по их душам, заглядывая в самые потаённые их уголки. Зрелые, взрослые мужи — а сколько в них ещё детской наивности, сколько непосредственности! И сколько, увы, слепоты! Но они чисты, эти «рыбари» из Галилеи, всё ещё у них впереди. Лёгкая, чуть грустная улыбка ложится на безмолвные губы, которым совсем уже скоро суждено сомкнуться навек, в глазах мягко и тепло тлеет огонёк любви — великой, нерастраченной, невостребованной.

От лица к лицу, от души к душе скользит взгляд Иисуса — и вдруг окаменевает, словно наткнувшийся на встречный взгляд Горгоны. Иуда… Да, это Иуда Искариот, тот самый. Иисус знает: сегодня свершится то, что предначертано Отцом, и только Иуда способен сделать это. Самый верный, самый преданный[99] из двенадцати… самый любящий…

2.

Иуда не сводит глаз с Учителя, жадно ловит каждый его флюид, каждый вздох, каждую перемену во взгляде. Он ждёт.

Сделав первый шаг (т. е. сговорившись с первосвященниками), Иуда не может решиться на второй и окончательный — на собственно «предательство». Внутренняя борьба раздирает его, терзают страшные сомнения, мучительные вопросы и постоянные «а вдруг?» не дают покоя его мятущейся душе. Противоречивые чувства, бушующие в груди несчастного казначея, лишают его уверенности. На правильном ли он пути? Не совершает ли он чудовищной, роковой ошибки?

Где-то в глубине души он всё ещё надеется, что Иисус снимет с него это тяжкое бремя, внесёт поправку в своё пророчество — ведь предательство ещё не совершилось, сговор с первосвященниками ещё не привёл к трагедии, Иисус всё ещё на свободе. Ещё можно всё изменить. Или уже нельзя?..

Ещё одно сомнение терзает его: а вдруг предать должен не он? Что, если на эту роль предназначен другой ученик? Что, если Иуда слишком поспешил, приняв на свой счёт слова Иисуса о том, «один из вас предаст Меня»? И потому он ждёт, хотя и не знает, чего именно, и надеется, что Иисус внесёт ясность в этот вопрос, пошлёт ему какой-нибудь знак. И когда Иисус напоминает ученикам о том, что предающий находится среди них, а все ученики, один за другим, спрашивают: «не я ли?», Иуда, затаив дыхание, задаёт тот же вопрос: «не я ли, Равви?» На что Иисус (впервые!) даёт конкретный ответ: «ты сказал».

Совершенно иначе видит смысл заданного Иудой вопроса скептик Ренан: «Вероломный ученик не потерял присутствия духа: он осмелился даже, как рассказывают, спросить, подобно другим: „Не я ли, равви?“»[100] Однако было бы неверно понимать вопрос Иуды как проявление крайнего цинизма: трудно, практически невозможно представить себе настолько порочного человека, который бы в течение трёх лет странствовал с Учителем бок о бок, делил с ним тяготы совместной жизни, внимал его учениям и пророчествам, пусть даже предающий его ради денег — и столь цинично, глаза в глаза задающий вопрос, ответ на который ему заведомо известен. Более того, если исходить из версии, согласно которой Иуда предаёт Иисуса из корыстных побуждений, то его вопрос не только нелогичен, но и опасен для него.

Действительно, всё спланированное Иудой должно оставаться под покровом тайны — иначе он рискует потерять пресловутые тридцать серебренников, полученные им в качестве мзды за предательство (и которые, кстати, он ещё не истратил: вспомним возвращение этих денег первосвященникам на следующий день). В этом случае заданный им вопрос мог бы привести к тому, что преступный замысел раскроется и весь его план рухнет. Иуда не мог рисковать. Отсюда следует, что вопрос задан лишь с одной целью: чтобы получить ответ, внести ясность, избавиться от сомнений. «Действительно ли я должен сделать это, Учитель?» — именно так следует понимать вопрос Иуды.

Здесь важен ещё один момент: вопрос свидетельствует об отсутствии предварительной договорённости между Иисусом и Иудой. Если бы такая договорённость существовала, вопрос был бы неуместен. Иуда действует по собственной воле, не следуя при этом ничьему приказу или указанию. До Тайной вечери Иисус позволяет себе лишь намёками, опосредованно направлять своего ученика, его помыслы в нужное русло, оставляя при этом право выбора окончательного решения за Иудой.

3.

Самым мучительным для Иуды было осознание полного своего одиночества. Нет плеча друга, на которое в трудную минуту можно опереться, нет надёжного спутника, к которому можно обратиться за помощью или советом. Иисус? Нет, слишком велика дистанция между Учителем и учеником, слишком боготворит его бедный Иуда, чтобы вверить ему свои сомнения и страхи, излить свою душу. Невозможно представить, чтобы нелюдимый, немногословный, замкнутый, держащийся особняком Иуда стал бы допытываться у Иисуса, следует ли ему предавать его или нет! И только робкое «не я ли, Равви?» позволяет себе Иуда, на что тут же получает от Иисуса утвердительное «ты сказал». Однако Иуда ждёт чего-то большего.

Иисус не мог не видеть изнуряющей борьбы, которую вёл его верный ученик с самим собой. Он прекрасно понимал, что от исхода этой борьбы зависит, по сути, успех всей его миссии, особенно теперь, когда отсчёт времени его земного служения пошёл уже на часы. Время его пришло, ждать больше нельзя. Крайне важно было, чтобы Иуда завершил задуманное, довёл до логического конца план «предательства».

Иисус понимал: нужен небольшой импульс, лёгкий толчок, некий сигнал, который влил бы в исстрадавшуюся душу Иуды свежую, бодрящую струю уверенности, поддержал бы, указал верное направление дальнейших действий.

Да, Иисусу ведомы терзания его ученика — на то он и Сын Божий, чтобы знать всё. На вопрос Иуды он отвечает утвердительно, но, по-видимому, так, чтобы ответ был услышан только Иудой. Иуда, и только он один, слышит слова Учителя, но всё ещё колеблется. Из ответа ему становится ясно, что именно он избран на эту роль, однако он до сих пор не знает, когда он должен приступить к завершающей стадии своей миссии. И он снова ждёт.

Иоанн, «которого любил Иисус», либо не услышал ответа, данного Иисусом Иуде (хотя и возлежал у груди Учителя), либо решил удостовериться, что не ослышался, и потому вновь спрашивает Иисуса: «Господи! кто это?» «Иисус, свидетельствует Евангелие, — отвечал: тот, кому Я, обмакнув кусок хлеба, подам. И, обмакнув кусок, подал Иуде Симонову Искариоту» (Ин. 13:25–26). Слышал ли Иуда краткий диалог между Иисусом и Иоанном? Неизвестно. В любом случае тот факт, что Иисус, «обмакнув кусок, подал Иуде», заслуживает особого внимания. Иуда был единственным из учеников, кто удостоился такой чести — получить кусок хлеба из рук самого Учителя. По существовавшей в те времена традиции это была, действительно, великая честь: Иисус выделяет Иуду из среды учеников как человека, к которому проявляет особое уважение. По крайней мере, именно так наверняка был понят этот жест большинством учеников, находившихся в тот момент за праздничным столом. Несколько иной смысл должен был уловить в нём Иоанн, который знал, какой именно чести удостоен Иуда.

Так же, вероятнее всего, воспринял поступок Иисуса и Иуда, а именно как великую честь и знак особого благоволения Учителя — но не только: он (и только он один) увидел в этом действии поддержку, поощрение, дружескую руку Учителя, его благословение и окончательное утверждение Иуды в роли так называемого «предателя». «И после сего куска вошёл в него сатана», сообщает далее Иоанн, используя аллегорию и имея, по-видимому, в виду (об этом уже говорилось выше), что поведение Иуды резко изменилось: в движениях появилась решительность, в глазах — огонёк своеобразной одержимости, во всех членах — сила и уверенность в правильности избранного пути.

Мог ли Иисус использовать указанный ритуал с куском хлеба только лишь для указания Иоанну на Иуду как на своего избранника на страшную роль предателя? Наверняка, нет: современники Иисуса слишком серьёзно относились к ритуальным действам (пример тому: различные жертвоприношения) и дорожили традициями своих предков. Иисус знал это и потому не стал бы кощунствовать, подавая кусок заведомому преступнику и грешнику, делая при этом вид, что удостаивает того особой чести — тем более, что Иоанну была известна подоплёка поступка Иисуса. Иисус вкладывает в ритуал истинный его смысл, и именно искренность Учителя воодушевляет Иуду, даёт ясный и однозначный ответ на терзающий его вопрос: «кто?».

Осталось получить ответ на вопрос «когда?».

И чтобы поставить последнюю точку в этом затянувшемся, только им двоим понятном диалоге, Иисус теперь уже прямо заявляет Иуде: «что делаешь, делай скорее». Никто из учеников, кроме, возможно, Иоанна[101], не понял этих слов, однако совершенно ясно, что именно их ждал Иуда — и больше не медлит. Эти сакраментальные слова стали для него последним импульсом, сигналом, своеобразным энергетическим зарядом. Они не только подтверждали правильность избранного Иудой пути, но и определяли срок выполнения всей операции. «Делай скорее», означает «немедленно», «сию минуту», «прямо сейчас». Воодушевлённый этой поддержкой, этим вовремя подставленным плечом друга, Иуда тут же уходит. Отныне он уже не знает сомнений. Ещё бы: сам Иисус развеял их раз и навсегда!

Той же ночью он исполняет задуманное.

4.

«Что делаешь, делай скорее»… На первый взгляд эти слова могут быть расценены как прямое указание Иисуса предать его в руки властей. Разве его направляющая воля не очевидна в приведённых выше свидетельствах? «Что делаешь, делай скорее» — это ли не прямой приказ? «И, обмакнув кусок, подал Иуде Симонову Искариоту» — это ли не откровенный выбор одного из двенадцати? А слова «ты сказал» в ответ на вопрос Иуды, по еврейской традиции означающие утверждение и аналогичные современному «да», — это ли не волеизъявление Учителя?

Однако не всё так просто.

Согласно свидетельствам Матфея, Марка и Луки, Иуда предложил свои услуги первосвященникам накануне «дня опресноков», то есть не менее чем за сутки до той знаменитой Тайной вечери, где Иисус произнёс роковые слова. Иначе говоря, Иуда замыслил предательство ещё до прямого указания Иисуса. Здесь, правда, возможно возражение: если Иуда задумал предать Иисуса ещё до Тайной вечери, то как объяснить утверждение Иоанна: «И после сего куска вошёл в него сатана» (13:17)? Выходит, что до «сего куска» Иуда о предательстве не помышлял? Постараемся ответить на это возражение. На первый взгляд Иоанн противоречит Луке, который утверждает, что сатана вошёл в Иуду, когда «приближался праздник опресноков, называемый Пасхою» (Лк. 22:1). В действительности же никакого противоречия здесь нет. Если более внимательно перечитать четвёртое Евангелие, то нетрудно обнаружить следующее свидетельство: «И во время вечери, когда диавол уже вложил в сердце Иуде Симонову Искариоту предать Его…» и т. д. (Ин. 13:2). Именно это короткое «уже» всё объясняет: к Тайной вечере Иуда уже был готов предать Иисуса в руки его врагов. Можно лишь предположить, что это намерение, приведшее к сговору с первосвященниками, возникло у Иуды накануне дня опресноков, что согласуется с указаниями трёх других авторов[102]. «Что делаешь, делай скорее» — это лишь последний сигнал к активным действиям, к завершающей фазе разыгрывающейся трагедии. Иуда верно понял этот сигнал — и не заставил себя долго ждать.

Итак, согласно данной версии, основанной на свидетельствах евангелистов, Иуда пошёл на предательство по прямому указанию Иисуса, однако это указание, открыто прозвучавшее на Тайной вечере (но никем, кроме Иуды, не понятое), было лишь кульминацией, завершающим этапом всего плана «предательства». Сама идея предать Иисуса в руки его врагов созрела у Иуды раньше, ещё накануне «дня опресноков»[103].

5.

Однако неверно было бы думать, что слова Иисуса преследовали только одну цель: поддержать и направить Иуду в его деянии. Вспомним, что и сам Иисус в последние дни своего земного служения не раз подвергался приступам сомнений, а смятённый дух его ужасался грядущей участи. «Глупо жестоки ко всему человечеству те, кто полагает, будто бы человек Иисус, не будучи „трусом“, не мог бы страшиться физических мук и смерти так, как страшился их, судя по Гефсимании, — считает Мережковский. — Немногим умнее, но ещё жесточе к самому Господу те, кто хотел бы нас уверить, будто бы Он не мог страшиться их вовсе, будучи Сыном Божьим»[104]. Да, Иисус являлся Сыном Божиим, и как Сын Божий, он неуклонно шёл к намеченной цели, однако, по его собственному же неоднократному свидетельству, он являлся также и Сыном Человеческим. И эта вторая, человеческая, ипостась не могла не проявиться в нём и в его действиях в форме естественного, чисто человеческого страха перед ожидающей его чудовищной участью, перед физической смертью. Это должно было произойти, и это произошло незадолго до праздника Пасхи.

И взял с Собою Петра, Иакова и Иоанна; и начал ужасаться и тосковать. И сказал им: душа Моя скорбит смертельно; побудьте здесь, и бодрствуйте. И, отошед немного, пал на землю и молился, чтобы, если возможно, миновал Его час сей; и говорил: Авва Отче! всё возможно Тебе; пронеси чашу сию мимо Меня; но не чего Я хочу, а чего Ты. Возвращается, и находит их спящими, и говорит Петру: Симон! ты спишь? не мог ты бодрствовать один час? Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение: дух бодр, плоть же немощна. И опять отошед, молился, сказав то же слово (Мк. 14:33–39).

«Пронеси чашу сию мимо Меня» — слышим мы крик из глубины души Сына Человеческого, страстно жаждущего жить и испытывающего вполне естественный страх перед небытием; «но не чего Я хочу, а чего Ты» — раздаётся тут же смиренный голос Сына Божьего, послушного воле Отца и всего себя отдающего великой миссии, ради исполнения которой он и был послан в мир. Два начала, две ипостаси, «дух» и «плоть» ведут борьбу в душе Иисуса, рождая смятение, вселяя неуверенность. От исхода этой борьбы, от результатов этого противостояния зависят судьбы грядущих поколений. И Иисус знает это.

Страшась своей душевной слабости и не желая больше искушать ни себя, ни Отца, Иисус дает прямое указание единственному, в ком он был уверен более всего — Иуде Искариоту, поскорее помочь ему в завершении своей миссии.

6.

Предвидим давно сдерживаемые возражения противников Иуды Искариота.

Действительно, — могли бы заявить наши оппоненты, — Иисус даёт указание Иуде предать его, однако эти слова обращены не к другу, а к преступнику, каковым Иуда, собственно, и является. «Моё время пришло, — как бы говорит он предателю. — Довольно медлить! Хватит малодушничать! Раз решился на чёрное дело, иди и сделай то, что задумал»[105]. Возможно, Иуда, действительно, проявил малодушие, испугавшись в последний момент предстоящего деяния, а может быть, он вообще решил отказаться от задуманного — ведь деньги за преступление он уже получил! Если принять, что Иуда отличался безнравственностью и беспринципностью, то он вполне мог предать не только Иисуса, но и первосвященников, нанявших его. Однако Иисус, понимая необходимость запланированного Иудой, в решающий час направляет его, вынуждает завершить начатое. Возможно также, Иисус, действительно, боялся проявить обычную человеческую слабость, опасался, что в последний момент душевные силы покинут его и он откажется от выполнения своей миссии, — и потому торопит Иуду: «Что делаешь, делай скорее — иначе будут поздно». Оба и Иуда, и Иисус — стояли на пороге событий, в которых им предстояло принять непосредственное, решающее участие — неудивительно поэтому, что и тот, и другой испытывали страх перед грядущим.

Иуда, подстёгиваемый словами Учителя, пошёл и предал Иисуса в руки врагов.

7.

Предложенная версия весьма убедительна, однако против неё может быть выдвинуто как минимум два контраргумента.

Первый. Вспомним кусок хлеба, который Иисус, «обмакнув… подал Иуде Симонову Искариоту». Мы уже выяснили, что Иисус никогда не сделал бы этого, будь Иуда преступником и грешником, т. к. свято чтил традиции своего народа. Такой чести он мог удостоить только верного друга.

Второй. Мы знаем, что Иисус был чужд греха, ибо затем и пришёл в мир, чтобы победить его. Мы знаем также (об этом речь уже шла выше), что он никогда не стал бы провоцировать совершение греха другим человеком. Провидя помыслы и поступки своих учеников, он не допустил бы, чтобы Иуда совершил предательство, руководствуясь негативными побуждениями и тая в душе злой умысел. И уж тем более он не стал бы сам толкать его на преступление — а ведь именно так, согласно традиционной версии, следует трактовать обращённые к Иуде известные слова Иисуса.

