Михайлов Сергей

НАРКОДРЯНЬ

(Серия «Спецназ»)

Часть 1

СОР В ИЗБЕ

1

Сергей Надеждин лихо взлетел пролетами нового здания МВД на шестой этаж и здесь притормозил. Лифт в свои неполные тридцать два Сергей считал непростительным излишеством. В гулком длинном коридоре отдела по борьбе с наркотиками он снова набрал спринтерскую скорость и держал ее до двери с табличкой «Дежурный инспектор». Здесь Надеждин перевел дух и, тихонько потянув дверь на себя, сунул голову в образовавшуюся щель.

В кабинете незримо витал «тихий ангел». Прямо посреди комнаты, в глубоком покойном кресле, сладко посапывал круглоголовый толстяк, пышные щеки которого навевали аппетитные мысли о праздничном пироге. Прямо перед его носом на письменном столе мирно отсвечивал зелеными цифрами монитор новенькой «айбиэмки». Наглухо зашторенные окна надежно отгородили комнату от посторонних шумов и утреннего света. Телефоны благосклонно молчали, тишину нарушали лишь нежный храп толстяка-инспектора да тиканье невидимых часов.

Сергей на цыпочках прокрался в комнату и примостился на краешке стола. Минуту он с завистью созерцал умиротворенную физиономию спящего, наконец это занятие ему наскучило. Надеждин тихонько прокашлялся.

Толстяк с наслаждением потянулся во сне, с трудом размежил веки и недоуменно уставился на Сергея. Затем испуганно ахнул и сунул под нос руку с часами.

— Ничего себе, — недоверчиво констатировал, обнаружив часовую стрелку на цифре «семь». — Как это я проспал, а?

— Ты меня спрашиваешь? — хмыкнул тот. — Может, это я должен тебя спросить?

В ответ толстяк только широко осклабился.

— Он еще и лыбится, — возмутился Надеждин, но сам не удержался и улыбнулся в ответ. Потом, вспомнив свое еще непривычное положение начальства, стер улыбку и деловито осведомился: — Что-нибудь интересное есть?

— Да так… ерунда, — пренебрежительно отмахнулся толстяк, — на улице Горького пришили мелкого торгаша, в четвертом райотделе изъяли у б…и сорок ампул морфина. Одно самоубийство — ширнул лишнего и сам себе вены перегрыз, прямо зубами. Драка между мореманами в порту — тоже половина уколотые. Сводка и протоколы у тебя на столе. Хотя… есть одно стоящее наблюдение.

— Ну? — насторожился Надеждин.

— Валера Меченый снова на пароме в Сочи мотался, с тачкой.

— Ого! — удивленно взметнул брови Сергей. — Это уже третий раз за месяц. И что, опять пустой?

— Абсолютно.

— Уверен?

— Шеф… — обиженно протянул толстяк. — Я связался с ребятами в Сочи. Мы ж сколько раз друг друга выручали. Гена Забелин лично занимался. На таможне облизали тачку Меченого от бампера до бампера. И потом, не та Меченый фигура, чтобы лично пачкаться.

— Может, он сопровождал кого?

Инспектор отрицательно махнул головой:

— Не… Я думаю так: кажется, Валерчик хочет нас приучить к этим своим круизам в Сочи. Там гудит вовсю: девочки, кабаки, казино… Ха! У нас в Южанске, конечно, таких развлечений не найдешь. Он ни с кем из крутых не встречается. Вот я, мол, какой паинька. Но на кой фиг это ему надо — я пока не знаю.

— Ладно, — хлопнул себя по коленке Надеждин. — Мотай к своей Светке на заслуженный отдых. До завтра свободен.

— О'кей! — встрепенулся толстяк и выпрыгнул из кресла с неожиданной для его комплекции прытью. Небрежно сунул кобуру с табельным «макаровым» прямо в карман мятого пиджака и вразвалочку направился к двери, но, уже взявшись за ручку, обернулся и лукаво прищурился:

— А шо, Сержик, у тебя, кажется, сегодня серьезное рандеву с шефом?

— И откуда вы, сукины дети, все узнаете? — всплеснул руками Сергей.

— Ша — работа такая, — хмыкнул инспектор.

— Да, понимаешь… — замялся Надеждин, — Фомич вдруг затребовал отчет за полугодие. Неофициальный, так сказать.

— Рановато… Ну и?..

— Придется кое-что показать.

— Тогда желаю удачи, — толстяк на прощание махнул пухлой ручкой и исчез.

В кабинете начальника городского Управления внутренних дел Александра Фомича Горского Надеждин нарисовался ровно в девять ноль-ноль: пунктуальность в подчиненных генерал-майор Горский ценил превыше всего. Под мышкой Сергей держал скромную красную папочку. В ней всего шесть листов с машинописным текстом — весь полугодовой итог работы. Впрочем, с точки зрения профессионала, работы дельной. Только скупые факты, десятка два фамилий, адреса, даты — ничего лишнего и никакой беллетристики.

Правда, имелись в отчете и свои уязвимые места, и Надеждин не сомневался: Горский, съевший все свои тридцать два зуба на подобных документах, тотчас их вычислит.

— Садись, — буркнул генерал в ответ на бодрое приветствие Надеждина и тотчас углубился в текст отчета.

Феноменальная способность шефа мгновенно выкачивать из документа самое главное давно была известна в Управлении. Впрочем, милицейскими генералами люди без особых протекций, родственных связей или уж чрезвычайного везения становились редко. Требовалась большая одаренность, сыщицкий, организационный, а в некоторые поры нашей малопредсказуемой истории — и политический талант. Далеко не все у нас определялось Уголовным кодексом, и хотя процентов девяносто, если не больше, правонарушений «проводились» от начала до конца, от звонка по «02» до лагерных нар, вполне в рамках писаных законов, на карьеру по-настоящему влияли именно остальные проценты.

Большое требовалось чутье и мастерство, но времена меняются, а базовые профессиональные способности, как правило, не девальвируются.

Сергей никогда не мог удержаться от легкой зависти, когда сталкивался с аналитическим даром шефа. Вот и теперь: на ознакомление с отчетом начальника отдела по борьбе с наркотиками у Горского ушло три минуты, не больше. Закончив, небрежно сунул папку в ящик стола и повернулся к Надеждину:

— Ну что, неплохая работа, Сергей, очень неплохая, а только знаешь, какие мысли у меня возникли?

— Какие же, Александр Фомич? — Сергей натянул на физиономию подобающую почтительно-выжидательную гримасу.

— Ты служаку-то из себя не корчи, — скривил тонкие губы Горский. — Эта роль тебе не идет. А отчет твой… Он что разобранная цепь: глядишь — тут одно звено валяется, там — другое, а некоторые вообще неизвестно где. На такую цепь кобел не посадишь. А мне нужны все звенья. Есть они у тебя?

— Кое-что есть, но не все, — честно сознался Надеждин. В конце концов перед Горским не стоило валять дурака — понимали они друг друга великолепно.

— Послушай, Сережа, — в голосе генерала прозвучали доверительные нотки, и чуткое ухо Надеждина их тотчас уловило, — ты уже год, как возглавляешь отдел. Я доволен твоей работой, и отец твой тоже, думаю, был бы доволен, но… — Генерал выдержал многозначительную паузу. — Но…

Все звенья этой цепи мне очень скоро понадобятся. Понимаешь? Это имеет значение и для твоего дальнейшего продвижения.

Надеждин понял. Через три месяца выборы в Верховный Совет, и борьба в этот раз будет нешуточная. А шеф метил в депутаты — значит, понадобятся ему к тому времени кое-какие козыри: избирателей расшевелить, а на кое-кого из соперников и узду накинуть. В этой игре и он, Надеждин, не последняя фигура, а значит… В его распоряжении месяца два — не больше.

— Думаю, что сумею собрать все звенья… — Сергей сделал вид, что прикидывает в уме. — Месяца эдак через два.

— Это реальный срок? — тихо осведомился Горский.

— Да, — не колеблясь уже, заверил Надеждин.

— Ну иди — работай, — Горский откинулся на спинку кресла. — На мое содействие можешь рассчитывать в любом случае. Только постарайся не наломать дров. Все — свободен.

Сергей аккуратно притворил за собой дверь кабинета, послал секретарше Горского, Машеньке, воздушный поцелуй и, насвистывая, отправился восвояси.

Первым делом полез в холодильник — на улице жара, а после разговора с шефом чертовски захотелось освежиться. Бутылка пива, еще с понедельника сиротливо мерзнущая в недрах пустого холодильника, — как раз то, что нужно.

Затем потянулся к трубке телефона, который назойливо зудел уже изрядное время.

— Надеждин? Сергей Юрьевич? — осведомился гнусавый голос из трубки.

— Я слушаю, — сердито буркнул Надеждин.

— Позвоните, пожалуйста, вашей тетушке, она немного приболела, невидимый абонент на том конце провода наверняка говорил сквозь носовой платок, но Сергей узнал этот голос — звонил Алексей Мелешко.

Все телефонные звонки в Управлении прослушивались и записывались на магнитофон в управленческой АТС — веяние времени и причуды Горского. Потому Лешке, секретному агенту Надеждина, было разрешено пользоваться служебным телефоном отдела только как промежуточным — чтобы вызвать шефа на связь в случае крайней нужды.

Сергей зашвырнул пустую бутылку в мусорную корзину, запер кабинет и, сдерживая шаг, направился на первый этаж. Выйдя из здания, сразу свернул за угол, к телефону-автомату. Раскопал в глубине заднего кармана брюк жетон и набрал номер:

— Можно Георгия Васильевича?

— Да, я слушаю, — отозвался Лешка уже обычным своим голосом.

— Что там у тебя?

— Десятого октября из Сочи в Южанск уйдет крупная партия героина.

— Ух ты! — непроизвольно вырвалось у Надеждина. Героин — серьезный товар, и в Южанске с ним дело имели не часто. — Это точно? — усомнился Сергей.

— Это точно, — жестко подтвердил Мелешко. — Героин предназначается кому-то в Европе. Известно еще, что тара будет обработана составом от собак.

— Каких собак? — не уразумел сразу Надеждин.

— В Сочи на таможне работают собаки, натасканные на наркотики, что ты, ей-Богу…

— А… ну да. Кто-нибудь, кроме тебя, знает об этом товаре?

— Только задействованные лица, ну, и ты теперь. Каким образом они собираются протащить героин в Южанск — я не знаю, но мелькало одно имечко.

— Ну?

— Валера, а больше ничего не знаю. У мен все.

— Молодец! Спасибо! — успел сказать Сергей, прежде чем на том конце повесили трубку.

Надеждин вышел из кабинки и опустился на садовую скамейку. Прикрыл глаза — так легче думать. В голове завертелись обрывки мыслей, чьи-то имена, фамилии. Сергей сосредоточился — обрывки выстроились в линию, словно на бланке телеграммы. Надеждин прочитал «телеграмму».

Получалось вот что: «Сочи — Южанск — героин — Валера — десятое октября». А еще: «Машина — состав от собак — паром». И все стало на свое место.

2

Своего единственного (пока) секретного агента, Алексея Мелешко, Сергей подобрал в буквальном смысле на улице. Подобрал в не столь далекие времена, когда первый начальник впервые созданного отдела по борьбе с наркобизнесом приступил к формированию штатов.

Первым начальником ОБН города Южанска и стал тогда капитан милиции Сергей Надеждин.

Почему именно он, самый молодой капитан в областном Управлении? Да именно потому, что самый молодой, хотя за спиной и Высшая школа милиции, и юрфак МГУ, и опыт кой-какой. Но больше потому, что претендентов на должность ни в области, ни даже в министерстве не оказалось Дело ведь новое, непривычное, зато хлопотное, и лавров особых не заслужишь. Это было понятно любому мало-мальски опытному оперативнику.

Наркомания, беда ничуть не новая, существовала столетиями, но во все совимперские времена удерживалась (в европейской части Союза) на полулюбительском уровне. Понятно, конечно, что сведения о ширевых, нюхачах и колесниках старательно замалчивались, но, хотя в благословенной Отчизне можно было десятилетиями замалчивать даже чудовищный геноцид ГУЛага, в случае с наркоманией великих Эверестов компартийной лжи и не требовалось. Процент наркопреступности растворялся в общей «бытовухе», как капля в реке.

Наркотики — это большие деньги, очень большие деньги, и если не ограничиваться отечественной коноплей и маком, а привлекать отраву более глубокой переработки и кокаин, то деньги еще должны быть свободно конвертируемыми. Таких денег на обычном уровне в Союзе не было, на элиту, сынков и дочерей номенклатуры и теневиков пушеры (еще тоже одиночки, «работающие» на свой страх и риск) не могли ориентироваться — слишком специфический, да и узкий слой. Поэтому организованная преступность, наркомафия, как таковая, появилась только в конце восьмидесятых, и сводки наркопреступности, равно как наркомании, резко поползли вверх.

А еще юридической «привязки», нормальной законодательной базы для борьбы с организованной преступностью пока не существовало практически никакой, и неизвестно, когда еще она появится. Работай как хочешь, как Бог на душу положит.

Правда, в этом были свои преимущества…

А еще, пытаясь хоть немного компенсировать несовершенство законодательства, министерство сделало небывало смелый, по сравнению с блаженными застойными временами, шаг: инструктивно дало всем созданным отделам невиданные доселе полномочия, даже разрешение на тайную агентуру. А вот что эта «тайная агентура» из себя представляет и как с ней работать, никто пока толком не знал.

Конечно, было на что опереться: мало того, что у каждого приличного участкового существовали платные и добровольные осведомители, милиционеры знали (в том числе и на своей шкуре) о семидесятилетней практике деятельности гэбистских «стукачей». Но все же здесь требовались не просто вербовка и наблюдение, как минимум, требовались внедрение, тайная оперативная работа, «черные» деньги, аппаратура, оружие и прочая, прочая, прочая — целая область, практически полностью лежащая вне рамок наших все еще действующих законоуложений.

Правда, пока что в юридической неразберихе можно было рискнуть и поставить дело так, как представлялось целесообразным, и следовало помнить, что страна у нас хоть и большая, но не единственная на свете, а наркобеда свалилась на нас много позже, чем на «цивилизованный мир».

Горский, не в последнюю очередь потому, что в Южанске в связи с близостью к Кавказу и Средней Азии дела всегда обстояли с наркотой напряженно, с точки зрения милиции, естественно, проявил разворотливость и даже рискнул — и поэтому Сергея и четырех его коллег из других областей даже направили на три месяца в Штаты, на стажировку. И надо сказать, кое-чему они в Штатах научились. Осталось действовать — в частности, создать тайную агентуру на местах.

Официальный штат Надеждин набрал без труда. Кто перешел из утро, кто из ОМОНа, и в райотделах нашел он несколько толковых парней. Но с секретной агентурой дела не наладились. Проблема возникала и у американских коллег и заключалась в следующем: во-первых, тайный агент должен обязательно состоять на службе в законо-охранительных органах и получать высокий оклад.

Это определяло его полномочия с одной стороны, а с другой, давало определенную гарантию, что агент не станет вести двойную игру. Конечно, это не распространялось на обычных платных осведомителей. Но! Ранее, до вступления в эту должность, тайный агент ни секунды не должен был работать в полиции или аппарате шерифа. Глобально проблему в Штатах решали так: претендентов в агенты набирали среди молодежи или военнослужащих, готовили в спецшколах и зачисляли в штат ФБР. И если такой агент выполнял задание где-нибудь в Нью-Йорке или Техасе, то его задачу и полномочия знали только высокопоставленные полицейские чины штата или города, либо не знал никто.

Управления полиции крупных городов также имели своих тайных агентов, находили они их в тех же спецшколах ФБР, либо направляли в эти школы подходящих молодых парней и девушек, либо… вообще вербовали агентов на улице и ничему не учили. Главное, чтобы голова у человека работала.

Никаких таких спецшкол в России, естественно, не было, да и наше ФСБ это вам не их ФБР.

Поэтому Надеждин и решил пойти нетрадиционным путем: найти агента на улице, провести в штат отдела — ну и подучить, конечно, по мере скромных возможностей… Легко сказать: найти на улице! Но нашел… Алексея Мелешко нашел.

Как-то вечерком выдался у Надеждина свободный час. Еще не стемнело, воздух благоухал неповторимо, как только может благоухать майский воздух большого города. Аромат сирени чудесным образом смешивался с запахом свеже-остриженного газона. А легкий ветерок доносил влажное дыхание Дона.

Странно, но набережная в этот час выглядела безлюдной. Сергей припарковал машину и решил немного прогуляться. Он заложил руки за спину и неспешно зашагал вдоль парапета. Так отмахал порядочно — километра три — и уже собирался повернуть обратно. Тут его внимание и привлек молодой бродяга лет тридцати. Парень полулежал, примостившись на прогретой солнцем широкой плите парапета, и сосредоточенно изучал содержимое какой-то брошюры.

Тертые старые джинсы, линялая тенниска, драные носки, из которых торчали грязные пальцы… Короче — обычный бомж, только еще не полностью опустившийся. На тротуаре, рядом с растоптанными кроссовками — торба с выглядывающими из нее горлышками пустых бутылок.

Надеждин собирался было пройти мимо, но тут взгляд его упал на заглавие брошюры, которую парень так старательно штудировал. «Судебно-медицинская экспертиза лиц старческого возраста» — так она называлась «Ого, уважительно подумал Сергей, — занимательное хобби у человека. Только не собирается ли парень ухайдакать какую-нибудь старуху фарцовщицу, по Достоевскому? Вид у него подходящий, вот только на топор сданной стеклотары может не хватить…»

Между тем парень повернулся к замешкавшемуся Надеждину.

— Что, может, здесь нельзя сидеть? — нагло вопросил он с характерным казацким выговором, глядя Сергею прямо в глаза. — Чё, нельзя опять на Дону-Ивановиче читать? Чи у пана мэнта в мусарне новый Указ прорабатывали — про борьбу с организованным бродяжничеством, га?

— А с чего ты взял, что я милиционер? — оторопел Надеждин.

— Тю… — парень оскалил ровные белые зубы и брезгливо сплюнул в сторону. — У тебя ж на роже написано. Мент, да к тому же еще интеллектуал из новоявленных Терпеть не могу таких типов.

— Ну а чем же плох интеллектуальный… гм… милиционер? — полюбопытствовал Надеждин.

— А тем, что такого гибрида в природе не существует. Интеллектуальный милиционер! — Бродяга вдруг зашелся хохотом и едва не свалился с парапета. — Это то же самое, — выдавил наконец сквозь смех, — что проститутка-девственница.

Теоретически возможно, но противно. Ну нет: или мент, или интеллектуал, среднего не дано.

— Правда? — рассмеялся вместе с ним и Сергей. — А я, если честно, был о себе более высокого мнения…

И тут Сергею и пришла в голову сумасбродна мысль. Он сразу от нее попробовал отказаться, но какой-то чертик в голове шепнул: «Попробуй, а вдруг?» — и Сергей решился:

— Слушай, а не хочешь со мной перекусить на пару? — неожиданно предложил он. — Ну и по стопочке за знакомство, как?

Бродягу такое предложение ошарашило. Он удивленно вскинул брови кверху, но тотчас вернул их обратно:

— Что же, сэр, я готов принять ваше любезное предложение. Только… некоторые финансовые затруднения… э-э… отсутствие фрака…

— Ну… — протянул Сергей. — О чем ты, старый, я угощаю.

— Вот как, — хмыкнул бродяга. — Никогда еще не угощался за счет нашей доблестной милиции — разве что угощение имело вид дубинки на первое, второе и на десерт. Что ж, я готов, — и он проворно спрыгнул с парапета.

— Э! А бутылки?

— А ну их, таскаться… — парень пренебрежительно пнул свою торбу ногой. — Пошли.

Завернули за угол и сразу наткнулись на кооперативное кафе «Теремок». Надеждин здесь никогда не бывал, но выглядело кафе достаточно импозантно.

— Во! Можно здесь, — ткнул пальцем в вывеску бродяга. — Кухня неплохая, только, извини, если у тебя с «капустой» негусто, то лучше пройти дальше — в «Ромашку». Кстати, меня зовут Алексеем.

— С деньгами у меня нормально, — махнул рукой Надеждин. — Давай здесь. А меня зовут Сергеем.

— Ну, пошли тогда — отметим знакомство.

Пахло в «Теремке» весьма соблазнительно и зал выглядел уютным. Публики негусто — человек десять, все больше парочки. Они заняли столик, и Сергей сделал заказ — по своему усмотрению.

Пока на кухне жарили цыплят табака, пропустили по стопочке. Потом под цыплят еще по две — «Столичной», старой и доброй.

Алексей споро справился со своей порцией, и Надеждин заказал ему еще одну. Алексей без церемоний умял и эту, запил пивом и, удовлетворенно икнув, откинулся в кресле. Затянулся глубоко сигаретой, услужливо предложенной Сергеем, с наслаждением вытянул под столом ноги и, щурясь от сигаретного дыма, процедил сквозь зубы:

— Ну-с, насколько я понимаю, ты раскрутился на этот ужин не только из благотворительных побуждений. Выкладывай, зачем тебе понадобилась душа никчемного бомжа?

— Ну… — замялся Надеждин. — Почти угадал. Может, я хочу сделать тебе предложение.

— Это в смысле брака между двумя одинокими мужчинами? Я отвечаю холодным презрительным отказом.

— Нет, — рассмеялся Сергей. — Чисто деловое предложение. Ты ведь в армии служил?

— Какой же казак не служит… Служил в морской пехоте, между прочим, и в чине старшего сержанта.

— Вот, — обрадовался Надеждин, — я и подумал…

— Что, — перебил его Алексей, — в дежурные мусора или мелкое доносительство за сдельную плату?

— Зачем так… — деланно обиделся Надеждин. — Я действительно «мусор» как ты нас именуешь, но не совсем обычный. И дело тут даже не в интеллекте. Честно говоря, мне и самому не нравится служба в милиции, а уж подбор тамошних кадров — тем более. Но… Помнишь, когда-то говорили: «В каком полку служить — неважно, лишь бы за дело государево». Я занимаюсь очень серьезным делом, и заметь, из принципиальных, можно сказать, идейных соображений. Я — начальник отдела по борьбе с наркотиками и наделен очень большими полномочиями — ты сам понимаешь, насколько большими…

— Ага! — воскликнул Алексей. — Значит, ты — Надеждин Сергей Юрьевич, по кличке Альпинист, 1960 года рождения, капитан милиции, образование высшее юридическое, женат. Так?

Сергей осторожно поднял стопку и потянул сквозь зубы прозрачную жидкость. Интересный виток складывается. То, что бомж, представившийся Алексеем, не прост, Надеждин почувствовал сразу, еще на набережной. Крепкое жилистое тело, провокационно выпирающее из линялой тенниски, цепкий взгляд, волевой подбородок, тонкогубый рот с легкой ироничной ухмылкой, казацкий говорок, книжица эта совсем нетрадиционная, общее ощущение ума и силы… Подставка?

Но кто, Бога ради, может знать, что менту в этот час вздумается просто так прошвырнуться по набережной и заговорить с незнакомцем? Сергей и сам час назад не знал, что у него выпадет «окно» и подходящее настроение. И набережная — вовсе не место его прогулок…

— Слушай, — поинтересовался Надеждин, — а ты, часом, сам не колешься?

— Не курю, не нюхаю и колес не глотаю, — Алексей для убедительности вывернул руки и сунул их под нос Надеждину. — И приводов не имею.

— Тогда откуда такие исчерпывающие сведения о моей скромной персоне?

— Видишь ли, — снисходительно пояснил Алексей, — у меня обширные знакомства в деловых кругах. К примеру, я хорошо знаком с премьер-министром городской канализации, дружу с президентом юго-западной свалки, накоротке со старшим копщиком центрального кладбища. В числе моих знакомых и такие влиятельные люди, как Кеша-сутенер с Марьиной и Юра-Камбала из «Метрополя». И, представь, все мои друзья живо интересуются делами вашей конторы. Ну и я… немного в курсе.

— Здорово, — искренне признал Сергей, — и что еще тебе известно?

— Все говорят, что ты невредный парень, с понятием, но и сука хитрая, себе на уме. Однако мы отвлекаемся от темы. Так ты собираешься предложить мне должность своего зама?

— Вроде этого.

— Рассказывай! — недоверчиво оскалился Алексей.

— А я и не шучу, — как мог серьезно ответил Сергей.

Это противоречило всем правилам — вот так взять и высветиться перед практически незнакомым человеком. Но разве они существуют на самом деле, эти правила? За столетия выживания в стране с тайной полицией, стране поощряемого наушничества, сексотства и стукачества многие правила — и не правила вовсе, а так, модус вивенди, генетический страх перед откровенностью.

Конечно, есть риск, что в кругах генералов, премьеров и гендиректоров преступного мира станет известно, что пасомый ими начотдела дошел до такой жизни, что вербует бомжей за бутылкой «Столичной» в кооперативном кафе. Риск. Ну и что? Сорвется сейчас, Леха раззвонит — спишем все на сознательную провокацию.

А зацепится — проверим.

Сто раз проверим в деле.

— Круто, — констатировал Алексей и откинулся на спинку кресла. — У вас что, с кадрами совсем зарез?

— Ты никогда не задумывался о службе в уголовном розыске? — вроде проигнорировав вопрос, продолжал Сергей. — Или бомжишь по призванию?

— Задумывался… Отчего же… Нет. Роль остолопа в форме меня никогда не прельщала — армии хватило. Что до сыщика… Теперь другие времена. А все вы, как и прежде, связаны по рукам и ногам, все если не продается и покупается, то делается по инструкциям тридцать затертого года и правилам имени Лазаря Кагановича. Нет главного, как бы это сказать, свободы творчества нет.

— Вот! — обрадованно ткнул пальцем в потолок Надеждин. — Именно! Я хочу предложить тебе творческую работу, которой, увы, не могу заниматься сам.

— Ну, расскажи, расскажи, — иронично прищурился Алексей.

— Знаешь, раньше в Китае, еще в средние века, была в аппарате такая должность: «глаза и уши».

— В НКВД-ГПУ-КГБ это называлось сексот, — уточнил Алексей.

— Да, — не стал спорить Надеждин. — Только сексоты занимались политическим стукачеством, а с другой стороны — в случае необходимости ничего сами сделать не могли, не могли даже принимать самостоятельных решений — у них не было необходимых полномочий. Я же предлагаю нечто принципиально новое, мне нужен тайный агент.

Но! Со всеми полномочиями, с одной стороны, а с другой — свободный художник. Никаких конкретных указаний, никаких инструкций. Сам определяет направления действия. Только цели: прежде всего — каналы доставки наркотиков, порт, все, что вокруг него. Подчинение — только мне. Закрытая связь. Больше в Управлении тебя ни знать, ни видеть никто не будет. И то, что мы вот так случайно встретились, что ни одна собака не вынюхает наш контакт — это ведь как раз такая возможность, которая и нужна. Сечешь? Я сам еще не вполне представляю — как в точности такой агент будет работать. Это, если хочешь, эксперимент.

Но мне не нужны письменные отчеты, рапорты и прочая муть. Только живая информация и нестандартные действия — если необходимо. Ну и… оплата хорошая, на проведение операций, работу с осведомителями будешь тоже получать приличные суммы.

— Да… — почти восхищенно протянул Алексей. — А ты рисковый парень. Это ж надо — подцепить на улице первого встречного и предложить подобное… Хорошо — а если я приму твое предложение, а сам буду работать на два фронта?

Надеждин пожал плечами — парень смотрел в корень.

— Я тебе предлагаю отнюдь не синекуру. Ты должен будешь давать информацию и действовать. В нашем деле достоверность информации проверяется очень просто, это не шпионские игры двух разведок. Попробуешь вести двойную игру — сразу сгоришь.

— Слушай, закажи еще по сто, — тряхнул головой Алексей. — В горле пересохло от твоих предложений.

Залпом осушил поданные смазливой официанткой дополнительные «сто» и доверительно склонился к Надеждину:

— А что, у меня, между прочим, зрительна память феноменальная.

— Ну! Это заявление свидетельствует, что ты уже малость перебрал, снисходительно отмахнулся Сергей.

— Не веришь? Давай спорнем.

— Давай. А как?

— Я все время сидел вполоборота к залу. Так? Головой не вертел. А в зале, кроме нас, еще шестнадцать человек. Так?

Надеждин пересчитал посетителей и удивленно подытожил:

— Ровно шестнадцать.

— После нашего прихода никто не заходил. Заметил?

— Не знаю, — честно признался Надеждин.

— Слабовато, — самодовольно хмыкнул Алексей. — Хочешь, я опишу любого посетителя с ног до головы?

— Хорошо, — кивнул Надеждин. — За нашей спиной сидит парочка. Валяй!

— Значится так, — наморщил лоб Алексей. — Он: лет сорока пяти, был брюнетом… Лоб низкий, покатый. Глаза маленькие, карие… мясистый нос… Губы сластолюбца, толстые… Двойной подбородок… Одет в серую пару, галстук той же ткани… Пальцы короткие, жирные… На мизинце левой руки золотой перстень-печатка… Любит баб и выпивку… Детей штук трое плюс сахарный диабет.

Она: лет двадцати пяти. Вкус неплохой, но косметика дешевая… Глаза большие, серые… Нос прямой… Рот великоват, но не портит… На подбородке ямочка… Сумочка темно-синяя, в тон платью. Брошь слева, — Алексей начал стремительно ускоряться. — Браслет на правой руке, туфли новые, сигареты «Президент», в парикмахерской была вчера… Да! Легкий прищур — близорука, но очков не носит. Либо продавщица, либо секретарша. Все!

Совершенно обалдевший Сергей долго молчал, наконец обрел дар речи:

— Да… От кого унаследовал?

— От папаши, — криво ухмыльнулся Алексей. — Или от прадеда. Он у меня разведкой в Четвертой дивизии, у Иловайского-пятого заведовал. Ну что — подходящие способности?

— Пожалуй, чересчур… — протянул Сергей, еще раз прокручивая в голове мысль о подставке.

И тут же понял: именно такая мальчишеская самодемонстрация самым категоричным образом перечеркивает подозрения. Профессионал обязательно будет скрывать ключевые способности, если и высветит их, то лишь в деле, только после раскрутки, даст Надеждину лакомый кусочек, чтобы тот сам старался, тянул и радовался своему достижению.

— А все же я без образования, дилетант, можно сказать. Не смущает?

— А я тебя натаскаю, — твердо пообещал Сергей. — Сдам в ученье одному мастаку. Такой же уникум, как ты, только старый спец, еще тех времен.

— И как долго будет продолжаться «процесс учебы»?

— Месяца три. Все это время будешь получать ученический оклад.

— Да-да-да, что ты там шептал об окладе? Работенка-то грязноватая и не без риска.

— Деньги хорошие, я обещаю. А еще квартира, машина — все за казенный счет. Да что там, — Надеждин махнул рукой досадливо. — Сам бы пошел должность не позволяет. И засвечен я в городе.

— А все же я должен основательно обмозговать.

— Мозгуй, — Надеждин поднялся и достал бумажник. — Вот мой телефон, позвонишь завтра часикам к двадцати. Скажешь «да» — договоримся о встрече, а если «нет» — считай, что никакого разговора не было. Это сто тысяч — чтоб мозговалось легче, но напиваться не советую.

Вечером следующего дня Мелешко позвонил и сказал: «да», а еще через день Надеждин повез его на смотрины к самому Федоту Федотовичу Груберу.

3

Федота Федотовича Грубера, старейшего инспектора в Южанском МУРе, многолетний — со времен расказачивания и аж до времен «борьбы с космополитизмом» — начгормил Ефим Аронович Гольдман характеризовал так: «ходячий антиквариат, отец российских филеров и вообще — редкое мурло».

«Мурло» в лексиконе Гольдмана означало величайшую похвалу, а уж кто-кто, а Ефим Аронович на всякие словопочитания был еще более скуп, чем на деньги.

Свою блистательную карьеру Грубер начал еще в золотые времена «величайшего гения и вождя», но, к чести своей, политикой никогда не занимался и работал исключительно с уголовщиной. Правда, как знать, предложили бы перейти на работу в НКВД — и куда бы делся? Но не предложили, милицейский бог помиловал, пекся все-таки о ценных кадрах.

Дело свое Федот Федотович знал. Был строг, иногда крут, но справедлив. Короче, доработал до положенной пенсии в почете и уважении. И «блатные» уважали и побаивались. Мог бы и еще работать — с места никто не гнал, — да только никак Грубер не мог принять новых веяний. Вот раньше как бывало: мог накрутить срок на полную катушку, а мог и скостить. Только по совести: я к тебе по-людски, и ты не гоношись. А вот как можно скостить или, более того, вообще замять дело за взятку, этого Федот Федотович так и не понял. Не мог брать деньги — и все тут. А такая манера в последние, перестроечные годы в Южане ком утро, мягко говоря, вышла из моды.

А окончательно подкосило старика вот что: раньше раскрутил дело, передал в прокуратуру — и подследственный сел, и причем на тот срок, который ты ему накрутил. А тут что стало получаться: бился ты, старался, работал, а глянь — суд дело прикрыл, понятно, по какой причине, и твой подопечный как ни в чем не бывало болтается на свободе, да еще тебе и перо в бок сулит. Этого Федот Федотович стерпеть не мог. Плюнул на все и ушел на заслуженный отдых.

Никто и не прогонял, и не удерживал. А в мире компьютеров за помощью к голове Грубера обращались все реже и реже. А тут еще и техника видеокамеры, миниатюрные телепередатчики да подслушивающая аппаратура с дистанционным управлением… Все это не для старика с профессиональным геморроем и больными ногами.

Надеждин знал Грубера еще со студенческих лет. Бывал Федот Федотович в их доме тогда частенько — с отцом Сергея дружили они еще с сороковых послевоенных. И Сергей наведывался к старому детективу: поучиться уму-разуму, да и просто поболтать. А слушать Федота Федотовича было сущее удовольствие.

Обитал Грубер вместе с племянником в дачном поселке, в пригороде. Туда-то и привез Надеждин новоиспеченного детектива Алексея Мелешко.

Старик встретил гостей радушно. Засуетился, за руки потащил в дом, хотя гости не особо и упирались. Тарахтел без умолку:

— Проходите, проходите, вот сюда. Смелей, молодой человек, — это к Алексею. — Вы ж не в синагоге. (Федот Федотович, потомок обрусевших немцев, любил поиграть в домовитого местечкового еврея.) Вот здесь присаживайтесь. А я тут совершенно закис в одиночестве. Вот стоит бочонок винца, собственного производства, еще прошлого урожая, так выпить не с кем.

Грубер исчез где-то в глубине своих апартаментов, но вскоре появился с графином в одной руке и с вазочкой, наполненной чудными персиками, в другой. Выставил из старинного дубового буфета на стол пузатые хрустальные бокалы. Темно-красная струя из графина матово сверкнула и аппетитно застыла в бокалах.

Надеждин взял бокал, погрел в руках и с видом знатока пригубил. Закатил глаза:

— У… Букет бесподобен… Просто класс…

Алексей с самой серьезной миной скопировал Сергея, только в глубине его глаз резвились смешливые бесенята.

Старик, настороженно и ревниво следивший за манипуляциями Надеждина, расплылся в довольной улыбке, но тотчас сердито фыркнул:

— Тоже мне: «класс»… Не то, Сереженька, не то… Вино — оно как сказка: у каждого рассказчика по-разному выходит. Вот дед мой, тот действительно делал класс, а я… Но неплохое, просто неплохое. Только… — Федот Федотович вдруг пригорюнился, — вину нужна задушевная беседа, обстановка эдакая, — покрутил неопределенно пальцами над головой. Обстановка, положим, есть, а вот собеседники… увы… Спасибо, хоть вы, Сережа, наведываетесь иногда.

— Федот Федотович, — оживился Надеждин, — а я ведь специально по этому поводу и заехал.

Грубер удивленно шевельнул бровями.

— Да, — невозмутимо продолжал Надеждин. — Хочу предоставить в полное ваше распоряжение собеседника месяца эдак на три, если вы не против.

— Против? Против собеседника? Сережа, не валяйте дурака.

— Видите ли, Федот Федотович, хочу приставить к вам ученика. На полный пансион. Плата за обучение вперед.

— Этого? — Грубер бесцеремонно ткнул пальцем в Алексея. — А чему я его должен обучить?

— Ну… Всему тому, что нужно профессиональному сыскарю.

— За три месяца? Сережа! За три месяца научить этого юношу тому, что пытаются постичь годами, но так и умирают болванами? Если б вы, Сережа, предложили мне за этот срок построить космический корабль, я взялся бы с большим энтузиазмом.

— Я же не прошу вас сделать из него второго Грубера, но некое подобие слепить вы можете, и только вы.

— И именно подобие. Добавлю — жалкое, — Грубер расхохотался, вложив в смех весь сарказм, на который был способен.

— К тому же я привел не какого-нибудь оболтуса, а человека замечательных способностей, — гнул свое Надеждин.

Грубер вскочил, встал напротив Алексея и вопросительно уставился на него. Мелешко выкатил глаза и придал своей физиономии наивозможно глупый вид.

— Гм… По его внешности об этих способностях судить трудно.

— То-то и оно, — радостно вспыхнул Надеждин. — Внешность самая заурядная, а голова золотая.

— Да? А хотел бы я знать, во сколько же вы оцениваете мои труды?

— Ну… тысяч триста в месяц, плюс суточные на содержание. Много, конечно, не обещаю. Деликатесами можете не баловать. Зато какой благодарный слушатель и собеседник!

— А телесные наказания применять можно? — вкрадчиво поинтересовался Грубер.

— Сколько угодно — лишь бы это не отразилось на его рассудочной деятельности.

— Э! — впервые за все время подал голос Мелешко. — На это я не согласен.

— Ого! Оно умеет разговаривать, — иронично хмыкнул Грубер.

— Я могу еще и по шее надавать, не посмотрю и на седины, — взбеленился Алексей.

— Ну-ка, ну-ка, попробуй, — Грубер неожиданно подскочил к нему вплотную и воинственно выпятил грудь. Вид сухонького, маленького старичка, задирающего коренастого верзилу, мог вызвать только смех и энергичное покручивание пальцем у виска. Но Надеждин прекрасно знал способности Грубера — и потому притих в ожидании развязки.

— Да идите вы, — отмахнулся Алексей, остывая. — Я просто так сказал, без задней мысли.

— Мужчина ничего не должен говорить просто так, — назидательно произнес Грубер. — Вот и прошу — дайте мне по шее. Ну!

За Мелешко, как оказалось, числилось еще одно достоинство: его никогда не приходилось упрашивать дважды. Он упруго вскочил на ноги и попытался сцапать Федота Федотовича за шиворот.

Не тут-то было: жилистая ручка Грубера описала дугу и перехватила кисть противника на полпути.

Цепкие пальцы вцепились Алексею в запястье, рывок и… Мелешко словно переломился напополам. Комнату огласил истошный вопль, за которым последовал блестящий набор матерных ругательств. Алексей рухнул на потертый коврик, притиснув пострадавшую конечность к животу, а Федот Федотович сменил воинственную позу на нравоучительную.

— Урок первый. Джиу-джитсу, — провозгласил он, устремив указующий перст к потолку. — Профессиональная борьба старых филеров еще с дореволюционных времен. Все эти карате, дзюдо по сравнению с ней — детские забавы. Джиу-джитсу — наука убивать и парализовывать без значительных усилий. Только ловкость, реакция и знание. Что ж, — Грубер подмигнул Надеждину, беру молодца в науку, так и быть.

— О! Федот Федотович! — Надеждин прижал руку к сердцу. — Кроме вас, мне и надеяться не на кого. Да, только одна маленькая просьба…

— ?

— Об этом ученике никто не должен знать. Никто — понимаете?

— Сережа! Вы что, держите меня за идиота? — вспылил Грубер. — Сначала вы приводите ко мне молодого человека, которого я… я, знающий и рожи, и способности всех деятелей вашего аппарата от сержанта до начальника, и во сне раньше не видел. Приводите, просите обучить за три месяца и платите за это. А потом излагаете просьбу, которую я нахожу бестактной.

— Но почему? — изумился Надеждин.

— Почему? — лукаво прищурился Федот Федотович. — Ты думаешь, что я старый кретин? Что я не понимаю, к чему эта возня? Тебе нужен тайный агент! А ты, Сережа, просто неблагодарный щенок. Проваливай и приходи через три месяца — посмотришь, на что способен старик Грубер. Да! Не забудь прислать ему штаны поприличнее и дюжину исподнего. Ты еще здесь?

До конца назначенного срока Сергей, конечно, не выдержал. К старику он, из чистого любопытства, наведался через месяц. Во дворе его никто не встретил. Надеждин на цыпочках подкрался к приоткрытой двери гостиной, откуда доносился хрипловатый басок Грубера. Судя по всему, старик читал лекцию.

О! Что то была за лекция! Убери из нее некоторые словесные излишества она бы украсила и университетскую аудиторию.

— Некоторые слюнтяи, — раздраженно вычитывал Федот Федотович, полагают, что клиента можно вести из автомобиля. Должен заметить: ничто так не привлекает внимания, как вид двух или трех баранов в салоне машины с видом жидов на богомолье. Запомни! Ты всегда должен быть где-то рядом с клиентом, чтобы видеть каждое движение его рук, ног, глаз. Особенно глаза! Рожа Профессионала ничего не выражает, а вот глаза… О! Глаза всегда выдадут объект его внимания. Но! Запомни: никогда ни на кого не смотри прямо. Клиента ты должен видеть боковым, периферическим зрением, а это великое искусство. Твои глаза не должны бегать, как у сопляка, обожравшегося зеленых абрикосов. Бегающий взгляд характерен для бездарных сексотов, воришек и барыг[1]. Твое внимание должно быть якобы нацелено на какой-нибудь предмет. Некоторые идиоты избирают таким объектом муху на потолке. Дурацкий трюк и газета. Лучше всего — красивая баба, на нее можно глядеть до бесконечности, можно и пофлиртовать. А все это время твой мозг и твои глаза должны быть нацелены только на клиента.

Федот Федотович выдержал достойную паузу.

— Итак! О своем клиенте ты должен знать все, выяснить заранее его повадки и привычки, его психологию понять, вкусы. Как? Ха… Вспомни дедуктивный метод. Одежда, прическа, ботинки, духи, часы. Все это указатели, и просчитывать их твоя голова должна не хуже компьютера. Но о приметах и их трактовке поговорим позже. Зачем тебе сейчас такое знание? А затем, что ты должен опережать своего клиента, предугадывать его действия. Ты должен догадываться, когда он повернет голову, когда перейдет улицу, перед какой витриной или киоском остановится. Это чертовски трудно, особенно когда работаешь один. Еще одна важная деталь — город, в котором работаешь, ты должен знать, как прыщик на носу. И не просто — где какая улица, это таксисту надо. А филер должен знать: в каком тупике мусорный ящик без крышки, в каком киоске торгует армянин с откушенным ухом, в каком переулке тебе на голову выльют ведро помоев и где ты свалишься в канаву. Уж и не говорю о проходных дворах и подъездах, подвалах и чердаках — тут твое рабочее место. В самом захудалом бордельчике ты должен быть своим парнем, но упаси Господи переиграть или нахально лезть с вопросами. Запомни: будут считать за своего и уважать — сами все расскажут. Язык был и остается главным врагом человечества, нужно только уметь этот язык развязать.

— Ух… — Грубер утер пот и сокрушенно вздохнул. — Раньше-то было проще… А теперь — понастроили домов, жителей миллион… Однако на сегодня теории хватит. Эй! Сережа! Хватит торчать под дверью! Заходи!

Надеждин вздрогнул от неожиданности и шагнул в гостиную.

— Да, Федот Федотович! Вижу, всерьез взялись за моего протеже, Надеждин сердечно пожал сухую ладошку «последнего из детективов».

Задержал на секунду тяжелую лапу Алексея, оглядел внимательно. Алексей широко осклабился и больно стиснул руку Сергея. — Полегче, деточка, сморщился Сергей. — Ну что, Федот Федотович, будет из парня толк?

— А!.. — пренебрежительно отмахнулся Грубер. — Поработай я с ним годочков десять, может, и получилось бы что. А так… сертификат с полуфабрикатом, но память у мерзавца феноменальная — этого не отнимешь. И рожа неброская. Э! Лешка! Да ты чего расселся? Ну-ка, сгоняй в поселок за пивком, да бычков вяленых у Фимки прихвати. Давай — мухой.

Алексей, видимо, привык уже к подобному обращению и без лишних споров удалился. Сергей хотел было завязать светскую беседу, да Грубер неожиданно исчез вслед за своим учеником.

Надеждин только пожал плечами, затем скинул пиджачок, пододвинул к креслу стул и принял позу «отдыхающего янки». В его распоряжении был еще часик свободного времени, и такое его препровождение Сергея вполне устраивало.

Запыхавшийся Грубер материализовался в гостиной через полчаса. С ходу плюхнулся на аляповатый диванчик, сложил руки на коленях и застыл с видом авиапассажира перед вылетом.

Еще через пару минут в комнату, насвистывая, протопал Алексей и принялся деловито выгружать на стол из пакета пивные бутылки, буханку хлеба и сушеных бычков в связке.

— И где это тебя так долго черти носили? — сурово вопросил старый детектив. — Опять со Светкой-кассиршей лясы точил? И она тебя на стольник обсчитала, как всегда? А… виноват… на Чапаева ты чуть не набил морду мудаку на иномарке, который, припарковываясь, обляпал тебя грязью?

— Да, Федот Федотович, — кротко признал Алексей, — грязью из той самой лужи, в которую вы нечаянно угодили, когда перебегали дорогу.

Надеждин разразился таким громовым хохотом, что племянник Грубера на улице вздрогнул, проснулся и даже неимоверным усилием воли попытался сесть в своем гамаке. Однако это ему не удалось.

— Значит, вы следили друг за другом, — сквозь смех выдавил Надеждин. Вот так цирк.

— Цирк, Сереженька, в ночном кабаре Михаила Давидовича, — сердито насупился Грубер, — а здесь процесс обучения, и лично я не нахожу повода для вашего ржания.

— Да, конечно, Федот Федотович, — все еще всхлипывая, повинился Сергей. — Но согласитесь: этот, с вашего позволения, сопляк обставил вас по всем статьям.

— Ладно, ладно, — проворчал Грубер примирительно. — Я действительно промочил ноги в этой проклятой луже — и плох тот ученик, который не превзошел своего учителя. А знаешь, Сережа, мне ведь жалко будет расставаться с Алексеем. Может… — Грубер замялся, — продлить курс учебы, ну… на год хотя бы… А?

— С удовольствием, но… — Надеждин развел руками. — Впрочем, я ведь вас не разлучаю.

Федот Федотович в ответ лишь сокрушенно вздохнул и пошел менять носки.

…В конце октября, после еженедельного совещания в кабинете начальника Управления, Надеждин умышленно замешкался. На вопросительный взгляд шефа пояснил коротко:

— Прошу пятнадцать минут, Александр Фомич.

— О, ради Бога, — развел руками Горский. — Я уделю тебе целых двадцать. Ну что мнешься? Садись, выкладывай, можно курить.

— А дело вот какое. У меня в отделе две вакантные офицерские должности. Есть на одну подходящая кандидатура.

— Так в чем загвоздка? Оформляй — на это и не нужно моего разрешения. Я ведь даже разрешил тебе брать людей из других отделов по усмотрению.

— Понимаете… У него нет звания и образование — десять классов плюс армия.

— Ну… тоже не беда… Если человек толковый, закончит параллельно школу милиции заочно. Одной звездочки ему хватит. При нынешнем дефиците кадров все можно.

— Спасибо. Но главная просьба даже не в этом.

— Очередной прожект? — прищурился Горский.

— В самую «десятку» попали, Александр Фомич, — развел руками Надеждин. — Только не прожект, а, я бы сказал, эксперимент.

— Ох, не нравятся мне твои эксперименты, — покачал головой Горский. Верней, не вижу пока конкретных результатов.

— Пока…

— Надеюсь… Ну, выкладывай.

— Мне нужен особый сотрудник, — подался вперед Надеждин, — секретный. Не будет у него в подчинении людей, работа совершенно автономная. Он не должен появляться в Управлении, и, главное, никто, кроме меня, не должен знать его лично. Ну… через отдел кадров, конечно, проведем, но без фото, без личного дела. Задания будет получать только от меня, и никаких отчетов, рапортов. Эдакий «блуждающий форвард». Понимаете, что я имею в виду?

Горский встал, подошел к окну. Минуту стоял в раздумье, спиной к Надеждину. Наконец покачался на носках и протянул:

— Идею не назовешь свежей и оригинальной. У наших коллег из службы безопасности ба-альшой опыт. Но в системе МВД как-то не практиковалось. — Повернулся к Надеждину лицом и присел на подоконник. — Пожалуй, попробовать можно, но… не знаю. Я рисковать буду головой — если соглашусь. Представляешь? Офицер, сотрудник Управления, которого в глаза никто не видел, неизвестно чем занимающийся… Полная бесконтрольность и при этом законный оклад. Да еще суммы энные понадобятся. Ведь понадобятся?

— Угу. — подтвердил Сергей.

— Вот… Очень скользкий вариант.

— Но в случае нужды у нас найдутся и оправдания, не так ли? И вот, Надеждин выложил на стол папочку, главный свой козырь.

— Что это? — вопросительно поднял бровь Горский.

— А вы посмотрите, посмотрите… Любопытнейшие документы.

Горский неторопливо вернулся к столу, раскрыл папку, быстро перелистал все двадцать страниц с ротапринтным текстом, просмотрел фотографии. Еще раз пересчитал листки и испуганно ахнул:

— Черт возьми! Что, все двадцать?

— Абсолютно все мои сотрудники, — угрюмо подтвердил Надеждин.

В папке хранились досье. Полнейшие досье с фотографиями и комментариями, с биографией, семейным положением и характеристикой. Только взяты эти досье были не из картотеки Управления, а изъяты у Леонида Крюкова, воровского авторитета по кличке Бык, при обыске. А до типографии, где печатались подобные шедевры, и до их авторов Надеждин пока еще не добрался.

— Где взял? — Генерал нахмурился и по выражению его лица Надеждин понял: безмятежное настроение шефа улетучилось и сейчас начнется, как шутили подчиненные Горского, «охота на ведьм».

— У Леньки Быка нашли, — коротко пояснил Надеждин. — Есть основания полагать, что подобные копии имеются у многих деляг, имеющих дело с наркобизнесом.

— Почему сразу не показал?

— Ждал удобного момента, — честно признался Надеждин. — И потом… Не хотелось расстраивать вас.

— Гляди ты, заботливый какой выискался, — вспылил Горский. Затем помолчал и добавил: — А между прочим, тут и кто-то из нашего отдела кадров руку приложил. А?

Сергей молча пожал плечами.

— Ну, сукины дети, — продолжал генерал, все больше и больше заводясь. Я доберусь. Я им! Ты вот что: бери этого парня в секретные сотрудники. Найдешь еще кого бери. И деньги найдем. Хотя бы из совместной программы с ФБР Я деньги у Москвы из горла выцарапаю. И пусть только кто вякнет! Я этим… — Горский потряс в воздухе папкой так, что листы посыпались из нее во все стороны. Я этим им по е…лу! Все, — промокнул платочком пот со лба, отрезал жестко. — Отдел у тебя особый, и город у нас особый. Значит, имеем право! И квартиры явочные оборудуем, и транспорт выделим. Добьюсь. Иди — работай…

4

Подался! Ох как хорошо подался тутой узел в руках Надеждина после донесения Алексея. А то ведь и зубами уцепить не мог. И так, и эдак подходил, а толку никакого. А тут и собственный узелок — на удавке для оч-чень скользкого авторитета, — вязаться начал. Смотался Сергей для начала в Сочи, переговорил тет-а-тет со старинным дружком-приятелем Генкой Забелиным. Кое-что выяснил, и содействие обещали.

А план в голове сложился сразу, но такой…

Вечером третьего дня, после звонка Мелешко, собрал Надеждин у себя на квартире старших инспекторов Трое их было в отделе, все «выдвиженцы» Надеждина.

Русоволосый, голубоглазый гигант Володя Бачей — бывший участковый, из «афганцев». Железный, жесткий мужик, чуть медлительный в мыслях, но не в действии.

Его противоположность, Жора Литовченко, маленький, чернявый, словно жук, ни секунды не сидящий на одном месте. Настоящая казацка косточка, из тех самых Литовченков, которые в кубанском казачестве всегда были рубаки не последние Этого Надеждин перетянул к себе из ОМОНа.

И, наконец, сонливый увалень, всезнайка Андрей Залужный. Этот ушел из уголовного розыска под аплодисменты сотрудников, которые терпеть не могли Андрея за острый язык и чудовищную, непостижимую осведомленность о личной жизни всех и каждого.

Потчевал гостей Сергей холостяцкой яичницей, салатом из помидоров да огурцов с луком да еще нарубил крупными ломтями палку сухой «Московской» колбасы.

Скромную закуску под бутылочку охлажденной водки «Распутин» размели в мгновение ока. Пришлось пожертвовать резервными консервами.

После ужина перешли в комнату, еще не утратившую обаяния женского присутствия — Татьяна, бывшая жена Сергея, съехала всего месяц назад.

Сергей плотно притворил дверь комнаты и задернул шторы. Загадочные приготовления насторожили его «гвардию».

— Предстоит серьезный разговор, шеф? — осведомился прямодушный Володя Бачей.

— Более чем, — многозначительно кивнул Надеждин. — Иначе собрал бы вас на работе. Рассаживайтесь поудобнее в кресла.

Заинтригованные детективы поспешили занять свободные кресла и моментально так задымили комнату, что Сергею пришлось поднять шторы и распахнуть окно, а затем говорить вполголоса.

Начал он с сообщения о действиях всем хорошо известного в отделе Валеры Меченого в последние два месяца, затем обнародовал донесение Алексея Мелешко и, наконец, поделился кое-какими собственными соображениями. Под конец предложил собравшимся высказывать свою точку зрения.

Первым, на правах самого старшего и многоопытного, высказался Андрей Залужный.

— Гм… — начал он многозначительно. — Дельце подходящее… весьма вероятно. По имеющимся у меня, — важно подчеркнул, — сведениям, некто в Южанске, а точней, всеми нами не уважаемый Семен Семеныч Безредко, кличка Император, — должен в октябре получить солидную партию героина. Думаю, это она самая и есть.

— Почему из Сочи и от кого? — тотчас вмешался дотошный Жора Литовченко. Залужный пожал плечами в ответ.

— Думаю, что могу кое-что прояснить, — помог ему Сергей. — Почему именно из Сочи — я и сам не знаю, возможно, у кого-то из сочинцев личный канал, а от кого… Тут, ребята, дело очень серьезное. Ни с чем подобным мы пока, и к счастью, еще не сталкивались. А ключ к разгадке вот какой: главой какого совместного предприятия состоит Семен Семеныч Безредко?

— Ну… предприятие «Либерти»… — припомнил Литовченко.

— Правильно, — хлопнул себя по лбу Залужный. — Первое совместное российско-колумбийское предприятие. Ха! Какой, спрашивается, интерес может быть у Колумбии к российской глубинке, и наоборот? Помните, мы еще год назад, когда Сеня начал разворачиваться, догадывались, а теперь… Ну, Сеня, ну, Император! Какой молодец, а?

— Постой, постой, — охладил его Володя Бачей, — положим, все вписывается, известно, что Меченый — правая рука Сени Императора. Но! многозначительно поднял указательный палец Володя. — И Сеня, и Меченый фигуры крупные в уголовном мире. Самолично давно уже рук не марают потому и неуязвимы. А тут вдруг Валера собственноручно повезет товар, рискуя засыпаться, да еще и Сеню завалить! Как-то натянуто…

— Нет! — торжествующе изрек Залужный. — Сам Валера и повезет. А почему? — Он выдержал эффектную паузу. — С кем Сеня Император имеет совместный бизнес и делит сферы влияния?

— С Гиви Кахетинцем, — быстро выпалил Жора.

— Браво, малыш! Так и есть, — похлопал ему в ладоши Залужный. — Но! Гиви, конечно, боевой парень, но недалекий. Сене, если честно, он и на хрен не нужен. Я был бы очень удивлен, если бы Сеня рано или поздно не послал Гиви с его ребятами к порочной матери. А тут дело, да какое, наклевывается. И, заметьте, исключительно трудами Семен Семеныча. Кому, ну кому, спрашивается, Император может доверить доставку такого товара, да еще, вероятно, и первой партии? Гиви так и пасет сейчас каждый его шаг. Он же понимает, что неспроста эти липовые совместные предприятия с Колумбией. Думаю, потому и не самый известный канал, через Сочи, потому Меченый и мозги пудрит своими непонятными поездками, что рассчитано это в первую очередь на Гиви. А нас, нас, полагаю, даже в расчет не берут.

— Правильно, — подал голос молчавший во время дискуссии Надеждин. Только Меченому Император и может доверить товар. Только… если возьмет Валера героин десятого октября в Сочи — это я буду знать точно, но не это меня волнует.

— А что? — недоуменно вытаращился Залужный.

— Ну… вот взял Валера героин, — прищурился Надеждин. — Повез… Что мы будем делать?

— Как что? — неуверенно начал Залужный. — Прихлопнем с поличным, конфискуем товар… Не отвертятся…

— Ну-ка, постой, Андрюша, — Жора Литовченко подался вперед всем телом. — Шеф! Как понял, у тебя имеются особые соображения?

— Ты правильно понял, — тихо сказал Сергей. — Я думаю так…

Рассказывал долго, обстоятельно, стараясь не упускать ни малейшей детали из того, что уже проварилось, переболело в голове. Закончил так:

— И усвойте: дело это миллионное, а потому в ход будет пущено все. Детские игры закончились. Или мы — или нас. А Валера Меченый лично нам не нужен — нам нужны его знания. Хотя в движении вперед мы не можем оставлять никого за спиной. Или мы — или нас! И еще: сами понимаете — я предлагаю совершенно противозаконный ход. Если вы все скажете «да», то своим решением и последующими действиями мы будем связаны на всю жизнь.

Надеждин закончил. В полной тишине прошла целая минута. Первым опомнился Володя Бачей.

— А если кто скажет «нет»? — прохрипел он.

— Тогда будем считать, что разговора не было.

— Хорошо. Я говорю «да». Мне это дело нравится.

— Жора?

Литовченко пожал плечами и пренебрежительно процедил сквозь зубы:

— Бывали и не в таких переделках.

— Андрей?

Толстяк неторопливо извлек из нагрудного кармана расческу и старательно прогулялся по лысеющей голове. Сдунув с зубцов очередную жертву гормональных потрясений, сунул расческу уже в задний карман и вздохнул:

— Я, разумеется, за. Но только дело и вправду нешуточное. Тут мы рискуем головой, как минимум.

— Но и мы люди серьезные, а, шеф? — Бачей Подмигнул Надеждину и подвинулся со стулом поближе к нему. — Давай обсудим детали. И первая — механизм подмены. Что-то я не очень уяснил…

— Есть у меня один парень, — ухмыльнулся Сергей. — Он не то что вылитый Меченый, но похож. Гримера хорошего найдем, главное — чтоб со спины походил. Это раз. Технику отработаем, на пароме я был, присмотрелся, но придется еще поработать. Сегодня двадцатое сентября. У нас еще больше двух недель. Да и, черт возьми, даже если на каком этапе осечка выйдет… Тогда поведем дело как обычно, официально. В конце концов, не такой уж и риск большой.

— А этот твой парень, это тот, секретный, да? — скорчил хитрую мину Залужный.

— Именно он, — не стал отрицать Надеждин. — Только тебе, Андрюша, лучше не прыгать выше головы. Усек?

— Усек, — вздохнул Залужный и тоскливо поглядел на свет сквозь донышко пустой рюмки.

…Паром «Абхазия» вышел из Сочи согласно графику, в двадцать ноль-ноль, нормально прошел пролив и тащился по Азовскому, намереваясь прибыть к восьми. Но уже в семь тридцать служебная «Волга» Надеждина приткнулась у Третьего пирса в Южанске, куда должен был причалить паром. Сергей отпустил шофера и сам сидел за рулем.

Погода испортилась еще неделю назад. С мор дул холодный порывистый норд, сметая с набережной мокрые листья. Ветер нес с собой соленую водяную пыль, одинокие прохожие, поднимая воротники, сердито воротили лица от расходившегося моря. Сергей включил печку. В тепле его быстро разморило, и он едва не задремал. Зуммер радиотелефона заставил Сергея вздрогнуть и быстро снять трубку.

— Здорово, старина, — голос Гены Забелина сквозь радиопомехи звучал глухо и хрипло. — Как там у вас погодка?

— Да не балует, — посетовал Надеждин. — Ну что там наш дружок?

— Да ничего предосудительного. Провел в городе ровно двадцать часов. Вначале побывал в конторе частной лавочки «Технополис», знаешь такую?

— Да, посреднические операции со смазочными материалами и запчастями для иномарок.

— Точно. Провел там три часа. Затем отобедал в ресторане «Океан» в гордом одиночестве Три часа отдыхал в номере гостиницы «Мацеста».

А вечером, вот хохма, посетил концертный зал — тут у нас «Машина времени» на гастролях После концерта закатил в казино, там и засиделся до шести ноль-ноль.

— Так… А детали?

— Ни с кем не встречался — только в «Технополисе», в руках ничего Все время находился на виду. Да! К его машине никто не подходил, так что… полный ажур.

— Это все? — разочарованно уточнил Сергей.

— Хе-хе-хе, — рассыпался бесовским смешком Забелин. — Знаю, знаю, чего ждешь… Короче: по дороге в порт пробил передние скаты, а тут, на счастье, маленькая такая мастерская у дороги.

Перебортировали за пять минут — там двое ребят работают, недавно, видать, классные мастера. Ребят этих мы даже успели проверить — никакого компромата. Понял?

— Угу…

— В порту, на погрузке, таможенники осмотрели автомобиль — ничего. И еще: следом за клиентом от станции техобслуживания пошел черный «Форд» ТТЛР 54–45 с тремя крутыми ребятами в салоне. Похоже, охрана. У меня все.

— Генчик, спасибо тебе огромное, с меня причитается, — Сергей щелкнул в воздухе пальцами и повесил трубку. Приоткрыл дверь. Волна свежего воздуха ворвалась в салон и взбодрила.

Сергей неторопливо достал из сумки термос с кофе, с наслаждением сделал два больших обжигающих глотка. Затем извлек портативную армейскую рацию. Она обеспечивала прием в радиусе ста километров. «Абхазия», по расчетам, уже вошла в зону приема. Выдвинув антенну, Сергей настроился на волну и нажал кнопку общего вызова. Поднес рацию к губам:

— Здесь Первый, Первый… Как слышите?

Эфир вначале ответил лишь легким потрескиванием, а потом, словно из внеземных миров, донеслись голоса:

— Второй слышит хорошо… Третий на связи…

Четвертый — доброе утро… Пятый… все о'кей.

Надеждин удовлетворенно выслушал перекличку, затем набрал в грудь побольше воздуха и решительно оповестил:

— Всем, всем, всем… Пациент серьезно болен, приступаем к операции. Удачи всем!

Паром «Абхазия» утробно взревел, неторопливо обогнул мол и вошел в гавань. Несмотря на изрядную болтанку, стальная громада казалась совершенно неподвижной и несокрушимой. Она уверенно дробила тупым носом волну и неумолимо приближалась к третьему пирсу — месту швартовки.

На палубах судна засуетились пассажиры. Из бара в коридор вышел высокий элегантный мужчина лет сорока. Темно-серый костюм, галстук модной яркой расцветки. Коротко стриженные черные волосы поблескивали на висках ранней сединой. Портрет дополняли аккуратные холеные усики. Глаза прятались под большими дымчатыми стеклами в тонкой оправе.

Глянь кто из старых друзей на Валеру Меченого в этот момент — не узнал бы. Уж такие времена настали — старого рецидивиста не отличишь по внешнему виду от директора завода или заслуженного депутата.

Меченый неторопливо прошагал по коридору мимо многочисленных дверей кают к лесенке, ведущей в отсек — автостоянку. Уже собрался свернуть за угол — и тут лицом к лицу столкнулся со здоровенным голубоглазым блондином. Меченый даже ойкнуть не успел, как дверь последней в ряду каюты отворилась — как раз справа от него, голубоглазый гигант легким, как могло показаться со стороны, толчком зашвырнул Меченого в каюту.

Дверь за Меченым тотчас затворилась.

Володя Бачей огляделся по сторонам. В противоположном конце коридора о чем-то оживленно спорила юная парочка, инцидента они явно не заметили. Больше в коридоре никого не было. Бачей поправил рукой прическу, глянул на часы и скрылся в каюте, за дверью которой только что исчез Меченый.

Ровно через десять минут, когда в коридоре уже стало довольно людно, из каюты вышел Алексей Мелешко, и… отличить его от Меченого в трех шагах было просто невозможно. Те же манеры, та же походка, прическа, усы. Ну а костюм, галстук и очки Алексей позаимствовал у самого Меченого.

Спустившись на автостоянку, Алексей косо зыркнул на троицу в «Форде» они припарковались в том же ряду, через две автомашины — и неторопливо забрался в «девятку» Меченого. Похоже, подмена прошла.

Компанию, собравшуюся в салоне «Форда», трудно было назвать веселенькой, но уж подозрительной — точно. За рулем расплылся во всю ширь массивной туши угрюмый субъект с обезьяньей челюстью. Рядом с ним примостился бритоголовый ублюдок с переломанным в двух местах носом и разнокалиберными ушами. Физиономия его, казалось, вобрала в себя все цвета радуги, и это придавало ей неповторимый оттенок особой порочности.

На заднем сиденье развалилось некое бесцветное существо без особых примет. Тем не менее его тусклый взгляд, синева под глазами и отрешенное выражение почему-то наводили на мысль о похоронном ритуале.

Машину ребята тоже подобрали себе под стать: старый, слоноподобный «Форд» со стальной балкой вместо переднего бампера, черный и облезлый.

Красная «девятка» Меченого уже съехала на пирс, когда «Форд» тронулся с места. Тут все три его обитателя, словно по команде, повернули головы налево Их внимание привлекла служебная «Волга» начальника отдела по борьбе с наркотиками, маячившая невдалеке. Рядом с машиной на промозглом ветру торчал и хозяин. Он оживленно беседовал с двумя омоновцами и при этом активно жестикулировал, указывая в сторону парома Водитель «Форда» тихо, но внятно выматерился, потом озабоченно буркнул:

— Как бы не заметил…

— Не межуйся, не заметут, — его сосед зло сплюнул сквозь приоткрытое окошко. — Для Меченого у них грабли коротки.

Красная «девятка» между тем уже въезжала под арку таможни. Перед зданием таможни машины перестраивались в два ряда. «Форд» вильнул в правый так, чтобы из него все время просматривалась «девятка» Меченого.

Таможенный досмотр прошел благополучно.

Таможенники без особого рвения оглядели машину Меченого, заглянули в салон, в багажник — нигде ничего предосудительного. Шлагбаум поднялся, и одновременно облегченно вздохнули трое в «Форде».

Досмотр их машины между тем тоже подходил к концу, и через минуту «Форд» уже мчался по набережной, стараясь не отстать от лихо рвущейся вперед «девятки».

Минут десять обе машины уверенно глотали километры, а затем «девятка» свернула вправо и нырнула в боковую малолюдную улочку. Бритоголовый недоуменно втянул голову в плечи:

— Куда это он?

— На… на Калантыровку, — изумился и мрачный водитель.

— Он что, двинулся? — уточнил бритоголовый.

В ответ водитель только пожал плечами и повторил маневр «девятки». По сторонам замелькали облезлые приземистые строения, мусорные баки, доверху набитые отбросами. Улочки становились все уже и кривей. «Девятка», почти не снижая скорости, неслась по ним, распугивая прохожих, а потом вдруг вильнула в проулок. «Форд», взвизгнув тормозами, лихо вырулил за ней и…

Грохот всколыхнул тихую улочку — и тотчас из окон домов, подъездов и подворотен выставились десятки голов с заинтригованными лицами. Их любопытство сразу нашло удовлетворение.

В переулке, в тесном соприкосновении со старыми коваными воротами, застыл автомобиль редкой конструкции и величины. Осколки лобового стекла щедро усыпали мостовую, а покореженная стальная балка, заменявшая бампер, наводила на грустные размышления о бренности всего земного.

В момент удара голова мрачного водитель вошла в молниеносный контакт с рулевым колесом. Низкий, шишковатый лоб его привык и не к таким потрясениям, потому смял хрупкую преграду — и теперь в руках водителя красовалось некое подобие авиационного штурвала. Бедняга так и застыл, изумленно тараща на этот полуфабрикат мутные глаза, а в них медленно угасали искорки вспыхнувшего на мгновение интеллекта.

Между тем бритоголовый вылетел из машины и загремел пудовыми кулачищами в решетку запертых ворот. Однако наибольшую прыть, как ни странно, проявил третий, самый неприметный.

Он ловко вскарабкался по ржавым завитушкам наверх, благополучно перелез через острые пики, скользнул вниз и отодвинул массивный засов.

Ворота распахнулись, изуродованный «Форд» под улюлюканье зрителей въехал во двор и уперся подбитым носом в еще одни, копия первых, ворота.

Только теперь чья-то неведомая рука заперла их снаружи, и закрывали они выезд на соседнюю улицу так плотно, что не всякая кошка проберется.

Обитатели квартала получили редкую возможность усладить свой слух набором виртуознейших ругательств, редких даже в Южанске, да еще в исполнении целого трио…

Наконец троица закончила и убралась в свое изуродованное авто. «Форд» с трудом развернулся в тесном дворике и с позором скрылся, оставив на память груду битых стекол. Между тем еще одна машина — неприметный «москвичек» с частными номерами — уже въехала на улицу загородного дачного поселка, расположенного довольно далеко от Южанска, на самом морском берегу. По сторонам замелькали разномастные и разнокалиберные домики, но «Москвич» проскочил улицу и устремился к одиноко стоящей у самого побережья даче, обнесенной добротным забором.

5

В салоне «Москвича», втиснутый между дюжим Володей Бачеем и толстым Залужным, осоловело таращил глаза Меченый. Очухался он недавно и теперь старательно пялился по сторонам, стараясь определить — куда несла нелегкая.

«Москвич» вполз в створ приоткрывшихся навстречу ворот и по наклонной асфальтовой дорожке скатился вниз — в подвальный гараж.

— Выходи, — скомандовал Меченому Бачей.

Меченый, охая, с трудом выбрался из машины.

— Не оглядываться, руки за голову!

Меченый послушно выполнил эту команду дергаться ему пока не было резона. К тому же агрессивный толстяк неучтиво подтолкнул его в спину стволом «Макарова». Меченый проследовал указанным маршрутом и уткнулся в приземистую, обитую железом дверь. Не дожидаясь указаний, распахнул дверь, неуверенно шагнул и оказался в узком темном коридорчике.

— Вперед, — властно подсказал голос за спиной. Меченый, пошатываясь, продолжил путь в неведомое.

В конце коридор привел его в крохотную квадратную комнату без окон.

Что-то эта комната неуловимо напоминала многоопытному рецидивисту. Меченый поднапрягся и вспомнил: точь-в-точь одиночная камера в следственном изоляторе старой Южанской «предвариловки»! Посередине — грубо сработанный, допотопный стол в чернильных пятнах. По бокам стола — пара стульев, прихваченных крепежкой к полу. Ржавая раковина с умывальником в углу — вот и вся обстановка.

Правда, два предмета в странной комнате не вписывались в общее настроение — мощная лампа без абажура под потолком и электрокамин.

И все же Меченый прекрасно понял предназначение и этих вещей…

— Садись!

Меченый примостился осторожно на самом краешке стула и замер, ожидая развития событий.

Ждать пришлось недолго. Скрипнула дверь, сзади послышались уверенные шаги, и перед ним предстал высокий смуглолицый мужчина лет тридцати. У Меченого от изумления приоткрылся рот, и он неуверенно осведомился:

— Э-э… майор Надеждин?

— Точно так, — подтвердил Сергей.

Тут в облике Валеры Меченого произошла разительная перемена: он выпрямился, посуровел, закинул ногу за ногу и презрительно процедил:

— Я вижу, милиция стала прибегать к бандитским методам. Что ж, при таком руководстве от нее трудно ожидать другого, Как я понимаю, даже санкции на арест у вас нет. Так что потрудитесь объясниться, гражданин начальник.

— Володя, объясни ему, — ласково попросил Надеждин.

Бачей, стоявший за спиной Меченого, вздохнул, поднял увесистый кулак и тяжело уронил его на голову подопечного. Валера кувыркнулся со своего убогого стула и растянулся на цементном полу.

— Ого! — испугался Сергей. — Полегче, Володя, ты выбьешь из его головы сведения быстрей, чем мы успеем их записать.

Бачей пожал плечами и направился к раковине. Не обнаружив поблизости подходящей посуды, снял с гвоздя умывальник, вернулся к безжизненному телу и выплеснул на голову Меченого немного воды. Меченый шевельнулся и слабо застонал. Владимир повторил водную процедуру и удовлетворенно хмыкнул пациент скорчился, затем с невероятными усилиями уселся на полу и тупо уставился на ботинки Бачея.

Тот дал ему время вволю полюбоваться своими штиблетами, но, когда глаза Меченого приобрели осмысленное выражение, грубо схватил беднягу за шиворот и водрузил на прежнее место.

Надеждин услужливо протянул Меченому пачку «Кэмела», от вида которой того едва не стошнило. Но Валера мужественно проглотил горький комок и хрипло выдавил:

— Что нужно, начальник?

— О! Такой тон мне уже нравится, — Сергей присел на стул напротив Меченого. — Нужно мне всего ничего: где и от кого получили героин, где складируете, куда отправляете. Да ты сам прекрасно знаешь, что меня интересует…

— Что-то я не пойму, о чем речь, — Меченый недоуменно развел руками.

— Ну… так уж и не поймешь… — хмыкнул Надеждин. — Хорошо — объясню. В машине у тебя героин, полученный из Колумбии через Сочи. Вот о нем и расскажешь. И не думай, что спрятал свое гнилое нутро под фирменными шмотками. Я-то знаю: каким ты говном был, таким и остался. Так что не понтуйся.

— Но и ты меня на понт не бери, начальник, — Меченый сгорбился, с ненавистью глядя Надеждину прямо в глаза. — Тачка не моя, я ее по доверенности взял — это по всем ксивам[2] видно. Что вы там у меня нашли — я и во сне не ведаю. Может, сами подсунули, а теперь дело шьете. Где протокол изъятия, где понятые?

— Прав ты, Валерочка, прав, — вздохнул Надеждин. — Только одного ты не знаешь, но я, так и быть, поясню. Никакого протокола, никаких понятых не будет, и дела тоже никакого нет.

— Как так? — Меченый изумился искренне.

— А вот так: не знаю, кому вы перешли дорожку, да только сверху, с такой высоты, что и не видно, пришел приказ, негласный, на вашу ликвидацию. Тебя я имею в виду и Сеню Императора. А сдал вас дружок, Гиви Кахетинец.

— Фуфло![3] — рванулся с места Меченый, но тяжелая рука Бачея прижала его к стулу.

— Нет, не фуфло, — покачал головой Надеждин. — Я тебе больше скажу. Операцию по твоей ликвидации я веду на свой страх и риск — по приказу того, сверху. Где ты и что с тобой, не знает ни единая живая душа — ни в нашей конторе, ни в твоей. Тебя уже нет, понял? И если ты не станешь колоться… Что ж… Места тут безлюдные, а на берегу дожидается катерок, а в катерке — кусок рельса. Крабы в окрестностях обалдеют от такого подарка.

— Мусор поганый! Падаль! Пинч вонючий! — Меченый исступленно рванул ворот рубахи, любезно одолженной еще в каюте Лешей Мелешко. — Знал бы раньше — сам бы тобой уже давно крабов кормил!

Володя с трудом удерживал его за плечи, но Меченый быстро сник и уронил голову на грудь.

— Возможно, возможно… Но сейчас мой фарт[4], — Надеждин оставался спокойным, однако Бачей заметил, как в ответ на угрозу дернулась на щеке его мышца и заиграли желваки. — Но оставим на время личную неприязнь, дружище. Есть один пунктик. Сене Императору крышка — это однозначно, а вот в отношении тебя есть у мен разрешение действовать по собственному усмотрению. Так что выбирай: либо ты в трогательно-повествовательной форме расскажешь все — тогда я поведу дело официальным путем, мне тоже нужны показатели. Завтра отвезем в уютную камеру, следователя мягкого подберем. Можешь на допросах нести что хочешь — опыта тебе не занимать. Но если нет, — Надеждин зловеще прищурился, тогда к крабам на ужин.

— А гарантии? — вдруг тихо осведомился Меченый.

— Гарантии? — Сергей искренне рассмеялся. — Гарантии? — повторил сквозь смех. — Не, Валера, ты просто редкий кретин. Думаешь, я не смогу выколотить из тебя все до точки? Поверь, сутки усиленной работы — и ты скажешь больше, чем знал когда-либо. Но тогда… — Надеждин склонился к Меченому, и тот увидел, как сузились и злобно сверкнули зрачки его собеседника. — Тогда тебя обязательно придется скормить бычкам, непарадный у тебя будет видок, да и вообще нам на земле двоим тесновато будет. А я пока против тебя ничего особого не имею и не хочу пачкать лишний раз руки даже о такую тварь, как ты. Понял? — Последнюю фразу Сергей почти выкрикнул. — Что, будешь говорить?

Меченый задумался на секунду и… отрицательно махнул головой.

— Он мне не верит, — Надеждин устало махнул рукой. — Володя, займись…

Невозмутимый Бачей пошарил где-то за дверью рукой, щелкнул выключатель, и комнату залил нестерпимо яркий свет. Владимир достал из кармана темные, солнцезащитные очки, водрузил их себе на нос. Затем обошел стул, на котором сидел Меченый, воткнул штепсель камина в розетку.

Камин быстро раскалился докрасна, и по комнате поползла жаркая удушливая волна. Меченый глядел на эти приготовления настороженно, старательно пытаясь скрыть свой испуг. Бачей не обращал на него ни малейшего внимания. Неторопливо снял пиджак и остался в одной рубахе с короткими рукавами, расстегнул верхнюю пуговицу и уселся напротив.

Надеждин вышел из комнаты, оставив собеседников наедине.

— Воды не получишь ни капли, — для начала проинформировал Бачей. — Бить я тебя больше не буду — слишком много чести для такого подонка. А теперь перейдем к делу…

…Меченый держался семь часов. Бачей с Залужным меняли друг друга каждые полчаса. На третьем часу Меченый упал в обморок, и Владимиру пришлось нарушить обещание и снова прибегнуть к помощи умывальника. Заговорил Меченый, когда наручные часы на руке Залужного проиграли полночь.

— Ладно, падлы, — запекшимися губами прошептал он. — Буду колоться. Зовите своего начальника и… выруби ты эту проклятую печку.

Залужный тотчас выключил камин и иллюминацию, а заботливый Бачей споил Меченому две бутылки пепси-колы и даже предложил пузырь со льдом на голову. Сергей не заставил себя долго ждать. Явился он с небольшим магнитофоном в руках. Демонстративно выложил его на стол, вставил кассету и нажал кнопку записи. Меченый недовольно покосился на магнитофон, но перечить не стал видимо, вспомнил, что юридического веса аудиозаписи по существующим в стране законам не имеют. Говорил Валера долго и сбивчиво. Сергей не мешал ему, лишь изредка перебивал короткими вопросами. Наконец Меченый исчерпал весь, как и ожидалось, обширный запас знаний, откинулся на спинку стула и устало прикрыл глаза.

— Закончил? — больше для порядка уточнил Сергей.

Меченый, не размыкая век, кивнул.

— Хорошо. Володя! Отведи его — пусть поспит.

Бачей проводил Меченого в темную комнатушку под лестницей. Единственным предметом меблировки в ней был грубо сколоченный топчан.

Меченый, совершенно изможденный, тотчас же на него завалился. Владимир захлопнул тяжелую дверь, обитую железом, задвинул широкий засов и вернулся в комнату без окон.

На том стуле, где восседал Меченый, теперь обосновался Залужный, и Бачею пришлось пристроиться в углу, на перевернутом вверх дном ведре.

Все трое молчали, и у каждого были на то свои причины. У Сергея с Залужным в отсутствие Владимира, видимо, произошел неприятный разговор. Теперь оба они ждали, что предложит Бачей.

Тот догадывался, чего от него ждут, но… не торопился.

— Ладно, господа мафиози, — пошутил Сергей, но шутка прозвучала весьма недвусмысленно, — что будем делать дальше?

— Как что? — деланно удивился Владимир. — Пусть проспится часика три, потом подымем и заставим повторить показания. Сверим записи — если наврал где, сразу и вылезет, а потом… Нужно пройтись по нашим следам и хорошенько проверить — не засветились ли где. Сене Императору не мешает всунуть кое-какую липовую информацию и…

Монолог Андрея был прерван противным писком, исходящим прямо из живота Владимира.

— Что это? — испуганно уставился на Бачея Залужный.

Владимир рассмеялся, достал из-за пояса портативный передатчик и нажал красную кнопку приема.

— Эй вы, там! — прокричал передатчик голосом Жоры Литовченко. Откройте, наконец, эти чертовы ворота и отгоните собак — они сожрут мои пасхальные штаны.

Владимир исчез за дверью, и через минуту Жора, возбужденный и веселый, ввалился в комнату.

— Ну так, — заорал с порога. — Машину выпотрошили. Точно — героин в скатах, и по прикиду — на такие бабки, что вы и в мечтах не держите.

— Погоди, — жестом остановил его Надеждин. — Мы сейчас говорили о другом.

— Ну? — Жора сделал шаг вперед, пошарил глазами по сторонам, но, так как пристроиться было не на чем, остался стоять посреди комнаты.

