Михайлов Сергей

НАКАЗАНИЕ

— …оправдать и освободить из-под стражи!

Едва прозвучал вердикт, конвой обмяк и вразвалку покинул зал суда. И тут же поднялся шум, все повскакивали с мест, где-то зааплодировали, где-то, наоборот, засвистели, с галёрки заорали: «Судью на мыло!» Ко мне кинулось с десяток человек, кто-то облапил меня («Ну, брат, поздравляю!»), кто-то хлопал по плечу, а один злобный тип вдруг подскочил и заехал мне по уху; небольно заехал, вскользь, но всё равно было неприятно. «Убийца!» прошипел — и исчез. На его месте возникло заплаканное старушечье лицо в траурном обрамлении чёрного шерстяного платка. Сердце у меня ёкнуло — я отвернулся, не выдержал. Мелькнула самодовольная физиономия моего защитника — и тут же скрылась за могучей спиной какого-то горлопана.

Я ничего не понимал. Как! Меня — оправдать? Меня!! За что?! Идиотизм какой-то! Я-то ожидал совсем другого, настроился на самое суровое наказание, которого, собственно, и заслуживал. Потому и слушал вполуха всю эту тошнотворную судебную дребедень. А оно вон как обернулось.

И всё-таки свобода. Это значит, что теперь я могу идти, куда захочу. Что я и сделал: улучив минутку, юркнул к выходу и опрометью кинулся из душного зала вон. Выскочил на улицу, хватанул полной грудью крепкого морозца. Ух-х, хорошо! Вот только не сообразил я, выскочил налегке, как был, в одном пиджачке. Трёх минут хватило, чтобы начал пробирать меня колотун. Но тут дверь отворилась, показался нос кого-то из судейских. «Эй, кто здесь будет освобождённый? Одежонку-то свою прими. Забыл». Я едва успел растопырить руки, как на меня свалился мой старенький овечий тулуп с шапкой-ушанкой из крашеного кролика. Облачившись, сразу же почувствовал себя уютней. Огляделся.

Убогая площадь заштатного провинциального городишки, что затерялся где-то на окраине страны, с кривыми узкими улочками, веером расходящимися от центра; на той стороне площади — старенькое двухэтажное здание горсовета с покосившимся триколором. Ослепительный белый снег громоздится повсюду: на крышах домов, на куцых деревцах, на дорогах и коммерческих палатках, на общественных сортирах и контейнерах городских помоек. Яркое февральское солнце, отражаясь от сугробов, нестерпимо режет глаза. Ядрёный морозец градусов в восемнадцать щиплет нос и мочки ушей. Воздух чистый, прозрачный, звонкий, сухой. Скоро полдень.

Три месяца продержали меня в СИЗО, ещё по осени замели, сразу после того случая. С прошлого года не вдыхал я уличного воздуха, не видел неба, не ощущал такого простора. Отвык. Потому и потерялся сейчас, когда внезапно вырвали меня из-под опеки правосудия.

Куда теперь? Домой идти не хотелось. Пусто там, одиноко. Жил я один, ни отца, ни матери, ни семьи. Прошвырнусь, пожалуй, наобум, куда глаза глядят, пока мороз совсем не одолеет.

Мысли путались, никак не получалось собрать их в кучу. Будто снег на голову свалился этот оправдательный приговор. Чудеса! Казалось бы, живи теперь, дыши себе, радуйся. Но радости почему-то не было. Наоборот, тяжесть легла на плечи, согнула, придавила к земле. Словно кто душу из нутра клещами вытягивает.

А всё он, защитник мой. Эдакий живчик, весь с иголочки, с дипломатом, с мобильником. Тот ещё прохиндей, даром что молодой. Не из нашенских, городских — аж из самой области прикатил, на собственной тачке. Пронюхал, видать, о деле — и вот он, тут как тут, голубчик. Денег, мол, с тебя не возьму, так как взять с тебя всё равно нечего, даром защищать буду. У меня здесь свой интерес, понял? Дело-то, говорит, надёжное, улик прямых нет, а на одних косвенных, мол, обвинение не построишь. Так что слушай меня, держи хвост пистолетом — и всё будет о'кей. И чтоб без самодеятельности! Отмажу, коли дурака не сваляешь. Я и сделал всё, как он велел. Вёл себя смирно, лишнего на себя не клепал. На суде же, когда последнее слово дали, так и сказал: не убивал, мол, вины за собой никакой не имею.

И вот, пожалуйте, оправдали меня, оправдали подчистую! Невиновен, говорят, и точка.

Но я-то знаю!..