Таким образом, мы приходим к явному несоответствию в выводах «традиционалистов». Если Иисус произносит роковые слова (роковые как для него самого, так и для Иуды), то обращены они могут быть только к другу, преданному, верному сподвижнику, готовому на любую жертву ради Учителя.

Поцелуй Иуды

Целованием любви предаем мы тебя.

Леонид Андреев, «Иуда Искариот»

1.

Особое место в анализируемом событии занимает кощунственность формы «предательства» Иисуса Иудой Искариотом, вошедшей в список метафор как «поцелуй Иуды». По крайней мере, именно так трактуется этот факт сложившимся за две тысячи лет общественным мнением.

Приведём свидетельства всех четырёх евангелистов, в которых даны описания ареста Иисуса.

Тогда приходит к ученикам Своим и говорит им: вы всё ещё спите и почиваете? вот, приблизился час, и Сын Человеческий предаётся в руки грешников; встаньте, пойдём: вот, приблизился предающий Меня. И когда ещё говорил Он, вот, Иуда, один из двенадцати, пришёл, и с ним множество народа с мечами и кольями, от первосвященников и старейшин народных. Предающий же Его дал им знак, сказав: Кого я поцелую, Тот и есть, возьмите Его. И тотчас подошед к Иисусу, сказал: радуйся, Равви! И поцеловал Его. Иисус же сказал ему: друг, для чего ты пришёл? Тогда подошли, и возложили руки на Иисуса, и взяли Его. И вот, один из бывших с Иисусом, простерши руку, извлёк меч свой и, ударив раба первосвященникова, отсёк ему ухо. Тогда говорит ему Иисус: возврати меч твой в его место, ибо все, взявшие меч, мечём погибнут; или думаешь, что Я не могу теперь умолить Отца Моего, и Он представит Мне более, нежели двенадцать легионов Ангелов? Как же сбудутся Писания, что так должно быть? В тот час сказал Иисус народу: как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями взять Меня; каждый день с Вами сидел Я, уча в храме, и вы не брали Меня. Сие же всё было, да сбудутся писания пророков. Тогда все ученики, оставивши Его, бежали (Мф. 26:45–56).

Кончено, пришёл час; вот, предаётся Сын Человеческий в руки грешников; встаньте, пойдём: вот, приблизился предающий Меня. И тотчас, как Он ещё говорил, приходит Иуда, один из двенадцати, и с ним множество народа с мечами и кольями, от первосвященников и книжников и старейшин. Предающий же Его дал им знак, сказав: Кого я поцелую, Тот и есть; возьмите Его, и ведите осторожно. И пришед тотчас подошёл к Нему и говорит: Равви! Равви! И поцеловал Его. А они возложили на Него руки свои и взяли Его. Один же из стоявших тут извлёк меч, ударил раба первосвященникова и отсёк ему ухо. Тогда Иисус сказал им: как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями, чтобы взять Меня; каждый день бывал Я с вами в храме и учил, и вы не брали Меня; но да сбудутся Писания. Тогда, оставивши его, все бежали (Мк. 14:41–50).

Когда Он ещё говорил это, появился народ, а впереди его шёл один из двенадцати, называемый Иуда, и он подошёл к Иисусу, чтобы поцеловать Его. Ибо он такой им дал знак: Кого я поцелую, Тот и есть. Иисус же сказал ему: Иуда! целованием ли предаёшь Сына Человеческого? Бывшие же с Ним, видя, к чему идёт дело, сказали Ему: Господи! не ударить ли нам мечём? И один из них ударил раба первосвященникова и отсёк ему правое ухо. Тогда Иисус сказал: оставьте, довольно. И коснувшись уха его, исцелил его. Первосвященникам же и начальникам храма и старейшинам, собравшимся против Него, сказал Иисус: как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями, чтобы взять Меня! Каждый день бывал Я с вами в храме, и вы не поднимали на Меня рук; но теперь — ваше время и власть тьмы (Лк. 22:47–53).

Сказав сие, Иисус вышел с учениками Своими за поток Кедрон, где был сад, в который вошёл Сам и ученики Его. Знал же это место и Иуда, предатель Его, потому что Иисус часто собирался там с учениками Своими. Итак Иуда, взяв отряд воинов и служителей от первосвященников и фарисеев, приходит туда с фонарями и светильниками и оружием. Иисус же, зная всё, что с Ним будет, вышел и сказал им: кого ищете? Ему отвечали: Иисуса Назорея. Иисус говорит им: это Я. Стоял же с ними и Иуда, предатель Его. И когда сказал им: «это Я», — они отступили назад и пали на землю. Опять спросил их: кого ищете? Они сказали: Иисуса Назорея. Иисус отвечал: Я сказал вам, что это Я; итак, если Меня ищете, оставьте их, пусть идут, — да сбудется слово, речённое Им: из тех, которых Ты Мне дал, Я не погубил никого. Симон же Петр, имея меч, извлек его, ударил первосвященнического раба, отсек ему правое ухо; имя рабу было Малх. Но Иисус сказал Петру: вложи меч в ножны; неужели Мне не пить чаши, которую дал Мне Отец? Тогда воины я тысяченачальник и служители Иудейские взяли Иисуса, и связали Его (Ин. 18:1-12).

Из приведённых выше фрагментов следует, что в жизнеописаниях Иисуса имеются разночтения. Поскольку же они не противоречат друг другу, а, напротив, дополняют, попытаемся, сопоставив все приведённые авторами факты, составить единый рассказ, учитывающий все детали приведённых свидетельств. Это необходимо сделать ввиду важности события. Итак:

Тёмная апрельская ночь (канун Пасхи), особенно тёмная именно в этих широтах и именно в это время года. Возможно, светит луна, но именно поэтому в тени мрак кажется ещё более чёрным и густым.

Пригороды Иерусалима. Иисус с одиннадцатью учениками (Иуда накануне ушёл за стражей) приходит за поток (ущелье) Кедрон, где был сад (или лес, роща) — именно там, по его предвидению, должна произойти развязка. Сад, наверняка уже покрывшийся листвой и потому бросающий на землю густую тень, ещё более усугубляет темноту ночи.

Появляется Иуда во главе толпы народа и вооружённых стражников, посланных первосвященниками арестовать Иисуса, с фонарями и светильниками. Иуда даёт знак стражникам: «Кого я поцелую, Тот и есть, возьмите Его, и ведите осторожно». Иисус, заранее ожидая их появления, выходит вперёд. Одиннадцать учеников не решаются последовать за Учителем и прячутся за его спиной, один только Пётр с мечом в руке следует за Иисусом. Иуда встречается с Иисусом, приветствует его: «Радуйся, Равви!» и целует. Иисус говорит ему: «Друг, для чего ты пришёл? Целованием ли предаёшь Сына Человеческого?» Иуда, видимо, не успевает ответить, так как в этот момент подходят следующие за ним по пятам стражники с оружием и фонарями.

Теперь Иисус обращается к ним: «Кого ищете?» Те, неуверенные, что перед ними тот, кто им нужен (неверный свет фонарей в ночной тьме, в тени густых крон, вряд ли способен чётко высветить фигуру Иисуса), отвечают ему: «Иисуса Назорея». Иисус отвечает им: «Это Я». Стражники в смятении отступают назад и падают на землю. Иисус повторяет свой вопрос: «Кого ищете?» И вновь они отвечают: «Иисуса Назорея». Во второй раз Иисус указывает им на себя: «Я сказал вам, что это Я; итак, если Меня ищете, оставьте их [учеников], пусть идут». Только после этого стражники приступают к нему, чтобы схватить его.

Пётр же, желая, по-видимому, вступиться за Иисуса, извлекает меч и бьёт им первосвященнического раба, отсекая тому правое ухо. Но Иисус останавливает Петра: «Вложи меч в ножны; неужели Мне не пить чаши, которую дал Мне Отец? Или думаешь, что Я не могу теперь умолить Отца Моего, и Он представит Мне более, нежели двенадцать легионов Ангелов [для защиты]?» Сотворив чудо, он исцеляет раба. Затем обращается к арестовавшим его: «Как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями, чтобы взять Меня! Каждый день бывал Я с вами в храме, и вы не поднимали на Меня рук; но теперь — ваше время и власть тьмы». Но те вместо ответа связывают его.

Ученики в панике оставляют Иисуса и бегут прочь.

2.

Итак, если внимательно вчитаться в приведённый текст, то сразу же возникает множество вопросов. Зачем Иуде нужно было указывать на Иисуса, если того и так прекрасно знали в лицо? Что означает поцелуй Иуды? Что означают слова Иисуса, обращённые к Иуде? Почему Иисус не избежал ареста, хотя мог это сделать, обратившись за помощью к Отцу? Более того, почему он запретил Петру вступиться за него, когда тот уже пустил в ход свой меч? Если придерживаться традиционных взглядов на предательство Иуды, то чёткого, логичного ответа на эти вопросы получить не удастся. Поэтому попытаемся ответить на них, исходя их нашей версии.

Вопрос первый: зачем Иуде нужно было указывать на Иисуса, если того и так прекрасно знали в лицо? Из приведённых ниже слов следует, что Иисус был хорошо известен не только своим сторонникам, но и врагам. Об этом свидетельствует всё повествование Евангелий, на страницах которых не раз упоминаются встречи Иисуса с фарисеями, их горячие споры, едва ли не доходящие до ссор.

Каждый день бывал Я с вами в храме, и вы не поднимали на Меня рук (Лк. 22:53).

Первосвященник же спросил Иисуса об учениках Его и об учении Его. Иисус отвечал ему: Я говорил явно миру; Я всегда учил в синагоге и в храме, где всегда Иудеи сходятся, и тайно не говорил ничего; что спрашиваешь Меня? спроси слышавших, что я говорил им; вот, они знают, что Я говорил (Ин. 18:19–21).

О том же косвенно свидетельствует также и опознание Петра иудеями:

И подошла к нему одна служанка и сказала: и ты был с Иисусом Галилеянином (Мф. 26:69).

Наивно было бы полагать, что знающие в лицо ученика Иисуса — Петра нуждались в посторонней помощи для опознания самого Учителя — Иисуса.

Выходит, указание Иуды на Иисуса было лишним? Отнюдь. Да, Иисус хорошо был известен, и особенно в Иерусалиме — это не подлежит сомнению. Однако вспомним, в каких условиях происходил арест. Ночь, густые кроны деревьев, беспросветная темень. Неверные отблески фонарей, вряд ли способные осветить чащу. Вероятность ошибки при аресте даже хорошо известного человека в таких условиях была очень велика, но и Иисус, и Иуда знали: ошибки быть не должно — иначе все их усилия могут пойти прахом. Потому-то и даёт знак стражникам Иуда: «Кого я поцелую, Тот и есть». Ту же цель преследует и сам поцелуй Иуды. Однако поцелуй не дал ожидаемого результата: стражники всё ещё не решаются схватить Иисуса, то ли по причине темноты (знак-поцелуй мог быть ими не замечен), то ли из страха перед Иисусом, о котором знали, что он умел творить чудеса и управлять бесами. С этого момента Иисус сам руководит своим арестом.

3.

Вопрос второй: что означает поцелуй Иуды? Казалось бы, ответ на этот вопрос мы только что получили, однако это не совсем так. Поцелуй имеет ещё и другой смысл, значительно более важный. Да, для стражников поцелуй служил сигналом, но предназначался он в первую очередь не для них, а для Иисуса. На самом деле поцелуй олицетворяет собой прощальный жест посвященных в известную лишь им высшую тайну двух мучеников, один из которых шёл на физическую смерть во имя вечной славы, второй — во имя вечного позора. Своим поцелуем Иуда выражает преданность Иисусу, прощание с горячо любимым другом и товарищем. Тем же поцелуем Иуда, вероятно, просит у Иисуса прощение за то, что подверг его нечеловеческим страданиям. Считать же поцелуй только знаком, указывающим стражникам на Иисуса, было бы в корне неверно. Куда проще, естественнее и надёжнее было бы просто взять Иисуса за руку, или схватить за плечо, и затем передать его посланникам фарисеев.

Характерным является также приветствие Иуды: «Радуйся, Равви!» Так можно приветствовать только близкого друга, учителя, но никак не того, кому желаешь зла.

Да, бытующая версия о том, что Иуда своим поцелуем проявляет верх кощунства, скорее всего неверна, — могли бы возразить наши оппоненты из лагеря «традиционалистов», — так как она не подтверждена библейскими текстами, однако видеть в поцелуе прощание двух верных друзей также было бы ошибкой. И тем не менее, это именно прощание: возможно, в грешной душе Иуды, который понимает, что совершает непоправимое зло, в последний момент пробуждается человеческое чувство. Он хочет проститься с предаваемым им Учителем, так как знает: больше он его никогда не увидит. Возможно, в глубине души он был всё-таки привязан к Иисусу, и сейчас, в этот критический, переломный момент в их общей судьбе, скрытая привязанность проявилась во всей своей полноте. Как бы то ни было, но этот проблеск человечности не снимает с Иуды обвинения в предательстве: не следует забывать и о второй функции этого поцелуя — указании стражникам на Иисуса.

Совершенно верно, — отвечаем мы, — поцелуй есть проявление искренних человеческих чувств, выход которым Иуда даёт самым естественным образом. Боль, отчаяние, страсть, сожаление, смятение, смертельная тоска, ощущение неотвратимости жестокой судьбы — весь этот сонм чувств воплотился в одном-единственном прощальном поцелуе. Однако невозможно себе представить, чтобы искренняя привязанность к Иисусу, пусть даже только-только пробудившаяся, уживалась бы в душе Иуды с крайним цинизмом — а как иначе расценить слова, тайком от Иисуса сказанные страже перед самым арестом: «Кого я поцелую, Тот и есть»?! Одно явно противоречит другому. Нет, только общей целью, которой следовали и Учитель, и ученик, только единым замыслом, задуманным и направляемым Богом-Отцом, можно объяснить действия Иуды в ту трагическую ночь. Только при таком подходе выявляется органическая взаимосвязь всех поступков двенадцатого апостола.

Таким образом, мы снова возвращаемся к исходной версии о поцелуе как прощании двух друзей, двух соратников и сподвижников, между которыми существовала духовная близость и полное взаимопонимание. Эта версия тем более предпочтительна, что она логична и стройна во всех отношениях, в ней нет изъянов и смысловых натяжек.

4.

Вопрос третий: каков смысл слов Иисуса, обращённых к Иуде: «Друг, для чего ты пришёл?» и «Иуда! целованием ли предаёшь Сына Человеческого?» Попытаемся найти объяснения обоим вопросам Иисуса.

И тот, и другой вопросы кажутся в устах Иисуса весьма странными. Неужели Иисус не знает, зачем явился Иуда? Прекрасно знает: чтобы предать его в руки стражников. И смысл поцелуя ему наверняка известен. Нет, Иисус вкладывает в свои вопросы иной смысл: «Друг, для чего ты пришёл? Чтобы проститься, увидеть Меня в последний раз? А твой поцелуй означает ли, что ты именно сейчас предаёшь меня в руки врагов? что это именно тот знак, который я так жду от тебя? что другого знака не будет? что — это всё?» Возможен и иной вариант: «Друг, для чего ты пришёл? Ты мог бы не возвращаться, ведь ты уже сделал то, что должен был сделать, остальное я сделаю сам. Ты здесь больше не нужен, уходи, не подвергай себя опасности. Твоё время ещё не пришло». Или такой вариант: «Друг, для чего ты пришёл? Чтобы предать Меня в руки врагов? Это и есть именно то, что я от тебя жду? Ты ставишь последнюю точку в этом деле?» Эти варианты вполне правомерны, но главное в них не то, что их отличает, а, напротив, сближает: вопросы Иисуса обращены к другу, а не к врагу. Да и обращение «друг» (по Матфею) о многом говорит. Если исходить из традиционной точки зрения на поступок Иуды, то такое обращение кажется необъяснимым. Разве мог Иисус, провидя предательство и зная имя предателя, называть его другом? Не вернее ли было бы предположить, что такое тёплое обращение Иисуса явилось знаком искреннего расположения и любви к Иуде — не к предателю, нет, а к безвестному, непризнанному, непонятому герою, жертвующему не только своей жизнью (как пророк, Иисус знал и о близкой кончине Иуды), но и своим добрым именем ради друга и Учителя? И что характерно: ни к кому другому из своих учеников Иисус ни разу не обращается со словом «друг»!

Однако, — могут возразить наши оппоненты, — Иуда был не единственным, кого Иисус так именует. Так, в ночь накануне ареста, по свидетельству Иоанна, Иисус обращается к своим ученикам: «Я назвал вас друзьями» (15:15) (причём Иуды среди них уже не было: он ушёл за стражей), а обращаясь к Марии Магдалине после воскресения, называет учеников «братьями Моими» (20:17).

И всё же следует признать, что персонально Иисус обращается как к другу только к Иуде, то есть как бы выделяет его из среды учеников, оказывая ему тем самым особую честь. Как бы то ни было, человека, который преднамеренно творит ему зло, Иисус, читающий в душах людей как в открытой книге, другом никогда бы не назвал.