— Меченый раскололся на все сто, — проинформировал его Залужный.

— Вот здорово сработали, — восхитился Жора. — Так за чем остановка?

На этот вопрос ответа не последовало. Жора обвел недоуменным взглядом товарищей по оружию и… понял. Сразу как-то сник, прислонился спиной к стене и полез в карман за сигаретами.

Щелкнул зажигалкой, затянулся глубоко и, сощурив правый глаз, как бы между прочим заметил:

— Мокренькое намечается дельце, а? — но рука его с сигаретой при этом дрогнула.

Теперь прорвало невозмутимого Володю Бачея. Причем, как он сам признался после, вывело его из равновесия именно это подрагивание Жориной руки. Владимир, словно ужаленный, взвился со своего ведра и, тяжело дыша, двинулся на Жору.

— Да! — зарычал он, бешено вращая глазами. — А то ты не понимал?! Да! Мокрое и грязное! А ты как хотел? В белых перчатках? Они, пока гнил в Афгане, блядовали и жирели, и теперь с…т нам на головы, а мы с ними цацкаться будем? Пока мы с ними будем возиться в белых перчатках, они на нас белые тапочки натянут! Тысяча баксов — столько на их рынке твоя шкура стоит!

Жора, совершенно обалдевший от бешеной атаки флегмы Бачея, испуганно открыл рот. Сигарета упала, покатилась по полу и угодила прямо под каблук Владимира. Тот яростно растер ее, сплюнул, махнул рукой и пошел на место.

— Да я ведь ничего, — виновато захлопал ресницами Жора. — Я ничего против не имею. Если вы так решили… Только… Кто?

Владимир так и застыл, словно вопрос пригвоздил его к земле. Жора уставился пристально ему в спину, точно рассчитывал прочесть на ней ответ. Бачей медленно повернулся, и глаза его сверкнули:

— А никто!

— Как так? — оживился Литовченко.

— В чулане, — пояснил Владимир, — где сейчас Меченый, прямо над топчаном торчит обрезок водопроводной трубы. Другой конец трубы, тоже обрезанный, выходит в коридор. Хватит одного баллончика метана.

— Да… Ты, я вижу, хорошо подготовился, — криво ухмыльнулся Жора.

Владимир пожал плечами и поправил:

— Мы подготовились.

Теперь все трое вопросительно уставились на Сергея. Сергей сглотнул слюну и процедил сквозь зубы.

— Чему быть — того не миновать… Или мы их — или они нас.

6

Голубой «Москвич», пробуксовывая и подвывая, с трудом добрался до кромки прибоя и здесь остановился. Море ворчало глухо, наливаясь до краев злой и неукротимой силой. Шторм назревал солидный. Кое-где в разрывы между тучами испуганно проглядывали звезды и тотчас ныряли в растрепанные клочья небесной ваты.

Жора Литовченко и Володя Бачей, переругиваясь вполголоса, долго возились возле автомобиля. Наконец вывалили из багажника на песок большой мешок из грубой парусины и потащили его к подножию маленькой, невесть откуда вылезшей на голом месте скалы. Скала двумя мысиками выдавалась в море. Между мысами, образующими крохотную бухточку, плясал на волнах легкий катер.

Партнеры стащили мешок по узкой отлогой тропинке, то и дело рискуя свернуть себе шею.

Наконец перевалили груз через борт катера.

Мотор взревел, катер качнулся, отвалил от своей естественной пристани и понес пассажиров с их грузом прямо в глубь гостеприимно распахнутой пасти штормового моря. К счастью, волна пока не набрала должной высоты.

— Жора, жми на полную! — проорал на ухо Литовченко Бачей. — Через час тут будет такая заваруха!

Литовченко кивнул в знак согласия и перевел рукоятку газа на «полный ход». Мотор рявкнул, катер вздыбился и понесся, впарываясь носом в волну и рассыпая веером невидимые в темноте брызги.

Наконец Литовченко решил, что они забрались достаточно далеко. Он сбросил газ и зафиксировал штурвал, чтобы катер не развернуло боком к волне. Вдвоем они дружно ухватили мешок, крякнули и перебросили за борт. Мешок ушел под воду почти без всплеска. И тут Жора пробормотал себе под нос что-то и набожно перекрестился. Бачей покосился на него, презрительно и сердито сплюнул вслед мешку. Бойкое суденышко развернулось и резво помчалось к далеким огням поселка.

Уже через час Владимир Бачей без стука вошел в кабинет Надеждина и в ответ на молчаливый вопрос утвердительно кивнул.

…Владимир Бачей пришел в отдел не случайно. Впрочем, у Надеждина не было случайных людей, но Бачея он выбрал за особое качество. Оно, это качество, без особого труда угадывалось. То было особо ценное для власть имущих и страшное качество: Владимир умел молча повиноваться, не задавая лишних вопросов и не мучаясь угрызениями совести. Он родился хладнокровным и безжалостным исполнителем, из таких выходят отменные солдаты, наемные убийцы и гангстеры.

В Афганистане, откуда Бачей вернулся с боевым орденом, он нашел свое место, но по демобилизации попал не в ту струю. Верней, струя-то была подходящая, но вынесла она Владимира на должность участкового инспектора милиции. Тут бы он и зачах со своими качествами, если бы судьба не столкнула его нечаянно с Надеждиным. А вышло это так…

Дело наклевывалось серьезное: двое пятнадцатилетних юнцов изнасиловали, а затем утопили в ванне свою столь же взрослую подружку. Затем накачались основательно смесью морфия и эфедрина, перерезали друг дружке вены и отправились вслед за подружкой. В результате — три трупа и невероятный кавардак в квартире на улице Горького.

Надеждину здесь делать было нечего. Убийство — удел прокуратуры, а наркотики… Дохлые улики в виде семи ампул и шприца — толку в них.

Он тем не менее аккуратно собрал ампулы и шприц в полиэтиленовый пакет, оформил акт изъятия и прочие процедуры. Еще раз осмотрел комнату, заглянул зачем-то в ванную, где все еще плавал труп огненно-рыжей девушки, и направился к выходу.

На лестничной площадке, подпирая мусоропровод, торчал участковый в погонах старлея.

Завидный образец — метра два роста, с широченными плечами, накачанный и упругий. Нос — прямой, подбородок — волевой, словно с плаката эпохи зрелого репрессанса. А глаза… Необычайно голубые, доверчивые, а в то же время холодные и жесткие. Таких мужиков обожают холеные генеральские жены и проститутки. Сергей усмехнулся пришедшей в голову мысли и собирался проследовать мимо участкового, но неведомая сила удержала на месте. Захотелось вдруг еще раз заглянуть инспектору в глаза.

— Старший лейтенант Бачей, — участковый запоздало вздернул руку к козырьку.

— Давно служишь? — поинтересовался Сергей, чтобы завязать разговор.

— Пятый год.

— Нравится?

На лице старлея отразилось легкое недоумение — не привык к подобным вопросам.

— Э-э… в каком смысле?

— Ну… работой доволен?

Участковый пожал в ответ плечами, а затем хмыкнул и неожиданно иронично осведомился:

— А чем может быть довольно огородное пугало, которому вороны с…т на голову?

Надеждин промолчал, ожидая пояснений.

Старлей замялся, смутившись от собственной дерзости, но потом отмахнулся от кого-то невидимого рукой и сердито продолжил:

— Я этих молокососов, ну тех, что ухлопали девчонку, сто раз предупреждал, чтоб ноги их не было в моем районе. Так плевали они на меня и на мои предупреждения. А папа одного из них, между прочим, заместитель председателя горисполкома. Как, не слабо? Сынок за эту квартиру платил сорок баксов ежемесячно из тех денег, что папочка давал «на мороженое». Я, конечно, мог выставить их компашку к ядрене фене, и… потом меня с работы туда же. — И старлей в сердцах сплюнул в сторону.

— А где они брали «марафет»? — как бы между прочим осведомился Сергей.

— Где… — буркнул участковый. — Гут, рядышком, ночной бар «Фрегат», у Страуса.

— Кто такой?

— Владелец бара, кличка Страус. У него него и чуть не из ушей растут. Он здесь, в квартале, главный поставщик.

— М-да… — покачал головой Надеждин. — И как же ты с ним уживаешься?

— Нормально, — проворчал участковый куда-то в угол.

— ?

И тут старлея, что называется, прорвало.

— Ага! Вам хорошо, — горячо запротестовал он в ответ на немой укор Надеждина. — Я мог бы этого Страуса, конечно, засадить. Мог! А что толку? Что толку-то? Через неделю на его место другой сядет. Я знаю. Зато и вместо меня на участке будет торчать другое пугало, а я… я, в лучшем случае, буду беседовать в это время с соседями по больничной палате. — Участковый помолчал и тихо добавил: — Страус в законе, он — авторитет, а у меня двое детей.

— Ясненько, — сочувственно вздохнул Сергей. — Семья большая, зачем рисковать? А так, гляди, и кусок какой отломится.

— А вот тут вы не правы, — вспыхнул участковый. — Денег мне их поганых не надо. Ни копейки ни у кого не взял, хотя и предлагали, если честно. У меня со Страусом джентльменское соглашение, можно сказать. Я всю его клиентуру знаю, и они по струночке ходят, за то время, что я тут работаю, у меня на участке ни разборок, ни поножовщины не было. А если иногда залетные почудят — так этим я быстро мозги вправляю и Страус мне помогает.

— Да, — подытожил Сергей, — по всему выходит, что ты парень не промах, только чуточку трусоват.

— Я? Ха… — искренне хохотнул старлей. — Да, именно за трусость мне и дали в Афгане «Боевое Красное» да две медали. Исключительно за трусость. А только я так скажу, — участковый посерьезнел. — Пока мы с этой публикой, я имею в виду Страуса и ему подобных, будем цацкаться — ни хрена, никакого порядка в стране не будет.

— А что же с ними надо делать? — склонил голову набок Надеждин.

— Стрелять, стрелять, как в семнадцатом, без разборок, — с неожиданной злостью сквозь зубы процедил старлей.

— Да? Ну а ты лично, ты бы смог вот так взять и пристрелить человека, как собаку?

— Вы человека с собакой не равняйте, — укорил Сергея участковый. Собака, она куда лучше. Собаку не смог бы, и человека не смог, а подонков, вроде Страуса… и рука бы не дрогнула. Не люди они, а нелюди. Согласны?

Надеждин отвел взгляд в сторону:

— Согласен… Ну, ладно, лейтенант Бачей, — Сергей глянул на часы. Мне пора, а ты загляни как-нибудь ко мне, знаешь куда?

Участковый кивнул.

— Поговорим, может, я тебе более интересное дело предложу, так что обязательно загляни, договорились?

Сергей протянул на прощание руку. Старлей крепко сжал ее и улыбнулся:

— Договорились.

7

— У тебя выходные бывают? — поинтересовался Горский, когда Сергей уже дошел до дверей.

— Да вроде, — неопределенно и по-штатскому протянул Сергей, но тут же, опомнившись, отрапортовал казенно: — Я в вашем распоряжении, товарищ генерал-майор милиции.

Горский глянул исподлобья, хмыкнул и распорядился:

— В воскресенье, в шесть ноль-ноль, на моем лодочном причале. Знаешь?

— Так точно.

— На затоку поедем, рыбку половим. Оденься соответственно. С собой возьми этого жука малого, Литовченко. — Горский выдержал эффектную паузу и неожиданно добавил: — Он вроде с моторками хорошо управляется.

— Классный специалист… — подтвердил Сергей. — Разрешите идти?

— Ступай, — кивнул генерал и уткнулся в бумаги.

Надеждин пробежался по лестницам и коридорам до своего кабинета, выловил из стола пачку сигарет, предназначенных не столько для себе (Сергей курил очень мало), сколько для гостей, и задымил.

Последний раз они были с Горским на рыбалке одиннадцать лет назад. И участие Сергея, месяц как откинувшегося по ранению из Афгана и строевой службы десантника-лейтенанта, было так, достаточно символическим. Рыбачили, а точнее, просиживали над удочками и прогуливались по леску, два полковника, два заместителя начальников управлений, ВД и ГБ, Алексей Горский и Юрий Надеждин. Сергею полагалось заниматься лодкой, костром, столом и чисткой негусто наловленной рыбки.

Когда говорили при нем, слушать не возбранялось, но почти ничего понять было невозможно, поскольку у профи за годы общения выработался особый жаргон, не дешифруемый посторонними.

Впрочем, Сергей особо и не стремился знать слишком много, тем более что после полутора лет в сухом, жарком и зловонном круге ада, называемом войною, все южанские проблемы казались мелкими и несерьезными.

Все тогда было в «плюсах»: и родители живы-здоровы, и Родина в порядке, и девчонки млеют и ахают вокруг юного героя, и военный опыт укрепил внутреннюю убежденность в своей исключительной везучести. Три осколка, извлеченные в Ташкентском госпитале, как ни парадоксально, только подкрепляли убежденность, поскольку для шестерых прекрасных парней пятидюймовая мина, влетевшая прямо на вертолетную площадку, оказалась последней, а Сергей к моменту взрыва оказался в дюжине шагов — бежал по срочному вызову к комбату.

Так что можно было просто наслаждаться отдыхом, уставясь в небо или в камыши затоки, пока полковники, старые друзья, компенсируют в конфиденциальном разговоре проблемы, которые накопились между традиционно враждебными ведомствами.

Все тогда было иначе. На самом Сергее если что и бы но, так афганская кровь, но пролитая по приказу и, право же, в пределах военной достаточности, солдатом, но не палачом. А полковники служебным своим могуществом тоже наверняка особо не злоупотребляли, возможно, потому, что прошли фронт и пришли на новую службу из армии, в пору большого хрущевского сокращения, естественно, намного позже времен беспредела. О том же, что работа с преступностью (хоть уголовной, хоть политической) означает постоянное обращение с худшими сторонами человеческой натуры и сама по себе грязна, сколь бы чистыми лозунгами ни прикрывалась, Сергей попросту не задумывался Разве что в том плане, что если настоящие интересы дела противоречат законам и инструкциям, то выбирать надо дело. Если оно по всем нормам человеческой справедливости — дело правое.

В том, что касается наркопреступности, никаких сомнений у Сергея не было. Наркомания — это болезнь, заразиться ею можно случайно или по неосторожности, недомыслию, и на лечение требуются большие и всевозрастающие суммы денег. Пушеры и деляги заражают ею искусственно, «сажают на иглу», или «ставят на колеса», или на «снежок», всем известно как, но не всем известно, что прежде всего — тех, кто сможет им платить, пока жив. Конечно, кое-кто станет наркоманом (или стал бы) независимо ни от каких пушеров, есть к этой дряни врожденная предрасположенность, но большинство несчастных — люди, которые при другом стечении обстоятельств прожили бы нормальную человеческую жизнь. А это значит, что наркодельцы самые тяжкие и непрощаемые преступники. И нет, не должно быть никаких ограничений в борьбе с ними. Вытравить, выжечь всех до последнего — только так.

Но законы пока еще не отменены. Пока еще только сложилась ситуация, когда любой закон может быть применен — а может, и нет.

Горский никогда ничего не делает просто так.

Связал в одной фразе: моторка — Литовченко.

Знает.

Но пригласил в выходной на загородную рыбалку — честь, которой удостаиваются немногие.

Предполагается разговор без протокола. Доверительный разговор.

В чем интерес Горского?

Выборы.

Что касается тактики предвыборной борьбы, здесь все ясно. Мы до сих пор еще не выкарабкались из состояния тоталитарного полицейского государства, и практически каждый гражданин перед правоохранительными органами засвечен или может быть засвечен. И если пану начальнику милиции надо, скажем, первому и с самым лучшим качеством выпустить предвыборные плакаты и листовки, если нужны ему лояльные телепередачи и хорошие — на радио, благоприятные статьи если не во всех, то во многих газетах, — то, конечно же, ни гортипография, ни телерадиостудии, ни редакции возражать не будут Стратегия в общих чертах ясна тоже. К моменту выборов хоть ненадолго, но заметно снизить «уличную» преступность. Четко провести два-три больших, громких, хорошо разрекламированных дела.

«Одно — по нашей линии», — подумал Сергей.

Создать такую обстановку, чтобы у обывателя — избирателя! — появилось чуть больше уверенности и надежды.

Уже сейчас можно сказать, что если не случится чего-то вовсе непредвиденного, то Горский как минимум пройдет во второй тур. А возможно, сразу станет Первым.

И дальше?

Александр Фомич — умный мужик. Не может не знать, что настоящие житейские трудности большого города связаны не только с общим экономическим кризисом и тем более не с уровнем уголовной преступности.

Организованная преступность. И теневики.

То, что переживет выборы, чем бы они ни закончились, и встанет между новой властью и горожанами. Сменятся с приходом новой команды два-три, много — семь человек, а вся система связей, взаимозависимостей, перекачивания денег останется. И Фомичу придется строить отношения с этой системой, он же не дурак, а практик — следовательно, понимает, что искоренить, вытравить в одночасье то, что складывалось годами, не получится.

А значит, «систему» надо знать.

Максимально точно. Часть такого знания — на кассетах с записями допросов Меченого. Страшные записи, затрагивающие добрых полет ни заметных имен.

Сергей открыл сейф и переложил кассету (дубликат) в кейс. Возможно, это и будет цена операции «Валера Меченый».

Но, может быть, Горский захочет и другое.

Кассеты допроса — это еще и приговор самому Надеждину и ею четверке. Они попадают в полную зависимость от воли и судьбы Горского.

И третий вариант когда генерал станет Первым, ему понадобится группа боевиков, способных на все — кроме удара по своему хозяину.

— Литовченко, — сказал в переговорник Надеждин, — зайди ко мне.

Воскресный улов оказался совсем невелик.

А вот разговор получился серьезным, в какой-то момент стала совсем незаметной субординация.

Прослушав запись, Горский дал однозначные приказы, ударить, не жалея сил… По указанным направлениям. Им самим точно и однозначно указанным.

В конце разговора выпили по чуть-чуть. Вот только до рыбки руки так и не дошли.

Надеждин с Литовченко возвращались налегке, и только в сумке у Горского оказалась вместе с дюжиной бычков упакованная в пленку кассета…

8

Помещения Южанского отдела по борьбе с наркотиками непривычно обезлюдели. Всех сотрудников Надеждин бросил в бой, и в кабинетах остались лишь три ошалевшие от неожиданного аврала секретарши. Сотрудники отдела носились по всему Азовскому побережью, захватывая даже часть Донецкой области Украины. Слежка шла сразу в десятках направлений. Фотолаборатория, заваленная негативами, работала, словно по законам военного времени. Весь собственный транспорт и тот, что Сергею удалось выцарапать из резервов Управления, наматывал на спидометры сотни километров. Начальник гаража, матерый казак хохляцких кровей, и в глаза, и за глаза материл и Сергея, и его отдел за то, что «за тиждень выиздылы, падлюки, увесь мисячный лымыт палыва».

Операция назревала грандиозная, но к концу этой первой, сумасшедшей недели Надеждин понял: силами одного отдела работы не одолеть. Связи, сданные Меченым, уходили не только по всему югу России, и на Украину, и в Польшу, и дальше невесть куда. Кроме того, Сеня Император учуял запах жареного.

Как-то вечером Сергей засиделся у себя в кабинете. В дверь тихонько постучали.

— Войдите, — недовольно буркнул Надеждин, не отрываясь от бумаг.

В кабинет почти бесшумно проскользнул Арнольд Копылов — первый зам. начальника уголовного розыска.

Сергей сразу забыл о бумагах и мысленно напрягся.

Копылов никогда раньше не появлялся в его кабинете, и отношения их никогда не были дружескими, а тут — на тебе: такая честь, да еще в столь поздний час.

— Привет, — Надеждин натянуто улыбнулся. — Какими судьбами?

— Да вот, думаю, зайду, погляжу, как ты устроился, ведь ни разу не был. — Копылов без приглашения развалился в кресле и обвел кабинет оценивающим взглядом. — Обстановочка неважнецкая, — подвел итог осмотра. — Что, средства не позволяют?

Надеждин пожал плечами:

— Я здесь работаю, и все, что нужно для работы, у меня под рукой.

Копылов достал из нагрудного кармана пилочку для ногтей в чехольчике, критически осмотрел свой маникюр и нацелился на мизинец левой руки.

Эта привычка Арнольда в любой ситуации, даже на оперативках у Горского, заниматься чисткой своих «копыт», страшно раздражала Сергея.

Да чего уж там: не переносил он Копылова на дух.

Щеголеватый и холеный Арнольд вызывал у Надеждина смешанное чувство неприязни и отвращения. Движения его, мягкие, вкрадчивые, походили на повадки раскормленного кота. Глаза постоянно блуждали. Но особую неприязнь вызывала улыбка Арнольда. Вечно натянутая на его лощеную физиономию, она напоминала гримасу игрушечного паяца. Вместе с тем за ней Сергею всегда чудились острые волчьи клыки.

Сергей с трудом сдержал нахлынувшую волну раздражения и по возможности любезней осведомился:

— Твой визит, конечно, приятная для меня неожиданность, но все же неожиданность. Случилось что?

— Да так… Я, дружище, к тебе по пустяковому дельцу, но, кажется, кроме тебя, мне в этом дельце никто помочь не сможет.

— Ну… никогда не отказывал товарищу в помощи. Если это в моих силах конечно, посодействую. Так что за проблемы?

— Видишь ли, — Копылов убрал пилочку и подарил Сергею нежнейшую улыбку, от которой того едва не стошнило. — Пропал один человек. Исчез, можно сказать.

— Не понял, — сыграл недоумение Надеждин. — Поясни.

— Ну, собрался человек в гости, в Сочи, к старому другу и исчез на обратном пути. Друзья, естественно, беспокоятся, обратились к нам за помощью…

— Прямо в уголовный розыск?

— Да, чисто по-дружески, ты понимаешь, а мы… — Копылов беспомощно развел руками.

— Но я-то чем могу помочь? — округлил глаза Надеждин.

— Этот пропавший человек — Валерий Михайлович Симонец.

— Валера Меченый, — протянул Сергей, — вон ты о ком хлопочешь… А кто же эти его друзья?

— Этого я тебе не могу сказать, — замялся Копылов, — но они очень влиятельные люди, очень. А ты, я слышал, в последнее время занималс делом, э-э… некоторым образом связанным с Симонцом.

— Занимался, — не стал отрицать Надеждин.

Копылов, опершись о стол локтями, оживленно подался вперед:

— Так, может, ты знаешь, куда подевался Меченый?

На Сергея пахнуло дорогим, терпким одеколоном и, кажется, коньяком. Он инстинктивно отклонился назад и нарочито огорченно вздохнул:

— Ни слухом ни духом не ведаю. Мы действительно пасли Меченого, но не нашли для себя ничего интересного. Наблюдение сняли, так что, извини, ничем тебе не могу помочь.

Копылова это заявление явно разочаровало, настолько, что он даже не попытался скрыть своего разочарования. Долго сидел молча, наконец озадаченно поскреб затылок.

— Ну ладно, не буду больше тебе мешать, — Арнольд поднялся и протянул Сергею через стол руку…

Надеждин, сдерживая отвращение, слегка пожал его теплую липкую лапу.

Сразу на следующий день, через Залужного, у которого в угро осталась куча дружков и приятелей, навел справки. Никто о Валере Меченом и слухом не слыхивал. Никаких официальных заявок и указании на розыск не поступало. Вывод напрашивался однозначный: Копылов занимался поиском Меченого в приватном порядке и неизвестно по чьей инициативе.

«Хорошо, — не без внутреннего удовлетворения отметил Сергей, уяснив ситуацию. — Засветился Арноша Копылов, как прожектор. Видать, допекли „влиятельные друзья“… Скотина».

В тот же вечер Сергей решил наконец наведаться домой — принять ванну и отоспаться как следует. А еще… была такая мечта, пробежаться раненько утром в одних плавках по аллеям безлюдною парка, потом горячий душ, мохнатое полотенце, крепкий кофе…

Отъехал от Управления и больше по привычке глянул в зеркало заднего вида. Как раз в этот момент из бокового переулка вынырнула красная «девятка» и пристроилась в «хвост». Машина эта почему-то ему сразу не понравилась. В наступивших сумерках он не мог разглядеть лиц водителя и пассажиров, но, кажется, их там было двое.

Сергей изменил первоначальный маршрут и вильнул вправо, а затем резко влево. «Девятка» слегка поотстала, но по-прежнему цепко держала за «хвост».

«Ага! — почти радостно отметил Сергей. — Зашевелились, ребятки. Что ж, поиграем и в эти игры».

На всякий случай достал из «бардачка» пузатый немецкий «майер», провернул барабан и сунул за пояс, под пиджак. Револьвер этот отец вывез из Афгана еще десять лет назад и подарил Сергею вдень окончания Высшей школы милиции.

Снял трубку радиотелефона, но, поразмыслив, повесил ее на место. Гарантии, что машина не прослушивается, по нынешним временам не было. Вырулил к кафе, вывеска которого первой попалась на глаза.

«Девятка» припарковалась на изрядном расстоянии, но никто из ее салона не вышел. Сергей ухмыльнулся, вспомнив ко времени наставления старика Грубера, и толкнул вертящуюся дверь.

В полутемном зале этой забегаловки обосновалась разношерстная компания молодых людей, самому старшему не больше двадцати. Все, словно по команде, разом повернулись и недоуменно уставились на Сергея, верней, на его респектабельный костюм.

Надеждин понял, что ошибся, выбрав именно это кафе. Впрочем… мало ли где ему приходится бывать по делам службы? Сергей занял свободный столик в углу, заказал кофе и шепотом осведомился у крохотного юркого официанта, откуда можно позвонить. Официант услужливо провел его за стойку бара и указал на телефон — в нише коридорчика, ведущего в подсобку.

Сергей набрал номер и облегченно вздохнул, услышав голос Алексея:

— Алло, вас слушают.

— Леша, это я. Слушай внимательно! Я звоню из кафе «Светлана».

— Это возле кинотеатра «Парус»? На Клары Цеткин?

— Да… кажется… это не важно. Слушай: ко мне прицепилась «девятка» красного цвета, номер 44–56 ЮЖР. Я поведу их в порт, к закрытым пирсам. Знаешь эту дорогу?

— Ага.

— Туда их не пустят. Они постоят и вернутся, а от поворота ты их поведешь. Понял?

— Есть, шеф, выезжаю.

Сергей вернулся в зал и с опаской пригубил кофе. Следовало отдать должное: сварен он был отменно. «Надо же, — отметил Сергей, смаку крепкий напиток мелкими глотками. — Эдака дыра, а кофе отличный. Итак: в порту я буду минут через тридцать. Леша успеет. А любопытно, кому это понадобилось меня выпасать?»

Он еще полюбовался черной гущей, осевшей на дне чашки, выложил на стол десять тысяч — с учетом телефонного разговора — и вышел на улицу.

Служебная «Волга» сиротливо торчала на обочине тротуара, а в темноте соседнего переулка с трудом угадывались контуры «девятки» с погашенными фарами.

Сергей неторопливо тронулся с места. «Девятка» послушной тенью вынырнула из переулка и покорно поплелась сзади.

«Вот идиоты, — раздраженно подумал Надеждин. — Светятся, словно радиоактивные. За мальчишку меня держат, что ли? Или попугать решили?»

Расстояние до порта Сергей, как и планировал, покрыл за полчаса. Затем свернул на пустынную прямую шоссейку, ведущую к так называемым «закрытым» пирсам.

Здесь разгружались суда с грузами для оборонной промышленности и военные транспорты. Попасть на территорию зоны можно было только при наличии специального пропуска. Такой пропуск имел Надеждин, но никак не могли иметь его преследователи.

Притормозив у закрытых ворот, Сергей уверенно посигналил. Створки ворот послушно разъехались в стороны — машину Сергея здесь хорошо знали. Знакомый лейтенант приветственно махнул рукой, «Волга» проехала, и ворота закрылись.

Сергей представил себе, как вытянулись физиономии его преследователей, и тихо рассмеялся.

Дальнейшее он себе хорошо представлял: ребятки поторчат часок где-нибудь в кустиках и подадутся восвояси. А на повороте их поджидает Лешка…

Так оно приблизительно и получилось: терпения у водителя «девятки» хватило на полтора часа.

Затем он выругался, развернул машину и направился в город Перед самым выездом на набережную, на дорогу, прямо перед самым носом «девятки» откуда-то сбоку вывалился видавший виды белый «Ауди».

«Девятка» едва успела вильнуть в сторону и уйти от столкновения. За рулем «Ауди» восседал голый по пояс и, по-видимому, пьяный в дымину мускулистый парняга с сигаретой в зубах. Одной рукой доморощенный супербой излишне энергично ворочал руль, а другой тискал размалеванную, визжащую от восторга красотку. Визг красотки заглушал даже врубленный на полную катушку магнитофон с надрывающимся Кальяновым.

— Вот сукин сын, — без особой злости пробурчал водитель «девятки» и прибавил газу. «Ауди» какое-то время еще маячил позади, а затем отстал Надеждин в это время выезжал с территории порта с противоположной стороны. Поскольку отсюда рукой было подать до его скромной дачки, то туда он и направился. На даче был телефон, и Сергей решил, что если кому понадобится — то найдут.

Едва добравшись до своего одноэтажного домика, Сергей, не раздеваясь, повалился на кушетку, сунул под голову подушку и твердо решил: «Ну их всех к черту… вздремну спокойно часик-другой и…»

Казалось, телефон зазвонил сразу после этой мысли. Сергей с трудом продрал глаза, глянул на часы: три часа восемь минут. Значит, спал четыре часа. Он сполз с кушетки и, ругаясь вслух, поплелся к телефону, то и дело натыкаясь в темноте на мебель.

— Кого это, разрази его гром, осенило в три часа?! — рявкнул недовольно в трубку.

— Шеф! — захлебываясь от восторга, пропел в ответ Жора Литовченко. Это ты?

— Да, это я, — грустно сознался Сергей.

— Шеф! Тут такое дело! — орал Жора. — Срочно кати в Управу!

— Сейчас, — равнодушно буркнул Надеждин и повесил трубку.

Кое-как с закрытыми глазами нашарил и натянул легкий плащ и спустился к машине. Ежась от прохлады, долго тыкал ключом в дверной замок «Волги» и наконец мешком рухнул на сиденье. Тупо глядя в пространство, завел двигатель, включил печку и замер, безвольно уронив голову на грудь.

Слава Богу, по улице прошла патрульная милицейская машина, свет фар привел в чувство Сергея.

— Черт знает, что такое, — разозлился Сергей. — Надо взять себя в руки, не то вмажусь по дороге в столб.

Он тряхнул головой и решительно включил передачу.

…В кабинете дежурного инспектора, несмотря на столь поздний, верней, столь ранний час, было непривычно людно. Сам Жора восседал прямо на столе и, оживленно жестикулируя, горячо обсуждал что-то с тремя сотрудниками особой оперативной группы при отделе борьбы с организованной преступностью. Ребят из группы Надеждин знал мельком и только со старшим из них — капитаном Мишиным — был знаком лично.

Завидев Сергея, Жора спрыгнул со стола и поспешил навстречу:

— Сергей Юрьевич! Вашу квартиру пытались обчистить сегодня ночью, радостно выпалил он и незаметно подмигнул.

Сергей правильно понял этот жест: Жора «выдал» версию для Мишина и его ребят, ну а что произошло на самом деле, Сергей сразу уяснил.

Причина сегодняшней слежки стала понятна — подстраховка, чтобы хозяин ненароком не нагрянул.

— Да что ты! — деланно изумился Сергей. — Это в ведомственном-то доме?!

— Ага! Если бы не капитан Мишин и его орлы, то вы бы стали банальной жертвой квартирной кражи, — развел руками Жора, и рот его разъехался до ушей в счастливой улыбке.

— Ага! Значит, Вячеслав Петрович — главный герой торжества?

— Выходит, так, — согласно крякнул Мишин и, прокашлявшись, добавил: Пришлось попотеть сегодня ночью…

Сергей с живейшим интересом повернулся к капитану и только сейчас заметил, что правый глаз того украшен изумительным свеже-багровым синяком.

— Бог ты мой! Вячеслав Петрович! — воскликнул Надеждин. — Да вы, я вижу, несколько… э-э… пострадали?

Мишин смущенно потрогал знак боевой доблести и досадливо сморщился:

— Да, на редкость крепкие ребята попались…

— А вы уверены, что это была обычная квартирная кража? — осведомился Сергей, заняв за столом подобающее, главенствующее место.

— Думаем, что нет, — вмешался в разговор один из сотрудников Мишина.

Надеждин бросил на него быстрый испытующий взгляд.

— Угу, — угрюмо поддержал подчиненного Мишин, — хотя за последнее время зарегистрировано несколько аналогичных краж со схожим почерком. Это вот он, — Мишин кивнул в сторону Жоры, — уже выяснил в угро.

— Да, — согласился Надеждин, — ограбление квартиры сотрудника областного УВД — дело не обычное. Расскажите-ка поподробнее…

— С удовольствием, — кивнул Мишин, хот заметно было, что особого удовольствия этот рассказ ему не доставит. Да и выглядели ребята из опергруппы как-то неуверенно, видать, напортачили.

Как оказалось из последующего рассказа Мишина, истинным виновником торжества был отнюдь не он, а сосед Сергея — Игорь Феденко из отдела по борьбе с экономической преступностью — бывшего ОБХСС. Игореша, как это частенько с ним водилось, возвращался домой позже обычного. Естественно, изрядно набрался, но сам довел своего «жигуленка», загнал его во двор и напоследок решил выкурить в машине сигарету — нашла такая блажь перед объяснением с супругой.

Тут-то он и заметил, что с черного хода в подъезд влезло двое парней. Никого из жильцов Игореша в них не признал, и вели себя парни подозрительно.

Игоря в машине они не заметили, а тот, поразмыслив, достал «Макаров», с которым в последнее время никогда не расставался, и подался вслед за парнями, Те поднялись на третий этаж и принялись за дверь квартиры Надеждина. Чуть-чуть пошумели, но с замком справились быстро, Игореша все это время стоял на площадке первого этажа.

Как только грабители вошли в квартиру, он не стал лезть на рожон, спустился к машине и оттуда, по радиотелефону, связался прямо с оперативной спецгруппой.

Та, во главе с капитаном Мишиным, прибыла через десять минут, и тут-то, по словам капитана, началась потеха.

— Так вот, — возбужденно продолжал Мишин. — Подъезжаем мы к дому: я и трое моих парней. Машину оставили за квартал — вдруг у них кто на шухере. Подходим, значит… Гляжу — так и есть: на отлете черный «Форд»… здоровенный такой…

Надеждин и Литовченко быстро понимающе переглянулись. Мишин этого молчаливого диалога не заметил.

— Ага… А за рулем «Форда» неслабый такой паренек с квадратной челюстью. И хоть машина в тени, в глаза не бросается, я сразу понял, что к чему. Оставляю ребят за углом, а сам, шатаясь, вываливаю на дорогу — вроде бухой в дымину. Тот, квадратный, сидит спокойно. Боковое стекло опущено жарко ему, видишь. Тут я подобрался вплотную, достаю сигареты, бац по карманам — а огонька нет!

Мишин, собираясь с силами, прервал рассказ и впрямь достал из кармана сигареты. Жора услужливо щелкнул зажигалкой.

— Ага! Я смотрю по сторонам… О! Человек! Я к нему — дай, мол, огонька. Он спокойно так прикуривать мне подает — а я ему «пушку» под нос. Он, конечно, окосел малость, но не пищит.

Тут и ребята подоспели. Спеленали его по-быстрому. А вокруг темень, хоть глаза выколи, только в вашем окошке, крайнем, чуть свет пробивается, вроде как фонариком кто подсвечивает. Ну, думаю, покопайтесь, голуби, а на выходе мы вас и накроем. Ждем… И сосед этот ваш с нами, только он сразу уснул — притомился. А мы стали по бокам выходной двери. Тихо так… И тут выходит первый…

Мишин в волнении даже привстал со своего места, а по блеску глаз его сотрудников было заметно, что те полностью разделяют экстаз шефа.

— И… только он голову высунул — я его рукояткой по лбу! Раз! Хватаю за шиворот, выдергиваю на себя. Саша и Федя в подъезд — за вторым. А тот такой прыткий оказался! Не дай Боже!

Мишин огорченно крякнул и сел на место. — Короче, сплоховали орлы… Сашу он ногой в живот уложил. Федю прямым в челюсть — и на выход. А тут я! Ну, он мне портрет и попортил…

Капитан в который раз с сожалением потрогал свое украшение и сокрушенно качнул головой.

— Правда, один раз я ему в рожу засветил, но он мне в ответ так залепил, что я сунулся полквартала. А он ходу! Ну… тут уж Жарких и саданул вслед из «никалаши»… Короче, двух мы привезли сюда, а того боксера — в морг. Вот и все… Сплоховали, есть грех… Жарких теперь влетит по-крупному… Не знаю, как и отмазать.

Грустная нотка прозвучала в голосе капитана.

В кабинете наступила напряженная тишина.

— Гм… — шмыгнул носом Надеждин. — Действительно, пренеприятная историйка получилась… Но! — Он щелкнул в воздухе пальцами, словно поймал удачную мысль. — Кажется, есть вариант отмазать вашего Жарких!

Глаза Мишина и его соратников загорелись надеждой.

— Но тут нужна особая согласованность в действиях наших отделов. Кто должен заниматься квартирными кражами?

— Если с применением технических средств, как в данном случае, то прокуратура, — быстро выпалил Мишин.

— Правильно, но нас такой вариант не устраивает.

— Да! Есть существенный нюанс, — снова вмешался сотрудник Мишина, который, судя по всему, и носил фамилию Жарких, — при обыске мы не обнаружили у грабителей похищенных ценностей, зато изъяли огнестрельное оружие, портативный передатчик и электронное оборудование. Поэтому и пришли к выводу, что это не обычна попытка квартирной кражи.

— Вот! Это главное и есть! — Сергей назидательно ткнул указующим перстом в потолок. — Добавлю, имитируя квартирную кражу, преступники проникли не куда-нибудь, а в квартиру начальника отдела по борьбе с наркотиками. Зачем?

— Может, установили подслушивающую аппаратуру? — осенило Мишина.

— Возможно, — сухо согласился Надеждин. — Это мы проверим, но главное кто в таком свете должен заниматься преступниками? Ну-ка: три человека, оружие, рация, квартира начальника отдела УВД?

— Отдел по борьбе с организованной преступностью должен заниматься, изумленно, словно поражаясь, как эта мысль раньше не пришла ему в голову, развел руками Мишин.

— Правильно! Ваш отдел, — радостно подтвердил Сергей и добавил: — Но и мой отдел тоже. А поэтому и предлагаю: берите ребят в работу и оперативненько раскручивайте их связь с наркомафией. И тут мы вам поможем — есть у нас материал на этих ребят и еще найдем. Как только установите связь передаете их нам, а мы докручиваем дело до конца. А в таком свете ваш Жарких пристрелил не просто квартирного воришку, что, конечно, не красит сотрудника спецгруппы, а пресек попытку бегства особо опасного преступника, боевика мафии. Так?

— Так, — согласно закивали Мишин и его гвардейцы.

— Но только помните! Ни в коем случае не выпускайте этих ребят из рук. Я еще переговорю с вашим шефом и с Фомичом. А то тут, в Управлении, найдутся люди, это я точно знаю, которые не прочь осветить дело так: Мишин, мол, опростоволосился — выехал на задержание обычных воришек, да не справился — стрельбу устроил, завалил одного. Теперь шьют воришкам «организованную преступность», чтобы самим отмазаться.

— Ну, это мы посмотрим, — заиграл желваками Мишин. — Если кто и вякнет — быстро рот заткнем.

— Правильно, так и нужно, — поддержал его Надеждин. — Ну все, мужики, считаю — договорились?

— Договорились.

Надеждин дружески пожал всем троим на прощание руки и подмигнул Мишину. Как только дверь за ночными визитерами захлопнулась, радушная улыбка съехала с лица Сергея и он строго уставился на Жору. Тот смущенно затоптался на месте и развел руками:

— Шеф! Мы ничего не успели предпринять… Эти олухи испортили нам всю игру, но, ей-Богу…

— Ну-ну, — зевнул Надеждин, прикрывая рот рукой.

— Все шло нормально, — еще быстрее залепетал Литовченко. — Мы вели их «Форд» с утра, все видели, снимали. Видели, как они проникли в квартиру, но кто же мои предположить, что черти принесут этого вашего соседа и что эти идиоты вмешаются?

— Короче! — рявкнул Сергей, заимствуя излюбленное словечко капитана Мишина. — Ты понимаешь, что нам сорвали операцию? Ты понимаешь, что теперь вместо намеченных сроков мы обязаны провести ее завтра, если хотим, чтобы что-нибудь еще получилось?

— Да, понимаю, — Литовченко испуганно попятился назад.

На пульте радиоселектора замигала красная лампочка вызова и раздался тонкий противный писк. Сергей сморщился, словно от зубной боли, и сердито сорвал трубку. Докладывал стационарный пост наблюдения на пятом объекте, то есть в дачном поселке Отрадное.

Там, на шикарной двухэтажной вилле, принадлежащей некоему выходцу из Чечни, Абасу, находился, по данным Меченого, самый крупный в Южанске, а то и на всем юге России, склад и перевалочный пункт наркотиков Собственно, по значимости это был объект номер один, а не пять, потому-то и вели за ним наблюдение самые опытные в отделе сотрудники во паве с Андреем Залужным. Именно Залужный и вышел теперь экстренно на связь.

Во-первых, Андрей сообщил, что у них появились конкуренты. Из пояснений следовало, что на объект поздно вечером въехала «девятка» номер 44–56 ЮЖР, ранее не регистрируемая наблюдением. Однако по тому, как ее впустили, ясно, что эта машина базируется на объекте. Вслед за «девяткой» подошел «Ауди» 18–18 ЮЖР, и из него явно ведут наблюдение за дачей Абаса.

В этом сообщении Сергей не нашел ничего тревожного и необычного. Он только приказал не фиксировать «Ауди» в отсчете-хронометраже, не фотографировать и вообще забыть, что такую машину видели.

Приказание это не очень удивило Залужного, старый хитрюга и сам догадался, что к чему. А вот второе сообщение Алексея было нерадостным: на даче Абаса последний час наблюдалось непривычное оживление. В окнах горел свет, во дворе суетились люди, и в подвале шла непонятная возня.

По образному выражению Жоры Литовченко, который слышал разговор, «вселенский кипиш может означать только одно — щупают ноги».

Сергей, с трудом сохраняя спокойствие, дослушал Залужного до конца, но едва тот отключился, что есть силы хрястнул кулаком по столу. Еще минуту сидел в нерешительности, покусывая губы… Решение могло быть только одно. Времени больше не оставалось. Сейчас, немедленно — или все равно уже когда…

Сергей снял трубку телефона, набрал домашний номер Горского…

К пяти часам утра в распоряжении Надеждина были: Южанский ОМОН в полном составе, отдельная группа по борьбе с организованной преступностью, все спецгруппы захвата Управления, техническая служба, транспорт и даже особая рота из состава армейского корпуса. Кроме того, Сергей получил все полномочия: на время операции все силы переходили под его непосредственное руководство.

Такое великодушие со стороны Горского можно было истолковать двояко: с одной стороны, как полное доверие своему подчиненному, а с другой — в случае неудачи большая часть вины упала бы именно на голову Надеждина.

Что ж… Сергей этого не боялся. Даже наоборот — несколько успокоился. Теперь, когда он выставлен на виду, так сказать «урби эт орби», даже если результат операции окажется скромнее, чем запланировано, Надеждину грозит лишь административная ответственность, а даже не служебное расследование. И это означает, как предполагал Сергей, что Горский уже определился, что делать с кассетами допроса Меченого.

Возможность самого жесткого варианта — полного устранения «группы Надеждина» — отменялась. Или, по крайней мере, отодвигалась…

Операция началась в пять часов тридцать минут.

9

Захват виллы Абаса поручили Жоре Литовченко — и бравый казак справился с задачей почти блестяще. Возможно, если бы этот этап операции возглавлял кто-то другой — например, Володя Бачей, то оценка была бы просто «блестяще», без «почти». Но так уж у Жоры выпало на роду — за что ни брался, все выходило у него «почти блестяще».

Дачу Абаса атаковали одновременно с нескольких сторон. К тому времени ее обитатели угомонились, и спецгруппе ОМОНа удалось приблизиться незаметно почти вплотную. А затем омоновцы в пятнистых робах, бронежилетах, вооруженные до зубов, ворвались в здание. Орудуя ломиками, ногами и прикладами, в мгновение ока высадили двери и железные ставни. Жоре оставалось только отметить высокий класс работы.

Когда же он наконец и сам попал в здание, там все гудело, вибрировало и громыхало. Шум стоял, словно в ковбойском салуне во время всеобщей потасовки.

Жора зорко огляделся по сторонам — со всех сторон зловещий полумрак, из которого доносились вопли, изощренный русский мат и выкрики на незнакомом гортанном языке. И тут Литовченко с ужасом понял, что за не столь уж продолжительный период оперативной работы он сам, казак лихой и бывший офицер ОМОНа, совершенно потерял боевую форму, ощущение ритма боя утратил и теперь не знает, куда ему бежать и что делать. Человек не на своем месте, да и только.

А между тем где-то коротко хлопнул пистолетный выстрел, затем еще два, вслед дробно раскатилась автоматная очередь. Дело разворачивалось не в шутку, и Жора испугался — Надеждин настрого приказал брать всех живыми, а тут того и гляди прикончат кого в кутерьме.

Когда глаза Георгия привыкли к темноте, он рассмотрел прямо перед собой лестницу, ведущую наверх. А наверху, судя по звукам, шла отчаянна потасовка Литовченко рыкнул, одним прыжком покрыл сразу пять ступеней и… кубарем покатился вниз, сверкнув подошвами.

Сверху, со скоростью японского экспресса, прямо на него скатился клубок сцепившихся тел и Жора грохнулся затылком так, что искры, посыпавшиеся из глаз, осветили поле боя. И тут Жора прямо под носом обнаружил волосатую ногу с задравшейся брючиной. Безотчетно и машинально он вцепился в нее руками, а затем и зубами Хватке Литовченко в тот момент мог позавидовать любой титулованный бультерьер Доказательством тому послужил истошный вопль, исторгшийся из чьей-то глотки. Георгий, в силу положения не рассмотрел из чьей Он уже праздновал победу, как сверху навалилось тяжелое тело Не растерявшись, Жора выпустил искусанную ногу, вывернулся и резко саданул локтем назад, целя противнику под дых. Увы! Промазал — и сразу очутился в самом невыгодном положении, локти попали в железные клещи и руки вывернули во всех суставах сразу. Боль была настолько пронзительной, что Жора заорал, вплетая и свой голос в общий хор. И тут невидимая, железная рука поймала его за шиворот, оторвала почти на метр от пола и потащила к выходу.

Брыкающегося Литовченко выволокли на улицу, кто-то ловко вывернул карманы. Щелкнули наручники — и его отпустили. Георгий недоуменно вытаращился на свои скованные руки, затем на физиономии омоновцев, которые от изумлении стали вытягиваться под масками, в изнеможении сполз на траву и залился тихим идиотским хохотом. Глядя на него, вначале робко, а затем во весь голос зашлись и омоновцы. Всеобщее веселье длилось минуты две. Наконец один из парней, метра под два с хвостиком, наклонился к Литовченко и, смущенно бормоча что-то, снял наручники и помог ему подняться.

— Вы уж извините, — бормотал он, — понимаете, я вижу, что Толян с Серегой ломают кадра в подштанниках, а на ноге у Толяна висит какой-то ко… гм… тип. А тут вы еще брыкаться начали… Ну… малость и перестарался. Рука очень болит, Георгий Васильевич?

— А… катись ты, — неосторожно отмахнулся Литовченко и скривился от боли. Во всяком случае, стало хоть не обидно — двухметровый омоновец, бывший Литовченкин сослуживец, прапорщик Севрюга, славился тем, что укладывал троих своих сотоварищей в течение нескольких секунд.

Так что пострадать от его рук не слишком зазорно.

А вот Толик Гончаренко в общем разговоре не участвовал — сидел молча в сторонке и деловито бинтовал правую ногу. Жора одернул пиджак, потрогал шишку на затылке, ссадину под глазом и строго вопросил:

— Всех живьем взяли?

— Так точно, — подскочил щеголеватый лейтенант Тыртыпшый. — Одного только подранили малость, да он, сука, из автомата шмалять начал.

— Хорошо, — благосклонно кивнул Литовченко. — Пошли посмотрим на орлов, — развернулся на каблуках и направился к автобусу.

Предназначение этого, по спецзаказу изготовленного автобуса становилось понятным при первом же взгляде на салон. Бронированный, без наружных окон, он был разделен бронированными же плитами на маленькие кабинки — вроде миниатюрных тюремных камер. Охрана помещалась в коридорчике, между рядами камер, и наблюдала за подопечными сквозь крохотные смотровые оконца. Наружная и единственная дверь блокировалась как изнутри, так и снаружи. Изготовила это чудо техники фирма «Вольво» и в порядке дружеской помощи подарила Южанску в канун трехсотлетия. Вмещал в себя автобус двадцать «пассажиров» и десять человек конвоя. Сейчас камеры заполнились не до отказа — на даче взяли четырнадцать человек.

Среди них оказался сам Абас — тощий чечен с рожей рассерженного верблюда.

Абас, по данным Меченого, числился у Сени Императора левой рукой, и Литовченко отправил его в Управление отдельно, на служебной «Волге».

Отправив задержанных, Жора вернулся на дачу в сопровождении десятка экспертов и собаки, натасканной на наркотики. Пока эксперты всех специальностей занимались своим делом, вислоухий забавный пес старательно обнюхивал все углы громадного двухэтажного дома. В ванной комнате на первом этаже собака заметно оживилась, зашлась звонким, радостным лаем и вдруг прыгнула прямо в неглубокий квадратный бассейн, выложенный фигурной разноцветной плиткой.

Бассейн этот, судя по всему, выполнял у Абаса роль ванны. Литовченко вспомнил свою крохотную ванночку в многоэтажном панельном доме и зло цыкнул сквозь зубы. Сейчас воды в бассейне не было, и собака принялась скрести лапами плитку. Быстро сообразив, что таким образом успеха не добьешься, умный пес выскочил обратно, ухватил инструктора за штанину и принялся энергично ее теребить.

— Фу! Ширка! Экий ты невоспитанный! — деланно возмутился инструктор. Ну, хватит, хватит… я все понял. Думаю, и вам все понятно? — повернулся он к Жоре.

— Понятно-то понятно, — проворчал Жора в ответ, — только как добраться до этого «марафета»… А имечко-то какое бедной собаке придумали…

— А что? — ухмыльнулся инструктор. — Имя по специальности, производное от «Шарик». А как добраться до наркотиков — это уж ваша забота, а нам здесь больше делать нечего.

— Разрешите, Георгий Васильевич? — выдвинулся вперед прапорщик Севрюга. Его Литовченко оставил на время всей операции при себе — как доказательство своей незлобивости. — Я что-то подобное читал в каком-то детективном романе. А у этих нацменов фантазия бедная — наверняка передрали откуда-то.

— Ну, попробуй, — без особого энтузиазма разрешил Литовченко.

— Весь фокус в том, чтобы напустить сначала воды, — Севрюга смело повернул изящный маховичок, вделанный в стену. В бассейн откуда-то снизу заструилась чистая, с голубизной вода.

На мозаичных стенах ванной заплясали разноцветные блики. Все притихли, наблюдая за их игрой. Наконец уровень воды поднялся до плиток с барельефом, изображающим дельфинов.

Маховик крана автоматически провернулся на место. Литовченко целую минуту сосредоточенно изучал водную гладь, а затем с иронией осведомился у Севрюги:

— Теперь прикажете доставить динамит?

Прапорщик шмыгнул носом, осмотрелся по сторонам и решительно отодвинул Литовченко в сторону. Взявшись за маховик, он пошептал что-то и резко крутнул его против часовой стрелки.

И чудо свершилось.

Ванна-бассейн вместе с содержимым бесшумно заскользила, отползая от стены, и открыла черный квадрат потайного хода. В тот же миг где-то наверху пронзительно взвыла сирена.

— Ух ты! — развел руками Жора. — Шо тебе в банке — и сигнализация, и сейф. Заткните же глотку этой истеричке.

Кто-то бросился наверх выполнять приказ.

— Все остаются на местах. Баулин! Свяжись с шефом. Он обещал к развязке организовать корреспондентов. Чтоб все было, как на цивилизованном Западе. Так пусть корреспонденты несутся сюда, а ты их встретишь. По дороге нарисуешь ситуацию, только без лишнего трепа. Так! Закутний, ты свяжешься с прокурором — доложишь по форме. Где криминалист-фотограф?

— Я здесь! — из группы экспертов выдвинулся маленький остроносый человечек, с головы до ног увешанный аппаратурой.

— Спустишься вместе со мной, — приказал Жора, — остальные ждут наверху.

Литовченко с экспертом исчезли в темном проеме. В ванной установилась торжественная многозначительная тишина ожидания. Через пятнадцать минут из-под земли вынырнула взъерошенная голова Жоры. Она шевельнула черными усиками и удивленно повела глазами: просторное помещение было набито народом. Все завороженно глазели на него.

Жора победно улыбнулся и интригующим шепотом распорядился.

— Спускайтесь по одному, господа. Только осторожно — здесь крутые ступеньки Народ зашевелился, загалдел и дружно полез в черную дыру. Первым, едва не наступив Жоре на макушку, спустился юркий, словно белка, корреспондент «Вечернего Южанска». Он ловко скользнул по узким ступеням, цепляясь за стену ладонями, выпрямился и застыл, пораженный перспективой. Сзади его неучтиво двинули в спину — он даже не оглянулся Зрелище, открывшееся взорам, потрясло даже видавших виды южанских репортеров.

Конец узкого длинного зала, освещенного неоновыми лампами, терялся в голубой дали. Стены зала опоясывали бесчисленные стеллажи. И чего только на них не было! Ящики с импортным баночным пивом, коньяками, винами и шампанским. Всех времен и народов. Россыпи шоколада и конфетных коробок. Банки с кофе, какао и чаем. Куклы «барби» и «трансформер». Залежи жевательной резинки. А еще шмотки всех цветов и фасонов, кожа, коттон, шелк, ангора…

— Мечта фарцовщика, — вздохнул кто-то за спиной Литовченко. — Судя по антуражу, здесь где-то еще должен жариться шашлык.

— Но это не самое интересное, — насладившись эффектом, назидательно произнес Жора. — Хотя, не спорю, Привоз в миниатюре. А вот пойдемте дальше.

Литовченко, словно заправский экскурсовод, повел группу в глубь зала. Корреспонденты, на ходу щелкая затворами фотоаппаратов, устремились вслед за ним. Спина Жоры резво замелькала меж стеллажей. Он круто свернул вправо, затем влево и уперся в металлическую дверцу без ручки.

Этот ребус разгадывался просто — рядом, в стене, чернел глазок кнопки. Литовченко вдавил его в стену, и дверь плавно отъехала в сторону. За ней открылась крохотная каморка. Посередине ее стоял небольшой лабораторный стол с электронными аптекарскими весами, и вдоль стен все те же стеллажи. Стояли на них скромные полиэтиленовые мешочки с белым, словно снег, порошком.

— Вот, это главное! — торжественно обвел комнату рукой Литовченко.

— Ма-ра-фет, — тотчас прокомментировал голос за спиной.

— Да, причем обратите внимание: слева кокаин, верней, более чистый субстрат коки, именуемый креком. С этим товаром мы хорошо знакомы, хотя и недавно. А вон там, вон те пакеты справа, это героин — наркотик, популярный за рубежом и доселе плохо известный нам, но теперь сами изволите видеть добрался-таки и до Южанска.

— Но его тут не так уж и много, — пренебрежительно отмахнулся дородный краснолицый корреспондент «Рабочего Южанска».

— Да, — иронично прищурился Жора. — Совсем немного. Всего-то лимонов на двести…

— Рублей? — уточнил кто-то.

— Рублями в этом деле не считают. Долларов, конечно.

— Да что вы! — ахнул «Рабочий Южанск».

— А я что? — хмыкнул Жора. — Значит, так, делаю официальное сообщение для прессы, — прокашлялся, поправил галстук. — Все, что вы здесь видите, это результаты проводящейся в области операции «Кордон». Действуя согласно последнему Указу Президента о борьбе с преступностью, такая операция была запланирована Управлением внутренних дел под руководством генерал-майора Горского еще в начале месяца, и теперь вы видите ее результаты. Первый этап операции назван «Барьер». Спланирован и проводится он отделом по борьбе с наркотиками областного УВД в тесном содружестве с ОМОНом, национальной гвардией и другими подразделениями охраны правопорядка. Литовченко выдохнул, набрал воздуха и продолжил: — В настоящее время проводится задержание всех выявленных лиц, подозреваемых в контрабанде, торговле и распространении наркотиков. То, что вы видите перед собой, это лишь некоторые, но наиболее… э-э… важные плоды проделанной работы. И можно смело заявить, по масштабам операции и по ее размаху аналогов ни в других областях, ни даже в ближнем зарубежье не имеется. И…

Литовченко прервал речь, заметив, что к нему, распихивая репортеров локтями, пробивается прапорщик Севрюга.

— Товарищ капитан! — заорал он, различив с высоты своего роста голову Литовченко в тесном кружке газетчиков. — Вас Надеждин срочно требует на связь.

Жора хлопнул себя руками по груди и ахнул! Портативный передатчик для связи с Надеждиным у него забрали во время позорного обыска. Вернуть не позаботились, а сам он про него в запале совершенно забыл, и вот…

Жора распихал репортеров, пробежал вдоль зала и бросился наверх, перескакивая сразу через три ступеньки. Чья-то заботливая рука уже протягивала навстречу трубку радиотелефона. Жора вырвал ее и сунул к уху.

— Жора! Ты слышишь? — Суда по голосу, Надеждин был взволнован. — Где тебя черти носят? Почему не выходишь на связь?

— Передатчик в драке повредили, — не сморгнув, соврал Литовченко.

— Где ты находишься?

— Как где? На даче Абаса, на выявленном складе…

— Пресса тоже там?

— Пэ… целая куча понаехала.

— Так. Сколько времени ты там находишься?

— Минут сорок.

— Точней?

— Ну, сорок три.

— Ух… — облегченно вздохнул Надеждин, — значит, в запасе у тебя осталось еще семнадцать.

— Да о чем ты? — волнение шефа передалось и Литовченко. — Какие семнадцать?

— Слушай внимательно! Там, сбоку от входа, ну… на складе справа, в стене щиток. На щитке набор кнопок и табло с цифрами. Это код. Если после того, как кто-либо открыл дверь, он не наберет при входе нужную комбинацию, то ровно через час все взлетит на воздух. У тебя там в запасе шестнадцать минут. Срочно эвакуируй людей.

— Цифры! Какая комбинация? — заревел в трубку Литовченко.

— Знает только Абас. Его Бачей сейчас везет к тебе — может, успеет. Эвакуируй людей!

— Я понял, шеф! Бегу!

— Стой! — выкрикнул вдруг в трубку Надеждин. — Бачей на связи! Так… так… Жора, Абас раскололся! Пять, девять, один, два! Слышишь? А людей эвакуируй.

Жора отшвырнул трубку и ринулся вниз. Метнулся к стене и рванул на себя металлическую заслонку. Точно: перед ним горели на табло четыре цифры. Секунду Жора изучал их, затем его пальцы проворно забегали по кнопкам под цифрами.

— Пять… девять… один… два… — словно заклятие бормотал себе под нос, пока на табло не вылезла эта чертова комбинация. Жора отскочил назад и рявкнул: — Все наверх! Живо!

Напрасно он сделал это столь импульсивно: насмерть испуганные служители прессы одновременно ринулись к выходу. Там сразу образовалась пробка из тел, а вслед за этим едва не вспыхнула потасовка.

— Вот сукины дети, — сквозь зубы растерянно процедил Жора. К счастью, рядом с ним словно из-под земли вынырнул прапорщик Севрюга.

— Прекратить это! — коротко рявкнул в сторону сцепившихся газетчиков Литовченко.

— Есть! — Севрюга ринулся в самую гущу, и корреспонденты, словно кегли, разлетелись в разные стороны. Севрюга выпрямился возле самого сюда наверх, широченные плечи его развернулись, а из-под комбинезона грозно выпятились шары бицепсов. Автомат, зажатый в его лапище, казался игрушечным.

— Подниматься по одному, без паники, — сверкнул глазами Севрюга. — Кто сунется без очереди — зашибу!

Слова из уст столь внушительного прапорщика возымели желаемое действие: пресса разом сникла и послушно, по одному, стала выбираться наверх.

Когда невозмутимый Бачей вытолкнул из машины Абаса, тот походил уже не на рассерженного верблюда, а на побитую собаку.

В радиусе двухсот метров от дачи не наблюдалось ни единой живой души. Только задумчивый Жора сидел на крылечке и покуривал неизменную «Приму». При виде Абаса на лице его заиграла загадочная улыбка.

— Ну что, Абасик, две минуты у нас еще есть. Пойдем вниз? Там покалякаем?

— Пайдем, еслы не вэрыш, — хмуро глянул исподлобья Абас. — Толка я все ему честно сказал.

— Вот и проверим, — согласно кивнул Литовченко. Бачей легонько подтолкнул Абаса в спину. — Как же ты его расколол? — на ухо шепнул Бачею.

— А вот так и расколол, — ухмыльнулся Бачей. — Сказал, что полетит к Аллаху вместе со своими шмотками, а жить, паскуды, они все хотят. Ты еще спроси, почему он такое время выставил — целый час с момента открытия хода.

— А почему? — искренне удивился Жора.

— А потому… правильно все рассчитали, сволочи: пока обшарим подвал, найдем наркотики, осмотр, составление акта, понятые… Как раз через час в подвале и набилось бы больше всего народа. Усек?

— Усек. Ну ничего — он у нас еще попляшет, — пообещал Жора.

10

Проклятая ночь наконец закончилась. Солнце, неожиданно яркое в позднее осеннее утро, втерлось сквозь щель в плотных гардинах, выплеснуло прямо в глаза пригоршню бодрящего света.

Сергей зажмурился невольно, помассировал пальцами набрякшие веки.

Скорей бы, скорей швырнуть в пасть судебной машинки уже накопившиеся за день и ночь тома предварительного следственного дела и… спать, спать, спать… Черт с ними со всеми: с мечеными, императорами, рассерженными верблюдами…

Дверь распахнулась без стука. Сергей поднял голову и едва не выругался вслух. На пороге застыл в театральной позе Арнольд Копылов. Словно искал слова — и никак не находил, только цокал восторженно языком да хлопал беззвучно в ладоши. Оставалось дождаться конца представления.

Наконец пошел текст:

— Браво! Браво, старик! Обскакал всех! Тут и звездочка вторая светит!

— Поздравления, старик, когда эта звездочка засветит с погона, заставил себя улыбнуться Надеждин. — А сейчас самая запарка, так что извини — занят.

— Да я на минутку и по делу.

Копылов шагнул в кабинет и плотно затворил за собой дверь. Мягко ступая, приблизился к столу вплотную и склонился к Сергею.

— Вот что, старик, ровно в двенадцать ноль-ноль в кафе «Дон» тебя ждет один старый знакомый. Постарайся не опаздывать — это очень важно для тебя.

Злорадство! Вот что было в кошачьих глазах Копылова в тот момент. Но Сергей уловил в них еще и добрую примесь плохо скрытой зависти. Забавный получился коктейль. Сергей вместе с креслом подвинулся назад и строго сдвинул брови:

— Ты, Копылов, не темни. Что за знакомый? Почему это важно для меня?

— Знакомый этот твой — американский подданный, и как только ты его увидишь — сразу узнаешь. Так он сказал. Почему важно для тебя? Ну… Это касается некоторых обстоятельств исчезновения Валерия Симонца-Меченого.

Может, на лице Сергея и не дрогнул ни единый мускул, но что-то в этом лице отразилось такое, что Копылов испуганно отшатнулся назад. Впрочем, Арнольда трудно было напугать — это Сергей понял, когда тот снова заговорил. Оказалось, в голосе Арноши тоже может звенеть оружейная сталь.

— В кафе «Дон», в двенадцать ноль-ноль. Все. Да ты не дрейфь, — Арнольд почти победно осклабился. — Это будет только разговор, пока, — подчеркнул нарочито, — разговор.

— А мне дрейфить нечего и некого, — зрачки Сергея злобно сузились. Оставлять поле боя за Копыловым он не собирался. — Я буду вовремя. Только имей в виду, Арноша, ты в этом деле — сопля на носу, так что смотри, как бы тебя по стенке не размазали.

— Ну-ну… — Копылов одобрительно кивнул. — Бог в помощь.

Дверью Арнольд не хлопал — не имел такой привычки, просто растворился после этих слов, словно его и не было.

— Хер знает, что такое, — под нос буркнул Сергей. — Этого еще не хватало. Что за друг-американец? Хоть убей — ну никак не мог припомнить ни единого знакомого-штатника, да еще и старого знакомого.

«А на встречу идти придется. Кажется, интересный поворот готовится», решил Сергей и трижды громыхнул в стену кулаком, вызвав таким примитивным способом Бачея из соседнего кабинета.

…Летнее кафе «Дон» расположилось неподалеку от Управления, всего в двух кварталах. Но, вероятно, знакомый из Америки выбрал его не из этих соображений. Просто «Дон» входил в число на редкость благопристойных заведений. А еще в нем дежурила пара крепких ребят, следящих за порядком и за тем, чтобы посетители не распивали принесенных с собой горячительных напитков.

Расчет правильный, хозяйский: хочешь пить — на здоровье, но покупай на месте и не нажирайся до хамства.

Сергей подъехал без пяти двенадцать. Выезд обставил круто и не без шика: черная служебная «Волга» тридцать первой модели, за спиной — двое гвардейцев на загляденье. Двухметровый Володя Бачей с безупречной синевой в глазах киллера и необъятный в талии Андрей Залужный с менторской ухмылкой на сочных губах. Оба в стильных костюмах, при галстуках. Одна рука в кармане брюк, другая, словно невзначай, за лацканом пиджака. А сам Сергей… ни дать ни взять преуспевающий бизнесмен из новоявленных. За последние годы в Южанске к подобным картинкам попривыкли.

Конечно, такая помпа вроде и ни к чему: Сергей был уверен, что до грубой «разборки» дело не дойдет. Но имелись и другие соображения. Во-первых, неизвестно, что за американец и что ему нужно? Однако в любом случае марку выдержать стоило. Все же Надеждин — начальник отдела, да какого! У «них», в Штатах, — крупная шишка. Во-вторых, Сергей давал понять, что не намерен придавать встрече оттенок особой кулуарности и таинственности. Все на виду.

Впрочем, никого, кроме Залужного, Бачея и Мелешко, к обеспечению не привлекал. Но это уж американца не касалось.

Публика в кафе набивалась обычно к вечеру, и больше половины столиков сейчас пустовали. Сергей занял угловой, уселся спиной к стене. Бачей и Залужный заняли соседний — так, чтобы и «хозяину» не мешать, и сразу очутиться рядом в случае необходимости. Где-то поблизости крутился и Мелешко, но его Сергей пока не засек. Алексей должен был «проводить» американца.

Залужный, томно придерживая официантку за руку, тотчас заказал сто пятьдесят коньяка, кофе, лимон, шоколад и кока-колу. Бачею же он незаметно показал язык. Бедный многодетный Володя, который к тому же вел машину, тяжело вздохнул и удовольствовался чашкой кофе. Впрочем, симпатии девушки-официантки все равно были на его стороне — слушала она Залужного, а улыбалась Володе.

Американец нарисовался ровно в двенадцать и вовсе не так, как представлял Сергей. Никаких «Мерседесов» и «Кадиллаков» он не дождался.

Просто вынырнул невесть откуда смуглолицый, черноволосый парень, приблизительно одного с Сергеем возраста, и попросил разрешения присесть за его столик. Сергей окинул взглядом неброский, хотя и респектабельный костюм, темные очки и кейс в руках и собрался было вежливо отказать. Но парень приподнял очки, мило улыбнулся, и Сергей осекся на полуслове.

Да! Точно знакомый и точно американец! Правда, русский по происхождению. Отсюда и отсутствие акцента в речи. И знакомство давнее… МГУ, юрфак, второй курс… Ответный визит Горбачева в США, встреча с Рейганом… Американцы-русские-братья… Товарищеская миниуниверсиада в Москве, Беркли-МГУ. Гребля, баскетбол, легкая атлетика, бокс…

На Сергея Надеждина команда МГУ не без оснований возлагала большие надежды. В полутяжелом весе равных ему в университете тогда не было, и форму он держал отличную. В финал прошел легко, даже бравируя этой легкостью. А вот в финале столкнулся с неожиданным противником.

Звали того парня Эдуардом, фамилия Фитцжеральд. Что ж, типичная, даже чересчур, американская фамилия, да только, как проинформировали Сергея перед боем, соперник его — россиянин, казак чистейших кровей, и фамилия у него на самом деле — Самойлов. Дед Эдика, отважный есаул, осел в Белграде, а после его смерти родители Эдика эмигрировали в Штаты, еще в сорок пятом, родился Эдуард в Лос-Анджелесе, а фамилию Фитцжеральд приобрел, когда родители получили американское подданство.

Последние факты из жизни соперника особой симпатии у Сергея не вызывали. На бой настроился серьезно — следовало хорошенько разъяснить лому эмигрантишке, — «ху из ху».

При церемониале знакомства на ринге Сергей вяло пожал противнику руку, скользнул по фигуре профессионально оценивающим взглядом, не нашел в ней ничего выдающегося и презрительно отвернулся. Эдуард, наоборот, улыбнулся ему широко и доброжелательно и руку стиснул с чувством.

Первый раунд работали на равных. Фитцжеральд, правда, демонстрировал несколько странную технику защиты. Между руками его в блоке всегда почему-то оставались просветы, и под удар он руки не подставлял, а старался встречным движением «увести» удар, как бы отбивая перчатку противника в сторону.

А реакция у парня была отменная, и удар держал отлично! Во втором раунде Сергей несколько раз пустил в ход свой «коронный» крюк левой в корпус. Ощутимых результатов это, однако, не принесло — противник дышал ровно и мощно.

А в самом начале третьего раунда Сергей пропустил несильный, но болезненный удар в нос — и рассвирепел, чего с ним раньше никогда не бывало. Он обрушил в ответ на противника шквал коротких и жестких ударов. Его левая снова и снова таранила грудную клетку и солнечное сплетение Фитцжеральда, которые тот то и дело открывал, стремясь ненадежнее прикрыть голову.

Однако усилия Сергея пропадали даром. С таким же эффектом он, казалось, мог лупить железобетонную стену.

В конце концов Сергей увлекся настолько, что перестал замечать правую Фитцжеральда. Эта правая практически все три раунда бездействовала, лишь изредка нанося пристрелочные удары в голову, верней, в «защиту» Надеждина. Сергей в запале про нее забыл и… был наказан.

Он в очередной раз загнал противника в угол под одобрительный рев болельщиков. Какой-то толстяк в первом ряду с натутой горланил: «На отбивную его, а-а-а!» Сергей последовал совету и резво принялся обрабатывать соперника со всех сторон. Голову открыл на долю секунды — не более. Правая рука Фитцжеральда стремительно распрямилась и со звоном приклеилась к челюсти.

Голова Сергея резко дернулась, а ноги остались на месте — лучший показатель качества удара.

Впрочем, Сергею было уже не до оценки показателей: когда секунд через десять к нему вернулась способность любоваться красками жизни, Фитцжеральд принимал поздравления.

Сергей вяло отпихнул секунданта, который двоился в глазах, слабо трепыхнулся в могучей руке рефери, которая, увы, вознеслась кверху с рукой его соперника и, пошатываясь, побрел в раздевалку. Минутой позже туда вошел Эдуард. Он проковылял неторопливо к Сергею, поникшему в углу, присел рядом на скамеечку и без малейшего акцента дружелюбно предложил:

— Не будем дуться друг на друга, а? Может, еще и сквитаешься техника-то у тебя посильнее моей. Просто увлекся, а мне повезло — поймал на контратаке, но сомневаюсь, чтобы это прошло еще разок. Так что друзья? О'кей?

И он протянул Сергею ту самую правую, поставившую точку в поединке. Сергей замешкался на мгновение, но быстро сообразил, что недавний соперник действительно прав: чего ради дуться на неплохого, судя по всему, парня? И, на этот раз от души, стиснул цепкие пальцы Фитцжеральда. Тот улыбнулся, встал и направился к выходу из раздевалки. Сделав несколько шагов, он, к превеликому удивлению Сергея, охнул, схватился за левый бок и начал медленно валиться на пол. Сергей успел вскочить и поддержать отяжелевшее тело.

Эдуард судорожно хватал воздух широко открытым ртом.

— Врача! — заорал насмерть перепуганный Сергей. — Эй! Кто там есть? Врача скорее!

Машина «Скорой помощи» увезла Фитцжеральда в больницу Склифосовского, а уже через полчаса Сергей надоел сотрудникам приемного покоя, пытаясь выяснить, как чувствует себя его американский друг и есть ли надежда на выздоровление.

К нему наконец спустился тощий желчный тип — дежурный травматолог — и коротко пояснил, что у Фитцжеральда перелом трех ребер слева без смещения и, как следствие, обморок от болевого синдрома. Но беспокоиться нечего, легкие не повреждены, а от перелома ребер еще никто не умирал. Потом, подумав, добавил, что завтра Эдуарда отпустят под наблюдение врача американской команды, но сегодня его лучше не тревожить.

«Ничего себе, — думал Сергей по дороге в общежитие, — вот это парень. Ребра эти, судя по всему, я сломал еще во втором раунде. А он до конца боя и виду не подал, а я ведь еще сколько молотил по ним. И все равно: он меня уложил, еще и улыбался потом, дружбу предлагал. Я бы на его месте вопил во всю глотку и крыл всех на чем свет стоит».

Но какая там дружба между американцем, да еще и эмигрантом, и убежденным патриотом Страны Советов по тем временам… Даже адресами не обменялись — и вот теперь, спустя почти десяток лет, такая встреча… Но не забыли друг друга, не забыли…

— Да-да-да, Сергей Юрьевич, каких только встреч не случается на белом свете, — словно прочитав мысли Надеждина, закивал Фитцжеральд.

Затем непринужденно устроился на легком, почти декоративном стульчике и забросил ногу за ноту, демонстрируя безукоризненно белые носки.

— Что ж, по бокалу шампанского за встречу?

Сергей пожал плечами:

— Можно и шампанского.

Каким чутьем, каким наитием прочувствовали официанты респектабельного клиента, трудно сказать, но шампанское на столе материализовалось в мгновение ока. Да не какое-нибудь, а «Абрау-Дюрсо». А к шампанскому ананасы, бананы, киви, виноград. И все без предварительного заказа, как и полагается. Хочешь ешь, не хочешь — пусть так красуется.

Залужного за соседним столиком даже перекосило от зависти, а Сергей… Может, в другой раз он и не отказался бы провести вечерок за таким столом — теперь же ему было не до пирушек.

Но… приличия обязывают. Сергей светски, хотя и вяло, улыбнулся и адресовал сотрапезнику приветственный жест бокалом. Выпил залпом, отщипнул виноградинку, бросил в рот, помолчал, смакуя, вздохнул:

— Хорошо, Эдуард, будем считать церемониальную часть законченной. Не скрою — если бы наша встреча была случайной, а не организованной, да еще подобным способом, — я был бы рад ей, честно. Но, извини, как я предполагаю, ты нашел меня отнюдь не из праздного любопытства, так что давай перейдем к делу и… у меня немного времени.

Фитцжеральд в ответ совершенно непринужденно и искренне рассмеялся, пришлось ему даже извлечь из кармана миниатюрный платочек и промокнуть выступившие от смеха слезы.

Сергей насупился.

— Прости, — прижал Фитцжеральд руку к сердцу, — знаешь, забавно наблюдать, как вы, русские, понимаете американский рационализм. Хватать сразу быка за рога, так?

Надежцин угрюмо кивнул в ответ.

— Что ж, к делу — так к делу, хотя не уверен, что дело это тебя порадует.

Фитцжеральд, не меняя позы, подцепил кейс-атташе, стоящий рядом, щелкнул эффектно замками, откинул крышку и выложил на стол перед Сергеем толстую бухгалтерскую папку. Сергей, с трудом подавляя любопытство, небрежно потянул папку, раскрыл и… едва не ахнул.

Ахнуть было от чего: великолепная, высокопрофессиональная работа. Вот Валера Меченый в Сочи — садится в автомобиль, вот он уже на пароме, а на этом снимке столкновение Меченого и Володи Бачея в коридоре, и… Меченый исчезает в каюте. А это уже Леша Мелешко — садится за руль автомобиля Меченого. Сходство разительное, но при значительном увеличении можно и разобрать. А дальше и дача, на которой они «крутили» Валеру. Дальше ночные съемки… Весь, абсолютно весь ход похищения на кодаковской пленке, качество — хоть плачь от зависти.

Сергей расслабил узел галстука, который, казалось, удавкой врезался в шею, и почти прохрипел:

— Хорошо сработано… Осталось объяснить: кому это понадобилось и что он теперь потребует?

— Кому понадобилось? — Фитцжеральд лукаво вздернул бровь. — Мне.

— А кто ты?

— Я обыкновенный американский мафиози, — спокойно, без малейшей рисовки, сознался Фитцжеральд. — Впрочем, не совсем обычный и не совсем американский. Американская мафия подразумевает, по сути, криминальную итальянскую организацию в Штатах. Я же представляю хоть и сугубо криминальную, но русскую организацию, и в организации этой занимаю не последнее место по рангу.

— Ну, и что же у вас за интерес до нас, убогих и грешных? — криво ухмыльнулся Сергей. — И сидели бы у себя в Америке.

— В том-то и дело… — Фитцжеральд задумчиво повертел в руках пустой бокал. — Может быть, этот интерес и не возник бы, да…

Многое стояло за этим «да» Эдуарда Фитцжеральда.

…Все было просто, но только каких-нибудь пять лет назад Сергей воспринял бы рассказ Эдуарда как цитату из крутого западного детектива. И даже теперь разум отказывался верить. Бывает так: все верно, все сходится, факты, обстоятельства, а словно во сне — вот, кажется, проснешься — и ничего нет. Но есть… есть, черт ее, эту действительность, подери.

Сеня Император, как следовало из рассказа Фитцжеральда, зашел слишком далеко. Так далеко, что и не снилось ни его конкурентам, ни стражам закона. С предприимчивостью, так свойственной Сениной нации, он умудрился за каких-нибудь полгода создать мощный картель, в который входили: один из крестных отцов калифорнийской «Козы Ностры» Джакомо Лич, кокаиновый «барон» из Колумбии Доминико Сомора и сам Сеня Император — крутой пахан из Южанска.

Радужная перспектива освоения необозримых российских, украинских и польских рынков так увлекла Сеню, что он несколько переоценил свои возможности, а главное, не учел существующих реалий мирового рынка наркотиков. Верней, просто не знал этих реалий.

А они были весьма суровы. Тайная война между кланами мафии не прекращалась ни на день, только если раньше за пальму первенства сражались итальянские «семьи», то теперь ситуация изменилась. Во Флориде итальянцев решительно потеснили латиноамериканские группировки, а в Калифорнии и Нью-Йорке в войну не менее решительно вмешались доселе неприметные и скромные русские. Этих русских и представлял Эдуард Фитцжеральд. А Сеня Император…

Сене предлагали сотрудничество, но заокеанским соотечественникам он предпочел итальянца Джакомо Лича. Это сулило большие и скорые барыши, а национальную солидарность Сеня похерил, тем более что был чистых кровей евреем.

Одного Сеня не учел: это здесь, в Южанске, он был крутой пахан, а в международных масштабах — едва до уровня «шестерки» дотянул. Ну и ухлопали Сеню, красиво и непринужденно, руками Сергея Надеждина.

Все это кратко и изложил Фитцжеральд.

Сергей внимательно выслушал, а когда Эдуард умолк, недоуменно пожал плечами с какой-то безнадежностью в голосе, почти безразлично вопросил:

— Ну а чего же вы все-таки от нас-то хотите? — и потянулся за очередной сигаретой.

Эдуард услужливо щелкнул зажигалкой, прищурился:

— Чего хотим? Видишь ли… Это не совсем обычное предложение к сотрудничеству…

— Я так и предполагал, — уныло вздохнул Сергей, — не пойдет…

— Почему? — испытующе уставился на него Фитцжеральд.

Сергей выпрямился и, глядя ему прямо в глаза, решительно отрезал:

— При первой же возможности вывернемся и ударим, больно ударим, в способах стесняться не будем — ты это должен понимать.

— Верно, — снисходительно закивал Эдуард. — И это мы тоже просчитали, потому-то и предполагаем вас использовать вовсе не так, как ты представляешь.

— А как?

— Ну… Если честно, поначалу у нас никаких видов на тебя и твоих ребят не было, но когда понаблюдали, проанализировали… Поначалу были несколько шокированы, а потом пришла мысль. Почему бы «нет»? Вай ноу?

— Что «нет»? — упрямо уточнил Сергей.

— Почему бы не использовать вас в Штатах?

— Да… — вытаращился Сергей. — Крыша у вас, по-моему, точно поехала гораздо дальше Штатов.

— Что значит: «крыша поехала»? — нахмурился Фитцжеральд, пытаясь понять смысл не слышанного доселе выражения.

— Это значит, что тебе и твоим… э-э… коллегам следует обратиться к семейному психиатру, и как можно быстрей, — ласково пояснил Сергей.

Но Фитцжеральд не обиделся.