И не заметил, как ноги вынесли меня на окраину городка. Забрёл в лес, поколесил по нему с часок-другой, пока не околел от холода, а потом вернулся в город. Проголодался, как собака. В кармане тулупчика деньжат кое-каких нашёл, с осени, видать ещё остались. Не тронула ментура, посовестилась: городок-то у нас небольшой, а ну как всплывёт, что наши доблестные правозащитнички по карманам у задержанных шарят? Позору не оберёшься.

Наведался в забегаловку, перекусил, отогрелся. Но на душе легче не стало. Тошнота какая-то к горлу подступила. Вроде поначалу отойду немного, плюну на всё, пивком в раскалённую душу плесну, остужу малость, притушу, чтоб не жгла — а потом вдруг снова накатывает.

Разомлев от пива, духоты и тепла, я выполз на мороз. На часах было уже четыре. День потихоньку угасал, дело шло к вечеру. Скоро начнёт смеркаться. Пошатался бесцельно по улицам. Снова занесло меня на окраину, на угол небольшого обшарпанного магазинчика. Огляделся. Узнал. Да, это было то самое место. Набежали, накатили мутной волной воспоминания.

В ту ночь выл холодный ветер, гулко бил по ржавым крышам мелкий колючий дождь. Темень хоть глаз коли (осень всё-таки). Пустынно, ни прохожих, ни любопытных зевак. Только я и он. Именно здесь я и пырнул его ножичком. Кухонным, из нержавейки…

Теперь всё это в прошлом, всё быльём поросло, похоронено под толстым слоем снега. И нет никому до этого дела.

Кроме меня. Не могу я так. Ноет душа-то, ох как ноет! Выкинуло меня из колеи, жизнь кувырком, наперекосяк пошла. Сумбур какой-то в голове, каша, бессмыслица. Поначалу-то, пока я в изоляторе отсиживался, ясность была во всём. Честно признаюсь: опасался, что засудят меня, влепят срок непомерный, но ещё пуще вышки боялся, которую прокурор мне сулил. Потому и шёл напролом, как защитник мой велел: мол, не при делах я, нет на мне никакой вины. Вот и получил, что хотел: оправдали. А как на волю вырвался, потерял ориентир, сбился с курса. Помутилось в мозгу, затуманилось. Не ожидал такого поворота, чего уж там душой вилять.

Наверное, так же себя чувствует утопающий, хватающийся за соломинку, которому вдруг несказанно везёт: соломинка-то оказывается спасительной! Так и я: надеялся на чудо, на соломинку, на нахрапистого адвоката моего, а в глубине души не верил, понимал, что всё это туфта, ничего из этой авантюры не выйдет, засудят меня, как пить дать засудят. Но всё равно продолжал хвататься за неё, за спасительницу — авось повезёт. И вот нате ж — повезло!

Не готов я был к такому выкрутасу судьбы. Не готов.

Где-то протяжно завыла собака. «Помер кто-то», — машинально скользнуло в мозгу. С крыши сорвался ком снега и глухо бухнул у кого-то во дворе.

Хватит. Пойду к адвокату. Он мужик головастый, может какую умную вещь подскажет. Как-никак, блеснул на суде, утёр всем нос.

Вернулся в центр городка, заглянул в суд, узнал адресок. Выяснилось, что снимает он комнатушку в двух шагах от площади. По шаткой, полусгнившей деревянной лестнице поднялся на второй этаж и боязливо приотворил дверь. А ну как попрёт он меня?

Адвокат оказался дома. Я увидел его округлую спину, восседающую за убогим обеденным столом. Он жадно, с аппетитом ел макароны по-флотски, обильно поливая их кетчупом. Челюсти его мощно сокрушали пищу, потная шея от натуги побагровела и вздулась сизыми венами, а лопоухие уши чуть заметно шевелились. Было ясно, что это важное занятие поглотило его всего целиком.

— Можно?

Челюсти вдруг замерли.

— А? Кто?

— Я это.

Он повернулся, посмотрел на меня, узнал и сразу как-то скис.

— А, ты… Дело ко мне, или попрощаться пришёл?

Я замялся.

— Да вот… поговорить надо.

— Только поскорей, в двух словах. Времени в обрез, уезжаю.

Тут только я заметил разложенный на кровати чемодан с разбросанными вокруг вещами.

Я собрался с духом и выпалил:

— Не могу я, муторно на душе. Ведь преступник я, а меня — на свободу.

Он смерил меня взглядом и скривился.

— А, вон ты куда. Совесть, значит, грызёт? Вина покою не даёт? Пострадать охота? Только плюнь ты на это, плюнь и разотри. Всё, дело закрыто. Проехали. Забыли.

— Да как же тут забудешь! Не получается забыть-то.

— А это уже твои проблемы, парень. От меня-то чего хочешь?

— Не знаю… Может, сделать что-нибудь, а? Сознаться, например?