5.

Вопрос четвёртый: почему Иисус не избежал ареста, хотя мог это сделать, обратившись за помощью к Отцу? Ведь у него было время скрыться. Значит, арест входил в его планы, являлся частью его жизненного пути («неужели Мне не пить чаши, которую дал Мне Отец?»), более того, он сам и руководил им, направлял его. Таким образом, Иисус сам распорядился своей жизнью, и никто более не волен был вершить его судьбу:

Я отдаю жизнь Мою, чтобы опять принять её; никто не отнимает её у Меня, но Я Сам отдаю её: имею власть отдать её и власть имею опять принять её (Ин. 10:17–18).

Следует отметить один незначительный на первый взгляд момент. Иуда заявляет стражникам: «возьмите Его, и ведите осторожно». Не является ли это «ведите осторожно» проявлением спонтанной заботы об Учителе, желанием оберечь его от возможного насилия со стороны стражников или сопровождавшего их народа по пути в город, чисто человеческим участием к любимому Учителю, даже вопреки логике содеянного им? Да, он предал его, предал «по совету Божию», но наверняка, будь на это его воля, Иуда скорее бы отдал собственную жизнь в обмен на жизнь Иисуса. Однако его задача оказалась намного сложнее, нежели быть распятым на кресте. На такой шаг мог пойти только человек, искренне любящий своего Учителя, до самого конца следующий самой главной заповеди Библии: возлюби Господа своего больше чем самого себя. Пожалуй, Иуда чем-то сродни Аврааму: во имя любви к Богу Авраам жертвует жизнью собственного сына, Иуда же — жизнью Сына Божьего и, позже, своей собственной жизнью.

Ещё один штрих. В момент ареста Иисус заявляет стражникам: «теперь ваше время и власть тьмы». Что означает: «Моё время, время земного служения, кончилось, теперь Я в вашей власти, ваша же власть — это власть тьмы. А моя власть — это власть света, который Я призван нести в мир».

6.

Любопытна одна деталь. Иоанн заявляет: «Знал же это место и Иуда», при этом поясняя: «потому что Иисус часто собирался там с учениками Своими» (18:2). Однако из того, что Иисус часто собирался в таком-то месте со своими учениками, ещё вовсе не следует, что Иуда достоверно знал, в каком именно месте соберётся община в эту ночь. Да, он мог догадываться об этом, с определённой долей вероятности предполагать это — но никак не знать наверняка. Для осуществления же его плана (а также плана Иисуса) Иуда должен был располагать самыми точными данными о том, где будет находиться Иисус в эту трагическую ночь — иначе план мог оказаться под угрозой срыва. Знать — а не догадываться. Узнать же это он мог только одним путём — от самого Иисуса. Возможно (хотя не существует ни одного свидетельства евангелистов на это счёт), накануне, на Тайной вечере Иисус упомянул о своих планах на эту ночь, в частности указав свой маршрут на ближайшие часы. Сообщено ли это было лично Иуде, в приватной беседе, либо во всеуслышанье — неизвестно, однако эти слова должны были быть произнесены, иначе бы сам Иисус поставил план своего ареста под угрозу срыва.

Раскаяние и смерть Иуды

1.

Чем окончилась для Иуды эта история?

Тогда Иуда, предавший Его, увидев, что Он осуждён, и раскаявшись, возвратил тридцать сребренников первосвященникам и старейшинам, говоря: согрешил я, предав Кровь невинную. Они же сказали ему: что нам до того? смотри сам. И бросив сребренники в храме, он вышел, пошёл и удавился (Мф. 27:3–5).

Раскаяние и добровольная смерть — как объяснить этот поворот событий? Как результат угрызений совести? Если принять за основу версию о корыстолюбии и алчности как главном движущем мотиве преступления Иуды, то на этот вопрос убедительного ответа мы не получим. Здесь напрашивается другой ответ: выполнив свою тяжелейшую миссию («увидев, что Он осуждён»), Иуда не в силах был более выдерживать огромное психологическое бремя, возложенное им самим же на собственные плечи (предательство друга и Учителя) и, сломленный духовно и душевно, выпотрошенный до предела, униженный, раздавленный, со смятённой душой, решает покончить жизнь самоубийством. Однако прежде чем решиться на этот роковой шаг, он обязан вернуть долг тем, кого он ненавидел и кого считал виновниками всех бедствий своего Учителя, — первосвященникам и фарисеям. Долг, равный тридцати серебренникам. Но не только в долге было дело: Иуда не мог допустить, чтобы эти грязные деньги, «цена крови», попали в какие-либо другие руки — и потому возвращает их тем, кто заплатил ему за предательство Иисуса. Но не просто возвращает, а бросает их на землю, тем самым выражая презрение к своим врагам и врагам Учителя. Вернув таким образом долг, он обретает свободу — и кончает счёты с жизнью.

Самоубийству Иуды предшествует не только возвращение денег, но и его раскаяние. В чём раскаивается Иуда? Ведь он действует из самых чистых побуждений, из любви к Иисусу, движимый искренней верой в него — зачем ему раскаиваться? Сам же Иуда и отвечает на этот вопрос: «согрешил я, предав Кровь невинную».

Итак, Иуда считает, что совершил грех, но грех этот не в том, что он предал Иисуса на мученическую смерть, а в том, что он предал именно «Кровь невинную». Ведь Иисус, в отличие от других представителей рода человеческого, был безгрешен: Сын Божий не может иметь на себе греха. Только это ставит себе в вину Иуда, только это терзает его, грызёт его совесть, и только в этом он раскаивается. Не следует забывать также, что Иуда был обычным грешным человеком, со всеми свойственными ему человеческими слабостями; ему искренне жаль Иисуса, которого он подверг столь суровым испытаниям, жаль по-человечески, простой человеческой жалостью — ведь во имя дружбы он жертвует другом. Да, следует признать, Иуда совершил грех — факт остаётся фактом: он действительно предал «Кровь невинную», безгрешного Иисуса в руки врагов, — но грех этот с лихвой искупается той безграничной преданностью, тем самоотверженным деянием, которое он совершил ради Иисуса, во имя Иисуса, жертвуя собственной жизнью, своим добрым именем, своей душой — совершил «по совету Божию», по просьбе друга («что делаешь, делай скорее»).

2.

Действительно, акт раскаяния налицо, — вынуждены согласиться с нами наши оппоненты из «партии консерваторов», продолжая в то же время отстаивать свою точку зрения в отношении Иуды Искариота. — Пожалуй, это единственный поступок Иуды во всей евангельской истории, который характеризует предателя с положительной стороны. «Если безрассудное желание получить несколько серебряных монет и вскружило голову бедному Иуде, — считает Ренан, — то отсюда, думается мне, ещё не следует, что он окончательно утратил нравственное чувство, так как, увидя последствия своего преступления, он раскаялся и, как говорят, лишил себя жизни»[106]. И тем более ценен этот акт, что Иуда возвращает первосвященникам полученную им мзду за предательство, причём не просто возвращает, а бросает их в храме, чем выражает своё презрение церковным иерархам Иерусалима. И это Иуда, человек, готовый за ничтожную сумму продать душу самому дьяволу! Какой отсюда можно сделать вывод? Раскаяние явилось результатом глубокого, коренного душевного перелома, который претерпел Иуда, когда внезапно понял, что содеянное им уже свершившийся факт, и ничего поправить, ничего повернуть вспять уже не удастся: Иисус, его Учитель, в руках врагов. Потрясение, пережитое им, было настолько сильно, что он не вынес его — и добровольно лишил себя жизни.

Оправдывает ли раскаяние Иуду? В какой-то мере — однако вины с него не снимает.

Остановимся на раскаянии более подробно. Раскаяние есть результат изменения мнения, позиции, точки зрения, результат признания своей неправоты, более того, своей вины, готовность принятия иной точки зрения, даже если это принятие сопровождается сильным психологическим стрессом и сопряжено с нарушением сложившегося душевного, социального, материального равновесия. Искреннее раскаяние высоко ценится в христианской догматике, о чём, в частности, свидетельствуют некоторые притчи Иисуса. Вот две из них:

У одного человека было два сына; и он, подошед к первому, сказал: сын! пойди, сегодня работай в винограднике моем. Но он сказал в ответ: «не хочу»; а после, раскаявшись, пошел. И подошед к другому, он сказал то же. Этот сказал в ответ: «иду, государь»; и не пошел. Который из двух исполнил волю отца? Говорят Ему: первый. Иисус говорит им: истинно говорю вам, что мытари и блудницы вперед вас идут в Царство Божие (Мф. 21:28–31).

У некоторого человека было два сына; и сказал младший из них отцу: отче! дай мне следующую мне часть имения. И отец разделил им имение. По прошествия немногих дней, младший сын, собрав все, пошел в дальнюю сторону и там расточил имение свое, живя распутно. Когда же он прожил все, настал великий голод в той стране, и он начал нуждаться; и пошел, пристал к одному из жителей страны той, а тот послал его на поля свои пасти свиней; и он рад был наполнить чрево свое рожками, которые ели свиньи, но никто не давал ему. Пришед же в себя, сказал: сколько наемников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода! Встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою, и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих. Встал и пошел к отцу своему. И когда он был ещё далеко, увидел его отец его и сжалился; и побежав пал ему на шею и целовал его. Сын же сказал ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою, и уже недостоин называться сыном твоим. А отец сказал рабам своим: принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги; и приведите откормленного теленка и заколите: станем есть и веселиться, ибо этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся. И начали веселиться. Старший же сын его был на поле; и возвращаясь, когда приблизился к дому, услышал пение и ликование; и призвав одного из слуг, спросил: что это такое? Он сказал ему: брат твой пришел, и отец твой заколол откормленного теленка, потому что принял его здоровым. Он осердился и не хотел войти. Отец же его вышед звал его. Но он сказал в ответ отцу: вот, я столько лет служу тебе и никогда не преступал приказания твоего; но ты никогда не дал мне и козленка, чтобы мне повеселиться с друзьями моими; а когда этот сын твой, расточивший имение свое с блудницами, пришел, ты заколол для него откормленного телёнка. Он же сказал ему: сын мой! ты всегда со мною, и всё моё твоё; а о том надобно было радоваться и веселиться, что брат твой сей был мёртв и ожил, пропадал и нашёлся (Лк. 15:11–32).

Наибольший интерес представляет вторая притча. Блудный сын, раскаявшись в своих грехах, возвращается в отчий дом — и, что очень важно, отец с радостью принимает его. Более того (что тоже очень важно), на недовольную реплику второго сына, который никогда не грешил, отец отвечает, что «ты всегда со мною», а «брат твой сей был мертв и ожил, пропадал и нашелся» и что именно этому следует радоваться.

Христианская церковь всегда с большим вниманием относилась к раскаявшимся грешникам и всегда поощряла раскаяние, даруя за него прощение Господа. Отсюда можно предположить, что раскаяние Иуды было так же богоугодно и вполне могло быть принято Богом, а преступление его прощено ведь история человечества знает немало случаев, когда прощение дарилось и за гораздо большие грехи, чем предательство (например, убийство). Здесь возможно, конечно, возражение: Иуда предал Сына Божьего, а этот грех слишком тяжкий и вряд ли может быть прощён. Однако Церковь учит, что милосердие Божие безгранично — даже Иуда, совершивший столь тяжкий грех, но при этом искренне раскаявшийся, может рассчитывать на прощение. Кроме того, с момента совершения преступления прошло без малого две тысячи лет — срок слишком большой даже для самого тяжёлого преступления. И если для самого закоренелого преступника максимальный срок наказания — пожизненный, то срок, который посмертно «отбывает» Иуда — непрощённый, хотя и раскаявшийся! — явно чрезмерен. Не пришло ли время амнистировать несчастного? Не пора ли проявить по отношению к отверженному христианское милосердие? Не закрыть ли «дело» двенадцатого апостола как исчерпавшее себя «за давностью лет»?

Отсюда вывод: не оправдывать Иуду надо, не снимать с него обвинение в предательстве — а простить.

3.

Что можно ответить на столь великодушный призыв? Лишь одно: наши оппоненты вновь забывают о вердикте, который вынес Господь всем без исключения апостолам: «кого призвал, тех и оправдал» (Рим. 8:30). Заметим, что речь идёт не о прощении, а именно об оправдании.

Следует различать эти два совершенно разные по смыслу понятия. Простить можно только виновного, того, чья вина точно установлена и доказана и за которую виновному надлежит нести ту или иную ответственность. В судебной практике виновному выносится приговор, в соответствии с которым определяется адекватное вине наказание. При наличии некоторых обстоятельств наказание может быть смягчено, а в предельном случае виновный (преступник) может быть помилован.

Здесь речь идёт не о вине, а лишь о мерах, которые общество принимает в отношении виновного. И если общество проявляет милосердие, это вовсе ещё не означает, что вина с преступника снимается.

Иное дело — оправдание. Оправдание означает полное снятия вины, возвращение честного имени тому, кто подозревался в совершении преступления (против общества, морали, религии и т. д.). Оправданный не нуждается в прощении и помиловании, поскольку на нём больше нет вины, которую можно было бы простить. Отныне он чист перед законом и обществом, и никто больше не смеет вменять ему в вину то, что уже получило оправдание.

Иуда получил оправдание от самого Бога. Это значит, что совершённое им «предательство» не несёт на себе печати греха, более того, оно богоугодно, так как совершено «по совету Божию» и служит реализации божественного плана. «Кто будет обвинять избранных Божиих? Бог оправдывает их» (Рим. 8:33).

Иуда не нуждается в прощении. Но он нуждается в человеческой справедливости, которой так и не смог добиться на протяжении двух тысяч лет.

4.

Обратимся к одному эпизоду евангельской истории, нашедшем отражение в четвёртом Евангелии.

В памятную ночь, ночь Тайной вечери и последнего напутствия, Иисус «начал умывать ноги ученикам и отирать полотенцем», вкладывая в это действо глубокий смысл: «если не умою тебя, не имеешь части со Мной» (Ин. 13:5, 8).

Симон Пётр говорит Ему: Господи! не только ноги мои, но и руки и голову. Иисус говорит ему: омытому нужно только ноги умыть, потому что чист весь; и вы чисты, но не все. Ибо знал Он предателя Своего, потому и сказал: не все вы чисты (Ин. 13:9-11).

Что значит быть чистым в устах Иисуса? Ясно, что буквально понимать эти слова нельзя: не грязь телесную хотел смыть с учеников Иисус, а души их омыть, очистить от греха. Только омытый может «иметь часть» с Учителем, т. е. стать истинным его учеником и сподвижником, продолжить великое дело, ради которого Отец послал Сына своего единородного на смерть и поругание. За три года служения души учеников очистились, «омылись» («и вы чисты») — остался последний штрих, должный окончательно смыть с них грязь, укрепить в вере, раз и навсегда похоронить сомнения в правоте их общего дела. Отныне они пойдут по избранной стезе одни, без своего Пастыря, пойдут до конца, готовые пожертвовать жизнью во имя торжества завещанной Иисусом великой идеи.

Иисус омывает ноги ученикам именно в эту последнюю ночь, когда он ещё может собрать их всех вместе — ибо знает, что больше у него такой возможность не будет. Это своего рода ритуал отпущения грехов, однако он очень точен в своём значении: вода всегда применялась как очищающее средство, в том числе и при водном крещении.

Иное дело Иуда. Из данного эпизода следует, что Иисус не относит Иуду к «чистым», ему недостаточно омыть ноги, как другим ученикам[107]. Однако из текста не ясно, исключает ли его Иисус из числа омытых; возможно, он проделывает с ним тот же ритуал, но омывает не только ноги, а всего целиком.

Почему Иисус выделяет Иуду из остальных учеников? Потому ли, что Иуда замыслил «предательство», которое формально есть большой грех? Но ведь Иисус знает, что Иуда совершает его «по совету Божию»; знает он также и то, что деяние Иуды будет одобрено Богом, а сам Иуда оправдан им. Оправданный же Богом не может быть «нечистым».

Однозначного ответа на этот вопрос св. Писание не даёт. Однако не следует забывать, что Иуда всё-таки совершает грех, предавая, по его же собственным словам, «Кровь невинную». Этот грех страшно тяготит его, рождая ощущение вины и собственной «нечистоты», и именно он приводит несчастного к самоубийству. Но мы помним, что самоубийству предшествует искреннее раскаяние и возвращение серебренников первосвященникам. Только после раскаяния, освободившись от ужасного бремени, получив от жизни полный расчёт, он покидает этот мир.

Именно раскаяние очищает его, омывает душу целительной искупительной влагой — подобной той, которой омыл ноги ученикам Иисус. Отныне он «чист» подобно другим ученикам. И, подобно им, он оправдан Богом.

5.