— Вот ты послушай, — он подался к нему всем телом. — Вы же тут особые, вы не такие, как те же русские эмигранты. В большинстве подавляющем — это трусливое дерьмо. Достигли заветной мечты, райских заокеанских кущей и боятся нос высунуть. Подданство — предел желаний, а в результате и мозги их, и руки стоят гораздо дешевле, чем руки и голова распоследнего тупого янки. Это с одной стороны. С другой стороны, есть, конечно, и в избытке, обычная уголовная шушера, вроде Сени Императора. Шуфутинские и Токаревы слюнями восторга захлебываются от блатной романтики. Нашли, можно сказать, идеал. Да только мразь — она и есть мразь, и принципов у нее нет. А мафия — это не блатное братство, это «семья». В этом и сила итальянцев.

Теперь о вас. Только вы тут, и никто другой в мире, не разучились держать зубами и когтями свое место под солнцем, драться не разучились и мыслить в драке. Вы единственные, кто еще способен разорвать в клочья любого — американца, итальянца, пуэрториканца, встань он только в драке на вашем пути. Потому что голова ваша не забита цивилизацией и демократическим дерьмом. «Совок» и страшен потому, что мозги, его изощрились в постоянной борьбе не за повышение жизненного уровня, и за элементарное выживание. И это непостижимо западному человеку. А еще «совок» патологически упрям и принципиален. Разве не так?

— Не патологически, а генетически, — жестко поправил Надеждин, глядя в карие глаза русского американца. — Если точнее, то упорен, а не упрям, — а насчет принципиальности… Да, наверное, принципы должны быть. Идея.

— Вот, вот, — продолжил Эдуард. — Это как раз та черта, которую никак не могли уразуметь цивилизованные европейцы в войнах. Есть, правда, одно «но». Вы потрясающе ленивы, чтобы втянуть вас в драку, вас нужно хорошенько раздрочить. Что мы и сделали.

— Вы? — спокойно поинтересовался Сергей. — Разве? Дело не с вас началось и, надеюсь, не вами закончится. Мы пришли в милицию, в наше подразделение по своей воле… Можно сказать, в соответствии со своими принципами.

— Я это не собираюсь оспаривать. Но дело не в мотивации. Дело в результатах.

Сергей обвел глазами столики.

Залужный заказал еще одну коку и минералку, и на двоих с Володей разводили некую смесь в бокалах, а за другими столиками угощались достаточно скромными десертами простые горожане, взглянул Сергей на залитый полуденным солнцем тротуар, где торопились по делам или праздно фланировали десятки и сотни незнакомых людей, среди которых наверняка окажется кто-то, чье будущее, чье здоровье, чья жизнь спасены благодаря… Благодаря всему, что они сделали за эти месяцы.

— Есть и результаты, — бросил Надеждин.

— Да, есть, — согласился Эдуард, — с моей точки зрения, вы дело сделали и доказали свою пригодность. Для нас. Для работы в Штатах.

— У нас английский — со словарем навпрысядки, — усмехнулся Надеждин, думая о другом.

— Языковой барьер — ерунда. Научим в два месяца. И то, что вы не знаете американских отношений и жизни — так именно это нам и нужно. Вот такой эксперимент. У нас есть головы и деньги, но бойцов мало.

— Бойцов? — спросил Надеждин, невольно переводя взгляд на друзей.

— Да, — подтвердил Фитцжеральд, — бойцов. Не просто киллеров, хотя поганой крови тоже придется пролить немало впрочем, не меньше, чем ваш Владимир… или ваш покойный отец пролили в Афганистане.

— Ты Афган не трожь, — коротко припечатал Сергей, совершенно ясно вдруг почувствовав, что способен вот прямо сейчас выхватить служебный «макар» и разрядить обойму в эмигрантскую рожу.

— Не заводись, — вдруг очень по-русски и очень проникновенно сказал Эдуард, — я не политик и не правозащитник сраный и знаю, что такое война. Возможно, я употребил не совсем правильное слово: «бойцы». Нужны воины, настоящие, сильные и умелые воины. Русские. Нигде у нас не засвеченные, не числящиеся ни в одной картотеке…

— И такие, которым некуда отступать и не к кому переметнуться, — вдруг четко осознал и договорил за Фитцжеральда Сергей.

— Естественно, — согласился после паузы Эдуард, — и могу сказать откровенно, что многие… э-э… нюансы, да? — нами хорошо продуманы.

— Вы что же, с моего первого милицейского дня меня «пасли»?

— Ничуть. Но мы смотрим и думаем, и надеюсь, достаточно быстро. И очень, — Фицжеральд акцентировал это слово, — надеюсь, не в ущерб вашему и нашему Отечеству. Пока, во всяком случае. Наше предложение — скорее, впрочем, требование — плод точного расчета.

Сергей бы назвал это скорее авантюрой. Впрочем, доводы Фитцжеральда были не столь уж фантастичны и надуманны, как казалось на первый взгляд. В чем-то Фитцжеральд и умники, которые стояли за его спиной, были и правы.

— А если мы все же откажемся? — Сергей устало потер переносицу.

— Мы не общество филантропов-альтруистов, — холодно отрезал Фитцжеральд. — Начатое всегда доводим до конца. Я полностью открыл перед тобой карты, и теперь, по крайней мере, ты еще и слишком много знаешь… Но, повторяю, вы нужны нам. Потому возникает альтернатива: либо мы со всеми фактами, а их у нас немало, сдаем вас вашим же властям, за исключением тебя, поскольку нам нужна полная гарантия молчания. Остальным… Ты понимаешь — тут пахнет солидным сроком, а то и… Либо же — всю вашу команду мы транспортируем в Штаты. Да ты подумай, дурак! В Штаты! Условия создадим райские даже по американским масштабам! Готовим, опекаем, даем возможность осмотреться. А работа… Полностью аналогична той, что вы и здесь проворачивали. Ну… может, малость погрязней, зато и поинтересней. Ты только подумай, какая перспектива!

— Ага! — поддакнул Сергей. — Из грязи в князи, а из князи в мафиози.

— Князь ты, положим, хреновый, — усмехнулся Фитцжеральд. — И художеств твоих даже здесь не простят. Все! Даю сутки на размышление. А дело Сени Императора доведете до конца, мы вам и дополнительный материал подкинем. Доведете — и… тихонько сматываемся. Организацию, естественно, беру на себя. А нет… Сушите сухари, как говаривали в добрые сталинские годы.

Фитцжеральд поднялся, одернул пиджак, небрежно выбросил на стол стодолларовую купюру и церемонно откланялся.

Как только он исчез за углом, на его место, сопя, втиснулся Залужный, бесцеремонно запустил лапу в вазу с фруктами и, аппетитно захрустев яблоком, прочавкал:

— Ну что, шеф, о чем гутарили?

— Да вот, работенку предложили за рубежом.

Не пыльную, а главное, по специальности, — с задумчивой иронией поделился Сергей.

— Как это? — недоуменно захлопал ресницами Залужный.

— Очень просто, предложили повоевать там кое с кем по контракту.

— А мы что? — испуганно ахнул Залужный, уловив, что Сергей, кажется, не шутит.

— А что мы? — пожал плечами Надеждин. — Мы, наверно, согласимся.

Часть 2

БЕЗ ПРАВИЛ

1

Вито Профаччи никогда чрезмерно не драматизировал событий. И когда русский десятник пирса № 10 стал мешать, Вито сразу принял единственно возможное решение.

Проблемы с этим нахальным парнем назрели уже давно. Даже появление его в порту само по себе являлось проблемой. Еще со времен негласного договора между президентом Гувером и «крестным отцом» Лаки Лучиано, в 1943 году, все назначения в порту проходили только по предложению и с согласия мафии.

Правда, теперь это касалось только десятого пирса. Но вот уже восьмой год, как последний из «своих» ушел на заслуженный отдых. Итальянцев поначалу сменили пуэрториканцы, а затем поляки. Ни с теми, ни с другими хлопот у Вито не было. Не было их поначалу и с русскими, которые в последние два года незаметно, но уверенно потеснили поляков.

Русские — молчаливый, покорный и работящий народ — боялись, казалось, собственной тени и, конечно, никуда не совали нос. Пока на пирсе, неизвестно откуда, не появился этот Жё-а-ра… Неизвестно откуда — потому что назначение его прошло без согласия и даже без ведома Профаччи. Мало того, профсоюз не потрудился объяснить причину такого самоуправства. И с этим еще предстояло разобраться, но… Всему свое время!

А самое странное — новый десятник с первого дня повел себя нагло и самоуверенно. Так, словно он на пирсе хозяин. Но Вито Профаччи никогда чрезмерно не драматизировал событий…

Вечером того же дня, когда Жора пообещал Вито холодную купель, если тот сунется на пирс, два брата-близнеца, Леон и Николло Морано, уже взбирались по лестнице старого многоэтажного дома, в котором на шестом этаже и обитал русский десятник Жора.

Фигурами и самоотрешением в глазах братья напоминали ветеранов «Сикрет Сервис», хотя были на самом деле обыкновенными киллерами.

Под плащами, небрежно переброшенными через правую руку, оба прятали короткоствольные «узи», хотя таиться, казалось, особо не собирались.

Однако на пятом этаже братьев ожидало непредвиденное препятствие прямо на ступеньках очередного лестничного марша привольно раскинулся какой-то бродяга. Бесквартирный изгой изучал последний номер «Лос-Анджелес трибьюн».

Он развернул газету во всю ширь и так углубился в чтение, что не заметил, как перед ним выросли внушительные стати братьев Морано.

Близнецы прервали восхождение и переглянулись. Старший — Леон, появился на свет пятью минутами раньше Николло и поэтому всегда брал инициативу в свои руки. Вот и сейчас: он окинул презрительным взором торчавшие из-под газеты дырявые штиблеты и, сплюнув, хрипло прошептал:

— Эй, парень, поищи себе другое место…

— Если не хочешь посчитать ступеньки жопой, — добавил экспансивный Николло.

Бродяга неторопливо свернул газету и поднял на братьев голубые глаза, полные нежнейшего укора.

— Это вы мне, джентльмены? — наивно осведомился он с сильным акцентом и обнажил в улыбке два ряда зубов, в которых самый привередливый дантист не обнаружил бы ни единого изъяна.

Леон, закипая праведным гневом, яростно прошипел, надвигаясь:

— Он еще спрашивает… Катись отсюда, паршивый щенок, пока я не свернул тебе башку, — и решительно занес ногу, намереваясь дать нахалу пинка.

Именно в этот момент Леон и ощутил слабое дуновение, словно легкий сквознячок приласкал его шею Леон резко повернул голову назад — и едва не надел свой правый глаз на ствол чудовищных размеров револьвера. Даже искушенного Леона испугала толщина ствола, он не стал вредить здоровью и плавно опустил ногу. Резкое движение, как он моментально понял, могло нанести непоправимый ущерб в виде дырки в голове.

Николло покорно застыл рядом с братом, волосы у него на затылке торчали дыбом, приподнятые стволом другого револьвера, не менее внушительного на вид.

Вид обоих братьев мог послужить прекрасной рекламой старой оружейной фирмы. Но, увы! Никто так и не увидел этого рекламного ролика.

Голубоглазый бродяга укоризненно покачал белокурой головой и наставительно произнес:

— Видите, джентльмены, что случается с грубиянами.

Он легко вскочил, отряхнул брюки и спустился вниз. Приблизившись к братьям вплотную, извинился и отобрал вначале автоматы. Затем пальцы его с профессиональной ловкостью сыграли гамму на ребрах близнецов, сбежали вниз и прощупали мельчайшие складочки одежды от пупа до пяток. В результате этой манипуляции братья лишились всех средств обороны.

Удовлетворенный незнакомец передал реквизированный арсенал куда-то за спину братьев, а сам одним прыжком преодолел лестничный марш, ставший для Морано «камнем преткновения».

На площадке он остановился и критически осмотрел оконную раму. Громадное, в человеческий рост окно тускло поблескивало грязными стеклами и, кажется, не отворялось со дня постройки.

Бродяга решительно вздохнул и дернул заржавленный шпингалет. Тот не поддавался. Тогда голубоглазый поклонник хороших манер вцепился в оконную ручку обеими руками и рванул.

Окно с треском распахнулось, осыпав возмутителя спокойствия трухой и вековой пылью. Черная пасть города дохнула в оконный проем жаром распаренного асфальта и бензиновой гарью. Бродяга лег животом на подоконник и заглянул вниз.

Узенькую темную улицу сплошь забили скромные авто окрестных жителей.

— Ну что ж, — бродяга повернулся к братьям, — не смею вас больше задерживать, господа Морано. А покинуть аудиенц-зал вам придется через эту дверь. — И он радушным жестом пригласил близнецов проследовать через оконный проем.

От этих слов и жеста волосы на головах братьев встали дыбом, а дыхание сперло. Наступило тягостное молчание.

— А что, если мы выйдем так, как вошли? — наконец с потаенной надеждой осведомился Леон.

— Увы… увы… — горестно развел руками голубоглазый, — все пути назад отрезаны. Зато вы сэкономите минуты три своего драгоценного времени.

— А… а… если мы откажемся? — пропищал Николло, у которого исчезли мужские обертона в голосе.

— Тогда… Леон, ты ведь знаешь, как выглядит голова, нанизанная на пулю сорок восьмого калибра. Зачем лишний шум? Ведь всего пятый этаж, с вашими полетными характеристиками… плевое дело.

Леон с трудом загнал внутрь подкатившийся к горлу комок и выдавил через силу:

— Ладно… останусь жив… из-под земли… к…

— Вот, — обрадовался его галантный собеседник, — это уже похоже на джентльменское соглашение. Прошу вас!

Джек Луарье, скромный официант ресторана «Бравада», с трудом втиснул свой старенький «Додж» между «Фордом» толстяка Бреди и «БМВ» красноглазого Родика. Он захлопнул дверь с третьей попытки, не преминув отпустить в адрес своей рухляди порцию брани. Новенькая «БМВ» аппетитно поблескивала свежевымытыми боками, и Джек бросил на нее косой завистливый взгляд.

Ничего… месяца через два у него тоже будет чем похвастаться. Он уже присмотрел себе аппаратик — пальчики оближешь. Еще каких-нибудь пятьсот долларов и…

Джек мечтательно вздохнул, почему-то взглянул на звезды, и… если Джек и не остался заикой, то только благодаря врожденной тутоухости. Грохот, раздавшийся за его спиной, потряс тихий квартал до основания.

Бедняга Джек успел присесть и инстинктивно закрыл голову руками. Он никогда не отличался особой набожностью, но теперь почему-то вспомнил о трубе архангела.

Но так устроен человек: если вслед за грохотом на его голову не рушится нечто более существенное, то страх быстро сменяется любопытством.

А любопытство пересилит любой страх. И Джек, все еще робея перед неведомой опасностью, высунул голову и робко взглянул.

В ярко освещенном оконном проеме, на пятом этаже дома напротив, четко вырисовывался мужской силуэт. Новоиспеченный самоубийца молитвенно сложил руки, что-то пошептал и ахнул вниз.

В полете он отчаянно размахивал руками, но летел беззвучно. Местом приложения тела стала крыша новенького «БМВ» красноглазого Родика.

Звуковой эффект в момент приземления превзошел самые смелые ожидания Джека Луарье — единственного свидетеля фантастической сцены.

Любопытство скромного официанта было наполовину удовлетворено. Джек тотчас юркнул в подъезд. Роль свидетеля его не прельщала, но Джек перестал бы себя уважать, если бы не досмотрел спектакль до «занавеса».

Он птицей вспорхнул к себе на третий этаж, вихрем пронесся по квартире и припал к окну.

Там, внизу, уже суетились люди, а через пару минут подкатила и патрульная машина. Ее светомузыкальная и акустическая установки внесли в действие недостающий блеск.

«Наверняка секта маньяков-самоубийц развлекается, — решил Джек, прилаживаясь на подоконнике, — могу себе представить, какой шум завтра поднимут газеты. А Родик-то… вот кто обрадуется. Хотел бы я видеть его рожу, когда он потащит свою развалину на свалку».

Такие вот добропорядочные мысли одолевали в тот вечер Джека Луарье безусловно, образцового гражданина.

Вито Профаччи ничего не знал о несчастье, постигшем его исполнителей. Именно в тот момент, когда бедный Николло планировал на крышу чужого автомобиля, Вито ворвался в квартиру своей любовницы Алисы О'Брайан. Алиса, порывистая и неутомимая, встретила его на пороге спальни. Ах! Вито даже не обратил внимания на ее новое вечернее платье. С чисто итальянским нетерпением он сграбастал Алису в охапку, повалил на кровать и впился губами в обнаженное плечо.

Пылкость Вито имела под собой серьезные основания. Во-первых, за неделю он дико соскучился по неистовым ласкам Алисы. А во-вторых, в последнюю их встречу он проштрафился, как мальчишка. То ли Вито переутомился, то ли хватил лишку накануне, но едва он удовлетворил первое взаимное желание, принял горячую ванну и крепкий коктейль, как… заснул. Отключился прямо на ложе любви, словно муж-перестарок.

Деликатная Алиса не стала тревожить Вито, и он проснулся поздно утром с головной болью и отвратительным настроением. Алиса не подала виду, но, кажется, надулась — и теперь Вито торопился загладить вину.

Вообще-то Вито, не без оснований, гордился своими мужскими качествами. Из многих сотен женщин, с которыми он делил постель, едва ли насчитывалось несколько таких, которых он не смог удовлетворить. Да и то, тех бы не удовлетворил и самый совершенный сексуальный роботавтомат.

Природа наградила Вито несколько странным, но необыкновенно работоспособным аппаратом.

Анатомия и размеры этого аппарата были самыми ходовыми, но физиология… Сам Вито так характеризовал свой мужской придаток: «Первый раз он работает на меня, а все остальные на бабу».

Дело заключалось в том, что удовлетворение Вито получал только от этого первого раза. Но аппарат его всю ночь находился в прекрасном упругом состоянии и доводил женщин до полного изнеможения. От этого Вито получал весьма своеобразное удовольствие. Но в последний раз… с Алисой… Виноват, и только…

Алиса в рядах его бывших и нынешних пассий стаяла особняком. Вито спал с ней уже целых пять месяцев — срок немыслимый, если учесть, что ни с одной из любовниц он не возился больше двух недель. Но, самое странное, Алиса совершенно не соответствовала вкусу Вито. Ему всегда нравились длинноногие, грудастые блондинки. А Алиса…

Невысокая, кругленькая, плотно сбитая брюнетка. И грудь не назовешь высокой, и ноги полноваты. Правда, профиль точеный и строгий — Вито любил такие, а носик маленький и веснушчатый. Короче, ничего выдающегося. Пройдешь по улице и…

В том-то и дело! Мимо Алисы не мог равнодушно пройти ни один нормальный мужчина.

Каждая женщина может смело считать своим наставником сатану, но Алиса и самому сатане могла преподать парочку уроков.

Каждое ее движение таило в себе такой соблазн, что даже у искушенных прелюбодеев в штанах просыпался настоящий вулкан. Сочетание в ее взоре потрясающей бесстыжести с наивностью мадонны влекло к ней, словно магнитом. От Алисы, казалось, исходили невидимые волны. Мужской приемник улавливал их на любых частотах и безошибочно расшифровывал: «Переспи со мной… попробуй — не пожалеешь». Судя по всему, никто из счастливчиков не пожалел. И Вито за пять месяцев не пожалел ни разу. Мало того, ему хотелось с ней спать до окончания жизни, но жизнь так коротка… А он так бездарно растратил прошлую ночь. Нет! Теперь он возьмет реванш!

Алиса, смеясь, барахталась под ним и воротила в сторону круглую мордашку. Вито пытался поймать ртом ее губы, но это ему долго не удавалось.

Тогда он резким движением задрал на ней подол узкого платья и ловко запустил руку под колготки.

О! Эту науку он постиг в совершенстве! Он назубок знал все самые сокровенные и уязвимые места женского тела. И теперь левая рука его обследовала их тщательно и сноровисто. А нежные, холеные и цепкие пальцы Вито? Да им позавидовал бы любой музыкант. Но Вито играл только на одном инструменте — на женских прелестях, зато как играл!

Алиса так и оцепенела, приоткрыв пухлые губки. А потом тихо простонала:

— О! Вито… мальчик мой… Боже… как я соскучилась…

И вдруг заметалась, срывая с него остатки щегольского антуража. Затем они сцепились в теснейших объятиях и покатились по широкой кровати, стараясь плотней прижаться друг к другу.

Вито поймал момент, раздвинул ей коленом ноги и… приколол к постели точным и сильным движением.

Поршень его заработал во всю силу, вначале медленно и мощно, а затем быстро и размеренно.

Темп движений все нарастал, а Алиса стонала все громче.

Вито жестко мял ее грудь, но Алиса лишь властно требовала:

— Еще… еще сильней… Ну! Еще… — И наконец она вскрикнула, обхватила Вито руками и ногами, неистово прижала к себе и запричитала: Боже! Как я люблю тебя и его! Как хорошо! Ну… еще…

Вито зарычал в ответ. Их тела содрогнулись Одновременно в сладостном экстазе и… обмякли.

Вито не торопился «уходить». Он расслабленно лежал, уткнувшись носом в ее горячее плечо, и с наслаждением вдыхал аромат ее тела. Здорового женского тела, настоянного на любовном поте.

А она нежно щебетала ему что-то на ухо. И от этого щебета, от ласковых прикосновений мягких губ на Вито накатывалась новая волна чувств. Его «поршень» ожил, заволновался и, налившись упругой силой, расправился в чреве Алисы. И она притихла, застыла в предчувствии нового оргазма…

Гонцы с дурной вестью застали Вито рано утром на квартире Алисы О'Брайан совершенно обессиленным. Не лучше выглядела и сама Алиса.

Но, узнав о беде, постигшей братьев Морано, Вито совершенно забыл о приятной ломоте в пояснице и о всякой усталости. Уже в полдень он мчался на доклад к «отцу», имея на руках почти полную информацию. Увы, за этим «почти» стояло самое загадочное во всей одиссее братьев Морано.

Сами близнецы в свидетели не годились: Леон уже никому и никогда не смог бы дать показаний — его тело упокоилось в морге. Николло, с переломами позвоночника и основания черепа, тихо доходил в реанимации и, кажется, тоже отговорил свое. А главный виновник ночной драмы — русский десятник Жорж — исчез в неизвестном направлении, и люди Вито сбились с ног, пытаясь напасть хотя бы на ничтожный след его ботинка.

Таковы были неутешительные факты, с которыми Вито предстал перед «крестным отцом» — Джакомо Личем.

Лич только что принял морскую ванну в бассейне и теперь нежился в шезлонге под естественным калифорнийским ультрафиолетом. Он неторопливо потягивал лимонный сок со льдом и наслаждался тишиной и покоем. Подогретая зеленая вода, пахнувшая йодом и хвоей, ласково плескалась у его ног, и на жирном лице Джакомо играли солнечные блики.

Вито он встретил, словно старого друга после долгой разлуки. Но при виде отеческой улыбки патрона душа Вито тихо упала в носки. За пятнадцать лет он в тонкостях изучил характер «отца».

Если бы Джакомо набросился на него с бранью и угрозами, то, значит, проступок Вито незначителен и шеф не особо зол. А когда Джакомо становился мягок и обходителен, словно домашний кот, то только держись — «отец» рассержен донельзя. И уж горе тому, кого Джакомо встречал словами:

— Здравствуй, здравствуй, дружок. Что это ты? Совсем забыл старика? Ай-ай-ай… я так по тебе соскучился…

Эта фраза была равносильна смертному приговору. Слава Богу, в этот раз Лич хоть и встретил Вито чересчур ласково, но роковое приветствие не прозвучало.

Вито облобызал перстень на руке «отца» и приступил к правдивому изложению своих бед, но Джакомо они, казалось, нисколько не волновали. Вито так поразился полному безразличию шефа, что в конце концов сбился и сконфуженно умолк.

— Что же ты, дружок, — словно очнулся Лич, — продолжай…

— Простите… — пролепетал Вито. — Мне показалось, что вас это не интересует…

— Да? А ведь и вправду… Что это ты так разволновался? Поверь, все это такая ерунда, что не стоит тратить свои драгоценные нервы. Ну-ну… успокойся…

— А… а… что не ерунда? — у Вито от удивления отвисла челюсть.

— Что? А вот я сейчас покажу тебе одно занятное письмецо, — Лич щелкнул в воздухе толстыми пальцами.

Тотчас перед ним предстал сухощавый, сосредоточенный секретарь Гарри Чинни. Он небрежно кивнул Вито и в почтительном поклоне раскрыл перед шефом тонкую папку в сафьяновом переплете.

Лич двумя пальцами, брезгливо, за уголок, извлек из папки листок с отпечатанным на принтере текстом и протянул его Вито. Первое, что бросилось в глаза Профаччи, это странная монограмма: буква «R», увенчанная золотой короной. Подписи под письмом не было. Что означала монограмма, Вито не понял. Он быстро пробежал глазами текст, ахнул и, цепляясь за каждую буковку, прочитал письмо еще раз. Лицо его при этом меняло цвета, словно кожа хамелеона. Вначале оно побледнело, затем позеленело и, наконец, расплылось багровыми пятнами.

Вито дошел до последней строчки и… рухнул на колени. Он пополз к шефу, лопоча дрожащими губами:

— Отец… господин… я… я… пятнадцать лет… и ни разу… ни разу… — Профаччи зарыдал.

— Ну что ты так расстроился, дружок, — попытался утешить его Лич, и жирные губы его сложились в некое подобие улыбки. — Я тебе верю. Только постарайся объяснить, откуда эти наглецы узнали о яхте? Ведь нашего разговора никто не слышал. Только ты и я. Даже Гарри не знал. Получается, сынок, ты единственный, кто мог сделать такую пакость. Вот и объясни: зачем и кому ты передал сведения о товаре?

— Но я не передавал… я не знаю, — отчаянно заскулил Вито, размазывая по лицу слезы.

— И я не знаю, — задумчиво прищурился Лич.

По правде говоря, он и сам не верил в предательство Вито. Очень уж высока была цена такого предательства, а преданность Вито не раз проверялась и была сродни собачьей. Что-то не укладывалось…

Собака… на цепи…

И Лича осенило!

Именно благодаря своей сверхъестественной интуиции он устроил и карьеру, и жизнь. Откуда снисходила на него пророческая благодать, не ведал никто — и тем не менее так всегда случалось в самые ответственные моменты.

Лич ткнул пальцем в направлении живота Вито:

— А что это у тебя, сынок?

Профаччи, пораженный вопросом, перестал скулить и недоуменно вытаращил полные слез глаза.

— Ну… вон там, — уточнил Лич, — на жилетке… что за цепочка?

— Эта? — Вито вытащил из жилетки старинные часы за толстую золотую цепочку.

— Эта.

— Это фамильная реликвия. Мой прадед, корсиканец, получил часы от самого Бонапарта, — сдавленным от волнения голосом пояснил Вито. — Они всегда со мной… но я не понимаю…

— Дай-ка мне их, сынок, — ласково попросил Лич.

Вито вместе с пуговицей отодрал цепочку от жилетки, проворно заскользил на коленях к боссу и протянул семейную реликвию.

Но тот отстранил покачивающиеся на цепочке часы и снова прищелкнул пальцами. В результате этой престидижитации на сцену вылезло некое косматое и угрюмое существо по кличке Гризли Боб.

Гризли Боб, личный телохранитель Лича, заработал свою кличку отнюдь не за лохматость и свирепость, хотя и того и другого у Боба хватало в избытке. Еще в далекой юности его хрястнули в пьяной драке шестифутовым отрезком рельса по хребту. Будь на месте Боба более хрупкая и изнеженная особь, она наверняка протянула бы ноги.

А Боб отделался только переломом позвоночника и легким испугом. Спинной мозг уцелел, и Боб не остался калекой. Только позвонки срослись неправильно и образовали на спине Боба подобие горба. За это сходство с североамериканским мишкой Боб и удостоился клички Гризли.

Гризли Боб вытянулся перед шефом в меру возможностей своего подпорченного опорного аппарата и преданно заглянул Личу в глаза.

— Выпотроши эту штуку, — коротко кивнул на часы Лич.

Боб грубо сграбастал антиквариат волосатой лапой и деловито раскурочил золотой корпус. В качестве инструмента он пользовался исключительно длинными и крепкими ногтями.

Вито в отчаянии закусил нижнюю губу и тихо простонал:

— Зачем?

Лич усмехнулся и ничего не ответил.

Боб отвинтил крышку, небрежно отбросил ее в сторону и сунул нос в механизм. Затем удовлетворенно крякнул, подцепил универсальным ногтем и вывернул крохотный диск. Сомнений не осталось никаких — диск представлял собой миниатюрный передатчик с микрофоном. И тут Лич, к превеликой, но тайной радости Вито, пришел в бешенство.

Он подпрыгнул на месте, словно к его заднице прилепили горячий утюг, и с прытью, почти немыслимой при его комплекции, подскочил к Бобу. Вырвав у Гризли из рук останки реликвии семьи Профаччи, он запустил ими в голову последнего представителя рода.

Сам Вито в тот момент больше походил на беломраморного ангела из фамильного склепа, чем ни живого отпрыска. Понадеявшись на идеальность мишени, Лич не удосужился прицелиться, и золотой осколок, миновав физиономию Вито, бултыхнулся в бассейн. Сверкнув последний раз на солнце, он немедленно пошел ко дну.

Вито, скосив глаза, проводил останки в последний путь, рванул на груди ворот щедро накрахмаленной рубахи и вскочил с колен на ноги.

— Сука! Блядь! Убью! — исступленно заорал он, бешено вращая налитыми кровью белками.

Слюна фонтаном полетела из его рта вместе с ругательствами. Вито рванулся было куда-то бежать, но тяжелая рука Гризли Боба опустилась ему на плечо. Вито трепыхнулся, словно воробей в когтях кошки, однако сразу обессилел, затих и лишь тихонько всхлипывал.

Джакомо Лич умел быть великодушным, когда это ничего не стоило. Кивок головы — и перед Вито появился стульчик и бутылка «Шерри-Бренди» на подносе.

Боб заботливо усадил Профаччи, отвинтил крышку бутылки и опрокинул ее в хрустальный фужер. Вито взахлеб высосал из фужера содержимое и стыдливо оправил на груди рубаху.

— Почистил перышки — и к делу, — тон Лича стал сухим и деловитым. — Кто и когда всучил тебе «ухо»?

Повествование Вито отличала трогательная искренность, и Лич смягчился. Выслушав все до конца, он задумчиво пробормотал:

— Ловкая девчонка, только… кто за ее спиной? Ладно. Возьмешь моих ребят и немедленно поезжай к ней. Вытряхнешь из девчонки все, ты понял?

— Я думаю, она быстро расколется, я ей все мозги вытряхну, — торопливо запричитал Вито, — я ей…

— Да, ты ей, — насмешливо перебил его Лич, — если… если найдешь.

Последнее слово, которое услышал Сергей в наушниках, было «сука!». Затем послышался щелчок — это Гризли Боб раздавил грубыми пальцами хрупкое устройство, и передатчик смолк навсегда. Сергей снял наушники и выругался по-русски.

Его напарник, добродушный увалень Залужный, оторвался от подзорной трубы и встревоженно уставился на Сергея.

— Ляпнулось наше «ухо», — досадливо сморщился тот. — У этого прохвоста Лича просто-таки гениальный нюх. Так быстро раскусил. Эх… Столько хлопот — и все коту под хвост.

— О! И что же теперь делать? — озабоченно заскреб затылок Андрей.

— Что… что, — не скрывая досады, пробормотал Сергей, — мы же знаем, как они связываются с яхтой. Придумаем что-нибудь, может, возьмем в работу этого радиста. Ты не отвлекайся… наблюдай…

Надеждин и Залужный оборудовали наблюдательный пункт на чердаке пятиэтажного дома — в трех милях от респектабельной виллы Лича. Внутренний двор виллы, густо усаженный растительностью, к сожалению, не просматривался. Зато въездные ворота, аллея, ведущая к вилле, под мощной оптикой выглядели словно на ладони. А главное, что в радиусе трех миль, не приближаясь на «критическое» расстояние, можно было прослушать сигналы микропередатчика в часах Вито.

Андрей Залужный вел визуальное наблюдение и фотосъемку. А Сергей напряженно вслушивался в эфир. То была нелегкая работа: сигнал шел слабый, и к тому же мешало беспрестанное тиканье — механизм старинных часов трудился отменно. Тем не менее Сергей хорошо расслышал монолог Вито, реплики Лича, голоса отдельных участников сцены. Диктофон исправно зафиксировал все на пленке — и вдруг такая неудача…

Андрей снова припал к подзорной трубе. Минут пять он молча наблюдал за виллой, а затем энергично задергал спусковой курок фотопушки.

— Что там? — занервничал Сергей и схватил бинокль.

Ворота соседствующей с владениями Лича виллы отворились, и из них выползли два громадных черных «Крайслера». Блеснув густо тонированными стеклами, машины свернули вправо и, сразу набрав скорость, понеслись в сторону Беверли-Хиллз.

Сергей восхищенно прищелкнул языком:

— Красиво пошли…

— Хотелось бы знать, куда? — нахмурился Андрей, оторвавшись от окуляра.

На вилле, из которой выехали машины, Лич держал с дюжину своих «горилл». Не менее десятка из них имели такое уголовное прошлое, что Лич просто не мог провести их в штат официальной охраны — это дискредитировало бы его честное имя. Пришлось разместить ребят на соседней вилле.

— Куда они направились? Ну, об этом я догадываюсь, — утешил Сергей Залужного. — Конечная цель путешествия, конечно, бульвар Ла Сьенега, 6, квартира Алисы О'Брайан, и хорошо, что Ленки там уже нет. А мы… мы постараемся, чтобы им не пришлось скучать.

Радиотелефон был под рукой. Сергей набрал номер полицейского участка Беверли-Хиллз и, зажав нос платком, пролаял в трубку:

— Важное сообщение. Соедините меня немедленно с лейтенантом Фелтоном.

Фелтон никогда голоса Надеждина не слышал. Сергей перестраховался на случай попытки в последующем идентифицировать голос, записанный, как и все телефонные переговоры полицейского участка, на магнитофон. С другой точки зрения, Сергей не сомневался: многоопытный Фелтон сразу поймет, что собеседник, пытаясь изменить голос, говорит в носовой платок, и на эту же попытку маскировки спишет и иностранный акцент. Сергей даже преднамеренно усилил этот акцент.

— Хай! Лейтенант Фелтон? Кто говорит? Не имеет значения… Да… Если хотите застукать на горячем Кривляку Тома и Луи Рота, то выезжайте немедленно на бульвар Ла Сьенега, 6, квартира № 4 на третьем этаже… И патронов побольше захватите, лейтенант… Их там человек восемь — и все ваши хорошие знакомые…

Сергей быстро отключил телефон — пока не запеленговали и, злорадно подхихикнув, аппетитно потер ладони:

— А мы полюбуемся зрелищем со стороны. Знаешь, как будет называться статья в утреннем выпуске «Лос-Анджелес кроникл»?

Андрей отрицательно мотнул головой.

— Держу пари: «Битва на бульваре» или «Ватерлоо лейтенанта Фелтона».

Ошибся Сергей на самую малость. Статья называлась «Побоище на бульваре».

2

Эди Фитцжеральд пока не мог похвастаться такими же апартаментами, как у Джакомо Лича, но квартирка в восемь комнат на Голливудском бульваре тоже стоила немало. А была еще одна такая же в Санта-Монике, и обстановка комнат соответствовала. Во всяком случае, Сергею приходилось только мечтать о подобном благолепии.

В квартиру на Голливудском бульваре Эдуард и призвал Сергея на следующий же день после «побоища».

С первого взгляда на шефа было понятно, что Фитцжеральд не в шутку рассержен. Он хмуро зыркнул на Сергея исподлобья и молча кивнул на кресло в углу.

Сергей вальяжно развалился в кресле и закурил вонючую сигару, пуская дым в потолок. Руководствуясь древней восточной мудростью, которая гласила: «никогда первым не начинай важного разговора», не торопился. Безмолвствовал и Фитцжеральд, нервно вымеряя шагами просторную гостиную. Он наверняка рассчитывал, что Сергей начнет оправдываться. Но Сергей никакой вины за собой не чувствовал и каяться ни в чем не собирался.

— Ладно, — не выдержал Фитцжеральд. — Может, ты все же снизойдешь и пояснишь, почему вы без моего ведома форсировали операцию и, самое главное, провалили ее?

Сергей пожал плечами:

— Я не считаю операцию проваленной. Все идет нормально.

— Нормально?! — вспылил Фитцжеральд. — Нормально, по-твоему, что засветились Литовченко и Маслова? Что вся наша работа в порту полетела к чертям только потому, что твой Жора не может держать нервы в узде и плюет на мои распоряжения? Что Лич теперь не успокоится, пока не схватит нас за глотку?

— Да! Нормально! — взъярился в ответ Сергей. — Мы почти год ходим вокруг да около, пока вы там натираете мозоли на задницах и вынашиваете наполеоновские планы. А здесь попросту драться нужно.

Он вскочил на ноги, почти вплотную придвинулся к Фитцжеральду и яростно зашипел тому прямо в лицо:

— Ты что обещал, когда мы согласились на вашу паршивую авантюру? Ах! Полная свобода действий. Ах! Дадим все — только работайте. Ах! Надо взять Лича за глотку. А что получается на деле? Ты дал нам конкретное задание — перехватить товар из Колумбии. Никто не объяснял нам — как это сделать, мы и не спрашивали. Но как только мы начали работать и действительно щупать Лича — ты сразу в кусты. Так?

От такого отпора Фитцжеральд поначалу опешил. Он широко раскрытыми глазами следил за Сергеем, так, словно только сейчас понял, что тот из себя представляет. А Сергей между тем уже угомонился, вернулся в кресло и спокойно продолжил:

— Провал Масловой — случайность. Досадно, конечно. Но… «А ля гер ком а ля гер». И передатчика в часах Вито жаль — великолепный был козырь. Но операция не провалена, все только начинается. И мы знаем главное — как Лич в случае экстренной нужды связывается с яхтой, а она уже в море. Значит, Джакомо прибегнет именно к такому способу связи. В этом направлении и будем работать. Только… нужны еще средства. Вот так.

— Да?! — иронично прищурился Фитцжеральд. — И сколько же вам необходимо этих средств?

— Тысяч двести наличными.

— Молодцы, — Фитцжералвд восхищенно развел руками. — Все просчитали, все предвидели. Только одного не учли — что я не Всемирный банк помощи недоразвитым странам.

Он устало потер переносицу и тяжело опустился в кресло рядом с Сергеем. Откинув голову на спинку, прикрыл глаза и так замер, размышляя.

Сергей уже освоился с этой привычкой Фитцжералвда и теперь не стал мешать ему. Эдуард безмолвствовал минут десять. Сергей как раз успел докурить сигару.

— Вэл, — Фитцжеральд наконец бодро встряхнул головой и дружески хлопнул Сергея по плечу: — Скорей всего вы правы. Черт подери… мы ведь на таких вас и надеялись. Работайте! Но… Двухсот тысяч у меня сейчас нет.

— Как это? — заявление Фитцжеральда обескуражило Сергея и удивило. До сих пор никаких денежных затруднений их группа не испытывала, тем более когда это касалось подготовки и проведения операций. Впрочем, до сих пор они и не проводили никаких серьезных операций. Больше присматривались да прикидывали. А еще изучали язык да «местную специфику».

— А вот так, — отрезал Фитцжеральд. — Нет, и все. Но раз вы уже стали самостоятельными, то и заработайте их сами.

— Ага… а пока, значит, мы их только проедали, да? — сквозь зубы процедил Сергей.

Положа руку на сердце, он и сам мог ответить на этот вопрос — конечно, они пока не заработали ни цента. Фитцжеральд не стал травмировать ответом самолюбие Сергея. Он молча поднялся и вышел из комнаты, однако почти тотчас вернулся и бросил Сергею на колени крохотную компьютерную дискету.

— Ну… и что здесь? — без особого интереса осведомился Сергей, повертев дискету в руках.

— Миллиона три-четыре, может, и больше… — загадочно усмехнулся Фитцжеральд.

— А в двух словах по-человечески можно? — въедливо скривился Надеждин.

— Можно и по-человечески, — примирительно закивал Эдуард. — Здесь полный материал на двух весьма крутых жуликов. Первый из них, некто Сигизмунд Завадский, барыга и контрабандист мирового масштаба. Его специализация — крупные драгоценности. Сплавляет он их в страны арабского мира. Там камни оседают в кубышках халифов, эмиров и шахов — такая вот солидная клиентура. Если все ценности, что прошли через руки Завадского, сложить в кучу, то пещера Али-Бабы в сравнении с ней покажется лавкой барахольщика. А если провести мировой чемпионат контрабандистов, то Завадский по справедливости должен возглавлять судейское жюри.

— А как он сплавляет драгоценности? — в глазах Сергея наконец зажегся огонек интереса.

— О! Совершенно гениальные методы! Гастролирующие театральные группы, цирк, варьете, опера. Связь с костюмерами и реквизиторами. У них там чего только нет: короны, бусы, колье, сережки. Берется дешевка: стекляшка, изображающая бриллиант, вынимается, а на ее место ставится камешек чистой воды. Даже обрабатывается специальным составом, чтобы блеск не выдавал. И… Счастливого пути.

— А цирк зачем?

— Ха… тут Завадский в молодости откалывал потрясающие номера. Например, отправил раз красный бриллиант в десять каратов под кожей берберийского льва. А? Какой таможенник полезет в гриву царя зверей? А ветеринар может, только усыпи льва на пару минут. Но наркотиками, следует отдать пройдохе должное, Завадский никогда не занимался, а официально он скромный театральный импресарио и менеджер.

— Да, виртуоз… — восхищенно прищелкнул языком Сергей.

— Именно, а сотрудничает Завадский последнее время с другим виртуозом. Джонатан Эрни, кличка Джокер. Гангстер-одиночка. Верней, у него есть своя шайка, но он ни от кого не зависит и ни с кем не работает. Специализация самые солидные ювелирные магазины. Талант потрясающий, хоть сценарии пиши по материалам его… гм… деятельности. Даже почерка характерного этот парень не имеет. Все его операции не похожи одна на другую, а выдумки бездна и организация завидная. Все расписано по секундам. «Мокрых» следов предпочитает не оставлять, но иногда не все гладко складывалось, и после его налета на месте оставалось с полдюжины трупов… Это тебе в двух словах, по-человечески, а остальное на дискете. Дискету изучишь, не выходя из моей квартиры — сам понимаешь, почему.

— А откуда у тебя такая информация? — не удержался от дилетантского вопроса Сергей.

Фитцжеральд укоризненно покачал головой, но кое-что, видимо, счел возможным пояснить:

— У Завадского много недругов, что естественно. Он ни с кем не делится и ни от кого не зависит, но зуб на него многие имеют и, естественно, стараются узнать побольше, а мы, соответственно, узнаем у них. Есть и другие источники информации. Что до Джокера… У него есть в банде русский. Это… мой двоюродный брат. Честно говоря, мы не собирались привлекать вас к этой операции, но обстоятельства требуют… У нас появились дела поважней. Но операцию с Завадским и Джокером обмозгуем вместе. Джокер наметил акцию на конец месяца, а Завадский отправил крупный камень в Эмираты. Момент как раз благоприятный…

— Постой, — Сергей недоуменно глянул на календарь в наручных часах. — А успеем?

— Должны успеть, — жестко отрезал Фитцжеральд. — И вопрос тут не в двухстах тысячах. Такие деньги мы, конечно, найдем… Но получить в результате этой операции можем гораздо больше. Да не в этом даже дело…

— А в чем?

— Ты же прекрасно понимаешь, что доходы мафии зависят не только от наркобизнеса. Не менее доходные статьи — это и индустрия развлечений, и проституция, и многое другое. Короче говоря — тотальный рэкет. И то, что мы собираемся сотворить с Завадским и Джокером, тоже рэкет. Эти ребята должны знать — кто в Калифорнии хозяин.

— Ну с этим-то ясно, — хмыкнул Сергей. — А как мы у Лича будем отбивать его источники бизнеса? Мне кажется, пока в Калифорнии хозяин он. А мы что, будем с ним воевать за публичные Дома и диско-бары?

— Нет… — рассмеялся Фитцжералвд, которого такая перспектива искренне повеселила. — Для этого у нас силенок не хватит. Пусть Джакомо собирает законную дань с подданных. У него целая армия сборщиков под ружьем. А мы… мы пойдем другим путем.

— Каким же?

— Сам должен был уже сообразить. Лич рэкетирует всю Калифорнию, а мы рэкетируем лично Лича. Он же не бог, тоже смерти боится и жлоб изрядный. Чем плох такой путь? Не количеством, так качеством. И истинными хозяевами в Калифорнии будем тогда мы, русские, а не вшивые макаронники. Усек?

Сергей только покачал сомнительно головой, но идея ему понравилась.

3

В воскресенье Станислав Завадский проснулся в преотличном настроении. Накануне вечером он получил известие, что голубой карбункул в шестнадцать карат благополучно миновал таможню и находится теперь в Атлантическом океане на пути к Гибралтару.

Погода на улице радовала солнечным постоянством, а обжаренные в масле гренки и крепкий кофе настроили Завадского на лирический лад.

После завтрака он уединился в кабинете и позволил себе дорогое удовольствие — чтение. Но едва Завадский углубился в излюбленные главы из «Красных шитов» Ивашкевича, как появился слуга-дворецкий. Конечно, этот пустяк не мог испортить Завадскому настроение, тем более что его вышколенный старый слуга никогда не осмелился бы тревожить господина без важного на то повода.

— Что-то стряслось? — ласково улыбнулся Завадский.

Даже в хороших отношениях со слугами он всегда придерживался правил хорошего тона.

— Вас хочет видеть молодой господин.

— Но…

— Я ему объяснил, что вы заняты важной работой, но он настаивает.

Дворецкий потоптался на месте и добавил: — Он хорошо одет и уверяет, что тревожит вас по делу, не менее важному, чем то, которым вы заняты. Вот его визитная карточка.

Завадский глянул на карточку и задумчиво потер переносицу:

— Мейлор… Мейлор… доктор права… Нет! Не знаю… Но полагаю, дело достаточно серьезное…

Придется принять. Проводи его.

Завадский небрежно сунул визитку в ящик стола и поправил галстук.

Через минуту в сопровождении дворецкого в кабинет вошел сухощавый смуглолицый брюнет лет тридцати двух. Завадский бегло осмотрел раннего посетителя и остановил взгляд на булавке галстука — единственном украшении в гардеробе доктора права. Булавка заслуживала внимания — бриллиант в платиновой оправе тянул не менее чем на пять карат и отличался редкой чистотой и искуснейшей огранкой.

«Вместе с этим камешком молодой человек стоит тысяч триста в год, тотчас оценил доктора старый пройдоха, — таких щеголей всегда встретишь в великосветских салонах… если попадешь туда».

Завадского всегда отличала предельная учтивость. Даже в обращении к бродяге, а не то к джентльмену. Он предложил доктору садиться, но сам опустился не ранее, чем тот занял кресло. Шляхетские замашки Завадский унаследовал с кровью предков.

— Чем могу служить, доктор Мейлор? — первым начал он разговор. Признаться, ваш визит меня несколько удивил. Ведь если мне не изменяет память, то до сегодняшнего утра мы не были знакомы.

— Да, это так, — подтвердил доктор. — И все-таки я хорошо знаю вас… В одностороннем, так сказать, порядке.

— Вот как?! — Завадский изобразил на лице легкое недоумение. — И чем же вызвано столь пристальное внимание к моей столь скромной особе?

— О!.. Господин Завадский! Не преуменьшайте своих способностей, развел руками Мейлор. — Вы гениальны, господин Завадский, но вашу гениальность в этом мире вряд ли кто может по достоинству оценить, кроме…

— Кроме кого?

— Кроме вас самого и нас.

— «Вы» — это кто? — быстро уточнил Завадский.

— Мы — это мы, — загадочно улыбнулся доктор права, — к этому мы с вами еще вернемся. Впрочем, перейдем к делу.

— Что ж, извольте…

— Господин Завадский, нам стало известно, что вы занимаетесь скупкой краденых драгоценностей и контрабандой перепродаете их за границу.

Нельзя сказать, что Завадский от этого заявления опешил, но глаза его на секунду остекленели. Впрочем, его взгляд не отражал внутреннего состояния — мысли Завадского замелькали в голове, словно окна японского суперэкспресса.

— Так… — он откинулся на спинку кресла и криво улыбнулся, — мне кажется, доктор Мейлор, вы обратились не по адресу.

— По адресу, господин Завадский, по адресу — вы же прекрасно это знаете, — с мягким нажимом проворковал Мейлор.

— Так вот, — начал медленно закипать Завадский, — я сейчас прикажу выкинуть вас вон.

— Прежде чем сделать это, я бы советовал вам выглянуть в окно.

— Что?

— Я говорю: выгляньте в окно, — невозмутимо повторил Мейлор.

Завадский подскочил к окну и резко отдернул штору. Перед фасадом его дома приткнулись к тротуару голубой «Крайслер» и бежевый «Кадиллак». Боковые стекла обеих машин были опущены, и в полумраке салонов виднелись очертания плотно сбитых мужских тел.

— Славные у нас ребята, — прокомментировал картинку Мейлор, — не стоит портить со мной отношений — мои парни это неправильно поймут.

— Тогда… тогда я немедленно звоню в полицию, — Завадский ринулся к телефону.

— Зачем же так, — нежно укорил его Мейлор, — голубой карбункул еще в пути, а вы ведь не хотите, чтобы он не дошел до адресата.

При этих словах Завадскому показалось, что его взяли за горло железной пятерней. Он медленно вернулся на место и, тяжело опустившись в кресло, прошептал:

— Это шантаж…

— Самый настоящий шантаж, — подтвердил Мейлор и нагло осклабился.

Завадский вздохнул, выдвинул ящик стола и достал из него коробку сигар. Не говоря ни слова, он протянул ее Мейлору. Доктор права вежливо отказался и достал пачку «Кэмела». Завадский подвинул к нему пепельницу, а сам нервно откусил кончик сигары. Если бы Мейлор знал Завадского поближе, то безошибочно определил: старик разволновался больше обычного — каждая выкуренная сигара в его жизни была событием.

— Хорошо, — устало сдался Завадский. — У вас есть… я вижу… кое-какие факты.

Мейлор подтвердил это кивком.

— Я готов их купить.

— Мы не продаем факты, — тихо, но твердо отказался Мейлор.

— Так чего же вы хотите? — вскричал Завадский, который ровным счетом перестал что-либо понимать.

— Двадцать пять процентов с каждой удачной операции. Для начала сто тысяч — одна четвертая от прибыли, полученной по сделке с голубым карбункулом.

— Ха… ха… ха… — зашелся нервным смехом Завадский, — двадцать пять процентов с операций? Ха… ха… ха… с каких это операций?

— Со всех последующих, — сухо пояснил Мейлор.

— Да вы ведь даже не доказали, что я причастен к этому… голубому карбункулу.

— А мы не полиция и не суд, — веско отрезал доктор, — мы и не собираемся ничего доказывать.

— Ладно, — Завадский вытер выступившие от смеха слезы. — А если я откажусь платить, вы что, побежите в полицию с несуществующими фактами?

— Не беспокойтесь, факты существуют, — заверил его Мейлор, — и по всем прошлым вашим делишкам, и по нынешним. А в полицию мы обратимся только в одном случае. Хотите знать, в каком?

— Любопытно… любопытно…

— Если вы вздумаете удалиться на покой. Это чтобы вы не тешились надеждой, что заработанные нечистым путем денежки останутся за вами.

— Отлично, — Завадского, кажется, стала развлекать эта занятная беседа. — Ну а если я все же откажусь платить за миф, вы что, прибегнете к насилию?

— Ну что вы, — деланно ужаснулся Мейлор, — мы чтим рамки закона.

— Тогда, черт вас возьми, — снова вышел из себя Завадский, — как же вы намерены выбить из меня деньги?

— Мы прикроем лавочку под вывеской «Эрни-Джокер», в которой вы покупаете товар, и любую другую, с которой вы попытаетесь установить контакт.

— Вы… вы… — Завадский, кажется, потерял дар речи.

— Да, именно мы.

— Да вы, именно вы, знаете, что такое Эрни-Джокер? — захлебываясь, прокричал Завадский, привстав в кресле.

— Знаем, господин Завадский, но, если вы собираетесь сообщить о нем что-нибудь новенькое, я с удовольствием послушаю.

После этих слов Завадский пожалел, что не откусил себе язык — своим глупым вопросом он выдал себя с головой. А ведь наверняка где-нибудь в кармане пиджака Мейлора спрятан диктофон.

И он, старый стреляный волк, клюнул на приманку, словно слепой щенок.

В груди Завадский вдруг явственно ощутил неприятное покалывание. Рука его непроизвольно потянулась к сердцу. Мейлор заметил это движение и сочувственно произнес:

— Не стоит так волноваться. Ну, поделитесь с нами своими доходами. Что для вас двадцать пять процентов? Вы ведь баснословно богатый человек. А?

Завадский уловил в словах Мейлора искреннее сочувствие и попытался заглянуть тому в глаза. Увы! Перед ним восседал сфинкс с беспристрастным взором.

Завадский достал чековую книжку и щелкнул ручкой.

— Сколько вы хотите за запись нашего разговора?

Мейлор презрительно хмыкнул, вынул из кармана маленький плоский диктофон и протянул его Завадскому:

— Берите даром, нам эта запись не нужна. Двадцать пять процентов, это все, что мы хотим.

— Да по какому праву? — последний раз попытался вспылить Завадский.

— По праву сильного, — глаза Мейлора зло сверкнули. — До первого августа взнос в сто тысяч должен поступить на счет № 300628 Панамериканского национального банка. И имейте в виду, если деньги не будут внесены, голубой карбункул не дойдет до Эль-Кхаба. Так, кажется, зовут вашего покупателя?

Завадский подавленно молчал, но доктор Мейлор решил добить его:

— На десятое сентября Джокер наметил очередную крупную акцию. Имейте в виду — успех его предприятия целиком в ваших руках.

Джокер хранил свои планы в таком секрете, что о них не знали даже его ближайшие сообщники. Завадского он никогда не посвящал в свои дела, да и сам Завадский, следуя неписаному закону, никогда ими не интересовался. Но если о планах Джокера знал доктор Мейлор, значит, он знал все.

Впервые в жизни Завадский почувствовал, что из-под этого нового своего противника ему не вывернуться.

— Хорошо, — выдавил он, явственно ощущая нехватку воздуха в груди, — я подумаю.

— Подумайте, — согласился Мейлор. — Но помните, для раздумий у вас осталось совсем немного времени.

Доктор встал и учтиво откланялся. Едва за ним захлопнулась дверь, как Завадский выбрался из-за стола и на цыпочках прокрался к окну. Он чутьчуть раздвинул шторы и осторожно выглянул в образовавшуюся щель. Визит доктора показался ему мистификацией… бредом…

Но нет: вполне живой, реальный «доктор права» пересек пружинистой походкой лужайку перед домом Завадского, вышел через калитку и направился к бежевому «Кадиллаку». Тотчас из машины выскочил мощный верзила и почтительно распахнул перед ним заднюю дверцу. Доктор замешкался на секунду, обернулся и помахал рукой в направлении зашторенного окна.

Завадский отпрянул назад и набожно перекрестился. Воистину, этот доктор знался с самим сатаной, если видел сквозь стены.

4

В ювелирном магазине Сьюди Мелвилла никогда не толпились покупатели. Товар Мелвилла был рассчитан на солидного клиента, обычный «средний» клиент предпочитал обращаться в магазин Гопкинса — в соседнем квартале. У Гопкинса можно было приобрести и недорогую золотую безделушку, и искусную подделку под золото. Мелвилл предлагал изделия только высшей пробы и камни «чистой воды». Такая интеграция вполне устраивала и Гопкинса и Мелвилла, а потому они даже не числили друг друга в конкурентах.

Жаркий день десятого сентября подобрался к своей полуденной точке. За прилавком, на высоких стульчиках, чинно восседали два продавца.

Клиент, как всегда, не шел. Один из продавцов, старший, глянул на часы и сладко зевнул. Но едва он успел захлопнуть рот, как старинный колокольчик над дверью весело прозвенел, и в магазине появился клиент молодой человек с необычной внешностью.

Строгий темный костюм, галстук, аккуратно подстриженные светлые волосы, уверенный взгляд — все соответствовало облику обеспеченного американца. Необычной была лишь нижняя челюсть молодого человека. Она поражала своей массивностью и резко выдавалась вперед. Эта челюсть изрядно портила парню внешность.

Между тем молодой человек даже не удостоил взглядом выставленные под стеклом изделия и сразу обратился к старшему по возрасту продавцу:

— Я хотел бы приобрести гарнитур для жены. Цена… в пределах семидесяти-ста тысяч. Мне рекомендовали господина Мелвилла.

— О, не извольте беспокоиться, — оживился продавец, — одну минуточку.

Его младший коллега резво соскользнул со своего стульчика и исчез в недрах магазина. Второй засуетился перед заказчиком:

— Присядьте, пожалуйста, вот здесь. Чашечку кофе? Или что-нибудь прохладительное?

— После, — коротко отрезал посетитель.

Говорил он гнусаво и глотал половину согласных. Но теперь продавец разглядел его поближе и установил причину странного дефекта: шею молодого человека, почти от уха до уха, пересекал тонкий, едва заметный шрам. Челюсть наверняка была искусственной. А поскольку посетитель говорил не размыкая зубов и пользовался для артикуляции одними губами, продавец предположил, что у парня, возможно, не все в порядке и с языком.

Бедняга, наверно, перенес большую операцию и теперь был вынужден таскать такую вот уродливую маску…

Впрочем, судя по всему, его кошелек набит, а это с лихвой окупает издержки внешности.

Ожидание не затянулось, через минуту-другую младший продавец вернулся в сопровождении могучего молодца с ручищами ниже колен и колючими, всевидящими глазками.

— Мистер Рейнси проводит вас к господину Мелвиллу, — любезно раскланялся продавец.

Посетитель ничего не ответил и решительно направился в глубь магазина. Сзади, на расстоянии двух шагов, следовал атлантоподобный мистер Рейнси.

Коридор, ярко освещенный неоновыми лампами, заканчивался небольшой кабинкой — такие кабинки можно увидеть на любой таможне.

Посетитель дошел до кабинки и вопросительно оглянулся.

— Прошу прощения, — пояснил его сопровождающий, — господин э-э…

— Мортимер.

— Господин Мортимер. Поймите нас правильно и зайдите на секундочку в контрольную камеру. Если у вас есть оружие, вам придется его оставить здесь — на время, конечно.

Мортимер пожал плечами и шагнул в кабинку.

Тотчас над входом в нее зажглась зеленая лампочка.

— Еще раз прошу прощения… теперь сюда.

Они прошли еще один прямой коридор и уперлись в бронированную дверь. В лицо Мортимеру уставились объективы сразу трех телекамер.

Рейнси уверенно нажал какую-то кнопку в стене, и дверь бесшумно ушла в сторону. Мортимер сделал еще шаг вперед и очутился в небольшой комнатке. Это и был кабинет господина Мелвилла. Внешне он ничем не отличался от тысяч таких же кабинетов в офисах представительных фирм. Все атрибуты: и вращающиеся кресла, и полированный массивный стол, и ковры на полу, и компьютер, и даже фотографии детей директора.

В этом кабинете не было только окон. Все дело в том, что окон в сейфах не бывает, а кабинет директора Мелвилла и представлял собой бронированный сейф, встроенный в глубине здания.

Стены сейфа, толщиной в шесть футов, напоминали слоеный пирог. Они состояли из нескольких прослоек бетона, брони и пластмассы. Такую стену нельзя было ни пробить, ни взорвать, ни просверлить. Кроме того — сейф не горел.

Та дверь, через которую посетитель попадал в кабинет, представляла лишь элемент, фрагмент заслонки, блокирующей комнату-сейф. Сама заслонка, такая же многослойная и толстая, как стена, герметически закупоривала при необходимости комнату. В действие она приводилась мощным механизмом, вмонтированным в стену.

Механизм подчинялся кодированному радиосигналу, излучаемому электронным ключом. Таких ключей насчитывалось три — два из них на ночь сдавались в местный банк. Ими пользовался владелец магазина господин Мелвилл. Третий ключ, запасной, хранился в подвалах центрального банка «Пан-Америкен».

Покидая магазин, директор запирал сейф электронным ключом и сдавал ключ в банк. Утром он получал и… Эта процедура повторялась ежедневно.

Дверь, через которую вошли Мортимер и Рейнси, открывалась по команде изнутри, когда там находился Мелвилл. А кнопка, которую нажал Рейнси, соединялась с обыкновенным звонком.

Неприступная и чудесная комната-сейф являлась той самой «святыней», в которой хранились несметные сокровища — предметы вожделения женщин и гангстеров всего мира. Бедняге Мелвиллу приходилось целый день проводить взаперти в бронированной коробке.

А мистер Рейнси — единственный, кто допускался в святая святых, составлял директору плохую компанию, ибо от природы был угрюм и молчалив. Зато он верно служил хозяину и один стоил десятка телохранителей.

Мортимер с любопытством огляделся по сторонам, уселся на предложенный директором стул и небрежно забросил ногу на ногу.

— Итак, господин Мортимер, — начал директор, — вы желаете приобрести гарнитур для жены?

— Да… тысяч на семьдесят-сто.

— Жемчуг, бриллианты, рубины или, может, изумруды?

— Бриллианты… впрочем… жемчуг покажите тоже.

— Прекрасно, — потер руки Мелвилл. — Для такого клиента у нас всегда найдется что показать.

Он открыл простым ключом обычный несгораемый сейф, достал оттуда десятка два футляров и аккуратно разложил их перед Мортимером.

И по мере того, как он откупоривал сафьяновые и бархатные раковины, комната преображалась. На столе словно кто-то зажег сотни маленьких, ярких лампочек. Тоненькие лучики разбегались от каждого камешка, будто от миниатюрного солнца и голубыми, красными, зелеными искорками вспыхивали на потолке, стенах и в глазах Мортимера и Мелвилла.

Мелвилл молча наслаждался произведенным эффектом.

— Да, — восхищенно прошамкал Мортимер. — У вас действительно есть что предложить.

— Обратите внимание на это колье, — Мелвилл взял со стола бархатную коробочку, — украшение композиции — вот этот бриллиант в центре. Это зеленый бриллиант — очень редкий, так называемый «оптический» бриллиант и…

— И, если не ошибаюсь, огранка «принцесса»? — продолжил за него Мортимер, демонстрируя прекрасное знание предмета. — Последний крик моды?

— О… Я вижу, что имею дело с настоящим ценителем, — польстил ему Мелвилл. — Тогда смею предложить вашему вниманию вот этот гарнитур… Все камни «голубой» воды… Огранка классическая — всего шестнадцать граней…

— Значит, камешки с «историей»? — тотчас уловил его мысль покупатель.

— Совершенно верно, — обрадовался Мелвилл.

— А вот этот гарнитур? — Мортимер протянул руку и взял со стола кожаный футляр. На дне его поблескивали всего несколько камешков в скромных с виду оправах.

— О… У вас наметанный глаз, — погрозил ему пальцем Мелвилл.

Мортимер безошибочно выбрал из бриллиантовой россыпи самое дорогое, действительно редкое произведение ювелирного искусства.

— Это «красные» бриллианты. Огранка «сердце», — благоговейно прошептал директор. — Однако… стоимость этого изделия значительно превышает ту, которой вы, господин Мортимер, готовы манипулировать.

— Сколько? — уголками губ улыбнулся Мортимер чисто коммерческому построению фразы собеседника.

— Двести тысяч долларов.

Мортимер задумался, что-то высчитывая в уме.

Директор терпеливо ожидал ответа, почти с любовью глядя на покладистого покупателя и к тому же тонкого ценителя.

— О'кэй, — наконец решился тот, — камни стоят таких денег. Решено. Беру.

Мортимер достал чековую книжку и быстро подписал чек.

— Не могу не восхититься еще раз вашей решительностью и вкусом, рассыпался в любезности Мелвилл, принимая чек. — Однако простите нас еще раз, минутная формальность…

— Понимаю, — прогнусавил Мортимер, но теперь его голос не казался противным Мелвиллу. — Хотите получить подтверждение моей кредитоспособности в банке?

— Вы правы… но, поверьте, деньги большие… наши принципы… Не желаете ли пока чашечку кофе или, может, коньяк?

— Не откажусь от кофе и, если позволите, сигару.

— Конечно, конечно… Здесь, в моей клетке, нет окон, но вентиляция отменная — курите без стеснения. А я вам смею предложить чудные гаванские сигары.

— Нет! Уж позвольте мне угостить вас, — не остался в долгу Мортимер и протянул Мелвиллу массивный портсигар старинной работы с вензелем.

Директор повертел портсигар в руках с видом знатока, щелкнул крышкой и достал тонкую длинную сигару.

— Признаться, мне не приходилось пробовать такие.

— О! Это особые сигары, — пояснил Мортимер. — Мне их делают по персональному заказу на Манилах. Я, признаться, держу крупный пакет акций этой табачной фирмы. Попробуйте… аромат изумительный.

Он зажал сигару губами и искательно оглянулся. Рейнси, безмолвно стоявший за спиной покупателя, мигом выхватил из кармана зажигалку и, нагнувшись, поднес огонек к сигаре Мортимера.

Тот поблагодарил кивком, затянулся… Рейнси уже распрямлял согнутое тело, как вдруг прямо перед его носом раздался легкий хлопок. В ноздри Рейнси ударил едкий острый запах. В голове все пошло кругом. Он беспомощно взмахнул руками, пытаясь ухватиться за что-нибудь. Увы! Скрюченные пальцы Рейнси поймали лишь воздух, и он медленно завалился на ковер.

Мелвилл, с выкатившимися глазами, судорожно заглатывал воздух. Он всасывал его со страшными всхлипами, но вместо кислорода в его легкие лезли лишь ядовитые пары. Захрипев напоследок, Мелвилл обмяк в кресле. Голова его запрокинулась назад. И лишь по едва заметным движениям грудной клетки можно было определить, что он еще жив.

На Мортимера газ не произвел ровно никакого действия. Он как ни в чем не бывало с любопытством следил за судорогами Мелвилла и Рейнси, не выпуская изо рта сигары.

Но как только оба они затихши, Мортимер преобразился. Он проворно вскочил, отбросил стул ударом ноги и легко перемахнул прямо через стол. Обшарив карманы пиджака Мелвилла, Мортимер вынул ключи и ринулся к сейфу. Без труда справившись с замком, он, словно ловец жемчуга, стал откупоривать футляры-раковины один за другим. Камни сверкающим дождем посыпались в сумку, невесть откуда взявшуюся в его руках, а «скорлупа» полетела в разные стороны.

В это же время в магазине происходила не менее удивительная сцена.

Невысокий, коренастый мужчина в рабочей спецовке зашел внутрь и, по-хозяйски заперев дверь на засов, вывесил табличку: «Обеденный перерыв».

— Что это ты здесь хозяйничаешь? — ринулся к нему один из продавцов.

— Стоять, — удержал его на месте властный голос. Продавец медленно повернул голову и с изумлением обнаружил, что молодая парочка, за минуту до того застенчиво осматривающая обручальные кольца, утратила свой скромный и безобидный вид.

Руки «жениха» уверенно сжимали короткоствольный автомат. И ствол автомата был направлен в живот нерасторопному хранителю ценностей. «Невеста» целила прямо в лоб его младшему коллеге. Ее нежные ручки так непринужденно удерживали тяжелый «магнум», что не оставалось никаких сомнений: лишнее движение — и она незамедлительно выстрелит.

Между тем человек в спецовке быстро натянул на себя противогаз, окончательно доконав и без того омертвевших от страха продавцов, и уверенно направился в глубь магазина. Он проследовал тем же маршрутом, что и Рейнси с Мортимером, проигнорировав, естественно, камеру контроля.

Перед бронированной дверью «работяга» остановился и смело вдавил кнопку звонка. Камера ожила и тихо застрекотала.

Ждать пришлось недолго: через минуту дверь плавно ушла в сторону, а на пороге предстал во всей красе своей сверхъестественной челюсти сам мистер Мортимер.

— У нас все о'кэй, — глухо доложил ему человек в спецовке.

— У меня тоже, — прогундосил в ответ Мортимер и распорядился: — Тащи сюда тех придурков. Пусть поскучают в обществе старого осла. Телефоны, сигнализацию и компьютер я вырубил навсегда. Так что придется им посидеть взаперти.

— А может их… того?

— Зачем? — небрежно хмыкнул Мортимер. — Пусть помнят мою доброту. А сидеть им придется долго.

Загнав продавцов в комнату-сейф, из которой еще не выветрился тяжелый запах газа, человек в спецовке вопросительно глянул на Мортимера:

— А как же закрыть дверь?

— А вот электронный ключ с дистанционным управлением. Надо только знать код.

— А ты знаешь, Джокер?

— Знаю, Филин, — криво ухмыльнулся Мортимер-Джокер.

— Откуда?

— Вытряхнул из старого осла. Он еще что-то соображает…

— И когда ты успел… — восхищенно развел руками человек, которого Джокер назвал Филином.

— Успел… — Мортимер-Джокер поколдовал с кнопками электронного ключа, и тяжелая заслонка послушно и бесшумно закупорила комнату-сейф.

— Все, — Джокер глянул на часы. — Уложились минута в минуту. Пора уносить ноги. А неплохая идея с этим кумаром, а, Филин?

— Да… тихо и аккуратно.

— Главное, надежно. Молодчина, однако, этот Люк. Сделать противогаз в виде вставной челюсти… Здорово… золотые руки.

Первым магазин покинул Филин. Он снял табличку, отворил двери и, оглядевшись по сторонам, неторопливо зашагал вниз по улице.

За ним следом вышел Мортимер-Джокер. Он сразу свернул за угол и нырнул в салон ярко-красного «Понтиака». Машина тотчас тронулась с места и, быстро набрав скорость, скрылась за поворотом.

Последними из магазина вышли «молодожены». Они, нежно воркуя, пересекли дорогу, свернули на оживленную авеню и смешались с толпой прохожих.

«Понтиак» в это время уже лавировал в потоке автомашин далеко от места преступления. Его водитель явно старался избежать оживленных магистралей. Поэтому машина вертелась в лабиринте улочек, оглашая их визгом тормозов и ревом мощного двигателя.

Джокер, развалившись на заднем сиденье, с удовольствием прихлебывал прямо из банки холодное пиво. Его нижняя челюсть уже «сократилась» до нормальных размеров, а шрам на шее куда-то исчез, словно его и не было.

Наконец «Понтиак» выбрался за черту города, крутой поворот, светофор перед выездом на хайвей… Водитель притормозил, но в это время откуда-то сбоку вывалился большой тупорылый грузовик. «Понтиак» пытался вильнуть и уйти от столкновения, но не успел… Скрежет тормозов…

Удар. Массивный бампер грузовика смял капот «Понтиака», от удара седан швырнуло в сторону, потом перевернуло на бок, и машина, проскрежетав по асфальту, врезалась в столб.

Задние колеса «Понтиака» еще вращались, когда из кабины грузовика выпрыгнули Бачей и Мелешко в рабочих комбинезонах. Бачей быстро вскарабкался на покореженный бок машины и ловко нырнул в салон ногами вперед, буквально через секунду он уже выбрался наружу с сумкой Мортимера-Джокера в руках. А еще через секунду обоих лихо умчал черный «Мерседес» с номерами города Сан-Франциско.

5

Вряд ли кто-нибудь из радиолюбителей штата Калифорния мог похвастаться такой же аппаратурой, какая подобралась у Тони Рейнквиста.

Мощнейший радиопередатчик «Санио» с компьютерной системой слежения, настройки и подавления шумов, блоком памяти, радиолокационной антенной, солнечными батареями — все, о чем может только мечтать любой радиолюбитель.

Сам Тони так привык к своему сокровищу, что и не мыслил, как всего год назад он существовал без этого электронного великолепия? А ведь все свалилось ему на голову как снег. Но он всегда верил в свою счастливую звезду! И потому нисколько не удивился, когда год назад к нему явился «посланец с небес» и предложил бешеные деньги. Всего-то за одну коротенькую радиограмму.

Он, Тони, всегда ждал чего-нибудь подобного и принял предложение посланца как нечто давно ожидаемое, а требования конфиденциальности — как само собою разумеющееся. И вообще, кто не знает, что у Тони принцип: никогда не задавать лишних вопросов?

Посланец регулярно появлялся у него раз в два месяца. Он приносил с собой бумажку, исписанную цифрами, и чек. И Тони ни разу ни о чем его не спросил. Зачем?

Ни о чем не спросил Тони и другого незнакомца. Этот, второй, появился две недели назад. Он предложил Тони совершенно баснословную сумму — сто тысяч долларов. И Тони продал ему копии четырех последних шифрограмм: компьютер запомнил их и через пару секунд выдал на экране монитора. Незнакомец восхитился предусмотрительностью Тони и предложил еще сто тысяч — если вместо цифр, которые принесет посланец в очередной раз, Тони передаст в эфир другие.

Тони запросил двадцать тысяч сверху — «за риск», и новый партнер, не торгуясь, согласился.

Тони явно «передернул» во время этой сделки — не рисковал он абсолютно ничем. Правда, его прежний клиент присутствовал при передаче.

Он следил за действиями Тони, понимал «радиоязык», он же задавал Тони длину волны и точное время выхода в эфир. Но для компьютера не существовало ничего невозможного.

Посланец явился двадцатого августа ровно в двадцать ноль-ноль. Он никогда не предупреждал, об очередном визите, но Тони жил в совершенном отшельничестве и по вечерам не выходил из дому.

На связь Тони вышел в двадцать часов пятнадцать минут — это было его официальное время, и Тони имел на него разрешение. Вот только волна не та… Он быстро отстучал цифры, получил от неведомого собеседника подтверждение и спрятал заработанный чек в ящик стола.

Между тем его далекий коллега принял совершенно другие цифры: их ему передал компьютер.

А Тони… Тони «стучал» в пустоту. Его сигналы даже не вышли за стены дома, а клиент ничего не заметил.

Совесть? Совесть его не мучила… В том, что оба его клиента подонки, Тони не сомневался…

Правда, за деньги одного он приобрел свою чудесную аппаратуру, а деньги другого сделали его богатым, но… Неизвестно, кто в этой кутерьме грабанул больше всего. И дураку понятно: если за простенький набор цифр его заказчики выкладывают кругленькие суммы, то уж сами внакладе не остаются. Хотя один из них, кажется, «пролетел» в этот раз. Черт с ним… Тони теперь богат и… может спокойно смотать удочки. Да! Подальше и от гнева надутого заказчика, и от благодарности удачливого.

Содержание шифровок его не интересовало.

Пусть даже они грозят всем Соединенным Штатам страшными бедами. Плевал он и на Штаты, и на все остальное. Он — полушвед-полунемец по национальности, космополит по природе и эгоист-одиночка по убеждениям. Или наоборот.

А закон? Ха! Он никого и ничего не боится. Его радиоточка официально зарегистрирована, он платит за свою долю эфира, а шифрограммы попробуй запеленгуй да докажи… Эфир бесконечен, а Тони отнюдь не беспечен и теперь богат…

Яхта «Северное сияние» уже вторую неделю дрейфовала вдоль побережья Калифорнии к югу, и синьор Ладейра — официальный владелец яхты — отчаянно скучал. Он уже вдоволь насладился и рыбной ловлей, и охотой на акул, и обществом голенастой загорелой блондинки, которую подцепил еще в Колумбии. Зеленоглазая бестия честно отрабатывала в постели свое содержание, но больше, увы, ни на что не годилась. Мало того, в последние дни она принялась скулить и жаловаться на недостаток развлечений. Ладейре, для острастки, пришлось двинуть ее пару раз по накрашенной мордашке и пригрозить холодной купелью в обществе дурно воспитанных акул. Хотя в душе и сам Ладейра признавал обоснованность ее претензий.

Ему тоже до чертиков надоела бесполезная болтанка в открытом море, и даже крепкие коктейли не могли унять мятущуюся душу сеньора. Эх!

Будь он на самом деле владельцем «Сияния», уж он-то развернулся бы вовсю… Но Ладейра лишь числился владельцем яхты, а на самом деле она принадлежала сенатору Соморе. Соморе всемогущему и всевидящему, Соморе-богу.

Соморе, чье имя так же не запятнано, как и репутация. Почему? Да просто потому, что вместо Соморы свои имена и репутации подставляли такие, как Ладейра.

Нет, сам Ладейра не жаловался на судьбу. Что из того, что его имя фигурировало в пятнадцати судебных процессах? Имя можно сменить, что он и делал регулярно. Сомора такого себе не мог позволить. Шесть лет за решеткой? Ерунда, Ладейра и за решеткой жил припеваючи. И для всех он был миллионером и злым гением. Да он и жил, как миллионер.

А Сомора… тот ходил в кумирах и защитниках бедноты, в друзьях у вице-президента и в поборниках демократических прав у коллег по парламенту. И такое распределение ролей устраивало обоих, но… Сомора знал, куда и зачем поплывет «Северное сияние», а Ладейра хоть и знал, зачем, но не ведал ни слухом ни духом — куда и когда.

Сомора был хозяином, а Ладейра лишь слугой.

Двадцатого сентября Ладейра получил наконец долгожданную радиограмму. О кокаине на борту знали трое: он, капитан да еще один матрос, приставленный к товару в качестве охранника.

Безусловно, в команде и обслуге были еще «глаза и уши» Соморы, но кто именно, Ладейра мог только догадываться.

Приняв радиограмму и собственноручно расшифровав, Ладейра сжег бумажку с шифровкой и поторопился к капитану. Через пятнадцать минут яхта уже взяла курс на южную оконечность Калифорнийского побережья.

Причуды хозяина вовсе не удивляли и не волновали команду, Ладейра щедро платил матросам и обслуге, капитан не изводил придирками. Нравы на яхте царили более чем легкие. Что же до капризов хозяина… Так на то он и хозяин.

Ранним утром «Северное сияние» уже стала на якорь в назначенном месте на траверзе мыса Аргуэльо.

Засим для Ладейры последовал длинный, полный ожидания день и лишь в сумерках, когда на баке пробили девять склянок, от берега донеслось легкое жужжание. Оно быстро перешло в ровный гул и наконец в мощный рев. Рев оборвался где-то за кормой «Северного сияния». И из темноты вынырнул быстроходный катер под флагом спасательной службы.

Катер с тихим всплеском приткнулся к правому борту. С палубы выбросили трап, и по нему с профессиональной сноровкой вскарабкались два моряка в форме спасателей.

На палубе их встретил сам капитан Энквистон.

— Начальник спасательной службы Слейдж, — представился один из моряков.

— Капитан Энквистон. Чем могу служить?

— Вы разве не получили штормовое предупреждение?

— Нет… — округлил глаза капитан.

— Ожидается шквальный норд-ост, сэр, и вашему судну необходимо немедленно покинуть якорную стоянку и поискать надежную гавань. Впрочем, вы вполне успеете дойти и до Лос-Анджелеса.

— Странно, — пожал плечами капитан. — Вообще-то мои старые кости поламывает, и нос улавливает эдакое что-то… в воздухе. Но приборы ничего не показывают.

— Ничего странного, — вмешался в разговор второй спасатель розовощекий весельчак с глазами-маслинами. — Наша электроника тоже молчит. Мы получили извещение из Центральной метеослужбы. Они связаны с космосом, а значит, с самим Господом.

— Жаль, — покачал головой капитан. — Хозяин яхты собирался устроить в этих местах настоящую королевскую охоту с аквалангами Он, знаете ли, очень богатый человек, а здесь, на берегу, живет его старинный дружок… жаль… впрочем, я должен его предупредить.

Капитан извинился перед спасателями и собирался уже опуститься в каюту к Ладейре, как изрядно хмельной и веселый синьор Ладейра собственной персоной вывалился на палубу — «дохнуть свежего воздуха». В одной руке Ладейра держал бутылку шампанского, в другой — зеленоглазую блондинку.

Блондинка сразу уставилась голодным взглядом на розовощекого спасателя и незаметно подмигнула. Ладейра при виде непрошеных гостей нахмурился и на ломаном английском осведомился, ни к кому, собственно, не обращаясь.

— Что за парни?

Капитан почтительно представил хозяину спасателей и доложил о причине их появления на яхте.

Слейдж в продолжение короткого доклада капитана одобрительно молчал, а его помощник затеял с блондинкой настоящую перестрелку взглядами.

Ладейра внимательно выслушал капитана и, как всегда с ним бывало после третьей бутылки, перешел от веселья к унынию. Он грубо отпихнул блондинку и растроганно заморгал глазами:

— Что ж это вы, ребята? У меня же такой друг на берегу. А? Четыре года не виделись.

— Не все же еще потеряно, — попытался утешить его Слейдж. — Шторм уляжется, и вы вернетесь.

— Нет, — обиженно шмыгнул носом Ладейра. — Мне уже пора назад… дела… А я ему еще кофе привез. С собственной плантации. Он так любит… Целый мешок… — Ладейра, казалось, вотвот разрыдается.

Слейдж переглянулся со своим помощником. Тот улыбнулся и кивнул.

— А как зовут вашего друга? — поинтересовался Слейдж.

— О… это известный человек. У него тут на побережье вилла, а я хотел сделать ему сюрприз. Он приезжает завтра. Сенатор Гилмор… Он любит уединение, — пьяно пробормотал Ладейра.

— Сенатор Гилмор? Мы хорошо знаем его виллу. И я мог бы передать от вас привет и кофе, великодушно предложил Слейдж.

— Правда? — обрадовался Ладейра. — Вы золотые ребята. Хотите выпить?

— Спасибо, — вежливо отказался Слейдж, хотя его напарник, судя по всему, был настроен более лояльно. — Мы на службе.