Он пристально посмотрел на меня, оттопырил брезгливо нижнюю губу.

— Ты, парень, окончательно с оси сорвался. Хочешь обжаловать решение суда? Подать на апелляцию? Подавай. Только меня в это дело не вмешивай. Я своё дело сделал, и сделал хорошо. Не скрою, благодаря тебе. Ты вёл себя правильно, в соответствии со сценарием. В результате мы оба оказались в дамках: ты оправдан, я выиграл дело. Моя миссия закончена, и делать здесь мне больше нечего. Всё, умываю руки. А ты иди, кайся, клепай на себя. Требуй пересмотра дела. Меня это уже не касается. Только учти: едва заикнёшься об этом, тебя тут же в психушку определят. Слушать никто не станет, это я тебе как правовед говорю. Ещё не бывало в истории юриспруденции таких прецедентов, чтобы подсудимый, получивший оправдательный приговор, подавал на апелляцию и требовал наказания. И не будет, понял? А теперь двигай, у меня ещё дел по горло.

И тут меня осенило.

— Может, к прокурору, а?

— Кретин! — взорвался он и весь аж затрясся. — Вали отсюда по-хорошему!

Я выскочил, не дожидаясь, пока он запульнёт в меня чем-нибудь тяжёлым. Морозный воздух тут же шибанул в нос, ворвался в лёгкие. Пока я ошивался у адвоката, заметно похолодало. Потоптался немного у подъезда, чтобы не околеть. А потом решил: пойду-таки к прокурору. Прокурор-то мне точно поможет. Очень уж он на меня напирал, там, на суде, и даже требовал высшей меры наказания.

Нашёл я его так же, как и адвоката: обратился за справкой в суд. Там поначалу заартачились, начали задавать какие-то дурацкие вопросы, но потом ничего, дали адресок. И я пошёл. Будь что будет!

Собственно, это был не прокурор, а прокурорша. Молодая дамочка лет тридцати, суровая, непримиримая, в очках. Дверь открыл её муж, здоровый мрачный битюг с вилкой в руке и в рваных шлёпанцах.

— Ну? — Он был груб и не пытался скрыть этого.

— Мне бы… — замялся я, — прокурора повидать… по делу…

— Лен! — крикнул он куда-то вглубь квартиры. — К тебе!

Он ушёл, а я остался ждать. Наконец появилась она, прокурорша.

Она была в простеньком халате, без очков, с распущенными волосами, и теперь, в домашней обстановке, совсем не походила на сурового блюстителя закона.

— Вы ко мне? — казалось, она была немного удивлена. Меня она поначалу не узнала.

Я кивнул.

— К вам.

И тут в глазах её мелькнул испуг. Она отшатнулась, прижалась спиной к стене.

— Вы!..

Ага, признала! Сейчас муженька на подмогу позовёт, и полечу я отсюда кубарем, носом считая ступеньки на их лестнице.

Однако я ошибся: не позвала.

— Зачем вы пришли? Что вам здесь надо?

Я неуклюже топтался на пороге, машинально мял в руках свою кроличью шапку и не знал, с чего начать. Действительно, с чего?

— Поговорить хотел… но если я не вовремя, скажите — уйду…

Она внимательно посмотрела на меня. Похоже, мой нелепый, нерешительный вид вселил в неё уверенность.

— Говорите.

Я собрался с духом.

— Меня неправильно оправдали.

И я выложил ей всё. Всю душу обнажил, все нарывы свои гнойные вскрыл.

— Значит, всё-таки вы, — произнесла она, странным взглядом оценивая меня. — Вы убили.

Я обречённо кивнул.

— Так я и знала.

Она закурила, продолжая настороженно коситься на меня. Минут пять молчала.

— Это хорошо, что вы пришли, — наконец сказала она. — Хорошо, что раскаялись.

Я решительно замотал головой.

— Я не раскаялся. С чего вы взяли?

— Нет? — она вскинула брови. — Гм… Значит, вернись вы в тот октябрьский день, то поступили бы так же?

Я пожал плечами.

— Не знаю… Пожалуй… Я об этом не думал. Какое это имеет значение?

— Наверное, никакого, — в голосе её прозвучали резкие нотки. — Зачем же вы пришли?

Я снова пожал плечами.

— Сознаться хотел.

— Но зачем?

Я и сам вряд ли понимал, зачем. Вообще, теперь вся эта затея с прокурором казалась мне совершеннейшей чепухой. Действительно, чем могла мне помочь эта цивильная дамочка?