Особо следует остановиться на словах Петра, которые приводит Лука в Деяниях апостолов, о судьбе Иуды после ареста Иисуса:

И в те дни Пётр, став посреди учеников, сказал, — было же собрание человек около ста двадцати: мужи братия! надлежало исполниться тому, что в Писании предрёк Дух Святый устами Давида об Иуде, бывшем вожде тех, которые взяли Иисуса; он был сопричислен к нам и получил жребий служения сего; но приобрёл землю неправедною мздою, и, когда низринулся, расселось чрево его, и выпали все внутренности его; и это сделалось известно всем жителям Иерусалима, так-что земля та на отечественном их наречии названа Акелдама, то есть «земля крови». В книге же Псалмов написано: «да будет двор его пуст, и да не будет живущего в нём»; и: «достоинство его да примет другой» (Деян. 1:15–20).

Мы видим, что рассказы Матфея и Деяний о смерти Иуды противоречивы[108]. По Матфею, Иуда вернул деньги первосвященникам и удавился; те же купили на эти деньги «землю горшечника», где обычно хоронили странников. Нигде не говорится, что эта земля куплена ими специально для Иуды как плата за предательство. Таким образом, к Иуде эта земля не имеет никакого отношения. По свидетельству же Луки (вернее, со слов Петра) из Деяний мы узнаём, что на вырученные от предательства («неправедною мздою») деньги Иуда приобрёл участок земли, на котором и умер (разбился). Но главное — Пётр ничего не говорит о раскаянии Иуды, каковое очень важно для понимания личности апостола-предателя.

Отсюда следует, что либо мы принимаем версию Матфея, но тогда ни о какой покупке Иудой земли речи быть не может, — либо принимает свидетельство Петра, но тогда ставится под сомнение свидетельство Матфея о раскаянии Иуды и о возвращении им платы за предательство. Какой вариант предпочесть?

Традиционно принято считать, что события развивались по Матфееву варианту — в этом случае в покупке земли «неправедною мздою» Иуда обвинён быть не может. Следует отдать предпочтение этому варианту ещё и потому, что он более конкретен, а отсюда более достоверен. Матфей излагает события в хронологической последовательности, шаг за шагом, эпизод за эпизодом — в отличие от Петра, который лишь вскользь упоминает о трагической судьбе Иуды в одной из речей к своим ученикам. Со слов Петра мы вообще не можем однозначно заключить, о какой именно «неправедной мзде» идёт речь. То, что это мзда за предательство Иисуса, мы можем только догадываться.

6.

Следует рассмотреть ещё один эпизод, так или иначе связанный со смертью Иуды. Накануне своего ареста, в молитве Отцу, Иисус просит Отца позаботиться о его учениках.

Когда Я был с ними в мире, Я соблюдал их во имя Твое; тех, которых Ты дал Мне, Я сохранил, и никто из них не погиб, кроме сына погибели, да сбудется Писание (Ин. 17:12).

«Никто из них не погиб, кроме сына погибели» — слова, явно относящиеся к Иуде. Что значит «сын погибели»? И почему о его смерти говорится в прошедшем времени, хотя к тому моменту Иуда был ещё жив? На второй вопрос ответ прост: Иисус и о себе говорит в прошедшем времени: «когда Я был с ними в мире». Иисус как бы хочет подчеркнуть, что всё, задуманное Богом, обязательно свершится, и потому события не только настоящего, но и недалёкого будущего заведомо относит к уже свершившимся. Это лишь лишний раз подчёркивает веру Иисуса в своего Отца и его великий замысел.

Однако что же всё-таки означает выражение «сын погибели»? Видимо, так мог быть назван человек, которого ждёт смерть (либо которого смерть уже настигла). Но почему именно «сын»? Наверное, «сын» в данном контексте следует понимать как олицетворение чего-то «очень близкого мне», своего, «плоть от плоти моей», «сотворённого мною». Иными словами, выражение «сын погибели» может быть объяснено как «человек, погибший от собственной руки», или «самоубийца», что как раз и соответствует описанным далее фактам. Таким образом, слова Иисуса могли бы звучать следующим образом: «и никто из учеников Моих не погиб, кроме Иуды-самоубийцы».

Далее, следуя ссылке на параллельное место в Ветхом Завете, мы находим один стих из 108-го Псалма, в котором предсказана судьба Иуды.

Да будут дни его кратки, и достоинство его да возьмёт другой (Пс. 108:8).

То, что пророчество относится именно к Иуде, мы должны безропотно признать: о пророчестве говорит сам Иисус: «да сбудется Писание». Обе части пророчества буквально исполняются в Иуде. Во-первых, не более чем через сутки Иуда кончает жизнь самоубийством («будут дни его кратки»). Чуть позже, уже после смерти Иисуса и его воскресения, вакантное место двенадцатого апостола («достоинство его») занимает Матфий («возьмёт другой»), на которого пал жребий Божий (Деян. 11:23–26).

7.

Изложенная выше версия о «сыне погибели», — могут возразить наши оппоненты, — явно не выдерживает критики. В подтверждение этого приведём слова ап. Павла, в которых также упоминается это словосочетание, но уже в ином контексте:

Да не обольстит вас никто никак: ибо день тот не придёт, доколе не придёт прежде отступление и не откроется человек греха, сын погибели, противящийся и превозносящийся выше всего, называемого Богом или святынею, так-что в храме Божием сядет он, как Бог, выдавая себя за Бога (2 Фес. 2:3-12).

Слова «сын погибели» трактуются Павлом совершенно иначе, нежели в предложенной версии, а именно — как «человек греха». Заметим, что другого объяснения этим словам Евангелия не дают[109]. Почему же «человек греха» назван здесь «сыном погибели»? Ответ прост и очевиден: грешник (если, конечно, он не раскаялся в своих грехах) лишён благодати Божией и потому обречён на смерть (духовную и физическую), на «погибель». Только тот, кто уверовал в Христа, кто принял в своё сердце Сына, будет прощён Отцом, обретёт спасение и жизнь вечную; смерть отныне не властна над ним. Проводя необходимую параллель, мы приходим к выводу, что Иуда, названный «сыном погибели», есть «человек греха», т. е. грешник.

Мы вынуждены признать справедливость сделанного замечания, однако из него ещё рано делать вывод об Иуде как закоренелом преступнике. Во-первых, мы и не собираемся отрицать, что Иуда был грешником, однако кто из когда-либо живших и живущих ныне людей не несёт на себе печать греха печать, оставленную нам в наследство Адамом и сломать которую послан был Иисус? Единственный из рода человеческого, кто был и остаётся безгрешным.

Вспомним один фрагмент четвёртого Евангелия. Книжники и фарисеи привели к Иисусу женщину, взятую в прелюбодеянии, и, искушая его, спросили, должно ли исполнить закон Моисеев и побить её камнями?

Когда же продолжали спрашивать Его, Он восклонившись сказал им: кто из вас без греха, первый брось на нее камень… Они же, услышавши то и будучи обличаемы совестью, стали уходить один за другим, начиная от старших до последних (Ин. 11:7, 9).

Молчаливый уход книжников и фарисеев и есть их ответ Иисусу: кто же из нас без греха? Лежит грех и на Иуде — как на любом из смертных. Но грех и преступление — это ещё не одно и то же.

Во-вторых, мы позволим себе усомниться в том, что между «сыном погибели» Иоанна и «сыном погибели» Павла можно поставить знак тождества. Достаточно сказать, что одно и то же выражение, в зависимости от контекста, может иметь совершенно разный смысл — св. Писание изобилует примерами подобных смысловых нюансов. У Павла указанное выражение следует однозначно понимать как «человек греха», т. е. человек, лишённый благодати Божией и потому обречённый на «погибель»; причём ни о каком конкретном лице в данном случае речь не идёт. В Иоанновом же свидетельстве то же словосочетание имеет непосредственное отношение к Иуде, т. е. к лицу вполне конкретному (вряд ли в этом у кого-нибудь могут возникнуть сомнения). Об Иуде же мы знаем, что, несмотря на его «греховность», он является избранником Божиим; но мы знаем также, что Бог-Отец «кого призвал, тех и оправдал». «Кто будет обвинять избранных Божиих? Бог оправдывает их» (Рим. 8:30, 33). Иуда действует «по совету Божию», миссия его богоугодна — по крайней мере, «предательство» Бог ему в вину не вменяет, а, напротив, оправдывает его. Прошлые же грехи с лихвой искупаются его деянием, ради которого он и был призван Иисусом. Отсюда ясно, что Иуда не может быть обречён на «погибель», более того, ему даруется спасение и жизнь вечная — как одному из избранников, оправданных Богом-Отцом.

Но если «Бог оправдывает их», то почему не хотят того же сделать люди?

8.

На этом можно было бы поставить точку. Вместе с Иудой мы прошли путь от самого начала его служения в роли одного из апостолов Иисуса вплоть до трагической его кончины, подвергли подробному анализу скупые свидетельства евангелистов об этой странной личности, сыгравшей в истории возникновения христианства столь значимую, поистине выдающуюся роль. Мы доказали (по крайней мере, попытались это сделать), что все традиционные обвинения в адрес Иуды не имеют под собой твёрдого основания, более того, мы привели веские аргументы в пользу оправдания Иуды, определили его миссию, выявили основной мотив его деяния, в основе которого лежит самоотверженная любовь к Учителю и искренняя вера в него.

Однако точку ставить ещё рано.

Что питало эту веру? Каковы её истоки, где тот глубинный родник, что орошал живительной влагой исстрадавшуюся душу Иуды? Каждый приходит к вере своим путём — каким же путём пришёл Иуда?

Три года бок о бок с Иисусом — срок отнюдь немалый. Три года сердце, глаза и уши Иуды были открыты божественному слову Иисуса, и оно, это слово, не осталось втуне, оно дало обильные всходы, зажгло душу ученика верой, наполнило жизнь истинным смыслом. Да, Иуда не был похож на своих «собратьев по вере», на остальных одиннадцать апостолов — это и позволило Иисусу возложить именно на него, а не на кого-либо другого, страшное дело «предательства».

Чем же отличался он от остальных учеников Иисуса?

Ответ, в свете изложенного выше, может быть только один: безграничной, безрассудной готовностью к самопожертвованию, самоуничижению, отдаче всего себя без остатка делу, в которое он горячо и искренне верил, и человеку, ради которого он готов был пожертвовать не только жизнью, но и своим добрым именем, своей честью — и в итоге заслужить вечное проклятие человечества, несмываемое клеймо «иуды».

Что это, как не высшая форма аскетизма? И кем предстаёт перед нами Иуда, как не великим мучеником?

Здесь мы подходим к очень важному моменту нашего исследования.

«Отвергнись себя и возьми крест свой»

1.

Идеями мученичества, аскетизма и жертвенности пронизано всё христианство сверху донизу: от самых его истоков, явивших нам добровольную смерть Иисуса на кресте, и до новейших времён, отмеченных страданиями и лишениями христианских подвижников и святых. Да и сама история христианства — это в значительной мере история подвижничества верных его адептов, жертвующих мирским благополучием, а порой и жизнью, во имя Христово и ради торжества его миссии.

Первые библейские мученики появились задолго до пришествия в мир Сына Человеческого. Открывает же длинную галерею мучеников, бесспорно, Авель, злодейски убитый своим братом Каином[110]. Авель — жертва, причём жертва безгрешная, чистая — он почти святой. Недаром Скоуфилд, комментатор Библии, сравнивает Авеля с Христом[111]. Оба святы и чисты, оба пали от руки злодея, на обоих лежит печать мученичества. Однако стоит лишь вникнуть в смысл их жертвы, как глубокая пропасть разверзается между этими библейскими персонажами. Иисус, гласит Писание, явился в мир, чтобы умереть — умереть во искупление грехов человеческих, во имя спасения человека. И в этом смысл его смерти на кресте. А Авель? Его жертва лишена смысла, он умер по воле слепого случая, не сознавая и не ожидая своей печальной участи. Да и во имя чего, во имя какой высокой цели принял он смерть? Авель не хотел и не собирался умирать, смерть застала его врасплох, именно в тот момент, когда он ждал её менее всего — и потому смерть его бессмысленна; однако, по христианским понятиям, безгрешный мученик, принявший смерть от руки злодея, всегда свят.

Приведём ещё один пример мученичества — на этот раз осознанного, хотя и не менее бессмысленного, чем смерть Авеля. Речь идёт о первых канонизированных православной Церковью русских святых — страстотерпцах Борисе и Глебе. Оба приняли смерть добровольно, практически не противясь своим убийцам, причём оба имели возможность предотвратить трагедию — однако ни тот, ни другой не сделали этого. Что же толкнуло братьев-князей на этот бессмысленный на первый взгляд путь? Ответ на этот вопрос даёт нам Георгий Федотов, русский мыслитель и автор книги «Святые Древней Руси»: «Вольное мучение есть подражание Христу… Думается, в полном согласии с древним сказателем, мы можем выразить предсмертную мысль Глеба: всякий ученик Христов оставляется в мире для страдания, и всякое невинное и вольное страдание в мире есть страдание за имя Христово… Святые Борис и Глеб сделали то, чего не требовала от них Церковь… Но они сделали то, чего ждал от них, последних работников, Виноградарь»[112]. Примерно в том же духе отвечает и Юз Алешковский: «Истинные мученики благодарили Творца за ниспосланное им страдание, полное бесконечного смысла, животворившее личность, озарявшее тьму существования и сотрясавшее их души чувством неземного счастья»[113].

Чувство неземного счастья… Да, человеку неверующему это понять крайне сложно, скорее даже невозможно. Экзальтация, доведённая до крайней степени, умерщвление плоти, добровольные физические страдания, самоистязания и самобичевания, лишение себя всех жизненных благ, уход от мира и мирских проблем, вплоть до ухода из жизни и вольного принятия смерти — и всё это во имя Христово, ради Христа. Только истинные мученики видели в добровольном страдании бесконечный смысл — смысл, заключённый ни в чём ином как в подражании Христу.

Однако какой смысл заключён в самом подражании?

Комментируя историю смерти святых страстотерпцев Бориса и Глеба, изложенную в книге Г. Федотова, советский исследователь Владимир Торопов даёт следующую интерпретацию этого трагического события: «Борис выбрал смерть, и этот выбор был вольным. Смерть была принята им не как неизбежное зло, а как жертва, то есть такая смерть, которая несёт в себе залог воздаяния»[114].

Смерть, жертва, страдание, аскеза как залог воздаяния — вот, оказывается, в чём истинный, глубинный смысл подвижничества мучеников и святых всех времён и народов! Причём выбор этого пути должен быть вольным иначе никакого воздаяния, никакой награды не будет. Спрашивается, какого воздаяния ждёт аскет, умерщвляя свою плоть во имя Христово и в подражание Христу? монах, накладывающий на себя суровую епитимью во искупление своих грехов? или праведник, добровольно подставляющий горло под нож коварного убийцы? На первый взгляд ответ на этот вопрос как бы лежит на поверхности: райских кущ после смерти, зачисления в сонм «агнцев Божиих», «жизни вечной» в мире ином, и т. д. и т. п. Однако возможны и иные «награды»: слава и авторитет подвижника ещё при жизни (если добровольная аскеза не ставит своей целью смерть); самореализация личности, не нашедшей себя ни в чём другом; удовлетворение амбициозных и эгоистических устремлений и др. — вплоть до переориентации и подавления либидозных импульсов (сублимация) и удовлетворения мазохистских (или иных психически аномальных) проявлений индивидуума.

В наши задачи не входит анализ этой проблемы. Для нас важно уяснение только одного: мученичество на религиозной почве, какие бы формы оно не принимало, всегда небескорыстно. И даже если помыслы мученика чисты, а цели святы, где-то в глубинах сознания он вынашивает мысль (или только тень её, порой неосознанную) о будущем воздаянии за своё прижизненное подвижничество. «За земные страдания во имя Христово мне сторицей воздастся в мире ином» так, или примерно так, рассуждает он[115].

Иное дело Иуда. Здесь проблема мученичества предстаёт перед нами совершенно в ином свете.

2.

Вновь призовём на помощь Борхеса. Ссылаясь на Н. Рунеберга и переработанный вариант его книги «Kristus och Judas», Борхес сообщает: «Приписывать его преступление алчности (как делали некоторые, ссылаясь на Евангелие от Иоанна 12:6) означает примириться с самым низменным стимулом. Нильс Рунеберг предлагает противоположный стимул: гипертрофированный, почти безграничный аскетизм. Аскет, ради вящей славы Божией, оскверняет и умерщвляет плоть; Иуда сделал то же со своим духом… В его поступках было грандиозное смирение, он считал недостойным быть добрым… Иуда искал ада, ибо ему было довольно того, что Господь блажен. Он полагал, что блаженство, как и добро, — это атрибут божества и люди не вправе присваивать его себе»[116].

Таким образом, Иуда, двенадцатый ученик Иисуса, в своём аскетизме превзошёл все известные нам случаи мученичества: он пошёл по пути умерщвления духа — и в результате безвозвратно погубил свою душу, что в корне противоречит самой идее традиционного мученичества. Действительно, обычно мученик истязает себя телесно, причиняет себе физические страдания с тем, чтобы укрепить свой дух, очистить его от соблазнов и зова плоти. И только достигнув в этом совершенства, он может рассчитывать на посмертное воздаяние в мире ином.