— Жаль, — Ладейра фамильярно потрепал Слейджа по плечу и доверительно добавил: — Американские ребята — славные парни, а тут и выпить толком не с кем. Эх… жаль… Ну я пойду…

Ладейра, не прощаясь, повернулся и, покачиваясь, направился почему-то на корму.

Впрочем, это было его личное дело — куда идти. Блондинка бросила на спасателей последний, сожалеющий взгляд и нехотя последовала за Ладейрой. А через минуту два дюжих матроса споро перегрузили с борта яхты на катер спасателей мешок с кофе и несколько оплетенных бутылок в корзине.

На немой вопрос Слейджа, уже занявшего место за штурвалом катера, капитан Энквист перегнулся через борт и пояснил:

— Это вам, ребята. Хозяин распорядился. Вино отменное, такое только миллионеры и пьют.

Слейдж махнул на прощание рукой, катер отвалил от яхты и, подняв за кормой высокий белопенный бурун, помчался прямо на свет берегового маячка.

6

Двадцать второго сентября Джакомо Лич с нетерпением ждал вестей. В добрые старые времена мог бы переживал куда меньше, но теперь… Сверхъестественное чутье Джакомо уловило в воздухе запах гари. Кто-то нагло лез в игру.

Нахальное письмо, микрофон в часах Вито Профаччи, расправа с братьями Морано и, наконец, гибель самого Вито. Тревожные факты…

За свою долгую жизнь Джакомо побывал во многих переделках и врагов нажил не одну дюжину. И никогда он не пугался ни врагов, ни соперников, никогда с ними не церемонился. Но этот новый враг… Джакомо не знал ни его реальной силы, ни его цели… Да и вообще: кто он, этот новый враг?

Единственная ниточка — Алиса О'Брайан, — оборвалась со смертью Вито. Лич очень сожалел о скоропостижной кончине этого помощника. Именно Вито «курировал» все контрабандные операции с наркотиками и достиг в этом деле полного совершенства. И надо же ему было подсунуть башку под слепую полицейскую пулю!

Дела Вито пришлось передать в руки Артура Гвичиарди. Артур, конечно, толковый малый, но его специализация — игорные дома и «индустрия развлечений». Для того чтобы заменить Профаччи, Артуру требовалось время. А его-то как раз и не хватало. «Северное сияние» моталась где-то у побережья, а вместе с ним товар на двести миллионов чистоганом. Потеря этого товара чувствительно ударила бы даже по бездонному карману Лича. А потому двадцать второго августа Джакомо даже изменил привычному распорядку дня. Вечером он не поехал, как обычно, в клуб и заперся у себя в кабинете. Артур еще сутки назад выехал в Окленд. Именно в его окрестностях планировалось принять яхту. По всем расчетам, сегодня вечером Артур должен доложить о благополучном окончании операции.

Лич ждал известий — и дождался… Тихий зуммер внутреннего телефона оторвал его от тяжких дум. Лич нажал кнопку и услышал тихий вкрадчивый голосок своего секретаря:

— Господин Лич. К Вам Артур Гвичиарди.

— Что! Сам? — вскричал Лич. Появления Артура он никак не ожидал, и уж, конечно, это явление не сулило ничего хорошего.

— Да, — подтвердил секретарь. — Самолично и… кажется, он весьма взволнован.

— Проводи немедленно!

Ровно через минуту на пороге кабинета предстал Артур. При взгляде на его лицо, красное и потное, Лич понял почти все. Он зарычал, прыгнул к нерадивому слуге и, ухватя того за лацканы пиджака, неистово затряс:

— Свинья! Падаль! Что?!

Голова Гвичиарди задергалась, как у гуттаперчевого паяца, и он с трудом проклацал зубами:

— Ях… ях… ях… та не… не… пришла…

Лич отшвырнул его и заметался по кабинету. Он молотил по воздуху кулаками, мычал что-то нечленораздельное и бешено вращал глазами, налитыми кровью. Более всего Джакомо в этот момент походил на разъяренного носорога. Гвичиарди забился в угол и испуганно следил за боссом, нисколько не сомневаясь, что рано или поздно громадные кулаки Лича обрушатся на его бедную голову.

Однако Лич потрясающе быстро «переливался» из одного состояния в другое. Вот и теперь он внезапно прекратил беготню и тяжело рухнул в кресло. Его тело расплылось, словно кисель по тарелке, и заполнило все уголки и складки глубокого кожаного кресла. Еще минуту Лич тяжело сопел, с трудом преодолевая одышку, и наконец обрел дар речи.

Правда, речь его пока отличалась предельной лаконичностью.

— Рассказывай, — прошипел он, шумно выталкивая воздух, словно пустой водопроводный кран.

— Честное слово, я ни в чем не виноват, — заскулил Артур. — Мои люди оцепили все побережье. Десять катеров прочесали все море в радиусе ста миль. Потом… потом… я купил на четыре часа два вертолета у спасателей. Я лично вылетел на одном… Меня три раза стошнило, и я блевал с высоты. Я… я… даже связался с пограничниками и таможней. Господин… яхта не пришла… я не знаю — где она и что с ней… Но отрежьте мне голову, я ни в чем не виноват…

— Не беспокойся, — «утешил» его Лич, — для того чтобы отрезать твою голову, тебе вовсе не обязательно быть виноватым. Ладно… иди пока…

Лич устало махнул рукой и закрыл глаза. Гвичиарди юркнул за дверь с такой поспешностью, словно перенесенное потрясение оставило вещественное доказательство в его штанах.

Лич так и не заснул в эту ночь, а рано утром получил короткое письмо все с той же коронованной «R» в монограмме. Короткое, но содержательное письмо…

«Внесите на счет № 204582-31 Европейского промышленного банка в Берне пятьдесят миллионов долларов в качестве вклада на благотворительные цели, и мы вернем вам то, что вы не получили. „Северное сияние“ через неделю вспыхнет в Южной Америке. Ищите его там, а не здесь».

Уже в полдень личный самолет поднял тяжелую тушу Джакомо Лича и понес ее в Майами — на «консультацию» к самому Манзини.

В это же время Жора Литовченко, развалившись привольно на кушетке в гостиной на квартире Надеждина, потягивал холодный джин и, посмеиваясь, рассказывал о своем дебюте в роли моряка-спасателя:

— Самое трудное было взобраться по этому проклятому штормтрапу. Мы с Лешкой три дня тренировались. А потом, все эти норд-осты, зюйдвесты! Я не потомственный мореман, я казак, и пока все их заучил, едва не заболел морской болезнью.

— Ладейра не интересовался, почему изменили обычное место и почему он не видел вас раньше?

— Нет. Мы и не беседовали с ним наедине. Думаю, они и раньше часто меняли место разгрузки Что же до наших рож… Мы прибыли точно по расписанию, как указано в радиограмме, пароль назвали — что еще нужно? В конце концов, это дело Лича — кого посылать за товаром, а не Ладейры. Так?

— Да, скорее всего он в данном случае не передал бы товар, если бы заподозрил неладное.

— Вот именно.

— Хорошо. Вали отдыхать. Вы с Лешкой славно потрудились.

— Это точно, — согласился Жора…

Когда Сергей назвал таксисту пункт назначения, тот покосился на пассажира с явным неодобрением и даже слегка укоризненно покачал головой. Реакция таксиста подтвердила сомнения Сергея насчет благопристойности бара «Боруссия», однако выбор делал, увы, не Сергей. Ему только указали время и место встречи, а когда указания исходят от Фитцжеральда, приходится только подчиняться, встретиться же Надеждин должен был с неким Ионом Саяниди, по словам Эдуарда — «магом и волшебником». Зачем тот Саяниди сдался Фитцжеральду, оставалось только гадать, но раз нужен, значит, деваться некуда — собирайся и езжай.

Сергей прибыл на место минут за десять до назначенного времени, занял столик в углу и с любопытством огляделся по сторонам. Рекогносцировка только подтвердила худшие опасения Сергея. Бар «Боруссия» явно стоял в классификации где-то посередине между притоном и мусорной свалкой.

Небольшой зал с низкими сводами плавал в сизых клубах табачного дыма. Вентиляция работала отвратительно. На стенах грязные потеки и сальные пятна — отпечатки сотен голов. На полу окурки и плевки. Скатертей на столах не было вовсе, хотя оно и к лучшему — можно себе представить, как бы выглядели эти скатерти. Но особенно не понравились Сергею завсегдатаи бара — крикливые парни в кожаных куртках, с бритыми наголо головами и с толстыми цепями на шеях и поясах. Они составили вместе несколько столиков и чувствовали себя здесь полными хозяевами.

Остальная публика — несколько бесцветных и пьяных личностей — жались по углам и у стойки. Эти отбросы общества находились, как сразу понял Сергей, на побегушках у бритоголовых, за что и получали иногда подачку в виде банки пива или сигареты. Хозяин заведения — краснорожий толстяк с сизым носом и злобными свиными глазками — с полным пониманием относился к запросам своих шумных клиентов и к их грубым забавам.

Ждать от него сочувствия не приходилось. Это Сергей тоже определил сразу, а потому решил ни в какие конфликты не ввязываться. Он заказал пиво и съежился в своем углу, стараясь не привлекать внимания шумных соседей.

К чести хозяина «Боруссии», пиво он подал отменное, и Сергей заказал еще порцию. Сдунув пену с боков большой глиняной кружки, он снова украдкой взглянул в сторону бритоголовых, и его взгляд поневоле задержался на двух оловянных пуговицах. Пуговицы эти украшали физиономию одного из субъектов и, судя по всему, выполняли функции глаз. А вообще рожа этого типа могла обогатить любой иллюстрированный учебник по психиатрии.

Не обнаружив в мутных зрительных приспособлениях дегенерата никаких проблесков мысли, Сергей быстро отвел взгляд и сделал вид, что его интересует исключительно содержимое пивной кружки. Но взгляд его, оказывается, был замечен и оценен. Ущербное дитя баловницы-природы изучало Надеждина со всевозрастающим интересом. Сергей чувствовал на себе тяжесть его взгляда. Никакой Саяниди же, как назло, не появлялся.

Тем временем жертва генетики, строго следуя законам исследовательской деятельности, решила перейти от созерцания к осязанию. Она с трудом вылезла из-за стола, отпихнула ногой стул и, пошатываясь, направилась к Надеждину.

Остановившись в двух шагах, ублюдок широко расставил ноги и ощерился, обнажив гнилые зубы. Сергей хранил неподвижность статуи и хладнокровие рыбы. Эта готовность к самопожертвованию удовлетворила любознательное «дитя», оно, протянув волосатую лапу с татуировкой, сцапало «объект исследования» и потянуло поближе.

Воротник больно сдавил Сергею шею, в нос ударил тошнотворный смрад винного перегара. Татуированный «исследователь» был на голову выше, а потому — чтобы предоставить собеседнику право разговора на равных — он свободной рукой сграбастал Сергея за шиворот и легко приподнял. Теперь их глаза встретились на одном уровне.

— А сейчас я тебе откушу ухо, — обрадовал бритоголовый Сергея.

Сергею вовсе этого не хотелось, а потому плотоядные устремления бритоголового встретили решительный отпор. Сергей что есть силы въехал агрессору коленкой в пах и одновременно провел хук правой в подбородок. И это был великолепный удар, даром что бил Надеждин из нестандартной стойки.

И вздумалось же бритоголовому именно в этот момент облизать жирные губы! Сергей так никогда и не узнал, удалось ли какому-нибудь хирургу пришить на место кончик языка. Увы! Не ухо Сергея, а язык бедняги пал жертвой. А Сергей получил наконец свободу: его притеснитель, взвизгнув, опустил воротник и скорчился, зажимая рот руками, а затем повалился на бок. Кровь тотчас окрасила его пальцы и щедро потекла на пол.

Столь жестокая расправа вызвала в компании бритоголовых бурную реакцию. Яростный рев двух десятков глоток, грохот опрокидываемых стульев, звон цепей не оставляли никаких сомнений — пощады обидчику не будет.

Но Сергей не просил пощады. Он отпрыгнул к стене, выдернул правой рукой «люгер», а левой притянул к себе стол, создав некое подобие баррикады.

Грозное на вид оружие на мгновение задержало разъяренных мстителей. Они тесным полукольцом сомкнулись вокруг Сергея, но ближе чем на шесть шагов приблизиться не решались.

На кулаки некоторые из них намотали цепи, а в руках нескольких Сергей заметил ножи.

«Даже если у них не окажется пистолета, — промелькнуло в голове Надеждина, — они все равно полезут в драку. Пьяные ведь в стельку. Тогда буду стрелять… Хотя… вряд ли поможет…»

От таких мыслей лоб Сергея покрылся холодной испариной Отступать было некуда, осталось только умереть достойно… Вот уже тощий кретин тащит что-то из кармана куртки… Другой… слева… подобрался, как для прыжка…

И в этот решительный миг за спинами нападающих коротко грохнула автоматная очередь. Послышался звон битого стекла, а с потолка на бритые лбы посыпалась штукатурка.

— Скоты! Всем назад! — властно рявкнул чей-то внушительный бас. Вслед за этим еще одна очередь, к великой досаде хозяина бара, оставила на потолке неизгладимый след. Теперь к прочим запахам «Боруссии» примешался еще и запах пороховой гари.

Бритоголовые испуганно отхлынули назад, и Сергей обозрел поле боя. В роли победителей на нем выступали трое парней в одинаковых кожаных пальто, широкополых шляпах и темных очках. Двое из парней заняли позицию у самых дверей. Они-то и держали публику под прицелом коротконосых «узи». Третий, по-видимому старший, стоял прямо посередине зала, независимо сунув руки в карман и невозмутимо пережевывал резинку.

— Всем лечь вниз мордами, — коротко скомандовал он, как только бритоголовые разобрались с обстановкой. Эта команда была выполнена с завидной живостью и точностью. Полюбовавшись немного картинкой, парень неторопливо направился к Сергею. Под ноги он не глядел, а потому пару раз наступил на чьи-то головы. Это, впрочем, не вызывало протеста.

Сергей, словно затравленный зверь, злобно поблескивал глазами из-за своей баррикады. Парень остановился в трех шагах от него и отвернул широкий лацкан пальто. Сверкнул маленький значок — буква «R» в золотом кружке на красном фоне. Сергей облегченно вздохнул и вытер рукавом лоб. Его освободитель сделал приглашающий жест, и Надеждин послушно проследовал за ним. Он вышел, гордо хлопнув дверью, а вслед выскочили парни с автоматами. Они почти втолкнули Сергея в коричневый «Шевроле». «Шевроле» тотчас рванул в проулок — и бар «Боруссия» скрылся из глаз.

Сергей немного отдышался, нервно прикурил и вяло поинтересовался:

— Куда едем?

— На Голливудский бульвар, — коротко бросил водитель.

— Ага… — злорадно процедил Сергей. — Шефу не терпится узнать, как он же меня подставил. Ну-ну…

Эта реплика осталась без ответа, однако, как выяснилось уже на квартире Фитцжеральда, сюрпризы на сегодняшний день не закончились.

Эдуард встретил Сергея подозрительно радушно, но сюрприз заключался в том, что он был не один. В гостиной по-хозяйски развалился в кресле стройный черноволосый незнакомец. Сергей искоса глянул на него.

— Познакомимся, — поторопился Фитцжеральд. — Это Ион Саяниди.

Саяниди с неподражаемой ленивой фацией приподнялся и протянул Сергею холеную, изящной формы, руку. Впрочем, несмотря на это изящество, Сергей подметил, что суставы кистевых фаланг выпуклы и мозолисты, как у профессиональных боксеров или каратистов. В остальном новый знакомый Сергею категорически не понравился. Хотя бы потому, что он в жизни не встречал таких смазливых мужских рож. Вздумай сатана еще разок прошвырнуться по своим земным владениям, он бы избрал в качестве телесной оболочки именно тело Саяниди. Черные глаза Иона поражали космической глубиной. А иногда в них вспыхивали звезды, и они становились теплыми и загадочными, словно полночное июльское небо. Брови разлетались из одной точки на переносице и перечеркивали матово-бледное лицо тонкой, ломаной линией. Шлем густых волос, без единой серебристой нити, обрамлял строгий контур лица и отливал синевой вороньего крыла.

Странно, но эта синева нигде не тронула кожи Саяниди. Везде все та же матовая бледность, не отмеченная ни румянцем, ни желтизной, ни родимым пятном. Казалось, лица Саяниди никогда не касалась бритва, а возраст его наверняка оставался загадкой даже для самых искушенных оценщиков — женщин. Тонкий, с едва заметной горбинкой нос чем-то привлек внимание Сергея. Он вгляделся попристальней и злорадно хмыкнул в душе. Шрам! Едва различимый, точно паутинка, шрам.

«Ага, голубчик! — решил Сергей. — Носик-то наверняка подкачал. Пришлось доводить до нужных пропорций. Искусный косметолог поработал. Значит, портрет свой ты сам себе рисовал. В глазки, может, белладонну капаешь, а интересную бледность заделать — раз плюнуть. Но неплохо… неплохо… Имидж что надо».

Придя к такому заключению, Сергей поостыл, и внешность Саяниди стала его меньше раздражать. Впрочем, больше раздражал один невыясненный вопрос, и Сергей тотчас не преминул его задать.

— Конечно, очень рад знакомству, — подчеркнуто галантно отвесил поклон Сергей. — Но хотелось бы знать, почему уважаемый Иван, э-э…

— Павлович, — подсказал Саяниди.

— Почему Иван Павлович не явился на назначенную, как я понимаю, им же встречу?

Саяниди и Фитцжералъд переглянулись и вдруг рассмеялись одновременно. Сергей зло поджал губы и тоном записного дуэлянта осведомился:

— Вы находите мой вопрос забавным? Что ж, господа, объяснитесь — и я, может быть, посмеюсь вместе с вами.

— Видишь ли, — дружески обнял за плечи Сергея Фитцжеральд. — Он и не собирался на эту встречу.

Сергей резким движением стряхнул руку Эдуарда и прищурился:

— Ну-ну… продолжай.

— Ты только не обижайся и постарайся понять, — вздохнул Фитцжеральд, у Ивана свои методы оценки человека. Это был просто психологический тест. Вам теперь предстоит работать вместе, вот Ваня и хотел посмотреть: как ты себя поведешь в экстремальной ситуации. Ну… такой у него подход. Я и сам не всегда его одобряю, но, поверь, тебе ровным счетом ничего не угрожало.

— Ничего не угрожало!? — почти проорал Сергей. — Так это вы знали, а я?

— Но иначе тест терял весь свой смысл, — быстро перебил его Фитцжеральд.

— Да? Ну так вот что я вам скажу откровенно — оба вы обыкновенные американские мудаки, русский так не поступит.

— Ну это, знаешь… слишком, — оскорбился Фитцжеральд.

— Хорошо, — вдруг впервые вмешался в разговор Саяниди. — Давай тогда по-русски выпьем водки и все забудем. Идет?

Сергей с сожалением покосился на него и безнадежно махнул рукой:

— Даже этого вы, придурки, не догоняете. Ты сначала налей, да повтори, да прощения попроси — глядишь и помиримся.

— Вот такой разговор мне больше по душе, — потер ладошки Фитцжеральд. Я мигом…

8

В своем стремлении скрупулезно следовать русским традициям Эдуард, пожалуй, переусердствовал. Стол, который он «мигом» организовал, давно уже был накрыт в столовой, но еще раньше, лет эдак на семьдесят, он уже перестал отражать русский быт. Из атрибутов нынешнего русского застолья на нем присутствовали разве что соленые грибочки да квашеная капуста. Все остальное — и стерляжья уха, и осетровый балык, и расстегайчики, и икорка семи сортов — давно уже отошло в область преданий. И уж конечно, водка английского производства мало напоминала тот химический суррогат, который привык видеть Сергей на столах в родном Отечестве. Впрочем, за год он уже и сам забыл убогие прелести нынешней русской кухни с ее обязательным винегретом, салатом «оливье» да вареной картошкой.

После «пятой» и соответствующей закуски Фитцжеральд аккуратно промокнул салфеткой губы, откинулся на спинку кресла и блаженно отметил:

— Теперь можно и о деле поговорить.

— Валяй, — великодушно разрешил Сергей.

— Ты пойми, дурашка, — растроганно прижал руку к сердцу Эдуард. Сегодня у тебя знаменательный день.

— Это я и сам догадался.

— Да… А почему? А… а потому, что когда я говорю «мы» — я подразумеваю себя, Саяниди и еще одного человечка. С ним тебя знакомить еще не время, но мы с Ваней и есть ядро того, что мы называем «русской мафией» здесь, в Калифорнии. Так я говорю, Иван?

Саяниди, который немного пил, мало ел и почти ничего не говорил, только кивнул в знак согласия.

— Вот, — продолжал Фитцжеральд. — А сегодня ты познакомился с Ванькой. Значит, поднялся еще на одну степень доверия. Но это еще не все. С сегодняшнего дня вы будете брать в работу самого Манзини. Ого! Раньше мы и мечтать о таком боялись. Что Лич против Манзини? Тьфу, «шестерка». А Манзини — фигура! Но и его прищучим. А как?

— А вправду: как? — вяло заинтересовался Сергей.

— О! Тут нам поможет Фил Картрайт.

— Кто такой Картрайт? — наморщил лоб Сергей, но так и не припомнил.

— Погоди, Эдуард, — неожиданно подал голос Саяниди. — Это разговор серьезный, а ты, по-моему, выпал из формы. Поди-ка лучше свари нам кофе, а мы перейдем в твой кабинет и побеседуем.

Странно, но на такое предложение Фитцжеральд вовсе не обиделся и покорно поплелся готовить кофе.

В кабинете Фитцжеральда Саяниди занял хозяйское место — за необозримым письменным столом красного дерева. Сергей не без удобства обосновался на кушетке в углу.

— Ну вот, теперь о деле, — подчеркнуто строго начал Саяниди, — Фил Картрайт, это компаньон, друг и… хм… любовница Манзини. Если Манзини король, то Картрайт, безусловно, премьер-министр. И подступиться к нему было бы так же трудно, как и к царственному старикашке, но… У каждого человека есть свой пунктик…

«Черт их знает — где они раскапывают все эти сведения», — только и оставалось удивляться Сергею, и как всегда, сведения эти были точными, краткими и выверенными.

Фил Картрайт, несомненно, крупная и неодиозная фигура в окружении Манзини.

С самим Манзини все ясно. Глава одного из сильнейших «семейств» американской «Козы Ностры», дон Джакомо прошел типичный путь от рядового мафиози до великого «кэмпо» — «крестного отца» всей итальянской диаспоры Юга США.

В меру религиозный, хотя и не чуждый обычного католического лицемерия, в меру жадный, если потеря части капитала не грозила одновременно потерей даже малой толики власти, и в меру распущенный. Безусловно, смелый и решительный исполнитель, хитрый и расчетливый дипломат и, наконец, всевидящий и всезнающий руководитель. Таков был Джакомо Манзини. Работа, верней деятельность, и жизнь были для него увязаны в единое целое. Джакомо не мыслил жизни вне мафии, и потому жизнь его, как и цель этой жизни, была ясна и проста.

Но Фил Картрайт…

Этот жил в двух измерениях. Измерение первое — все, что связано с мафией и бизнесом. В этом измерении Фил мало отличался от Манзини.

Но существовало второе измерение — сугубо личное. И в этом измерении изнеженный эстет, филантроп и психопат Картрайт так же мало походил на Фила-мафиози, как балерина на шахтера.

Тонкая, мятущаяся душа Картрайта во втором измерении постоянно блуждала в поисках божественного откровения и наконец нашла его в дзэн-буддизме. Хотя не последнюю роль в таком выборе сыграла и конъюнктура действующего духовного рынка. Дзэн-буддизм в последние годы высоко котировался на этом рынке, и, конечно же, душа Фила Картрайта не могла не угодить в мощную струю новомодного течения.

Была ли вера его искренней? В этом Саяниди сомневался, ибо сколько черта ни ряди в ризы, а так он чертом и останется. Впрочем, Картрайт уже четыре года строго выполнял все требования культа. Он аккуратно посещал ритуальные сборища, прошел уже три ступени очищения и свято следовал наставлениям своего гуру. Гуру этот, как следовало из характеристики Саяниди, — типичный пройдоха, недоучившийся студент-ориенталист и вообще ничтожная личность. Но, как ни странно, эта «ничтожная личность» бесспорно и сильно влияла на психику Картрайта. Особенно это влияние усилилось в последний год.

Естественно, Манзини знал об этом увлечении своего ближайшего помощника. И гуру, и дюжина постоянных адептов были внимательно, как только может мафия, проверены. Но ни за кем не обнаружилось ничего, со специфической точки зрения Манзини, предосудительного. В мирном дзэн-буддизме, конечно же, имелся громадный недостаток — слабая совместимость его с церковью святого Петра, но такой уж чрезмерной нетерпимостью дон Манзини не отличался — в делах религиозных, конечно. Строго преследовалась только измена интересам «семьи».

«Господь с ним, пусть мальчик развлекается, раз делу это не вредит», решил Манзини, слежка стала не постоянной, а так, от случая к случаю.

А еще Фил Картрайт был страстным и заядлым коллекционером. Тяга к антиквариату появилась у Фила давно, задолго до увлечения буддизмом. Финансовые же возможности Картрайта позволяли развить подобную страсть, и к сорока годам он собрал уникальную и не поддающуюся никакой оценке коллекцию. Увлечение же дзэн-буддизмом направило собирательскую энергию Фила в новое русло. Теперь его интересовали исключительно предметы, связанные с культом Будды. Впрочем, не чурался он и изделий близкой к буддизму, но более древней и загадочной индуистской культуры.

Исходя из этих странностей и причуд Картрайта, Саяниди и разработал хитроумный и изящный план «психологической агрессии». В первую часть этого плана входила соответствующая обработка гуру Картрайта с последующей его заменой самим Саяниди. И на этом этапе профессор-востоковед Саяниди не предвидел особых трудностей и не сомневался в успехе.

Параллельно с этим следовало укрепить веру Картрайта и сделать из него послушную игрушку в чужих руках, эдакого зомби от дзэн-буддизма. Заставить его прямо предать «семью», конечно, Саяниди не надеялся, но он был уверен, что сможет выкачать кой-какую информацию.

И это представлялось сложной задачей: требовалась информация о недоступном доне Джакомо, проникновение в самые строго охраняемые тайны. Для верного члена «семьи» и близкого к кэмпо человека это весьма и весьма близко подходило к предательству, а заставить пойти на предательство Фила, даже с помраченным рассудком, шансов было немного. Требовалось тонко войти в доверие и выдерживать баланс в расспросах так, чтобы Картрайт не насторожился. Впрочем, здесь у Саяниди имелись обоснованные соображения. Прежде всего он намеревался провести Картрайта через «четвертую ступень очищения».

Ступень эта подразумевала испытание страхом. Сергей сразу засомневался, каким это образом на беднягу Фила можно нагнать столько страху, чтобы он забыл, кем является в реальной жизни. Саяниди сомнения Сергея ничуть не смутили. Как оказалось, он собирался прибегнуть к древнему, но чрезвычайно эффектному трюку браминов. Трюк этот давно забыт, и вообще знали его лишь немногие избранные.

Архитектура древних храмов браминов, их акустические свойства в сочетании с использованием хитроумных музыкальных инструментов позволяли достигать потрясающего эффекта. Основой его являлись сверхнизкие частоты, именно их и умудрялись извлекать брамины из своих таинственных инструментов. Как объяснил всезнайка Саяниди, инфразвук, генерируемый на частоте семи герц, вызывает у человека, находящегося рядом с источником звука, чувство животного, непреодолимого страха. Это чувство столь тягостно, что при длительном времени воздействия приводит к развитию острого психоза. Как оказалось, Саяниди сам испытал в одном из полузаброшенных древних храмов подобное воздействие и сумел докопаться до первопричины.

Но тогда, в храме, он вместе с немногими прихожанами дошел до предела возбуждения. А затем музыка прервалась, и наступил ни с чем не сравнимый экстаз. Непередаваемое ощущение умиротворения и покоя… И вот теперь Саяниди намеревался подвергнуть такому же, только более длительному воздействию Картрайта.

Сергей тотчас иронично осведомился, как он собирается поступить: транспортировать ли Фила в Индию, либо перевезти храм с браминами в Америку? Оказалось, что при наличии такого умельца, как двоюродный брат Фитцжеральда Люк Тенесси, ничего подобного не потребуется. Люк мог воссоздать храм с инструментами и инфразвуковой эффект в коробочке три на три дюйма, верней, уже создал. А подсунуть изделие Картрайту должен был уже Саяниди.

Короче говоря, весь план был уже разработан в деталях, неясным в нем осталась только роль самого Сергея. А оказалась она простой и, если честно, не столь уж значительной — Сергей и его группа должны страховать Саяниди и работать у него, как говорится, «на подхвате». Ну и еще коекакие мелочи…

Обсуждение этих «мелочей» закончилось уже далеко за полночь. К тому времени Фитцжеральд окончательно захмелел и лишь хлопал устало глазами. А Сергей ни усталости, ни хмеля не чувствовал. Игра начинала ему нравиться.

9

Фил Картрайт потянул за шнурок бра, упал в кресло и, с наслаждением вытянув ноги, подремал минут десять. Потом вздрогнул, проснулся, сладко зевнул и почему-то на цыпочках прокрался в угол.

Здесь на двух старинных книжных полках тускло отсвечивали переплетами древние фолианты. Картрайт любил на сон грядущий полистать «Комментарии Цезаря» или «Записки Наполеона Бонапарта». Еще ему нравился Лукреций Кар. Любимые книги Фил держал в спальне — под рукой.

Но сейчас книги Фила не интересовали. Он открыл дверцу верхней полки и нажал на корешок крайнего справа тома. Вся полка плавно и беззвучно сдвинулась в сторону, обнажив бронзовую заслонку с цифровым замком. Картрайт набрал код, повернув крохотные колесики, достал из жилетного кармана маленький серебряный ключик, вставил его в ажурную прорезь и дважды повернул. Заслонка скользнула вниз, и за ней открылась ниша, подсвеченная изнутри ровным голубым сиянием. Здесь, в этом потайном сейфе, покоились избранные сокровища Картрайта, его слабость и гордость.

Картрайт прятал их не от воров. Никакой вор безнаказанно не проник бы и за ограду его дома. Картрайт прятал их от кощунственных и завистливых людских глаз. Изящные золотые статуэтки: Будда, Шива… Вот он — шестирукий и головастый, обвешанный черепами, удавками, ножами, огнедышащий и грозный. Пляшет себе на слоноголовом Генеше — мудром и добром боге. Топчет его босыми ногами.

Так и сам Картрайт ездил на доверчивых и беззлобных. Пусть не родятся дураками. Шиву Картрайт почитал особо. А вот жук-скарабей. Амулет эпохи фараонов. Из чистейшего железа. Непостижимо! Какими только секретами не владели древние мастера. А эти простенькие бронзовые таблички с халдейскими письменами! Их еще никто не расшифровал и… не расшифрует.

Миниатюры на слоновой кости с изображением владык династии Ци-Дзян, а это более позднее… Франция, золотой XVIII век. Этот хрустальный флакончик все еще хранит неповторимый аромат духов маркизы Помпадур. Ах, этот «Весенний луг»! Неповторимый шедевр Лоренцо Менотти — парфюмера и алхимика.

Украшение коллекции — корона персидского царя Ксеркса! Какая россыпь камней, какая композиция и… какая цена. Да разве можно ее оценить? Но даже не эта корона манила сейчас к себе Картрайта. Вот оно, последнее приобретение! Неведомая индусская богиня! Такую не встретишь ни в одном музейном каталоге мира. И не ее более чем почтенный возраст, и не золотой вес, и не количество каратов в бриллиантах и рубинах инкрустации волновали Картрайта. Нет. Голову богини защищал скафандр! Скафандр!

Он не походил на киношные шлемы отчаянных космопроходчиков, и все же это был натуральный скафандр. И от него, едва приметные среди бус, змеек, чаш с жертвенной кровью, протянулись к пупку богини два тонких гофрированных шланга. Они входили в пупок и терялись в чреве статуэтки. Было от чего потерять голову!

О существовании богини Картрайт узнал от гуру. В тот вечер гуру задержал Картрайта после очередного сеанса трансцендентальной медитации. Картрайт не спрашивал зачем. Гуру видней… он все знает…

Гуру долго молчал, застыв на своем ветхом коврике. Он молчал так долго, что Картрайт решил, что гуру уснул. Но он терпеливо ждал…

— Хорошо, — размежил наконец гуру набрякшие веки. — Ты слишком любишь себя. Твое тщеславие беспредельно, как Вселенная. Я хотел помочь тебе обрести свою карму, но тихая вода не в силах сокрушить камень. Вода — это мой разум, камень — твое сердце…

— Но разве вода не может отшлифовать камень, гуру? — почтительно припал к земле Картрайт.

— Нет. Для этого нужны тысячелетия. А человеку недоступна амрита[5] вечности.

Гуру утомила длинная фраза, и он снова устремился в далекие, одному ему ведомые миры. Но минут через пять он вернулся на землю, а верней, на грязный коврик посреди небольшого зала, некогда спортивного, а теперь отведенного для местопребывания великого гуру.

— Хорошо. Я могу тебе помочь, но тебя ждет трудное испытание. Готов ли ты пройти через него?

Картрайт замешкался с ответом. Перспектива трудного испытания его вовсе не прельщала.

— Ты колеблешься, — удовлетворенно отметил гуру.

— Я… я готов, — решительно, но покорно склонил голову Картрайт.

— Ты не спрашиваешь меня, что это за испытание… Это хорошо… Ты выйдешь чистым, если… — многозначительно умолк гуру.

Картрайт облился холодным потом, но гуру прожег его таким взглядом, что ему показалось, будто рубашка на груди затлела и зачадила голубым дымком.

— Если выйдешь, — закончил мысль гуру.

Засим последовало очередное состояние прострации, из которого гуру вышел не скоро, зато так же легко, как и вошел.

— Это будет испытание страхом, — обрадовал он Картрайта. — Но я не могу провести тебя, как раньше. Ты пойдешь один.

— О, не покидай меня, гуру, — взмолился Картрайт.

— Нет. Так надо. Готов ли ты?

Картрайт собрался с силами и прошептал побледневшими губами:

— Готов, гуру.

— Будет так, — грозно сверкнул очами учитель.

И уже в который раз впал в транс. Но на этот раз он медитировал. Он общался с невидимыми и неслышимыми собеседниками в беспредельных космических далях. Разум Вселенной поучал его. Теперь на его лице не было обычной покойницкой маски. Впалые щеки гуру озарились туберкулезным румянцем. На высоком лбу выступила испарина.

Открытые чакры гуру уловили концентрированный сгусток энергии, и теперь учитель представлял собой не что иное, как радиолокационную антенну, приемник и передатчик, вместе взятые. И все это на автономном питании. По комнате заметались синие электрические искры. Сам гуру разве что не светился в полумраке, но молнии от него полетели словно от Зевса-громовержца. Запахло озоном, и тогда гуру заговорил. Собственно, говорил не он сам, а космос.

Гуру лишь выполнял функции посредника и переводчика. А может, гуру и не говорил вовсе, но Картрайт слышал его голос:

— Ты возьмешь ее. Но она никогда не будет твоей. Она ничья. Она оттуда. Смотри!

И обалдевший, впавший в транс вслед за наставником Картрайт увидел… На противоположной стене… Словно изображение диапроектора, только объемное… Лачуга… Китайская фанза… таких много в Чайна-тауне… Картрайт прошел сквозь стену. Какие-то узкоглазые желтые рожи… Подвал… Господи единый… Вот она…

Адрес на «голограмме» не указали, но Картрайт точно знал, где искать лачугу.

— Ты возьмешь, — снова забубнил и заискрил гуру. — Ты возьмешь, тебе никто не сможет помешать. Так будет. Иди.

Картрайт очнулся и пулей вылетел из электрической комнаты. Вслед ему гуру отпустил последнее напутствие:

— Ты будешь сам.

Тренированные парни из личной гвардии Картрайта без особого труда разыскали в тесном переплетении узких улочек скромную китайскую лавчонку и ночью, без лишнего шума, атаковали ее. Однако в лавчонке не оказалось ни единой живой души, но в подвале… В подвале они обнаружили странную капсулу со статуэткой и без приключений доставили ее Картрайту.

Но вместе с богиней в дом Картрайта вошел и страх. Он стал вползать к нему в постель по ночам. Очень скоро Картрайт научился чувствовать его приближение. Вот… словно холодный ветерок коснулся волос… По телу пробежала легкая дрожь. Тело Картрайта цепенело в ожидании неведомого и страшного. И «оно» приходило…

Тошнотворная волна поднималась откуда-то изнутри и подбрасывала Картрайта в постели. И он вскакивал с кровати, зажигал свет и метался по спальне, сжимая виски руками. Сердце бешено колотилось и рвалось наружу. Картрайта знобило… Затем он успокаивался, и тогда неудержимо хотелось спать. Но самое ужасное — уснуть он не мог! Стоило прикрыть на секунду веки, и голова начинала раздуваться, как резиновый шарик. Мозг, казалось, делился на части, словно одноклеточный организм. И каждое новое его полушарие жило и думало по-своему, совсем отдельно от него, Картрайта. Затем накатывала новая волна. И Картрайт медленно, но уверенно пополз к грани, за которой начиналось безумие.

Поначалу приступы тревожили его раз в неделю. Затем они стали повторяться все чаще, и наконец каждая ночь стала для Картрайта пыткой. Он забывался только к утру, наглотавшись транквилизаторов. Но такой сон не освежал. Картрайт осунулся и очень быстро похудел. А днем он иногда засыпал на ходу. Самое плохое — он стал забывать некоторые бытовые детали и рабочие мелочи. А это уже было почти катастрофой. Он дошел до того, что решил избавиться от богини и… не смог. Тогда он изменил своим принципам и отвез статуэтку знакомому профессору-эксперту, большому доке в таких вопросах.

Профессор Стейнер долго вертел богиню на столе, поворачивая ее то так, то эдак, словно прицеливаясь — с какой стороны к ней лучше подобраться. Затем он вооружился устрашающей на вид лупой и старательно изучил мельчайшие шероховатости и выпуклости на золотом теле богини. Наконец, причмокнув губами, профессор задумчиво поскреб абсолютно голую макушку.

— Э-э… занятнейшая вещица, коллега. Честно говоря, настоящий шедевр и весьма похоже на подлинник. Поздравляю… поздравляю… Но… откуда же вы ее выудили?

Еще месяц назад Картрайт соврал бы, не моргнув глазом, но сейчас он замялся.

— Понимаю, — тихо рассмеялся Стейнер, — видно, ловили в мутной водичке… Впрочем… иначе в наше время хорошую коллекцию не составить.

Он резко оборвал смех и поднял на Картрайта бесцветные глазки.

— Очень ценный экспонат, очень… И все-таки, назовите хотя бы приблизительно, э-э… географический регион, откуда прибыла богиня.

Картрайт только покачал головой и развел руками:

— Знаю только то, что богиня относится к культуре времен раннего буддизма, VI–V век до нашей эры.

— Что ж… В древних источниках есть указание на существование некой богини Махапаринирвана[6]. Даже имя этой богини было запрещено поминать всуе, поэтому и оно утеряно. Может быть, но… нет! — Стейнер снова глянул на пупок богини через лупу и твердо повторил: — Нет! Сделана она действительно в Индии где-то в VI–V веках до нашей эры, но к индуизму богиня отношения не имеет! И к буддизму тоже.

Картрайт от такого заявления даже рот приоткрыл и тупо уставился на профессора в ожидании пояснений.

— Видите ли, — наслаждаясь произведенным эффектом, глубокомысленно пояснил Стейнер, — ни люди, у которых вы купили статуэтку, ни вы, Картрайт, не знаете, что определяет ценность богини. Впрочем, и я сам не все знаю. Но кое о чем догадываюсь… Хотите кофе?

— Потом, — невежливо отмахнулся Картрайт.

— Как хотите… Тогда я продолжу. Так вот: богиня относится к куда более древней и куда более загадочной культуре, чем буддизм и даже индуизм. Вы обратили внимание на значки, которыми сплошь покрыто тело богини?

Картрайт поспешно кивнул:

— Они напоминают иероглифы.

— Правильно. И если присмотреться внимательно, то можно заметить, что даже украшения богини в своих переплетениях образуют знаки. Но это не иероглифы! Это в ученых трудах именуется халдейской клинописью.

— Неужто? — подпрыгнул в кресле Картрайт.

— Да. Именно те халдеи, которые считаются основателями черной и белой магии.

— Расшифровать, конечно, нельзя?

— Увы… увы… мне понятны только некоторые знаки…

— Ну! — потребовал Картрайт, и глаза его зажглись лихорадочным блеском.

— Что «ну»? — не понял Стейнер.

— Продолжайте, — умоляюще прошептал Картрайт.

— Я и продолжаю, — сердито пробурчал профессор. — Видите этот знак?

Он с трудом «уложил» тяжелую богиню и ткнул пальцем в завитушку с тремя точками под ней. Странным знаком как бы запечатали вогнутое основание статуэтки.

— Этот… гм… иероглиф… повторяется чаще других. Вот здесь… здесь и здесь… — Стейнер завертел статуэтку. — Да будет вам известно: у древних халдеев это символ смерти.

Стейнер умолк многозначительно, а Картрайт вдруг ощутил знакомый холодок под волосами.

— А еще мне знакомо значение этого символа, — профессор снова крутанул богиню на 180 градусов. — Это страх. Символ страха перед неведомыми силами. Так-то! — Стейнер перевел дух и только теперь заметил, что его слушатель находится в состоянии, близком к обмороку.

Глаза Картрайта с расширенными зрачками бессмысленно шарили в пространстве. Взмокшая прядь волос прилипла к потному лбу, а дрожащие руки комкали носовой платок.

— Что это с вами, коллега? — засуетился профессор и метнулся к настенному шкафчику-бару.

Картрайт почувствовал, что в руки ему сунули стакан с жидкостью. И он послушно сделал несколько глотков. Жидкость оказалась неразбавленным ромом. Картрайт поперхнулся, закашлялся и… пришел в себя.

— Вот так-то лучше, — похлопал его по спине Стейнер. — Никогда бы не подумал, что вы такой впечатлительный.

Профессор зашелся своим дребезжащим смешком, потом низко наклонился к уху Картрайта и прошептал:

— Привезите богиню завтра вечером… попозже… в лабораторию. Я там частенько засиживаюсь. Покрутим ее на моих приборах. Мне кажется… она полая и внутри что-то есть. Только не хочу, чтобы знали мои ассистенты. Я сам управлюсь. О'кэй?

— О'кэй, — вяло согласился Картрайт.

Стейнер довел Картрайта до двери кабинета, бережно поддерживая под локоток. За дверью шефа ожидали два меланхоличных джентльмена. При виде плачевного состояния, в котором пребывал их драгоценный патрон, телохранители переглянулись и подозрительно уставились на Стейнера.

— Что случилось? — недружелюбно, сквозь зубы, процедил один, обращаясь к профессору.

— Так… маленькое нервное потрясение, — пожал плечами Стейнер и поторопился исчезнуть за дверью.

На следующий вечер Картрайт, как и было договорено, привез богиню в лабораторию. Для начала профессор взвесил статуэтку. Богиня «потянула» на шестнадцать фунтов[7]. Стейнер быстро просчитал что-то на калькуляторе и удовлетворенно хмыкнул. Затем сунул статуэтку в рентгеновскую установку. Результат этого исследования озадачил профессора — он ринулся к ультразвуковому сканеру.

Целый час профессор, словно одержимый, метался между своими приборами. Картрайт, сжавшись на стуле, терпеливо дожидался «оглашения приговора». Он не мешал профессору и не задавал глупых вопросов. Лишь раз, когда Стейнер собирался соскоблить тонкой бритвочкой что-то с поверхности статуэтки на смотровое стекло, Картрайт вмешался:

— Это не повредит?

— Нет, — не удостоив Картрайта даже взглядом, отмахнулся профессор.

Наконец Стейнер угомонился. Он еще раз повертел статуэтку в руках, заглянул богине в лицо, словно надеялся прочесть на нем ответ на какой-то вопрос, и вздохнул:

— Да. Поражение…

— Как так?

— Должен вам сказать, что экспертиза еще больше запутала дело, — Стейнер смущенно развел руками. — Нет, кое-что я, конечно, установил…

— Что именно?

— Она действительно полая. Но время изготовления датируется не VI–V веками до нашей эры, а третьим тысячелетием…

— Эпоха фараонов, — тихо ахнул Картрайт.

— Да… Но я уже говорил: ни к фараонам, ни вообще к Древнему Египту богиня не имеет никакого отношения. Это культура Междуречья, точней древне-ассирийская. Далее: статуэтка покрыта несколькими слоями лака. Вы чувствуете такой неопределенный запах, исходящий от богини?

— Угу, — угрюмо подтвердил Картрайт.

— Так вот, последний слой лака свежий. Нанесен эдак веков двадцать назад.

— Не позже? — быстро переспросил Картрайт.

— Нет. Секреты таких лаков утрачены приблизительно на этом временном отрезке. Либо… если это сделано в более поздний период, то неизвестный мастер знает то, что неведомо мне, а значит, никому, — профессор церемонно поклонился. — Далее. Под слоем лака трудно разглядеть слои более поздней работы на днище статуэтки. Но я разглядел! Что это за работа? Одному Аллаху известно — как говорят мусульмане. Самое любопытное! В чреве богини что-то есть…

Картрайт напрягся и подался вперед.

— Да! Какое-то устройство и еще порошок. Похоже на «сухой» электролит.

— А что это за устройство? — звенящим шепотом осведомился Картрайт.

— Это я могу сказать точно, если… если распилю статуэтку, — и Стейнер невозмутимо скрестил на груди руки.

— Ни в коем случае! — ужаснулся Картрайт. — Ни за что!

— Пожалуй, вы правы, — Стейнер задумчиво потер переносицу, — статуэтка потеряет ценность и… товарный вид, хотя я бы сделал все очень аккуратно. Как ученого…

— Нет! — еще раз решительно воспротивился Картрайт и запричитал: — Я не ученый, мне это незачем. Тайны древних, знаете ли, священны для меня, но иероглифы, иероглифы?

— Клинопись, вы имеете в виду?

— Да! Да! Вы можете попытаться ее прочесть?

— Хм… можно попытаться. — Стейнер скептически прищурился. — Но для этого я должен хотя бы сфотографировать статуэтку в нескольких пропорциях.

— Только по частям. Не надо общих снимков.

— Как вам угодно, — сухо подчеркнул Стейнер.

Картрайт понял эту сухость по-своему и торопливо полез в карман за чековой книжкой. Стейнер брезгливо принял чек и небрежно сунул его в ящик стола, даже не взглянув на выписанную сумму.

— Я очень на вас надеюсь, — поторопился замять неловкость Картрайт. Если потребуются дополнительные расходы, я…

— Да при чем здесь расходы? — сердито оборвал его профессор. — Мне самому интересно. Но результат очень сомнителен. Над клинописью бились и не такие головы. Да что там головы! Самый современный компьютер бессилен. Древние ведь оперировали не буквами и не словами, а абстрактными категориями. Да еще какими! Эх! — Стейнер безнадежно махнул рукой. Забирайте-ка свое сокровище да катитесь спать. Впрочем, думаю, сегодня вам заснуть будет трудно.

Профессор Стейнер в неведении попал в точку — Картрайт забылся только к утру, после очередной дозы барбитуратов. Он боролся с богиней еще неделю. Но статуэтка доконала Картрайта. И он снова предстал пред светлые очи гуру. Но куда девался его цветущий вид?! Похудевший и осунувшийся, с нездоровой синевой под глазами, с дрожащими руками, Картрайт был жалок. А глаза лихорадочно блестели, словно у умалишенного.

Он пал перед учителем ниц и уткнулся лбом в грязные кеды. Но закаленное сердце гуру не ведало жалости, и Картрайту пришлось возлежать довольно долго. Он лежал и благоговейно впитывал дух видавшей виды обувки гуру.

— Встань, — наконец сурово повелел учитель.

Картрайт не шелохнулся.

— Встань, — повторил гуру, но голос его смягчился.

Картрайт поднял мокрое от слез лицо и смиренно сложил на груди руки:

— Гуру! Я слаб! Это выше моих сил. Освободи! — заскулил он.

Гуру молчал, задумчиво дрейфуя взором в пространстве. Тонкие лучики света пробивались сквозь грубую вязь шторы-циновки, и причудливые узоры увивали стены. В углу едко коптил и потрескивал светильник. Неясные тени плясали по лицу гуру.

Картрайт поскулил еще немного и притих. Гуру не торопился нарушать божественную тишину.

— Хорошо, — наконец произнес он, но лицо гуру осталось беспристрастным. — Я предупреждал тебя, что ты пойдешь сам. Я спрашивал: готов ли ты?

Картрайт тихонько всхлипнул в ответ.

— Зачем ты пришел ко мне? Ты, жалкий червь, не вынесший и сотой доли испытания?

— Я больше не хочу, — неожиданно буднично отрезал Картрайт и шмыгнул носом.

Гуру, пораженный не столько ответом, сколько тоном ученика, ощерил черные зубы и издевательски прошелестел:

— Он не хочет…

Судя по всему, гуру смеялся.

— Да ведаешь ли ты, с какими силами затеял игру?

— Не ведаю. Но это не я затеял, — прошептал Картрайт.

— А чем это кончится, ты ведаешь? — не обращая внимания на дерзость ученика, возвысил голос гуру.

— Я больше не хочу, и все, — тихо, но твердо повторил Картрайт и поднял на учителя глаза, полные искренней скорби. — Кто дал тебе право, гуру, назначать ученикам испытания, через которые ты не прошел сам? А теперь я пришел к тебе за помощью, а ты отказываешь. Разве так завещал Единственный?

Этот бунт в храме, казалось, озадачил учителя.

Теперь гуру неприкрыто изучал лицо непокорного ученика. Но в божественном его взгляде Картрайт подметил простые человеческие чувства: недоумение и… жалость.

— Хорошо, — подвел итог учитель, и лицо его привычно закаменело. — Я помогу тебе, но… Я больше не смогу быть твоим гуру.

— О, не покидай меня, учитель! — возопил в отчаянии Картрайт.

— Нет. У тебя будет другой гуру. Только он может. Но… — Гуру отвернулся от Картрайта, словно бы не в силах глядеть ему в глаза.

— Договаривай, учитель…

— Он «черный», — едва слышно произнес гуру, не поворачивая головы.

— Черный? — Волосы встали дыбом на голове Картрайта, хотя он плохо понимал значение прилагательного «черный». Его больше напугал голос гуру.

— Да. Он уже перешагнул грань познания, — как всегда в таких случаях, подпустил тумана гуру. — Для него почти нет невозможного. Он всесилен. Он достиг могущества бодхисатв[8], но сам никогда не будет бодхисатвой потому, что он «черный». Его колесо замкнулось. Хочешь ли ты такого учителя?

Картрайт сжался, как загнанный заяц. Глаза его затравленно шарили по комнате, словно искали какой-то предмет. Губы гуру тронула едва заметная улыбка, но он быстро ее спрятал и грозно повторил:

— ГОТОВ ЛИ ТЫ?

— А он избавит меня от страха?

— Да.

— А я не сойду с пути спасения?

— Спасение только в твоих руках.

— Я… я готов, — Картрайт сглотнул слюну и стал тихим и покорным, как ребенок в набожной семье. — А как мне найти нового гуру? — робко поинтересовался он.

— Его незачем искать. Он сам найдет тебя, и очень скоро. Жди.

— О моем существовании он узнает от тебя, ГУРУ?

— Он уже знает о тебе. Он знает с той самой минуты, как ты принял богиню. Космос сказал ему. А сегодня ночью я говорил с ним.

— Он здесь? — обрадовался Картрайт и смутился — его радость была, по крайней мере, неучтива по отношению к учителю. Но гуру, казалось, не заметил смущения Картрайта.

— Я не знаю, где он. Жди!

— Я… я готов, — повторил Картрайт и снова припал к кедам своего, теперь уже бывшего, гуру.

10

Нет! Положительно Картрайту не везло со сном. После встречи с гуру он провел очередную безумную ночь, но едва к утру задремал наконец, как его бесцеремонно потревожил зуммер телефона.

Картрайт долго не брал трубку, мучительно надеясь, что проклятый зуммер умолкнет, его телефон все пищал и пищал, и с каждым очередным писком желчный пузырь Картрайта все раздувался и раздувался и… опорожнился. Картрайт сорвал трубку и замер в предвкушении момента, когда на голову назойливого абонента можно будет вылить ведро словесных помоев. Но, услышав голос Цербера, Картрайт забыл о своих намерениях. Цербер — телохранитель и привратник Картрайта, — пользовался абсолютным доверием шефа и славой непревзойденного психолога-физиономиста. Он уже пятнадцать лет сторожил вход в дом Картрайта и еще ни разу не допустил к шефу того, кого не следовало. Сейчас Цербер известил, что хозяина добивается какой-то китаеза, и тотчас добавил, что такой нахально-самоуверенной рожи сроду не видел ни на одном китайце, а потому не прогнал нахала прочь и решил потревожить хозяина.

Повинуясь могучей силе инерции, Картрайт открыл было рот, чтобы запустить в Цербера парочкой хороших эпитетов, но вовремя закрыл его. До Картрайта дошел смысл сказанного.

«Нахальный китаец действительно явление редкое, — решил Картрайт. Значит, он от Него».

— Проводи, быстро! — рявкнул он, наспех привел себя в порядок и вышел в кабинет.

Что и говорить, у странного китайца от расовых признаков остались лишь узкие, раскосые глаза да едва приметный шафранный цвет кожи. Все остальное, и фигура Геркулеса, и открытый взгляд без малейшей угодливости, и вьющиеся, а не прямые волосы, — все это не вписывалось в привычный азиатский стандарт. Картрайт даже вспомнил невесть где слышанную медицинскую шутку:

«Лечили от желтухи, а оказалось — китаец».

Китаец с достоинством поклонился и коротко пояснил цель своего визита:

— Он ждет тебя.

Говорил он чисто, без малейшего намека на акцент. Картрайт, как и подобало в столь торжественную минуту, быстренько состроил смиренно-почтительную мину, хотя в душе изрядно струхнул.

— Я готов, — опустив затуманенные бессонницей очи долу, произнес он.

— Я провожу тебя, — утвердительно, словно одобряя сказанное Картрайтом, кивнул китаец.

И тут Картрайт допустил досадный промах.

Повинуясь привычке, он крикнул кому-то за дверью:

— Хэмп! Машину!

Китаец сверкнул глазами и возвысил голос на целый тон:

— К нему не ездят. К нему идут пешком или ползут.

Картрайт растерялся. Слава Богу, ему хватило ума не полюбопытствовать: далеко ли идти? Доселе невидимый Хэмп появился в дверном проеме:

— Конвой обычный, хозяин? — буднично уточнил он.

— Не надо конвоя… и машины не надо… Мы… мы пойдем пешком.

На лице многоопытного Хэмпа не отразилось ровным счетом ничего. Раз шеф сказал пешком — значит пешком. Он только быстро глянул на Картрайта, и тот подал глазами едва приметный знак, понятный лишь им двоим.

Китаец между тем развернулся и, больше не говоря ни слова, направился к выходу. Следом за ним поторопился и Картрайт.

Хэмп пропустил их, плотно притворил дверь кабинета и извлек из кармана портативную рацию:

— Ричи! Это Хэмп! — прокричал в микрофон.

— Слушаю, — прохрипела рация лающим баском.

— Шеф сейчас выйдет из дома в сопровождении желтолицего. Они куда-то пойдут пешком. Понял?

— Понял!

— Пристегни к своим ребятам Бизона и Шимозу и от хозяина ни на шаг. Только незаметно. Понял?

— Понял. А зачем Шимоза?

— А вдруг они пойдут в Чайна-таун? И, вообще, черт знает, куда они потопают, — досадливо поморщился Хэмп, не любивший внезапных поворотов сюжета. — Так что смотри в оба!

Очутившись на улице, Картрайт наметанным глазом оценил расстановку сил и остался доволен. Хэмп умел обставить все со вкусом и ненавязчиво — как и подобало шефу личной охраны такой фигуры, как Картрайт.

Китаец, казалось, мало обращал внимания на окружающие его мелочи и не особо торопился. Во всяком случае, Картрайт, не привыкший к такому способу передвижения, вначале без труда поспевал за ним. Однако когда неутомимые ноги китайца, а вместе с ним и полуатрофированные придатки Картрайта пересекли седьмую по счету авеню, в душу Картрайта вкралось сомнение. Он быстренько прикинул, сколько миль придется отмахать до китайского квартала и ужаснулся. К счастью, его странный проводник направлялся вовсе не в Чайна-таун, а в деловой центр Майами. Они отмерили еще два квартала и вышли на оживленную Линкольн-стрит.

Продвижение несколько замедлилось — Картрайт легко лавировал в толпе автомобилей, когда сам садился за руль, но совершенно потерялся в толпе людской. Он то и дело натыкался на пешеходов, зацепил локтем сгорбленную злую старушенцию и протер полой пиджака заплеванный бок урны. Однако венцом злоключений Картрайта стало столкновение на углу Линкольн-стрит и Шестой авеню.

Картрайт засмотрелся на живописную группу подростков, чьи взбитые шевелюры отливали всеми цветами радуги, и влез пыльной подошвой прямо на любовно начищенный штиблет полисмена. Фараон скромно стоял в сторонке — у фонарного столба, никому не мешал, такая бесцеремонность Картрайта была натуральным свинством.

Полисмен досадливо скривился — не то от боли, не то от обиды — и горестно посетовал:

— Треснуть бы тебя разок по башке, чтоб хайло не разевал, да дубинки жалко.

И Картрайт, всемогущий Картрайт, ничего не ответил. Он струсил и поймал себя на том, что впервые за свою небезгрешную жизнь спасовал перед блюстителем закона.

Наконец ужасной гонке пришел конец: китаец свернул в переулок и вошел в подъезд двухэтажного особняка. Картрайт облегченно вздохнул. Они поднялись на второй этаж, китаец уверенно толкнул дверь и шагнул в квартиру.

Картрайт набрал в грудь побольше воздуха, зажмурился и… шагнул за ним. Здесь, в квартире неведомого божества, Картрайт ожидал встречи с чем угодно и с кем угодно, но действительность превзошла самые смелые его ожидания.

Во-первых, квартира была обставлена в типичнейшем для горожанина среднего достатка стиле. Коридор, прихожая, одна комната, другая… И везде стандартная мебель, картины, люстры, шторы. Без лишнего шика и со вкусом. И никакой экзотики. Картрайт даже разочарованно вздохнул, и тень сомнения вкралась в его душу.

Но главный сюрприз ждал его в четвертой комнате. Здесь его встретил расфранченный денди в темно-бежевом костюме «с иголочки». Беспечный франт, лет тридцати, кейфовал в глубоком кресле, закинув ногу на ногу, и посасывал толстую сигару. Картрайт быстро пошарил глазами по комнате, но больше никого не обнаружил. Даже китаец куда-то испарился. Взгляд его машинально упал на руку незнакомца в кресле, и… зрачки Картрайта расширились от ужаса и неожиданности: на среднем пальце этой руки покоилась золотая богиня. Точь-в-точь копия в миниатюре той самой — его богини, только выполненная в виде перстня.

Картрайта прошиб холодный пот, и он вдруг почувствовал, что знакомый страх медленно пополз за шиворот, лаская волосы на голове. От перстня он не мог оторвать глаз и явственно видел, как под кончиками пальцев новоявленного гуру проскочили синие искорки. И тут, словно бы издалека, до него донесся бархатный низкий голос:

— Все проще, человек. Ты шел, ожидая увидеть вокруг меня храм, но храм у каждого в душе. То, что вне души, не нужно. Так?

— Так, — облизал пересохшие губы Картрайт.

— А в твоей душе лишь страх и смятение. И все потому, что ты возжелал спасения, не давая взамен ничего. И страх привел тебя ко мне. Смотри же на меня! — властно скомандовал гуру.

Картрайт повиновался приказу. Их взгляды впервые встретились, и… Картрайт понял: перед ним Бог или Сатана. Черные глаза гуру могли запросто вместить в себя все четыре океана. И в них, словно на дне бездонного колодца, светились звезды.

Что до лица… Картрайт видывал мужиков и посмазливей, но подобной красоты не встречал никогда. У него даже сладко заныло сердце от вожделения, но за этой плотской слабостью тотчас последовало наказание: на подлокотнике кресла, где покоились руки гуру, снова заплясали искорки, и Картрайта бросило в жар.

— Ты нечист, как немногие в этом мире, — усмехнулся гуру и погасил звезды в глазах. — Но именно поэтому я помогу тебе. Так велит Вселенная.

После этой фразы меркантильное начало Картрайта поперло неудержимо из глубин подсознания и вопросило: «А что, собственно, потребуется взамен?» Картрайт уже приоткрыл было рот, чтобы в деликатной форме выпустить наружу этот вопрос, но бодхисатва захлопнул его жестом руки:

— Не бойся, я не потребую взамен твоей души — мне не нужны нечистые души. Мне нужна только твоя вера. Вера и покорность.

— Я… я готов, — уже в который раз произнес заветную формулу Картрайт.

— Сядь.

Картрайт покорно опустился в кресло.

— Смотри мне в глаза. Только в глаза… в глаза… Ты заглянешь туда, где встречаются миры. Там нет людей, там нет животных. Там только материал, дух, воля. Только там твоя душа сможет очиститься от скверны.

Бархатный баритон гуру словно спеленал Картрайта мягчайшим одеялом. Ему до смерти захотелось спать, и Картрайт прикрыл тяжелые веки.

— В глаза… смотри в глаза, — мягко укорил его гуру.

Картрайт попытался выполнить приказание, но, размежив веки, увидел только розовый туман. Больше в комнате не было ничего. Да и комнаты не было. Только розовый туман…

Картрайту стало легко и покойно. Он больше ничего не желал и ни о чем не думал. Он плыл вместе с туманом, и тело его, растворяясь в эфире, теряло свои очертания и вес. Он уже не был Картрайтом, а стал невидимкой и невесомой частицей розового марева. И больше не существовало ничего: ни страха, ни усталости, ни желаний… ничего. И тогда он увидел прямо перед собой золотое сияние. Нежное, неяркое. Он устремился к этому сиянию, купаясь в золотых лучах. Но сияние стало уходить, меркнуть…

Картрайт ринулся вслед за ним и вдруг провалился в черную бездну. Она жадно поглотила невесомое тело и потащила его на самое дно. Беспросветный мрак сдавил грудь, он почувствовал, что не может ни вздохнуть, ни закричать. Страшное падение длилось целую вечность. Картрайт понял, что пути назад нет — и в этот миг ужасный полет прервался. Он словно пробил, разорвал непроницаемую черную пленку и увидел под собой море. Залитое солнцем лазурное море.

Легкокрылая яхта неслась под всеми парусами по его ласковой, покойной глади, взбивая носом белые бурунчики. Вокруг яхты резвились дельфины. Их глянцевые спины то и дело мелькали за кормой изящного, словно нарисованного кораблика.

Картрайт узнал яхту, но никак не мог вспомнить — что связывает его с этим кораблем. Просто узнал ее — и все. С высоты птичьего полета он долго любовался красавицей яхтой, как вдруг чудовищный взрыв разорвал судно надвое. Адское пламя проглотило белоснежные паруса, стройные мачты, точеный корпус… Картрайт ринулся было на выручку, но невидимая рука удержала его на месте. И как ни силился он, так и не смог сдвинуться с места. И тысячи, миллионы голосов: пронзительно-тонких, дребезжаще-низких, нежных, требовательных, гневных — со всех сторон запели ему:

— Не смей! Ты лишь песчинка! Не смей противиться Вселенной!

— Но злодеяние должно быть наказуемо! — что есть мочи завопил Картрайт, пытаясь перекрыть нестройный хор, и голоса тотчас смолкли.

Остался только один. Но звучал он так мощно и гулко, как звучит самая толстая органная труба:

— Во Вселенной нет ни злодеяний, ни добродетели. Есть только высшая воля. Ей покорно все. Все!

— Все, все! — подхватили на свой лад голоса.

— Помни! — снова прогремела органная труба. — Нет добра и зла! Нет! Есть только Воля Вселенной. И никто не в силах противиться этой воле!

— Никто! Никто! — подтвердил хор.

Чтобы не слышать этой потрясающей какофонии, Картрайт попытался заткнуть уши руками, но не нашел ни рук, ни ушей. Но голоса, о счастье, стали отдаляться, затихать. Лишь один, особо настырный, долго орал вдалеке:

— Никто! Никто!

А потом пришел покой…

Саяниди умолк. Взглядом художника обозрел размякшее тело Картрайта и, тихо ступая, вышел в потайную дверь, ведущую в замкнутую каморку.

Здесь его поджидал взволнованный Сергей.

— Здорово, — подскочил он к Саяниди, едва тот притворил дверь, — очень здорово!

— Тс…с, — прижал Иван палец к губам. — Нельзя вмешиваться в его нирвану посторонними звуками.

— А он не проснется раньше времени?

Саяниди отрицательно качнул головой и добавил:

— Это ведь не сон, а состояние гипноза — разные вещи. Он будет в том состоянии до тех пор, пока я его из него не выведу.

— Слушай! — возбужденно зашептал Сергей. — А из него в этом состоянии нельзя вытянуть что-нибудь любопытное? Так, чтобы он потом забыл, а?

Иван удрученно развел руками:

— В том-то и дело, что нельзя… Не ты первый… Вообще первые удачные опыты гипноза произвели фурор в организациях, страдающих чрезмерным любопытством. То-то было радости! А в результате получился шиш! Фокус в том, что даже в самом глубоком гипнотрансе человек, а особенно волевой, никогда не сболтнет того, чего не хочет сболтнуть. Да что там гипноз! Подобные эксперименты проводились и с ЛСД, и еще с массой всяких психотрофиков. А результат один, — Саяниди сделал рукой выразительный жест. — Правда… при применении некоторых психотрофов можно достигнуть э-э… стирания памяти — то, что ты имел в виду. Ретроградная амнезия — так это называется. Но достигнуть подобного эффекта гипнозом нельзя. Мало того, Картрайт четко запомнит вопросы, которые я ему задам. И тогда… сам понимаешь…

— А жаль, — разочарованно вздохнул Сергей.

— Жаль, конечно, — согласился Иван и многозначительно поднял вверх указательный палец. — Но у нас другая задача. Главное сейчас попридержать Манзини, пока мы будем добивать Лича, и этого мы при помощи Картрайта вполне можем достигнуть. Я думаю, будет достаточно трех сеансов.

— Дай Бог нашему теляти… — покачал головой Сергей, но без иронии Саяниди он с каждым днем верил все больше. — Но как быть со статуэткой?

— Придется оставить ее Картрайту, — вздохнул Саяниди. — А жаль — это самый ценный экспонат моей коллекции, но, может, со временем что-нибудь придумаю. А проку от нее нам уже, увы, нет — батареи сели, и подзарядить их нет никакой возможности. Да ладно, с Картрайтом я уже и без нее управлюсь, да и ты мне больше не нужен. Пока… А вот Эдуард затребовал твою группу себе на подмогу, и немедленно.

— А что такое? — встревожился Сергей.

— Они пытаются охмурить одного ценного спеца по Южной Америке. Есть такой отставной полковник Джеймс Мейсон. Мы давно им интересовались, но не знали, как подступиться, а сейчас у этого Мейсона возникли непредвиденные осложнения с синдикатом в Сан-Франциско — не иначе сам сатана решил помочь нам. Эдик надеется помочь полковнику и таким образом заполучить его в наши ряды. Но что-то там у Эдика не ладится, вот он и затребовал тебя. Впрочем, он сам тебе объяснит.

— Значит, опять на новые позиции? — озадаченно поскреб затылок Сергей.

Саяниди широко развел руками:

— А как же вы хотели? Идем в успешное наступление — значит, и позиции часто меняем. Но это все еще цветочки…

— А когда же ягодки поспеют?

— Не беспокойся — очень скоро, — уверенно пообещал Саяниди.

Часть 3

ЧЕРНАЯ ОРХИДЕЯ ПОЛКОВНИКА МЕЙСОНА

1

Джеймс Мейсон, сорока двух лет, полковник в отставке, отшвырнул галстук и выругался. Чертов галстук! Чертовы манеры! Мейсон — по классификации соседей — попадал под определение «солдафон». Да! Он и не спорил. «Солдафон» и есть, а «солдафонов» не учат галстуки вязать. Всем известно, чему их учат. Угораздило Мейсона купить дом в аристократическом квартале Кармела[9]!

Именно в этом квартале гнездились отпрыски старинных английских семей. Здесь безраздельно царствовали геральдика, манеры и хорошо поставленные улыбки. Ничего такого у Мейсона не было. Зато у него были деньги: чаще всего этого бывает достаточно. Чаще всего, но не всегда. Соседи обедали друг у друга, устраивали светские рауты и файф-о-клоки. Мейсон со своей замкнутостью, костюмом свободного покроя и профессиональной сутулостью в идиллию не вписывался. Да и плевать он хотел на соседей вместе с их теннисом. Но с Томом Бруксоном, еще одним неклассическим обитателем квартала, Мейсон сразу поладил.

Бруксон, владелец трех автозаправочных колонок и небольшой мастерской, пропах «правильным» потом и бензином, умел работать и руками и головой, а потому Мейсону нравился. К тому же оба они на фоне соседей выглядели «белыми воронами», а это подталкивало к сближению. По субботам Мейсон обедал в обществе Бруксона и его супруги — на этом его выходы в «свет» заканчивались. После обеда подолгу засиживались за стаканчиком виски других напитков Бруксон не признавал — и философствовали на отвлеченные темы.

С бывшими сослуживцами Мейсон отношений не поддерживал. А ведь Джеймс Мейсон знавал и лучшие времена. Черт подери! Почему «знавал»! Он и сейчас оставался непревзойденным специалистом своего дела. Более того, таких мастеров, как Джеймс Мейсон, в целом свете насчитывались единицы. Спросите любого офицера в зеленом берете[10] или с «кожаным затылком» — кто такой Джеймс Мейсон? В ответ тот недоуменно пожмет плечами.

Тогда поинтересуйтесь: слышал ли он о «Фиолетовом духе» или «Болотном оборотне»? И вы услышите завистливо-восхищенное: «О! Да кто же не слышал…» О подвигах «Фиолетового духа» в кругах посвященных ходили разные побасенки в стиле Хичкока. Что ж, суеверия в армии — дело привычное. Сам Мейсон подобное выслушивал с презрительной улыбочкой. Здорово знал свое дело, да и то — заслуга учителей…

Итак, традиционный обед у Бруксонов.

— Дверь полковнику, как и всегда, открыла негритянка Эльза. Только в этот раз она не улыбнулась, как подобает хорошей служанке, а казалась испуганной. Мейсон насторожился. Когда же он взглянул на хозяйку дома, встретившую его в гостиной, то понял — у Бруксонов что-то стряслось.

Миссис Бруксон явно с натутой обрадовалась появлению Мейсона — даже не поздоровалась. Тут уж Мейсон с прямолинейностью старого солдата спросил:

— Э-э… что-нибудь случилось?

Миссис Бруксон затарахтела, из ее сбивчивого рассказа Мейсон узнал, что у Бруксона «какие-то неприятности с новой бензоколонкой, никто не знает какие», и что «муж заперся в своем кабинете, никого не пускает и только глотает виски — куда только лезет — и ругается через дверь».

— Ладно. Я попробую, — ответил Мейсон, заметив в глазах миссис Бруксон немую просьбу, и направился к кабинету хозяина.

Ответом на его стук было рычание Бруксона и пожелание убираться ко всем чертям. Но Мейсон дернул дверь и решительно переступил порог.

Том Бруксон, уже открывший рот для очередной тирады, при виде Мейсона быстренько его захлопнул. Мейсона хозяин уважал.

«Или порох отсырел», — решил Мейсон.

Окна кабинета наглухо задраены. В комнате удушливый табачный чад. На столе — пустые бутылки из-под виски.

«Недурно, — отметил Мейсон, — половина месячной дозы Бруксона в лучшие дни».

Он, не говоря ни слова, поднял жалюзи и распахнул окна. Свежий морской бриз сразу разогнал табачные клубы. Мейсон постоял немного перед окном, с удовольствием вдыхая обогащенный йодом кислород. Бруксон безучастно наблюдал за его действиями. Тогда Мейсон повернулся к нему, поймал взгляд и… улыбнулся. Бруксон нахмурился было, но потом его губы дрогнули и неудержимо потянулись к ушам.

— Вот так-то лучше, дружище, — с удовольствием отметил Мейсон. — Ну что, старина Мейсон может тебе чем-нибудь помочь?

— Ха… — гаркнул Бруксон, — деньги Бруксону любой даст!

— А сколько тебе нужно?

— Тысяч восемьдесят.

— Ну… — разочарованно протянул Мейсон, — это не те деньги, чтобы из-за них так убиваться. Восемьдесят тысяч я тебе ссужу.

— Вот! — в пьяном восторге воскликнул Бруксон. — В том-то и дело, что это не деньги! Дело в принципе.

— И в чем же состоит принцип? — хладнокровно осведомился Мейсон.

— А в том, что эти подонки совсем зарвались.

— Стоп! — остановил Бруксона полковник. — Какие такие подонки?

— Да Фрэнки и компания.

— Кто такой Фрэнки?

— Гангстер.

— Ты имеешь дело с гангстерами?

— Ха… попробуй не иметь.

Мейсон поудобней устроился в кресле и попросил:

— Пожалуйста, расскажи подробней.

— Да это… — отмахнулся Бруксон. — Ты знаешь, что такое рэкет?

— Знаю.

— Так вот: на старом шоссе я держал три бензоколонки.

— Почему держал?

— А потому… Ты лично гоняешь в город по новому фривею?

— Ну да… удобнее…

— Вот-вот… После постройки этого проклятого фривея мои колонки не дали ни цента прибыли. Понял?

— Понял.

— Так я загнал их одному фермеру и все деньги вложил в новую станцию. Понял?

Мейсон снова согласно кивнул.

— Я купил новое оборудование, мне это влетело в кругленькую сумму. Но беда в том, что я построил станцию на чужой территории.

Брови Мейсона снова удивленно поползли вверх:

— Ты что — не уплатил за землю?

— Уплатил, оформил все, как положено.

— Так в чем дело?

— Ни черта ты не понимаешь, — взорвался Бруксон, — кроме правительства, есть еще мафия. И ей тоже надо платить.

— И ты не уплатил?

— В том-то и дело, — грустно вздохнул Бруксон, — раньше я имел дело с Вито Профаччи. Такой же мерзавец, как и Фрэнки. Но с ним мы сжились. А новую станцию я поставил на территории Фрэнки, у этих скотов все поделено.

— И с Фрэнки ты не можешь договориться?

— Да!

— Почему?

— Видишь ли… у меня есть конкурент. Он старый партнер Фрэнки и выложил кругленькую сумму. Ты видел на сто-сороковой миле, справа, строительство?

— Видел.

— Вот… вот… А Фрэнки, в свою очередь, заломил такую астрономическую цифру, что мы… в общем… не договорились. И вчера, для острастки, эти ублюдки меня слегка распотрошили — разбили витрину, кафе, еще кое-что. Но это пока мелочи.

— Да… дела… — покачал головой Мейсон. — А этот… Вито… он не может тебе помочь?

— Нет. Самого Вито прихлопнули, а тот, который вместо него, объяснил, что фривей — не его район.

— Гм… и что ты намерен делать?

— Что-что, — передразнил Бруксон Мейсона, — платить придется.

— Так выписать чек?

— Валяй, — буркнул Бруксон, — но это только часть суммы, которую мне надо выложить.

Мейсон неторопливо вынул чековую книжку, ручку и небрежно осведомился:

— А где найти этого Фрэнки?

— Где-где… в Сан-Франциско… в конторе, — заворчал было Бруксон и осекся. — А зачем тебе?

Он пробуравил Мейсона подозрительным взглядом.

— Так… из любопытства.

— Не вздумай совать нос в эти дела, иначе тебе его мигом отобьют вместе с головой. Понял? Это мое и только мое дело.

— Понял, — покорно кивнул Мейсон и, протянув Бруксону чек, добавил: — Что-то я сегодня голоден, как новобранец первого месяца службы. У тебя случайно не найдется для друга куска хлеба?

— Пойдем, — дружески хлопнул его по плечу Бруксон, — Мэгги наверняка уже заждалась и будет ругаться.

На следующий же день Мейсон отправился в Сан-Франциско. Он быстро навел справки и в полдень уже потянул на себя застекленную дверь офиса на Тек-стрит. Над дверью красовалась вывеска: «Посредническая контора по продаже недвижимого имущества С. Фрэнки». Контора и вывеска напомнили Мейсону старые добрые времена и аналогичные заведения в Лиссабоне и Мадриде.

Он усмехнулся, вошел и прямо за дверью обнаружил светлую приемную.

Как в любом среднестатистическом офисе, здесь обосновалось некое длинноногое существо с ярко накрашенными губами и цепким взглядом оценщика подержанных вещей. Этим взглядом секретарша мгновенно раздела Мейсона, осмотрела его мужские достоинства и снова одела, не забыв при этом пощупать сукно костюма и заглянуть в чековую книжку. И если архаичный крой костюма ее несколько разочаровал, то все остальное удовлетворило. Мейсон был вознагражден улыбкой, в которой, помимо обычной любезности, проскользнуло и нечто большее.

— Господин желает воспользоваться услугами нашей фирмы? — пропело милое создание нежнейшим голоском и кокетливо взмахнуло наведенными ресницами.

— Гм… Да… Я хотел бы поговорить с вашим боссом. Э-э… мистером…

— Фрэнки, — подсказала секретарша и грациозно поплыла к обитой черной кожей двери. Уже взявшись за изящную бронзовую ручку, она подарила Мейсону еще одну улыбку и деловито осведомилась: — Как доложить?

— Э-э… мистер Стивенсон.

Юная леди исчезла за дверью, оставив на память облачко запаха весьма приличных французских духов. Через минуту появилась и пригласила Мейсона войти.

Полковник в знак благодарности изобразил на физиономии нечто, напоминающее предсмертную гримасу раненого гладиатора, и чинно проследовал мимо американской Афродиты в кабинет мистера Фрэнки.

Здесь его сразу постигло горькое разочарование. Он надеялся увидеть в лице мистера Фрэнки могучего молодца с лицом потомственного профессионального убийцы. Между тем за столом оказалось нечто тщедушное.

Мистер Фрэнки был абсолютно лыс, и хотя Мейсон не видел из-за стола его ног, но готов был держать любое пари, что они у мистера Фрэнки худые и кривые, как у старого объездчика мустангов. На хрящеватый нос владелец конторы нацепил очки в золотой оправе, и из-под них злобно пялились маленькие крысиные глазки.

— Чем могу быть полезен? — проскрипел Фрэнки.

Мейсон на ходу перестроил сценарий. Ковбойской походкой он приблизился к столу Фрэнки, ногой отодвинул кресло и, развалившись в нем, достал длинную и вонючую сигару. Щелкнул зажигалкой и пустил струйку дыма прямо в лицо Фрэнки. При этом Мейсон с удовлетворением отметил, что крысиная мордочка мистера Фрэнки вытянулась, а уши приобрели пунцовую окраску.

— Как следует понимать ваше поведение? — сквозь зубы процедил Фрэнки, стремясь все же не выходить за рамки приличия.

Мейсон усмехнулся, но ответил лишь наглым вызывающим взглядом и держал паузу. И лишь когда у Фрэнки мелко задергалась правая щека, Мейсон нарушил молчание:

— Так, значит, ты, плюгавый заморыш, и есть С.Фрэнки — гроза частного предпринимательства?

После этой тирады Мейсон сощурил глаза и выпалил в Фрэнки очередным залпом вонючего дыма. Но тот, кажется, уверился, что имеет дело с шантажистом. Как бы между прочим Фрэнки опустил правую руку под стол, а левой попытался отогнать табачную тучу. Мейсон заметил это движение и чуть-чуть подался вперед. Что ж, пускай попробует выстрелить — прекрасная возможность убедиться, что перед ним не желторотик.

Но Фрэнки и не думал о пистолете, хотя всегда держал его в кармане. Сейчас ему понадобилась кнопка сигнализации. Нажав ее, Фрэнки демонстративно выложил руки на стол.

— То-то, — усмехнулся Мейсон, но торжествовал он рано. За спиной Фрэнки распахнулась потайная дверь, и в кабинет ввалились два субъекта. Их рожи и стати смутили бы самого отчаянного полисмена, но Мейсон лишь смерил их скучающим взглядом и зевнул. Но в то же время Мейсон быстро и профессионально оценил противников.

«Неслабые ребята… наверняка бывшие боксеры-тяжеловесы. У того, что повыше, шея длинновата, а у другого слабоваты ноги… Останутся безработными по инвалидности».

Между тем успокоившийся Фрэнки решил «подыграть» Мейсону. Он вынул носовой платок, промокнул пот с шеи, поправил узел галстука и принялся протирать очки салфеткой. Затем он снова водрузил их на нос и деланно изумился:

— Ах простите, мистер Стивенсон! Я и не заметил, что вы еще здесь. Ребята! Выбросьте этого придурка на помойку, а по дороге проверьте: действительно ли у мистера Стивенсона двенадцать ребер или ему так хотелось?

Мейсон в это время сосредоточенно изучал свои ногти. Он настолько погрузился в это занятие, что, казалось, не расслышал приказания хозяина. Телохранители переглянулись и решительно направились к нему. Длинношеий вырвался на полкорпуса вперед и первым протянул к воротнику Мейсона мускулистую длань.

И тут с Мейсоном произошла метаморфоза. Он сжался в комок, а затем стремительно, словно пружина, распрямился навстречу противнику. Длинношеий не успел моргнуть глазом, как Мейсон «чиркнул» ему по кадыку ребром ладони. Голова бедняги при этом странно дернулась, и он, захрипев, стал заваливаться назад.