— Ну хорошо, не буду пытать вас вопросами, — продолжала она. Допустим, вы официально признаете свою вину. Предположим даже, что вы добьётесь пересмотра дела. Вы ведь этого хотите, я правильно поняла? — Я в третий раз пожал плечами: откуда я знаю, чего я хотел? — Однако смею вас заверить: апелляция ничего не даст. Никто не сможет доказать вашей вины. Нет ни одного факта, который можно было бы подкрепить неоспоримыми доказательствами. Кстати, именно на этом и строил защиту ваш адвокат. В конце концов, вашему признанию просто не поверят.

Она ещё долго говорила о каких-то процедурах, презумпциях, следственных экспериментах и тому подобной дребедени. А я уже не слушал её. Пустое это. Зря я сюда пришёл. Не хочет она меня понять. Не хочет и не сможет. Да и как ей понять меня, когда я сам в себе разобраться не могу!..

А она ничего, эта фифочка, очень даже. Особенно в этом домашнем халатике, небрежно запахнутом на груди. Я стал ощупывать её глазами, смакуя детали ладно скроенной фигурки. Гарна дивчина, ничего не скажешь, даром что прокурорша.

Она поймала мой взгляд и резко, на полуслове, смолкла. Нахмурилась, посуровела. Брезгливо одёрнула халат.

— Миша! — вскрикнула.

Муженёк тут же возник в дверях, словно только того и ждал.

— Миша, проводи.

На этот раз в руках у Миши уже была не вилка, а нож. Кухонный, из нержавейки. Точь-в-точь как тот.

Миша набычился и пошёл на меня. На понт берёт, это ясно. Но я не стал ввязываться в свару. Ну их всех к лешему!

Не солоно хлебавши, я выскочил на мороз. Ледяной воздух обжёг лицо с неожиданной силой: столбик термометра упал, наверное, уже до двадцати пяти, никак не меньше. Часы показывали без чего-то девять, однако было светло, почти как днём. Большая белая луна бросала холодный свет на снежные сугробы, окрашивая их в сумрачно-голубоватый цвет. На душе было тоскливо и одиноко.

Что же теперь делать? Куда идти? Уже целый час бродил я, как чумной, по пустынным улочкам и понемногу замерзал, но выхода найти не мог. Совершенно случайно занесло меня на самую окраину городка. Я очнулся от тяжких дум и огляделся. Дом, возле которого я остановился, показался мне смутно знакомым. Я поворошил свою память и вдруг сообразил: это его дом! Того типа, в которого я всадил нож. У него осталась старушка-мать, я видел её сегодня утром, на суде, тихую, с красными от бессонницы и слёз глазами, всю в чёрном. Она наверняка сейчас дома: одно из окон тускло светилось.

Не знаю, как это получилось. Ноги сами понесли меня к тому дому. И только очутившись у двери, понял, почему я здесь: я должен с ней объясниться. Всё рассказать, во всём признаться. Зачем, я и сам не знал. Но чувствовал, что так надо.

Дверь оказалась незапертой. Я вошёл в сени, следом ворвались клубы морозного пара. Потоптался погромче, чтобы привлечь её внимание, и только потом, сильно робея, отворил дверь в комнату.

Она стояла прямо передо мной, маленькая, сухонькая, с чуть склонённой набок головой. В глазах — тихая печаль и смирение.

— Здравствуйте, бабушка, — просипел я и закашлялся — то ли от мороза, то ли от волнения.

Она узнала меня сразу.

— Прости, сынок, — едва слышно сказала она. — Я ведь грешным делом на тебя думала.

У меня внутри всё перевернулось. Если не скажу сейчас, то не скажу уже никогда. Собравшись с духом, я глухо произнёс:

— Это я, бабушка. Я сделал. — Язык не повернулся сказать «убил».

Взгляд её помутнел, она качнулась, но удержалась на ногах.

— Бог тебе судья, — вздохнула она.

Я пялился в пол, не в силах поднять на неё глаза.

— Куда же мне теперь, а? — выдавил из себя я. — Ведь оправдали меня…

Она долго молчала.

— Уходи, — наконец проговорила она тихо и, едва передвигая непослушными ногами, поплелась вглубь комнаты.

О, лучше бы она меня ударила!

Не помню, как я очутился во дворе. В голове стоял сплошной туман, мысли рассыпались, как сухой горох. Я бежал, не разбирая дороги. Бежал вон из города, в лес. К людям я вернуться не мог.

Очнулся в лесу. Мир казался чужим и холодным, как кусок льда. Было темно и тихо, лунный свет терялся в густых заснеженных кронах гигантских сосен, их стволы сухо трещали и стонали от боли. Мороз стал нестерпимым, я промёрз насквозь, пальцы ног онемели, щёк я уже не чувствовал.

Коченеет тело, костенеют конечности, стынет изнывшаяся душа. Вряд ли я отсюда выберусь. Да и некуда.

Я сел в сугроб и заплакал.

Content

Михайлов Сергей
НАКАЗАНИЕ