На какое воздаяние рассчитывает Иуда? Да и рассчитывает ли вообще?

Совершенно очевидно, что аскетизм Иуды — аскетизм, доведённый до логического конца — имеет своей целью не будущие награды и воздаяние, не посмертную славу святого и подвижника, не очищение от скверны земного греха, а нечто совершенно иное. Иуда пошёл на столь ужасную жертву (умерщвление духа и убийство своей души разве не жертва?) не ради собственных выгод прижизненных ли, посмертных, не столь важно, — а ради своего друга и учителя, которому безгранично верил и которого (не побоимся высказать это) горячо любил — ради Иисуса. Вряд ли он до конца сознавал (ведь он был всего лишь простым смертным) все великие, судьбоносные последствия своего деяния, вряд ли прозревал, что его помощь и участие призваны обеспечить успех великому делу спасения мира, ради которого Сын Человеческий пришёл на грешную землю. Но он знал, всеми фибрами своей души чувствовал, что жертва его необходима, — и потому не задумываясь жертвует собой, жертвует своей бессмертной душой, жертвует совершенно бескорыстно, без малейшей тени надежды на воздаяние ибо, кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет её; а кто потеряет душу свою ради Меня, тот сбережёт её… Кто станет сберегать душу свою, тот погубит её; а кто погубит её, тот оживит её. (Лк. 9:24, 17:23).

Если кто приходит ко Мне, и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестёр, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником; и кто не несёт креста своего и идёт за Мною, не может быть Моим учеником… Так всякий из вас, кто не отрешится от всего, что имеет, не может быть Моим учеником (Лк. 14:26–27, 33).

…всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится (Лк. 18:14).

Любящий душу свою погубит её; а ненавидящий душу свою в мире сем сохранит её в жизнь вечную. Кто Мне служит, Мне да последует, и где Я, там и слуга Мой будет; и кто Мне служит, того почтит Отец Мой (Ин. 12:25–26).

Иуда сознательно идёт на позор и унижение, доведённые до крайней степени, возможно каким-то сверхчеловеческим чутьём смутно угадывая, что от этого шага зависят судьбы мира.

И человечество «по достоинству» оценило эту беспрецедентную жертву, заклеймив Иуду позорным именем «предатель»!

3.

Обратимся к С. Н. Булгакову и приведём одно его высказывание, имеющее, на наш взгляд, непосредственное отношение к нашей проблеме: «Христианское подвижничество есть непрерывный самоконтроль, борьба с низшими, греховными сторонами своего Я, аскеза духа… Верное исполнение своего долга, несение каждым своего креста, отвергнувшись себя (т. е. не во внешнем только смысле, но и ещё более во внутреннем), с предоставлением всего остального Промыслу, — вот черты истинного подвижничества… Задача христианского подвижничества — превратить свою жизнь в незримое самоотречение, послушание, исполнять свой труд со всем напряжением, самодисциплиной, самообладанием, но видеть и в нём и в себе самом лишь орудие Промысла. Христианский святой тот, кто в наибольшей мере свою личную волю и всю свою эмпирическую личность непрерывным и неослабным подвигом преобразовал до возможно полного проникновения волею Божией. Образ полноты этого проникновения — Богочеловек, пришедший „творить не свою волю, но пославшего Его Отца“ и „грядущий во имя Господне“»[117].

Аскеза духа — вот оно, то краткое и наиболее точное название душевного состояния Иуды! Незримое самоотречение и незримый религиозный подвиг — вот истинное содержание и тайный, сокрытый от всего мира смысл содеянного «предателем»! Личная воля, преобразованная до полного проникновения волею Божией — вот истинное значение судьбоносных слов: «по совету Божию преданного»! А несение каждым своего креста, отвергнувшись себя — не является ли эта сакраментальная формула подвижничества почти дословным воспроизведением указания Иисуса, данного им своим ученикам: «отвергнись себя и возьми крест свой и следуй за Мною» (Лк. 9:23)?

Но не значит ли это, что Иуда, по сути, явился первым христианским подвижником, а имя его по праву должно стоять в череде имён великих христианских святых?!

Двенадцатое колесо мировой колесницы

1.

Мы уже установили, что предварительной договорённости между Иисусом и Иудой не было и быть не могло. Повторим ещё раз: Иуда действует по собственной воле, не следуя при этом ничьему приказу или указанию. Весь ход евангельской истории подтверждает этот тезис, ни один из евангелистов, ни один из отцов Церкви не упоминает об этом, не смеет даже помыслить о возможности такой договорённости. Ибо она не только кощунственна — она противоречит самому духу Евангелия и всей миссии Иисуса. Она противоречит, наконец, принципу человеческой свободы, которую даровал своим творениям Господь Бог.

Однако в художественной литературе данная версия нашла-таки своё отражение. Разумеется, творения беллетристов не могут служить ни историческими свидетельствами, ни материалом для серьёзных научных исследований. Тем не менее идеи, звучащие в произведениях мастеров слова и порой противоречащие общепринятым традициям, зачастую способны дать богатую пищу для ума и направить поиски в неожиданное русло. Поэтому не будем игнорировать их. Забегая вперёд, скажем, что интерес для нас представляет не столько сама идея договорённости между Иисусом и Иудой, сколько выводы, к которым эта идея неизбежно приводит.

Обратимся к Никосу Казандзакису и его скандально знаменитому роману «Последнее искушение Христа». Приведём два фрагмента, которые, на наш взгляд, очень верно отражают идею (хотя, повторяем, и не разделяемую нами) о совместно разработанном Иисусом и Иудой плане «предательства»:

— Брат мой, час настал, — кивнул Иисус Иуде, не отходившему от него. — Готов ли ты?

— Я снова спрашиваю тебя, равви: почему ты выбрал меня?

— Ты же знаешь, что сильнее тебя никого нет. Остальные не вынесут… Ты ходил к первосвященнику Каиафе?

— Да. Он говорит, что ему нужно знать, где и когда.

— Скажи ему — в канун Пасхи, после праздничной трапезы в Гефсиманском саду. Мужайся, Иуда, брат мой. Я тоже стараюсь не падать духом[118].

И далее:

— Прости меня, Иуда, брат мой, — промолвил Иисус, — но это необходимо.

— Я же уже спрашивал тебя, равви, нет ли другого пути?

— Нет, Иуда, брат мой. Я бы тоже предпочёл другой путь; до сегодняшнего дня я ждал и надеялся, но — напрасно. Нет, другого пути нет. Настал конец света — конец мира. Этот мир — царство дьявола — будет уничтожен, только когда наступит Царствие Небесное. Я принесу его. Как? Своей смертью. Другого пути нет. Не дрожи, Иуда, брат мой. Через три дня я восстану из гроба.

— Ты говоришь это только для того, чтобы успокоить меня, чтобы я предал тебя, и сердце моё не разорвалось. Ты говоришь — я выдержу, ты хочешь придать мне сил. Нет, чем ближе час… нет, Иисус, я не вынесу этого!

— Вынесешь, Иуда, брат мой. Господь придаст тебе сил столько, сколько потребуется. Это необходимо, необходимо, чтобы я был казнён, а ты предал меня. Мы оба должны спасти мир. Помоги мне.

Иуда опустил голову.

— А ты бы предал своего учителя?

Иисус надолго задумался.

— Нет, боюсь, я не смог бы. Потому Господь и сжалился надо мной и поручил мне более лёгкое дело — быть распятым, — и, взяв Иуду под руку, он продолжал уговоры: — Не бросай меня. Помоги мне. Разве ты не говорил с первосвященником Каиафой? Ведь служители Храма уже готовы и вооружены, чтобы схватить меня? Ведь всё устроилось, как мы и договаривались, Иуда. Так отпразднуем же сегодня вместе Пасху, а потом я дам тебе знак, и ты приведёшь их. Впереди лишь три тёмных дня — они промелькнут, как молния, а на третий день, в воскресение, мы возликуем и обнимемся снова![119]

«Всё устроилось, как мы и договаривались» — смысл этих слов ясен и без комментариев. Согласно версии автора, именно ими обоими, а не одним только Иисусом, был разработан тайный план «предательства», блестяще осуществлённый Иудой. Примечательно, что в приведённых отрывках Иисус предстаёт испытывающим неуверенность, даже страх перед тем решительным шагом, который ему предстоит сделать. И именно Иуду он выбирает в качестве верного и надёжного помощника, на плечо которого он может опереться и которому может безоговорочно вверить свою судьбу и судьбу своей великой миссии. «Почему ты выбрал меня?» — спрашивает Иуда. И получает откровенный ответ: «Сильнее тебя никого нет. Остальные не вынесут».

«Мы оба должны спасти мир. Помоги мне» — разве не слышен в этих словах Иисуса откровенный призыв о помощи? «Одному мне не справиться, — как бы говорит он, — без твоей помощи, без твоей поддержки, без твоей жертвы моя миссия обречена на неудачу». Однако эти слова имеют и другой, куда более глубокий смысл: Иисус возлагает миссию спасения мира не на себя одного, а на обоих — на себя и Иуду одновременно.

Здесь мы подходим к очень важному моменту в евангельской истории и во всей истории христианства. Речь идёт ни много ни мало о миссии Иуды как одного из спасителей мира.

2.

Вновь обратимся к Борхесу: «Рунеберг… предлагает оправдание Иуды метафизического свойства. Весьма искусно он начинает с убедительной мысли о том, что поступок Иуды был излишним. Он указывает, что для опознания Учителя, который ежедневно проповедовал в синагоге и совершал чудеса при тысячном стечении народа, не требовалось предательства кого-либо из апостолов. Однако оно совершилось. Предполагать в Писании ошибку недозволительно; не менее недозволительно допускать случайный эпизод в самом знаменательном событии истории человечества. Ergo, предательство Иуды не было случайным; оно было деянием предопределённым, занимающим своё таинственное место в деле искупления… Иуда, единственный из апостолов, угадал тайную божественность и ужасную цель Иисуса…»[120]

Итак, по Борхесу, деяние Иуды занимает «своё таинственное место в деле искупления». Мы уже знаем, что Иуда имел свою собственную миссию, неразрывно связанную с миссией Иисуса. Иуда жертвует всем, что у него есть — добрым именем, честью, жизнью, наконец, — ради успешного осуществления того великого дела, которое призван был совершить Иисус, ради торжества новой веры, ради искупление грехов человеческих и спасения мира. Нет, не позорным словом «предатель» следует клеймить несчастного — а восславить как героя, истинного подвижника, до самозабвения преданного Иисусу, своему другу и учителю. И крест его (может быть, прав Казандзакис?) не тяжелее ли креста Иисуса, которому Отец «поручил более лёгкое дело — быть распятым»?

Приведём ещё две цитаты. Первая принадлежит Генрику Ибсену, вторая Герману Гессе.

ЮЛИАН. Чем ты был при жизни?

ГОЛОС. Двенадцатым колесом мировой колесницы.

ЮЛИАН. Двенадцатым? И пятое уже считается лишним.

ГОЛОС. Куда бы покатилась колесница без меня?

ЮЛИАН. Куда же покатилась она с твоей помощью?

ГОЛОС. К славе.

ЮЛИАН. Кто избрал тебя?

ГОЛОС. Хозяин.

ЮЛИАН. Избрал ли тебя Хозяин в провидении будущего?

ГОЛОС. Да, вот — загадка!..[121]

…разве предательство Иуды, искупительная жертва и гибель Спасителя не были необходимы, священны, предопределены и предречены в древнейшие времена? Разве была бы польза… была бы хоть крохотная польза, если бы изменилось хоть на йоту божественное предначертание и не совершилось бы дело спасения, если бы уклонился этот самый Иуда по соображениям морали или рассудка от назначенной ему роли и не пошёл на предательство?[122]

Да, Иуда оказался тем самым «двенадцатым колесом мировой колесницы», без которого историческая миссия Иисуса была бы обречена на неудачу. Не соверши Иуда «предательства», не был бы распят на кресте мученик-Иисус во имя спасения человечества, и не совершилось бы в третий день чуда воскресения. Не увенчалось бы успехом начатое Иисусом дело, и новая религия — христианство — не пустила бы корни в древней земле иудейской. Да, без жертвы Иуды невозможна была бы и жертва Иисуса. Отсюда миссия Иисуса как Искупителя и миссия Иуды как Предателя есть единая миссия Иисуса-Иуды, имеющая своей целью торжество новой веры и спасение мира от греха, в котором он погряз и очистить от которого послан был на землю Иисус самим Богом-Отцом. В этом, собственно говоря, заключается исторический смысл миссии Иуды: совершённое «предательство» явилось мощным катализатором и необходимой составляющей религиозно-исторической миссии Иисуса.

3.

Таким образом, мы вплотную приблизились к мысли, что Иисус и Иуда — это как бы две ипостаси единого лица — Сына Человеческого, две антогонистические сущности, составляющую цельную личность пришедшего в мир Мессии[123]. «Иуда, неким таинственным образом, — отражение Иисуса, — пишет Борхес, снова ссылаясь на Рунеберга. — Отсюда тридцать сребреников и поцелуй, отсюда добровольная смерть, чтобы ещё верней заслужить Проклятие. Так разъяснил Нильс Рунеберг загадку Иуды»[124].

Согласимся с Борхесом: ничтожность мзды за «предательство» (30 серебренников), поцелуй Иуды, его работа казначеем в общине Иисуса (отсюда клеймо: вор), самоубийство — что ещё более могло оттенить чистоту и безгрешность Иисуса на фоне той мерзости, порока и грязи, которые олицетворяет собой апостол-предатель, ещё больше очернить «преступника» в глазах современников и потомков и тем самым создать ещё больший контраст между ним и Иисусом! Да, бесспорно: Иуда — отражение Иисуса, но отражение перевёрнутое, негативное. По крайней мере, таковым его увидело человечество — и продолжает видеть уже две тысячи лет.

Ссылаясь на другую книгу скандинавского исследователя («Den hemlige Flarsaren», 1909), Борхес далее продолжает: «Бог стал человеком полностью, но стал человеком вплоть до его низости, человеком вплоть до его мерзости и бездны. Чтобы спасти нас, он мог избрать любую судьбу из тех, что плетут сложную сеть истории; он мог стать Александром, или Пифагором, или Рюриком, или Иисусом; он избрал самую презренную судьбу: он стал Иудой… Бог не желал, чтобы на земле стала известна Его ужасающая тайна»[125].

Бог стал Иудой… Странная мысль, кощунственная, святотатственная, вопиющая о своей кажущейся абсурдности. Однако как она верно отображает истинный смысл событий двухтысячелетней давности! Вся история пришествия в мир Сына Человеческого сразу же обретает стройность, чёткость, однозначность, все её действующие лица и персонажи становятся нужными, а их действия и поступки — осмысленными, отвечающими единому божественному плану.

Отсюда становится ясен метафизический смысл «преступления» Иуды, который основывается на «антиномистически-монодуалистической»[126] сущности Сына Человеческого, посланного Богом на землю во искупление земных грехов. Означенный дуализм, который может быть выражен формулой «един в двух лицах», указывает на нерасторжимое, нечленимое и в то же время антиномистическое единство двух ипостасей Сына Человеческого — Иисуса и Иуды. Антиномия и единство — вот два цементирующих начала, которые и определяют глубокий метафизический смысл миссии «двуличного» Иисуса-Иуды. Яркий контраст между обоими лицами, обеими ипостасями, визуализированный и воплощённый для всего человечества в образах двух полярно противоположных символических личностей, создаёт чёткую грань между обоими началами — светлым и тёмным, оттеняет всё самое чистое, высокое, безгрешное, божественное, идеальное от всего самого мерзкого, низкого, порочного, преступного, греховного, презренного. Поистине, «Бог стал человеком полностью, но стал человеком вплоть до его низости, человеком вплоть до его мерзости и бездны. Чтобы спасти нас… он стал Иудой…» «Бог не желал, чтобы на земле стала известна Его ужасающая тайна» — и потому скрыл от мира свою вторую — тёмную, или человеческую ипостась (Иуда), противопоставив её светлой, или божественной (Иисус).

Совершенно очевидно, что рассмотренные смысловые составляющие совершённого Иудой «предательства» — историческую и метафизическую — следует рассматривать не изолированно одну от другой, не как альтернативные варианты, взаимоисключающие друг друга, а в неразрывном единстве, именно как необходимые, взаимно дополняющие и взаимно обуславливающие составляющие одного единого смысла — смысла миссии Иуды.

4.