Его приятель трезво оценил ситуацию и отреагировал молниеносно. Рванулся к Мейсону и с ходу провел прямой правой, целясь в челюсть. Следовало отдать должное этому, безусловно выдающемуся в прошлом боксеру удар был столь сокрушителен и резок, что мог пробить любую защиту. Но Мейсон и не думал защищаться. Он просто уклонился — и убийственный кулак, просвистев мимо, нокаутировал воздух. Противнику пришлось сделать шаг вперед, чтобы не потерять равновесие. И тогда Мейсон сделал выпад, наступив на опорную ступню «боксера», резко перенес на нее тяжесть своего тела и протаранил корпусом живот противника. Этим сложным приемом Мейсон владел в совершенстве.

Раздался короткий сухой хруст, а вслед за ним истошный крик. «Боксер» свалился на ковер с вывороченной из суставов ступней и протяжно завыл. Можно только посочувствовать бедняге — действительно адская боль. Облегчая страдания поверженного противника, Мейсон сграбастал тяжелое кресло и, широко размахнувшись, опустил его на голову страждущего. Вой сразу прекратился. Длинношеий с остекленевшим взором уже «отдыхал» возле стены.

Фрэнки пытался вытащить пистолет. Мейсон тренированным ударом вышиб пистолет из сухонькой ручонки, сграбастал Фрэнки за лацканы пиджака и дернул на себя. Ах, Фрэнки… Френки… Куда подевалась твоя отчаянная молодость? Фрэнки сверкнул в воздухе лакированными штиблетами, проехал животом по столешнице, смахнул по дороге пепельницу и загудел вниз головой. Но путешествие еще не окончилось: Фрэнки еще проехался носом по ковру, вспахав глубокую борозду. Затормозив таким образом, он попытался вскочить, — но попробуй-ка вскочи, если тебе наступили на голову рифленой подошвой тяжелого ботинка!

Убедившись, что противник не намерен продолжать боевые действия, Мейсон убрал ногу с головы престарелого гангстера. Оттиск рифленой подошвы так и остался позорным пятном на лысине бедняги. Затем полковник наклонился к уху мистера Фрэнки и ласково проворковал:

— Полежи секундочку, приятель, я тебе сказочку расскажу. Ты знаешь некоего Тома Бруксона? Ну?

— Угу, — промычал Фрэнки.

— Так вот, я беру его под свою личную опеку. Тебе платить он не будет. А если ты попытаешься устроить Бруксону какую-нибудь пакость, я тебе отвинчу твою любимую зеркальную головку. Ты меня понял, недоносок?

Уловив в последних словах Мейсона металл, Фрэнки поторопился буркнуть: «Да».

— Я рад, что мы так быстро договорились, — подвел итог Мейсон и, насвистывая, направился к двери. Тут он заметил, что в противоположном направлении, волоча ногу, на четвереньках следует обалдевший телохранитель Фрэнки. Бывший телохранитель.

Мейсон тяжело вздохнул, преодолевая соблазн, но не преодолел. Могучий пинок в зад помог инвалиду-тяжеловесу добраться до места, и удовлетворенный Мейсон покинул поле боя.

Испуганная секретарша стояла прямо за дверью, прижав руки к пышной груди. Мейсон учтиво извинился, попрощался и покинул контору.

Выйдя на улицу, он прищурился на солнце, поскреб затылок и хмыкнул вслух:

— Слабоватые парни. Не та школа. Им бы у Хартмена позаниматься. Да…

2

С Элвисом Хартменом, инструктором по рукопашному бою, команда курсантов, проходивших обучение в засекреченной школе, надежно спрятанной в южноамериканской сельве, познакомилась на следующее утро после завершения карантина. Капитан Райт, руководитель группы «А», новичков, отобранных по неясным еще Мейсону критериям из обычных воинских частей, повел их на специально отгороженный участок в лесу. Там их и ждал Элвис Хартмен.

Когда Райт представил им нового преподавателя, Мейсон не поверил собственным ушам и огляделся по сторонам в надежде увидеть поблизости красавца атлета с широкими плечами и дутыми мышцами. Но Райт обращался именно к тому долговязому и невзрачному субъекту, который скромно стоял в сторонке, прислонившись к дереву.

Единственно, что обращало на себя внимание в Хартмене, так это космы рыжих волос. Зеленые, подернутые мутной поволокой глаза Хартмена не выражали ровным счетом ничего и глядели на свет божий тупо и безразлично. Узкая, задвинутая назад нижняя челюсть инструктора мало гармонировала с мощными надбровными дугами и приплюснутым носом, густо усыпанным веснушками.

Если бы Мейсон где-нибудь в толпе задел Хартмена плечом, то даже не счел бы нужным извиниться. Но вот Хартмен оторвался от дерева, двинулся им навстречу, и у Мейсона возникла странная ассоциация — давно забытая картинка детства…

Зеленая лужайка во дворе отцовского дома — и он, Мейсон, в страхе драпающий от злого чудища, с которым столкнулся в траве. Чудище покачивалось на длинных тонких ногах, а передними лапами, усаженными острыми шипами, тянулось к нему, норовя смазать по носу. Богомол…

Да! Точно! Хартмен удивительно походил повадками на это насекомое такие же длинные руки с тонкими паучьими пальцами, ноги, коленки которых, казалось, вот-вот завернутся назад. А двигался он так, словно плавал в невесомости. Движения лениво переливались одно в другое и казались фигурами какого-то медленного и пластичного ганца.

Удивительно, но Хартмен оказался владельцем дивного бархатного баритона. Этим своим чудесным голосом он пригласил их следовать за собой. Капитан Райт тотчас откланялся и быстро ретировался.

Они углубились в заросли, гуськом пробираясь узкой тропинкой, и вскоре выбрались на круглую небольшую полянку. Посреди хорошо утоптанной полянки находилось странное сооружение — деревянный сарайчик с пристроенной к нему клеткой. Решетку в клетке заменяла крупноячеистая металлическая сетка, крыши не было Такой себе вольер, но чрезвычайно маленький — всего десять на десять футов Хартмен приказал им построиться в две шеренги и вывел из строя правофланговых — Сэма и Мак-Гейва. Затем он ненадолго исчез в недрах сарайчика и вернулся оттуда с двумя парами кожаных перчаток (наподобие боксерских, только пожестче) и двумя пластмассовыми щитками. Приказав Сэму и Мак-Гейву разуться и раздеться до плавок, Хартмен натянул им на руки перчатки, зашнуровал, а щитками прикрыл мужские достоинства, застегнув ремешки на поясе. Все это молча, затем отворил дверцу в вольер и указующе кивнул Сэму и Мак-Гейву, предлагая им войти туда. Сэм и Мак-Гейв переглянулись, но повиновались безропотно.

Хартмен запер за ними дверь и набросил на петлю крючок.

Партнеры стали друг против друга и вопросительно переглянулись.

— Господин инструктор, что делать дальше?

— Драться, — коротко пояснил Хартмен.

— Но… — замялся Мак-Гейв.

— Никаких «но»! Драться руками и ногами до тех пор, пока один из вас не окажется в нокауте.

— Странные правила, — зло прошипел Сэм, — как же тут драться, когда тут и шага в сторону не ступишь, и… с какой стати?

— А с такой стати, что я приказываю, — пророкотал Хартмен, и мутная занавесь упала с его глаз, — хотите ослушаться приказа?

— Нет, но…

— Я же сказал — никаких «но»!

Мак-Гейв нерешительно потоптался на месте и исподлобья глянул на Сэма. Тот пожал плечами и с тяжелым вздохом решился:

— Ничего не поделаешь, дружище Рэй. Двинь-ка меня по роже для начала, а то я первым не могу.

Сэм встал в боксерскую стойку, однако лицо оставил открытым. Мак-Гейв буркнул что-то сердитое себе под нос и сплюнул.

— Ну! — подстегнул их окрик Хартмена. И Мак-Гейву не осталось ничего, как размахнуться и влепить Сэму звонкую оплеуху. Сэм тотчас ответил коротким ударом в солнечное сплетение.

Последующая за этим драка мало походила на джентльменский поединок. Противники, лишенные пространства и маневра, не могли уклоняться от ударов. Они попросту лупили друг друга по чем попало и чем попало. Бой длился недолго. Он и не мог длиться долго. Победителем на этот раз оказался Мак-Гейв. Он изловчился и между руками Сэма нанес сильный прямой удар в переносицу.

Сэм потерял равновесие, медленно развернулся и, цепляясь за сетку, осел. Кровь хлынула из его носа и закапала на песок. Мак-Гейв, которому тоже изрядно перепало от Сэма, хотел двинуть еще разок, но при виде крови как-то сразу остыл и опустил руки.

Хартмен открыл вольер и приказал Мейсону и Гийому вынести Сэма. Мак-Гейв выглядел не лучшим образом. Под глазом уже синевой расплывался кровоподтек, а на правой щеке багровела широкая ссадина. За Сэмом и Мак-Гейвом Хартмен загнал на ринг Спенсера и Гийома.

Драка и вид свежей крови раззадорили их, а потому они сразу набросились друг на друга. Спенсер осыпал Гийома целым градом жестких ударов, но Гийом, который служил в морской пехоте, оказался искушенным бойцом. Он выждал удобный момент и ногой заехал Спенсеру прямо под дых. Спенсер словно переломился пополам, а разъяренный Гийом зажал его голову под мышкой и принялся не на шутку душить сомлевшего соперника.

Реакция Хартмена оказалась молниеносной. Он рванул на себя дверцу и запустил в вольер длинную руку. Паучьи пальцы, словно железные крючья, впились в плечо Гийома. Тот ойкнул от боли, отпустил Спенсера и, грозно зарычав, в беспамятстве ринулся на инструктора. Защитного движения Хартмена никто не заметил. Потрясенные зрители видели только, как некая страшная сила швырнула Гийома назад — спиной на сетку. Мейсон готов был поклясться, что, если бы не эта сетка, Гийом улетел бы очень далеко. А так он шмякнулся всем телом об ограждение — сетка спружинила и отбросила. Гийом приземлился на четвереньки и в таком положении застыл.

Сосед Мейсона, католик Хариш, набожно перекрестился. Гийом мотнул головой и медленно пополз к выходу. Он благополучно выполз за пределы вольера, добрался до дерева, под которым «отдыхал» Сэм, и здесь растянулся, уткнувшись носом в траву. Спенсера уложили рядышком с ним на спину.

После Спенсера и Гийома настал черед Мейсона с Харишем. Хариш и фигурой, и внешностью, да и характером очень походил на Мейсона. Был он таким же светловолосым, сероглазым, гибким и стремительным, а потому Мейсону очень нравился. Хариш в свою очередь тоже симпатизировал Мейсону, потому предстоящее им испытание не вызывало у обоих малейших симпатий. Однако выхода не было.

Мейсон дружески подтолкнул Хариша в спину и ободряюще шепнул:

— Ничего… Главное, не зверей… Выкрутимся.

И они продержались на ринге целых две минуты. Это был честный поединок. Они не бросились друг на друга, как бешеные собаки, и не лупили куда попало. За все время они обменялись всего десятком ударов, причем оба били так, чтобы «выключить» противника, но не изуродовать. А это оказалось совсем непросто.

Верх взял Мейсон. Стоило Харишу на секунду увлечься атакой на корпус Мейсона, как тот «поймал» соперника нокаутирующим ударом в подбородок. Голова Хариша резко дернулась назад, глаза затуманились. Он еще пытался удержаться на ногах, но Мейсон легонько толкнул его в грудь, и Хариш завалился на бок, нелепо взмахнув руками.

…А еще через пару минут кадеты группы «А», словно сраженные странной и молниеносной болезнью, в самых разнообразных позах валялись вокруг вольера и оглашали воздух стонами и ругательствами Хартмен, словно злой гений, стоял посреди недвижимых тел, сложив руки на груди, и улыбался Затем он неторопливо убрал в сарайчик перчатки и щитки, а взамен извлек., две бутылки виски.

— Это для первого раза и для знакомства, — пояснил Хартмен, протягивая бутылки Мак-Гейву, — а в будущем будете обходиться простой водой.

Затем он развернулся, бросил на прощание. «На сегодня все», и «поплыл» своей неподражаемой походкой по тропинке.

…В тот день их больше не трогали и даже обед принесли прямо в казарму. А вечером к ним наведался сам Хартмен. Он притащил жестяную банку с буро-зетеной мазью и пузырек с желтоватой маслянистой жидкостью. Мазь Хартмен порекомендовал накладывать на ссадины и ушибы, а из пузырька накапал каждому по пять капель жидкости.

Надо сказать, что снадобья, приготовленные Хартменом собственноручно, обладали чудодейственной силой. Ссадины и синяки после обработки «бальзамом Хартмена» перестали ныть и даже уменьшились в размерах. А после пяти капель неведомой жидкости Мейсон почувствовал приятную тяжесть во всем теле и непреодолимую тягу ко сну. Минут через пять он уснул — и это был едва ли не самый крепкий сон за последние два месяца.

Утром следующего дня они проснулись в полной уверенности, что вчерашнюю драку Хартмен организовал с единственной целью оценить их бойцовские качества. Каково же было их удивление, когда сразу после завтрака к ним, вместо безобидного Шрейдермана, биолога и великого знатока тропической фауны, заявился Хартмен и снова повел их на злосчастную поляну. Он построил курсантов в две шеренги, достал из сарайчика перчатки, щитки, и… все повторилось сначала, только теперь Хартмен поменял партнеров.

Мейсону пришлось сцепиться с неуправляемым красавчиком Гийомом — и он уложил Гийома ударом в челюсть, едва не лишив соперника передних зубов.

На третий день Мейсон дрался с Сэмом, и тот нокаутировал Мейсона таким же точно ударом, каким накануне Мейсон завалил Гийома. В ту же среду, вечером, они взбунтовались.

Трудно вспомнить, кто первым заявил, что больше не войдет в вольер ни за какие коврижки. Кажется, Гийом, опасавшийся за свои уцелевшие зубы, но его бурно поддержали. Поднялся ужасный гвалт. Их рожи со вспухшими, почерневшими губами, с лиловыми кровоподтеками и носами, напоминающими спелые сливы, походили на лица выходцев с того света. Сценка для постороннего наблюдателя презабавная, но им-то было не до шуток.

Сержант Лерош под шумок незаметно выскользнул из казармы и минут через десять вернулся вместе с капитаном Райтом. Райт со скучающим видом осведомился:

— В чем дело? Есть претензии к учебному процессу?

Ну, это было, пожалуй, слишком! Они взорвались все разом! Громко вопя, ругаясь, перебивая и отталкивая друг друга, они окружили невозмутимого Райта и обрушили на его голову уйму претензий, проклятий и угроз. Райт, не моргнув глазом, выдержал натиск. Они бесновались минуты две-три, а затем постепенно приумолкли, озадаченные неподвижностью и бездействием капитана. Райт зевнул и обвел кадетов невинным взглядом.

— Собственно, я так и не понял, в чем состоят ваши претензии?

Тогда они вытолкнули вперед Сэма, единодушно взвалив на него роль полномочного представителя. Сэм смущенно хмыкнул, прокашлялся, но начал уверенно:

— Видите ли, господин капитан. Претензии у нас только к инструктору Хартмену. Мы считаем недопустимыми те методы, которыми он пользуется. Это, в конце концов, бесчеловечно, и мы отказываемся… Да, — решительно подчеркнул Сэм, — категорически отказываемся от подобной системы преподавания.

Сэм выдержал паузу, ожидая реакции Райта, не дождавшись никакой реакции, добавил:

— Среди нас нет трусов и слюнтяев, и Хартмен мог убедиться в этом. И мы требуем к себе должного уважения и человеческого отношения. Вот и все!

— А… вон оно в чем дело, — протянул Райт, словно ни слухом ни духом не ведал ранее о причине заварухи. — Значит, вы «отказываетесь» и вы «требуете». Что-то не приходилось мне раньше в армии слышать подобных слов. Да…

Он постучал пальцами по столу и ни с того ни с сего осведомился:

— А знаете, какой у Хартмена оклад?

— Не-ет, — недоуменно пожал плечами Сэм.

— Пятьсот тысяч долларов в год, не считая премиальных.

Ошеломленные, они переглянулись.

— А знаете, во сколько обходится обучение одного курсанта в нашей школе? — продолжал Райт в том же духе.

— Восемьсот-девятьсот тысяч долларов в год.

Они тихо ахнули и раскрыли рты.

— Плюс кое-какие издержки, — не прекращал бухгалтерских выкладок Райт, — получается три миллиона долларов за все время обучения. Обучение одной группы влетает государству в тридцать миллионов. Это приблизительно один стратегический бомбардировщик, или эскадрилья истребителей, или сторожевой фрегат. А почему государство тратит такие громадные суммы на обучение таких слюнтяев, как вы, — пояснить? — и голосе Райта зазвенел металл. Для того, чтобы сделать из вас солдат, для которых война не более рискованная работа, чем, скажем, вождение автомобиля. И государству небезразлично, если эти миллионы улетят в трубу только потому, что кому-то из вас перережут горло или проткнут грудь штыком в первой же драке. Ясно?

Райт перевел дух и вкрадчиво поинтересовался:

— Когда вам сулили блага, почет и славу, вы ведь развесили уши и внимали с полным одобрением. Не так ли? Молчать! — вдруг рявкнул он, заметив, что Сэм собирается что-то возразить. — Так вот: вы будете делать то, что прикажет Хартмен, потому что никто в мире лучше его не делает из таких жалких остолопов, как вы, суперменов. А если… — Райт многообещающе прищурился, — если кто вздумает еще «отказываться» или «требовать», что ж… мы найдем меры воздействия, и такие меры, что они раз и навсегда отобьют у вас охоту к «студенческим выступлениям». У меня все. Теперь отбой — всем спать.

Райт удостоил их последним презрительным взглядом и затопал к выходу.

Разошлись в тупом оцепенении. Сон никому не шел в голову. Только теперь, как ни странно, будущее предстало перед ними в истинном свете, и оно — это будущее — рисовалось ох каким неприглядным. И защиты искать было не у кого. Вся прошлая их жизнь казалась только прелюдией к первому акту трагедии. И дай Бог им доиграть эту трагедию до конца.

— Э! Парни! — прохрипел в темноте прокуренный басок сержанта Лероша. Я вам что скажу — не вы здесь первые и не вы последние. Всем тут доставалось. И я на своей шкуре попробовал, а с нашим братом здесь не цацкались. Но я вам так скажу: те, кто побывал в лапах Хартмена, могут не бояться ни черта, ни дьявола. Хе… Хартмен сам сатана, да и Райт… хе… не лучше, а вы… э-э… сатанинские выродки.

Это была — в бытность Мейсона — самая длинная речь сержанта Лероша, но и на этом она не закончилась.

— Но совет я вам дам, — продолжал Лерош, собрав остаток словарного запаса, — когда будете бить друг другу морды, то представляйте, что лупите по мешку с песком — и все тут… А будете друг на дружку злобу держать, тогда вам крышка. Ну, почистил Гийом рубильник Мейсону, или высадил Спенсер зуб Харишу… И черт с ним… Он же не виноват… Главное, не звереть, но и сопли не распускать… Ничего., обвыкнете — там легче пойдет.

Сержант умолк и ровно через минуту захрапел мощно и безмятежно.

Лерош, как всегда, оказался прав. Уже месяца через два они смирились с «системой Хартмена». Не то чтобы пообвыкли — привыкнуть к ней было просто невозможно, а скорей приноровились. И все-таки Спенсер как-то сломал Мак-Гейву два ребра, а Гийом выбил Сэму два передних зуба.

Хартмен лечил их собственноручно. Мак-Гейва, к примеру, он поднял на ноги за двадцать дней и снова безжалостно погнал в вольер. Ушибов, ссадин, вывихов они не замечали.

Хартмен начал разнообразить занятия. Теперь они дрались через день, зато каждое утро и каждый вечер до одурения качали мышцы, особенно брюшного пресса, и опять-таки по «особой системе Хартмена». А еще они колотили голыми руками и ногами мешки с песком, сдирая кожу и уродуя суставы. Потом Хартмен начал с ними отработку приемов. Их, этих приемов, было немного — всего десятка два. Зато Хартмен выбрал самые эффективные из всех существующих боевых видов.

Уже месяца через три такой подготовки Мейсон стал замечать в себе удивительные изменения. Теперь в драке его тело, казалось, вело себя совершенно независимо от головы. Стоило противнику сделать даже неуловимое движение, как тело само принимало решение и мгновенно реагировало на малейшую угрозу. Голова за телом явно не поспевала. Но и Мейсону с каждым днем все реже удавалось свалить противника удачным ударом.

Теперь их поединки утратили хаотичность и скорей походили на некий экзотический танец. Они, как бойцовские петухи, топтались в тесной клетке, извивались и вертелись на месте. Иногда обменивались серией коротких жестких ударов, но с опытом этих серий становилось все меньше — драка не бокс, и в ней засчитывается только одно очко. Иногда кто-нибудь бросался в атаку, стараясь загнать противника в угол, но и это с каждым разом становилось все трудней: они научились уходить от атаки, проскальзывая между сеткой и телом атакующего. При этом часто успевали еще и врезать хорошенько наглецу. Правда, некоторые предпочитали отвечать на атаку градом встречных ударов или «захватом» — тут уж сказывалась индивидуальность, а Хартмен их в выборе приемов не стеснял. Теперь единоборства длились уже минут десять без перерыва и, конечно, без правил.

Потом они научились и соизмерять силу удара — увечий сразу стало меньше, и все-таки головы их в то время плохо усваивали учебу — уж очень им доставалось. Но и это в колледже было учтено и просчитано: их не загружали до поры до времени теорией и даже удлинили время отдыха и ночного сна.

А дьявольская изобретательность Хартмена не знала покоя. Теперь он изменил систему и заставлял их драться «на время» — в течение пятнадцати минут, причем не руками и ногами, а гибкими тонкими тросточками. Трости эти, четырех футов длиной, были сделаны из местной породы дерева и оставляли на теле после удара широкий багровый след. Сами удары, чрезвычайно болезненные, не парировались, как в фехтовальном поединке — уж очень гибкими были их «шпаги». Все-таки они научились, и притом очень скоро, уклоняться и от этого оружия. К тому же удар трости — не удар тяжелого кулака, от которого темнеет в глазах и выворачивает наизнанку.

Их тела быстро обрели состояние физического равновесия, а лица перестали напоминать туземные маски. Тут-то и навалился на них полковник Эдвардсон со спецкурсом выживания. Программа стала такой насыщенной, что для отдыха вовсе не оставалось времени.

После завтрака они три часа занимались с Хартменом, а потом за них брался Эдвардсон. Но теперь и Эдвардсон изменил систему. Вокруг базового лагеря, прямо в джунглях, были отгорожены участки территории — эдакие заповедные зоны. В этих заказниках благодаря усилиям Шрейдермана, Эдвардсона и инструкторов были собраны практически все представители тропической флоры и фауны. Здесь-то кадеты и проводили теперь время до ужина. Впрочем, «проводили время» слишком мягко сказано они работали до седьмого пота. Эдвардсон учил их добывать на обед «хлеб насущный» — не такая уж и простая задача.

Они охотились на рыбу с деревянной острогой, изготовленной тут же, на берегу реки, или травили ее ядом «тимбо». Что такое «тимбо»? Обыкновенное дерево, каких в этом лесу сотни тысяч. А чтобы выудить при помощи «тимбо» рыбку, необходимо вначале вырезать из этого дерева порядочную дубину, измочалить ее и лупить дубиной по воде до тех пор, пока рыба не начнет всплывать кверху брюхом. Зато какое жаркое и уху они готовили из добытых шестифутовых трирао и пирара или маленьких юрких пиау, походивших на ершей! А еще они ковырялись в земле, словно заправские огородники, в поисках съедобных клубней Особенно нравился им корень суа — добавляешь его в обыкновенную воду и получаешь великолепное пиво, напоминающее ячменное.

Расколоть громадный орех кастанья — тоже дело не из легких, но зато как вкусно… А самым трудным — на первых порах — оказалось движение. Да, именно движение в этом чертовом лесу. Минут через пять ходьбы у Мейсона, как и у всех остальных, голова шла кругом от беспрерывного, однообразного мелькания древесных стволов. Слава Богу — рядом всегда шел вездесущий Эдвардсон. Он-то и пояснил, что при ходьбе надо смотреть либо под ноги, либо, еще лучше, в пространство — так в джунглях передвигаются туземцы и мало-мальски опытные люди. Дотошный Сэм тотчас потребовал разъяснить: как же маломальски опытные туземцы в таком случае находят дичь?

Эдвардсон снисходительно улыбнулся и пояснил, что дичь и врага замечают «на слух» или «на движение», а потому слух — это главное, а движение нужно научиться ощущать всем телом — и спиной в том числе. Кадеты усомнились и потребовали доказательств. Не говоря больше ни слова, Эдвардсон сорвал с плеча «винчестер», развернулся рывком и выпалил куда-то вверх — в густую крону бертолеции. Бедный красавец ара! Ну что стоило ему секундой раньше удержаться от крика? Прошитое пулей тельце свалилось к ногам Эдвардсона — и последний скептик в их группе вынужден был признать непреложность факта.

Впрочем, Эдвардсон учил их охотиться не только на животных. Месяца три они посвятили изучению всевозможных ловушек, капканов и самострелов. Они плели сети из тонких лиан и тренировались, набрасывая их друг на друга с дерева. Они рыли «волчьи» ямы с заостренными кольями на дне и научились укрывать их с таким искусством, что сами потом не всегда могли их разыскать.

Оказалось, что даже тонкое деревце можно согнуть и закрепить лианой с таким расчетом, чтобы при малейшем прикосновении к лиане его ствол расправлялся и ударом ломал ребра неосторожному путнику. А гигантскую бертолецию можно подпилить так, чтобы от легкого толчка она валилась в нужном направлении.

Как-то раз Эдвардсон заметил в зарослях крохотные желтые цветочки и страшно обрадовался. Цветочки украшали низкорослый кустарник. Он предложил курсантам хорошенько запомнить желтые цветочки.

— Это «Мата Колледо» — «Молчаливый Убийца». Если охапку веточек с этими цветочками подбросить, к примеру, нам в костер, то через пару минут вокруг костра будут остывать десять трупов.

— Это почему? — ужаснулся Мейсон. Он вспомнил, что по дороге сорвал такой желтый цветочек и понюхал.

— Дым, — пояснил Эдвардсон, — дым, образующийся при сгорании ветвей «Мата Колледо», убивает мгновенно и наверняка. Полезное растение. Один из моих бывших учеников уложил без единого выстрела взвод противника на привале. Самое трудное было незаметно подбросить им в костер такой подарок, но парень оказался способным учеником.

— А нюхать их можно? — поинтересовался Мейсон.

— Можно, — успокоил его Эдвардсон, — даже пожевать можно. Убивает только дым.

…Прошло каких-нибудь два года, и Мейсон научился стрелять, не так, как майор Кеведиш, но, во всяком случае, лучше всех в группе. И перед Кеведишем у него теперь было важное преимущество: майор умел только стрелять и пить, хотя и непревзойденно. Зато Мейсон теперь умел многое. Как выглядят обещанные когда-то Лерошем девочки, он начисто забыл, но прекрасно знал, как выглядит разъяренный аллигатор. Он мог запросто одолеть десять миль в сутки, пробираясь сквозь заросли. Да и стрелять «на слух» он тоже научился, притом из любого положения и в падении. К затаившемуся в листве фазану он подбирался как индейский следопыт — ни веточка не хрустнет, ни листочек не колыхнется. А сам прятался — пройдешь мимо в шаге, наступишь на голову — все равно не заметишь. А «хождение» по деревьям? За ним бы и обезьяна не угналась.

Ему ничего не стоило выждать несколько часов в зловонной болотной жиже, выставив наружу тонкую тростинку. Пройти через трясину? Пожалуйста! Для этого есть легкая доска из пробкового дерева, нужно только уметь ею пользоваться, а уж он-то умел.

Сигналы? Он искусно подражал и пронзительному крику тукана, и «скрипению» фазана, и надсадному вою обезьяны-ревуна, и тихому «автогудку» рассерженной анаконды. Эти звуки служили им в джунглях сигналом опасности, опознавательным знаком и командой к атаке.

К этому времени инструктор Хартмен полностью закончил «полный курс рукопашного боя». Но Боже мой! Что только не устраивал неистощимый Хартмен!

Они дрались и с закованными в колодки ногами, и со связанными руками, и «в паре». Это когда на обоих противников надевают кожаные пояса, жестко соединенные четырехфутовой палкой. Таким образом расстояние между ними жестко определялось четырьмя футами. А как тут драться? Попробуйте, сами узнаете.

Реакция Мейсона развилась до такой невероятной остроты, что атакующее движение противника он видел, словно тот двигался в замедленной съемке. А мышцы Мейсона от постоянных грубых воздействий и тренировок достигли твердости дерева. Даже мощнейший удар вызывал у Мейсона лишь болезненное ощущение, а просто сильные удары он воспринимал как легкое поглаживание.

И вот в один прекрасный день Хартмен явился на занятие с торжественной и грустной миной на лице и объявил, что больше он ничему не может научить.

— Следует ли это понимать так, что мы уже достигли совершенства? — осторожно осведомился Сэм.

— А вот сейчас посмотрим.

— А как? — живо заинтересовался Мак-Гейв.

— Ну… если продержитесь против меня пять минут — значит, почти достигли.

— Ясно, — деловито подытожил Мейсон. — Кто будет первым?

— Сразу все.

— Не понял, — брови Мейсона удивленно поползли вверх.

— А что тут понимать? — осклабился Хартмен. — Выходим на полянку и затеваем драку. Десять против одного. Лерош хронометрирует. Продержитесь пять минут — будем считать, что экзамен сдан. Ясно?

И Хартмен, не вдаваясь в дальнейшие объяснения, стянул через голову рубашку, обнажив жилистый торс, и разулся. Они последовали его примеру.

— Перчатки надевать?

— Не стоит.

Хартмен стал прямо в центре полянки и широко расставил ноги, согнув их в коленях. Большие пальцы ног, словно крючья, вцепились в траву. Руки обвисли вдоль тела. В этой позе он застыл. Лерош извлек из кармана секундомер и демонстративно тиснул кнопку. Им казалось, что в самом начале этого странного поединка они сомнут Хартмена, словно травинку, и… лишний раз убедились, что инструктор стоит своего полумиллиона в год. Многое повидал в своей жизни Джеймс Мейсон, но искусство Хартмена так и осталось для него непостижимой загадкой.

Они продержались тогда не пять, а целых шесть с половиной минут и тем снискали себе лавры непобедимых героев. История «Белой рыси» доселе не знала аналогов. Но вначале Хартмен разметал их, как котят, — одним движением, когда они дружно набросились на него. Потом он сам ринулся в атаку. Мейсон с его сверхъестественной реакцией и сообразить толком ничего не успел, когда перед ним выросла долговязая фигура. Он заметил только, как босая правая ступня Хартмена оторвалась от земли и…

Мейсону показалось, что в левом ухе у него разорвалась граната. Он сразу осел и очумело уставился немигающими глазами в пространство. Правда, секунд через пятнадцать в голове малость прояснилось, и он смог сполна насладиться видом трепки, которую задал Хартмен своим подчиненным. Хартмен люто гонял по утоптанному газону курсантов, быстро потерявших бравый вид. О достойных поединках никто уже не помышлял. Удержаться бы пять минут в приличном отдалении от конечностей Хартмена — и ладно. Однако и это оказалось непосильной задачей.

Расстояние в двенадцать футов инструктор покрывал одним махом. Казалось, его подбрасывает в воздух невидимый реактивный моторчик. Прыжок — и-он уже рядом с противником. Даже наблюдая со стороны, Мейсон не мог понять, что происходит в том месте, куда приземлился Хартмен. Вот он вроде легонько прикоснулся к животу Гийома — и Гийом отлетел, согнувшись, в сторону. Поворот головы, еще прыжок — теперь назад с разворотом. В воздухе мелькает босая пятка и опускается прямо на голову Мак-Гейва. А рядом с Мак-Гейвом пятился Хариш, и он почему-то быстро-быстро замахал руками, словно пытаясь удержать равновесие. Нет… не получилось. Хартмен стремительно пронесся мимо и, казалось, даже не зацепил Хариша, но тот вдруг крутнулся волчком и завалился на спину.

В последнюю жертву разошедшемуся инструктору судьба уготовила самого скромного и неприметного курсанта — Кэла Гаркесса. Но в тот самый кульминационный момент, когда бедняга Кэл, взвизгнув, полетел через голову инструктора Мейсон услышал голос совести и зов своего мужественного сердца. Он заставил себя подняться и на негнущихся ногах, низко склонив голову, двинулся на Хартмена. В глазах Мейсона читалась неумолимая решимость и… полная обреченность. Но Хартмен бой не принял! Хартмен упал на задницу и… Мейсон впервые увидел, как инструктор смеется. Да, смеется! Из широко распахнувшейся лягушачьей пасти инструктора вырвался потрясающий рев. Тело Хартмена задергалось, словно в конвульсиях, а из глаз щедро хлынули слезы. Инструктор перевернулся на живот и прополз так футов восемь. Наконец он уселся и выдавил, тяжело дыша:

— Зрелище богов! Гора пошла на Магомета или забастовка докеров в Сан-Франциско! Такие рожи были у самураев перед харакири.

Хартмен легко вскочил и стряхнул рукой травинки со штанов.

— А в общем, молодцы! Теперь вам можно и на полигон «S»…

…Что такое полигон «S», они узнали скоро.

Эдвардсон уверял, что эта «забава» обошлась Пентагону дороже, чем парочка атомных подводных лодок. Пожалуй, он не слишком преувеличивал.

Мейсон к тому времени привык уже ничему не удивляться, но полигон «S» синтез новейшей электронной техники, инженерного мышления и причудливой выдумки фантаста — поразил даже его воображение. Наверняка в мире не существовало ничего подобного.

А с виду — просто большой участок джунглей, обнесенный колючей проволокой. Но этот участок до последнего квадратного фута был буквально нафарширован аппаратурой. Видеокамеры и микрофоны, мишени и ловушки, датчики и имитаторы, натыканные где только возможно и тщательно замаскированные.

Кадет двигался по заданному маршруту — таких маршрутов разной категории сложности насчитывалось десятка два. Ориентировались по карте, каждый шаг кадета, каждое движение фиксировалось камерами и передавалось на центральный пульт управления и контроля. Здесь за его продвижением следили десятка два операторов, управляющих мишенями, и два инструктора.

Центральный пульт разместился в бетонированном подземном бункере. Кроме операторов и инструкторов, здесь работали еще с полсотни солдат из службы технического обеспечения и несколько классных инженеров-электронщиков.

Вся работа мониторов, мишеней, само продвижение курсанта по маршруту контролировались компьютером. Этот компьютер и ставил курсанту итоговую оценку в баллах. Учитывалось все: время, количество пораженных мишеней и даже качество их поражения.

На каждом шагу были натыканы всевозможные ловушки и «минные поля». Угодил в яму, наступил на «мину» — и маршрут не засчитан. Кроме того, на маршрутах средней и высшей сложности все мишени относились к разряду «активных». Если не заметил ты такую мишень или промахнулся, то мишень издавала легкий хлопок — имитировала выстрел, и… ты считаешься «убитым», а маршрут, соответственно, не засчитанным.

На полигоне «S» они усердно практиковались еще полтора года. Собственно, это и были практические занятия по тактике. Параллельно они изучали еще и радио, и саперное дело, и фортификацию, приспособленную, естественно, к условиям джунглей, и даже психологию. Каждый совершил не меньше двадцати прыжков с парашютом — с приземлением не на учебное поле, а куда попало.

А Хартмен теперь учил их «пляске святого Витта». Как это выглядело? А вот как: кадет надевал пуленепробиваемый жилет и закрытый шлем.

Затем он становился напротив Хартмена, шагах в сорока. Хартмен вооружался специальным автоматом или пистолетом. Оружие это стреляло мягкими пластиковыми пулями, а скорость полета такой пули уменьшалась почти вчетверо — за счет уменьшения порохового заряда. И потеха начиналась…

Задача курсантов состояла в том, чтобы приблизиться к Хартмену вплотную. А чтобы избежать попадания, курсант двигался скачками, все время лавируя корпусом, и ориентировался при этом на движение ствола автомата в руках инструктора. Это Хартмен и называл «пляской святого Витта». Что и говорить — задача дьявольски трудная, особенно если учесть, что удар пластиковой пули хотя и не причинял вреда, но был весьма ощутимым, и синяки после него оставались ого какие!

Так незаметно они подошли к выпускным экзаменам. Три с половиной года минули, оставив по себе неувядающую память в виде шрамов и выбитых зубов. Впрочем, мозги их за это время тоже значительно изменились.

Экзамены включали в себя четыре дисциплины: теоретический курс тактики, практический курс тактики — одиночное и групповое прохождение полигона «S» по маршруту наивысшей сложности, практический курс «адаптации и выживания» и марш-бросок с выходом на цель и уничтожением условного объекта.

Начали с полигона «S».

Мейсон до мельчайших подробностей запомнил этот свой последний учебный маршрут. На ознакомление с ним ему дали всего десять минут — по карте. Расчетное время — один час тридцать минут. За это время он должен выйти к заданной точке. Ранец за спиной — сорок фунтов, винтовка «М-16», к ней четыре обоймы, две гранаты, и… время пошло.

Первые полторы мили Мейсон пробивался в совершенно невообразимых зарослях. Неподготовленный человек не ступил бы тут и шагу.

А Мейсону понадобилось каких-нибудь двадцать минут. Жалко, что на этом участке кинокамер не было — Мейсоном стоило полюбоваться со стороны.

Он извивался, словно змея, ввинчиваясь в стену тесно переплетенных лиан. Он полз, отталкиваясь только ногами, а руками раздвигал колючий кустарник. Когда путь ему преграждали завалы из бурелома, он карабкался на них, словно альпинист. Он, как мартышка, скакал по деревьям, цепляясь за ветви и лианы. Правда, один раз он переоценил крепость «канатов» и слетел в колючие объятия кустарника.

И что только не сыпалось в это время на голову! Настоящий дождь из сухой коры, листьев, веток и всякой живности. Жирные, мохнатые пауки, юркие сороконожки, ядреные жуки, ярко раскрашенные древесные лягушки.

Иногда изумрудная змейка, извиваясь, проскальзывала под руками или длинноногий геккон ловко пробегал где-то между лопатками. И каждый раз Мейсон мысленно благодарил создателя за свой защитный комбинезон. Ткань его не могли пробить ни жало осы, ни змеиные зубы, ни паучьи челюсти. Правда, воздух она тоже не пропускала, но для вентиляции в комбинезоне имелись специальные прорези и карманы. Эти прорези фильтровали воздух через тончайшую гибкую металлическую сеточку, вшитую в ткань. Ячейки сеточки — миниатюрнейшее ажурное переплетение — пропускали только воздух и воду. Ни одно, даже микроскопическое, насекомое не могло пролезть сквозь них. А стоило закрыть прорези застежками-«молниями», и комбинезон становился водонепроницаемым. Правда, тело тогда быстро перегревалось.

Голову прикрывал капюшон с козырьком и противомоскитной сеткой, а руки защищали толстые кожаные перчатки, пришитые к рукавам с тыльной стороны кисти. На ладонной поверхности перчатки — прорезь, в которую и просовывалась рука. Прорезь эта, как и все остальное, застегивалась «молнией». В общем, комбинезон обеспечивал полную герметичность и мало чем отличался от легкого скафандра. И пусть он причинял некоторые неудобства, но без него в джунгли лучше не соваться.

Итак, Мейсон успешно выбрался из зарослей.

Теперь предстояло преодолеть участок редколесья. Тут можно прибавить темп, но и бдительность удвоить. Точно! Легкое движение и шорох слева.

Поворот… выстрел… Так! Первая мишень готова.

Мейсон поздравил себя с «почином». Впрочем, движущиеся мишени ерунда главное, не пропустить неподвижную. Эти мишени куда опасней — их маскировали так, что опытный взгляд, конечно, заметит, но… попробуй-ка на ходу.

Обычно все «засадные» мишени выполнялись в виде головы условного врага, а рядом с головой — фотоэлемент. Подошел на критическое расстояние — пиши пропало. Раздается выстрел, и невнимательный курсант условно убит. Остается плюнуть с досады и возвращаться на исходную позицию — маршрут не засчитан.

Зато при попадании в «голову» раздавался забавный крякающий звук.

Итак… Мейсон быстро пересекал полосу редколесья. Стоп! Полянка! командовал сам себе.

Залечь, осмотреться. Так и есть! Вон… между корнями «голова», а в футах тридцати справа в кустарнике — другая. Два выстрела: «Кряк! Кряк!» Класс. Еще раз осмотрелся… вперед… Ах, черт! Наверху, в кроне цедры, еще «голова». Едва не просмотрел. Мейсон вскинул винтовку на ходу — «кряк!».

За полянкой снова густые заросли. Ого! Тропинка… утоптанная… наверняка есть штуки три противопехотных «хлопушек», а может, и «волчья яма». Вперед! Осторожненько! Так… бугорок… не дай Бог наступить… Ха… Вот и проволочка, а вот еще одна — на уровне груди… Сволочи! Шорох сзади… Разворот, выстрел! «Кряк!» Так… аккуратно пролезть между проволочками. А это что такое?! Так и есть — «волчья яма». Полный набор!

Трижды сволочи! Что делать? Обойти? Время… Чертовы лианы… Обошел… Вперед… Снова редколесье… За деревом мишень в полный рост… Хреново спрятали! Огонь! Класс! Ха… тут и пулеметное гнездо. Гранатой, сволочей. О… болота тут явно не хватало… Попробовать вброд?

Прямо у ног Мейсона в траве величественно прошелестела семифутовая сурукуку[11].

— Что это она? — удивился Мейсон. — Обожралась и на горшок торопится? Могли и побеседовать… вот бы треснул по башке… Впрочем, что это я? Вырезать шест… так… сойдет… Эх… досточку бы сюда — вмиг пролетел… Какая-то возня сзади слева. Разворот… выстрел. Тьфу!

Мейсон едва в сердцах не бросил винтовку.

— Откуда взялся этот злополучный пекари[12]? — Ну ничего, — утешился Мейсон, — ребята подберут на ужин. — Ух ты! Глубоко! Придется вплавь… Интересно, как насчет небольшого крокодильчика? В придачу к пекари… Слабо? Вообще… виварий, а не полигон. Фух! Болото позади. Стоп! — Мейсон облился холодным потом. А ведь болота на карте вроде не было… Сбился с маршрута? Да нет! Вот ориентир — обгорелая сейба, в которую попала молния. Ха… В дупле видеокамера. Влепить, что ли? Крику не оберешься, да еще платить заставят. Так… явно минное поле — грубая работа… Опять полянка. Ага! Блиндаж. Неплохо спрятали… поползем… Так… еще футов сорок… — Мейсон достал вторую гранату. — Получай! — Граната влетела точно в амбразуру. Теперь вперед! Смотри под ноги! Осталась миля — не больше…

Мейсон на бегу накрыл еще две «головы», вылетел на финишную прямую и тяжело спрыгнул в бетонированный окоп, где его уже поджидал капитан Райт с секундомером в руке.

— Сколько? — выдохнул Мейсон и с наслаждением привалился к холодной бетонке окопа.

— Отлично! Сто девяносто баллов из двухсот, — обрадовал его Райт. Но Мейсон недовольно сморщился:

— Где десять баллов потерял?

— На болоте — минута задержки и неоправданные действия.

— А… чертов пекари…

— Но ты молодчина, — Райт одобрительно хлопнул Мейсона по спине, — если хочешь знать, на этом маршруте еще никто не получил больше ста семидесяти — на моей памяти. Ты первый…

3

Ровно через неделю после визита в контору Фрэнки Мейсон, как всегда, решил наведаться в Лос-Анджелес.

План обычный: уладить кое-какие денежные дела, пообедать в ресторане «Меркурий», побродить по набережной. В общем-то, можно было и не ехать, но у Мейсона были собственные соображения. Атмосфера города-гиганта его будоражила. Мейсону никогда не приходилось жить в больших городах, а потому общение с Лос-Анджелесом действовало на него как допинг.

Мейсон вывел свой «Лендровер» на старое шоссе — из принципиальных соображений — и взял курс на столицу Кялифорнии. Его джип бегал не ахти как, но Мейсона машина полностью устраивала. Может, потому, что в армии ему редко приходилось обращаться с другими марками, а потому и в гражданском обиходе он избрал «Лендровер» — так спокойней. Настроение у отставного полковника полностью соответствовало прекрасной погоде. Сознание не отмечало ни одного тревожного признака.

Полковник даже не смог бы сказать, почему вопреки традициям он приказал Району вывести «Лендровер» из гаража и поставить перед входом. И почему прислушивался к привычным звукам движения — фырчанию мотора, слитным шлепкам шипованных протекторов по сухому гудрону, свисту ветра на закраинах прямоугольного лобового стекла, поскрипыванию металлических сочленений неприхотливой машинки. Может быть, дело в том, что утром он совершил опрометчивый поступок: прикончил целых шесть банок превосходного австрийского пива.

И теперь последствия сказывались как никогда. Нет, Мейсон вовсе не захмелел от такой дозы, но — но нечто в его поведении изменилось, да и почки, его здоровые почки, знали свое дело. И миль через десять Мейсон почувствовал, что пора остановиться и сбегать в ближайшие кустики.

Старое шоссе не радовало глаз прежним оживлением. Пока Мейсон не встретил ни одной машины. Тогда он притормозил и, не заглушив двигателя, отбежал в сторонку. Больше по собачьей привычке, чем по необходимости, спрятался за рекламный щит и с удовольствием облегчился. Потом неторопливо застегнул «молнию» и направился к машине. Но едва Мейсон вышел из-за щита, как «Лендровер» с оглушительным взрывом лопнул.

Впечатление было таким, словно Мейсон разъезжал на бочке с порохом. Крыша автомобиля взлетела на высоту футов пятьдесят. Когда куски разорванного металла выбили на асфальте и рекламном щите последнюю барабанную дробь, Мейсон добрым словом помянул пиво. Стоит ежедневно выпивать натощак шесть банок. И непременно австрийского. Верный шанс дожить до ста лет…

Жаркое дыхание динамитного и бензинового пламени растворилось в пространстве. Каменистая пустошь Южной Калифорнии вновь ожила, застрекотала голосами цикад. Полковник замер, невидящим взглядом рассматривая кучу раскаленного металла и пять чадных островков догорающей резины.

Выследили. От никому не известного мистера Стивенсона до полковника в отставке Мейсона добирались неделю. Бомба с дистанционным управлением — не захотели осквернять покой чинного Кармела. Команда на взрыв прошла откуда-то не издалека. Следовательно, надо ждать гостей — в том, что работа выполнена, положено удостовериться. И тут же, словно подтверждая правоту Мейсона, послышался гул мощного двигателя. По шоссе приближался большой черный «Крайслер». Мейсона словно ветром сдуло с обочины.

В заднем кармане брюк он всегда носил плоский никелированный «браунинг». Не бог весть какое оружие, но в умелых руках — грозная сила. Уроки майора Кеведиша не пройдут впустую…

…«Огневой подготовкой» курсанты занимались вечером, после ужина. Инструктор майор Кеведиш оказался антиподом Хартмена. Забавный человечек: низкорослый крепыш с изумительно красной рожей и багрово-лиловым мясистым носом. Одного взгляда хватало, чтобы понять, что не холодные ветры севера и не соленые морские бури обработали кожу майора и придали ей оттенок сургуча. Завод, поставляющий для физиономии Кеведиша первосортную краску, находился в утробе майора, и сырьем для него служило очищенное пшеничное виски. Кеведиш обеспечивал бесперебойную работу своего заводика, четырежды в день поставляя сырье.

А еще на лице майора колосились полуседые старомодные баки.

Кеведиш любил прихвастнуть своими способностями, но делал это с неподражаемым шармом. Собственно, их знакомство и началось с небольшого фарса, в котором майор сыграл главную и единственную роль. Действие развернулось в центре большой поляны, оборудованной под стрелковый полигон.

Сержант Лерош выстроил их — как и полагалось, а сам ненадолго исчез: майора Кеведиша необходимо было разыскать где-нибудь в зарослях неподалеку, разбудить, вытащить из походного гамачка и привести в божеский вид. Опытный Лерош быстро справился с этой задачей, и майор предстал перед курсантами во всей красе.

Шмыгнув носом, он скосил в сторону маленькие серые глазки и тяжко вздохнул:

— Свинство, конечно…

Судя по всему, реплика предназначалась сержанту Лерошу, но Лерош и глазом не моргнул.

— Ладно! И… и… ик! — примирился со своей участью майор. — Вы думаете, что умеете стрелять? А? И… и… ик!

По рядам курсантов прошелестел легкий смешок. Судя по всему, майор успел где-то надраться вдрызг.

— Ага! — грозно рявкнул Кеведиш и качнулся на ногах. — Умеете?! И…ик! Жопами вы умеете стрелять! Жопами… после обеда!

— Гляди из своей с натуги не бахни, — тихо, но внятно отозвался из строя Сэм. Выходка Сэма майору понравилась — он обожал соленый солдатский юмор.

— Если бахну, то тебя унесет, — не без доли преувеличения заверил Сэма Кеведиш.

— Так заткни ее от греха, — посоветовал Сэм.

— А заодно и рот, а то сквознячком геморрой надует, — добавил Спенсер, верно уловивший тон беседы.

— Га-га-га! — заржал в ответ Кеведиш. — Мне Райт говорил, что вы продувные бестии, но мне такие парни нравятся. Ну, так как?!

— Что «как»? — осведомился Сэм.

— Говоришь, стрелять умеешь?

Сэм пожал плечами в ответ.

— Выдай им пушки, — коротко скомандовал Кеведиш Лерошу.

— Какие? — уточнил Лерош.

— Карманные.

«Карманной пушкой» Кеведиш, как оказалось, именовал «кольт-375».

В руках десяти курсантов оказались новенькие, пахнущие смазкой револьверы. Затем сержант проставил номера «кольтов» в специальном журнале напротив фамилии получателя и предупредил, что теперь это оружие закреплено за ними до окончания учебы. Выполнив формальности, Лерош направился было к пульту управления мишенями, но Кеведиш остановил его:

— Э! Сержант! Они же умеют стрелять.

— Так что? — не понял его Лерош.

— Табельные мишени для них слишком большие, — с явной издевкой пояснил Кеведиш и с трудом наклонился. Порывшись в траве, он подбросил на ладони три старые винтовочные гильзы.

— Вот! — торжественно объявил Кеведиш. — Это в самый раз.

Шагах в сорока, в стороне, из травы торчал полусгнивший пенек. К нему Кеведиш и направился, старательно обходя по дороге малейшие выбоины и бугорки. Присев возле пенька, Кеведиш долго и старательно устанавливал на нем гильзы.

— Прошу вас, г…спода, — широким жестом указал Кеведиш направление стрельбы, а сам сложил руки на груди и застыл в известной позе французского императора.

Палили они наугад, целясь в пенек. Ржавые гильзы с такого расстояния разглядеть на фоне бурого пенька мог разве что глаз куперовского героя.

Труха летела из пенька во все стороны, но все три гильзы — к великому позору стрелков — остались на месте.

— Так, — констатировал Кеведиш, — языками вы орудуете куда лучше. Теперь я попробую.

Он смачно высморкался, неторопливо извлек из кобуры старый, обшарпанный «смит-вессон».

— Если есть смельчаки, то могут стать возле пенька и посмотреть, — напоследок предложил Кеведиш, взводя курок.

— Я стану, — неожиданно для себя вышел вперед Мейсон.

— Ты часом не перегрелся? — схватил его за руку Сэм. Мейсон выдернул руку и решительно зашагал к пеньку.

— Э, сержант, — ринулся к Лерошу Хариш, — останови этого придурка!

Однако Лерош повел себя странно. Он хмыкнул, пожал плечами и безразлично махнул рукой:

— А… пускай…

Мейсон встал в трех шагах от злополучного пенька и пялил глаза на гильзы-мишени. Самое странное — он в тот момент совершенно не чувствовал страха, только любопытство.

Майор не торопился. Он медленно поднял руку с револьвером и направил ствол в сторону мишени. Все, затаив дыхание, следили за его указательным пальцем, лежащим на курке. Однако выстрел так и не прозвучал. Кеведиш, казалось, передумал стрелять. Он опустил руку, постоял секунду в раздумье и быстро сунул револьвер под мышку. Затем отстегнул от пояса заветную фляжку, отвинтил крышку и жадно припал к горлышку губами.

Он стоял спиной к курсантам и правым боком к мишени, а поэтому они видели только высоко запрокинутую голову Кеведиша. Когда же он вытащил из-под мышки «смит-вессон», не заметил никто. Три выстрела хлопнули коротко и неожиданно. Мейсон тоже не уловил движение Кеведиша и вздрогнул, когда гильзы, почти одновременно, со звоном разлетелись в разные стороны.

Что и говорить — такого фокуса не увидишь ни в каком цирке. Кеведиш сразу и навсегда заработал себе прочный авторитет.

— Интересно… — почесывая затылок, вопросил Сэм. — А во сколько обходится государству содержание этого гениального алкоголика?

— Ну что, сопляки? — Умеет майор Кеведиш стрелять? То-то! Но все это… дер… р… рь… мо! Стрелять надо на слух. Да! Ик! Ваш начальник Э… Э… Эдварсн… он… мжт… Я научил… И Лрш тоже мжет… Всех я научил, кажется, майора окончательно развезло. Тут-то, как всегда вовремя, вмешался Лерош. Он бережно подхватил под мышки Кеведиша, амплитуда колебаний которого приняла угрожающие размеры, и дипломатично осведомился:

— Сэр! А вам не пора вздремнуть часок-другой?

— Пра! — тотчас согласился майор. — Мне дано пра… Веди мня.

Лерош поволок «гениального алкоголика» к гамаку, а Мейсон все стоял над злополучным пеньком…

— Ты видел? — спросил Паоло напарника и, не дожидаясь ответа, сбросил газ.

«Крайслер» покатил по инерции и бесшумно замер в десяти шагах от пожарища.

Джанкарло, худой, будто высушенный субтропическим солнцем пустоглазый ганфайтер, коротко бросил по-итальянски: «Черт ему помогает» и, выставив в окно ствол безотказного «ингрэма», хлестанул очередью по невысоким сопкам, топорщащимся у места, где только что дематериализовался полковник.

В ответ прозвучал только один выстрел — едва слышный хлопок. Но Джанкарло дернулся, проелозил по сиденью и, выронив автомат, схватился за простреленное плечо. Правая рука, умелая и спорая десница ганфайтера, повисла как плеть.

— Porkko! — прошипел Джанкарло и приказал: — Гони!

…Стрелять вдогонку «Крайслеру» полковник не стал. Так даже лучше, если машина с подранком доберется до… Фрэнки, кого же еще. Но и торчать на пустом шоссе возле кострища, дожидаясь полицейского патруля, Мейсон не собирался.

До новой бензоколонки Тома — три мили по пустыне, негусто поросшей высокими агавами. Одежда для марш-броска неподходящая, но выбирать не приходится.

Мейсон подхватил с обочины свернутый пропеллером номерной знак с «Лендровера» и рванул по едва заметным тропинкам на юго-запад.

Каменистая пустошь. Где в подобном месте приходилось бегать? В Чаде… С полной выкладкой и полуторагаллонной канистрой воды. В спину не стреляли — им удалось оторваться скрытно, — однако на ходу все время прислушивались, чтобы успеть замаскироваться до появления угандийских вертолетов. Принимать бой было нельзя: в магазине тяжеленного гранатомета «карл густав», который тащил сержант Доули, оставалось только два заряда. Вертолетчики, конечно, французы, и совсем не зря получали, сволочи, свои франки от угандийского правительства…

С пригорка хорошо просматривался фривей — широкая сине-серая лента с редкими росчерками тормозных следов, машин немного — до вечера, когда хлынет поток возвращающихся из Лос-Анджелеса служащих, еще далеко. У бруксоновской заправки только две машины: плоский оранжевый «Корвет» с двумя девицами и большой серебристый рефрижератор. Том, в спецовке, чуть поодаль — с двумя монтажниками, заканчивающими сборку павильона закусочной.

Мейсон еще полежал на гребне, понаблюдал — картина казалась мирной, потом одним броском перебежал к заправке.

— Воюешь, что ли? — спросил Том, окидывая взглядом пропыленную и измятую одежду Мейсона. А возможно, все дело было в выражении лица полковника.

— Разминаюсь, — кивнул Мейсон, — тебя тут никто не доставал?

— С той пятницы — никого. Даже за деньгами не заехали.

— А ты «фрик» приготовил? — поинтересовался Мейсон, увлекая Тома в маленький, но хорошо расположенный (обзор на три стороны) офис.

— Пушку я приготовил, — сообщил Бруксон и указал на магазинный «винчестер», — пусть сунутся. Кто, черт побери, хозяин на этой земле?

— Хорошая штука, — согласился отставной полковник, проведя пальцем по стволу и оглядывая офис и панораму из окон, — только… прибереги на самый крайний случай.

— Что будешь пить? — спросил Том, открывая холодильник.

— Содовую. Со льдом.

Бруксон еще раз внимательно глянул на Мейсона и вдруг спросил:

— Ты что, вместо меня подставился Фрэнки?

— Шлюхи подставляются, — неприятным голосом отозвался Мейсон, — и педики сраные. Думай, что говоришь.

— Ладно, чего тут собачиться, — примирительно проворчал Бруксон и протянул мгновенно запотевший стакан, — но я же тебе так, по дружбе пожаловался, безо всякой задней мысли… На меня наехали — мне и разбираться.

— Сам не разберешься. Не твой уровень.

— Твой? — спросил Том, кивая на перепачканную одежду Мейсона. — Или будешь армейскую команду собирать?

— Много чести, — отрезал Мейсон и поставил пустой стакан. — Ты мне свой «Ниссан» одолжишь?

Бруксон кивнул — не вопрос, мол, — и предложил:

— Может, я с тобой?

Мейсон помедлил и отрицательно покачал головой.

4

Бруксоновский «Ниссан» был «чистым». Не требовалась даже специальная проверка, достаточно было Мейсону заглянуть под капот и под днище и пошарить под сиденьями.

Все-таки рэкетиры — ребята не слишком высокого класса. На уровне мирных обывателей они, конечно, угроза смертельная, но до настоящей современной техники недоросли. Можно надеяться.

Джеймс Мейсон сунул в обширный «бардачок» искореженный передний знак с покойного «Лендровера» и погнал в Кармел. Там поставил «Ниссан» перед домом Бруксона и пошел пешком.

«Пешком», впрочем, это гипербола, или в лучшем случае констатация способа передвижения на своих двоих.

Шел Мейсон только один квартал. Дальше, легко и бесшумно, как большой кот, перемахнул через изгородь и пробрался сквозь частные домовладения. Не самое подходящее время, все залито сиянием субтропического солнца, но и не самое худшее — сиеста.

На одном из участков играли в теннис, вяло и монотонно перестукиваясь желто-оранжевыми пушистыми мячиками.

На другом — столь же вяло и непрофессионально занимались любовью на краю бассейна, под вопли «Айрон Мейденс». Музыка соответствовала скорее ритмизированной ламентации дюжины жиголо в предвкушении брутальной кастрации, чем здешней земноводной реальности.

На третьем — замечательно растрепанные англо-американские детишки, числом до шести, возились с полудюжиной сеттеров и спаниелей с добавлением парочки гувернанток, Мейсону понадобились лишние пять минут, чтобы преодолеть эти двести ярдов незамеченным и неукушенным. Затем Мейсон пробрался сквозь два частных владения, где не оказалось никого крупнее и опаснее махаонов, и вышел к своему дому.

Столетний платан рос как раз на границе участков, на пятьдесят футов взметая крону над изгородью. Мейсон ловко, по-обезъяньи вскарабкался на уровень кровли своего дома, прильнул к развилке и замер. На эту сторону выходило пять окон — три первого и два второго этажа, хорошо просматривалась подъездная дорожка.

Рамон работал на кухне, работал и напевал что-то свое, бесконечное, народное, на трех нотах. Одной этой песни, наверное, было бы достаточно, чтобы заподозрить неладное, хотя ни в словах (Мейсон, естественно, владел испанским, по крайней мере, достаточно, чтобы понимать непритязательный текст о любви и одиночестве), ни в мелодии ничего предосудительного не было. Просто Мейсон знал репертуар своего слуги-повара и знал, по каким законам сменяются рамоновские «диски». Но, кроме бормотаний и завываний, которыми чикано успокаивал смущенную душу, Мейсон уловил еще кое-что.

Тень тени.

Не силуэт и не движение, а чуточку измененное распределение освещения в спальне. И еще: чем дольше Мейсон всматривался в окна собственного дома, тем определеннее чувствовал не просто постороннее, но враждебное присутствие. Засаду. Умел подобные вещи ощущать полковник. Чаще всего куда быстрее, чем срабатывал рассудок. Необходимое условие выживания. Или наоборот при всей тренированности, подготовке, снайперском мастерстве полковник просто не дожил бы до этих лет, а скорей всего не выбрался бы живым из первого своего настоящего боя, тогда, во Вьетнаме, а может быть, даже из лагеря.

Великий мастер Эдвардсон сумел развить у всей команды, у каждого это шестое чувство. Но возможно, не только развить. Мейсон давно склонился к мысли, что в критериях отбора курсантов «Белой рыси» догадка о таких, не четко определенных наукой, но известных настоящим военным практикам, возможностях парней-кандидатов играла важнейшую роль.

Мейсон соскользнул с дерева на своем участке, мгновенно перекатился в «мертвую зону», не просматриваемую из закрытых окон, не касаясь стены лопатками, пробрался к окну нижней ванной. Окно было с секретом: его можно бесшумно распахнуть снаружи, нажав в определенной последовательности на головки четырех алюминиевых заклепок на алюминиевом же переплете. Последовательность, известная только полковнику.

Итак… вошел! Прикрыл бесшумно окно — «браунинг» на взводе — и к двери, непрошеных гостей, видимо, двое: один наверху, а второй — вот он! Уселся в кресло там, где холл переходит в короткий коридор к кухне, в точке, откуда хорошо видна и входная дверь, и Рамон, все под ту же «тревожную» песню готовящий телятину под соусом чили.

Мейсон как тень подобрался еще на шаг. Свалить одним выстрелом киллера с его позиции — не проблема, но есть еще второй, наверху. Перестрелка в собственном доме никак не входила в интересы Мейсона. Он сделал еще шаг, сократив расстояние с костлявым киллером до шести футов. Затем, чуть заметно присев, прыгнул.

С шестым чувством у костлявого оказалось не все в порядке. Он только успел скосить глаза и чуть-чуть повернуться на шорох — а твердый каблук уже вонзился пониже уха, а долю секунды спустя жилистое тело Мейсона впечатало киллера в кресло, жесткий локоть врубился в солнечное сплетение, выбивая остатки дыхания, и рука полковника подхватила киллерскую «беретту» с длинным глушителем. Только негромкий стук и судорожный выдох.

Однако Рамон на мгновение прервал песню, тут же, повинуясь знаку полковника, запел снова, только побледнел, но для осторожного человека сигналов поступило больше чем достаточно. Сигнал тревоги уже принят тем, который наверху, и через несколько секунд наверняка раздастся выстрел. Оставалось только сыграть на опережение!

Мейсон, как в тысячный раз на своей особой ежеутренней тренировке, в два прыжка взлетел наверх. За мгновение до того, как опуститься на циновку у края ступеней, Мейсон выстрелил из трофейной «беретты». В ответ дважды слабо хлопнуло, две пули выбили облачка штукатурки из стены, а затем раздался болезненный стон и звук падения.

Мейсон спрыгнул, минуя лестницу, на первый этаж, молнией пронесся в ванную, быстро открыл окно и выкатился во двор.

Окна второго этажа закрыты, заученно, почти автоматически полковник пробежал девять шагов и, высоко подпрыгнув — «беретта» за поясом, уцепился за прутья пожарной лестницы.

Еще две секунды — и он на средине лестницы, в футе от окошка, подсвечивающего верхний коридор. Жаль, но придется стрелять через стекло.

«Беретта» тявкнула трижды, три гильзы со звоном ссыпались на отмостку, три аккуратные дырочки в венчике трещин проклюнулись в стекле, а темнокурчавая голова гангстера, хорошо видная на фоне светлого проема, ткнулась в пол.

И почти в тот же момент ушло ощущение опасности.

Мейсон засунул «беретту» за пояс и соскочил с пожарной лестницы. Еще один экзамен сдал. Последний? Очередной!

…Экзамен на «выживание» стал самым приятным испытанием.

Мейсона выбросили из вертолета в самом сердце Амазонии. Нож, «кольт» с шестью патронами и… масса свободного времени. Да, еще передатчик — черная коробочка на поясе. Передатчик должен был автоматически включиться ровно через месяц, и по его сигналам поисковая группа и определит местонахождение Мейсона. Правда, в случае экстренной нужды он мог сам включить передатчик — нажать красную кнопочку, но тогда экзамен по «выживанию» не засчитывался.

Мейсон в передатчике не нуждался. Он чувствовал себя прекрасно, словно на отдыхе. Месяц в одиночестве, в дебрях тропического леса? Мейсон с удовольствием провел бы подобным образом и три месяца. Нож и «кольт» с шестью патронами?

Ха! Не нужны ему патроны — он охотился при помощи обыкновенной дубины или ловушек, сплетенных из лиан. Не нужны рыболовные снасти — остроконечная длинная палка с успехом заменяла удилище, поплавки и хитрые наживки. Желаете гарнир? Пожалуйста: батат, маниока, орехи кастанья. Десерт? Вот дынное дерево, вон пальма бурите, а здесь ягоды — всего навалом. Желаете молочка? На тебе молочное дерево. Ах вы устали… пожуйте листья коки, и усталость как рукой снимет. Мучает жажда? Сломай толстый стебель водоносной лианы — только не ошибись, ибо водичкой из похожего стебля можно завалить дюжину слонов…

Да! Джунгли могли прокормить все человечество.

А сколько интересного он повидал за этот месяц! В каком зоопарке увидишь такой великолепный экземпляр анаконды? Тридцатифутовая тварь на его глазах слопала белобородого пекари величиной с упитанную домашнюю свинью, а после вытянулась на прибрежном песочке во всю длину своего великолепного тела и задремала.

Мейсон, зная повадки водного удава, без опаски приблизился вплотную и шагами замерил длину анаконды для истории. Жаль, фотоаппарата не было.

А забавный поединок карликового муравьеда-древолаза с тигровой кошкой? Муравьед победил по всем статьям. Кошка, получив когтистой лапой по мордасам, кувыркнулась через голову и грохнулась с высоты тридцати футов, отчаянно вопя. Победитель проводил поверженного соперника торжествующим взглядом и чинно отправился в обход своих высотных владений.

Одна из таких встреч, правда, едва не закончилась плачевно для самого Мейсона. Он шел, беспечно высвистывая бравурную мелодию, и наслаждался недолгим ощущением прохлады во всем теле после купания. Он забыл на мгновение, где находится, и тотчас за это поплатился. Сельва напомнила о себе.

Спасло Мейсона «шестое» чувство, развитое и отработанное на полигоне «S». Вначале он почувствовал на своей спине чужой недружелюбный взгляд, а затем услышал едва уловимый осторожный шорох прямо над собой. Голова Мейсона еще не успела переварить информацию, как тело уже рванулось футов на десять вперед. В воздухе Мейсон развернулся и упал на спину — лицом к предполагаемому противнику.

При этом левая рука его уже сжимала колодку ножа, а правая — рукоятку револьвера. Прыжок этот спас Мейсону жизнь, потому что через какую-нибудь долю секунды на то место, с которого его унесли ноги, тяжело шлепнулось громадное пятнистое тело.

Видимо, раньше ягуару не приходилось промахиваться. Он даже оцепенел на мгновение, соображая, куда делась добыча и каким образом она ускользнула из его лап? Но замешательство гигантской кошки длилось недолго — в следующий миг она коротко взревела и сверкнула Мейсону в глаза злобными зелеными огоньками. Затем кошка припала к земле, напружинив тело, но прыгнуть не успела: дымная полоса протянулась от правой руки Мейсона к голове ягуара. Прямо посередине между глазами вздыбилась опаленная шерсть. Из затылка кошки полетели красные клочья. Тело ягуара сразу обмякло. Он неуклюже завалился набок и, дернув задними лапами, затих.

Мейсон утер со лба росинки холодного пота и выругался. Затем вскочил на ноги и осторожно приблизился к пятнистой туше, не спуская с нее глаз. Пнув для верности мертвое тело, Мейсон облегченно вздохнул.

Со шкурой возиться не стал — предстояло еще пятнадцать суток скитаний, а за это время великолепный трофей неизбежно бы испортился. Но зубы ягуара — на память — не без труда выдрал и спрятал на дне ранца…

…В тот вечер в Кармеле, засидевшись в полутьме кабинета за полночь, полковник впервые осознал, что впутался не просто в опасное — в практически безнадежное дело.

Да, Фрэнки — поганый сморчок, и ни он сам, ни его ублюдки против Мейсона не тянут. Ни в одиночку, ни при открытом нападении. Но открытого нападения может и не быть. Они уже вычислили полковника — и теперь будут подстерегать, будут охотиться — и так до той самой поры, пока пуля, или динамит, или яд не поставят точку в карьере бойца-одиночки.

Гангстеры не забывают и не прощают. Охота может длиться долго, но закончится однозначно.

И на беду свою, в городе Мейсон практически утратил «чувство спины», вколоченное годами тренировок и боев умение мгновенно и точно чувствовать опасность. Город — не джунгли, не мог пока Мейсон реагировать должным образом на каждого прохожего, на каждое приоткрытое окно, на каждую проезжающую машину.

Стратегически ситуация складывалась совсем не в пользу Мейсона. Он оказался дичью.

А перевернуть ситуацию, перехватить инициативу, нападать, а не обороняться — означало принципиально и необратимо изменить свой статус. Поставить себя вне закона.

Объявить войну не кучке итальяшек-гангстеров, а Большому Дому, Соединенным Штатам Америки, чьи интересы, законы, народ он когда-то поклялся защищать…

5

…Боевая карьера молодого лейтенанта началась неудачно. Вначале задание показалось пустяковым — выйти к затерянной в джунглях деревеньке и уничтожить разбазированные там две пусковые установки ракет типа «земля-воздух».

Основная цель — взять в плен русского военспеца.

Ракеты эти только поступили на вооружение хошиминовской армии, но уже изрядно досаждали авиации. Естественно, командование интересовали некоторые технические детали.

Гораздо позже, в расцвете своей карьеры, Мейсону приходилось брать такие установки, что называется, «с потрохами». Как? А просто: выбиваешь обслугу, цепляешь установку тросом, а пара грузовых вертолетов подхватывает трос, и… получите посылку. Но то было позже, а в первый раз Мейсон опростоволосился.

Он уверенно вывел взвод к деревеньке, успешно обошел посты и нанес удар. Вьетнамцы в этой глуши чувствовали себя в полной безопасности — янки никогда не совали нос так далеко. Атака получилась стремительной и мощной, а главное — неожиданной. Они выбили обслугу и охрану одной установки, заминировали ее и ринулись к другой.

На этом их наступление закончилось. Разбежавшиеся вьетнамцы рассредоточились, обхватили их кольцом и навязали бой на взаимоуничтожение. И его парни, его великолепные парни оказались совершенно не подготовленными к такому бою. Мейсон попробовал вывести группу, но не тут-то было: щуплые узкоглазые вьетнамцы прекрасно себя чувствовали в лесном зеленом массиве и великолепно стреляли.

Уцелели только двое — сам Мейсон и сержант Доули.

Эта неудача послужила Мейсону горьким уроком. Ведь он-то оценивал боеспособность группы, исходя из своих возможностей, и совсем забыл о солдатах. Да! Забыл! А они, несмотря на спецподготовку и боевой опыт, не умели того, что умел Мейсон. Они боялись джунглей, они не умели не только воевать в них, но и просто жить.

По прибытии на базу Мейсон сразу подал подробный рапорт. Он всецело взял вину на себя, но все же главной причиной поражения назвал неподготовленность личного состава. В конце рапорта Мейсон просил командование предоставить в его распоряжение роту морских пехотинцев и дать шесть месяцев сроку на их дополнительное обучение.

К просьбе Мейсона отнеслись с полным пониманием — ему не только дали роту и шесть месяцев, но и возможность самому подобрать в эту роту людей. И он нашел себе отменных ребят. Конечно, за шесть месяцев он не мог научить их всему, что умел сам, да и условий не было. Но кое-чему он их научил, а уж гонял до седьмого пота.

В то же время он и занялся разработкой тактики, которая впоследствии принесла ему мировую известность в кругу «солдат фортуны» и грозное прозвище «Болотный оборотень». Действительно, для обычных войск болота — это сущее наказание. А для разведывательно-диверсионной группы? Да это дар Божий, если им умело пользоваться! Ну кто ожидает нападения со стороны болота? Кто станет тебя преследовать по болоту? Кто станет искать в болотах твою базу?

Вертолет? Шум мотора слышен издалека, и ты всегда успеешь упасть в воду или грязь — попробуй разгляди… А что такое джунгли? На три четверти болото. Только научись им пользоваться…

И Мейсон научился сам, тем более что кое-что уже умел, и научил своих солдат. Потрясающее это было зрелище, когда Мейсон демонстрировал командованию возможности своей роты через шесть месяцев усиленной подготовки.

Генералов завезли в глухое место, на край грандиозной трясины.

В бинокль было хорошо видно, как милях в трех прямо из трясины выскочила сотня зеленых чертей. Они, словно призраки, понеслись по зыбкой глади болота на легких досочках пробкового дерева. О! Это был настоящий «болотный серфинг»! Черти опирались коленом одной ноги о досочку, а другой ногой, обутой в своеобразную ласту, отталкивались, помогая движению еще и легким коротким веслом. И так они и впрямь неслись над совершенно гиблыми местами.

Потом на расстоянии полумили от зрителей черти плюхнулись грязными животами на свои «серфы» и открыли убийственный огонь по установленным на берегу мишеням. В заключение они дружно ухнули в трясину и через полчаса вынырнули прямо под носом ошеломленных генералов.

Что и говорить, зрелище получилось.

Мейсон продемонстрировал генералам костюм, благодаря которому все эти фокусы стали возможны, гибрид легкого водолазного снаряжения и скафандра. Герметичный шлем с перископом и тонким воздуховодом. Перископ и воздуховод замаскированы под стебли тростника. Все это для того, чтобы «сидеть» на небольшой глубине, но если нужно нырнуть поглубже — баллон от акваланга за спиной, можно на часик перейти и на автономное дыхание. А как всплыть? Просто: надувной жилет, а к нему баллончик со сжатым газом. Нажал клапан жилет надулся, и ты, словно пробка, выскочил из любой трясины. А для погружения балласт не нужен — хватит винтовки, фанат, боезапаса и прочей дребедени.

Правда, в процессе работы с комбинезоном и тренировок многое пришлось додумывать и доделывать. Так появилась специальная смазка для досок, предохранительные чехлы для оружия, водонепроницаемые ранцы и многое другое.

…Через год его подразделение стало едва ли не единственной боевой единицей, которой противник, мягко говоря, побаивался. А поскольку действия «особой команды» Мейсона хранились в строжайшей тайне, то вскоре по сайгоновской армии поползли самые невероятные слухи. Доползли эти слухи и до солдат американского контингента, а вскоре стали и одной из излюбленных тем в бараках, где собиралось доблестное воинство.

Рассказывалось все это таинственным полуприглушенным голосом. Наиболее ходовой была такая легенда: где-то в болотах Меконга прячется какое-то загадочное племя — то ли люди, то ли духи. Вьетнамцы давным-давно выгнали их с исконных земель, и теперь эти люди-духи мстят.

Они покрыты с головы до ног густыми волосами и разговаривают знаками. Наиболее суеверные рассказчики, пугливо зыркая по сторонам, сообщали, что тот, кто увидит такого духа днем, — ослепнет, а ночью увидеть духа и вовсе нельзя, можно только услышать протяжный вой, когда дух нападает.

А еще говорили, что у этих духов громадные головы с торчащим посередине рогом и что белолицых людей они не трогают, а желтолицых и узкоглазых убивают при помощи странного оружия, похожего на бумеранг. Потом духи высасывают еще теплую кровь, прокусывая острыми зубами артерию на шее.

Кстати, эта легенда Мейсону пригодилась — отныне он старался окружить действия своих солдат еще и мистичностью. Они раскрасили свои «скафандры» и освоили особый «победный» клич — эдакое завывание, напоминающее и волчье, и вампирское — имея в виду кинематографическую традицию, конечно.

А потом война во Вьетнаме закончилась, но лавры победителей не достались никому. Война закончилась, но сам Мейсон недолго оставался без работы, более того, оказалось, что работы навалом. Вначале Мейсон напрактиковался в Африке, но здесь он выступал не как капитан морской пехоты США Джеймс Мейсон, а как вольнонаемный ландскнехт Отто Кюнель. Впоследствии Мейсону почти всегда приходилось защищать цвета университета «диких гусей»[13], но подчинялся он только приказам командования военно-морских сил Соединенных Штатов.

Как происходила вербовка?

В один прекрасный день он в штатском костюме и с паспортом какого-нибудь Отто Кюнеля прибывал в Лиссабон или, скажем, в Мадрид и являлся по указанному адресу. Чаще всего по этим адресам размещались скромные конторы — «Правление общества любителей кактусов» или «Ассоциация борьбы за права бродячих кошек». Иногда это были кабинеты стоматолога или врача-отоларинголога.

Здесь с утра до ночи шла усиленная, но малоприметная работа. Крепкие молодые люди с акульими зубами и лужеными глотками то и дело входили в кабинет и выходили минут через тридцать с довольными физиономиями — судя по всему, лечение шло успешно. И одного взгляда на них было достаточно, чтобы понять: права бродячих кошек будут защищены в любом бою, даже с хорошо вооруженной армией кошконенавистников, а уж о кактусах и говорить нечего…

Мейсона, вернее Кюнеля, всегда ожидал радушный прием. Его появление никогда не было неожиданностью для специалистов по ушам и зубам. Мейсону вручали солидный аванс, и он отбывал в нужном направлении. А там, на месте, он по «счастливой случайности» находил своих старых боевых друзей сержантов Доули, Кэрола и других товарищей по Вьетнаму.

Платили щедро: с одной стороны, на счет Д. Мейсона перечислялся двойной офицерский оклад, с другой — на имя Отто Кюнеля — исправно шли денежки в какой-нибудь нейтральный банк. Потом он получал и те, и другие.

А еще он пользовался репутацией счастливчика, хотя некоторые считали его чистоплюем и задавакой. Так оно и было, только термины Мейсон предпочитал другие — человек чести и достоинства.

Кличка же «Болотный оборотень» к нему пристала раз и навсегда. Правда, была в Африке еще одна — «Фиолетовый дух».

6

…Пять дней прошли спокойно. Внешне спокойно. Драматическая история, когда на старом шоссе обнаружили угнанный «Шевроле» с двумя флоридскими бойцами, мертвым и полуживым, причем у последнего в руке зажата «беретта», из которой произведено четыре снайперских выстрела, — нашумела в газетах, но раскрыть загадку полиция пока не смогла.

Обгорелые останки «Лендровера» на десятой миле в направлении Лос-Анджелеса привели, конечно, парней из службы шерифа к Мейсону, но все свелось только к обсуждению шансов получить страховку по недоказанному прецеденту взрыва бензобака и штрафу за неуборку мусора с автострады.

Полковник обзавелся тяжелым «Мерседесом» с пуленепробиваемыми стеклами и расстался с поваром. Так получилось, что Рамон, получив весьма приличный чек в компенсацию за нервное потрясение и в счет будущих, вдруг воспылал острой ностальгией по Мексике и уехал — не исключено, впрочем, потому, что знал, с кем связался полковник, но не обладал мужеством старого вояки.

Готовить сам полковник умел, хотя не любил, пока он решил не нанимать никого, обходиться своими силами, приняв минимальные меры предосторожности: например, позаботился, чтобы продукты привозил рассыльный из супермаркета, один и тот же, хорошо знакомый Мейсону парнишка-чикано.

Субботний визит к Бруксонам прошел без осложнений, только веселье получилось несколько натуженным: слишком уж старательно они с Томом обходили несколько свежих тем, возможно, чтобы отойти от современности, от слишком горячего, Мейсон рассказал о своей отставке…

7

…Группа — десять человек. Задача простая — проникнуть на территорию одной центрально-американской страны и провести разведку. Маленькая страна эта стояла в конфронтации к его державе, но Мейсон шел не убивать разведка, и только…

Они благополучно перешли границу и продвинулись в глубь страны на двести миль. Все шло прекрасно, а главное — вокруг такие знакомые и близкие джунгли.

Мейсон словно возвращался в свою далекую молодость, и ему казалось, что это двадцатилетний Джеймс идет знакомой тропинкой, а не поседевший и изрядно побитый полковник Мейсон.

Уже давно сгнили кости Хариша, убитого осколком гранаты в Заире, и Мак-Гейва, подорвавшегося на мине в последний год войны в Индокитае. А душа весельчака Сэма парит где-то над бескрайними болотами амазонской сельвы. Душа Сэма ищет пристанища — и не находит, ведь тело Сэма никто не видел и никто не уложил его в могилу. Сэм ушел к притокам Рио-Мансу в поисках пропавшего кадета и не вернулся. Кадета нашли — у него вдруг заработал передатчик. А у Сэма передатчика не было. Он ушел, уверенный в своих силах, и… сельва оказалась сильней.