Да, в целом идея метафизического единства двух личностей, Иисуса и Иуды, вполне приемлема и может быть принята нами как базовая. Тем более, что эта идея прекрасно согласуется с нашими выводами о тесной взаимосвязи двух миссий и слиянии их в единую, неразрывную, нерасторжимую миссию Иисуса-Иуды. Однако, поднявшись на уровень самых «высоких материй», мы забыли о главном о самом Иуде. О человеке Иуде, который вряд ли понимал, что на него возложена (самим Богом!) какая-то миссия и что от него ждут совершения тех или иных поступков. Этот обыкновенный смертный действовал по наитию, по зову сердца, любящего, верного, храброго, самоотверженного сердца. Думал ли он о значении своего поступка для грядущих поколений? о той роли, которую призван сыграть в становлении зарождающейся религии? об историческом смысле совершаемого «предательства»? Тысячу раз нет! Он знал только одно: Иисус нуждается в нём — всё остальное для него не имело ровно никакого значения. Истинная вера в святое дело Иисуса, бескорыстное, без тени эгоизма и надежды на воздаяние самопожертвование, беззаветная преданность другу и учителю, и всё это вкупе с крайне экзальтированным аскетизмом, доведённым до умерщвления собственной души и духовного самоубийства, — вот движущая сила, квинтэссенция, глубинный смысл всей его жизни, погубленной, униженной, истерзанной, но чистой и поистине прекрасной.

Смысл слова «предать»

Настоящая глава является дополнительной, так как она не вписывается в общую схему предлагаемого анализа, однако, в силу важности рассматриваемой в ней проблемы, мы сочли необходимым включить её в наше исследование. Речь здесь пойдёт о значении слова «предать» и о тех смысловых нюансах, которое оно обретает в новозаветных свидетельствах.

Как правило, значение и смысл слова «предать» определяются вопросами: «кто предаёт?» и «кого предают?» Иными словами, при таком упрощённом подходе к значению этого слова фигурируют две стороны: предатель и его жертва. Ясно, что мотивация предательства в этом случае остаётся вне поля нашего зрения.

Однако в Новом Завете слову «предать» (или однокоренным ему) придаётся значительно более широкий (и глубокий) смысл, а вопросы, которые в контексте ставятся к этому слову и которые тем самым определяют его смысловые нюансы, куда более многочисленны, чем упомянутая выше пара. Приведём всё многообразие этих вопросов и, пользуясь евангельскими текстами, дадим на них ответы, порой весьма неожиданные:

(кого предают?)

Иисуса «Сына Человеческого» (Мф. 26:24, Мк. 14:21,41, Лк. 22:48)

(кто предаёт?)

Иуда Симонов Искариот (Ин. 12:4, 13:2)

«один из вас» (Ин. 13:21)

«один из двенадцати» (Ин. 6:71)

«народ и первосвященники» [Пилату][127] (Мк. 15:10, Ин. 18:35)

Пилат (Ин. 19:16)

сам Иисус (!) (Лк. 23:46, Гал. 1:4, 2:20, Еф. 5:2,25, 1 Тим. 2:5–6, Тит. 2:13–14, Евр. 7:27)

Бог-Отец (Рим. 8:32)

(кому предаётся?)

«первосвященникам и книжникам» (Мф. 20:18, Мк. 10:33, Мк. 14:10, Ин. 19:16)

«язычникам» (Мф. 20:19, Мк. 10:33, Лк. 18:32)

«Понтию Пилату» (Мф. 27:2, Мк. 15:1, Ин. 18:35)

«народу» (Мк. 15:15)

«начальству и власти правителя» (Лк. 20:20)

(чему предаётся?)

«смерти» (Мф. 27:1)

(за кого предаётся?)

«за вас» [учеников] (Лк. 22:19)

«за нас» (Еф. 5:2, Тит. 2:13–14)

«за меня» [Павла] (Гал. 5:20)

(за что предаётся?)

«за грехи наши» (Рим. 4:25, Гал. 1:3–4)

за Церковь (Еф. 5:25)

(для чего предаётся?)

«для искупления всех» (1 Тим. 2:5–6)

(на что предаётся?)

«на распятие» (Мф. 26:2, 27:26, Мк. 15:15, Ин. 19:16)

«на поругание и биение и распятие» (Мф. 20:19)

(в чьи руки предаётся?)

«в руки человеческие» (Мф. 17:22, Мк. 9:31, Лк. 9:44)

«в руки грешников» (Мф. 26:45)

«в руки Твои предаю дух Мой» (Лк. 23:46)

(что предаётся?)

«Тело Моё» (Лк. 22:19)

«дух Мой» (Лк. 23:46)

«Кровь невинная» (Мф. 27:4)

Таким образом, из текстов св. Писания следует, что по мере развития событий происходит несколько актов «предательства». Во-первых, Бог-Отец предаёт Сына Своего «за грехи наши»; далее, Иуда («один из вас»; «один из двенадцати») предаёт Иисуса «первосвященникам и книжникам», «в руки человеческие», «в руки грешников». Те, в свою очередь, предают Иисуса Понтию Пилату, «язычникам» (имеются, по-видимому, в виду римские власти в Иерусалиме), «начальству и власти правителя». Пилат же, «умыв руки», предаёт его «народу» и «первосвященникам» «на поругание и биение и распятие»; те в конце концов предают его «смерти». Завершает этот процесс сам Иисус, предавая «дух» свой в руки Отца. Круг, таким образом, замкнулся.

Однако здесь важно ещё и другое. Иуда предаёт лишь «тело», плоть Иисуса, его «кровь», и предаёт он, как было сказано выше, первосвященникам и книжникам; «дух» же свой Иисус предаёт сам — предаёт Богу-Отцу накануне своей физической, «телесной» смерти. Напрашивается параллель между деяниями обоих — Иисуса и Иуды: один предаёт тело Иисуса (врагам), другой — свой дух (Отцу, его пославшему). Очевидна слаженность их действий, направленная на достижение единого результата — завершение миссии Иисуса. При этом каждый из них выполняет вполне определённую, свойственную именно ему задачу, соответствующую его роли в едином божественном плане. Действия Иисуса и Иуды не противоречат, а, напротив, дополняют друг друга, создают законченность, гармонию, и именно в этой гармонии обретают качественно новый смысл — единую миссию Иисуса и Иуды.

Павел неоднократно упоминает о том, что Иисус сам предаёт себя: «верою в Сына Божия, возлюбившего меня и предавшего Себя за меня» (Гал. 2:20), «Который отдал Себя Самого за грехи наши» (Гал. 1:3–4), «Христос возлюбил нас и предал Себя за нас в приношение и жертву Богу» (Еф. 5:2), «Христос возлюбил Церковь и предал Себя за неё» (5:25), «человек Христос Иисус, предавший Себя для искупления всех» (1 Тим. 2:5–6), «Иисуса Христа, Который дал Себя за нас» (Тит. 2:13–14), «принесши в жертву Себя Самого» (Евр. 7:27), «явился для уничтожения греха жертвою Своею» (Евр. 9:26), «Он же, принесши одну жертву за грехи, навсегда воссел одесную Богу» (Евр. 10:12). Заметим, что в Послании к Евреям акцент делается на жертвенности Иисуса, каковая мысль ещё более укрепляется в Откровении Иоанна Богослова, где Иисус выступает в качестве Агнца.

Необходимо отметить одну немаловажную деталь: Иисус ни разу не называет Иуду словом «предатель», а использует по отношению к нему выражения типа: «Сын Человеческий предан будет», «один из вас предаст Меня», «человек, которым Сын Человеческий предастся», «Сын Человеческий предаётся», «предающий Меня», «предадут Его», «предаёшь Сына Человеческого». Да и сам Иуда для определения содеянного им высказывается аналогично: «я вам предам Его», «согрешил я, предав Кровь невинную». Слово «предатель» упоминается в Евангелиях только трижды: один раз у Луки (6:16) и дважды у Иоанна (18:2,5); во всех трёх случаях эти слова принадлежат устам самих евангелистов и представляют собой не более чем их субъективные оценки. Очевидно, что слово «предатель» самодостаточно и имеет ярко выраженный нравственный оттенок: предатель совершает преступление против морали. Слова же «предать», «предан» и др. означают скорее некое механическое действие, предполагающее своего рода передачу, предание кого-либо (чего-либо) кому-либо (чему-либо). Нравственный оттенок этих слов неочевиден и неоднозначен и может быть определён только в том или ином контексте.

Важно отметить ещё одно наблюдение. Совершенно очевидно, что этимология слов «предательство» и «преданность» одинакова: они являются производными от слов «предать», «предан»; при этом оба слова («предательство» и «преданность») заключают в себе противоположный нравственный смысл. Предательство, повторим, есть преступление (в первую очередь, против морали, реже — против законов государства и общества: например, измена родине). Преданность же, напротив, есть бескорыстное служение человеку, стране, делу всей жизни и т. д. Человек пре-даёт, от-даёт себя чему-либо, кому-либо, предаёт всего себя полностью, без остатка, если требуется — жертвует собой, своей жизнь, своим именем, своей душой. Преданность, как правило, иррациональна, так как есть результат самопожертвования и безграничной любви к бесконечно дорогому человеку, результат искренней веры в великое дело, которому самозабвенно служишь. Наоборот, предательство крайне рационально, так как является результатом холодного расчёта и свойственно людям корыстным, эгоистичным, мелочным, завистливым и трусливым.

Вернёмся к теме Иуды. Накануне своего ареста, в молитве Отцу, Иисус просит Отца позаботиться о его учениках, о «тех, которых Ты дал Мне» (Ин. 17:12). Из чего следует, что, согласно божественному плану, в начале служения Иисуса Бог-Отец дал [пере-дал, пре-дал] своему Сыну двенадцать избранных учеников, и Иуда был в их числе. Иначе говоря, изначально Иуда был пре-дан Иисусу Богом-Отцом. Однако позже, когда Иуда постиг истинный смысл речей своего Учителя и, главное, его великой миссии, он уже сам, по собственной воле, пре-даёт себя Иисусу, пре-даёт из любви к нему, искренне веря в Учителя и его святое дело — и своим служением выражает преданность Иисусу. Далее, верный своей миссии и своему предназначению, понимая, что Иисус нуждается в его поддержке и помощи, что иного выхода для него попросту не существует, он пре-даёт [пере-даёт] Иисуса в руки врагов — и тем самым ещё раз выражает свою безграничную преданность горячо любимому другу и Учителю. Он остаётся предан ему до самого конца, до самой своей смерти, которая, кстати, была совсем уже близка.

Из всего сказанного выше можно сделать вывод, что Иуда совершает не акт предательства (холодный расчёт, крайний эгоизм были несвойственны этому человеку), а реализует, на деле доказывает свою преданность Иисусу, веру, бескорыстную жертвенность, любовь к этому святому, чистому, безгрешному страдальцу, отдающему жизнь свою во имя людей.

Заключение

Первое пришествие Иисуса не было случайным — отсюда не могли быть случайными и составляющие это событие эпизоды. Ибо совокупность случайных эпизодов не может привести к предопределенному событию, равно как и последовательность предопределенных эпизодов не может привести к случайному исходу.

Иисус был послан в мир Отцом, чтобы дать миру шанс на спасение, и шанс этот заключался в его мученической смерти и страданиях, которые он принял во имя человечества. Он взял на себя грехи человеческие, отныне только через него, Сына Человеческого, люди могли получить прощение Отца. Именно он, Сын Человеческий, открыл человечеству врата в Царство Небесное. Смерть органически завершала земной путь Учителя, своею кровью искупавшего грехи людские.

Иисус был посвящён Отцом в тайну своей миссии. Он знал, что своею физической смертью должен искупить вину человечества перед Создателем, был к этому готов и сознательно шёл к ней. Но Иисусу была известна не только цель его первого пришествия; он знал наперёд все тернии своего жизненного пути. Стало быть, весь его жизненный путь, а значит и предшествующее его физической смерти «предательство» одним из учеников было предначертано свыше. Это «предательство», совершённое близким человеком, по высшему замыслу, должно было придать посмертному образу Иисуса ещё большую святость.

Его смерть нужна была миру, Иуда понял это — и взял на себя роль орудия Божьего Провидения. Он понимал, что человечество проклянёт его, но он понимал также и то, что Иисус — сам Иисус, Сын Божий! — нуждается в его помощи и поддержке. Иуда был единственным из числа двенадцати апостолов, кто искренне верил Иисусу, кто не предал забвению ни единого слова из его пророчеств. Именно вера и любовь к Учителю толкнула его на содеянное, на так называемое «предательство». Иуда перешагнул через самого себя и совершил предопределённое свыше: «по совету и предведению Божию» (Деян. 2:22) предал в руки властей своего друга и Учителя.

Подобный нравственный подвиг не каждому по плечу — и потому только на того ученика мог рассчитывать Иисус, в ком был наиболее уверен. Потому и пал выбор Иисуса на Иуду — человека простого и честного, самоотверженного и безгранично преданного своему Учителю, искренне верящего в него. Скорее всего, он так окончательно и не понял смысла миссии Иисуса как Искупителя и Спасителя человечества, однако он с жадностью внимал всем его речам и пророчествам и потому знал, чувствовал, всеми фибрами своей души ощущал, что Иисус послан в мир самим Богом и что земные дни Иисуса сочтены. Нет, не прозрение будущего, не неведомый ему замысел Божий двигали им, а только искренняя вера и любовь к Учителю. Бескорыстная, жертвенная преданность Иисусу привела его к мысли, что он во что бы то ни стало должен помочь Иисусу в его важной миссии и тем самым стать исполнителем его пророчеств даже если ему предстоит совершить самое страшное, самое ужасное деяние: предать лучшего друга в руки врагов, обречь его на верную смерть. Сомнения и страхи, терзания и угрызения совести боролись в его душе с искренней любовью, истинной верой и безграничной преданностью. Ради Иисуса он готов отдать не только свою жизнь, но и пожертвовать своим добрым именем, своей бессмертной душой.

Жертва была принята — к вящей славе Иисуса и успешному завершению его миссии. Пророчество исполнилось, оба главных персонажа евангельской трагедии — Иисус и Иуда — покинули юдоль земную.

Но Бог оправдал «предателя».

Человечество же, вопреки воле Божьей, вот уже две тысячи лет продолжает упорствовать в своём заблуждении. Долго ли ещё?..

Москва, 1991–2001 г.г.

Литература

1. Библия в рус. пер. с англ. издания 1909 г. с примечаниями Ч. И. Скоуфилда. — М.: изд. Всесоюзного совета ЕХБ. 1989.

2. Алешковский Ю. Рука / Избранное. — СПб.: «Вега». 1993.

3. Борхес Х. Л. Три версии предательства Иуды / Письмена бога. — М.: «Республика». 1992.

4. Булгаков С. Н. Героизм и подвижничество / Вехи (сборник статей о русской интеллигенции). — М.: «Новости». 1990.

5. Вышеславцев Б. П. Вечное в русской философии / Этика преображённого Эроса (серия «Библиотека этической мысли»). — М.: «Республика». 1994.

6. Гессе Г. Путь сновидений: Птица / Собр. соч. в 4-х томах. Т. 3. СПб.: «Северо-Запад». 1994.

7. Ибсен Г. Кесарь и галилеянин / Собр. соч. в 3-х томах. Т. 3. — М.: «Искусство». 1957.

8. Казандзакис Н. Последнее искушение Христа. — М. 1993.

9. Лосский Н. О. Условия абсолютного добра (серия «Библиотека этической мысли»). — М.: «Политиздат». 1991.

10. Макдауэлл Д. Неоспоримые свидетельства. — Чикаго: «Slavic Gospel Press». 1991.

11. Мень А. В. История религии: в поисках Пути, Истины и Жизни. В 7-ми т. Т. 7: Сын Человеческий. — М.: «Слово». 1992.

12. Мережковский Д. Иисус Неизвестный. — Харьков: «Фолио»; М.: «АСТ». 2000.

13. Новозаветные апокрифы. — СПб.: «Амфора». 2001.

14. Ренан Э. Евангелия. Второе поколение христианства. — М.: «ТЕРРА». 1991.

15. Ренан Э. Жизнь Иисуса. — М.: «Политиздат». 1991.

16. Торопов В. О русском мыслителе Георгии Федотове и его книге / Наше наследие, IV. 1988.

17. Фаррар Ф. Жизнь Иисуса Христа. — М.: «Прометей». 1991.

18. Федотов Г. П. Святые Древней Руси. — М.: «Московский рабочий». 1990.

19. Флавий И. Иудейская война. — СПб. 1900.

20. Штраус Д. Ф. Жизнь Иисуса. — М.: «Республика», 1992.

21. Шюре Э. Великие посвящённые. Очерк эзотеризма религий. — Калуга. 1914.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Свидетельства Нового Завета об Иуде Искариоте

— Евангелие от Матфея -

10:1–4. И призвав двенадцать учеников Своих, Он дал им власть над нечистыми духами, чтобы изгонять их и врачевать всякую болезнь и всякую немощь. Двенадцать же Апостолов имена суть сии: первый Симон, называемый Петром, и Андрей, брат его, Иаков Зеведеев и Иоанн, брат его, Филипп и Варфоломей, Фома и Матфей мытарь, Иаков Алфеев и Леввей, прозванный Фаддеем, Симон Кананит и Иуда Искариот, который и предал Его.

26:3–5,14–16. Тогда собрались первосвященники и книжники и старейшины народа во двор первосвященника, по имени Каиафы, и положили в совете взять Иисуса хитростью и убить; но говорили: только не в праздник, чтобы не сделалось возмущения в народе… Тогда один из двенадцати, называемый Иуда Искариот, пошёл к первосвященникам и сказал: что вы дадите мне, и я вам предам Его? Они предложили ему тридцать сребренников; и с того времени он искал удобного случая предать Его.

26:20–25. Когда же настал вечер, Он возлёг с двенадцатью учениками; и когда они ели, сказал: истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня. Они весьма опечалились и начали говорить Ему, каждый из них: не я ли, Господи? Он же сказал в ответ: опустивший со Мною руку в блюдо, этот предаст Меня; впрочем Сын Человеческий идёт, как писано о Нём; но горе тому человеку, которым Сын Человеческий предастся: лучше было бы этому человеку не родиться. При сём и Иуда, предающий Его, сказал: не я ли, Равви? Иисус говорит ему: ты сказал.

26:45–50. Тогда приходит к ученикам Своим и говорит им: вы всё ещё спите и почиваете? вот, приблизился час, и Сын Человеческий предаётся в руки грешников; встаньте, пойдём: вот, приблизился предающий Меня. И когда ещё говорил Он, вот, Иуда, один из двенадцати, пришёл, и с ним множество народа с мечами и кольями, от первосвященников и старейшин народных. Предающий же Его дал им знак, сказав: Кого я поцелую, Тот и есть, возьмите Его. И тотчас подошед к Иисусу, сказал: радуйся, Равви! И поцеловал Его. Иисус же сказал ему: друг, для чего ты пришёл? Тогда подошли, и возложили руки на Иисуса, и взяли Его.

27:3-10. Тогда Иуда, предавший Его, увидев, что Он осуждён, и раскаявшись, возвратил тридцать сребренников первосвященникам н старейшинам, говоря: согрешил я, предав Кровь невинную. Они же сказали ему: что нам до того? смотри сам. И бросив сребренники в храме, он вышел, пошёл и удавился. Первосвященники, взявши сребренники, сказали: не позволительно положить их в сокровищницу церковную, потому что это цена крови. Сделавши же совещание, купили на них землю горшечника, для погребения странников; посему и называется земля та «землёю крови» до сего дня. Тогда сбылось речённое чрез пророка Иеремию, который говорит: «и взяли тридцать сребренников, цену Оцененного, Которого оценили сыны Израиля, и дали их за землю горшечника, как сказал мне Господь».

— Евангелие от Марка -

3:13–19. Потом взошёл на гору и позвал к Себе, кого Сам захотел; и пришли к Нему. И поставил из них двенадцать, чтобы с Ним были и чтобы посылать их на проповедь, и чтобы они имели власть исцелять от болезней и изгонять бесов: поставил Симона, нарекши ему имя Пётр; Иакова Зеведеева и Иоанна, брата Иакова, нарекши им имена Воанергес, то есть «сыны громовы»; Андрея, Филиппа, Варфоломея, Матфея, Фому, Иакова Алфеева, Симона, Фаддея Каннанита и Иуду Искариотского, который и предал Его.

14:10–11. И пошёл Иуда Искариот, один из двенадцати, к первосвященникам, чтобы предать Его им. Они же услышавши обрадовались и обещали дать ему сребренники. И он искал, как бы в удобное время предать Его.

14:10–11. Когда настал вечер, Он приходит с двенадцатью. И когда они возлежали и ели, Иисус сказал: истинно говорю вам, один из вас, ядущий со Мною, предаст Меня. Они опечалились и стали говорить Ему, один за другим: не я ли? И другой: не я ли? Он же сказал им в ответ: один из двенадцати, обмакивающий со Мною в блюдо. Впрочем Сын Человеческий идёт, как писано о Нём; но горе тому человеку, которым Сын Человеческий предаётся: лучше было бы тому человеку не родиться.

14:41–46. Кончено, пришёл час; вот, предаётся Сын Человеческий в руки грешников; встаньте, пойдём: вот, приблизился предающий Меня. И тотчас, как Он ещё говорил, приходит Иуда, один из двенадцати, и с ним множество народа с мечами и кольями, от первосвященников и книжников и старейшин. Предающий же Его дал им знак, сказав: Кого я поцелую, Тот и есть; возьмите Его, и ведите осторожно. И пришед тотчас подошёл к Нему и говорит: Равви! Равви! И поцеловал Его. А они возложили на Него руки свои и взяли Его.

— Евангелие от Луки -

6:12–16. В те дни взошёл Он на гору помолиться и пробыл всю ночь в молитве к Богу. Когда же настал день, призвал учеников своих и избрал из них двенадцать, которых и наименовал Апостолами: Симона, которого и назвал Петром, и Андрея, брата его, Иакова и Иоанна, Филиппа и Варфоломея, Матфея и Фому, Иакова Алфеева и Симона, прозываемого Зилотом, Иуду Иаковлева и Иуду Искариота, который потом сделался предателем.

9:43–45. Он сказал ученикам Своим: вложите вы себе в уши слова сии: Сын Человеческий будет предан в руки человеческие. Но они не поняли слова сего, и оно было закрыто от них, так-что они не постигли его; а спросить Его о сем слове боялись.

22:1–6. Приближался праздник опресноков, называемый Пасхою; и искали первосвященники и книжники, как бы погубить Его, потому что боялись народа. Вошёл же сатана в Иуду, прозванного Искариотом, одного из числа двенадцати, и он пошёл и говорил с первосвященниками и начальниками, как Его предать им. Они обрадовались и согласились дать ему денег; и он обещал, и искал удобного времени, чтобы предать Его им не при народе.

22:19–23. И взяв хлеб и благодарив, преломил и подал им, говоря: сие есть Тело Моё, которое за вас предаётся; сие творите в Моё воспоминание. Также и чашу после вечери, говоря: сия чаша есть новый завет в Моей Крови, которая за вас проливается. И вот, рука предающего Меня со мною за столом. Впрочем, Сын Человеческий идёт по предназначению; но горе тому человеку, которым Он предаётся. И они начали спрашивать друг друга, кто бы из них был, который это сделает.

22:47–53. Когда Он ещё говорил это, появился народ, а впереди его шёл один из двенадцати, называемый Иуда, и он подошёл к Иисусу, чтобы поцеловать Его. Ибо он такой им дал знак: Кого я поцелую, Тот и есть. Иисус же сказал ему: Иуда! целованием ли предаёшь Сына Человеческого? Бывшие же с Ним, видя, к чему идёт дело, сказали Ему: Господи! не ударить ли нам мечём? И один из них ударил раба первосвященникова и отсёк ему правое ухо. Тогда Иисус сказал: оставьте, довольно. И коснувшись уха его, исцелил его. Первосвященникам же и начальникам храма и старейшинам, собравшимся против Него, сказал Иисус: как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями, чтобы взять Меня! Каждый день бывал Я с вами в храме, и вы не поднимали на Меня рук; но теперь — ваше время и власть тьмы.

— Евангелие от Иоанна -

6:64–65. Но есть некоторые из вас неверующие. Ибо Иисус от начала знал, кто суть неверующие, и кто предаст Его. И сказал: для того-то и говорил Я вам, что никто не может придти ко Мне, если то не дано будет ему от Отца Моего.

6:70–71. Иисус отвечал им: не двенадцать ли вас избрал Я? но один из вас диавол. Это говорил Он об Иуде Симонове Искариоте, ибо сей хотел предать Его, будучи один из двенадцати.

11:47–57. Тогда первосвященники и фарисея собрали совет и говорили: что нам делать? Этот Человек много чудес творит; если оставим Его так, то все уверуют в Него, — и придут Римляне и овладеют и местом вашим и народом. Один же из них, некто Каиафа, будучи на тот год первосвященником, сказал им: вы ничего не знаете, и не подумаете, что лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб. Сие же он сказал не от себя, но, будучи на тот год первосвященником, предсказал, что Иисус умрёт за народ, и не только за народ, но чтобы и рассеянных чад Божиих собрать во едино. С этого дня положили убить Его. Посему Иисус уже не ходил явно между Иудеями, а пошёл оттуда в страну близ пустыни, в город, называемый Ефраим, и там оставался с учениками Своими. Приближалась Пасха Иудейская, и многие из всей страны пришли в Иерусалим пред Пасхою, чтобы очиститься. Тогда искали Иисуса и, стоя в храме, говорили друг другу: как вы думаете? не придёт ли Он на праздник? Первосвященники же и фарисеи дали приказание, что, если кто узнает, где Он будет, то объявил бы, дабы взять Его.

12:1–8. За шесть дней до Пасхи пришел Иисус в Вифанию, где был Лазарь умерший, которого Он воскресил из мертвых. Там приготовили Ему вечерю, и Марфа служила, а Лазарь был одним из возлежавших с Ним. Мария же, взявши фунт нардового чистого драгоценного мира, помазала ноги Иисуса и отерла волосами своими ноги Его; и дом наполнился благоуханием от мира. Тогда один из учеников Его, Иуда Симонов Искариот, который хотел предать Его, сказал: для чего бы не продать это миро за триста динариев и не раздать нищим? Сказал же он это не потому, чтобы заботился о нищих, но потому, что был вор: он имел при себе денежный ящик и носил, что туда опускали. Иисус же сказал: оставьте ее; она сберегла это на день погребения Моего; ибо нищих всегда имеете с собою, а Меня — не всегда.

13:1–2. Перед праздником Пасхи Иисус, зная, что пришёл час Его перейти от мира сего к Отцу, явил делом, что, возлюбив Своих сущих в мире, до конца возлюбил их. И во время вечери, когда диавол уже вложил в сердце Иуде Симонову Искариоту предать Его…

13:21–30. Сказав это, Иисус возмутился духом, и засвидетельствовал, и сказал: истинно, истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня. Тогда ученики озирались друг на друга, недоумевая, о ком Он говорит. Один же из учеников Его, которого любил Иисус, возлежал у груди Иисуса; ему Симон Пётр сделал знак, чтобы спросил, кто это, о котором говорит. Он, припадши к груди Иисуса, сказал Ему: Господи! кто это? Иисус отвечал: тот, кому Я, обмакнув кусок хлеба, подам. И, обмакнув кусок, подал Иуде Симонову Искариоту. И после сего куска вошёл в него сатана. Тогда Иисус сказал ему: что делаешь, делай скорее. Но никто из возлежавших не понял, к чему Он это сказал ему. А как у Иуды был ящик, то некоторые думали, что Иисус говорит ему: «купи, что нам нужно к празднику», или что-нибудь дал нищим. Он, приняв кусок, тотчас вышел; а была ночь.

18:1–8. Сказав сие, Иисус вышел с учениками Своими за поток Кедрон, где был сад, в который вошёл Сам и ученики Его. Знал же это место и Иуда, предатель Его, потому что Иисус часто собирался там с учениками Своими. Итак Иуда, взяв отряд воинов и служителей от первосвященников и фарисеев, приходит туда с фонарями и светильниками и оружием. Иисус же, зная всё, что с Ним будет, вышел и сказал им: кого ищете? Ему отвечали: Иисуса Назорея. Иисус говорит им: это Я. Стоял же с ними и Иуда, предатель Его. И когда сказал им: «это Я», — они отступили назад и пали на землю. Опять спросил их: кого ищете? Они сказали: Иисуса Назорея. Иисус отвечал: Я сказал вам, что это Я; итак, если Меня ищете, оставьте их, пусть идут…

— Деяния апостолов -

1:15–20. И в те дни Пётр, став посреди учеников, сказал, — было же собрание человек около ста двадцати: мужи братия! надлежало исполниться тому, что в Писании предрёк Дух Святый устами Давида об Иуде, бывшем вожде тех, которые взяли Иисуса; он был сопричислен к нам и получил жребий служения сего; но приобрёл землю неправедною мздою, и, когда низринулся, расселось чрево его, и выпали все внутренности его; и это сделалось известно всем жителям Иерусалима, так-что земля та на отечественном их наречии названа Акелдама, то есть «земля крови». В книге же Псалмов написано: «да будет двор его пуст, и да не будет живущего в нём»; и: «достоинство его да примет другой».

2:14,22–24. Пётр же, став с одиннадцатью, возвысил голос свой и возгласил им: мужи Израильские! выслушайте слова сии: Иисуса Назорея, Мужа, засвидетельствованного вам от Бога силами и чудесами и знамениями, которые Бог сотворил чрез Него среди вас, как и сами знаете, сего, по определённому совету и предведению Божию преданного, вы взяли и, пригвоздивши руками беззаконных, убили; но Бог воскресил Его, расторгнув узы смерти, потому что ей невозможно было удержать Его.

— Послание к Римлянам -

8:28–33. Притом знаем, что любящим Бога, призванным по Его изволению, всё содействует ко благу; ибо, кого Он предузнал, тем и предопределил (быть) подобными образу Сына Своего, дабы Он был первородным между многими братиями; а кого Он предопределил, тех и призвал; а кого призвал, тех и оправдал, а кого оправдал, тех и прославил. Что же сказать на это? Если Бог за нас, кто против нас? Тот, Который Сына Своего не пощадил, но предал Его за всех нас, как с Ним не дарует нам и всего? Кто будет обвинять избранных Божиих? Бог оправдывает их.

Примечания

1

«Против ересей», III (по кн.: Макдауэлл Джош. Неоспоримые свидетельства. — Чикаго: «Slavic Gospel Press». 1991. С. 58).

2

Euseb., H. Е., III, 39, 15 (по кн.: Мережковский Д. Иисус Неизвестный. — Харьков: «Фолио»; М.: «АСТ», 2000. С. 46).

3

Мережковский Д. Иисус Неизвестный. С. 49.

4

Там же. С. 44–45.

5

Мень А. В. История религии: в поисках Пути, Истины и Жизни. В 7-ми т. Т. 7: Сын Человеческий. — М.: СП «Слово». 1992. С. 327. Прим. 5.

6

Там же. С. 269.

7

Ренан Э. Евангелия. Второе поколение христианства. — М.: «ТЕРРА». 1991. С. 82

8

Ренан Э. Жизнь Иисуса. — М.: «Политиздат». 1991. С. 60

9

Там же. С. 24

10

Ренан Э. Евангелия. Второе поколение христианства. С. 83–84.

11

Штраус Д. Ф. Жизнь Иисуса. — М.: «Республика». 1992. С. 136.

12

Там же. С. 123.

13

Там же. С. 74.

14

Там же. С. 122.

15

Там же. С. 67.

16

Мережковский Д. Иисус Неизвестный. С. 45.

17

Ренан Э. Евангелия. Второе поколение христианства. С. 133, 79.

18

Там же. С. 75–76.

19

Там же. С. 114.

20

Там же. С. 132.

21

Мень А. В. Сын Человеческий. С. 269.

22

Там же. С. 271.

23

Штраус Д. Ф. Жизнь Иисуса. С. 74.

24

Там же. С. 130, 113.

25

Ренан Э. Евангелия. Второе поколение христианства. С. 168, 249.

26

Там же. С. 152.

27

Ренан Э. Жизнь Иисуса. С. 47.

28

Там же. С. 60.

29

Там же. С. 47.

30

Ренан Э. Евангелия. Второе поколение христианства. С. 155, 157.

31

Там же. С. 167.

32

Штраус Д. Ф. Жизнь Иисуса. С. 74.

33

Там же. С. 68.

34

Мережковский Д. Иисус Неизвестный. С. 46.

35

Мень А. В. Сын Человеческий. С. 271, 272.

36

Там же. С. 273.

37

Мережковский Д. Иисус Неизвестный. С. 62.

38

Ренан Э. Жизнь Иисуса. С. 24.

39

Там же. С. 52.

40

Там же. С. 22–23.

41

Штраус Д. Ф. Жизнь Иисуса. С. 86.

42

Там же. С. 132.

43

Ренан Э. Евангелия. Второе поколение христианства. С. 7.

44

Ренан Э. Жизнь Иисуса. С. 27.

45

Там же. С. 49.

46

Штраус Д. Ф. Жизнь Иисуса. С. 74.

47

Ренан Э. Евангелия. Второе поколение христианства. С. 72, 67.

48

Ренан Э. Жизнь Иисуса. С. 27.

49

Мережковский Д. Иисус Неизвестный. С. 619.

50

Там же. С. 645.

51

Штраус Д. Ф. Жизнь Иисуса. С. 228. «Сторонники этого воззрения, аргументирует исследователь свою мысль, — указывают на то, что ни Павел, ни автор Откровения Иоанн ни словом не упоминают о предателе: оба говорят просто о 12 учениках-апостолах, не сообщая ничего об исключении кого-либо из их числа (Откр. 21:14; 1 Кор. 15:5); а в рассказе Павла об учреждении евхаристии (1 Кор. 11:23), вопреки другим авторам, упоминающим по этому случаю о предательстве, говорится только о предании Иисуса властям, и говорится это в той самой форме, в какой Матфей (4:12) и Марк (1:14) говорят о взятии под стражу Крестителя, пленение которого не было последствием предательства».