Да! Много воды утекло. Люди старели и умирали, а джунгли… Джунгли все те же. Все так же гигантские сейбы и бертолеции тянут к солнцу свои стройные шеи, все так же душат их в объятиях любвеобильные лианы. Томно истекают липким соком гевеи, и жарко благоухают царственные орхидеи. Бабочки припадают к ним в долгом поцелуе, и кокетливые колибри все так же суетятся вокруг.

Все такое же, как и четверть века назад, как век назад и как тысячелетие назад…

…Они выполнили задание и пошли обратно.

Трудно сказать, где Мейсон допустил ошибку, да и допустил ли вообще… Скорее всего противник знал о них и устроил засаду. Мейсон тренированным чутьем уловил запах опасности, изменил маршрут и ринулся к болоту. Здесь он окончательно убедился, что противник знает, с кем имеет дело, и повадки «Болотного оборотня» ему знакомы. Именно у кромки спасительного болота их и ждала засада. Мейсон обнаружил ее раньше, чем их засекли. Он пошел вдоль болота и снова наткнулся на траншеи, забитые вражескими солдатами. Мейсону это даже доставило горькое удовлетворение. Да! Его персона пользуется популярностью, если против него стоит чуть ли не стрелковая бригада.

Оставался один путь — прорыв сквозь линию обороны. Шансы мизерны. Даже если они пробьются к болоту, их легко можно будет расстрелять с вертолета. Впрочем… выхода не было.

Мейсон вернулся назад — к тому месту, где они вышли из болота и где притопили легкие досочки-серфы. Без этих досочек движение по болоту невозможно.

Именно здесь их обнаружили и тотчас обстреляли. Подступы к болоту защищали все те же траншеи. Тогда они вырыли и себе окоп и заняли круговую оборону. Часа два противник потратил на то, чтобы обложить их укрепление со всех сторон. Потом их обстреляли уже из миномета и предложили сдаться. Их уговаривали битый час, но они не имели права сдаваться — захват десяти морских пехотинцев и полковника ВМС США (хотя они были без знаков отличия) на территории чужой страны — случай беспрецедентный.

В 15.00 уговоры прекратились, и их атаковали. Противник не торопился, да и куда ему было торопиться? Солдаты шли в атаку осторожно. У них явно был приказ взять группу Мейсона живьем. Иначе их расстреляли бы ракетами с вертолета.

Мейсона такое положение вещей устраивало — он ждал ночи. До вечера они отбили еще две вялые атаки. С наступлением сумерек боевые действия прекратились. Но противник ждал ночного прорыва — и тогда Мейсон обманул его. Ночью они с сержантом Доули выбрались из окопа и поползли к траншее противника. Разведав расположение огневых точек, вернулись обратно.

Чертовски это было трудно — ползти под прожекторами, продвигаясь в час по миллиметру, но Мейсон мог проделать и не такой фокус. Ночью они не пошли на прорыв. Не стал прорываться Мейсон и ранним утром, когда желтый зловонный туман выполз с болота и окутал все вокруг. Туман был столь густ, что в нем терялась даже мушка прицела на стволе винтовки. Мейсон знал, что его враги сейчас притаились в своих траншеях в полной боевой готовности. Каждый шорох, каждое движение на прицеле. Но вот туман стал рассеиваться. Солнечные лучи разорвали рыхлую стену тумана на лохматые серые клочья. Клочья расползались по сторонам и на глазах таяли, растворялись в воздухе. Мейсон приказал своим ребятам приготовиться, а сам все выжидал.

Он словно перенесся в траншеи врага и там, вместе с солдатами противника, переживал и гнетущую напряженность ночи, и тревожное ожидание смерти, которая всегда рядом… где-то здесь… Скорей бы, скорей рассеивался проклятый туман… Вот, наконец… Солнце победило болото.

Оно еще извергает из глотки клубы желтого дурмана, но это уже агония. Мейсон даже вздохнул облегченно, как наверняка вздохнули в своих траншеях вражеские солдаты. Теперь они могут расслабиться, позавтракать, а может, и подремать — если командиры разрешат.

И тогда Мейсон отдал тихую команду, и бойцы бесшумно выползли из своего окопа. Если чудеса возможны, то они такое чудо совершили. Рассыпавшись веером, они, прикрываясь только травой, приблизились вплотную к траншеям.

Посади противник на дерево хоть одного снайпера, их атаку пресекли бы в самом начале. Но, к счастью, на деревьях снайперов не было. Им удалось подползти к самому брустверу траншеи. Расчет Мейсона оказался верен — солдаты противника завтракали, и Мейсон слышал звяканье котелков и веселый разговор. Опасности они не почувствовали.

Мейсон осторожно вытащил из подсумка гранату и выдернул кольцо. Там, в траншее, кто-то сострил:

— Интересно, этот «Болотный оборотень» жрет кашу или нет? Если жрет, то наверняка заявится на обед.

В ответ послышался громкий смех. Это разозлило Мейсона — он действительно уже сутки ничего не ел. И тогда он набрал в грудь побольше воздуха и… Странный гортанный звук разорвал тишину и оборвался на пронзительно-высокой ноте. И тотчас еще десяток глоток ответили ему. От этого воя даже у самого Мейсона пробежали холодные мурашки по коже, а у тех, в траншеях, наверняка волосы встали дыбом и заледенела кровь.

Мейсон швырнул гранату под ноги солдатам, оцепеневшим от ужаса и позабывшим про свои котелки. Дождавшись, когда над головой прошелестят осколки, он вскочил и ринулся вперед. Он мчался громадными скачками, круша прикладом все, что попадалось на пути. Потом на ходу швырнул гранату во вторую траншею, упал, снова ринулся вперед, перескочил траншею и лицом к лицу столкнулся с молодым смуглолицым офицером.

Офицер, по-видимому, отлучался куда-то и торопился к своим солдатам. На лице офицера не отразилось ни удивления, ни испуга. Он просто не успел испугаться, когда Мейсон ударил его прикладом в лицо. Удар получился страшный — приклад разлетелся, а на Мейсона брызнули теплые тяжелые капли: кровь вперемешку со студенистой мозговой кашей.

Вслед за офицером поспевал ординарец — громадного роста парняга. Этот, полагаясь на свою силу, не стал срывать автомат, а попросту попытался остановить Мейсона, пустив в ход мощные ручищи. Мейсон стремительно нырнул под расставленные объятия и вынырнул уже за спиной ординарца. Длинный клинок ножа сверкнул на солнце, описал дугу и упал на затылок бедняги, круша хрупкие шейные позвонки.

Мейсон даже не оглянулся. Он был уже у самой трясины. И, погрузив в болотную жижу руки, стал судорожно шарить в поисках притопленной доски-серфа.

Вот она! Еще взмах ножа! Стебель лианы, держащий доску, рассечен. Так. Крепления в порядке. Вот весло. Мейсон уперся коленом в колодку, быстро застегнул ремни, тяжелые шаги к болоту подбежал Доули, за ним — шестеро уцелевших. Подождав, когда последняя фигура, припав на одно колено к серфу, устремится в глубь бескрайнего болота, Мейсон помчался вслед за ними.

Он несся словно глиссер, рассыпая веером брызги бурой воды и грязи, и отмахал уже ярдов триста, когда сзади захлопали выстрелы. Пули свистели возле ушей, взбивали фонтанчики по бокам и впереди, но вреда не причиняли. А Мейсон уходил дальше и дальше. Стрельба позади стала затихать, пока не прекратилась совсем…

Мейсон видел несколько фигур в защитных комбинезонах, удаляющихся в глубь болота, по маршруту, отработанному с Доули, сам он шел замыкающим и уже счел себя вне опасности — и тут последний выстрел вместе со звуком донес и обжигающую боль в правой голени. И боль эта с каждым движением становилась все острей и острей. Она жадно терзала клыками кость, рвала ее на части и ползла все выше.

Мейсон остановился и на ощупь затянул ремешок под коленом потуже: теперь этот ремешок выполнял роль жгута. Потом снова двинулся вперед, но уже медленней. Не хватало воздуха. Он задыхался и широко раскрытым ртом пытался выхватить из зловонных болотных миазмов хоть глоток чистого кислорода. Темп движения все падал.

Затем Мейсон почувствовал, что не может больше двигаться. Глаза застилала красная пелена, в висках стучало так, словно кто-то пытался кайлом пробить себе ход из черепа наружу. По спине струйками стекал липкий пот. Мейсон отстегнул крепление и лег животом на доску, уткнувшись лицом в ее мокрую скользкую поверхность…

Очнулся Мейсон от того, что неведомый странный запах вполз в ноздри. Чудесное благоухание струилось ручейком, заполняло мозг и вытесняло из него даже боль. И Мейсон, не в силах оторвать головы от мокрой доски, стал грести руками, медленно двигаясь на запах. Он долго греб так, пока доска не уткнулась во что-то твердое. Тогда он на четвереньках переполз на берег и рухнул, потеряв сознание. А когда открыл глаза, то сразу понял, что в окружающем его мире произошла странная перемена. Что-то вносило непонятную дисгармонию, и Мейсон долго напряженно соображал — что именно? И наконец сообразил.

Тишина и запах.

Он находился на небольшом островке. Такие островки часто встречаются прямо в сердце непроходимых трясин и служат пристанищем насекомых и гадов. Но здесь ни один москит, ни одна мошка не нарушали торжественной тишины.

Над болотами никогда не умолкал ровный тихий гул, издаваемый миллиардами насекомых. Болото всегда было царством москитов, и ни одно живое существо не могло нарушить границы этого царства, не поплатившись шкурой — если она, конечно, не была защищена. Но здесь, на острове, царствовал другой владыка.

Этим владыкой был запах. Густой сладкий аромат пропитал все вокруг и вытеснил «болотных братцев» с их исконной территории.

Провидение, заставившее Мейсона тащить с собой аптечку, теперь могло спасти ему жизнь, и Мейсон, возблагодарив судьбу, принялся за дело.

Шагах в десяти от него торчало на голом месте чахлое деревце. К нему Мейсон и пополз, волоча раненую ногу. Сняв ранец, он подтянулся и оперся спиной о ствол.

За двадцать лет службы Мейсон многому научился, в том числе и полевой хирургии. Он сам был трижды ранен — и бесчисленное количество раз оказывал помощь раненым товарищам.

Прежде всего он обнажил вену на руке и ввел большую дозу антибиотика и сильный наркотик. Затем разрезал ножом штанину и осмотрел рану.

Пуля прошла навылет, раздробив по ходу большую берцовую кость. Но, слава Богу, артерия, кажется, уцелела. Осколки кости белели на дне раны под вывороченным куском кожи.

Мейсон обколол рану раствором анестетика с антибиотиком, промыл дезинфектором и принялся, как умел, составлять обломки. В аптечке была проволочная шина, при помощи которой он и надеялся удержать их на месте.

Эта процедура, несмотря на все анальгетики, причиняла нестерпимую боль. Мейсон трижды терял сознание, но все же ему удалось прибинтовать шину. Потом он еще раз промыл рану, уложил сверху толстый слой марли и обессиленно откинулся навзничь. Полежав так минут десять, он расстегнул на груди комбинезон и достал из нагрудного кармана измятую пачку сигарет. В пачке осталось всего четыре сигареты. Он разломил одну пополам и закурил.

Не стоило этого делать: едва Мейсон затянулся, как голова его предательски пошла кругом, а к горлу подкатился противный комок. Мейсона вырвало, а потом он уже в который раз впал в забытье.

С этого момента время потеряло над Мейсоном власть. Времени он попросту не ощущал. Дни и ночи тянулись в каком-то бредовом сне. В бреду перед ним бесконечной вереницей мелькали чьи-то лица — знакомые и незнакомые, силуэты фигур и зданий.

С некоторыми призраками Мейсон вступал в длинные бессмысленные споры, но еще чаще он бежал куда-то от лохматых чудовищ с собачьими головами. С клыков призраков стекала тягучая зловонная слюна, разинутые пасти извергали огонь. И Мейсон убегал. Бежал по бесконечным песчаным дюнам к странному сооружению вдалеке. А ноги вязли в песке, тяжелели, он падал, а клыки впивались в тело…

Но Мейсон хотел жить. Его здоровое тело протестовало, вопило и… боролось. Мозг не мог управлять телом — им управлял инстинкт. И тогда на считанные минуты Мейсон приходил в себя и делал то, что было необходимо для жизни тела.

Воду он черпал из лужи. Стоило только протянуть руку, подождать, пока фляга наполнится, и напиться мутной, отдающей тухлыми яйцами воды. Но прежде чем поднести флягу к потрескавшимся от жара губам, Мейсон никогда не забывал бросить на дно таблетку-дезинфектор, дать воде отстояться, и лишь потом жадно пил. Он не осознавал, зачем поступает именно так, но это было заложено в его подкорке.

Иногда наступало полное просветление, и тогда Мейсон делал перевязку. В ранце, среди медикаментов, были и полиэтиленовые пакеты с кровезаменителями. Такой пакет соединялся с системой для переливания. Нужно было только попасть иглой в вену и сунуть пакет под себя. И Мейсон, несмотря на озноб и дрожь в руках, успевал сделать инъекцию, и тогда с каждой каплей раствора в его сосуды вливалась жизнь. Но уже через мгновение он не помнил, происходило ли это на самом деле или пригрезилось в бреду.

А потом, как-то совершенно просто и неожиданно, Мейсон обрел сознание и почувствовал, что голова совершенно чиста. К нему вернулась и ясность мысли, и ощущение реальности происходящего. Только тело сковывала непреодолимая слабость. Руки и ноги налились свинцом. Они отказывались повиноваться. А потом потяжелели веки. Мейсон не стал бороться с этой тяжестью.

Он смежил веки и… уснул. И это был здоровый сон, без сновидений и кошмаров. Когда Мейсон проснулся, то отчетливо осознал — выжил и в этот раз. Теперь страшно захотелось есть. Ватными руками он достал из ранца банку с мясными консервами. Остались еще три такие банки, но Мейсон знал — этого хватит, чтобы обрести утерянную силу, и тогда он сумеет найти пропитание даже на этом вонючем болоте.

А сил, казалось, вовсе не было — чтобы вскрыть проклятую банку ножом, потребовался добрый час. Он проглотил три ложки мясного фарша и опять почувствовал непреодолимую тягу ко сну.

Выспавшись, решил, что теперь ему вполне по силам соорудить небольшой костерок. В волшебном ранце он всегда таскал запас сухого спирта. Соорудив костерок, Мейсон разогрел консервы и с аппетитом уничтожил всю банку.

Потом в этой же банке вскипятил воду. В нагрудном кармане, рядом с сигаретами, хранились несколько пакетиков с растворимым кофе. Верх блаженства! Затем, впервые за столько дней, Мейсон с удовольствием покурил и занялся перевязкой.

Рана еще кое-где гноилась, но вокруг островков гноя уже формировались крупные гранулы сочно-красной ткани — верный признак заживления. Самое удивительное: кость, по-видимому, срасталась, и Мейсон с удовлетворением ощупал плотный бугорок, образовавшийся на месте перелома — костную мозоль. И гангрена теперь не грозила — организм справился и с раной, и с инфекцией.

Через несколько дней Мейсон уже смог проковылять, опираясь на самодельный костыль, в глубь островка. Запах, приведший на остров Мейсона, значительно ослабел, но по-прежнему ни одного москита Мейсон поблизости не заметил. Островок небольшой — шагов двести в ширину и столько же в длину. Прямо посредине островка, под густой сеткой лиан, сплелись кронами несколько чахлых ив Гумбольдта. Из этих зарослей и исходил таинственный запах.

Мейсон, щадя раненую ногу, осторожно протиснулся между стволами, цепляясь свободной рукой за лианы, раздвинул ветви и ахнул… Деревья живой изгородью окружили крохотную полянку. В ее центре росло нечто такое, что Мейсон без колебаний назвал бы восьмым чудом света. Судя по всему, это была орхидея, но орхидея невиданной красоты и величины. Здесь, посреди затерянного в малярийных болотах островка, она казалась чудесным пришельцем из других, неземных миров или творением великого мастера, спрятавшего свое детище от чужих глаз. Хрупкий, нежный стебель орхидеи склонился набок под тяжестью соцветия, а цветок будто бы погрузился в тягостные раздумья о своем величественном одиночестве.

Орхидея росла прямо на земле, а не свисала с ветвей, как обычно. С ног до головы она укуталась в траурный балахон. Черный цвет ее убранства был столь глубоким, что тонкий золотой ободок, окаймляющий лепестки, казалось, светился фосфорическим свечением. Правильность и четкость линий была изумительной — словно лепестки вырезали из тончайшей металлической фольги. Это сходство усиливалось абсолютной неподвижностью соцветий, которую не смел нарушить легкомысленный ветерок.

Стройный стержень пестика, увенчанный золотой маленькой короной, робко выглядывал из-за лепестков и поблескивал красными крапинками пыльцы. Мейсон попробовал подобраться поближе к чудесному растению. Но едва он сделал несколько шагов, как почувствовал, что от сладкого дурмана у него закружилась голова.

Мейсон испуганно заковылял на прежнее место. Тут, среди деревьев-уродцев, запах ослабевал, и Мейсон смог вволю насладиться созерцанием чудного цветка, такого гордого и неприступного…

И тут он вспомнил! Да… Профессор Шрейдерман что-то говорил… Стоп! Черная королевская орхидея! Ни в одном гербарии мира, утверждал Шрейдерман, вы ее не сыщете. Ботаник, описавший черную орхидею, давно умер, а единственный экземпляр, который он пытался вывезти в Старый Свет, к несчастью, утонул при переправе через Рио-Негру.

Европейские ученые сочли описание коллеги за досужую выдумку: доказательств никаких. Но Шрейдерман верил в существование черной королевской орхидеи. Не только потому, что был убежден в честности ученого собрата, но и потому, что слышал от местных индейцев легенду о «цветкебожестве», «черном повелителе духов болота».

Встреча с этим божеством считалась у туземцев дурным предзнаменованием. Тот же, кто рискнет приблизиться к черному цветку, будет на месте поражен невидимой отравленной стрелой.

Что ж, теперь Мейсон понимал, откуда появилась легенда и что это за «невидимая отравленная стрела». Эх! Сюда бы профессора Шрейдермана, он-то уж не упустил бы своего шанса. Но он, Мейсон, заберет цветок с собой, когда тронется в путь.

Орхидея выделяет в воздух какие-то эфирные и наркотические масла ничего, он подберется к ней. Мейсон вовсе не собирался делать вклад в науку. Этот цветок будет служить ему трофеем — напоминанием, и… в конце концов… ведь именно орхидея спасла ему жизнь.

Еще месяц длилась эта «робинзонада». Особых забот такая жизнь ему не доставляла. Пища под рукой: он ловил жирных болотных ужей и, размозжив им голову костылем, потрошил и готовил в банке из-под консервов замечательный бульон. А на второе — вареное или печеное мясо. Конечно, у обычного человека такая пища вызывала только позывы на рвоту. Но Мейсон мог пожаловаться разве что на некоторое однообразие блюд, впрочем, это не помешало ему значительно прибавить в весе.

Он часами валялся на подстилке из веток и размышлял. Раньше у него не хватало на это времени, зато теперь времени было в избытке. И одна мысль все чаще и чаще стала навещать его голову, а потом поселилась в ней насовсем. Как ни странно, но это была банальная мысль о смысле жизни.

Когда твой счет перевалил за сорок, итоги подводить вроде бы рановато, но задуматься, в какой банк вложить остаток, стоит. Бог знает, может, в голове Мейсона окончательно развинтился какой-то винтик, и от этого все там повернулось на сто восемьдесят градусов, но ему вдруг стало жаль себя. А еще он понял, что кочевая жизнь опротивела ему до невозможности. А что, собственно, в этой жизни было хорошего? Пот и кровь, кровь и пот, и снова кровь — своя и чужая.

И никакой отдачи. Ни семьи, ни детей. И дома тоже не было. И даже похвалу он слышал чаще всего из уст таких подонков, что после их лестных слов хотелось вымыться. А зачем он убил того смуглолицего парнишку-офицера? Не мог просто отбросить его в сторону? Мог. И все-таки убил. И разве его одного? Конечно, перед ним всегда были враги, а сейчас до смерти хотелось видеть хоть одного друга. Но… друзей по сути, не было.

Нога срасталась медленно и все еще болела при каждом неловком шаге. Но Мейсон решил уходить с острова. Собрав более чем скромные пожитки, он смазал доску, проверил прочность креплений, почистил «кольт» и нанес визит к черной орхидее, чтобы пригласить ее в спутницы.

Запах за это время уже настолько ослабел, что на остров стали наведываться москиты. Но вблизи цветок еще дивно благоухал. Мейсон, зажав нос, приблизился к нему вплотную и еще раз залюбовался чудесным растением. Лепестки орхидеи, уже чуть тронутые тленом, несколько утратили прежний, ни с чем не сравнимый блеск, ржавые пятнышки, первые предвестники гниения, кое-где просачивались на глянцевой поверхности. Но все равно — орхидея была прекрасна и неповторима!

Мейсон с сожалением вздохнул, вынул нож, и… мутная слеза капнула из среза на землю. Он бережно укутал цветок в полиэтилен и аккуратно закрепил в ранце.

Генеральских шевронов Мейсон так и не заслужил…

…Слушали Бруксоны хорошо, вроде как с пониманием и сопереживанием. Но чувствовал Мейсон, что самое главное до них не доходит. Наверное, потому, что до сих пор Мейсон не смог сам для себя сформулировать, как именно связаны между собой дни болезненного одиночества, наполненного запахом черной орхидеи, с решением оборвать военную карьеру. Знал он точно, что такая связь есть, что в душе уже все сложилось и сопоставилось, но заглядывать себе в душу полковник не любил и не умел.

Но уже то, что он решился вот так поговорить, выговориться, означало приближение некоей перемены в нем самом.

Так же, впрочем, как то, что он все годы отставки сохранял себя как боевую машину — и то, что резко и решительно, хотя и не переступая черты настоящей войны, «оторвался» на негодяях из команды Фрэнки и на нем самом.

«Мерседес» полковник не оставлял перед своим или бруксоновским домом держал в гараже, запираемом фотоэлементом. Но пройти три квартала по вечерней пустой Гарден-стрит стоило большого напряжения. Очень большого.

Дом… Вроде все спокойно. Чужих в доме нет. «Сторожки» у входных дверей и у секретного окошка не тронуты. Но что-то все же настораживает. Что? Дверь гаража? Мейсон посветил тонким потайным фонариком на участки двери, где тоже были установлены едва заметные сторожки — нет, все на месте. Что же придумали ребята Фрэнки?

Полковник поднял голову — и вдруг упал плашмя, мгновенно перекатился и забился в непроглядную древесную тень. Две тяжелые винтовочные пули расплющились о стальную дверь гаража. Выстрелов не слышно: видимо, снайперская винтовка с глушителем. И, естественно, с ночным прицелом. У гаража — едва ли не единственное место на участке, просматриваемое сквозь кроны деревьев издалека.

Снайпер знает, что промахнулся. Знает что за полсекунды между выходом пули из ствола и попаданием Мейсон успел уклониться. Упасть. Вторая пуля попала в дверь всего на три дюйма от земли — но цель уже ускользнула. Значит? Значит, третьего выстрела сейчас не будет. Снайпер меняет позицию — или вообще откладывает охоту до следующего раза.

Мейсон, безошибочно просчитав вероятный сектор обстрела, проскользнул к «секретному» окну ванной и забрался в дом. Поднялся наверх, принял душ и, укутавшись в махровый халат, погрузился в кресло.

Человек с очень развитым чувством опасности — малоуязвим. И все-таки рано или поздно его достанут. Рано или поздно. Мафия не забывает и не прощает… Индикатор отметил наличие записи на автоответчике.

Полковнику звонили редко — так что это почти событие… если не милая просьба о пожертвовании от каких-нибудь очередных истинных христиан.

— Полковник Мейсон, — чуть суховато произнес незнакомый баритон, — рад, что вы меня слышите. Меня зовут Эдвард. Доктор Эдвард. Нам необходимо побеседовать по делу, представляющему большой взаимный интерес. Я перезвоню в 23.00, будьте любезны ответить — или укажите на автоответчике время, когда мы сможем переговорить. Заранее благодарю.

Мейсон взглянул на часы. 22.40. Подождем.

«Рад, что вы меня слышите». Прямое указание, что этот «доктор Эдвард» знает… о сложностях, переживаемых Мейсоном.

«Полковник»… Ни в каких телефонных и адресных книгах звание не упоминается. В архиве Пентагона? Туда добраться непросто, и логичнее бы назвать его как положено: «полковник в отставке».

23.00 — предельное время возвращения от Бруксонов. Ни разу Мейсон там не задерживался более чем до 22.00. Армейская точность.

«Дело, представляющее большой взаимный интерес». Не похоже на дежурную любезную фразу.

Речь образованного человека, но без примеси характерного выговора выпускников самых престижных университетов Новой Англии. Но и не Вест-Пойнт. Возможно, Ка-Ю.

«Эдвард?» Имя или второе имя. Такие фамилии, Эдвард, не Эдварде, не Эдвардсон — редкость, их обладатели обычно акцентируют, что это действительно фамилия.

«Доктор» и имя — что это? Предположение о возможном сближении? Вкупе с «заранее благодарен»?

Полковник переключил аппарат на прямую связь и аккуратно плеснул скотч в толстостенный бокал со льдом.

Звонок раздался в момент смены цифр на электронных часах.

— Полковник? — мягко спросил баритон.

— В отставке, — буркнул Мейсон, — доктор Эдвард?

— Можно просто Эдвард.

— По имени я называю друзей. И то не всех.

— Понимаю, полковник. Пока я не имею чести называться вашим другом, хотя буду весьма рад, когда это произойдет.

— Если это произойдет, — отрезал Мейсон, — а пока я знаю только, что вы осведомлены о моем существовании…

— Да, и все, что я знаю, — подхватил Эдвард, — заставляет меня предположить о возможности личного знакомства.

— А в этом есть необходимость? — поинтересовался Мейсон, отпивая глоток.

— Уверен, что есть, — мягко пророкотал невидимый Эдвард, — например, я уверен, что в наших общих интересах обсудить ситуацию насчет некоего Фрэнки.

Полковник подержал паузу, допивая виски. Полурастаявшие кубики льда с тихим шорохом улеглись на дно бокала. Затем только Мейсон спросил:

— Разве мои ответы недостаточно убедительны?

— Господин полковник, смею надеяться, что при личной встрече я сумею раскрыть совершенно иной аспект проблемы.

— На чьей вы стороне? — резко спросил Мейсон.

— Однозначно на вашей, сэр, — отозвался незнакомец, — и чтобы не быть голословным, позволю дать два совета. Первое. Обратите внимание на подъездную дорожку к вашему гаражу. Ею интересовались. И второе. Блок австрийского пива, который вам доставят завтра, малопригоден к употреблению. Люди Фрэнки постарались.

— Вы меня заинтересовали, — глядя в пространство, сообщил полковник, вы настаиваете наличной встрече?

— Да. И желательно — в Лос-Анджелесе. Уверен, ваш желтый «Мерседес» в хорошей форме.

— Где? Когда? Пароль?

— Там, где вы обычно обедаете. В шестнадцать. Я сяду за ваш столик. Меры прикрытия будут приняты.

— О'кей, — бросил полковник и осторожно положил трубку.

…Наутро выяснилось, что «интерес» к подъездной дорожке гаража выразился в противотанковой мине, весьма профессионально замаскированной в колее, а на упаковке пива чуть-чуть — с первого раза и не заметишь — видны следы ручной работы. Изучать, какой именно сюрприз и в которой банке окажется, Мейсон не стал. Просто по дороге в Лос-Анджелес сделал шестимильный крюк по каменистому проселку и забросил оба подарка в глубокий узкий колодец старой выработки.

8

Обещанная охрана охраной, но Мейсон тоже принял меры предосторожности: оружие, легкий кевларовый жилет, маленький диктофон в правом кармане светлого клубного пиджака.

«Хвост» не просматривался, но наблюдение?

Оставив машину на охраняемой стоянке в трех кварталах от ресторана «Меркурий», он отправился к месту встречи пешком. Наблюдение чувствовалось и по дороге, Мейсон прилипал ко всем витринам, но филеров не вычислил. Тогда Мейсон плюнул на всю эту конспирацию и смело вошел в зал ресторана.

Метрдотель зала, мистер Гревски, немного удивился, завидев «господина Мейсона в столь ранний час», но поспешил заверить, что его любимый столик не занят, а обед, как всегда, будет готов через двадцать минут.

— Поставьте еще один прибор, — приказал Мейсон.

— Для дамы или для господина? — живо поинтересовался метрдотель.

— А что, есть разница? — удивился Мейсон.

— Конечно, — тонко улыбнулся мистер Гревски. — В обслуживании и в деталях. Если вы обратите внимание, то наверняка заметите эту разницу.

— Вряд ли, — усмехнулся Мейсон. — На этот раз второй прибор тоже будет мужским.

Мейсон занял свой столик в углу, спиной к стене, а лицом к публике. Расстегнул пиджак и незаметно нащупал рукоятку «кольта». Посетителей совсем немного, и вся публика приличная.

«Интересно, кто здесь подсадной? — оглядел Мейсон дюжину чинных седовласых или лысых джентльменов, отдающих дань кухне „Меркурия“. — Разве по роже определишь? Интересно, мой абонент уже здесь?»

Доктор Эдвард появился в зале ровно в шестнадцать ноль-ноль, и Мейсон сразу догадался, что это именно он.

Мистер Гревски проводил к мейсоновскому столику смуглого, черноволосого мужчину лет тридцати. Несколько сухощав, прекрасно сложен, Держался свободно, со спокойной грацией спортсмена.

Мужчина быстрым взглядом скользнул по залу и направился прямо к столику Мейсона. Остановился в двух шагах и, улыбнувшись, осведомился:

— Полковник Мейсон?

— В отставке, — упрямо поправил Мейсон. — Позвольте в свою очередь…

— Эдвард. Эдвард Фитцжеральд, — и он протянул Мейсону холеную руку. Однако наблюдательный Мейсон заметил сплющенные суставы пальцев, как у профессиональных боксеров.

Поколебавшись долю секунды, полковник в ответ приподнялся и сунул свою корявую ладонь. Они обменялись рукопожатием, кожа у Эдварда оказалась нежная, как у женщины, но хватка — сильная и цепкая. В кресла они опустились одновременно и с минуту изучали друг друга с неприкрытым интересом.

Внешность Фитцжеральда Мейсону сразу чем-то неуловимо понравилась, но и насторожила одновременно. Уж очень много было в этой внешности противоречивых черточек. Черные глаза умны и насмешливы, но где-то в глубине — жесткие и неумолимые. Взгляд открытый, но с хитринкой. Упругая смуглая кожа плотно обтягивала скулы, лишь в уголках рта собираясь в едва приметные складки. Правильный нос, четко очерченная линия рта. Природа, создавая черты Эдварда, пользовалась ювелирным инструментом. И все же аристократической изысканности в его лице не было.

Эдвард первым нарушил молчание:

— Вы, господин полковник, даже и не подозреваете, какое доверие я оказал вам минуту назад.

— Да? И в чем оно заключалось?

— Я назвал свои настоящие фамилию и имя.

«Неплохое начало, — отметил Мейсон, — если не врет», — а вслух полюбопытствовал:

— Чем же вызвано такое доверие?

— Я просто хорошо изучил вас, сэр. Вам можно доверять. Это не комплимент, а констатация факта. Даже если мы не договоримся, вы сумеете забыть мое имя и не воскрешать его в памяти. В этом я уверен.

— Так… А о чем мы должны договориться? — тотчас не стерпел прямолинейный Мейсон.

Фитцжеральд усмехнулся и покачал головой:

— Не спешите, господин полковник… Кстати, я гораздо проще, чем кажусь, а поэтому называйте меня просто Эдом — без церемоний. И еще, я чертовски проголодался. Вы ничего не будете иметь против, если мы поговорим о деле после обеда? Здесь прекрасная кухня.

Мейсон ничего не имел против, ни против первого, ни против второго предложения. А простоту он приветствовал всегда, даже кажущуюся.

Обед прошел в подобающем молчании, если не считать незначащих реплик, которыми сотрапезники обычно обмениваются за столом. Фитцжеральд расправлялся с поданными блюдами споро и ловко — видимо, и вправду проголодался.

Мейсон ел вяло — кусок плохо лез в глотку. Приходилось проталкивать его пивом, и это вызвало хоть и скрытое, но неодобрение официанта. Впрочем, в этом ресторане уже привыкли к мейсоновским причудам.

Наконец удовлетворенный Эдвард аккуратно промокнул салфеткой губы и подарил Мейсону лучезарную улыбку. Мейсон расценил это как приглашение к разговору и распорядился, чтобы подавали кофе и сигары.

— Разрешите, я для начала задам вам несколько вопросов, — начал Эд, когда официант, очистив стол, подал кофе и, грациозно изогнувшись, подкурил клиентам сигары. — Только не торопитесь с ответом — от него многое будет зависеть.

— Валяйте, — благодушно кивнул Мейсон.

— Полковник, вы всю свою жизнь служили во благо Соединенных Штатов Америки, — начал Фитцжеральд. — Вы, без преувеличений, образцовый гражданин и настоящий патриот. Так неужели вас устраивает положение, когда в стране, за которую вы проливали кровь, свою или чужую, открыто хозяйничают гангстеры всех национальностей — от итальянцев до пуэрториканцев?

— Если честно, я мало задавался подобным вопросом… до последнего времени…

— Прекрасно! — воскликнул Эдвард, словно и не ожидал иного ответа. Значит, в последнее время вы все же задумались над этой проблемой, и что же, я повторяюсь, вас устраивает такое положение вещей?

— Нет… конечно.

— Хорошо. Второй вопрос: вам нравится, что страна, в которой вы живете и которую безусловно любите, вязнет в болоте наркомании, проституции, коррупции — и все это опять же благодаря прежде всего итальянским и латиноамериканским ублюдкам? Вам это нравится?

— Подобные декларации я уже слышал, — усмехнулся Мейсон. — Конечно, не нравится, как и любому, как ты выразился, «образцовому» гражданину. И я даже попытался немного поправить положение… Правда… без особых успехов.

— Замечательно. И третий, самый важный вопрос: вы довольны своей теперешней жизнью? Вообще: это ваша жизнь, полковник?

— Пожалуй, самый сложный вопрос… — задумчиво потер переносицу Мейсон. — Когда-то я мечтал, что заживу мирно и спокойно в маленьком городишке на берегу океана, никому не мешая… и мне чтобы никто не мешал.

— Я знаком с вашим послужным списком, полковник. После всего, что вы сделали для страны, желание отдохнуть — естественно. Отдохнуть… Но не отойти отдел навсегда.

— Вы переоцениваете свою осведомленность.

— Возможно. Душевные переживания не фиксируются в отчетах. Даже под грифом Top sekret.

Мейсон обратил внимание, что за три ближних к ним столика Гревски никого не усаживает, хотя посетителей в ресторане прибыло. Такой своеобразный санитарный кордон, чтобы можно было разговаривать, не понижая голос.

— Но скрытые переживания все-таки проявляются в поведении. Поступках.

— Вы случайно не психоаналитик, доктор Фитцжеральд?

— Случайно — нет. Ваши ежедневные тренировки, модернизация дома, даже такие мелочи, как предпочтения в выборе машин, кухни, оружия, одежды — это далеко не дань армейскому консерватизму.

— Спорно, — сообщил Мейсон, то ли подтверждая, то ли опровергая слова собеседника.

— То, что вы сцепились с доном Фрэнки, бесспорно свидетельствует: отдых окончен.

— Надо было помочь другу. Эпизод.

— Ну что вы, полковник. Неужели вы не знали, что открыто, при подчиненных, унизить дона — это означает объявление войны, смертельную ставку? Ничего страшнее для «семьи» и сделать невозможно. И то, что мы можем беседовать на этом свете, — только благодарение вашему выдающемуся мастерству.

— И к чему наш разговор? — спросил Мейсон, не слишком увлеченный анализом собственной психологии.

— Мы знали о мине у гаража и о возне с пивом.

— И о снайпере.

— Да. Уж простите, это была своего рода еще одна проверка вашей боеготовности.

— А не ваши ли это штучки? — поинтересовался полковник и отставил пустую чашечку. Тут же рядом оказался официант и долил густо-коричневой дымящейся жидкости из серебряного кофейника.

— Наши штучки, как правило, срабатывают. В городе, — несомненно со значением акцентировал последние слова Фитцжеральд. И продолжил: — Вы позвольте, я немного вторгнусь в вашу область — военной тактики. Пассивная оборона бесперспективна. Должны быть ответные, а еще лучше — упреждающие удары.

— Ну-ну, — усмехнулся полковник, — это и в самом деле не ваша область. Терминология страдает.

Диктофон, как определил Мейсон по еле различимому щелчку, отработал одну дорожку записи и автоматически переключился на следующую.

Фитцжеральд благодушно кивнул и продолжал:

— Вы, возможно — с помощью пары сослуживцев, — смогли бы раздавить «семью» Фрэнки. Но не предпринимаете ровно никаких мер.

— Я солдат, а не палач, — коротко бросил Мейсон. И после паузы добавил: — Отставник.

В темных глазах Фитцжеральда светилось понимание и участие. Даже непреходящий оттенок циничной жестокости вдруг исчез!

— Полковник, ваша позиция именно такова, как я предполагал. И я почти уверен, что вы поймете и примете мое предложение: Латинская Америка. Сельва. Дело, которое вы знаете лучше всех на свете.

— Убивать я больше не хочу, — быстро, как четко отрепетированный солдатский ответ, бросил Мейсон.

— Солдат может уйти в отставку, а гражданин? Есть группа негодяев, которые во всем мире объявлены вне закона. Вы понимаете, что это значит? Не только право, но и долг каждого порядочного человека — раздавить их, как паразитов.

— Наркобароны, что ли? — вспомнил Мейсон и, не дожидаясь ответа, сказал: — Но это же на территории дружественных стран. Вне юрисдикции США.

Фитцжеральд немного подался вперед и, пристально глядя в глаза Мейсона, предложил:

— Приказа от верховного главнокомандующего, конечно, не будет. Но мы полностью обеспечим вашу операцию в Колумбии — а все проблемы здесь, с Фрэнки и иже с ним, решим сами. Быстро и однозначно. Бруксон сможет даже расширить свой бизнес.

— Не выйдет, — решительно отрезал Мейсон.

— Что — не выйдет?

Мейсон одним махом допил кофе и спокойно пояснил:

— Я тебе не верю. Где гарантия, что ты не такой же подонок, как Фрэнки? Ну… проблемы у тебя с Медельином — ты и решил свести счеты моими руками. Нашли дурачка…

Фитцжеральд рассмеялся.

— Не обижайтесь, — сказал, утирая слезы, — Фрэнки — пешка в нашей игре. А вот Сомора…

— Ладно, — бросил Мейсон. — Пока что ты задавал вопросы, а я отвечал. Теперь мой черед.

— Спрашивай, конечно.

— Для начала, кого ты представляешь?

— Организация американских граждан, поставившая своей целью борьбу с мафией, наркобизнесом и коррупцией. Организация нелегальная. Власти — не только по нашему мнению — пока не в состоянии справиться с проблемой и защитить своих граждан.

— Вроде ку-клукс-клана, а? — иронично усмехнулся Мейсон.

— Вроде, да не совсем, — парировал Фитцжеральд.

— И вы полагаете, что в состоянии справиться с проблемой?

— Безусловно, нет. Ликвидировать мафию и коррупцию мы не в состоянии, но попытаться уменьшить их масштабы, дав кое-кому чувствительного пинка под зад, еще как можем. А для этого нам нужны такие люди, как вы, Мейсон.

— Ладно, почти поверил, — галантно поклонился Мейсон. — Но чем я могу помочь вам в Латинской Америке? Это ведь далековато от Штатов, а?

— Вы же не младенец и лучше меня знаете, что главная сырьевая база наркобизнеса — Колумбия, Боливия, Перу. Именно там корень зла… или зелья, если вам так больше нравится. Чтобы успешно бороться с мафией здесь, нужно крепко ударить там. Именно это мы намерены предложить вам, полковник.

— Однако! Размах! — констатировал Мейсон.

— Послушайте, полковник, — подался к нему Фитцжеральд и заговорил горячо и убежденно: — Ведь вам это по силам. Вам — и никому больше. Вы же сами сознались, что подыхаете здесь от тоски. И подохнете — если Фрэнки не прикончит вас раньше. А там, в Колумбии! Потягаться с самим медельинским картелем, каково? А? Перспектива?! А мы финансируем операцию, обеспечим прикрытие, создадим все условия. Ну, решайтесь же, Джеймс!

— Такие вопросы сразу не решаются, — охладил его Мейсон.

— Да, тут вы правы, — не стал спорить Фитцжеральд. — Конечно, подумайте, только… не затягивайте решение надолго. А наша гарантия… Для начала — и вы, и ваш друг Бруксон можете забыть о Фрэнки. Мы им займемся.

— Хорошо, я подумаю, — сухо отрезал Мейсон и жестом подозвал официанта, давая понять, что разговор окончен.

9

Старый, но роскошный океанский лайнер «Куин Элизабет» отчаливал в десять ноль-ноль.

Порт назначения — Буэновентура[14].

Мейсон последний раз взглянул на часы и занес ногу над ступенькой трапа. Тут-то его и настиг шустрый паренек — рассыльный. Он вынырнул неизвестно откуда и, потянув Мейсона за рукав, шепотом осведомился: «Господин Баррос де Коста?»

Мейсона теперь звали Барросом де Коста. Во всяком случае, это звучало благозвучней, чем какой-нибудь Отто Кюнель.

— Да, это я, — имитируя легкий акцент, сознался Мейсон и протянул руку. — Давай, что там у тебя?

— Обещанная бумага от вашего друга.

Рассыльный протянул ему тонкий пакет, а Мейсон — десятидолларовую купюру.

— Спасибо, сэр, мне уже заплатили, — с достоинством отказался мальчуган, хотя видно было, что он с трудом удерживается от соблазна.

— Бери, бери… — рассмеялся Мейсон, — ты принес хорошую новость, а за хорошую новость не жалко и раскошелиться. А?

Он сунул деньги в кармашек куртки парнишки и заторопился по трапу наверх — на палубу.

У себя в каюте Мейсон вскрыл пакет. Из него на стол выпал свежий номер «Лос-Анджелес таймс». Мейсон удивленно уставился на газету: Фитцжеральд обещал, что передаст Мейсону перед самым отплытием важный документ. Эдакий «залог будущего плодотворного сотрудничества».

Мейсон развернул газету, надеясь найти внутри вложенную бумагу. Бумаги там не оказалось, зато в глаза сразу бросился заголовок набранной крупным кеглем статьи:

«Семейство Сэмюэля Фрэнки разгромлено.

Что не поделили „крестные отцы“?»

Мейсон внимательно прочел статью, удовлетворенно хмыкнул, аккуратно сложил газету и сунул ее на дно чемодана — на память.

Часть 4

«КОКАИНОВОЕ ЭЛЬДОРАДО»

1

В аэропорт Боготы Мейсон приехал за пятнадцать минут до прибытия авиалайнера из Майами, устроился на скамейке в скверике — напротив выхода из здания аэровокзала, и приготовился ждать.

Смешно, но, когда на крыльце аэровокзала замаячила нескладная фигура Доули, у Мейсона екнуло в груди. Будто молодость полковника возвращалась к нему вместе с кривоногим сержантом. Правда, Доули напялил такие широченные штаны, что этот изъян не бросался в глаза. Более чем свободная рубаха скрывала чудовищную мускулатуру рук и груди, а лихая ковбойская шляпа завершала ансамбль.

Экстравагантность костюма отставного сержанта и произвела маленький фурор среди молодых аборигенов — завсегдатаев автостоянки. Их было человек пятнадцать. Смуглолицые и черноволосые, все на мотоциклах, пестревших яркими наклейками, они живо обсуждали свои проблемы, и тут… появился сержант Доули.

Маленькое моторизованное общество восприняло его появление с немым восторгом. Три десятка восхищенных глаз, словно по команде, уставились на сержанта. Но Доули, начисто лишенный честолюбия, ничего не заметил. Он прошел мимо, помахивая чемоданчиком из кожи аллигатора. Дальнейшие события развивались стремительно: едва Доули пересек стоянку, аборигены дружно оседлали свои мотоциклы и разлетелись в разные стороны. Только один из них замешкался на обочине.

Доули не обратил на парней ни малейшего внимания. И тут перед ним, словно из-под земли, вырос стройный красавец метис в ослепительно белом костюме. Он обратился к сержанту с какой-то просьбой, сверкнув в улыбке белоснежными зубами. Доули беспечно поставил чемодан на асфальт и полез в карман.

В этот момент юркий мальчуган лет четырнадцати неслышно вынырнул из-за ближайшей машины, подкрался к Доули с тыла и, подцепив чемодан сержанта за ручку, рванул его к себе. Увы! Юного любителя чужих вещей постигло горькое разочарование: чемодан лишь на дюйм оторвался от земли и тотчас тяжело опустился на место. При этом в его утробе громыхнуло что-то металлическое.

Рывок был столь сильным, а противодействие столь неожиданным, что молодой разбойник потерял равновесие и, перелетев через злополучный чемодан, растянулся у ног Доули. Его сообщник, красавчик метис, попытался спасти ситуацию и выручить товарища. Он что есть силы двинул Доули в грудь обеими руками. С таким же успехом он мог бы толкнуть статую командора. Сержант мгновенно оценил обстановку. Правой рукой он, словно крюком, зацепил поверженную жертву коварного чемодана за ремешок штанов и сделал легкий мах.

Тело несовершеннолетнего грабителя описало в воздухе плавную дугу и скрылось в колючем кустарнике — футах в тридцати от места происшествия. В то же время левой рукой Доули ловко заграбастал метиса за шиворот и рывком развернул на сто восемьдесят градусов — спиной к себе. Смачно прихлопнув корявой пятерней по заднице, сержант собрал в кулак материю на белоснежных брюках метиса и поднял того над землей.

Невдалеке, на тротуаре, разинула пасть большая чугунная урна. Метис сразу догадался, какая участь ему уготована, и брыкался отчаянно, оглашая воздух певучими испанскими фразами. Увы… Ненасытное чугунное чрево благодарно приняло в себя тело несчастного. Крики умолкли, лишь в кустах все еще надрывался негодующий детский дискант — это юный воришка безуспешно пытался высвободиться из колючих цепких объятий. А потом унялся и он, затих вдалеке и треск мотоциклов, а две ноги, обутые в изящные сандалии, все еще болтались в воздухе.

Доули высморкался на белые штанины, поставив, таким образом, точку. И тут до его ушей донеслось нежное мяуканье. Сержант медленно повернул голову на звук, и рот его разъехался в широченной щербатой улыбке сержанта поджидал старый боевой командир.

— Клянусь моей лысиной, — простонал Мейсон, давясь смехом, — там, где ты, дружище Клиф, там и драка.

— Разве это драка, сэр? — пренебрежительно хмыкнул Доули и сдавил руку Мейсона своей медвежьей лапой.

— Легче, легче, — шутливо ойкнул Мейсон. — Я тебе еще предоставлю возможность порезвиться. Как ты, не против?

— Только если будет настоящая драка.

— Ну это я тебе гарантирую.

— Тогда я за обеими руками.

— Прекрасно! Значит, план действий такой: сейчас в отель «Амалькадо» — до вечера отдыхаем. Вечером у нас встреча с одним парнем.

— Кто такой? — деловито осведомился Доули, небрежно подцепив свой чемодан и помахав им в воздухе.

— Это наш гм… компаньон.

— Из наших?

— Ну как тебе сказать, — загадочно улыбнулся Мейсон. — Он служил в морской пехоте, но… не в Штатах.

— «Бундес» или «дикий гусь»? — понимающе прищурился Доули.

— Не то и не другое, — хохотнул Мейсон. — Ты не поверишь, но он служил в русской морской пехоте.

Если Доули что-либо еще могло удивить, так это подобное заявление.

— В русской? — изумленно вытаращился он. — Я не ослышался, сэр?

— Ага, — подтвердил Мейсон, которого перспектива сотрудничества с «рашн» не то чтобы пугала, скорей забавляла. — Впрочем, он не совсем русский, он украинец и казак. Слышал о таких?

— Это которые живут в Канаде? — сосредоточенно нахмурился Доули. — А как он к русским-то попал?

— Ну… не совсем так, — покачал головой Мейсон, которого несколько шокировали географические познания отставного сержанта. — Вообще-то Украина — это один из крупнейших штатов их бывшего Союза, вроде отдельной республики, что ли. А парень жил в России… А казаки эти вроде были сначала на Украине, потом переселились или наоборот. У них сам черт не поймет — кто русский, а кто нет. Но это неважно. Главное — оказывается, этих украинцев здесь, в Южной Америке, как и в Канаде, хватает. Особенно много в Аргентине, но и в Колумбии достаточно. Так что этот парень тут быстро найдет себе друзей-соотечественников. Но и не это главное. Больше меня волнует, что он за человек и каков в деле. А что до меня… Ты ведь знаешь — я и с чертом подружусь, лишь бы черт порядочный попался.

— Ну… не знаю… — шмыгнул носом Доули. — Посмотрим…

Мейсон нисколько не кривил душой, когда утверждал, что готов подружиться с порядочным чертом. Расовые и национальные предрассудки никогда не тревожили ни его душу, ни совесть. Он одинаково относился и к неграм, и к желтокожим, но русские… С ними Мейсон сталкивался только в бою, да и то раза три-четыре. Впрочем, и этого хватило, чтобы убедиться: воевать русские умеют, и это являлось для Мейсона лучшей характеристикой. Если человек умеет воевать — значит, не трус, не мерзавец, а настоящий мужчина и достоин уважения.

С другой стороны, Мейсон никогда не верил бредням о загадочности и непонятности русской нации. Люди везде одинаковы, он-то перевидал их немало. А все же любопытно: какие они, русские тем более еще казаки и где-то украинцы при ближайшем рассмотрении.

Мелешко на первый взгляд Мейсона даже немного разочаровал, но и подтвердил убеждение, что люди на земле мало отличаются друг от друга.

Алексей Мелешко, если не обращать внимания на незначительный речевой акцент, ничем не отличался от стандартного янки. Ни внешностью, ни манерой поведения, ни даже, и это было самым удивительным, образом мышления. С другой стороны, внешность его и телосложение относились к типу, который всегда импонировал Мейсону рост выше среднего, подтянут и поджар, в меру накачан. Лицо открытое, простое. Не назовешь ни смазливым, ни уродливым, ни обаятельным. Подбородок и губы намекали на врожденное упрямство, но эту черту Мейсон ценил и в себе, и в других.

И держался Мелешко независимо, но без чванства и излишней самоуверенности. Может, поэтому они легко и быстро нашли общий язык, как и полагается двум уважающим себя мужчинам-воинам.

А душу старого солдата Доули Алексей сразу завоевал, когда, не поморщившись, выцедил полный стакан неразбавленного бурбона за знакомство и как ни в чем не бывало вернулся к разговору. А разговор получился деловой и серьезный. Обсудили почти все детали, Мейсон не мог не отметить профессионализма собеседника.

Распределили роли.

Доули поручился за поиски и доставку необходимого вооружения и снаряжения. В этом деле равных опытному вояке не было. За годы славной боевой карьеры Доули обзавелся дружками-побратимами по всему свету. Имелся у него такой дружок и в Колумбии. Мейсон, естественно, возглавил предприятие и взялся за разработку стратегического плана компании. Не хватало еще очень важной боевой единицы: пилота-вертолетчика.

Проблема состояла в том, что Мейсон нуждался не просто в боевом пилоте, ему был нужен Хэмри Нортон, и никто другой. Алексею это имя ничего не говорило, зато Мейсон и Доули в один голос заверили, что Нортон лучший вертолетчик в мире и без него не стоит даже начинать кампанию. Но следы Нортона Доули и Мейсон потеряли лет пять назад. Известно было только то, что прервались они где-то в Италии, и похоже, там и следовало искать лучшего в мире пилота — если он, конечно, уже не совершил свой последний полет.

После недолгой дискуссии решили, что Мейсон и Мелешко немедля отправятся в Италию и попытаются разыскать полумифического Хэмри Нортона. Непосредственный поиск брал на себя Мелешко. А Доули пока займется вооружением в Колумбии.

На этом первая встреча и закончилась. Мелешко отправился в свой отель, уже на прощание Мейсон, как бы между прочим, поинтересовался.

— Эл, ну с нами, старыми бродягами, все ясно, но что тебя тянет на такие вот подвиги?

Мелешко вздохнул глубоко, пристально заглянул Мейсону в глаза и, как показалось полковнику, горестно усмехнулся:

— Видите ли, Джеймс, вы с Доули — американцы и, боюсь, меня не поймете. Но причин три. Первая: мне интересна такая работа. Вторая: как ни смешно, но она обеспечивает уровень жизни, о котором даже очень обеспеченный гражданин моей страны, я имею в виду Россию, может только мечтать. И третья: для меня это единственная возможность повидать мир.

Мелешко был прав. Но если первая причина была хорошо понятна и Мейсону, и Доули, то о двух остальных они могли сказать только то, что не поняли, о чем речь.

2

А Хэмри Нортон уже вторую неделю не вылезал из таверны «Альпийская роза», что на окраине Милана. То есть он, конечно, вылезал, но только затем, чтобы набить карманы новой порцией хрустящих лир. К превеликому огорчению Хэмри, карманы катастрофически быстро худели и к исходу третьей недели оказались на грани полного истощения. Встревоженный Нортон совершил очередной вояж в местный банк, где держал все свои сбережения. Услужливый клерк выдал ему пухлую пачку кредиток и с улыбкой сообщил, что счет господина Нортона исчерпан. Было бы наивно предположить, что последние лиры Хэмри истратил на благотворительные цели.

Конечно же, он вернулся на обжитое место и за один вечер с блеском спустил все. Истины ради следует добавить, что Хэмри не особо огорчился. Подобные пертурбации он претерпевал два раза в год. Теперь предстояло возвращаться на работу и заново возводить здание материального благополучия. Черт с ним — Хэмри умел и поработать, да и вообще признавал только два рода деятельности — работу и… то, что он именовал «заправкой». Теперь он залил «полный бак» и можно было «взлетать».

Если бы какой-нибудь художник взялся увековечить на полотне черты Хэмри Нортона, этот портрет затмил бы любой шедевр своими классическими формами. Во всей фигуре и лице Нортона самый придирчивый эстет не обнаружил бы ни единого угла. Более того, Хэмри весь состоял из окружностей. Нельзя сказать, чтобы все окружности были идеальными — и тем не менее: круглое брюшко и круглое лицо, круглый нос пуговкой и круглые глазки, даже кулачки кругленькие.

Нортон более всего походил на доброго героя русских сказок — Колобка, но это был весьма свирепый рыжий Колобок.

Всю нижнюю половину его лица залепили клочья взмочаленной оранжевой пакли. Верхняя же половина и нос радовали яркой кирпичной окраской большого скопления веснушек. Желтые космы торчали на голове в разные стороны и напоминали львиную гриву. Увы, на этом сходство со львом заканчивалось. Хэмри вымахал от горшка ровно на три вершка и относился к категории «карманных» мужчин.

И все-таки воинственный дух суровых предков-викингов был законсервирован именно в этом теле. Свирепостью и драчливостью Нортон, похоже, далеко превосходил своего знаменитого соотечественника Генриха Рыжебородого[15]. Но рыцарем Хэмри родился истинным — он без раздумий лез в драку, когда чувствовал, что противник сильный или ровня ему, но никогда не обижал слабого.

А еще… но об этом знал только сам Нортон и никому бы ни за что не признался… И все же… он обожал детей. Карманы его кожаной куртки вечно были набиты конфетами, шоколадками, жевательными резинками, перочинными ножичками и прочей всячиной, предназначенной для малолетних друзей. За ним вечно тащилась орава несовершеннолетних обитателей окрестных кварталов. Хэмри умел молниеносно завоевать их симпатию.

Своими же собственными крикунами Нортон не удосужился обзавестись. Может, потому, что недолюбливал и побаивался женщин. Редкий дар примерного семьянина медленно угасал в нем, так и не найдя точки приложения.

Итак, Хэмри Нортон, славный потомок викингов, вывернул на стойку последнюю тысячелировую бумажку. Сунув полученную в обмен бутылку за пазуху, про запас, он лихо развернулся, но промахнулся на девяносто градусов. Скорректировав курс, Хэмри взял направление на дверь.

О! Это был на редкость трудный полет! «Машину» безжалостно швыряло из стороны в сторону, в каждый момент она готова была «клюнуть носом» или «завалиться в штопор». Хэмри неимоверными усилиями выводил ее из угрожающего состояния. Уже возле самих дверей ярко расцвеченная сигнальными огнями красотка нагло нацелилась на правое крыло. «Машину» рвануло назад и повело. Хэмри вырубил форсаж, однако «машина» зависла на месте.

— Прогуляемся, малыш? — пальнула красотка ракетой-зажигалкой.

Хэмри в ответ даванул на гашетку крупнокалиберного пулемета. Под гулкими сводами «Альпийской розы» пророкотала длинная очередь отборных англосакских ругательств.

Красотка моментально отвалила, и «машина», строптиво рванув с места в карьер, едва не протаранила дубовую дверь. Слава Богу, дверь распахнулась прямо перед носом Хэмри, и он выкатился на улицу.

Хватанув грудью свежей ночной прохлады, Нортон остро ощутил потребность в «дозаправке». Заправляться пришлось «в воздухе» — прямо из горлышка. Зато «бак» наполнился так, что «горючее» едва не выплеснулось через край. Хэмри оперся о фонарный столб и подождал, пока оно малость выработается. Путь к родному аэродрому предстоял дальний и нелегкий. Но Хэмри мужественно поборол сомнения, решительно оторвался от столба, сунул руки в карманы и смело шагнул в темноту.

Фортуна благоволила к нему, и половину пути Хэмри проделал сравнительно благополучно. Но когда впереди уже замаячили огни знакомой шумной улицы, коварная богиня удачи повернулась к Хэмри мясистым эллинским задом.

Беспечный Нортон даже и не заметил, из какой подворотни вынырнули два решительных и строгих джентльмена. Они быстро приблизились и загородили Хэмри дорогу. Хэмри несказанно обрадовался.

— А! Ребятишки! — пьяно захихикал он. — Знаете… у старика Хэмри всегда есть для вас что-нибудь вкусненькое. Хотите шоколадку? Не знаю, хватит ли на всех, но я…

Он не успел закончить фразу, как один из «ребятишек» грубо сгреб его за шиворот и задвинул в угол. Любовно подперев Нортона шершавой стеной подворотни, грабитель по-хозяйски вывернул его карманы. Сокровища, которые хлынули из карманов на грязный асфальт, могли осчастливить дюжину малолеток. Но, увы, среди них не нашлось ни одного предмета, даже отдаленно напоминающего то, что интересовало рыцарей Ордена Ночи.

Нортон же от бесцеремонного обращения пришел в неописуемую ярость.

— Ах ты, облезлая собака! — неожиданно громко рявкнул он. Грабитель даже отшатнулся в испуге. — Тебе нужен мой виски? Так получай!

Нортон неуклюже размахнулся, целя противнику в челюсть. Но, увы! То, что, с точки зрения самого Хэмри, представляло собой великолепный хук, со стороны выглядело прощальным жестом тяжелобольного.

Карающая длань Нортона лишь мазнула по куртке грабителя, а тело, повинуясь могучей силе инерции, дало угрожающий крен вперед. Однако Нортону не пришлось прилагать особенных усилий, чтобы не допустить опрокидывания. Кулак грабителя, как нельзя кстати, повстречался на пути Хэмри в самый критический момент, и он, благодарно оттолкнувшись от него правым глазом, восстановил пространственный статус.

Сцена грабежа наверняка имела бы самое грустное продолжение для Хэмри Нортона, но капризная богиня удачи вновь сжалилась над ним. Из-за угла вылетел большой автомобиль и резко заскрипел тормозами. Слепящий сноп света выхватил из темноты участников ночной драмы. Грабители продемонстрировали блестящую профессиональную выучку. Один из них мгновенно юркнул куда-то за угол. Второй же — тот, что вел с Нортоном непосредственные переговоры, — закрыл лицо руками и бойко попятился назад.

На его счастье, к месту преступления подоспела не патрульная полицейская машина. Хэмри Нортон уже окончательно вошел в наркоз и на появление новых действующих лиц не отреагировал. Зато его спасители проявили к старому пилоту необычный интерес.

Их было двое. Один, тот, что постарше, ощупал Нортона, полюбовался игрой красок на лице Хэмри и удовлетворенно констатировал:

— Хэмри Нортон — клянусь фамильными подтяжками.

— Искренне рад, — донесся из автомобиля голос второго, — и кажется, мы поспели вовремя.

Первый подхватил Нортона под мышки, легко приподнял и понес на вытянутых руках к машине. Хэмри на долю секунды пришел в себя и вяло отреагировал:

— Эй! Обезьяна! Поставь на место — в ухо дам!

На этом запас энергии иссяк, и Хэмри снова тяжело поник головой. Мейсон бережно уложил строптивого пилота на заднее сиденье. Это был опрометчивый поступок, ибо Хэмри Нортон на данный момент являл собой идеальную модель библейского «сосуда с мерзостью». Естественно, этот «сосуд», перейдя в горизонтальное положение, не замедлил опорожниться. В салоне автомобиля резко запахло «Альпийской розой».

Нортон бушевал всю дорогу. Он, словно действующий вулкан, извергал все новые и новые потоки благоухающей лавы. Мейсон даже высказал опасение, как бы бедняга Хэмри не вывернулся наизнанку.

Алексею, который одной рукой вертел руль, а другой зажимал нос, было не до рассуждений полковника — он думал только о том, как бы побыстрее добраться до отеля и сплавить Нортона вместе с безнадежно провонявшим автомобилем.

…Хэмри пришел в себя только в полдень. Продрав не без труда левый глаз (правый, к сожалению, в тот день так и не открылся), он недоуменно повел им по сторонам и с удивлением обнаружил себя в обстановке унизительной роскоши.

Стены, обитые мягким штофом, тяжелые бархатные шторы, вычурный трельяж с громадным зеркатом и амурами по углам… Все это могло усладить взор самой притязательной шлюхи, но отнюдь не тешило старого вояку Нортона. Мало того, Хэмри с ужасом обнаружил, что его чисто вымытое тело возлежит на грандиозном двухспальном ложе и не просто лежит, а утопает в ворохе всякого кружевного барахла.

«Неужели я по пьянке вчера трахнул миллионершу? — похолодел Хэмри. — Не может быть!

А вдруг? Тогда влип… Ха! А как это я мог ее трахнуть в таком состоянии? Хотя… Летал же я пьяный в стельку, а тут и соображать не надо, лишь бы стоял…»

Неопределенность хуже всего, и Хэмри решил разобраться до конца. Он в ярости разметал кружевные оковы и, пугаясь в длинном ворсе паласа, направился к выходу. Пнув дверь алькова голой пяткой, Хэмри вывалился в смежную гостиную и застыл на пороге, словно соляной столб в предместьях Содома. Вместо предполагаемой миллионерши Хэмри Нортона поджидал в гостиной призрак Джеймса Мейсона. Призрак нахально развалился в кресле, выпер ноги на стол и сосал из тонкой фарфоровой чашечки кофе.

Хэмри протер глаза, но призрак не улетучился. Мало того — он заговорил:

— Что? Допился до чертиков?

— Не до чертиков, а до одного черта, — рассудительно уточнил Нортон.

— Не надоело?

— Послушай-ка! — вскипел Хэмри. — Если ты действительно призрак, так и катись отсюда в болото. А если ты Джеймс Мейсон, то… С каких пор ты встречаешь друзей не стаканчиком виски, а проповедью?

— А к друзьям не являются в костюме из порнофильма.

— Ну так дай мне, черт возьми, штаны, и вообще, откуда ты взялся?

— О… это длинный разговор.

— Ну так прикажи подать сюда мои штаны и… похмелиться.

…Альпийская горноспасательная служба так и не дождалась больше своего лучшего пилота-вертолетчика. Начальник службы пытался было организовать розыск после двухмесячного отсутствия Нортона, конечно, не нашли, и огорченный начальник махнул рукой, посулив бедняге Хэмри всех благ на том свете.

3

Хозяин бара «Беспечные овечки» — отставной капрал Джон Линтон — так увлекся протиркой стаканов, что пропустил момент, когда в его заведении появился новый посетитель. Между тем коренастый кривоногий крепыш в полувоенной форме уверенно продвигался к стойке, лавируя между столиками.

Бар «Беспечные овечки» располагался на южной окраине города, у самых трущоб, но даже у своенравных и порочных жителей окрестных кварталов пользовался дурной репутацией.

Зато носитель воинских регалий находил в «Беспечных овечках» все для доброго времяпрепровождения: и крепкую выпивку, и сговорчивых девочек, и, самое главное, достойное общество себе подобных.

Обстановка бара располагала к непринужденности и в то же время свидетельствовала о гениальной предусмотрительности хозяина Пластмассовые абажуры на лампах, накрепко привинченные к полу столы и стулья, дубовая массивная стойка — все говорило о том, что хозяин хорошо изучил нрав клиентов. Разнокалиберные бутылки с яркими наклейками выстроились по ранжиру на полках буфета и чувствовали себя в полной безопасности за пуленепробиваемыми стеклами.

Старый капрал знал, как угодить клиенту при минимальных затратах. Авторитет его всегда оставался незыблем и неоспорим. Он подкреплялся к тому же таким мощным аргументом, как пулемет, который в качестве элемента дизайна украшал стойку бара, но находился в рабочем состоянии и поблескивал свежей смазкой. Правда, сие грозное украшение исключительно редко пускалось в ход, да и то больше для устрашения. Объяснялось это не столь безупречным поведением посетителей, сколько крайней демократичностью нравственных устоев старого капрала. Он позволял своим завсегдатаям творить все, что душе угодно. Лишь бы это не наносило весомый материальный ущерб.

Убранство бара довершали цветные плакаты с голыми красотками и с рекламой всевозможных видов оружия. Между плакатами капрал развесил пулеметные ленты, маскировочную сетку, патронташи и другую амуницию. На столик в углу Линтон выкладывал свежие номера «Солдата Фортуны».

Короче говоря, бар «Беспечные овечки» служил своеобразным храмом Марса, а отставной капрал Джон Линтон числился при нем жрецом.

Итак, новый посетитель благополучно добрался до стойки бара и очутился рядом с наблюдательным постом капрала Линтона.

— Как обычно: тройной с приправой, — уверенно затребовал он.

Услышав этот голос, капрал вздрогнул и едва не выронил изо рта неизменный «Честерфилд». Быстро переведя взгляд на заказчика, Линтон вытаращил глаза и издал горлом неопределенный булькающий звук. Сомнений не было: на него щерил полубеззубую пасть Клифтон Доули — старый боевой соратник и неизменный компаньон в забавах молодости.

— Выпусти пар, старина, только без шума, — охладил его Доули. Чертовски рад тебя видеть на этом свете.

— Ей-Богу! Клянусь своими яйцами! Клиф Доули! — восхищенно ахнул капрал и протянул вперед четырехпалую лапу — мизинец на правой руке ему отшибло осколком лет двадцать назад.

— А что, тебе еще есть чем клясться? — Доули сгреб в широкую ладонь изуродованную руку отставного капрала.

— Пока еще не усохли, — хихикнул Линтон.

— С чем тебя и поздравляю.

— Ну… твои яйца, судя по счастливой роже, тоже в порядке?

— Пока не жалуюсь, а вот в глотке пересохло.

— О! Эту болезнь мы мигом излечим. Сейчас сдам пост заместителю и замесим по такому случаю наш коронный номер пять. О'кей?

— Что за вопрос? Только… вначале я хотел бы с твоей помощью замесить одно дельце.

— Я так и знал, — огорчился Линтон. — Нет чтобы попросту навестить приятеля. Вечно все прутся с делами.

— Не пыхти, Джони. Дела делами, а дружба дружбой. Ты же знаешь, я с тобой в любое пекло полезу.

— Тогда выкладывай свое дельце, да побыстрей.

— Мне нужен Крафт. Можешь посодействовать?

— Фи… — присвистнул Линтон. — Ты стал заводить дурные знакомства.

— До задницы мне это знакомство. Просто нужно кое-что прикупить.

— Собираешься продубить чью-то шкуру? — проницательно осведомился капрал.

— Это уж как придется, — криво ухмыльнулся Доули.

Линтон наклонился к нему и едва слышно поинтересовался:

— Как здоровье Оборотня?

— В порядке.

— Передашь привет — если случайно увидишь. А Крафт… — Линтон выпрямился. — Есть тут ребята. Только они не любят, когда интересуются Крафтом. И вообще, крутые ребята. Наверняка захотят для знакомства пощупать твою морду. Так смотри не ухлопай невзначай кого-нибудь — они этого не прощают.

— Постараюсь, — Доули с сомнением глянул на свои разбитые сплющенные кулаки.

— И еще… Ими заправляет «Черная вдовушка».

— Да ну?! Этот откуда взялся?

— Он теперь правая рука Крафта.

— Ну… с ним я договорюсь.

— О'кей. Окапывайся вон за тем столиком и жди.

Дисциплинированный Доули тотчас выполнил приказ и «окопался» не без удовольствия.

Линтон куда-то исчез, а его место за стойкой занял «заместитель» нескладный рябой парняга в пятнистом маскировочном комбезе.

Через пять минут капрал вернулся на командный пункт и украдкой подмигнул Доули. А следом за ним из табачного марева выплыли трое в странной коричневой форме. Один из них — шестифутовый и узколобый — стал за спиной Доули.

Другой — белобрысый с припухшими красными веками и выцветшими серыми глазками — нагло взгромоздился прямо на стол. А третий, сопя, втиснул свою раскормленную тушу между привинченными к полу стулом и столом.

Затем все трое бесцеремонно впялились в Доули, словно в музейный экспонат. На лице отставного сержанта не дрогнул ни единый мускул. А в глазах стыла нечеловеческая скука.

Белобрысому подобное времяпрепровождение очень скоро надоело, и он вкрадчиво промурлыкал:

— Зачем тебе нужен Крафт, дядя?

— Во-первых, сынок, сними жопу со стола — пока он не провонялся, задушевно посоветовал Доули. — А, во-вторых, это не твое щенячье дело. Твое дело — доложить Крафту и… почаще слизывать сопли.

От такого ответа белобрысый опешил. Потом его глазки злобно сверкнули, и он яростно прошипел:

— Ты, дядя, изрядная скотина. Придется тебя немного поучить.

Он резко выдернул из кармана правую руку. В воздухе матово блеснул свинцовый кастет. Но Доули успел пригнуться, и кулак со свинцовой примочкой просвистел над его макушкой. Доули, не разгибаясь, сгреб белобрысого в охапку и, даже не крякнув, швырнул его через себя. Белобрысый мелькнул в воздухе подошвами, врезался головой в живот приятеля, стоящего за спиной Доули, и оба с грохотом покатились по полу.

Третий приятель, как выяснилось, страдал несколько вялой реакцией из-за ожирения. Он только и успел, что захлопать испуганно короткими ресницами, и начал вставать. Но Доули вскочил на ноги раньше. Он треснул толстяка кулаком по макушке и усадил таким образом на место. Затем сержант возложил, словно для благословения, свои длани на стриженую голову «прихожанина» и с силой прижал ее к столу. Нос бедняги сплюснулся, словно блин. Толстяк обиженно завизжал. Визг вышел невразумительным, так как вслед за носом тяжесть дланей Доули приняли на себя его губы.

Толстяк неистово вцепился в руки сержанта, пытаясь оторвать их от головы или хотя бы уменьшить силу давления. С таким же успехом он мог противодействовать гидравлическому прессу. Визг перешел в хриплый вой. Бедняга затрепыхался.

— Дружище, отпусти ребенка, — тихо попросил кто-то за спиной Доули. Его хрупкий организм еще не привык к таким перегрузкам.

Сержант сразу узнал голос просителя. Он снял руки с бычьей шеи «ребенка». Тот грузно завалился набок, потом встал на четвереньки и с неожиданным проворством ретировался с поля боя.

Доули старательно вытер руки о штаны и медленно повернулся. С бутылкой рома в одной руке и со стаканом в другой к нему приближался сутулый угловатый субъект. Доули не встречался с ним лет десять, но сразу признал Грегори Бенсона — «Черную вдовушку»[16]. Годы мало изменили внешность Бенсона, и, конечно, наивно было полагать, что он израсходовал без остатка весь запас своего яда.

Доули хорошо знал Бенсона по «работе» в Африке. Тогда Грегори славился как непревзойденный мастер засад. Он кропотливо и надежно плел хитроумную паутину, и горе тому, кто попадал в сеть. С «Черной вдовушкой» следовало держать ухо востро, и Доули слепил на лице радушную улыбку.

— Ты уж прости ребят, — продолжал Бенсон, дружески хлопнув Доули по плечу. — Где уж им знать — на кого напали… Молокососы. А я, старый осел, не признал тебя сразу.

Старые «друзья» присели, и Бенсон выставил на стол бутылку. Выпили за встречу. Бенсон вытер рот рукавом и поинтересовался, словно невзначай:

— Как поживает твой бывший командир?

— Вроде неплохо… — уклонился от прямого ответа Доули, — я давно его не видел.

— Жаль. Я бы с удовольствием поболтал с ним. А зачем тебе Крафт? Работу ищешь?

— Нет. Работы у меня хоть отбавляй, — хмыкнул Доули, — только инструмент нужен…

— Хочешь прикупить у Крафта?

— Надеюсь.

— А почему у него?

— Да такой инструмент, как мне нужен, тут, пожалуй, больше ни у кого не достанешь.

— А много тебе надо? Я ведь почему интересуюсь, — разыгрывая простака, пояснил Бенсон. — Крафт не любит, когда его дергают по пустякам. Но если дело выгодное…

— Угу, очень, — подтвердил Доули.

— Тогда жди меня завтра в десять ноль-ноль здесь. О'кей?

Бенсон поднялся и, не прощаясь, растворился в голубом табачном мареве.

Доули вздохнул облегченно и поискал глазами капрала. Тот важно восседал на своем посту, исподтишка наблюдая за его столиком. Увидев, что сержант освободился, Линтон слез с высокого табурета, многозначительно подмигнул Доули и кивком головы пригласил в свои апартаменты. Доули не преминул воспользоваться любезным приглашением, и оба они скрылись за дверью, ведущей в святая святых бара «Беспечные овечки» винный погреб.

…Бенсон сдержал обещание. Уже в четверть одиннадцатого Доули трясся на заднем сиденье пятнистого «Лендровера».

Целый час «Лендровер» терпеливо пожирал пыль пригородных проселков, а затем нырнул в заросли. Еще минут двадцать упорная машина пыхтела в них и наконец уткнулась в ограду, густо оплетенную лианами и какими-то колючими побегами. За оградой виднелась розовая крыша аккуратненького двухэтажного домика. К домику со всех сторон подступала буйная тропическая поросль.

Сразу за зеленой оградой путь преграждал еще и забор из колючей проволоки Доули готов был биться об заклад, что через проволоку пропущен электрический ток, впрочем, проверить верность своей догадки не рискнул.

Вдоль забора расхаживал бравый молодец с автоматической винтовкой и немецкой овчаркой на коротком поводке. При виде непрошеных гостей собака навострила уши, припала на задние лапы и, грозно рыкнув, изготовилась к прыжку. Однако ее поводырь узнал Бенсона и коротко рявкнул. «Рядом! Свои!» Странно, но эту команду он отдал на немецком. Видимо, пес не понимал иностранные языки.

Овчарка послушно, хотя и неохотно, привстала и пошла рядом, настороженно сверкая умными и злыми глазами.

Бенсон, не обращая внимания ни на собаку, ни на часового, уверенно зашагал по усыпанной гравием и желтым песочком тропинке прямо к домику. Доули поспешил за ним.

На крыльце домика тоже торчал часовой. Этот, при виде Бенсона, вытянулся в струнку и вскинул в приветствии руку. Бенсон небрежно ответил, Доули еще раз убедился, что «Черная вдовушка» — не последняя пешка на шахматной доске, в то же время Доули покоробил приветственный жест часового — отставной сержант, как истинный янки, терпеть не мог «наци». Но… приходилось терпеть.

Бенсон уверенно потянул на себя дверь и галантно пропустил Доули вперед. Затем они поднялись на второй этаж и очутились в приемной Крафта. Здесь, как и полагается, их встретил секретарь, более походивший на боксера-тяжеловеса.

Секретарь-тяжеловес лениво пожал руку Бенсона и уставился на его спутника. Обследовав Доули с ног до головы взглядом, осведомился:

— Этот?

— Этот, — подтвердил Бенсон.

— Оружие есть? — секретарь снова обратил неласковый взор на Доули.

— Есть, — пожал плечами сержант.

— Давай сюда.

Доули вынул из заднего кармана маленький револьвер и выложил его на край стола.

— И это ты называешь оружием? — презрительно фыркнул секретарь и сграбастал револьвер.

Тот утонул в его широкой лапе.

— Чтобы сделать в твоей башке дырку с тридцати шагов, и этой хлопушки хватит, — доброжелательно буркнул Доули.

— А попадешь? — усомнился секретарь-боксер.

— Можем попробовать, — предложил сержант.

— Э, Бобби! — рассмеялся Бенсон. — Упаси тебя Господи пробовать. Парень отвечает за свои слова — дырку сделает, не успеешь глазом моргнуть.

— Ладно. Валяйте. Крафт ждет.

Кабинет провинциального фюрера Крафта поразил скудостью обстановки. Четыре плетеных стульчика, стол, две худосочные циновки на полу, да портрет какого-то деятеля в черной форме с крестами на груди — вот и все убранство.

Сам Крафт — поджарый, длинный старик с бескровными тонкими губами, надменно задранным подбородком и колючими глазками под лохматыми бровями оставлял весьма зловещее впечатление.

Отставной сержант не испугался бы и целой сотни чертей, но таких вот старичков побаивался.

— Садись, — проскрипел Крафт, и Доули осторожно примостился на краешке стула.

— Терпеть не могу пустых болтунов, — заявил Крафт без всякой связи с предыдущей фразой. — Ты искал Крафта — он перед тобой. Говори, но покороче.

— Нам нужно оружие.

— Ха… Кто тебе сказал, что у меня есть оружие? И кто это мы?

— Мы — это я и еще кое-то, — искренне сознался Доули и счел нужным добавить: — Мы здесь считаемся сами по себе и готовы платить хорошие деньги за хороший товар. Что касается рекомендаций… Наши влиятельные друзья с берегов Потомака посоветовали обратиться в контору Крафта. Мистер Хавьер присоединяется к рекомендации. Это все.

— Гм… Много лишних слов… Какое оружие и сколько вам надо?

Доули порылся в нагрудном кармане и протянул Крафту лист бумаги, аккуратно сложенный вчетверо. Крафт развернул лист и углубился в чтение. Лицо его оставалось непроницаемым, пока он не добрался до середины обширного списка.

В этом месте лохматые брови Крафта удивленно поползли вверх, и он поднес лист ближе к носу.

— Ха… Вы что, собираетесь бомбить дворец президента?

— Нет.

— Тогда зачем вам «Супер-Кобра»[17] и напалмовые бомбы?

— Мы же не спрашиваем: где вы собираетесь это достать? — насупился Доули. — Повторяю: мы платим хорошие деньги, и наши друзья…

— Довольно, — перебил его старикашка. — Крафт может достать все, что угодно. Но я должен подумать: стоит ли?

— А долго вы будете думать? — огорчился Доули.

— Двадцать минут. Бенсон! Следуйте за мной. А ты подожди здесь. Только не вздумай курить — не выношу табачной вони.

Крафт величественно поднялся, выпрямился, словно бамбук, и важно проследовал в дверь, ведущую в заднюю комнату. Следом за ним поторопился Бенсон.

Комната, в которой уединились Крафт и Бенсон, представляла разительный контраст с кабинетом. Если бы Доули мог видеть сквозь стены, то немало бы подивился лицемерию старикашки.

А Крафт утопил тело в складках широкой тахты и с наслаждением потянулся. Бенсон без церемоний развалился в кресле и вытянул ноги. Его фривольная поза свидетельствовала о том, что Бенсон отнюдь не подчиненный и даже не гость в этом будуаре.

— Что ты думаешь по этому поводу? — начал Крафт, размяв кости.

— Этот Доули — правая рука некоего Мейсона — кадрового офицера морской пехоты США.

— Не слышал о таком… — задумчиво выпятил губу Крафт.

— Еще бы… он всегда выполнял особые задания и всегда под чужой фамилией. Я работал с ним в Африке. Там его называли «Фиолетовый дух». Мейсон всегда был тесно связан и с армейской разведкой, и с ЦРУ. Правда, я слышал, два года назад он вышел в отставку. Но… сам понимаешь — такие люди получают полную отставку только после смерти.

— Думаешь, они от ЦРУ?

— А ты обратил внимание, как этот сержант напирает на рекомендации Наших Друзей и в то же время долдонит, что они — сами по себе. Эдакие мальчики-колокольчики.

— Конечно, обратил. Думаю, ты прав. Кодовые слова — «Хавьер присоединяется». Значит, ЦРУ санкционировало и при этом, как всегда, хочет умыть руки. Так?

— Так. Им нужно «чистое» оружие — и они подсунули Мейсону нас. Я не знаю, что они там затевают. Но если у них дельце не выгорит, то расклад ясен — Мейсон, Доули и К° сами по себе, друзья за океаном вообще ни при чем, а мы… Мы совершили отличную торговую сделку. Все остальное нас не касается. Так?

— И лучше будет, если мы в дальнейшем не будем совать нос в эти дела.

— Да, — огорченно вздохнул Бенсон. — А было бы любопытно узнать, что это они затеяли? А?

Крафт не без сожаления покинул уютную кушетку и вернулся в кабинет. Бенсон занял место за спиной Доули.

Доули, которому уже изрядно осточертело ожидание, тем более что от жары у него пересохло в глотке, радостно встрепенулся, но принял благопристойный, как и полагается дипломату, вид.

— Ну что ж, — пообещал Крафт строго и внушительно. — Вы получите все, что требуете. Причем цена будет умеренной — благодарите за это своих покровителей. Мы их тоже очень уважаем и ценим. — И после короткой паузы деловито добавил: — Детали обсудите с Бенсоном. Желаю удачи.

И Крафт жестом руки дал понять: аудиенция окончена.

4

— И в заключение… — Секретарь Соморы сделал многозначительную паузу. — Мне хотелось бы задержать ваше внимание на одном письме. Правда, оно пришло уже две недели назад, и тогда я нашел его незначащим и не стал доводить его содержание до вас. Но сейчас… Позвольте, я зачту?

— Валяй, — безразлично отмахнулся Сомора.

Каждое утро, по раз и навсегда заведенному порядку, Сомора выслушивал доклад своего главного секретаря.

Все, кто работал на Сомору, были колумбийцами. От безграмотных нищих пеонов, обрабатывающих плантации, охранников, набранных из армейских отбросов, гаучо и мелких поножовщиков-бандитов до высокообразованных, с американскими дипломами бухгалтеров и адвокатов, обслуживающих полулегальный банк и совсем легальные социальные программы.

Большинство было обязано синьору сенатору заработком, ощутимо более высоким, чем у пеонов и государственных служащих, перспективой неголодной старости, оплатой обучения и поддержкой родственников. Многие были обязаны жизнью — Сомора выдергивал подходящих для его дел парней даже из камеры смертников, и практически все понимали, что уклонение от обязанностей или, Боже спаси, предательство наказываются однозначно. Так что просто пуля в затылок — это еще жест милосердия.

Исключение составляли только личные секретари Соморы. Их он набирал из иностранцев, белых северян высокой квалификации, по разным причинам нуждающихся в работе в Колумбии.

Секретарей он менял раз в пять лет — за этот срок очередной секретарь, по мнению Соморы, еще не набирался «излишне обременяющей» информации о делах шефа, а с другой стороны, успевал изрядно надоесть. Но дело было не только в информации, хотя она стоила больше любой, самой большой партии «звездной пыли», отправляемой к большому северному соседу.

В зеленой империи Соморы воровали все, от распоследнего пеона до респектабельного бухгалтера. Это было неизбежно, и Сомора ограничивался только тем, что следил — не лично, конечно, через контролеров, — чтобы уворованные куски соответствовали месту в иерархии. Но чем выше располагался работник, тем больше получал возможности и тем сложнее было проконтролировать его доходы. Пост главного секретаря для умного человека (а у Соморы чутье на умников было безошибочным) позволял снять очень большой навар. И если бы на этом месте был колумбиец, с сотнями или даже тысячами родственных, дружеских или земляческих связей, деньги могли уплыть.

Слишком большая часть. Иностранец же, чужой в Колумбии, неизбежно оказывался на виду, под колпаком. Все банковские операции, связь, почтовые пересылки, личные контакты — все было на виду. Главный секретарь мог украсть миллионы, но ни одного лишнего сентаво не смог бы израсходовать или отложить на черный день. Главный секретарь располагал колоссальной и очень дорогостоящей информацией, но не мог ни байта продать на сторону.

Секретари, умники, это понимали — и просто служили Соморе в меру своих личных качеств. Или забывались — и мгновенно переходили на службу в мир иной.

Джексон, шестой по счету главный секретарь, служил всего два года и хотя отличался редкой расторопностью и сообразительностью, но почему-то надоел Соморе больше, чем пять предыдущих. Может, потому, что он был чистоплюем и задавакой — опять же по мнению самого Соморы.

«Досточтимому синьору Доминико Соморе», — торжественно провозгласил Джексон.

— Это можно было опустить, — брякнул адресант.

— «Преклоняясь перед Вашими способностями, — продолжил Джексон как ни в чем не бывало, — и бескорыстием, не можем не поразиться, что в богоугодных делах Вы недостаточно настойчивы и Ваше желание сделать суетный мир лучше и добрее недостаточно твердо. А вера и воля Ваши не всегда непреклонны. Ваши доходы составляют семьсот двадцать семь миллионов в год, а какую малую толику Вы выделяете на нужды Церкви?

Готовы взять на себя руководство над Вашими богоугодными устремлениями, если Вы обязуетесь ежегодно выделять в фонд нашего Союза двести миллионов долларов. Союз Небесных Братьев».

— И подпись, — добавил Джексон. — Буква «R» с какой-то штучкой на голове.

— На чьей голове? — не сразу сообразил Сомора.

— На голове буквы «R», похоже на корону, — уточнил Джексон.

— А… — протянул пренебрежительно Сомора и рассмеялся. — Забавное письмо. Какие-нибудь полудурки-фанатики. Выкинь его в мусорную корзину.

— Именно так я и хотел поступить вначале, — скромно потупился Джексон. — Но вы же знаете мою привычку выяснять все до конца.

Секретарь впервые за все утро поднял на шефа холодные змеиные глаза.

— Да, знаю…

— Кроме того, тон письма мне показался издевательским, согласитесь, даже нахальным, и к тому же меня насторожил один факт.

— Короче, Джексон, — начал раздражаться Сомора. — Что тебя там насторожило?

— Авторы письма весьма точно определили сумму ваших доходов. А ведь знают ее очень немногие доверенные люди. Я решил провести расследование.

— Ну и?..

— Результат его весьма любопытен с моей точки зрения.

— Меня не интересует твоя точка зрения, — сердито зашипел Сомора. Меня интересует результат.

Джексон, как показалось Соморе, обиженно пожал плечами и перешел на свой обычный дикторский тон. Впрочем, уже после первых фраз Сомора понял, что расследование и вправду носило весьма любопытный характер.

Во-первых, ни в Колумбии, ни в соседних странах агенты Соморы не нашли никаких подходящих Союзов Небесных Братьев. Во всем мире существовало несколько Союзов именно такого названия, но ни один из них к письму отношения не имел. Это Джексон выяснил точно. Но этот факт сам по себе еще не заслуживал внимания, просто из него следовало, что авторы письма либо принадлежат к некоему тайному союзу, маскируясь и прикрываясь первым пришедшим в голову названием, либо хотят подставить каких-нибудь иеговистов под удар Соморы.

Поиски загадочного Союза, может быть, и не увенчались бы на данном этапе успехом, если бы не чистая случайность. Доверенный и надежный агент Соморы в Калифорнии, Паоло по кличке Пуританин, обратился за «консультацией» к партнерам шефа, а именно к Джакомо Личу.

Это был естественный шаг, учитывая, что и Лич и Сомора частенько помогали друг другу в подобных незначительных, как казалось поначалу и Пуританину и Джексону, и ничего не стоящих делах. Но в данном случае Пуританин нарвался на непредвиденную и необъяснимую реакцию.

По его словам выходило, что Лич, как только Паоло заикнулся о Союзе Небесных Братьев, растерялся и даже, как показалось Пуританину, испугался.

— Что? Кто испугался? Джакомо? — прервал Сомора Джексона. — Вы шутите, Джексон, или рехнулись? — Сомора в запале даже перешел на «вы».

— То же самое я подумал о Пуританине, когда он передал мне содержание разговора с Личем, — не смутился Джексон. — Но Лич и вправду перепугался, ушел от разговора и напоследок посоветовал Паоло не соваться не в свои дела. Понимаете, синьор, что это может значить?

— Понимаю, сынок, понимаю, — процедил Сомора. — Ты хочешь сказать, что если безобидную попытку получить кое-какую информацию Джакомо ни с того ни с сего расценил как вмешательство в его дела, то он хорошо знаком с этими «братьями» и, мало того, это знакомство почему-то не доставляет ему удовольствия. Так?

— Именно так, и Пуританину даже удалось выяснить, почему испугался Лич.

— Ну?!

— Он зашел с другой стороны и поинтересовался текущими делами наших компаньонов. Как вам известно, фирма Лича последнее время понесла значительные убытки. Причиной тому целый ряд неудач в торговых операциях и на этапах транспортировки товара. Вспомните хотя бы случай с нашим «Северным сиянием». Мы честно выполнили обязательства, а они… попросту прохлопали товар. Так вот: Пуританин совершенно точно выяснил, что неудачи не были случайны и у наших партнеров появился не просто конкурент…

Джексон набрал в грудь побольше воздуха и вдруг зашептал быстро-быстро:

— У меня есть все основания полагать, что наши партнеры стали жертвами высокопрофессионального шантажа. Даже скорей не шантажа, а самого натурального рэкета, и рэкетировали их эти самые «небесные братья», которые подписываются этим вот значком с короной. А испугался Лич потому, что боится, как бы подобная информация не повредила престижу его «семьи».

Джексон замолчал и вопросительно уставился на шефа.

— Что умолк? — подзадорил его Сомора. — Продолжай. Твои сногсшибательные версии мне очень нравятся.

— Синьор Сомора, — обиженно протянул секретарь, теребя пуговку на пиджаке, — вы знаете меня много лет… Я никогда не бросался версиями, если не имел фактов.

— Я пока не видел никаких фактов, кроме этой паршивой писульки.

— Они скоро будут. Один… уже есть.

— Какой?

— Второе письмо получено сегодня утром…

— И… — властно оборвал Джексона Сомора, — простите, Джексон, но вы осел. Я крайне вами недоволен, — перешел на подчеркнуто официальный тон Сомора. — Вы уже вторую неделю ведете расследование по делу, которое признаете очень важным, и до сих пор не потрудились поставить меня в известность, даже после разговора с Личем.

— Я думал…

— Здесь думаю я! — жестко отрезал Сомора и нервно потянулся за сигарой. — Читай второе письмо.

«Уважаемый синьор Доминико, — продекламировал Джексон. — Думаем, что наше первое письмо не совсем точно передает наши намерения. Поэтому мы решили снова напомнить о себе и уточнить условия контракта. Чистая прибыль от Вашей последней торговой сделки составила восемьдесят шесть миллионов долларов. Двадцать два миллиона Вы должны перевести на счет номер 534985 Бернского „Сюисс Инвестбанка“.

Убедительно просим произвести взаимные расчеты до 20 сентября текущего года.

Союз Небесных Братьев».

— Каковы мерзавцы, а? — восхищенно всплеснул руками Сомора, затем выложил тяжелые кулаки на стол и заговорил медленно и внушительно: Значит, так! Первое: немедленно подключить к делу Сампраса. Он займется счетом в банке. Выяснить: на кого открыт счет, кто получатель. Наверняка это промежуточный этап отмывки денег. «Сюисс Инвест» крепость, но надо пробиться. Проследить и выявить все этапы. Второе: Пуританин пусть продолжает отрабатывать свою линию, но в помощь ему направить Диаса. Третье: пускай Амалькадо выпотрошит весь мой штат и выяснит — кто сдает информацию и кому. Четвертое: завтра же пригласить ко мне адвоката Рейносо, генерала Фортеса и начальника полиции — на обед. И последнее: обо всех, слышишь, обо всех мельчайших фактиках сообщать лично мне! Все, свободен.

Джексон бросил на шефа восхищенный взгляд и пулей вылетел из кабинета.

Сомора расслабленно откинулся в кресле и задумался. Он переворошил все свое серое вещество, пытаясь докопаться до подсказки. Нет! Подобная ситуация не имела аналогов в его памяти. А память Соморы цепко хранила все, все с того самого дня, когда он собственными руками засадил свой первый участок коки и охранял его с винтовкой от непрошеных гостей. Тогда он был совсем другим, но сколько воды утекло. А что это была за жизнь? Он цеплялся тогда за нее когтями и зубами. Сколько врагов, сколько борьбы… Он ничего и никому не прощал. На каждый удар отвечал десятью ударами. И что же? Только двое из его многочисленных врагов умерли собственной смертью. Сомора до сих пор сожалел, что позволил себе и им эту роскошь. А потом…

Потом воевать стало не с кем. Он остался со своими миллиардами, армией телохранителей и слуг. И Сомора заскучал. От скуки занялся благотворительностью. Понастроил бесплатных обжорок для нищих, больниц для бедняков и детских приютов, целые кварталы с водопроводом и канализацией для бездомных. Он честно заслужил звание «Отец бедноты». И что же? Его миллиарды не растаяли, а скука не развеялась.

Тогда Сомора всей душой окунулся в политику, легко купил место сенатора и даже призадумался о президентском кресле. И это было не пустое бахвальство. Избиратели носили сенатора Сомору на руках, а он пообещал им уплатить весь внешний государственный долг из собственного кармана всего-то двадцать миллиардов долларов — и потом превратить страну в настоящий райский уголок. И он бы добился своего, но «левая» пресса подняла грандиозный вой.

Зачем? Все и так знали, как он заработал свои миллиарды…

Сомора гордо отказался от участия в выборах и… охладел к политике.

Слава Богу, что в мире еще существовали лошадиные скачки. Теперь Сомора, сам отличный наездник, отдавался этой страсти всей душой.

А на дела махнул рукой и передал бразды правления в руки секретарей. Вот и очередной, Джексон… Каждое утро Сомора внимательно выслушивал его доклад, цеплялся по пустякам — чтобы Джексон чувствовал, что патрон не дремлет. На самом же деле он именно дремал под монотонный голос Джексона. Но теперь другое дело. Сомора усмехнулся, подмигнул кому-то и даже потер ладони.

5

Паоло Пуританин поднял воротник кожаного пальто и зябко поежился. Он уже битых три часа торчал на пожарной лестнице облезлого полуразвалившегося пятиэтажного дома на Фултон-стрит и изрядно продрог. Этот дом в самом центре фултонских трущоб населяла не менее облезлая и невеселая публика. Стекла в окнах были такой же редкостью, как и замки на уцелевших кое-где дверях. Жильцам дома попросту нечего было прятать от соседей. Все свое они таскали с собой или на себе.

В одной из таких берлог жил, а вернее, ночевал Арам Стэк, бывший компаньон и закадычный дружок Джакомо Лича. Стэка раскопал Диас. Вернее, Диас знавал Стэка в лучшие его времена, когда тот на пару с Личем ворочал большими делами. Но Стэк не сумел устоять перед многочисленными соблазнами мира сего, умудрился растранжирить свое весьма солидное состояние, спился и в конце концов сам стал колоться. Личу пришлось расстаться со Стэком, при этом он проявил непростительную слабость — Стэка следовало устранить навсегда. Но Лич пощадил его: все-таки Стэк был ему другом, и начинали они вместе. В благодарность Арам возненавидел Джакомо и давно уже подыскивал возможность насолить бывшему компаньону.

Такую возможность и готов был предоставить ему Диас. Впрочем, в работе со Стэком следовало соблюдать известную осторожность и деликатность. Характером Арам Стэк отличался крутым.

Он был упрям, как техасец, и из него трудно было вытянуть что-либо. Причем чем сильней было воздействие на Арама, тем сильней он упирался. С другой стороны, несмотря на нынешнее его положение, его не так уж легко было купить. Удивительно, но Стэк даже в своем бывшем бизнесе умудрился прослыть редким чистоплюем, а теперь дошел до такой черты, когда деньги для человека теряют свое значение. Только месть — вот и все, чем его еще можно было увлечь.

На этом увлечении и решил сыграть Диас. А игра стоила свеч — знал Стэк много, но когда Диас начал брать Стэка в работу, то скоро почувствовал, что очень похоже, что бывший большой гангстер с кем-то уже поделился своими знаниями. Учитывая специфику запроса синьора Соморы, не менее интересно, чем получить информацию, стало выяснить: с кем именно Стэк ею поделился.

Сейчас Диас обрабатывал Стэка в каком-то ресторане, а Пуританин вынужден был мерзнуть на пожарной лестнице, дожидаясь, когда Арам пожалует домой. Они следили за каждым шагом Стэка — так приказал Диас.

Стэк заявился в три часа ночи. Он сразу зажег свечу — электрического освещения в этом квартале Фултон-стрит сроду не водилось — и вынул из пиджака маленький сверточек. Пуританин наблюдал за ним в ноктовизор. В сверточке оказались шприц, ампула с растворителем и крохотная капсула с порошком.

Несмотря на то что руки Стэка ходили ходуном, он довольно споро развел порошок, набрал приготовленную смесь в шприц и задрал штанину на левой ноге. Со сноровкой опытной медицинской сестры Стэк точным движением проткнул вздутую вену и впрыснул раствор. Затем небрежно бросил шприц на пол и блаженно откинулся назад, прикрыв глаза. Потом он еще минут десять шатался из угла в угол, задул наконец свечу, повалился на продавленный топчан в углу и затих.

Откуда-то снизу до ушей Пуританина донесся тихий свист. Паоло осторожно свесил голову и с трудом разглядел в темноте фигуру своего напарника Антонио.

Антонио призывно махнул рукой, и Пуританин недовольно поморщился. У него, как назло, ужасно разболелась мозоль на ступне, и лишний экскурс по пожарной лестнице сулил немало неприятных ощущений. Антонио встретил его возбужденным шепотом:

— Паоло! Диасу крышка!

— Что значит «крышка»? — не уразумел сразу Пуританин.

— Только что звонил Метис, — торопливо пояснил Антонио. — Диас вернулся из ресторана, и в номере ему сразу стало плохо. Метис даже не успел вызвать врача, как Диас загнулся. Его уже наверняка поволокли в морг. Метис поехал в полицию, — сам понимаешь, тело Диаса надо отправить домой без экспертизы.

— А, черт! — выругался Пуританин. — Думаешь, Стэк?

— А кто же еще, — округлил глаза Антонио. — Больше некому.

— Ладно… — жесткие складки обозначились в уголках губ Пуританина. — Пойдем.

Антонио не спрашивал: куда? Он и так знал. Они поднялись по крутой заплеванной лестнице на четвертый этаж и остановились перед дверью квартиры Стэка. Антонио легонько толкнул ее, и дверь со скрипом отворилась.

Стэк валялся на своем топчане в том же положении, в каком его последний раз видел Пуританин в свой бинокль. Луч карманного фонарика выхватил из темноты его скрюченное тело с подогнутыми к животу коленями. Пуританин решительно шагнул вперед, положил тяжелую руку на плечо Стэка и рывком перевернул того на спину. Голова Стэка безвольно мотнулась, и остекленевшие глаза уставились в потолок широкими безжизненными зрачками.

Пуританин брезгливо отдернул руку и повернулся к Антонио.

— Этому тоже каюк.

Антонио пошарил лучом фонарика, и светлое пятно остановилось на использованном шприце.

Пуританин неспешно натянул на руки перчатки, достал носовой платок, аккуратно завернул в него шприц и пустую ампулу, которая валялась под трехногим столом, и спрятал добычу в нагрудном кармане.

— Смотаемся в «Наутилус»? — предложил Антонио.

— Угу, — согласился Пуританин.

В ночном дансинг-баре «Наутилус», несмотря на столь поздний, а верней, столь ранний час, все еще царило бесшабашное веселье. Разогретая спиртным и наркотиками публика вытащила на середину зала большой стол, и на нем лихо выплясывали две обнаженные красотки. При виде новых посетителей одна из них развернулась оголенным задом ко входу, низко наклонилась, сунула голову между ногами и показала Антонио язык.

— Браво, малютка! — поаплодировал ей Антонио и подошел поближе. Пуританин отловил за шиворот какого-то ошалевшего юнца и, для острастки ткнув его кулаком ниже пупа, сурово вопросил.

— Где хозяин?

Юнец осклабился и, радостно пуская слюни, захихикал:

— Он там, в баре, такой смешной… ха… ха… ха… А ты тоже смешной… хи… хи… хи…

Пуританин отпустил весельчаку подзатыльник, от которого тот улетел футов на двадцать, и направился к стойке бара. Антонио с сожалением оторвался от стриптиз-шоу и проследовал за ним.

Хозяин «Наутилуса», упитанный тип неопределенного возраста, что-то внушал своему бармену. Тот преданно таращил на шефа осоловелые глаза, покорно кивал головой в ответ, но на его тупой физиономии при этом не отражалось ни малейшего проблеска мысли.

— Эй, парни! — окликнул собеседников Пуританин. — Кто из вас хозяин этого борделя?

— Ну я, — сердито уставился на него толстяк.

— Надо поговорить, — не стал разводить канитель Пуританин.

— А ты кто такой? — грубо осведомился хозяин.

— А я от Хью Целителя, — подмигнул ему Пуританин.

— А… тогда заходи, поговорим, — сердитое выражение на лице толстяка сменилось милостивой улыбкой. Он кивнул на низенькую дверь за стойкой.

Пуританин без колебаний проследовал в заданном направлении и вышел в длинный, тускло освещенный коридор. По обеим его сторонам виднелись еще с десяток дверей, и Паоло искательно огляделся по сторонам.

— Последняя дверь направо, — подсказал хозяин. — Э! А ты куда прешься? — загородил он рукой дорогу Антонио.

— Он со мной, — пояснил Пуританин.

— Так бы и говорил. Ну идем.

Хозяин завел их в маленькую комнату без окон, всю заставленную какими-то ящиками. Он предусмотрительно запер дверь на задвижку и повернулся к Пуританину:

— Ну, сколько вам?

Жилистый кулак Пуританина, туто обтянутый перчаткой, мелькнул в воздухе и влепился в переносицу толстяка. Хозяин «Наутилуса» отлетел назад, тяжело шмякнулся спиной и затылком и быстро сполз на пол. Пуританин склонился над ним, вытащил из куртки сомлевшего толстяка пистолет и сунул себе за пояс. Затем выдернул из кармана тонкий капроновый шнурок и захлестнул его вокруг жирной шеи хозяина. Тот уже очухался и испуганно захлопал короткими ресницами.

— Что ты подсунул Стэку сегодня вечером вместо героина? — выдохнул ему в лицо Пуританин.

— Я… я не знаю никакого Стэка, — пролепетал хозяин.

Пуританин натянул шнур, и тот впился в шею толстяка. Лицо хозяина побагровело. Он широко раззявил рот и зашлепал толстыми губами, пытаясь что-то сказать. Пуританин ослабил хватку.

— Ну, теперь вспомнил?

— Да, да.

— Так что это было?

— Стрихнин.

— Кто тебе его дал?

— Я сам, сам. Стэк не платил долги.

Удавка на его шее снова затянулась. Теперь Пуританин дождался, пока рожа толстяка-отравителя дойдет до синюшной кондиции, и только тогда попустил шнурок.

— Кто тебе дал стрихнин?

— Он, он, — захрипел бедняга. — Агент ФБР.

— ФБР? — искренне удивился Пуританин.

— Точно.

— Ты видел его удостоверение?

— Да. Он агент первого класса сан-францисского отделения.

— Как его зовут?

— Клифтон Гаэрс.

— Зачем это ему было нужно?

— Не знаю, — толстяк поспешно вцепился в запястья Пуританина. — Правда, я не знаю.

— А зачем ты это сделал?

— Этот «фараон» припер меня к стенке. Он про меня все знает. Или я передам Стэку этот порошок вместо марафета, или сяду на стульчик под напряжением — так он сказал. Что я, дурак? Из-за паршивого бродяги на стул?

— Ты не дурак, — задумчиво протянул Пуританин, — когда он придет?

— Он больше не придет.

— Точно?

— Точно.

Пуританин совсем распустил шнурок на шее хозяина и повернулся к Антонио:

— Как ты думаешь, он не врет?

— Думаю, нет.

— Что, отпустим беднягу?

— Пусть катится ко всем чертям.

Обрадованный толстяк облегченно вздохнул и расслабился. Пуританин тотчас тренированным движением дернул шнур за концы и резко рванул его на себя. Голова хозяина «Наутилуса» дернулась, коротко хрустнул шейный позвонок. Толстяк сразу обмяк, вывалил язык и выкатил глаза.

В нос Пуританину ударил едкий запах мочи. Он выпрямил натруженную спину и потер поясницу.

— Один — два, — резюмировал Антонио, страстный поклонник футбола.

— Если этот Гаэрс действительно из ФБР, мы его найдем, — удовлетворенно проурчал Пуританин.

— Сомневаюсь…

— Все равно найдем, — упрямо мотнул головой Паоло. Они оттащили тело хозяина за ящики и покинули комнату. Аккуратно притворили за собой дверь, огляделись по сторонам и не спеша направились к выходу. Однако не успели сделать и десяти шагов, как негромкий оклик остановил их.

— Эй, синьоры! Кажется, вы меня искали?

Пуританин выдернул пистолет и мгновенно развернулся. Он даже успел определить систему автомата в руках щуплого на вид незнакомца в темных очках и шляпе — чешский, «скорпион». Но то была последняя его мысль.

Автомат забился в руках ганфайтера. Багровое пламя вспыхнуло перед глазами Паоло и тотчас угасло. Литовченко приблизился к телам и внимательно изучил результат своей «мокрой» работы. Паоло и его напарник были мертвы.

…В пятницу Диас сообщил, что напал на след Небесных Братьев, а уже в воскресенье Джексон едва не помешал любимому занятию босса. Памятуя о строгом наказе немедленно докладывать все новости, он в семь утра помчался к конюшням. Ничуть не запыхавшись, остановился у входа и по привычке поправил галстук.

Сомора кормил из рук свою любимую гнедую кобылу английских кровей. Джексон мягкими неслышными шагами приблизился к шефу и тихо окликнул:

— Синьор Сомора!

— Что там, Джексон? — не поворачивая головы, поинтересовался Сомора. Ты так летел сюда, что я было забеспокоился о целости твоего аристократического носа.

Джексон хотел было подивиться этой осведомленности, но вовремя вспомнил о телохранителях шефа. Он их попросту привык не замечать, словно приевшиеся детали интерьера. Зато они замечали все и «настучали» шефу о приближении секретаря.

— Неприятные новости, — внушительно начал Джексон, — Диас…

— Что, пристрелили или отравили? — опередил его Сомора, хотя и не удостоил секретаря поворотом головы.

— Есть основания предполагать, что отравили, — скис Джексон, которому всеведение шефа подпортило настроение.

— Кто его страховал?

— Метис, Пуританин и Антонио.

— Забавно. Ну рассказывай, рассказывай.

Сомора не спеша вытер руки свежим сеном, потрепал кобылу по холке и наконец обернулся к секретарю. Он внимательно выслушал весьма четкий доклад Джексона, но вывод сделал странный:

— Никогда не щадите старых друзей, Джексон. Видите, что из этого получается? Полдюжины трупов и никакой пользы. Но самое смешное то, что Диас, который, по идее, в списке покойников должен был стоять последним, этот список возглавил.

Он неторопливо направился к бассейну, на ходу давая распоряжения:

— Узнать: почему Пуританин и Антонио сунулись именно в этот «Наутилус». Вытряхните из персонала этого борделя все. Можете не церемониться. И еще… Теперь попробуем поймать рыбу «на живца»…

6

«Досточтимый синьор Сомора! Напоминаем Вам еще раз, что оговоренная сумма должна быть внесена на счет № 534985 Бернского „Сюисс Инвестбанка“ не позже двадцатого сентября текущего года.

В противном случае мы будем вынуждены применить по отношению к Вам некоторые меры.

Союз Небесных Братьев».

— Замечательно, Джексон. Осталось дождаться этих самых мер. Да! Копии всех трех писем передайте лично начальнику полиции. Необходимо, чтобы все наши ответные действия выглядели как вынужденная защита.

Двадцать второго сентября в три часа ночи синьора Сомору разбудил робкий стук в дверь спальни. Случаев подобного нахальства не отмечалось уже в течение последних двадцати лет, а потому Сомора был не столько взбешен, сколько заинтригован.

— Войдите, черт вас побери, — рявкнул он.

В дверном проеме показался дрожащий всем телом начальник его личной охраны с телефоном в руках.

— Ты что, очумел? — Сомора опустил на пол волосатые ноги и сердито уставился на дерзкого нарушителя ночного покоя. — Ну! Что молчишь? Поршень заело?

— Я… я… не виноват, — пролепетал бедняга, подвигаясь поближе к шефу на ватных ногах. — Это Орландо. Он ругается в трубку и требует немедленно подать вас.

— Под каким соусом?

— Не… не знаю.

Сомора вырвал трубку из рук обалдевшего телохранителя и приложил к уху. Минуту он прислушивался, и на лице его при этом играла восхищенная улыбка.

Орландо — «смотритель» и «генеральный директор» самой большой лаборатории по переработке листьев коки — слыл непревзойденным мастером непечатного слова. За этот редкий дар Сомора особо ценил его.

Только когда Орландо пошел на «третий круг», Сомора набрал в грудь побольше воздуха и заорал в трубку, стараясь перекричать подчиненного:

— Заткни глотку, Орландо! Иначе я собственноручно заткну тебе ее навсегда! Говори толком: каким хреном ты заплевал телефон своей паршивой слюной и на кой ляд я тебе сдался среди ночи?

— Босс, — проревела в ответ трубка. — Эти педики разнесли всю кухню со складами на куски. Сгорело все. Даже старый Альварес-хромоножка. Он не успел впрыгнуть в свои вонючие трусы. Порвите мне жопу на английский крест, если я мог что-нибудь сделать!

— Не сомневайся, дружок, я последую твоему совету, — ласково заверил Сомора. — Только растолкуй, о каких педиках ты мне талдычишь?

— На вертолете. Сначала они трахнули нас ракетой, а потом плеснули нам на голову цистерну горящего дерьма.

— Чего?

— Напалма. Я знаю. Черта с три его замочишь, — в трубке послышалось невразумительное хрюкание, а затем восторженный вопль: — Босс! Они громят кухню Циклопа. Пусть мои зенки залезут за уши, если этот красный петух кукарекает не на ранчо Эль-Пасо. Мне даже отсюда видно, как перекосило одноглазую рожу старого койота. Босс! Горит четверть урожая этого сезона! Ну! Доберусь я до этого стрекозла! Я его…

Кровожадные намерения косноязычного Орландо Сомору не интересовали — он бросил трубку.

— Да! Дела! А молодцы эти ребята, а? Ну ты иди, иди, сынок. Я еще посплю, а ты к завтраку доставь сюда генерала Фортеса и разбуди Джексона, пусть он слетает, посмотрит, что там и как.

Сомора втянул ноги обратно под одеяло и моментально захрапел. Верный страж, словно краб, пятясь задом, выбрался из спальни, осторожно притворил дверь и вознес горячую молитву Пресвятой Деве за чудесное избавление от гнева всемогущего синьора.

К утреннему докладу вездесущий Джексон не поспел. И это был первый беспрецедентный случай, в его безукоризненной секретарской карьере. Зато уже к двенадцати ноль-ноль он явился, как всегда, отлакированный и отутюженный, с подробнейшим отчетом.

Сомора как раз беседовал с генералом Фортесом. Фортес был своим человеком в доме, и Сомора почти не имея от него секретов. Почти… Потому-то он и принял доклад секретаря в присутствии генерала. Фортес вальяжно развалился в кресле и с наслаждением потягивал джин с содовой. Он добродушно сопел носом и к происходящему относился с пониманием и сочувствием. Сомора попыхивал толстой сигарой и разглядывал на свет хрустальный стакан, наполненный неразбавленным ямайским ромом с сахаром.

Джексон недовольно покосился на генерала, но перечить шефу не осмелился. Новости, которые он привез, могли выбить из колеи кого угодно, только не синьора Сомору. Ночной бомбардировке подверглись три из шести лабораторий Соморы. На их складах, вместе с помещениями, сгорела треть урожая. Сгорел и драгоценный, уже готовый к отправке порошок. Это значило, что заокеанские партнеры не получат товар вовремя. По строгим условиям контракта Сомора обязан был выплатить неустойку.

Выслушав малоутешительные известия, Сомора отхлебнул из своего стакана и повернулся к Фортесу:

— Видите, генерал, как пощипали меня…

— Да! Именно пощипали, — добродушно хохотнул Фортес.

— Э… Черт с ними, с лабораториями, — махнул рукой Сомора. — Я их могу оборудовать сотню. Товар жаль. Вот что. У меня осталось три лаборатории со складами и сушилками. И я не хочу, чтобы они тоже взлетели на воздух. Ты должен помочь.

— А что, разве я отказывался когда-нибудь помочь другу? — хитро прищурился Фортес. — Твои ребята знают, что такое «стингер»?

— Сомневаюсь. Перерезать глотку — это они могут хорошо, а что до остального…

— Ладно. — Фортес прикончил свой джин. — «Стингер» — это такая ручная ракета типа «земля — воздух». Я дам тебе три взвода солдат с этими игрушками, зенитные пулеметы и прожектора. Кроме того, установлю постоянное патрулирование этого района звеньями боевых вертолетов. Но…

— Ни слова больше, старина. Ты же знаешь мою благодарность.

— Тогда договорились.

— Только у меня есть маленькая просьба.

— ?

— Мне нужно не просто сбить эту тарахтелку, мне нужен тот, кто сидит в ней.

— О… Это очень сложно, — поскреб лысину старый служака.

— А ты постарайся, — мягко нажал Сомора.

— Ну… ребята попробуют посадить ее, но… не обещаю.

— Пусть попробуют. А уж я по достоинству оценю этот труд.

— Ладно. Они попробуют.

— Чудесно! Антонио! — зычно гаркнул Сомора, презиравший электрические звонки. — Проводи генерала!

Он хлопнул на прощанье Фортеса по плечу, и тот, тяжело ступая, покинул кабинет.

Едва за Фортесом затворилась дверь, Сомора стер с лица приветливую улыбку и деловито осведомился:

— Размеры убытков?

— Около двухсот миллионов плюс неустойка. Итого триста миллионов.

— Недурно. Но неустойку я платить не буду.

— Как это? — раскрыл от изумления рот Джексон. — Мы ведь не выполним обязательств.

— Кто тебе сказал, что не выполним?

— ?

— Если ты, сынок, услышишь от кого-нибудь, что старый Сомора не выполнил условий контракта, плюнь этому человеку в морду. Он лжец. Я еще никому не платил неустойки по той простой причине, что всегда выполнял обязательства. Товар нашим партнерам поступит вовремя.

— Но как?

— А это, сынок, не твоя забота.

И Сомора залпом осушил стакан до дна.

7

Вот уже второй час «Супер-Кобра», энергично наматывая влажную ночную мглу на винты, шла на юг. Нортон выжимал из двигателя все, что тот мог дать. Колумбийские ночи коротки, а на место нужно было поспеть до того, как утренний туман затянет низины.

Ориентировался Нортон только по приборной доске, и ему, работающему и за штурмана и за пилота, приходилось нелегко. Мейсон ничем, кроме сочувствия, помочь Нортону не мог, хотя и занимал кресло второго пилота. Хэмри всю дорогу ворчал что-то себе под нос и на Мейсона не обращал ни малейшего внимания.

Тот даже малость обиделся. Наконец Нортон произвел в голове очередное сложное вычисление и решительно переложил штурвал влево.

— Миль… че… че… рез… де… сять… и… ищи… ма… ма… маячок, — дребезжащим от вибрации тенором пропел он.

— Е… е… есть, — проблеял Мейсон и подчеркнуто старательно стал таращить глаза в фиолетовую темень под ними.

Черта с два бы засек маячок, если бы не тренированное зрение Нортона.

— Вот он, — удовлетворенно ухнул тот и круто завалил машину вправо.

Теперь и Мейсон заметил маленький, дрожащий внизу огонек. Маячок этот лампочку с рефлектором, соединенную с аккумулятором, — Доули укрепил на верхушке дерева три часа назад. От маячка следовало взять курс прямо на запад и через пять минут полета со скоростью двести миль в час выйти на цель.

Нортон повеселел, и пальцы его, поросшие рыжим пухом, резво забегали по многочисленным кнопкам, тумблерам и ползункам — Хэмри готовил машину к бою. Мейсон тоже взбодрился и занялся пушкой — вряд ли она понадобится в этом бою, но… Не сидеть же без дела!

Ему часто приходилось наблюдать и отбивать вертолетную атаку с земли проза войны. Но созерцать ее с другой точки — из кабины пилота, да в ночном варианте, да в исполнении такого аса, как Хэмри Нортон, — Мейсону не доводилось. Действие развернулось в считанные секунды.

Внизу, прямо по курсу вспыхнула и погасла яркая точка. От нее, прочертив в темноте фосфоресцирующий след, протянулась тонкая ниточка и… оборвалась. И тотчас в месте обрыва ниточки взметнулось ослепительно яркое пламя взрыва и рассыпалось на тысячи желтых звездочек.

Это сержант Доули сделал свое дело — метко пушенная из гранатомета граната-зажигалка обозначила цель. Вспышка взрыва выхватила из темноты приземистые строения с покатыми крышами. Теперь наступил черед Нортона.

«Супер-Кобра» развернулась к вспышке носом так стремительно, что Мейсон едва не вылетел из кресла. Из-под брюха машины в сторону строений потянулись огненные щупальца. Шесть «хеллфайров»[18] с особой начинкой полетели в цель. Но Мейсон не успел увидеть — достигли они строений или нет. Нортон снова увалил машину в сторону и вниз.

«Кобра» рискованно нырнула за верхушки деревьев, и поле боя скрылось из виду. Действия Нортона напоминали битву маленького, но опытного паучка с большой и жирной мухой. Видя, что жертва больше и сильней его, паучок подскочил к ней, укусил и… отпрянул. Осталось дождаться, пока муха перестанет трепыхаться. Но Нортон кружил вокруг своей жертвы недолго горючего оставалось мало.

«Супер-Кобра» описала над лесом крутую дугу и вышла на цель уже с другой стороны. Фантастическое зрелище открылось им сверху Три «хеллфайра» несли в себе газовую начинку Это усовершенствование принадлежало Мейсону и предназначалось для пехоты. Теперь Мейсон имел возможность полюбоваться сверху действием своего детища.

Густые волны газа медленно растекались по земле. Пульсирующий белесый свет, пробиваясь сквозь них, сообщал волнам зловещую зеленую окраску. Зеленые облака тянулись кверху и терялись в фиолетовой мгле. И в этих зеленых, удушающих клубах метались обезумевшие люди Они забыли и о зенитных орудиях, и о пулеметах и о прожекторах, и о грозных «стингерах».

Зато Нортон помнил, потому-то и врубил два мощных прожектора, сирену, выпустил два последних «хеллфайра» и под оглушающий рев двигателя и сирены пошел в решительную атаку Мейсон без труда представил себе ощущения людей там, внизу. Но так же хорошо он знал — окажись среди них хотя бы один хладнокровный и опытный боец — и все светомузыкальное оформление не помешает ему влепить парочку снарядов или ракету прямо в лоб «Супер-Кобре».

Мейсон инстинктивно вжался в кресло каждую минуту ожидая удара. Но внизу никто не помышлял о сопротивлении.

Нортон потянул рукоятку — заслонки двух баков на подкрыльевых пилонах открылись и на головы людей, на крыши строений, на деревья и траву полилась горящая вонючая жидкость — напалм-Н. Второго захода Нортон никогда не делал и никогда не любовался плодами своей работы. Там, внизу, все было кончено. «Супер-Кобра» решительно вскарабкалась вверх и легла на обратный курс.

Из-за далекой горной гряды вывалилось багровое солнце. По верхушкам деревьев пробежал легкий ветерок, и они засветились ровным изумрудным свечением. В джунглях начался новый день.

Горючего хватало впритык до «промежуточной заправочной базы». А попросту говоря, до спрятанной в зарослях бочки с топливом. Поэтому, когда на голубом полотне неба, справа по курсу, появились три черные точки, Нортон люто выругался. Затем развернул «Кобру» носом к солнцу и принялся улепетывать с максимально возможной скоростью. Мейсон беспокойно заерзал в кресле. Он то и дело поворачивался назад. Нортон не оглянулся ни разу. Погоня продолжалась минут пятнадцать.

Нортон упорно держал курс прямо на солнце.

— Будем выходить на околоземную орбиту? — сострил Мейсон.

— Заткнись, — оборвал его Нортон.

Мейсон хотел было огрызнуться, но, глянув на пилота, осекся. В лице Хэмри Нортона происходила странная перемена. Это лицо прямо на глазах теряло нормальное здравомыслящее выражение. Рот Хэмри повело в сторону. Из-под кривой ухмылки выглянули желтые редкие зубы и сомкнулись в волчий оскал. Глаза пилота подернула мутная поволока. Они лихорадочно блуждали, выискивая что-то внизу — в джунглях. Вдруг зрачки радостно расширились и блеснули злобным огоньком.

Мейсон невольно проследил за взглядом Нортона и не увидел внизу ничего особенного, разве что участок «мата сека» — сухого леса.

Поваленные бурей усохшие стволы валялись в беспорядке. Между ними не зеленел ни единый побег. Лишь конусообразные хижины-термитники гордо высились среди гниющих поверженных гигантов.

Но при виде этого мертвого царства Нортон пришел в неописуемый восторг. Он громко заржал и вдруг что есть мочи заорал — нет, запел, хрипло и фальшиво, странную воинственную песню на незнакомом Мейсону языке. Пилот впал в прострацию. И когда Мейсон понял это, то что есть силы вцепился побелевшими пальцами в подлокотники кресла и застыл безвольной маской. Гибель казалась неминуемой.

Между тем Нортон, продолжая горланить стремительно развернулся и пошел в лобовую атаку. Теперь Мейсон окончательно убедился в безумии пилота. Идти в лоб при соотношении один к трем! На это мог решиться только безумец. Правда, у Нортона был могучий союзник — солнце.

Противники быстро сближались. Первым дал залп Нортон. Он вдавил до отказа одну из кнопок — и «сайдвиндер»[19], оставляя за собой дымный след, ушел навстречу своей жертве. Но как и ночью Мейсон не увидел: достигла ракета цели или нет?

Нортон отжал штурвал, и машина ухнула вниз. При этом маневре Мейсона едва не вывернуло наружу. Почему вертолет не грохнулся об землю, так и осталось загадкой. Невероятно, но машина понеслась на полной скорости футах в пятнадцати над землей. Винты ее взбивали тучи пыли, двигатель ревел, а Нортон… Нортон направлял машину прямо на зеленую стену, окаймляющую «мата сека».

И он врезался бы в нее, в эту естественную ограду, если бы не вывернул в дюйме от ближайшего дерева. Самый отчаянный каскадер в сравнении с Хэмри выглядел самонадеянным мальчишкой.

«Кобра» неслась вдоль кромки леса, едва не цепляя лопастями за ветви. Они не видели противника, но и противник не видел их. А главное, их не могла достать никакая ракета — мешали деревья. Нортон рассчитал все до доли секунды и до миллиметра. Но и этот маневр был лишь частью замысла. Теперь Нортон быстро начал набирать высоту, а потом, лихо завалившись набок — куда там истребителю, — вывернул вправо, на прежний «солнечный» курс.

Именно в этот момент, ни секундой позже, прямо над ними пронеслись два вытянутых грязно-зеленых тела. Машину качнуло тутой струей воздуха, зато теперь она оказалась прямо в хвосте противника. Развязка боя стала очевидной. Летчик одной из патрульных машин заметил угрозу сзади. Он испуганно метнулся в сторону и попытался развернуть свою машину. И это была его последняя ошибка. Нортон влепил ракету прямо в кабину пилота.

Патрульная машина завертелась на месте и мгновенно превратилась в огненный шар. Нортон едва успел увернуться от него. В результате вынужденного маневра «Кобра» потеряла скорость и последняя машина противника успела оторваться.

Ее можно было достать «сайдвиндером», но… ракеты кончились.

— Орудие… огонь… — простонал Нортон.

Встрепенувшийся Мейсон высадил вслед позорно драпающему противнику целую кассету, и, конечно, ни один снаряд в цель не угодил.

— Разиня, ботинок, — сердито буркнул Нортон и, решительно развернувшись, пошел по направлению к базе. Лицо его постепенно приобрело осмысленное выражение. Мейсон деловито блевал, сунув голову в первый попавшийся под руку мешок. Облегчившись, он выбросил мешок за борт, отстегнул с пояса флягу и жадно припал к горлышку.

Нортон потянул носом воздух, завистливо покосился на флягу и облизал пересохшие губы.

— Дай глоток, — жалобно попросил он.

— За рулем нельзя, — сурово отказал Мейсон. — Псих двинутый, недовольно ворчал он, роясь дрожащей рукой в карманах куртки в поисках сигарет. — Чтоб я когда-нибудь еще раз сел к тебе в кабину! Тебе лечиться надо.

Нортон криво ухмыльнулся в ответ:

— Я-то псих, зато летаю. А они… — он кивнул головой назад, отлетались. Хотя мы тоже можем — горючего кот наплакал.

Но они долетели и сели ровно через две минуты после того, как стрелка датчика уровня горючего прочно замерла на цифре «О».

8

Генерал Фортес с несвойственной ему живостью метался по кабинету Соморы, отчаянно жестикулируя и то и дело вытирая красную лысину клетчатым платком размером с купол парашюта.

— Нет! Ты только подумай! Каков мерзавец?! — орал он командным, хорошо поставленным басом. — Разделали под орех! А эти… сукины дети… наложили полные трусы. А?!

Сомора, в подробностях осведомленный о событиях ночи, насмешливо молчал.

— А главное! Ты понимаешь, — не унимался генерал. — Угробил двух лучших вертолетчиков бригады, а третий до сих пор стирает подштанники!

Окончательно запыхавшись, Фортес тяжело плюхнулся в кресло, отдышался и мечтательно прищурился:

— А хотел бы я посмотреть на этого парня. Эх… мне бы парочку таких.

— В этом наши желания, любезный генерал, полностью совпадают, усмехнулся Сомора. — Ну и что ты предпринял для удовлетворения этого взаимного желания?

— Ну… далеко он не ушел. Судя по расчетам, горючего у него осталось миль на сто. Сейчас мои ребята прочесывают и с земли и с воздуха всю округу в этом радиусе. Я поднял в воздух истребители. Если они где-то подзаправятся и высунут нос, их сразу прихлопнут. Но! — Фортес развел руками и огорченно вздохнул. — Если высунут нос…

— Это бесполезная затея, генерал.

— Ты думаешь?

— Уверен. Там такие заросли, что твои солдаты не найдут и дивизию. Кроме того, на границе с Венесуэлой начинается сельва Ориноко и такие болота, что черт ногу сломит. А ведь именно в том районе он и сел — так ведь показали твои локаторы?

— Да… — брови Фортеса удивленно взметнулись кверху. — А откуда ты знаешь?

— Я знаю все, старина, — внушительно отрезал Сомора. — А ты, по старой дружбе, втираешь мне очки, прекрасно зная, что ничего из твоих поисков не выйдет, как не вышло в свое время с партизанами.

— Да. Ты прав, — смутился старый вояка. — Но я ведь честно хотел тебе помочь.

— А ты и так помог, — смягчился Сомора. — Только не надо суетиться. Твои мальчики засекли курс этого разбойника? Засекли. Место посадки приблизительно вычислили? Вычислили. Теперь дело за мной. Джунгли тоже имеют глаза и уши. Только нужно уметь ими видеть и слышать. А я умею. Через неделю-другую я буду точно знать, где гнездышко этого пернатого. А пока подождем.

— А как быть с охраной твоих двух последних лабораторий?

— Снимай.

— ?

— Да на кой она такая нужна? Во-первых… А во-вторых, я думаю, они туда не сунутся, — Сомора прищурился, что-то прикидывая в уме, и твердо добавил: — Нет! Не сунутся. В их планы не входит мое разорение. Скорей всего они придумают что-нибудь новенькое. Посмотрим… Синьор генерал! Не откажите в любезности разделить со мной скромную трапезу.

Фортес ответил на приглашение чопорным поклоном и хотел было выразить согласие в изысканном испанском стиле. Но пока собирал в голове цветистые фразы классического кастельяно, Сомора ловко подхватил его под локоть и увлек в столовую.

9

Очередная депеша «небесных братьев» даже Сомору поразила своей лаконичностью:

«30 октября — последний срок.

X. Галаго — № 1.

Т. Джексон — № 2.

? - № 3».

Сомора быстро пробежал глазами текст, и лицо его расплылось в довольной улыбке.

— Джексон, — вопросил он тихо и вкрадчиво, — ты понял, сынок, что это за список?

— Понял, синьор, — глядя в сторону, буркнул секретарь.

— Да, это называется прессинг. Я сам иногда в молодости прибегал к нему. Действенное средство, ничего не скажешь. Однако, сынок, ты сегодня не очень весел, а?

Джексон лишь пожал в ответ плечами.

— Ты малость струсил? Да? Не переживай…

У тебя впереди уйма времени. Первым ведь числится Хосе Галаго. Так?

Хосе Галаго, старший смотритель плантаций, работал на Сомору лет двадцать. Он был на редкость вынослив, расторопен и… жесток. Именно эти качества Сомора и ценил в своих приближенных. Хосе следил за охраной плантаций, за сбором урожая и за транспортировкой сырья. Он же подбирал штат охранников и контролировал работников плантаций. И никто лучше Галаго не знал всей «кухни» Соморы.

В горячую пору сбора листьев Хосе носился на своем стареньком джипе по плантациям, разбросанным на громадной территории, горе, если его наметанный глаз подмечал небрежность, беспечность или недостаток рвения у подчиненных. Виновный наказывался незамедлительно и жестоко.

Сомора дорожил этим своим слугой, а потому Джексон не без трепета сердечного ждал решения шефа. От этого решения, может быть, зависела и его, номера второго, судьба. А то, что «небесные братья» шутить не станут, он уже убедился.

— Вот что, Джексон, — решил наконец Сомора, — Хосе, конечно, ни слова, ни полслова. Приставь к нему десятка полтора расторопных парней во главе с Орландо. У Орландо, после того как он просрал свою лабораторию, появилась уйма времени. И вообще — он уже натер на заднице мозоли, и жир пора порастрясти. Орландо же введешь в курс дела. А Хосе объясни, что, мол, шеф не поладил с вооруженной оппозицией. Она, мол, посулила ему кучу неприятностей. А поскольку шеф дорожит таким работником, как Хосе, то и приказал приставить к нему собственную, усиленную охрану. Да! Орландо передай, что, если христолюбивые братья ухлопают Хосе, взыскивать не буду. Но если он упустит того, кто это сделал, пусть сразу повесится на первом попавшемся дереве. Все. Как идут поиски?

— Пока никаких сведений. В тех местах кочуют племена камайура, но установить с ними контакт пока не удалось. На факториях тоже никто ничего не слышал и не видел. Но люди работают. Я подключил к розыскам еще и Циклопа и Кико.

— Отлично. Будем ждать.

10

Ужин, данный вице-президентом республики в честь своего пятидесятилетия, трудно было назвать ужином. Скорей это был гастрономический праздник с фейерверком и шоу.

Буйная фантазия вице-президента особенно проявлялась в таких, казалось бы, прозаических вещах, как обеденное меню или воскресная прогулка с пикником. Даже такие искушенные гурманы и снобы, как министр юстиции доктор Пинто или сенатор Стинайо, вынуждены были признать приоритет вице-президента в вопросах кулинарии и развлечений. Но в день своего пятидесятилетия вице-президент, казалось, превзошел самого себя.

Гости расположились за столиками на открытой галерее, опоясывающей полукругом особняк юбиляра. Прозвучал «третий» звонок — и на лужайке перед особняком развернулось чудесное, доселе не виданное никем из титулованных гостей, зрелище. То был парад, парад национальных обычаев, танцев, костюмов и блюд.

Действие началось корридой. Настоящей корридой со свирепым быком, матадорами и пикадорами. Правда, длилась она недолго — минут двадцать. И едва торреро набросил мулету на голову быка и ловко вонзил ему шпагу между лопатками, как на столы подали жареные бычьи сердца и почки на золотых блюдах. Затем гурманам было предложено около двадцати сортов жареной рыбы в оливковом масле.

Пока все это обильно сдабривалось фундадором, риоха и альта[20], на сцене сменили декорации. Под звуки «Венского вальса» на лужайке закружились элегантные пары. Мужчины во фраках и шелковых цилиндрах нежно прижимали к сердцам своих декольтированных дам в роскошных туалетах середины девятнадцатого века. Дамы кокетливо клонили головки набок и ослепляли кавалеров блеском бриллиантов и улыбок.

На веранде запенилось шампанское и полилось в бокалы красной струей бургундское. Нежнейшее филе из лягушачьих лапок, изысканнейшие паштеты и устрицы только раздразнили аппетит едоков, и тогда над лужайкой разлилась плавная мелодия, весьма приятная для ушей Соморы.

Десятка два девушек в длинных свободных платьях, расшитых причудливым узором, и столько же парней в красных, навыпуск, рубахах сплели руки и образовали большой круг. Они медленно двинулись по этому кругу и запели. А потом в центр круга выкатился большой забавный медведь. Несколько музыкантов грянули в свои экзотические инструменты бойкую залихватскую мелодию, и медведь пошел в пляс. Он тряс лохматой головой, становился на задние лапы и притопывал ими, кувыркался, вертелся на месте, забавляя публику.

А на столах уже дымились блины и стекали янтарным соком ломтики осетрины, красная и черная икра матово отсвечивала в серебряных судках. Водку подавали в простых стеклянных графинах, но Сомора знал истинную цену этого напитка, а потому прихлопнул залпом граненый стакан «смирновки».

После русских блинов спагетти не очень-то лезли в глотку, и Сомора пропустил «итальянский тур», довольствуясь лишь дегустацией знаменитых на весь мир вин. Зато китайский рис с тридцатью острейшими приправами он отведал с наслаждением — любил такие вот, обжигающие, яства. В это время на сцене демонстрировался захватывающий поединок мастеров китайской борьбы у-шу и корейской таэквондо. От ласточкиного гнезда, покрытого нежной слизью, Сомора отковырнул небольшой кусочек, а от вареной собачатины по-корейски наотрез отказался.

Африка порадовала воинственной пляской зулусов, жарким из хвоста крокодила, вяленым мясом антилопы и нильским окунем. Бой тамтамов сменился дробным гулом больших плоских барабанов. Засвистела где-то невидимая дудка, и на лужайку вылетели лихие парни в лохматых шапках, мягких сапожках и длинных сюртуках с патронташами на груди.

Парни азартно размахивали руками и кинжалами, припадали на колени и семенили на цыпочках, выкрикивали что-то и всячески призывали гостей к активным действиям. Пыл танцоров еще больше разгорелся, когда вокруг них поплыли черноглазые красавицы в глухих платьях с прозрачными покрывалами на головах.

Одна из плясуний, тонкая в талии, с тяжелой косой, переброшенной на высокую грудь, прошла рядом со столиком Соморы и обожгла его гордым, вызывающим взглядом. Сомора вспыхнул и причмокнул от удовольствия.

Очередной официант в национальном костюме выставил на стол блюда с какими-то травками, сыром и короткие вертела с нанизанными на них кусками дымящегося мяса.

— Откуда эти ребята? — придержал его за рукав Сомора.

— Это черкесы, синьор, — подобострастно склонился к нему официант. Черкесы живут в России, в горах с немного странным названием, а этих синьор вице-президент выписал из ночного варьете в Нью-Йорке.

— Вон той красотке передай, — Сомора бесцеремонно ткнул пальцем в соблазнительную черкешенку, — что я после ужина приглашаю ее к себе в гости на виллу. Цена такая, какую она сама назначит. Понял?

— Будет исполнено, синьор, — официант тотчас исчез.

А на лужайке уже резвился вовсю бразильский карнавал. От пестрых масок, нарядов, фейерверков у Соморы зарябило в глазах. Карнавалу сопутствовал жареный целиком дикий кабан кайтиту, жареная черепаха и рагу из ящерицы тейю. А еще крабы в кокосовом молоке, пирожки из сладкой маниоки и, конечно, кашаса.

Знакомый официант снова вырос за спиной Соморы и прошептал ему на ухо:

— Синьор, она просит четыре тысячи долларов.

— Скажи ей, что я даю сорок, и передай моим парням, чтобы позаботились о синьоре.

— Все уже сделано, синьор.

— О! Ты, я вижу, расторопный парень.

— Для вас, синьор Сомора, — залебезил официант, — я готов сделать все, что угодно.

— Хорошо. Я запомнил тебя, — Сомора жестом руки отпустил слугу и с увлечением занялся крабами.

Бразильская «кухня» венчала парад мясных блюд. Пробил час десерта. Томные восточные девы долго виляли голыми животами и обширными задами, добавляя сладости в рахат-лукум, шербет, миндаль в сахаре, изюм и урюк. Фруктовые коктейли Кубы освежали и бодрили, а после них началась японская церемония чаепития. Она завершала представление.

Сомора полюбовался немного миниатюрными японками, с трудом вылез из-за стола и направился к любезному хозяину прощаться. Время уже перевалило за полночь, и у Соморы были основания торопиться. Красавица черкешенка уже томилась в ожидании властительного господина, но перед самым входом в будуар Сомора наткнулся на Джексона.

Постная рожа секретаря могла испортить впечатление даже от столь великолепного ужина. Сомора тяжело вздохнул и вяло поинтересовался:

— Что? Новости от Орландо?

— Да, — угрюмо подтвердил секретарь. — От него прибыл человек.

— Ага. И этот остолоп хочет сообщить, что «братья» укокошили Хосе и благополучно смылись?

— Угу, — промычал Джексон.

— Ну-ка, тащи этого молодца в кабинет, — свирепо распорядился Сомора и круто развернулся на каблуках. Красавице черкешенке пришлось еще потосковать в одиночестве.

«Человек» от Орландо находился в весьма плачевном состоянии. С расцарапанной физиономией, с забинтованной правой рукой, он вдобавок хромал на левую ногу и то и дело морщился от боли. Весь его вид никак не соответствовал тому боевому духу, который Сомора культивировал в своей армии.

Лицезрение великого патрона и фельдмаршала в этой армии почиталось за особую честь. Но в этот раз лицо увечного вояки не источало радости. Он отчаянно трусил и испытывал лишь непреодолимое желание улизнуть целым и невредимым.

Сомора насупил брови и проткнул беднягу острым взглядом:

— Как звать?

Тот попытался быстро назвать имя, но первый же слог застрял в горле, и он едва слышно прохрипел:

— Лу… Лукас.

— Ты что, соплями подавился? Отвечай четко и вразумительно. Я тебя сейчас драть не буду. Это потом, — ободрил его Сомора.

От такого ободрения тот совсем расстроился и, казалось, потерял возможность трезво мыслить. Глаза его широко раскрылись, он покачнулся, едва не потерял сознание, и если не грохнулся на пол, то только благодаря Джексону, который с брезгливой гримасой поддержал его сзади за плечи.

Сомора презрительно сморщился и процедил сквозь зубы:

— Джексон! Влей этому слюнтяю пинту рома в глотку, не то он обмочится прямо на ковер.

Джексон метнулся к бару и тотчас вернулся со стаканом, до краев наполненным желтоватой влагой. Его подопечный ответил на любезность жалкой благодарной улыбкой и в мгновение ока осушил посудину.

— Ого! — не без примеси легкой зависти констатировал Сомора. — Жрать неразбавленный ром ты ловко насобачился, если бы и дело так же делал.

— Синьор Сомора! Да разве я виноват в чем? — зачастил взбодренный «инъекцией» вояка. — Клянусь Пресвятой Девой Марией, это не люди, а дьяволы!

— Это расскажешь своему падре на исповеди. А мне толком говори и по порядку.

— Ну! Хосе они пристрелили первым. Это милях в десяти от плантации «Черный камень». Знаете, там есть поворот такой, как выезжаешь из лесу.

— Знаю. Возле заброшенного бунгало.

— Точно так, синьор. Хосе вел свой джип. Ну… они его и пристукнули из кустов. Да как ловко! Хлоп — и башка у Хосе разлетелась, как яйцо. Но мы засекли тот кустик. Ну… как полагается… рассыпались и потихоньку стали обходить кустик со всех сторон. Заодно вызвали ребят с «Черного камня».

— И пока вы дожидались и обходили кустик со всех сторон, — насмешливо продолжал Сомора, — они благополучно дали деру.

— Вовсе нет, синьор. Они и не думали удирать.

— Вот как? Сколько же их было: рота или две?

— Человека три, не больше. Хотя мы их не считали.

— Три человека? — вскричал Сомора. — А сколько же было вас, остолопов?

— Шестнадцать…

— Ну и?

— Синьор! Честное слово! Это не люди, а дьяволы. Они перестреляли нас всех, как фазанов. Одному мне повезло. Я хотел перебежать от дерева к дереву и попал ногой в яму, упал. А он как раз выстрелил. Если бы я не упал, он попал бы мне в сердце. Прямо в сердце, синьор, а так только в руку. Я еще вывихнул ногу и не смог сразу подняться. Я только слышал, как шла перестрелка. Минут десять, не больше. Наши палили куда попало, а они били точно. Потом все стихло. Я не мог встать, пока не приехал Сампрас с «Черного камня» и с ним два десятка кокерос. Но им осталось только собрать мертвецов — ровно пятнадцать мертвецов с Хосе вместе. И ни одного раненого, кроме меня. Ни одного! Синьор! У всех или башка вдребезги, или дырка прямо в сердце.

Руки бедняги задергались, он вдруг рухнул на колени и заплакал:

— Синьор! Пощадите! Я не виноват! Лучше бы я остался на той проклятой поляне!

— Да! Так было бы лучше, — сурово подтвердил Сомора.

Провинившийся вояка зарыдал еще громче. Он вытирал слезы забинтованной рукой, и проступавшая сквозь бинты кровь оставляла на его щеках красные расплывчатые полосы. И странное дело: Сомора, который никогда и ни к кому не испытывал жалости, вдруг почувствовал нечто вроде легкого укола слева в груди. Словно что-то прикоснулось на миг к сердцу. Он поймал себя на этом ощущении и, горько усмехнувшись, подумал: «Старею… Если вид этого тупого болвана уже вызывает к себе сочувствие, то… пора свертывать дело…»

По непреложным законам парня должно было примерно наказать. Хотя… по сути, он и вправду виноват лишь в том, что не вошел в число «мертвяков». Сомора поразмыслил секундочку и решил махнуть рукой: «А! Черт с ним! Пусть катится подальше». И, честное слово, на душе малость полегчало.

— Ладно, — буркнул он и отвернулся. — На этот раз прощаю. Пойдешь на плантацию Циклопа. Будешь работать там, но смотри… — Он погрозил парню пальцем. — А теперь проваливай.

Тот, пролепетав слова благодарности и еще не веря своему счастью, испарился в мгновение ока.

— Ну что, Джексон! — ласково улыбнулся Сомора секретарю. — Кажется, теперь твоя очередь?

Ночное освещение в кабинете было мягким и ненавязчивым, а Джексон стоял шагах в десяти от стола. Сомора разглядел, как побледнело лицо Джексона, а на лбу секретаря заблестели капельки пота.

«Ага, дружище, — удовлетворенно отметил Сомора. — Посмотрим, куда теперь денутся твои джентльменские манеры. А, впрочем, держится пока молодцом».

— Да, синьор, — сквозь стиснутые зубы процедил Джексон. — Следующий на очереди я.

«Эге! Да ты готов меня сейчас разорвать на куски. Погоди, голубчик, так просто от меня сегодня не отделаешься», — решил Сомора, словно намереваясь взять реванш за слабость, проявленную к другому подчиненному минуту назад.

— А как ты считаешь, — вслух поинтересовался он. — Может, стоит внести деньги на этот счет… э-э… какой там номер?

— 534985 «В», — без запинки отрапортовал Джексон.

— Вот-вот… Так, может, перечислить?

— Я думаю, не следует торопиться, — тихо ответил секретарь.

— А., ты себя оцениваешь дороже?

— Нет, но…

— Что «но»?

Джексон поднял голову и, глядя прямо в лицо шефу невидящим взглядом, подчеркнуто раздельно и внушительно произнес:

— Я считаю, синьор Сомора, что из меня получится замечательная приманка, которую вы должны использовать.

— Браво, Джексон! — захлопал в ладоши Сомора и расхохотался. — Ты становишься профессионалом нашего дела. Ладно, — он резко оборвал смех и застыл в своей привычной позе — прямая спина, руки на столе, лицо сфинкса. — Поговорим серьезно. Ты знаешь мою виллу «Сайта Эсмеральда»?

— Знаю о ее существовании.

— Это маленькая крепость и, заметь, с замечательным подвалом. Впрочем, я думаю, подвал тебе без надобности — с вертолетом так близко к городу они не сунутся. Хотя… как знать… Я дам тебе десятка два своих личных, слышишь? Личных телохранителей. Плюс твоя гвардия — знаю, обзавелся уже и собственной. Сиди на вилле и не высовывай носа. Кроме того, я установлю патрулирование дороги и окрестностей «Сайта Эсмеральды». Генерал Фортес обеспечит. И посмотрим, как эти лихие ребята тебя достанут. А деваться им некуда — слово надо держать. Но! Джексон! Если они и тебя ухлопают… Я огорчусь. Может… и платить придется. Выезжай завтра же утром на бронетранспортере, — хмыкнул Сомора. — Так и быть — одолжу свой на денек. Все. Иди.

11

Мейсон блаженствовал, валяясь в густой траве в трех милях от виллы «Сайта Эсмеральда». Он лежал на спине, жевал тонкий стебелек и любовался безоблачной голубизной колумбийского неба. Доули расположился в двух шагах от командира и занимался сосредоточенным изучением позиций противника в большой артиллерийский бинокль.

«Сайта Эсмеральда» — приземистое двухэтажное здание, обнесенное высоким каменным забором, несколько портила угрюмым видом чудесный окружающий ландшафт. Вопросы гармонии мало занимали практичного сержанта, но тем не менее он стремился к торжеству оной через полное уничтожение кощунственно неприглядного объекта.

— Сэр! — с кровожадным прищуром обратился он наконец к Мейсону. — А может, по-простому? А? Ночью. Шарахнем из гранатомета по воротам и по крыше. Я с гранатами пойду в лоб, отвлеку внимание, а вы зайдете с тыла. А капрал прикроет нас пулеметом. Вы же знаете: когда Джони брал эту машину в руки, можно было садиться на бруствер и спокойно курить сигару. Под таким прикрытием мы будем, как у Христа за пазухой. А он согласится… я уговорю.

— Клиф, — полюбопытствовал Мейсон, любуясь одиноким облачком. — Ты вчера не ел грибов?

— Нет, — недоуменно вытаращился сержант. — А что?

— Видишь ли… некоторые разновидности поганок, — задумчиво протянул Мейсон, — даже в умеренном количестве вызывают галлюцинаторный бред с манией величия. Вот я и подумал: уж не слопал ли ты вчера парочку за обедом? А?

— Право, сэр, — обиженно засопел носом Доули. — Я хотел как лучше, а вы…

Мейсон выплюнул травинку, покосился на сержанта и, как бы между прочим, осведомился:

— Клиф! Ты помнишь капитана Боудли?

— Чего ж… помню, конечно… А что?

— Да так… ничего, — Мейсон щелчком сбил с рукава заблудившуюся букашку и перевернулся на живот.

Доули уставился ему в спину, напряженно соображая. Его мозги проделывали такую колоссальную работу, что Мейсону почудилось, будто из головы сержанта донеслось шуршание. Наконец какую-то обалдевшую от перенапряжения клетку перемкнуло, и мыслительный аппарат Доули заработал в нужном направлении. На лице Доули появилось выражение недоумения с переходом в легкий испуг. Затем на нем засветилась первая робкая радость, и все сменил бурный восторг.

Сержант подпрыгнул на месте и зашелся тихим смехом идиота.

— Сэр, — с трудом выдавил он. — От них же и мокрых штанов не останется. А?

— Все может быть, — философски заметил Мейсон.

— А где мы достанем бронетранспортер? — деловито уточнил Доули, оборвав смех.

— Зачем? Грузовика хватит — синьор Алексей достанет.

— А взрывчатки? Купим у этих…

— Нет. Туда больше соваться не стоит. Я знаю, где достать. А твой дружок-капрал пусть раздобудет два мундира местных коммандос. Офицерский и сержантский.

— Это ему раз плюнуть.

— Тогда все.

12

Ближе к полудню сержант Туриньо окончательно разомлел и, привалившись к толстому стволу бертолеции, собрался было «придавить на клапан» в тенечке. Тяжелые веки его то и дело смыкались. Периоды бодрствования все укорачивались. Сержант давно бы устремился в царство грез, если бы не раздражающий фактор — напарник Фрокас. Этот юный недотепа с четырехмесячным стажем службы возомнил себя бравым воякой. Он стойко торчал возле шлагбаума под неласковыми лучами солнца и корчил из себя невесть что. Посмотреть на парня со стороны, так вроде бы охраняет президентский дворец.

Конечно, сержант Туриньо мог устроить задаваке какую-нибудь пакость. Но в такую жару! Ему было лень даже подумать о такой возможности.

Что до него самого, так ему, старому сержанту, было глубоко наплевать и на паршивенький домишко, который они «бдительно» охраняли, и на тех, кто в этом домишке прячется от неизвестно кого.

Нет! Подумать только! Их пропойца-генерал лижет зад какому-то проходимцу, а он, сержант Туриньо, должен торчать здесь на солнцепеке, у проклятого шлагбаума, вместо того чтобы скоротать денек за кружечкой холодного пива.

А какую возню они подняли вокруг этого «секретного» объекта? Тут тебе и патрулирование окрестностей, и двойной охранительный кордон: натыкали вокруг зенитных пулеметов, прожекторов… Ха… Можно подумать, что началась настоящая война. А эти толстомордые ублюдки, что охраняют «объект»? От одного их вида Туриньо тошнило. Тьфу!

Сержант зевнул и снова впал в сладостную дремоту. Из этого блаженного состояния его вывел гул автомобильного мотора. Грузовик натужно ревел где-то за поворотом, приближаясь к злополучному шлагбауму. Нет! Это уже слишком! Раздраженный сержант с неожиданной прытью вскочил и решительно зашагал на пост. Пусть за баранкой этого грузовика сидит сам сатана, уж сержант покажет ему — каков он в гневе.

Грузовиком правил отнюдь не сатана, но все же при виде широких плеч водителя, а тем более капитанских шевронов пассажира, опытный сержант умерил свой гнев. А когда волосатый кулак шофера небрежно высунулся через открытое окно, Туриньо и вовсе сменил гнев на милость. Этого кулака с избытком хватило на десять таких морд, как у Туриньо, — и заметно было, что его обладатель никогда не мучается этической проблемой: бить или не бить.

И все же появление грузовика несколько насторожило Туриньо. Он прослужил в бригаде Фортеса без малого пятнадцать лет и хорошо знал личный состав бригады. Сержанта-шофера он никогда раньше не видел, а вот капитан… Смутное воспоминание шевельнулось где-то в голове. Но это воспоминание пряталось так глубоко и далеко, что извлечь его наружу в столь короткий срок было непосильной задачей. Но он сталкивался где-то с этим капитаном, точно…

Сержант Туриньо лихо отдал честь, представился по форме и получил в ответ благосклонный кивок головы капитана. Тогда он вежливо поинтересовался характером груза. Капитан высунул голову и открыл рот. В том, что капитан собирается разразиться руганью, многоопытный Туриньо, изучивший в тонкостях все офицерские гримасы, нисколько не сомневался.

Однако капитан не успел излить душу, пока, во всяком случае, — его шофер неожиданно взмолился:

— Синьор капитан. Разрешите отлучиться на минутку. Терпения больше нет.

Капитан обернулся с намерением отчитать подчиненного, но тот скорчил такую жалобную мину, что капитан ограничился кратким, но сочным выражением. Расценив его как разрешение, шофер заглушил двигатель, вывалился из кабины и проворно засеменил на кривых ногах в кусты.

Офицер обреченно вздохнул, приоткрыл дверь кабины, подпер ее ногой и вынул из кармана пачку сигарет «Кэмел». Выбив ловким ударом сигарету прямо в рот, он покосился на Туриньо, поколебался секунду и великодушно протянул сержанту пачку.

Сержант оценил это радушие должным образом — он выхватил из нагрудного кармана зажигалку, оставил винтовку и вскочил на подножку грузовика. Подкурить-то капитан подкурил, но как жестоко сержант обманулся в чистосердечии незнакомого офицера! Не успел Туриньо сообразить, что к чему, как железная капитанская пятерня стиснула ему горло, а в живот уперлось острое жало длинного ножа.

Неисповедимы пути Господни! Именно теперь Туриньо и вспомнил, где встречал лихого капитана. Дело было лет десять назад. Партизаны досадили тогда правительству так, что бывший президент вынужден был запросить помощи у друзей за океаном, тогда-то в их бригаде объявился этот бравый капитан. Правда, тогда он носил шевроны майора. С ним прибыло еще с десяток парней. Покрутившись в бригаде день-другой, майор исчез вместе со своей командой. А месяца через три бригада провела крупную и, что самое странное, удачную операцию по ликвидации партизанских баз. Туриньо хорошо помнил — тогда у каждого офицера была карта с дислокацией этих баз и подробнейшими указаниями: и сколько на базе бойцов, и где минные поля. Даже тайные партизанские тропки и броды через реки и болота были нанесены на карты. Цены им не было, тем картам. И никто в бригаде не сомневался, что карты — работа майора и его парней.

Все это пронеслось в голове сержанта в один миг, а между тем дело принимало серьезный оборот. Туриньо не пробовал сопротивляться. Нож был такой острый, а ему не хотелось почувствовать себя поросенком, насаженным на вертел.

Капитан приблизил строгие глаза к переносице сержанта и веско посулил:

— Дернешься, намотаю кишки.

Туриньо, лицо которого уже начало синеть, ответил взглядом, понятным даже и младенцу. Капитан отпустил горло сержанта и достал из кобуры пистолет. Затем сунул нож в чехол под коленом, а стволом пистолета ткнул Туриньо в грудь.

Сержант попятился задом и слез с подножки.

— Кругом, — скомандовал капитан. — Теперь вперед и не оглядываться.

Туриньо послушно зашагал к тому самому дереву, под которым пару минут назад так приятно коротал время. И все же любопытство взяло в нем верх над осторожностью. Сержант оглянулся чуть-чуть и скосил глаза на шлагбаум. Так и есть: на том месте, где торчал придурок Фрокас, теперь никого не было, зато под деревом Туриньо ожидала приятная встреча: связанный по рукам и ногам напарник с грязной тряпкой во рту.

Фрокас испуганно таращил глаза, и весь его воинственный пыл куда-то улетучился. Кривоногий шофер заботливо проверил крепость узлов на веревке, опутавшей Фрокаса, и затем сноровисто и скоро спеленал Туриньо. Перевернув обоих на живот, он вопросительно посмотрел на капитана.

— Не наши клиенты, — ответил тот на немой вопрос шофера. — Мы могли бы, конечно, их пристукнуть — так хлопот меньше, но ведь мы не такие ублюдки, как те, кого они охраняют. И потом… они ведь будут молчать. Так, ребята?!

— Угу, — с замечательной согласованностью промычали оба.

— Вот и прекрасно, приятного вам отдыха.

Шофер и капитан вернулись к машине, шофер нырнул под брезент и сбросил на траву два больших свертка. Капитан залез в машину и достал из-под сиденья винтовку в чехле. Сняв чехол, он вскинул винтовку к плечу, примеряясь к прикладу. Затем аккуратно протер замшевой тряпочкой оптический прицел и щелкнул затвором.

Шофер между тем разворошил свертки. Из одного он извлек комбинезон из прорезиненной ткани. Из рукавов, карманов и штанов комбинезона торчали наружу трубки. Доули быстро облачился в это странное одеяние и снова запустил руку в сверток. Затем достал баллончик со сжатым воздухом. Сняв колпачок, он присоединил его к одной из трубок и открыл клапан. Через минуту шофер походил на надувную резиновую игрушку. Странную экипировку довершил глухой пуленепробиваемый шлем, который он водрузил на голову.

Капитан в это время возился с чем-то в кузове.

Высунув голову из-под брезента, он насмешливо оглядел шофера и поинтересовался:

— Не жмет?

— Ничего, — раздался из-под шлема глухой голос. — Зато целей буду.

Капитан спрыгнул на землю, вытер руки об штаны и глянул на часы:

— Ну, поехали! — решительно распорядился он и тихо добавил: — Храни тебя Бог.

— На Бога надейся… — буркнул шофер и вразвалочку, словно космонавт, направился к кабине.

С трудом втиснувшись на сиденье, он поерзал задом, силясь подальше отодвинуть от рулевой колонки раздутое резиновое чрево.

— Ничего себе, — ворчал он, — хотел бы я посмотреть со стороны, как я вылуплюсь из этой скорлупки. Ну все, поехал.

Грузовик хрюкнул, рванул с места в карьер, нырнул под шлагбаум и, оставляя за собой пыльный шлейф, исчез за поворотом. Капитан проводил машину взглядом и, по привычке втянув голову в плечи, нырнул в заросли с винтовкой наперевес.

Вилла «Сайта Эсмеральда» мало походила на остальные летние резиденции Соморы. Да и строил ее Сомора в те давние времена, когда хозяину, словно средневековому феодалу, приходилось охранять собственное благоденствие с оружием в руках. Толщина стен, бойницы, угловые сторожевые башенки, глубокие подвалы все было сработано на совесть и рассчитано на длительную осаду. По углам каменной ограды высились две смотровые вышки. На их площадках и торчали теперь бдительные сторожа. Кроме того, Джексон приказал смонтировать на вышках крупнокалиберные пулеметы, и теперь они имели особо внушительный вид.

Один из стражей как раз только заступил на пост. Это был дюжий, нескладный парень с облупленным носом и выцветшими глазами. Он сразу уселся прямо на заплеванный настил вышки, снял тяжелые армейские ботинки и, с наслаждением вытянув ноги, пошевелил распаренными пальцами. Определившись таким образом, легкомысленный страж решил поискать достойное занятие.

Минут десять он сосредоточенно ковырял в носу, еще минут пятнадцать ушло на выдавливание угрей со щек и лба. Справившись с этим нелегким делом, парень вынул из кармана перочинный ножик и занялся чисткой ногтей.

Тут-то взгляд его случайно упал на дорогу. По ней, отчаянно петляя и прыгая на ухабах, мчался большой армейский грузовик с крытым брезентом кузовом. Часовой скользнул по машине равнодушным взглядом и хотел было вернуться к прерванному занятию. Однако все возрастающая скорость грузовика задержала на себе его внимание.

Он невольно залюбовался мощным порывом машины, и в глазах его вспыхнула искорка интереса: — Во шпарит! — не выдержал наконец часовой. Он встал, перегнулся через перила и крикнул вниз своему коллеге у ворот: — Эй! Это же надо с утра так нализаться! Ты видишь?

К сожалению, его товарищ ничего не видел из-за высокой ограды, а потому только пожал в ответ плечами.

— А… — махнул на него рукой с вышки часовой и снова обратил взор на машину.

До запертых ворот оставалось каких-нибудь тридцать ярдов, но грузовик, верней его водитель, вовсе не собирался сбросить газ. Мало того, дверца кабины отворилась, и из нее вылетел большой мешок. Мешок описал в воздухе короткую дугу, брякнулся на дорогу и прокатился по инерции футов сорок. Но каково же было удивление часового, когда он увидел, что из мешка выросли короткие толстые обрубки, и на этих обрубках мешок принялся изо всех сил улепетывать.

Часовой ахнул и ухватился за пулемет. Но в этот миг далеко на опушке леса, из-под орехового куста взвился сизый дымок. Часовой не услышал звука выстрела. Он просто почувствовал короткий сильный толчок в грудь и… Руки безвольно обвисли, и часовой медленно стек на грязные доски настила. Пулемет замолчал. В следующий миг грузовик всей своей массой протаранил ворота. Металлические створки взлетели в воздух, словно лепестки цветов, сорванные ветром. Машина проскочила опрятную лужайку перед домом и влепилась тупым, уже покореженным носом в толстую стену виллы. Кабина в сотую долю секунды сплющилась в лепешку. Тяжелый кузов торцом ахнул в стену.

Взрыв, который последовал за этим, был слышен в радиусе пятидесяти миль… Чудовищный гриб вырос над лесом.

Когда на место катастрофы прибыли спасательная команда и пожарные, спасать было некого, а тушить нечего. На месте, где некогда стояла вилла «Сайта Эсмеральда», осталась дымящаяся воронка да груда обломков.

13

Группа капитана Хаксли вторые сутки продвигалась к проклятому острову, и вторые сутки их окружала вонючая жижа с торчащими там и тут пнями и скользкими стволами гниющих деревьев. Двенадцать коммандос шли цепочкой, след в след. Их, словно альпинистов, соединяла прочная веревка, пропущенная сквозь кольцо на поясе. Иногда кто-нибудь из солдат, оступившись, с головой уходил под воду — и тогда веревка приходила на помощь.

Отдыхали в гамаках, развешивая их на ветках. В этом отношении они походили на пернатых. Но птичьи голоса в этих гиблых местах раздавались редко. Зато москиты и всякая пресмыкающаяся нечисть чувствовали себя здесь вольготно.

Капитан Хаксли готовил свою группу по лучшим образцам. И он был уверен, что весьма преуспел в своих начинаниях. Сам капитан, совсем еще юный офицер, прошел подготовку в школе «Белая рысь», и теперь эта кошка скалила пасть на правом рукаве его комбинезона. Вообще-то это был единственный отличительный знак на обмундировании Хаксли.

Идти с каждым шагом становилось все труднее. Ноги вязли в тягучей грязи, солдаты все чаще проваливались в невидимые под водой ямы. Группа подбиралась к самому логову зверя — тут уж начинались адовы болота. С каким зверем ему предстоит сцепиться, Хаксли толком не знал. Ему дали предельно краткую информацию: четыре-пять человек, из которых лишь трое могут оказать достойное сопротивление. Всех брать живьем. Силы, что и говорить, неравные, и Хаксли не сомневался, что справится с заданием без особых хлопот.