52

Штраус Д. Ф. Жизнь Иисуса. С. 87.

53

Библейские и исторические сведения, дошедшие до наших дней, не дают возможности точно установить год смерти Иисуса. Выбор указанной в тексте даты — 27 год н. э. — определён на основании следующих свидетельств: а) по Матфею, «Иисус родился в Вифлееме Иудейском во дни царя Ирода» (2:1); б) в примечаниях к 7-му тому «Истории религии» прот. А. Меня указываются косвенные данные, свидетельствующие о том, что Иисус родился ок. 7–6 г. до н. э. (Мень А. В. Сын Человеческий. Примечания. С. 309); в) по Иосифу Флавию, Ирод Великий умер за 74 года до разрушения Храма, т. е. в 4 году до Р. Х. (Флавий И. Иудейская война. — СПб. 1900. С. 148); г) по Луке, «Иисус, начиная Свое служение, был лет тридцати» (3:23); д) по Д. Штраусу, «период в семь лет… представляет максимальный срок деятельности Иисуса» (Штраус Д. Жизнь Иисуса. С. 209); е) традиционно принято считать, что общественное служение Иисуса продолжалось три года. (Заметим, что точная дата смерти Иисуса не имеет принципиального значения для данной работы).

54

Ренан Э. Жизнь Иисуса. С. 63.

55

Мережковский Д. Иисус Неизвестный. С. 601.

56

Э. Жизнь Иисуса. С. 140.

57

Мережковский Д. Иисус Неизвестный. С. 602.

58

Там же.

59

Одно дело — воскрешение другого человека (например, Лазаря), совсем иное — само-воскрешение, или воскресение. И то, и другое есть чудо, однако, если первое действие всё же можно приписать каким-либо уникальным чудотворным (экстрасенсорным, парапсихологическим и т. д.) способностям воскрешающего, мощному воздействию его биополя на тело умершего, то в отношении второго никакая рационализация невозможна: здесь вмешательство божественной силы очевидно. Самовоскресив себя, Иисус на деле доказывает свою божественную сущность.

60

См. Мф. 4:18–22, 9–9; Мк. 1:16–20; Лк. 5:1-11, 5:27–28, 6:13–16; Ин. 1:35–44.

61

Мережковский Д. Иисус Неизвестный. С. 428.

62

В этой полной смысла и значения фразе говорится, в частности, о горе, которое постигнет предателя за содеянное им. Откуда ждать ему возмездия? От Бога? Нет, не это имел в виду Иисус, не Бог должен стать причиной страданий Иуды — а человечество, проклявшее «злодея» на веки вечные. Поистине, «лучше было бы этому человеку не родиться», ибо праведен и страшен гнев людской! Однако часто — слишком часто! — несправедлив… «Самый несчастный из людей — он. Мог ли его покинуть Иисус?». (Там же. С. 407).

63

Матфей указывает конкретную сумму, полученную Иудой от первосвященников, Марк и Лука лишь упоминают о деньгах, но не называют суммы, Иоанн же не говорит о плате за предательство вовсе.

64

Борхес Х. Л. Три версии предательства Иуды. / Письмена бога. — М.: «Республика». 1992. С. 290–291

65

Шюре Эдуард. Великие посвящённые. Очерк эзотеризма религий. Калуга. 1914. С. 398–399. Заметим, что Шюре слишком поверхностен в своей оценке деяния Иуды, а сама его книга похожа скорее на красивую сказку, нежели на серьёзное исследование. Достаточно упомянуть лишь о вольной интерпретации автором миссии Христа как воспитанника мистической секты ессеев и провозвестника их учения, чтобы понять это.

66

Там же.

67

Вышеславцев Б. П. Вечное в русской философии / Этика преображённого Эроса (серия «Библиотека этической мысли»). — М.: «Республика». 1994. С. 205.

68

Лосский Н. О. Условия абсолютного добра (серия «Библиотека этической мысли»). — М.: «Политиздат». 1991. С. 173.

69

Характерной чертой иудаизма является именно ожидание прихода Мессии: с приходом Мессии иудаизм потеряет всякий смысл и как религия исчерпает себя. Возможно, по этой причине мессианство Иисуса и было отвергнуто древними иудеями.

70

Борхес Х. Л. Три версии предательства Иуды. С. 289.

71

Мережковский Д. Иисус Неизвестный. С. 604, 605, 606.

72

«Четвертый евангелист старается представить его вором, неверующим с самого начала, что лишено всякого вероятия. Можно скорее предположить что-нибудь вроде чувства зависти, какой-нибудь внутренний разлад. Особая ненависть против Иуды, которая заключается в Евангелии, приписываемом Иоанну, подтверждает это предположение». (Ренан Э. Жизнь Иисуса. С. 245).

73

Матфей, Марк и Лука вообще не упоминают о склонности Иуды к воровству.

74

Согласно Посланию Варнавы, не вошедшему в Канон, Иисус «выбрал себе в Апостолы самых грешных людей, сверх всякой меры греха» (Barnab. Epist., V, 9; по кн.: Мережковский Д. Иисус Неизвестный. С. 325). Если верить этому свидетельству, не один Иуда, но все ученики Иисуса были грешниками.

75

Мережковский Д. Иисус Неизвестный. С. 603.

76

«Он не будет указывать вам на грехи ваши, которые в заблуждении вы совершили, но Он простит вам неправедности ваши, те прошлые, которые в неведении вы сотворили». (Деяния Иуды Фомы апостола / Новозаветные апокрифы. — СПб.: «Амфора». 2001. С. 200).

77

Там же.

78

Ренан Э. Жизнь Иисуса. С. 241–242.

79

Там же. С. 245.

80

«Традиционалист» Фаррар даёт словам Иуды иную оценку: «Это короткое выражение, „чтобы роздано было нищим“, чрезвычайно поучительно. Оно конечно служило Иуде предлогом, чтобы сколько-нибудь скрыть даже от самого себя низость его побуждений». (Фаррар Ф. Жизнь Иисуса Христа. — М.: «Прометей». 1991. С. 318).

81

Мень А. В. Сын Человеческий. С. 159.

82

Фаррар Ф. Жизнь Иисуса Христа. С. 317.

83

См. Библия в рус. пер. с англ. издания 1909 г. с примечаниями Ч. И.Скоуфилда. — М.: изд. Всесоюзного совета ЕХБ. 1989. С. 1495.

84

«Иуда был учеником Иисуса, как всякий другой; он даже назывался апостолом: он совершал чудеса, изгонял бесов». (Ренан Э. Жизнь Иисуса. С. 245).

85

Мережковский Д. Иисус Неизвестный. С. 607.

86

Термин, впервые введённый Лейбницем.

87

Мережковский Д. Иисус Неизвестный. С. 603.

88

Мысль о бессилии сатаны в отношении людей, искренне верующих и преданных Богу, звучит и в древнем апокрифе: «Дьявол не отваживается (совершать) через того, кто чужд ему, но через того, кто подвержен воле его». (Деяния Иуды Фомы апостола / Новозаветные апокрифы. С. 194).

89

Не более чем поэтическим вымыслом кажутся нам поэтому слова сатаны, которые приводит автор уже известного нам апокрифа: «Я тот, кто сделал, чтобы Иуда взял выкуп, когда он сделался моим, чтобы Христа смерти предать». (Там же. С. 195).

Не менее любопытен в этом плане фрагмент ещё одного апокрифа:

«В том же городе была другая женщина, у которой сын был мучим сатаной.

Он назывался Иудой, и всякий раз, когда злой дух овладевал им, он старался укусить тех, кто был около него.

И если он был один, то кусал свои собственные руки и тело.

Мать этого несчастного, услышав о Марии и Сыне Ее Иисусе, встала и, держа сына на руках, принесла его Марии.

В это время Иаков и Иосиф вывели из дома Младенца Иисуса, чтобы Он играл с другими детьми, и они сидели вне дома и Иисус с ними.

Иуда приблизился и сел справа от Иисуса. И, когда сатана начал его мучить, как обыкновенно, он старался укусить Иисуса.

И как не мог Его достать, он стал наносить Ему удары в правый бок, так что Иисус стал плакать.

И в это мгновение сатана вышел из ребенка того в виде бешеной собаки.

И этот ребенок был Иуда Искариот, который предал Иисуса.

И бок, который он бил, был тот, который иудеи пронзили ударом копья». (Евангелие Младенчества / Новозаветные апокрифы. С. 94–95).

90

Ибсен Генрик. Кесарь и галилеянин / Собр. соч. в 3-х томах. Т. 3. — М.: «Искусство». 1957. С. 270.

91

По Матфею, Иуда выступает инициатором торга между ним и первосвященниками («что вы дадите мне?»). По Марку и Луке, роль Иуды пассивна. Более того, неясно, взял ли он деньги вообще, так как деньги были ему только обещаны («обещали дать ему сребренники», «согласились дать ему денег»). Слово «согласились» в данном контексте следует рассматривать не как ответ на просьбу Иуды о мзде за содеянное (о таковой просьбе у Луки не упоминается), а как собственную инициативу самих «первосвященников и начальников».

92

Ренан Э. Жизнь Иисуса. С. 245.

93

Штраус Д. Ф. Жизнь Иисуса. С. 227.

94

Ренан Э. Жизнь Иисуса. С. 245.

95

Фаррар Ф. Жизнь Иисуса Христа. С. 319.

96

Мережковский Д. Иисус Неизвестный. С. 599.

97

«…была ночь» (Ин. 13:30). Чёрная ночь — чёрная измена — чёрная душа предателя — как символична эта ассоциативная цепочка, мастерски выстроенная гениальными авторами Евангелий! Ведь все основные деяния Иуды приходятся на ночь — излюбленное преступниками время суток.

98

«Для первых христиан вечеря в четверг была истинной Пасхой, запечатлевшей новый союз. Каждый ученик относил к нему самые дорогие свои воспоминания; множество трогательных подробностей из жизни учителя, сохранившихся в их памяти, приводились к этой вечере, которая стала краеугольным камнем христианского благочестия и точкой отправления самых плодотворных установлений». (Ренан Э. Жизнь Иисуса. С. 246).

99

«Преданный ученик» и «преданный Иисус» — одно и то же слово не несёт ли в себе один и тот же смысл? (См. рассуждения об этом в главе «Смысл слова „предать“»).

100

Ренан Э. Жизнь Иисуса. С. 247.

101

Штраус считает, что Иоанн умышленно приводит эти слова, с целью ещё более возвеличить Иисуса: «личное мужество Иисуса, его пренебрежение к страданиям, которые ему могли причинить люди, проступали и освещались гораздо ярче, если он не только не уклонялся от занесённого над ним ножа убийцы, но даже сам подставлял себя под нож и смело говорил убийце: бей!» (Штраус Д. Ф. Жизнь Иисуса. С. 432–433).

102

Сам Иоанн о сговоре Иуды с врагами Иисуса не упоминает.

103

Совершенно очевидно, что в качестве одного из возможных мотивов «предательства» прямое указание Иисуса считаться не может.

104

Мережковский Д. Иисус Неизвестный. С. 523.

105

По Ренану, «Иисус обратился к Иуде со словами, в которых был жестокий упрёк». (Ренан Э., Жизнь Иисуса. С. 247). Тот же смысл вкладывает в слова Иисуса и Фаррар: «Твой злобный замысел созрел; приводи его в исполнение, без этого напрасного лицемерия и без ничтожных отсрочек». (Фаррар Ф. Жизнь Иисуса Христа. С. 375).

106

Ренан Э. Жизнь Иисуса. С. 246.

107

«Но эта вода очищения не была для него чистительной; не вышел из него диавол при этом кротком голосе; не исцелилось заражённое проказою сердце при чудодейственном прикосновении». (Фаррар Ф. Жизнь Иисуса Христа. С. 372).

108

«Между обоими рассказами нет ничего общего, кроме скоропостижной или внезапной смерти Иуды и сходного наименования некоего участка земли в окрестностях Иерусалима (земля крови). Но сообщение о внезапной смерти предателя было постулатом христианского сознания, независимо от исторической достоверности его, а сообщение о наименовании участка земли „землёй крови“ само по себе вполне правдоподобно, но могло и не иметь никакого отношения к предателю, ибо христианская легенда могла произвольно приурочить „землю крови“ к кровавому деянию предателя Иуды». (Штраус Д. Ф. Жизнь Иисуса. С. 446; см. также С. 449–450).

«По одному преданию, он убил себя, по другому — он упал на своём поле, вследствие чего внутренности его выпали на землю… По мнению иных, он умер от чего-то вроде водяной, сопровождаемой отвратительными явлениями, что и принято было за небесную кару… Может быть, удалившись на своё поле Акельдама, Иуда жил там тихо и незаметно, когда его прежние друзья готовили завоевание мира и распространяли слух о его позоре. Может быть также, что ужасающая ненависть, нависшая над его головой, кончилась каким-нибудь актом насилия, в котором и усмотрели перст Божий». (Ренан Э. Жизнь Иисуса. С. 272).

109

В одном из апокрифов, тем не менее, а именно в «Откровении Петра», «сынами погибели» именуются лжепророки: «Многие из них будут лжепророками и станут учить путям и различным уставам погибели. Но то будут сыны погибели» (Откровение Петра / Новозаветные апокрифы. С. 379).

110

В том же ряду — Иов, безропотно сносящий испытания, ниспосланные Богом, Авраам, безропотно отдающий единственного сына в жертву всё тому же Богу. Этот ряд можно было бы продолжить.

111

См. Библия в рус. пер. с англ. издания 1909 г. с примечаниями Ч. И. Скоуфилда. С. 18.

112

Федотов Г. П. Святые Древней Руси. — М.: «Московский рабочий». 1990. С. 46–50.

113

Алешковский Юз. Рука / Избранное. — СПб.: «Вега». 1993. С. 313.

114

Торопов Владимир. О русском мыслителе Георгии Федотове и его книге / Наше наследие, IV, 1988. С. 53.

115

Смерть Авеля не вписывается в эту схему: он не ждал смерти, не желал её, не стремился к ней. Впрочем, тогда не было и Иисуса — некому было подражать. Тем не менее, можно предположить, что если бы Бог потребовал от него жертвы, Авель с готовностью пошёл бы на неё.

116

Борхес Х. Л. Три версии предательства Иуды. С. 290–291.

117

Булгаков С. Н. Героизм и подвижничество / Вехи (сборник статей о русской интеллигенции). — М.: «Новости». 1990. С. 58–60.

118

Казандзакис Никос. Последнее искушение Христа. — М. 1993. С. 339.

119

Там же. С. 346–347.

120

Борхес Х. Л. Три версии предательства Иуды. С. 289–290. В одном пункте мы с Борхесом не согласны: Иисус не только не скрывал своей божественной сущности от ближайших учеников, но, напротив, неустанно твердил им об этом: «Я и Отец — одно», «Отец, пребывающий во Мне», «Я в Отце Моём» и т. д. Иуде не было нужды угадывать её: он знал о ней из уст самого Учителя.

121

Ибсен Генрик. Кесарь и галилеянин. С. 67.

122

Гессе Герман. Путь сновидений: Птица / Собр. соч. в 4-х томах. Т. 3. — СПб.: «Северо-Запад». 1994. С. 456.

123

Заметим, что принцип дуализма характерен для всего человеческого существования, и интерпретация этого принципа различными религиями, мировоззрениями и философскими учениями различна: религиозные апологеты твердят о «божественном» и «сатанинском» в человеке, творцы учений о морали во главу угла ставят понятия «добра» и «зла», различные школы психологии противопоставляют «сознательное» «бессознательному». Однако, как бы неоднозначны не были толкования этих двух начал, основная идея остаётся той же: человек есть вместилище двух половин — светлой и тёмной.

124

Борхес Х. Л. Три версии предательства Иуды. С. 290

125

Там же. С. 292–293.

126

Термин С. Л. Франка из его фундаментального труда «Непостижимое».

127

Любопытна одна деталь: по Марку, Пилат «знал, что первосвященники предали Его из зависти» (15:10).

Content

Михайлов Сергей
ИУДА ИСКАРИОТ — ПРЕДАТЕЛЬ ИЛИ СВЯТОЙ

Введение

Источники

На чём основано настоящее исследование?

Иуда Искариот в оценках евангелистов

Евангельские свидетельства, имеющие отношение к «делу» Иуды Искариота

Два аспекта «дела» Иуды

Миссия Иуды

Основные «пункты» обвинения Иуды Искариота

Мотивы «преступления» Иуды, предполагающие злой умысел Корысть, зависть, разочарование

Иуда — казначей Иисуса. Обвинение в воровстве

Эпизод в Вифании

«Один из вас диавол»

Мотивы «преступления» Иуды, основанные на благих намерениях Вера в Иисуса

Тридцать серебренников

«Что делаешь, делай скорее»

Поцелуй Иуды

Раскаяние и смерть Иуды

«Отвергнись себя и возьми крест свой»

Двенадцатое колесо мировой колесницы

Смысл слова «предать»

Заключение

Литература

ПРИЛОЖЕНИЕ

Примечания