И все же робкий червячок сомнения подтачивал сердце капитана: уж больно противник походил повадками на него самого. Какое-то смутное подозрение витало в капитанской голове, но он никак не мог ухватить это подозрение за хвост. И еще: последние сутки он неотступно чувствовал на спине чей-то недружелюбный взгляд. Бр-р.

Капрал Сорейра, который шел впереди, остановился и молча ткнул пальцем на предмет, белевший на дереве. Хаксли вгляделся повнимательнее — на толстой ветке покачивался продетый сквозь глазницу отбеленный человеческий череп.

Сорейра выругался и, обернувшись к группе, поделился своими соображениями:

— Старый трюк. По нервам бьют. Плевал я на эти штучки, — и, приподняв с лица сетку, плюнул в сторону жалких останков.

Хаксли махнул рукой, и группа двинулась вперед. Мили через две они вышли к болоту, обозначенному на карте. Теперь им предстояло найти брод и прочесать окрестности. Где-то в глубине болота и находился остров, на котором, судя по указаниям, укрылись те четыре человека и вертолет.

На подходе к болоту и без того тощие заросли совсем поредели, зато испарения стали гуще. И тут можно было по уши вляпаться в такую трясину, что только пузыри пойдут.

Хаксли сменил Сорейру и пошел первым. Брод он искал по одному ему понятным приметам и ориентирам. Со стороны это казалось шаманством, но Хаксли четко знал свое дело. Путь ему указывали и крохотные белые цветы, что росли только там, где под водой скрывалась относительно твердая почва, и цвет воды, и пузырьки болотного газа, и плавающие островки ряски, и даже москиты, дымными столбами вьющиеся над трясинами.

Группа медленно, но уверенно продвигалась вперед, одолела еще милю, и взору коммандос открылась чудесная картина. Нет, то было все то же болото, но какое странное! Впереди, на сколько хватало глаз, застыла ровно-зеленая беспросветная жижа. Эту «ковровую дорожку» разнообразили только хрустальные шары коварных росянок. Шары переливались всеми цветами радуг и манили неосторожных насекомых хрупкостью и свежестью. Над болотом висел легкий голубой туман. И воздух казался чистым и бодрящим, словно состоял из одного кислорода. Хотелось набрать его полную грудь и вдохнуть глубоко и свободно. Едва приметная цепочка скромных белых цветов убегала в глубь болота, и Хаксли решительно шагнул вперед, промеряя глубину длинным шестом.

Но едва группа втянулась в голубое марево, как дышать стало трудней. Солдаты ошиблись в своих ожиданиях. Пот застилал глаза. Словно сотни иголочек вонзились в легкие. Уши запечатало, будто в них вставили ватные пробки. А руки и ноги налились свинцом и стали чужими.

И вдруг страшное воспоминание вспыхнуло в мозгу Хаксли. Боже! Как он мог забыть! Голубой туман — «Фиолетовый дух». Так вот в логово какого зверя его сунули! Это конец…

— Назад! Все назад! — пронзительно вскрикнул Хаксли, сорвавшись на фальцет.

И он первым изо всех сил рванулся обратно, мощно рассекая торсом зеленую жижу. В этот момент и произошло то, от чего волосы у коммандос встали дыбом, а кровь застыла в сосудах. По сторонам невидимой под водой тропинки вспучилась бурая грязь и вытолкнула на поверхность таких чудовищ, какие не приснятся и в самом кошмарном сне. Исчадий ада было всего два, но и они сделали бы полный кассовый сбор любому триллеру.

Несоразмерно вытянутые головы монстров венчала лохматая грива, и в ней извивались, поигрывали раздвоенными языками изумрудные змейки, в которых Хаксли без труда признал болотных гадюк. А еще в гриве клубами копошились черви. Кожные наросты, напоминающие рога, торчали там, где под грязными космами угадывались лбы чудовищ. А под этими наростами, на плоской чешуйчатой морде горели злобой два рубиновых воспаленных глаза. Из черных ноздрей-дыр сочилась болотная муть. Все эти органы занимали не более трети головы, а все остальное представляло собой пасть, оскаленную пасть с двумя рядами трехгранных чудовищных зубов. Четыре уродливо изогнутых клыка торчали в разные стороны. Отвратительная нижняя губа, усеянная белесыми бородавками, свисала чуть не до земли, и по ней стекала зловонная желтая слюна.

Одно из чудовищ вывалило длиннейший черный язык и утробно зарычало. А второе взвыло протяжно и тягуче. Леденящий душу вой повис в воздухе и оборвался на тоскливой звенящей ноте.

Словно подражая этому воплю, коммандос дружно взвыли и кинулись врассыпную. Некогда сплоченная, вооруженная группа людей превратилась в стадо смертельно напуганных животных. И эти животные лезли друг на друга, цепляясь за тех, кто впереди, и падали, захлебываясь грязью. Спасительная веревка стала для них роковой обузой.

Ужасная сцена длилась совсем недолго. Бурые лохмотья, покрывающие тела чудовищ, встопорщились, и под ними заплясали оранжевые огоньки. Что значила эта «пляска болотных огней», понял лишь Хаксли — единственный человек, который не потерял в свалке головы. Он выхватил нож, рубанул по веревке, натянувшейся как струна, и сорвал с плеча винтовку. Развернувшись к чудовищам, он вскинул оружие, но нажать на спусковой крючок не успел. Сильный удар выбил винтовку из его рук, а плечо словно обварило кипятком.

Капитан рухнул на колени, прижал левой рукой повисшую плетью правую и медленно повалился набок. Какое-то время он еще слышал чьито пронзительные крики и жалобные стоны, потом мощный колокол взревел в голове Хаксли. Он размеренно лупил в черепную коробку, и каждый удар отзывался нестерпимой болью.

«Чертов колокол…» — еще успел подумать напоследок капитан и потерял сознание.

Когда тело последнего коммандос скрылось под водой, чудовища повели себя довольно странно. Они ринулись к тому месту, где секунду назад виднелась голова Хаксли, и в мгновение ока выудили капитана из-под воды. Затем подхватили его под мышки и быстро поволокли в сторону.

Хаксли весил с амуницией не менее двухсот фунтов. Тем не менее одно из чудовищ волочило его легко и непринужденно, зато второе сопело, кряхтело и, наконец, выругалось на чистейшем английском.

Через пару минут они вытащили капитана на крохотный островок — едва ли не единственное сухое место в округе. Согласованности действий монстров теперь мог позавидовать любой реаниматолог. Прежде всего они избавились от своих устрашающих голов. Отбросив эти ненужные теперь органы, чудовища обрели нормальный человеческий вид и превратились в Джеймса Мейсона и Клифтона Доули.

Доули встал на колени, склонился над бесчувственным телом, откинул с лица капитана сетку и принялся вдувать в Хаксли воздух по методу «рот в рот». Мощные легкие Доули нагнали столько воздуха в Хаксли, что грудь у того заходила ходуном. Мейсон порылся в своих лохмотьях и отстегнул аптечку. Затем он обнажил здоровую руку Хаксли, пережал ее выше локтя железной пятерней и ловко вогнал в набухшую вену иглу.

Затем из аптечки быстро появились на свет шприцы-тюбики. Их Мейсон лихо выдавливал в иглу и расшвыривал во все стороны. Опорожнив с десяток тюбиков, Мейсон достал пластиковый пакет с желтоватой жидкостью и торчащей в сторону трубкой. Трубку он подсоединил к игле, а пакет сунул под Хаксли. Затем он приклеил иглу к коже полоской пластыря и утер потный, искусанный москитами лоб.

Доули уже занимался раной на другой руке. Он быстро и споро запеленал эту руку широким бинтом, пропитанным вонючим антисептиком. Хаксли тихо застонал, открыл глаза, повел ими… Бессмысленный взгляд остановился на лице Мейсона. Хаксли пошевелил губами.

Мейсон приподнял ему голову и влил в рот несколько капель рома. Капитан закашлялся, и взгляд его стал осмысленным. Мейсон выпрямился, потер затекшую поясницу и поинтересовался.

— Кто вел у тебя тактику, малыш?

— Полковник Гаркнесс.

— Кэл Гаркнесс… А теорию выживания?

— Бригадный генерал Эдвардсон.

— Хм… — с сомнением покачал головой Мейсон и пояснил самому себе: Впрочем, если человек родился кретином, то ума ему не прибавит и Господь Бог.

— Я не кретин, — пролепетал Хаксли, словно нашкодивший школяр. — Я просто забыл.

— Глянь на него, Доули, — ядовито процедил Мейсон. — Он, видите ли, забыл. И после всего этого у мальчишки хватает нахальства утверждать, что он не кретин.

Доули бросил на капитана быстрый взгляд, пожал плечами и добродушно пробасил:

— Как же не кретин… кретин, конечно…

Хаксли обиженно засопел, но благоразумно промолчал.

— И вообще, — все еще раздраженно продолжал Мейсон, — если бы не кошачья башка, которую у тебя хватило ума налепить на рукав и не моя старческая сентиментальность, лежал бы ты сейчас спокойненько в болоте и не хамил бы старшим.

— Простите, господин Мейсон, — прервал его неожиданно Хаксли. — Я действительно кретин.

— Ого! Даже имя мое вспомнил! — подивился Мейсон, но видно было, что он польщен.

— У нас был учебник по тактике партизанской войны. Там целый раздел написан вами.

— Было такое дело, — усмехнулся Мейсон. — Это мы с Сэмом Бредли и Эдвардсоном состряпали.

— Да… инструктор Бредли погиб.

— Я знаю… — нахмурился Мейсон. — Идти сможешь?

— Смогу… часа через два.

— Хорошо. Часа два мы, пожалуй, потерпим.

Хаксли приподнялся на локтях и пристально всмотрелся в даль. Мейсон, оглянувшись, проследил за его взглядом. Голубой туман над болотом уже рассеялся и там, где под водой едва угадывалась узкая полоска брода, по матово-зеленой поверхности медленно растекались бурые пятна.

Ровно одиннадцать пятен.

14

Сомора сидел в полном одиночестве в полумраке кабинета, подперев кулаком голову. Перед ним на столе лежало последнее послание Небесных Братьев с приложенной к нему географической крупномасштабной картой северных районов страны и брошюрой. На карте неизвестная рука четко очертила красной тушью границы всех кокаиновых плантаций Соморы. Каждая плантация была пронумерована, а внизу к каждой цифре шел краткий комментарий: сколько человек обрабатывают поля, сколько охраняют плантации и по какой дороге удобнее всего добраться на автомобиле. В этом каталоге не хватало лишь двух-трех мелких полей. Что и говорить — неведомый автор неплохо поработал.

В машинописной же брошюре излагались наиболее дешевые, безвредные и широкодоступные методы и средства дефолиации[21] кокаиновых полей. Фигурировал в брошюре и неизвестный жучок, выведенный, как оказалось, в Калифорнийском университете для «биологической борьбы» с растениями-вредителями. Но этот жучок жрал как раз исключительно коку и, лишь слопав все поле под корень, переходил на другое. Сомора даже усмехнулся, прочитав брошюру, не иначе как жучок страдал от абстиненции.

А в письме «небесные братья» писали:

«Уважаемый синьор Сомора!

Вы просрочили все сроки платежей. Но мы великодушно предоставляем Вам еще десять дней.

Если в течение этого срока деньги не будут внесены, мы будем вынуждены прибегнуть к крайнему средству, — карты и брошюра размножены в достаточном количестве и будут отправлены главе правительства, генеральному прокурору и наиболее влиятельным сенаторам. А чтобы правительство не закрыло на них глаза, карты получат лидеры оппозиционных партий и редакторы крупных газет.

Напоминаем, что теперь сумма, которую Вы должны внести вместе с компенсацией наших затрат, составляет шестьсот миллионов долларов.

Союз Небесных Братьев».

Сомора еще раз перечитал текст, усмехнулся и отложил бумаги в сторону. Кажется, его действительно взяли за горло. Впрочем, он допустил промах — не следовало поручать операцию этому янки Хаксли. Хваленый специалист прокололся или предал, во всяком случае — очевидный факт: Хаксли бесследно исчез, а вместе с ним исчезли одиннадцать великолепно подготовленных коммандос.

— Эй! Там! — гаркнул Сомора.

Дверь тотчас отворилась, и в кабинете появился новый личный секретарь Рикардо — преемник Джексона. Он, тоже белобрысый янки, только помоложе Джексона, остановился в трех шагах и почтительно склонил голову.

— Значит, так, — распорядился Сомора. — Деньги мы внесем. Шестьсот миллионов долларов до единого цента. Далее: прекратить все выплаты и субсидии благотворительным обществам, союзам, организациям и учебным заведениям. Строительство нового квартала для бедноты заморозить, бесплатные обжорки закрыть. Больше ни один попрошайка не получит ни единого цента. Думаю, за счет этого мы покроем убытки. Далее…

Дверь за секретарем захлопнулась. Сомора достал из бара непочатую бутылку с веселым конкистадором на этикетке, ловко свернул ей золоченую головку и плеснул в стакан на три пальца жидкости. Затем вернулся за стол и, протянув стакан в направлении невидимого собеседника, загадочно провозгласил:

— За успех совместного предприятия, синьоры.

Часть 5

«КОЗА НОСТРА»? «КОЗА НОСТРА»!!!

1

— Ну и погодка у вас, — весело чертыхнулся Сергей, встряхнув мокрую шляпу и забросив ее на вешалку. — А у нас, в Майами, тепло и сухо.

— Заходи, заходи… — дружески подтолкнул его в спину Фитцжеральд. Гостем будешь.

Сергей шагнул в гостиную и удивленно всплеснул руками:

— Ого! Полный сбор! Привет, Ион! Хай, Люк! О! Лешка! Чертовски рад тебя видеть.

Мелешко, бронзовый от загара, в ослепительно белом костюме со щегольски увязанным цветистым платком на шее, радостно осклабился:

— Я тоже рад, шеф.

— Ну садись, садись, — нетерпеливо подсунул Сергею кресло Фитцжеральд. — Рассказывай.

— Ну что я вам скажу, коллеги… — Сергей медленно, словно испытывая нервы партнеров, достал сигареты, прикурил, прищурился. — Официального ультиматума, конечно, не будет, но… Можно считать, что война нам уже объявлена.

Он умолк, оценивая реакцию товарищей по оружию. Мелешко воспринял новость с полнейшим равнодушием. Из всех присутствующих он единственный давно существовал в условиях войны, а как говаривал его новый учитель, сержант Доули: «Лишняя драка никогда не помешает».

Люк Тенесси также хранил спартанское спокойствие. Но потому, что всегда, не исключая и данного исторического момента, витал в своих далеких электронно-технических облаках. А вот Саяниди явно занервничал. Хотя это была хорошая, бойцовская нервозность. Он весь подался вперед, словно вознамерился выпрыгнуть из кресла, и в бездонных глазах его, впервые на памяти Сергея, полыхнул живой огонек.

Фитцжеральда известие не то чтобы испугало, а скорей огорчило, но весь его вид, казалось, выражал: «Что ж… если деваться некуда…»

— Так… — задумчиво протянул он. — Значит, конклав собрался и вердикт вынесен? Сомнений нет?

— Абсолютно, — мотнул головой Сергей. — Хотя полного кворума не было.

— Кто не приехал? — деловито осведомился Саяниди.

— Сомора.

Все, словно по команде, вопросительно уставились на Мелешко, словно тот представлял интересы самого синьора Соморы.

— Это неудивительно, — снисходительно пояснил Алексей, — Сомора мужик самостоятельный, серьезный. Всегда все решает в одиночку и ни в советах, ни в помощи не нуждается.

— Так… А остальные? О чем договорились? — дотошно выспрашивал Эдуард.

— Да как будто я сам присутствовал на их сборище, — пожал плечами Сергей. — Не знаю. Там одной охраны человек триста выставили. Кое-что мы, конечно, вынюхали, но в основном судить приходится по уже ясным результатам. А они таковы: Лич и Манзини перешли на осадное положение. Ушли в «дом мужчин» — так это у них называется. Томазо, как я понял, соблюдает вооруженный нейтралитет, но… сами знаете… Остальные, северные кланы, видимо, одобрили решение и разъехались по домам. Манзини таким образом дает понять, что в их помощи не нуждается. Но все его и Лича боевики приведены в полную боевую готовность.

— Это приблизительно тысячи две? — уточнил Саяниди.

— Угу, — угрюмо подтвердил Фитцжеральд и снова обратился в сторону Сергея. — И какие же у тебя лично есть соображения, Сергей?

Надеждин недоуменно поднял брови:

— А что тут соображать? Как говорят у нас в Одессе, «пора мочить». Лича я беру на себя лично. На Манзини выход есть через Картрайта. Томазо? Если сунется — сдадим его полиции. У нас ведь есть на него материал. Как бы там ни было, но козыри у нас хорошие. Мы знаем, по ком бить и как. А они еще толком так и не разобрались — с кем воевать. Так что фактор внезапности у нас.

— Это все ты здорово расписал, — иронически хмыкнул Фитцжеральд. Хотелось бы только знать поподробней: как, к примеру, ты собираешься достать того же Лича?

— Да хоть бы через Юджин Кастл.

— Юджин Кастл? — Фитцжеральд и Саяниди многозначительно переглянулись. — Это как же? Собираешься соблазнить любовницу Лича?

— Я? Нет… — невозмутимо ухмыльнулся Сергей. — А Ион, с его сатанинскими способностями, может и попробовать. Чем черт не шутит? Девка она вроде неглупая, и Ваня у нас отнюдь не дурак. К Личу последнее время Юджин не благоволит.

Это точно. Залужный по моему заданию «пас» ее последние два месяца, и, по его мнению, вполне можно попробовать. А она прекрасно знает виллу, где укрылся Лич, и может помочь и нам туда попасть. А?

Фитцжеральд нерешительно потер переносицу и вопросительно глянул на Саяниди. Тот улыбнулся уголками губ и прищелкнул в воздухе пальцами:

— А что — мысль неплохая. Можно попробовать.

2

Юджин Кастл покосилась на столик в углу, и ее прелестное личико исказила гримаса. Но в этой короткой гримасе вместилась целая гамма чувств: и холодное презрение, и уязвленное самолюбие, и плохо скрытая досада, и, наконец, уничижительное равнодушие. Все это предназначалось скромным молодым людям, обосновавшимся за угловым столиком.

Молодые люди сосредоточенно уплетали свои бифштексы и не обращали никакого внимания на Юджин. Но в зале присутствовал человек, который по достоинству оценил как аристократические способности Юджин, так и ее переживания. О!

Если бы библейский змей-искуситель принял человеческий облик, он бы точь-в-точь соответствовал бы внешности мужчины, который занял наблюдательную позицию по соседству со столиком Юджин. Обладатель столь импозантной внешности обладал манерами английского лорда и был одет в смокинг.

Дорогой ресторан «Ватерлоо по-калифорнийски» привлекал клиентов превосходной кухней и неисчерпаемым винным погребом, морем света, хрусталя и великолепным джазом. В остальном это было довольно шумное, полное сумбура заведение, с ошалевшими от беготни официантами и привередливыми любовницами завсегдатаев всех рангов. Дамы чувствовали себя здесь, словно индеец на тропе войны. Перестрелка взглядами не прекращалась ни на секунду. Мужчин брали под перекрестный обстрел. Только военными трофеями служили не скальпы, а кошельки.

Юджин неспроста облюбовала именно «Ватерлоо по-калифорнийски». Во-первых, эту ярмарку человеческих пороков терпеть не мог Джакомо Лич, а во-вторых, ее телохранителям, тем самым скромным парням в углу, приходилось трудиться здесь в поте лица. Потому-то бедняги так и торопились, запихивая в глотки горячее мясо, — вечер только начинался и сулил немало хлопот.

Если честно, то Юджин тоже не выносила этого заведения. Но в пику Джакомо регулярно обедала здесь в последнее время по средам и субботам. И это были, пожалуй, единственные поползновения на самостоятельные действия, которые Джакомо ей позволял.

В ожидании заказа она расстегнула изящную сумочку, достала пудреницу и случайно поймала в зеркальце ласковый взгляд Аполлона из-за соседнего столика. Юджин нахмурилась и сердито зашвырнула пудреницу обратно в сумочку. Взамен достала пачку длинных сигарет с ментолом и нервно прикурила.

Соседство «лорда», обосновавшегося за недальним столиком, не то чтобы не нравилось, но беспокоило. Юджин встречала его здесь уже четвертый месяц подряд. И все это время сосед не спускал с нее влюбленных глаз, хотя и не предпринял попыток свести знакомство покороче. А это было уже странно. Юджин избегала ресторанных знакомств. Если она и танцевала иногда с кем-нибудь из посетителей, то только для того, чтобы лишний раз полюбоваться вытянувшимися физиономиями своих стражей. Впрочем, желающих потанцевать с ней было не так уж много. Во всей ее фигуре и особенно в глазах было что-то, что удерживало на расстоянии любителей легких побед.

Итак, Юджин дождалась ужина, приготовленного для нее по персональному заказу, и занялась им. Если она и была благодарна за что-нибудь Личу, так только за то, что он научил ее ценить хорошую кухню.

Вечер приближался к золотой середине. Юджин не спеша насладилась черепаховым супом, жареными перепелами, ковырнула пару устриц, отломила ножку и крылышко вальдшнепа. Затем побаловалась осетриной и трюфелями. Ну вот… теперь можно переходить к десерту.

Негритянский джаз как раз упивался импровизациями на тему «Сент-Луи блюза». И тут из-за столика возле входа поднялся изрядно подвыпивший, растрепанный тип, со съехавшей набок «бабочкой» на шее. Он сразу составил впавшим в экстаз черным джентльменам жесткую конкуренцию. Во всяком случае, ему удалось завладеть вниманием зала. Степенный мэтр Фоше не успел ахнуть, как в зале разразился невиданный за последние десять лет скандал.

Выпивоха с бокалом в руке направился к эстраде. Он почти добрался до цели, но несколько переоценил возможности своего вестибулярного аппарата, потому, качнувшись, выплеснул из бокала вино на голову скромного молодого человека за угловым столиком. Пока пострадавший шарил по карманам в поисках носового платка, его спутник отпустил в адрес неуклюжего выпивохи резкое замечание. Это был опрометчивый шаг, так как пустой бокал тотчас обрушился на голову обидчика.

Осколки бокала еще не успели осыпаться с воротника, как молодой человек за угловым столиком вскочил на ноги. Его литой кулак уже подлетал к уху растрепанного нахала, но в этот момент неведомая сила качнула того назад. Кулак пролетел мимо. А выпивоха успел вцепиться в рукав противника, и только это помогло ему удержать тело в равновесии. А правый ботинок его завис на долю секунды в воздухе и случайно зацепился под коленкой противоборствующей стороны. Подсечка вышла изумительной по чистоте. Обладатель литого кулака сам потерял равновесие и грохнулся навзничь, выбив затылком из ковра облачко пыли.

Тело его нетрезвого единоборца от рывка пронеслось мимо, и тут путь ему преградил третий участник скандала, так и не успевший протереть шею. Он встал в боксерскую стойку, но, на его беду, растрепанный споткнулся и нырнул головой вниз. Макушка его прямо-таки вонзилась в пах охнувшего противника. Руками он инстинктивно обхватил соперника за лодыжки и, боднув еще разок, завалил и этого на спину.

Неизвестно чем закончился бы неравный поединок, если бы в дело не вмешались официанты. Двое из них попытались ухватить за руки драчуна, который вычистил затылком ковер. Еще двое навалились на его товарища. А подскочившие швейцары попытались извлечь за ноги забившегося под стол пьянчугу. Тот отчаянно брыкался, сквернословил и в руки не давался. Официанты, окрыленные легкой победой пьянчуги над противником, надеялись без особых усилий утихомирить драчунов. Но они просчитались!

Разъяренные молодые люди оказались вовсе не такими безобидными, как казалось на первый взгляд. Не успел мэтр Фоше ввести в бой дополнительные резервы, как его официанты с воплями полетели в разные стороны, причем их тела производили в зале большие разрушения. Вслед за официантами проследовали швейцары и, наконец, ресторанный детектив, который последние десять лет сидел без работы и растерял профессиональные навыки.

Молодые люди, расправившись с персоналом «Ватерлоо», кинулись за пьянчужкой. Он в суматохе успел улизнуть из-под столика и устремился на эстраду. Этой целеустремленности мог позавидовать любой политический деятель. Он тут-таки добрался до эстрады и втянул в драку черных джентльменов из джаза. Потасовка приобрела вселенский размах.

Откуда появились полисмены, не понял даже мэтр Фоше, но порядок они навели молниеносно. Молодые люди при виде полдюжины полицейских тотчас прекратили военные действия, переглянулись и беспрекословно сдались на милость сержанта. При виде их помятых фигур и рож даже в сердце сурового сержанта шевельнулось нечто, отдаленно похожее на сострадание. Тем не менее он, строго следуя инструкции, поставил их лицом к стене и, скорей инстинктивно, чем сознательно, прохлопал руками по карманам и полам пиджаков. На невозмутимом лице сержанта что-то дрогнуло, и оно осветилось огоньком профессионального интереса.

Словно фокусник, сержант извлек из пиджаков целый набор холодного и огнестрельного оружия. Под пространными хламидами невинных на вид драчунов хранился целый арсенал. Стоило только удивиться: почему все «это» не было использовано по назначению минуту назад?

На немой вопрос сержанта ответил молодчик со слипшимися от красного вина волосами.

— Конституция… каждый гражданин имеет право, — процедил он сквозь зубы. — Разрешение есть.

— В участке разберемся, — хмыкнул сержант.

— Позвонить можно?

— Чего уж там… после.

Главного зачинщика драки удалось изловить у входа в женский туалет. При обыске у него не нашли ничего предосудительного, только пилочку для ногтей и кружевной бюстгальтер. Тем не менее и его потащили в участок.

Мэтр Фоше поднялся на сцену и принес публичные извинения. Но многие посетители сразу же покинули зал. Остались те, кто успел завести приятное знакомство, и те, чьи нервы выдерживали и не такие потрясения. Юджин Каста потешалась от всей души. Она уже и не помнила, когда так искренне и долго смеялась. И еще — поняла, что впервые за три года она получила возможность вдохнуть воздух свободы.

— Забавное зрелище, — произнес бархатный баритон прямо у нее над головой.

Юджин подняла глаза и встретилась взглядом с обаятельным соседом. Он стоял возле ее столика.

— Это смотря на чей вкус, — отрезала Юджин и отвернулась.

— Разрешите, я присяду, — продолжал сосед, словно не замечая выказанного пренебрежения.

— В этом нет никакой необходимости, — пожалуй, чересчур резко отреагировала на дерзкую просьбу Юджин.

— У меня хватит наглости утверждать, что это не совсем так… мисс Каста, — не меняя тембра голоса, заявил самоуверенный нахал.

Пожалуй, это было уже слишком! Юджин даже пожалела, что ее телохранители вынуждены сейчас отсиживаться в полицейском участке.

— Если вам неизвестно, откуда удалось узнать мое имя, это еще не повод для хамства, — возмутилась Юджин. — Неужели вы не видите — я не желаю знакомиться с вами. По-моему, для воспитанного человека этого достаточно, и… так будет лучше для вас.

— Я понимаю, мисс Кастл, — не унимался молодой повеса. — Я кажусь вам назойливым, а мои действия, безусловно, могут показаться нахальными. Но… все же, поверьте, есть серьезные причины… Позвольте представиться адвокат Споук, доктор права, — он протянул визитку и театрально поклонился, — и ради Бога, позвольте присесть — мы привлекаем чрезмерное внимание.

— О Господи! — картинно закатила глаза Юджин, вздохнула и смерила адвоката взглядом с ног до головы.

С точки зрения любой женщины, доктор Споук был, безусловно, дьявольски привлекателен, но именно это и не нравилось Юджин. Она не любила красавчиков. Ей больше нравились солидные лысеющие мужчины с брюшком, но все же Юджин сдалась.

— Да садитесь, черт вас побери… Вижу, от вас так же трудно отделаться, как от налоговой полиции.

Споук отвесил еще один галантный поклон и занял кресло, завоеванное с таким трудом.

— Разрешите, мисс Кастл, я предложу вашему вкусу местный коктейль, который, с моей точки зрения, заслуживает одобрения. Это особый коктейль, он составлен из пяти сортов старых вин, и букет просто изумителен, — сразу взял быка за рога обходительный адвокат.

— Валяйте, — устало согласилась Юджин Только имейте в виду: я терпеть не могу круглых дурацких фраз из французских романов прошлого пека. Так что если не можете выражаться попроще, то лучше сразу отваливайте, мистер Споук. А меня зовут просто Юджин.

— О'кей, — весело согласился Споук, — признаться, это мне по душе. А я просто Эдвин — и все.

— И все же, Эдвин, от кого ты узнал мою фамилию?

— Если я скажу, что случайно, — ты поверишь?

— Нет.

— Вот я и не хочу врать, но при моих возможностях это было не столь уж трудно.

— Тогда ты наверняка агент ЦРУ, — насмешливо поддела его Юджин. — В этом кабаке никто не знает моего настоящего имени, его вообще мало кто знает.

— Нет… — рассмеялся Споук, — я не агент, но возможности у меня большие.

— Вот как? И откуда же они у тебя?

— У меня много друзей, очень много и очень хороших, — уклонился от прямого ответа Споук. — Тебя позабавила сценка с твоими соглядатаями?

— Да… Но…

— В древнекитайской борьбе у-шу есть презабавный, но очень сложный стиль, — пояснил Эдвин, любуясь бирюзовыми глазами собеседницы, — он называется «стиль пьяницы». А этот парень владеет стилем в совершенстве и лицедей замечательный. Тебе ведь понравилось? Только полиция… Откуда она взялась?

— Господи, — ужаснулась Юджин. — Значит, это твоя работа? Зачем тебе это понадобилось?

— Просто не хотел, чтобы при нашем знакомстве присутствовали чужие глаза и уши.

— Ты… ты… — задохнулась от негодования Юджин. — Ты даже представить себе не можешь, какие будут последствия!

— Ну почему же… представляю, какие могут быть. Только не надо так волноваться. На самом деле абсолютно никаких неприятных последствий не будет, — спокойно заверил ее Споук.

— Но ты же… ты же не знаешь…

— Что касается Джакомо Лича, то я знаю все, — внушительно отрезал адвокат.

И Юджин осеклась на полуслове. Глаза ее широко раскрылись.

— Этого жирного борова можешь не опасаться. Для меня он не более чем букашка, — самоуверенно заявил Споук. — А вот и коктейль. Только не пей его через соломинку — не почувствуешь букета.

Юджин смотрела на него с почти благоговейным ужасом.

— Ты кто? — только и смогла она выдавить из себя.

— Я? Я адвокат Эдвин. Споук, доктор права, — улыбнулся Споук и озорно подмигнул.

Этот простой человеческий жест почему-то успокоил Юджин. И еще… странно, но она почувствовала себя так, словно большая сторожевая собака, сидящая на цепи в ее душе, перегрызла цепь и сбежала в неизвестном направлении. И ей показалось, что еще полчаса общения и… она побежит за самоуверенным адвокатишкой куда угодно — хоть в космос. Но проклятая собака вернулась на место. Юджин нахмурилась:

— Эдвин! Мне не нравятся спектакли, в которых я не до конца представляю свою роль или, еще хуже, выступаю в качестве марионетки, которую дергают за веревочки.

— Ну зачем так, — обиделся Споук. — Может, я и разыгрываю сценку, но мне хотелось, чтобы ты в ней была сама собой. И никем больше. А вот в труппе Лича тебя действительно дергают за веревочки.

— Это мое дело, — холодно отрезала Юджин, насупилась и опрокинула в себя коктейль, так и не ощутив «букета». Но потом виновато заморгала большими ресницами, словно обиженный ребенок. — А что мне остается делать? — тихо спросила она. — Я всего лишь слабая женщина, и… я сама затеяла эту игру, из которой, как оказалось, нет выхода.

— Он есть, — так же тихо ответил Споук.

— И ты хочешь втянуть меня в новую, не менее опасную игру?

— Это будет твоя игра.

— Да какая разница, чья?

— Юджин, послушай меня внимательно, — Споук как-то подобрался и стал необыкновенно серьезен, — я понимаю — тебе трудно верить кому-либо. Тем более человеку, с которым сейчас разговариваешь впервые. И… все же попытайся поверить. Джакомо Лич — мой враг. Я ненавижу его, — по-своему, но так же сильно, как и ты. Не подумай только, что мне нужна твоя помощь. С Личем я управлюсь сам, и очень скоро. А к тебе я обращаюсь почему? Да по той простой причине, что ты мне нравишься… очень нравишься. Поверь! Я ведь давно наблюдаю за тобой. Я… Так вот! Лич скоро начнет подыхать — это точно. И я не хочу, чтобы его зубы оставили на твоей шее грубые отпечатки. А подыхать он будет страшно!

— Что толку… — грустно покачала головой Юджин, — вырвешься из одних зубов и сразу попадешь в другие, еще более острые… в твои, адвокат Споук. Так?

Она впилась взглядом в лицо Споука, ожидая ответа. Тот спокойно выдержал взгляд Юджин, но ответил вопросом на вопрос:

— Скажи, я похож на подонка или подлеца?

— Глупый вопрос. Где ты видел подонка или подлеца, похожего на самого себя? — горько усмехнулась Юджин уголками губ. — Может, и ты… просто хороший актер.

— Может, — не стал отрицать Споук. — Но тогда ответь: ты уверена, что когда-нибудь, кто-нибудь, будь то подонок или честный человек, обратится к тебе с предложением избавить тебя от Джакомо?

Юджин прикусила губку, задумалась на секундочку и отрицательно махнула головой:

— Разве что я окончательно надоем Джакомо и он решит сменить пластинку…

— Да! Но заигранные пластинки Лич не выбрасывает. Он их ломает на мелкие кусочки, предварительно стерев запись.

— Я знаю… — потупилась Юджин.

— Тогда посмотри на меня. В любом случае — острые или нет у меня зубы, — но я более привлекательный мужчина, чем толстяк Джакомо. По всем статьям — и в фас, и в профиль, — Споук картинно приосанился, важно надул щеки и гордо повел головой.

Юджин подняла на него глаза и прыснула от смеха.

— Мне очень нравится твой смех, — ласково прищурился Эдвин и накрыл тонкие пальчики Юджин большой красивой рукой.

Юджин вспыхнула, но руки не отняла.

— Прости меня за эту наглую атаку, — проворковал Споук, — сама понимаешь: у меня нет ни времени, ни возможностей для планомерной осады. Я был бы рад доказать тебе искренность и свои добрые чувства. Конечно… ты вправе не верить мне… и все же… Я предлагаю тебе свою руку.

— По-моему, ты предложил ее раньше, чем уведомил об этом.

— Послушай, — встрепенулся Споук. — Мне уже осточертел этот бордель. А у нас и вправду так мало времени. Может, найдем местечко поуютней?

— Давай, — согласилась Юджин и еще раз заглянула ему в глаза. — Но меня уже наверняка ищут.

— Ну… этого можешь не опасаться.

3

Бак Клипер, по кличке Хиппи[22], гнал грузовичок-рефрижератор по бетонке и беззаботно мурлыкал себе под нос непристойную песенку. Лесенка, казалось, состояла всего из трех слов: «крошка», «кайф» и «поцелуи», но непривередливого меломана Бака она вполне устраивала. Прозвище Хиппи Бак получил отнюдь не за длинные тохмы, а за исключительный инфантилизм. Покойный его шеф — Вито Профаччи, — не был лишен чувства юмора, а потому и присвоил Баку кличку Хиппи. Аргументировал Вито тем, что интеллект Бака находится на том же уровне, что и у любого растения. Впрочем, Бак был прирожденным автогонщиком, что высоко котировалось «на фирме».

В молодости Бак даже брал международные призы на ралли и дважды входил в десятку сильнейших пилотов на трассе Париж-Дакар. Возможно, из него и получилось бы что-нибудь путное, если бы не всепоглощающая страсть. Бак свихнулся на красотках и превратился в отъявленного потаскуна. Красотки заняли в его жизни такое же место, как и автомобили. А эта страсть оказалась не столь уж безобидной. Во всяком случае, карман Бака сильно страдал. Бедняга влез в долги по макушку и влип в плохую компанию.

Тут-то и появился Вито. Вито вытащил Бака за уши из долгов и из дурной компании и предложил работу. Когда Бак понял, что попал из огня в полымя, было поздно. За весьма короткий срок работы на Профаччи он заработал гарантированные посиделки на нескольких электрических стульях — в разных штатах.

Но за работу Вито платил хорошо — на красоток хватало. Совесть же никогда не тревожила Хиппи. Что же до длинных волос… Их пришлось отрастить после обычного в жизни любого автогонщика приключения. Он тогда кувыркнулся в кювет на скорости сто восемьдесят — скорость, что и говорить, слабенькая, и это было особенно обидно. Когда Бак очухался через трое суток, то обнаружил на месте правого уха аккуратную повязку.

Под повязкой скрывался не менее аккуратный шрам, но уха там не было. Пришлось растить шевелюру, так как уха на месте катастрофы не нашли и пришить его на место по этой причине не удалось.

Вообще-то теперь Бак числился вторым шофером великого «кэмпо» — Джакомо Лича. Но поскольку шеф перешел на осадное положение, то особой работы у Бака не было. Вот он и гонял раз в неделю грузовичок за продуктами — чтобы не потерять квалификации.

Бак Клипер выехал за черту городка Вентура[23], проигнорировал широкую ленту фривея, вырулил вправо и помчался по узкой, густо засаженной с обеих сторон деревьями шоссейке. Поворот. Бак проскочил его, презрев тормоза, вон впереди еще один… А там уже и граница владений Лича. Теперь эта граница охранялась так же бдительно, как и государственная. Но за поворотом Бака ожидал приятный сюрприз: на обочине «загорал» великолепный красный «Ягуар», а возле него маячила шикарная красотка, с ног до головы закутанная в шелка.

Строжайшая инструкция босса телохранителей Лича — Боба Гризли категорически запрещала Баку останавливаться на дороге и вступать с кем-либо в контакт. Бак сокрушенно вздохнул, но скорость сбросил, чтобы хоть на ходу полюбоваться мордашкой и фигуркой красотки. А она, словно соблазняя Бака, грациозно подняла маленькую руку в перчатке. Бак жадно присосался к девушке взглядом и… нарушил инструкцию.

Хиппи не знал, как ее зовут, но возил ее в «Роллс-Ройсе» Лича не один раз. И эту девчонку, и ее красный «Ягуар» он не раз видел на вилле и раньше. Но к красотке шефа он никогда не проявлял интереса. За такой интерес его могли погладить по голове чем-нибудь тяжелым. Это уж точно!

Бедняга очутился в двойственном положении. С одной стороны, он обязан был проскочить мимо, но с другой… Вдруг эта свалившаяся на его голову красотка опознала в водителе рефрижератора шофера своего всемогущего любовника? Одно ее слово — и где гарантии, что Баку не оторвут второе ухо?

Бак съехал на обочину, заглушил двигатель, вылез и направился к «Ягуару».

— Нуждаетесь в помощи, мисс? — почтительно осведомился он в двух шагах.

Красотка смерила его с ног до головы высокомерным взглядом и нахмурила бровки, словно силясь припомнить что-то.

— Вам знакомо мое лицо? — пришел ей на выручку Бак.

— Да… кажется… Ты служишь у господина Лича?

— Да, мисс, я его второй шофер.

— Вот и чудесно! — обрадовалась девушка. — Конечно, мне нужна помощь. У меня спустилось заднее колесо, а я ничего не смыслю в этом.

— Одну минуточку. Сейчас я все сделаю, — запричитал Бак и деловито засучил рукава. — Где у вас запаска и домкрат?

— Хм… откуда я знаю?

— Я знаю. Дайте только ключи от багажника — и я все найду.

Красотка швырнула ему ключи, а сама забралась в автомобиль, хлопнула дверцей и закурила.

Бак возился минут пять, не больше. Управившись, он вытер руки о штаны и подобострастно осклабился:

— Можете ехать, мисс.

— Все в порядке?

— Абсолютно.

— Спасибо. Вот тебе…

— Спасибо, мисс, не нужно…

— Хорошо. Тогда я расскажу твоему хозяину об оказанной услуге.

— Ни в коем случае, — ужаснулся Бак. — Мне нельзя было останавливаться.

— Ну… как знаешь… — Она подарила автогонщику снисходительную улыбку, и «Ягуар» плавно и бесшумно ушел вдаль.

Бак проводил его завистливым взглядом, шумно вздохнул и вернулся к своему грузовичку. Эх! Куда его «коню» до этого красавца! Баку даже показалось, что машина пошла как-то тяжелей. Чтобы замять тягостное ощущение, Бак вдавил педаль акселератора до отказа. Рефрижератор обиженно взревел и помчал расстроенного наездника к стойлу.

Бак проскочил полицейский пост, не сбавляя скорости. Тут дежурили свои ребята, и он мог позволить себе вольность. Вот на обочине и черный «Кадиллак» — ото еще один, неофициальный, пост. Здесь Хиппи притормозил и приветливо махнул угрюмым парням рукой. Их насторожившиеся физиономии обмякли, а водитель «Кадиллака» даже поприветствовал коллегу кивком. Сидящий рядом с ним квадратный тип по кличке Утюг что-то вякнул в портативную рацию и небрежно махнул Баку.

Бак вывернул влево и вышел на финишную прямую. Этот участок шоссе длиной в пять миль вел прямо к вилле Лича и был закрыт для посторонних. Бак остановился перед запертыми ворогами и посигналил. Створки ворот с грохотом разъехались. Въехав во двор, он, не останавливая, загнал машину в подземный гараж. Затем Хиппи с наслаждением потянулся так, что хрустнули косточки, и вылез из кабины. Грузчик в штате обслуги виллы не числился, и разгружать предстояло самому Баку в паре с помощником шеф-повара — долговязым неразговорчивым парнем.

Они бросали туши в небольшой грузовой лифт. А лифт доставлял мясо на второй этаж — прямо на кухню, где оно попадало в руки шеф-повара и расфасовывалось по холодильникам. Вообще-то сам Лич потреблял только свежий продукт, а замороженные туши предназначались для его «гвардейцев».

Бак пнул по дороге задний скат, щелкнул замком и потянул на себя тяжелую дверь рефрижератора. И тотчас ему в живот больно уперлось что-то твердое. Бак тревожно скосил глаза и обнаружил, что пупок его подпирает ствол автоматической винтовки с глушителем. Подняв изумленный взор кверху, Хиппи наткнулся на встречный взгляд восхитительных в своей чистоте бирюзовых глаз. Такие глаза встречаются только у младенцев и патологоанатомов. Но на сей раз они украшали лицо русоволосого гиганта.

Бак совершил еще одну созерцательную экскурсию и не без трепета обнаружил, что указательный палец голубоглазого уже ровно на четверть утопил спусковой крючок и нисколько не дрожит при этом.

— Нажать? — доброжелательно осведомился он.

— Не надо, — жалобно, но неубедительно промямлил Бак, а потому быстро добавил: — Здесь хорошая ак… к… кустика.

— Весомый аргумент, — согласился голубоглазый. — Но у меня и глушитель хороший.

— Все равно — будет слышно.

— Мне нравится логичность твоих умозаключений, — смягчился собеседник. — А дергаться не будешь, Хиппи?

— Нет, — твердо заверил Бак.

Голубоглазый легонько отстранил его стволом и мягко спрыгнул на пол. Вслед за ним, ежась от холода, десантировались еще трое в бронежилетах и шлемах с пуленепробиваемыми стеклами. Бак особо к ним и не присматривался: мешал ствол винтовки, по-прежнему упиравшийся в живот. Между тем владелец винтовки продолжил прерванную беседу:

— С кем разгружаешь мясо?

— С пом… помощником повара.

— Еще кто?

— Больше никого.

— Вы поднимаетесь тем же лифтом?

— Не-ет. Вон по той лесенке, через коридор на кухню.

— Кто, кроме повара, есть на кухне?

— Никого, он один.

— А на кухне есть телекамера?

Бак, пораженный такой осведомленностью, только захлопал ресницами.

— Не слышу ответа, — подстегнул его собеседник.

— Да… как и везде.

— Почему здесь нет?

Бак пожал плечами.

— Послушай, — вмешался в разговор парень с большим ранцем за спиной. В том коридоре, через который вы поднимаетесь на кухню, случайно нет телекабеля? — голос его из-под шлема звучал глухо, но достаточно внятно.

— Есть, тот самый, что ведет к камере на кухне.

Голубоглазый переглянулся с товарищем, но взгляд его остался бесстрастным. А тот, с ранцем, похлопал Бака по плечу:

— Наблюдательный парень, мне это импонирует.

— А вы не будете меня убивать? — проклацал зубами Бак наболевший вопрос.

— А что еще прикажешь с тобой делать? — удивился голубоглазый.

— Там, в углу, есть большие мешки. Засуньте меня в мешок, завяжите и закройте в фургоне. Он изнутри не отпирается.

— Ай да голова, — одобрительно причмокнул голубоглазый, — золото! Но ты ведь начнешь потом болтать?

— Не-не-не, — горячо заверил Бак. — И… потом, вы ведь сразу двинули меня по голове, так что я ничего не видел и не помню.

— Ну! Ты просто клад. А помощник повара спускается по лестнице?

— Ага.

— Как ты его вызываешь?

— Тут есть селектор.

— А «ушей» здесь нет? — всполошился тот, с ранцем.

— Здесь нет, а… вообще…

— Что «вообще»? — насторожился и голубоглазый.

— Есть везде, кроме спальни и кабинета шефа.

— Ладно, беседа окончена. Зови помощника, только не блей в микрофон.

Голубоглазый развернул Бака спиной к себе и подтолкнул к селектору. Бак нажал кнопку вызова и сердито заорал:

— Эй! Гарри! Мне еще долго ждать?

— Иду, — прочавкал селектор в ответ — видимо, Гарри что-то спешно дожевывал.

— Молодец! — похвалил Бака и третий налетчик, маленького роста. — А теперь полезай в мешок.

— Только врежьте мне сначала по голове.

— Ну, за этим дело не станет, — ласково заверил голубоглазый.

Два мешка — один с Баком, второй с помощником повара Гарри, — влетели в камеру рефрижератора, и тяжелая дверь захлопнулась за ними.

— Слышь, Володя, — дернул голубоглазого за рукав его невысокий напарник. — Зачем нам эта мразь? Может, пока не поздно, прихлопнем обоих?

— А… — досадливо отмахнулся Бачей. — Мелочевка. У меня на таких даже и рука не поднимется.

— Смотри… тебе видней, — покачал головой Литовченко.

— Ну что, вперед? — Бачей оглядел свою команду.

Состояла она из Литовченко, Люка Тенесси, который обеспечивал «техническую» сторону операции и Джефри Гордона. Джефри, первоклассного пилота-вертолетчика, рекомендовал Фитцжеральд, и на него возлагались особые надежды — если удастся добраться до вертолета на крыше.

Бачей возглавлял предприятие.

— Вперед, — энергично кивнул Литовченко и вместе с Люком стал подниматься по лесенке на второй этаж. Бачей и Гордон остались пока внизу.

Бак Хиппи не обманул: вдоль всей стены коридора, на высоте человеческого роста, тянулись два тонких кабеля. Люк тотчас занялся ими, а Жора стал у дверей, ведущих во владения шеф-повара.

Ощупав кабели, Люк снял со спины ранец и извлек из него небольшой чемоданчик, щелкнув замками, распахнул его. В чемоданчике разместился прибор, напоминающий то ли небольшой компьютер с круглым экраном монитора, то ли сложный осциллограф.

Люк размотал два провода, идущих от него.

Провода заканчивались толстыми иглами-электродами. Люк воткнул иглы в кабель и склонился над прибором. Завертел какие-то ручки. На индикаторах прибора заметались стрелки. Люк до отказа опустил вниз ползунок на приборной панели и повернулся к Литовченко:

— Все, сейчас у них полетят мониторы, минут через двадцать они пойдут по кабелю — если догадаются.

— О'кей! Берем кухню! — Жора тихонько приотворил дверь кухни, осторожно глянул внутрь.

Повар, к счастью, стоял к нему спиной. Честно говоря, Жора надеялся увидеть розовощекого толстяка, но, увы, повар Лича был на удивление мал, тощ и тщедушен. Единственное, что указывало на его профессию, так это белоснежные, щедро накрахмаленные колпак и фартук. Впрочем, наверняка это субтильное создание умело верещать громко и противно. Можно было бы прихлопнуть его из револьвера с глушителем, но электронное «ухо» в стене… звук падения тела… А главное — Жоре, как и Бачею минуту назад, стало жаль это мизерное создание.

Литовченко вздохнул и вынул из кобуры на поясе «кольт» с глушителем. Затем решительно проскользнул в кухню, встал у входа, широко расставил ноги и навел ствол на колпак повара. Тот как раз дегустировал из черпака свое кулинарное творение. Найдя его, видимо, незавершенным, повар покачал головой, отложил черпак, вытер руки о фартук и медленно повернулся.

Глаза его расширились от ужаса, затем рот проделал ту же процедуру, и на худом лице образовались три одинаковые окружности. В глотке его что-то булькнуло. Жора быстро поднес указательный палец к губам, затем многозначительно постучал им по стволу револьвера.

Повар благоразумно захлопнул рот и невольно покосился на камеру под потолком. Литовченко отпустил камере уничижительный взгляд и сделал жест, хорошо понятный мужчинам всего мира. Повар пожал плечами. Жора, опять-таки пальцем, поманил его к себе. Тот так энергично закачал головой, что едва не уронил колпак. Литовченко не стал настаивать и пошарил глазами по кухне. Взор его остановился на громадной холодильной камере. Он переложил «кольт» в левую руку и шагнул к камере. Убедившись, что внутри достаточно пространства, а, главное, дверь не отворяется изнутри, Жора великодушно отключил электропитание и галантным жестом пригласил повара.

Тот было опять заколебался, но Жора решительно взвел курок. Повар задом, не отрывая взгляда от черного зрачка «кольта», попятился к приготовленной холодильной камере, что стала его камерой заключения. Жора одобрительно кивнул, погрозил повару напоследок и захлопнул за ним дверь. Забыв про шлем, хотел смахнуть пот со лба, но рука наткнулась только на холодный пластик.

— Порядок, — шепнул Жора в микрофон шлема. — Можно подниматься на кухню.

Его звенящий шепот услышали в наушниках не только четверо непосредственных участников операции. Слышал его и Сергей Надеждин. Он, с десятью боевиками из «личной» группы Фитцжеральда, на двух бронированных автомобилях обосновался на самой границе владений Лича.

Но, увы, мог оказать четверым смельчакам чисто психологическую поддержку. Если бы на каком-нибудь этапе разработанная до мелочей операция застопорилась и дала сбой, Сергей ничем не смог бы помочь своим ребятам, что такое десять его боевиков против полусотни вооруженных до зубов «гвардейцев» Лича?

Между тем лифт уже доставил на кухню Бачея с Гордоном. Владимир тотчас разложил на полу содержимое своего ранца и быстро собрал два гранатомета. Люк тоже запустил руку в свой необъятный ранец, но вытащил из его недр… крысу. Механическую крысу, в шубке, сшитой из кусочков меха. Она как две капли воды походила на настоящую, так же быстро бегала и даже видела благодаря фотоэлементу. А в чреве крысы находился еще и «сюрприз». Он предназначался в подарок охраннику, что дежурил у парадной лестницы, в холле второго этажа.

Там, в холле, начинался длинный коридор. Он тянулся по всему этажу. С обеих сторон в коридор выходили двери, одна из которых вела в комнату секретарей Лича и через нее в его личные апартаменты. В этой комнате неотлучно дежурили два телохранителя и секретарь.

Апартаменты же Лича включали кабинет, за ним диванную, гостиную, ванную и, наконец, спальню. Из спальни потайной ход вел на крышу, к вертолету. Все это стало известно только благодаря Юджин Кастл, но знать — еще не все, весь этот лабиринт предстояло пройти с боем.

Пока же на очереди стоял страж у парадной лестницы, один, но он занимал исключительно удобную позицию. С одной стороны, видел всех, кто поднимался по лестнице. С другой — следил за перемещениями в коридоре благодаря громадному зеркалу на стене. Устроившись вполоборота к этому зеркалу, охранник наблюдал за коридором, а сам не высовывался из-за угла.

Люк нажал под брюхом крысы кнопочку, осторожно приоткрыл дверь кухни и выпустил ее в коридор. Крыса крутнулась на месте и медленно побежала прямо к зеркалу вдоль коридора. При этом она забавно шевелила мордочкой и вертела хвостом.

Часовой в холле уже давно изнывал от скуки, как вдруг его недремлющее око уловило в зеркале движение. Охранник, тучный усатый мужчина, привстал с кресла и вгляделся.

— Крыса! Святая Дева! Точно — крыса! — он едва не захлебнулся от восторга. Затем проворно вскочил, прижался к стене и занес ногу, намереваясь «пробить», как только «мяч» подкатится к ботинку.

Крыса почуяла неладное. Она остановилась, повела носом.

— Ну давай же, давай, милая! — страстно зашептал усатый, не сводя завороженных глаз с зеркала. Но крыса дальше не шла.

— Ну что же ты, — едва не плача, запричитал охранник, — давай…

Воистину, стоит чего-нибудь очень сильно захотеть — и твое желание обязательно исполнится. Крыса помедлила еще секундочку, резво пробежала оставшееся расстояние и юркнула за угол. О! Желанный миг удачи! Мощнейший удар подбросил ее чуть не к потолку. Раздался легкий хлопок, и, к превеликому удивлению усатого охранника, бедное животное разорвалось на куски. В нос ударил резкий удушающий смрад.

Глаза охранника вывалились из орбит. Он попытался что-то прокричать, но лишь захрипел и, раздирая скрюченными пальцами рубаху на груди, сполз по стене на пол.

— Спасибо тебе за идею, Эрни Джокер, — истово поблагодарил Бачей и скомандовал: — Вперед!

— Первая, вторая, третья, — считал он двери на ходу. — Здесь! Владимир мощным ударом ноги вышиб дверь в «секретарскую». Жора тотчас зашвырнул туда связку гранат.

Глухой взрыв потряс стены виллы, тугая ударная волна вырвала дверной косяк и выбросила в коридор тучу известковой пыли. С потолка посыпался град из кусков штукатурки и лохмотья обоев. Звон стекла, треск дерева, чей-то истошный вопль — этот аккомпанемент еще звучал в ушах, когда Бачей вломился в приемную. В клубах оседающей пыли он различил контуры бронированной, но заделанной под дерево двери в кабинет Лича. Дверь эта удержала ударную волну и, казалось, совсем не пострадала.

Владимир вернулся в коридор, стал на колено под стеной, высунул трубу гранатомета и влепил в дверь бронебойную гранату. Осколки снова прошелестели над головой, но дверь кабинета вывалило внутрь, и Бачей ринулся туда.

Джакомо Лич, всемогущий Джакомо, валялся возле покосившегося стола, уткнувшись лицом в подвернутую руку. Он умер, так и не успев добежать до спасительного потайного хода. А за перевернутым креслом в стене зияла огромная черная дыра.

— Ход! — радостно завопил Жора, вслед за Бачеем вломившийся в кабинет, и в восторге выпустил из «скорпиона» длинную очередь в черный провал. И тотчас из темноты ответила не менее длинная очередь. К счастью, мимо.

— А, черт! — выругался по-русски Жора, прижавшись к стене. — Ну получай! — и он зашвырнул в ход очередную связку гранат.

На этот раз Жора несколько перебрал. Взрывом разворотило едва не полстены. Владимира спас дубовый стол — он отразил шквал обломков. Жору же рухнувшая стена едва не завалила.

А Владимир уже рванулся в провал и едва не споткнулся о чье-то тело. Тело принадлежало Гризли Бобу. Главный телохранитель Лича допустил роковой просчет — и в результате ему оторвало голову в самом прямом смысле. Помятая голова Боба валялась метрах в десяти от туловища. Что и говорить, зрелище не из приятных даже для бывшего «афганца». Бачей брезгливо поморщился, но решительно перешагнул через тело и устремился вперед. Теперь его интересовал только ход на крышу. Видимо, туда и вела винтовая металлическая лестница.

Владимир вынул из кобуры «кольт», левой рукой уцепился за поручни и стал медленно и осторожно карабкаться наверх. Слава Богу, Лич не распорядился выставить охрану еще и на этой лестнице, не то им пришлось бы туто. Бачей беспрепятственно долез до самого верха и уперся головой в люк. Естественно, что тот не открылся.

Литовченко и остальные уже сопели где-то за спиной.

— Врежем из гранатомета? — посоветовал Жора.

— Нет, — отмахнулся Бачей. — Еще вертолет на крыше повредим. Ах! Только бы он не помахал крылышками.

Владимир снял с пояса динамитный патрон:

— Вот, это в самый раз. Все вниз. — и первым, с ловкостью корабельного юнги, заскользил по перилам.

— Лестницу не оторвет? — озабоченно глянул наверх Литовченко, когда все вернулись к подножию.

— Гляди, чтобы нас сзади не оторвали, — буркнул Владимир и глянул на часы. — Сейчас ахнет.

Наверху раздался звонкий хлопок и прокатился эхом. Бачей снова ринулся наверх. Теперь вместо люка в крыше голубела клочком неба круглая дыра.

— Вот теперь — совсем другое дело, — удовлетворенно констатировал Владимир, но подниматься на крышу не торопился. Вначале снял с головы шлем и повернул к Литовченко раскрасневшуюся физиономию, густо усеянную бисеринками пота.

— Винтовку дай.

Жора торопливо сорвал с плеча «М-16» и протянул ее Владимиру. Тот напялил шлем на ствол и сунул его в лаз.

На крыше сухо треснул выстрел, и шлем закачался на тонкой своей шее. Бачей опустил винтовку, потрогал пальцем вмятину на шлеме и отметил:

— Хорошая скорлупа.

Затем нахлобучил шлем обратно на голову и протянул руку к Литовченко:

— Давай гранаты с газом.

Шесть гранат одна за другой улетели в голубую дыру. На крыше их появление приветствовали крутой бранью. Однако у невидимого оратора было мало времени, и потому тирада вышла сочной, но краткой.

— Противогазов у них нет, — заметил Владимир и смело высунул голову. Как раз в это время пилот Лича вместе с косноязычным телохранителем спрыгнули с крыши. А что им еще оставалось делать? Но Бачей не видел этого захватывающего зрелища — фанаты изрядно надымили, он разглядел главное вертолет остался на месте.

…Гордон поднял машину рискованным рывком, резко завалил вправо и описал над разоренным гнездом Лича круг почета. С высоты хорошо было видно, как спешили к вилле со всех сторон автомобили. Среди них искрились мигалки патрульных машин полиции. Владимир склонился к Гордону и проорал тому в самое ухо:

— Нам надо сесть, пока полиция не связалась с патрульными вертолетами.

Гордон кивнул и решительно взял на себя ручку. Машина стремительно набрала высоту и быстро скрылась из глаз.

4

В рабочей комнате Пьетро Манзини не было окон, а убогая обстановка в точности копировала обитель воинственного корсиканца прошлого века. Четыре добротных стула с высокими резными спинками, длинный стол, серебряное распятие на стене да ружейная пирамида в углу — вот и все убранство. Сам дон Пьетро — сухощавый, крепкий старик в наглухо застегнутом черном старомодном сюртуке, тоже походил на сицилийского «дона» или, в крайнем случае, на отставного майора наполеоновской гвардии. Теперь он одиноко съежился за столом и придирчиво разбирал утреннюю корреспонденцию.

Из всех изобретенных способов человеческого общения Манзини признавал только два: устное и письменное. В его кабинете никогда не было даже телефона, не говоря уже о телетайпе, телефаксе, персональном компьютере и прочих достижениях века. Впрочем, дон Пьетро иногда пользовался телефоном, но только в крайне неотложных случаях.

Такая стариковская блажь могла бы послужить замечательным объектом насмешек в окружении Манзини, но человеку, который осмелился бы высмеять дона Пьетро, следовало сначала заказать себе похоронную панихиду. Но к письмам Манзини относился с уважением и собственноручно сортировал свою почту.

Впрочем, некоторые письма он тотчас, не читая, комкал и опускал в мусорную корзину. Некоторые, с неприметной пометкой в углу конверта, откладывал в сторону, чтобы потом изучить их подробно. Остальные клал налево — ими займутся секретари.

Его тонкие, сухие пальцы ловко перебирали конверты. Налево — направо, направо, в корз… Стоп! Пьетро задержал в руках ничем не примечательный конверт. Внимание его привлек штемпель: на черном фоне красная буква «R», увенчанная золотой короной. Знак этот был уже хорошо знаком Манзини. Он повертел голубой конверт, внимательно оглядел его со всех сторон и даже понюхал. Ничего подозрительного.

Великий «кэмпо» криво усмехнулся и расстегнул верхнюю пуговицу сюртука. Затем выложил конверт на стол перед собой, словно желая оттянуть встречу с неведомым, но желанным респондентом. Дон Пьетро всегда старался угадать содержание интересующего его послания. А это ему почти всегда удавалось. Почти… «Предлагают перемирие или договор? — размышлял Манзини. — Может быть. Пока что счет в их пользу. Но если так — значит, они меня плохо знают, а это… вряд ли. Может, угрожают? Зачем?

Его никто не способен запугать в этом мире. Никто! Тогда зачем письмо? Может, кто из врагов испугался и хочет перебежать в его лагерь? Вероятно… Но этот человек глупец. Пьетро никогда не щадит предателей кого бы они ни предавали». Манзини расстегнул еще пуговку и решительно вскрыл конверт. Два тонких листика с машинописным текстом сложены вчетверо. Листы слиплись, и дону Пьетро, чтобы развернуть их, пришлось послюнить пальцы.

Первые же фразы письма повергли его в изумление. Он ожидал чего угодно, но такого…

Все четыре страницы содержали полный набор виртуознейших ругательств с вариациями в его адрес. Пораженный Манзини внимательно перечел письмо до конца и не нашел в нем даже крупицы здравого смысла. Только унизительная, похабная ругань. А в конце загадочная фраза:

«Привет папе Манзини от мамы Медичи».

На гладковыбритых желтых щеках главы мафии даже выступил легкий румянец. Челюсть его яростно затряслась. Пьетро отшвырнул письмо и с остервенением принялся грызть ногти на левой руке. Эта его привычка была хорошо знакома верхушке «семьи», и ближайшие помощники «кэмпо» хорошо знали: грызет ногти — значит, крайне чем-то недоволен. А его это почему-то успокаивало. Успокоило и теперь, только во рту почему-то появился такой привкус, словно он обгрыз дверную ручку.

Манзини сердито сплюнул и прокаркал:

— Фальконе! Иди сюда!

Дверь тотчас отворилась, и в кабинет бесшумно скользнул старый слуга Манзини. Дон Пьетро брезгливо поднял конверт за уголок и протянул слуге:

— Передай Картавому. Пусть высосет из этой писульки все, что возможно. Да! Нашли ту шлюху Джакомо?

— Нет, пока… — переминаясь с ноги на ногу, промямлил Фальконе. — Еще ищут.

— Передай Картавому, чтобы шевелился. Ну иди, иди…

Фальконе почтительно приложился губами к золотому перстню на среднем пальце правой руки Манзини и, пятясь, скрылся за дверью.

…Картавый, отличный эксперт, не сошедшийся некогда принципами с федералами, осторожно, пинцетом, опустил листок в полиэтиленовый пакет и облизал пересохшие от волнения губы. Он сразу заподозрил неладное. Бумага выглядела как-то странно. Вроде мелованная, но очень тонкая, она походила на крылышки бабочки-капустницы, побывавшей в потных руках уличного сорванца.

Картавый начал экспертизу с того, что тщательно осмотрел письмо и конверт в десятикратную лупу. Уже после этого поверхностного осмотра он вознес небесам хвалу за то, что они надоумили его надеть резиновые перчатки. Бумага была обильно и искусно припудрена мельчайшим белым порошком. Потому-то и походила она на крылья бабочки. Впрочем, подметить это можно было только при хорошем увеличении, да и требовался глаз только такого спеца, каким был Картавый.

…Вот и отпечатки пальцев «кэмпо». Он изрядно полапал бумагу… А другие? Других отпечатков Картавый не обнаружил. Впрочем, дактилоскопия его сейчас мало интересовала. Картавый понял назначение письма и смысл ругательств. Все остальное не имело значения, уже не имело…

Он бережно опустил пакет с письмом на дно небольшого чемоданчика, снял пинцетом перчатки. Затем тщательно вымыл руки горячей водой и снял трубку внутреннего телефона. Набрал номер Картрайта — тот распоряжался всеми перемещениями и действиями «соддато».

— Картрайт здесь, — раздалось в трубке.

Как непревзойденный специалист и старый соратник Манзини, Картавый входил в свиту «особо приближенных». Потому с Картрайтом он говорил на равных.

— Слушай, малыш, — деланно безразлично протянул он. — Мне нужно съездить на кухню к Алхимику. Доложи отцу и позаботься о конвое.

Кличку свою Картавый носил не зря. Даже под пистолетом не мог он выговорить проклятую букву «р». Потому-то и избегал в разговоре употребления слов с этим звуком. И, надо отметить, достиг поразительной сноровки, хотя смысл его высказываний не всегда сразу доходил до слушателя.

— Ты хочешь съездить в лабораторию профессора Рогана? — догадался Картрайт после секундного размышления.

— Ну да, Алхимика.

— Что-нибудь важное? — насторожился Картрайт.

— Понимаешь… слюна, — не замешкался ни на мгновение Картавый. — Он, кажется, поводил языком, заклеивая оболочку. А остаток слюны — это важно.

— Неужели? — усомнился Картрайт.

— Конечно, — заверил его Картавый и принялся перечислять. — Мужчина или женщина, сколько лет, когда написано письмо, антигены гемической жидкости — все это можно узнать по слюне. Это, по-твоему, не важно?

— Вот никогда бы не подумал, — искренне изумился Картрайт. — А еще что-нибудь раскопал?

— Будет и еще, — многозначительно пообещал Картавый. — Ну что, даешь машину?

— Валяй.

Из лаборатории профессора Рогана Картавый возвращался спустя полчаса, с исчерпывающей информацией. По дороге Картавый еще разок обмозговал положение.

Выходило так, словно он добровольно уселся на бочку с порохом, когда не доложил о своих подозрениях Картрайту и патрону. Но, похоже, порох уже изрядно отсырел. Время ушло не только сейчас, а и тогда, когда письмо только попало на экспертизу. Теперь хозяину, всемогущему «кэмпо» — конец, это совершенно ясно.

Но вот что странно: люди, которые подстроили Манзини каверзу, прекрасно были осведомлены об одной очень важной привычке. Жизненно важной, как оказалось. А ведь о ней знали немногие в самом близком окружении шефа. Выходит, в свите Манзини предатель. Кто он? Вопрос номер один. Под чью дудку пляшет? Тут возможны варианты… Нет! Он правильно поступил, скрыв от Картрайта и «отца» свои подозрения. Теперь у него на руках козырная карта. Правда, неверный ход может стоить жизни, но он-то всегда был незаурядным игроком.

Картавый понял, что «кэмпо» успел получить тихую смерть, как только «Кадиллак» подъехал к крепости Манзини. Ворота настежь… перепуганный насмерть привратник… нигде ни одной машины. Дом, еще несколько часов назад набитый людьми, теперь напоминал брошенный муравейник.

Годы унижений и борьбы сделали Картавого хорошим актером. Он пулей вылетел из машины, схватил обалделого привратника за шиворот и яростно взревел:

— Где «отец»?

— В кли… кли… клинике Рас… рас… Раскина, — проклацал тот зубами.

— Недоглядели! Скоты! А… — На губах его запузырилась кровавая пена.

Картавый дико взвыл и ринулся обратно к машине. Выдернув перепуганного водителя из-за руля, он прыгнул на его место, и «Кадиллак» помчался, ревя стопятидесятисильным двигателем.

Он разбрасывал в стороны встречные автомобили, спихивал на обочину попутные, истошно выл сиреной и игнорировал красный свет светофоров. Через десять минут Картавый был уже в клинике, размеренный быт которой в тот день нарушился самым варварским образом. В чистых светлых коридорах топтались угрюмые боевики с автоматами. Ухоженный газон перед зданием превратился в автостоянку. Десятка два полицейских автомобилей окружили клинику кольцом.

Внутри этого «официального» кордона вторым кольцом расположились машины телохранителей Манзини, Полисмены поигрывали дубинками и угрюмо косились на небритых парней, пиджаки которых зловеще топорщились. В переулке дежурили три пожарных грузовика — на всякий случай. В довершение картины над крышей завис полицейский вертолет.

Картавый с трудом пробился сквозь кордоны. В здание его не пустили. Пришлось затребовать Грога — начальника личной охраны шефа.

Гроги спустился не сразу и выглядел потерянно. О горе, постигшем «семью», Картавый знал, пожалуй, лучше Гроги, но интерес к подробностям проявил повышенный — не дай Бог тот заподозрит что-нибудь.

Узнав, что «отец» совсем плох, Картавый рванул на груди рубаху и впал в прострацию. Его даже пришлось уложить на диван в прихожей и впрыснуть транквилизатор. Заодно укололся и Гроги, искренне преданный «отцу». Потому-то окончательно расстроился при виде «неподдельной» скорби Картавого.

Минут через десять Картавый успокоился и робко осведомился, нельзя ли повидать «отца»? Получив отрицательный ответ, он отправился на поиски Картрайта и нашел его в комнате с табличкой: «Дежурный реаниматолог».

Картрайт беседовал с кем-то по телефону, а в комнате, кроме него, находился телохранитель.

— Исчезни на минутку, — коротко приказал телохранителю Картавый, тот взглянул на Фила — можно, мол? — и, получив подтверждение, послушно исчез за дверью.

Картавый плотно притворил дверь, огляделся по сторонам и, убедившись, что в комнате никого, кроме него и Картрайта, не осталось, устало опустился в кресло.

Фил Картрайт настороженно наблюдал за действиями Картавого, но вопросы задавать не торопился. Наконец не выдержал:

— С чем пришел?

— Что, «отец» совсем плох? — ответил Картавый вопросом на вопрос.

— Безнадежен, — уныло махнул рукой Фил, — дышит за него аппарат, и вообще… тянет только на препаратах.

— А что толкуют эскулапы? — верный привычке Картавый упорно избегал употребления буквы «р».

— В каком смысле?

— Ну… отчего «отец» скопытился?

— А… по-видимому, кровоизлияние в мозг.

— По-видимому?

Фил пристально уставился на Картавого, и по сатанинскому блеску в его глазах Картавый понял — Картрайт знает, а может, и…

— Шефа отравили, — прямо резанул Картавый, раскатив проклятую «р». — Но знают об этом только я, ты — и тот, кто это сделал.

— Письмо имеет к этому отношение?

Картавый угрюмо кивнул.

— Что ты намерен предпринять?

— Я? — усмехнулся Картавый. — Ну… я думаю, что «отца» должен заменить достойный человек. Я помогу такому достойному.

Фил нервно прошелся по комнате из угла в угол, а потом внезапно остановился прямо против Картавого:

— Ты намекаешь на Томазо? Да? По правилам ведь именно он должен занять место «отца».

— Почему именно на Томазо? — неопределенно пробормотал Картавый, глядя куда-то в сторону. — Есть не менее достойные люди.

— Например?

— Ну… некто по имени Фил, я полагаю, мог бы, — и он резко повернул голову и глянул Картрайту прямо в глаза.

Картрайт спокойно выдержал его взгляд, но затем кривая ухмылка поползла по его полному холеному лицу, и, как бы оправдываясь, он тихо процедил сквозь зубы:

— Я ведь не итальянец.

— А это сейчас, по-моему, не главное, — поторопился успокоить его Картавый. — «Семья» у тебя в полном подчинении, тебя уважают, ты силен, а Томазо… Думаю, нам помогут поставить его на место. Так?

— Кто поможет? — прищурился Картрайт.

— Те, кто хочет, чтобы ты занял его место, — дипломатично уклонился от прямого ответа Картавый.

— Значит, ты, как я понял, на моей стороне?

— Можешь на меня положиться.

5

Манзини скромно, как и полагается покойнику его возраста, возлежал в маленьком гробу. Он, казалось, совсем усох и сморщился, зато такого выражения умиротворенности при жизни дона Пьетро никто не наблюдал на его лице.

Траурная месса близилась к концу. Приближался последний акт трагифарса — акт прощания с покойным, и по мере его приближения в среде приближенных и родственников росло смятение и тревога. Причина нервозности заключалась в том, что главный преемник Манзини, Роберто Томазо, глава мощного североамериканского клана, до сих пор не осчастливил траурные торжества своим присутствием. Причину странной задержки знали только двое присутствующих — Фил Картрайт и Картавый, но многие о ней догадывались.

Последний аккорд мессы прозвучал под сводами, и наступила леденящая душу тишина. Ни звука… ни шепота… лишь слабый треск свечей.

Картрайт наконец встрепенулся и обвел костел недоумевающим взглядом. Увы! Его взор так и не обнаружил нигде Роберто Томазо. Картрайт вздохнул сокрушенно и решительно шагнул к гробу. Опустился перед ним на колени, сложил молитвенно руки и уткнулся лбом в полированную, красного дерева, стенку последнего ложа Манзини. Так он долго стоял. Очень долго. Присутствующие успели до мельчайших подробностей изучить рельеф подошв его ботинок. А Томазо все не появлялся.

Наконец Картрайт поднялся, приложился губами к сложенным на животе рукам Манзини и отступил назад. Ему тотчас уступили место у изголовья покойного. Здесь полагалось принимать соболезнования самым близким родственникам.

И хотя Манзини был бесплоден, а его жена давно покинула этот мир, Картрайт, казалось, не понял значения ретирады. Тогда из группы особо приближенных отделился Джованни Картавый. Он приблизился к Картрайту на цыпочках, почтительно склонил голову и отчетливым шепотом, так, чтобы слышали окружающие, произнес:

— «Крестный отец» всегда считал вас единственным и законным сыном. Позвольте выр… разить вам наши глубочайшие соболезнования. Последние его слова были: «Скажите сыночку Фило, что я… я…»

Джованни не договорил — его душили рыдания, и окружающие так никогда и не узнали: что же «отец» сказал «сыночку Фило». Он опустился на колени и потянулся губами к правой руке новоявленного потомка. Картрайт не противился, и Картавый без помех облобызал перстень на его среднем пальце. Вслед за Джованни на лобызание выстроилась длинная очередь.

«Король умер, да здравствует регент», — отметил про себя Картавый и скромно отвалил в сторонку.

А в это же время Роберто Томазо стоял возле покореженных останков своего бронированного шикарного авто и неистово ругался.

То, что он и его сыновья уцелели во время короткой, но жестокой битвы прямо посреди оживленного хайвея, связывающего аэропорт с Майами, нельзя было назвать чудом. И Томазо-старший прекрасно это понял. Нападавшие попросту не ставили цель убить Роберто и его сыновей.

Иначе их тела лежали бы рядом с телами десяти телохранителей. То была просто демонстрация силы и… предупреждение. Что ж, Роберто Томазо внял предупреждению.

В Медельине Фитцжеральда никто не встречал. Возле небольшого здания частного аэропорта дежурило несколько такси. Эдуард махнул рукой, и тотчас одна из них вырулила и услужливо подставила ему блестящий бок.

Фитцжеральд небрежно забросил на сиденье тонкий кейс — весь свой багаж, а сам уселся рядом с шофером. Тот вопросительно глянул на пассажира. Эдуард на плохом испанском назвал адрес, и лицо таксиста почтительно вытянулось. Вилла Доминико Соморы располагалась в самом престижном районе Медельина и, конечно, была хорошо знакома водителю такси.

Минут через сорок они уже въезжали в этот привилегированный квартал. Водитель, лихой смуглолицый парень, резко сбавил скорость, но полисмен в патрульной машине на углу проводил его машину неодобрительным взглядом обитатели квартала пользовались собственными лимузинами, и такси в районе появлялись редко.

По обеим сторонам широкой улицы, в глубине ухоженных тенистых аллей, выстроились шикарные особняки — один вычурней другого. Однако Фитцжеральд с усмешкой отметил, что у местных бонз весьма дурной вкус. Особняк Соморы как раз выгодно отличался от других строгостью форм и отсутствием архитектурных излишеств. Такси проскочило мимо запертых чугунных ворот и притормозило возле увитой какими-то лианами калитки.

Водитель излишне торопливо отсчитал сдачу, и руки его слегка дрожали бедняга явно чувствовал себя не в своей тарелке среди окружающего великолепия. Эдуард компенсировал моральный ущерб лишним долларом. Таксист рассыпался в благодарностях, но поспешил унести колеса подальше.

Фитцжеральд остался в полном одиночестве посреди залитой солнцем улицы. В стене, сбоку от калитки, поблескивала медью табличка: «Синьор Доминико Мануэль Сомора». Под табличкой — крохотная кнопка звонка. Эдуард решительно вдавил ее два раза. Звонка он не услышал, но замок калитки щелкнул, и она отворилась.

Эдуард неторопливо зашагал по аллейке к дому. Он невольно залюбовался столетними стволами и причудливыми кронами деревьев, разноцветными птахами, порхающими вокруг, и не сразу заметил спешащего навстречу смуглолицего красавца в легком кремовом костюме. Воротник накрахмаленной рубахи молодца украшал щегольской платок, и Эдуард отметил про себя, что Алексей Мелешко точно уловил веяние здешней моды.

Красавчик остановился в трех шагах и приветствовал гостя почтительным, но сдержанным поклоном:

— Если не ошибаюсь, синьор прибыл из Лос-Анджелеса и желает видеть синьора Сомору по важному делу? — вежливо осведомился он, демонстрируя великолепную улыбку.

— Вы не ошибаетесь, — коротко кивнул в ответ Эдуард и показал свои тоже весьма недурные зубы.

— Синьор Сомора ждет вас. Я провожу.

Красавчик пропустил Эдуарда вперед и зашагал сзади.

— Как называется эта порода деревьев? — осведомился Фитцжеральд, не поворачивая головы.

— Это гигантская гевея, а вот то — бертолеция.

— Жаль, что такие красавцы не растут в нашем климате, — сокрушенно вздохнул Эдуард, — кстати… Вы не окажете мне любезность идти рядом? Знаете… профессиональная привычка… не люблю, когда собеседник находится за спиной. К тому же вы не просто слуга-дворецкий, и это сразу бросается в глаза.

— Вы правы, — послушно догнав Эдуарда, признался красавчик, — я личный секретарь синьора Соморы.

— Синьор Рикардо, не так ли?

— Да, — немного смутился тот.

— Нелегкая у вас должность, — посочувствовал Эдуард, — и опасная. Вот бедняга Джексон… Как преданно и старательно он служил хозяину, и что же? Впрочем, я вижу, у него достойный преемник. А скажите: дожди у вас часто идут?

Так, мило беседуя, они обогнули небольшой фонтанчик, поднялись по пологой мраморной лестнице и остановились перед массивной, черного дерева дверью с бронзовыми ручками в виде голов ягуара. Чья-то услужливая рука распахнула дверь изнутри, и Эдуард шагнул в прохладный полутемный вестибюль. Он миновал громадное зеркало во всю стену, не удостоив взглядом своего отражения, и ступил на ковровую дорожку.

Кабинет Соморы располагался на втором этаже. Рикардо проводил Эдуарда до самой двери, предупредительно постучал и, откланявшись, повторил:

— Синьор Сомора ждет вас.

Доминико Сомора и вправду поджидал Фитцжеральда, чинно возвышаясь за своим излюбленным светлым столом. Лишь только дверь пропустила гостя, он встал и с нескрываемым интересом оглядел Эдуарда с головы до ног. Эдуард спокойно ответил тем же. Обмен первыми впечатлениями длился долю секунды. Затем Сомора неуклюже вылез из-за стола и направился гостю навстречу.

Они встретились ровно на середине комнаты. Сомора по американскому обычаю протянул руку. Эдуард крепко сжал толстые цепкие пальцы хозяина.

— Доминико Мануэль Сомора, — баском представился тот.

Эдуард замешкался.

— Да полно вам, — махнул рукой Сомора. — Мы, кажется, вышли на тот этап отношений, когда называют настоящие имена. — Что ж… Вы правы. Эдуард Фитцжеральд. — И, если не ошибаюсь, есть еще одно имя? Отцовское?

— Отчество. Да, я русский.

— С русскими я никогда не имел дел, — улыбнулся Сомора уголкам и губ, — но думаю, мы договоримся.

И он жестом пригласил Эдуарда в угол кабинета. Здесь их ожидали глубокие кресла и столик с пепельницей из горного хрусталя. Хозяин замешкался возле резного изящного буфета.

— Что-нибудь покрепче? — радушно осведомился он.

— Не откажусь от любого прохладительного напитка.

— Да… жара в это время несусветная, — посетовал Сомора, выбирая из бара бутылки. — Знаете ли, при всем моем положении я ужасно демократичный человек. Я ведь из простых арендаторов, — балагурил он добродушно, выставляя на стол бокалы. — Вот, например, не люблю по таким пустякам беспокоить слуг. И вообще — не терплю чванства и спеси, мои друзья хорошо знают об этом и не церемонятся. Предлагаю и вам следовать их примеру. Хотите что покрепче — наливайте сами, без стеснения. Лично я предпочитаю неразведенный ром с сахаром. Вот сигары, — он подвинул Эдуарду ящик и грузно опустился в свое кресло. — А знаете, — продолжал он, отведав излюбленного напитка, — я вас представлял несколько иначе.

— Постарше? — усмехнулся Фитцжеральд.

— Нет, вовсе не это. Просто у вашей фирмы такая вывеска, что я ожидал встретить этакого чинушу в сутане и с четками. Кстати: фанатов такого типа я всегда опасался. Они лживы, бескомпромиссны и слепы — как в принципе, наверное, и любые фанатики.

— А разве вы не воспитываете в своих подчиненных фанатизм?

— Ни в коем случае! Я просто требую беспрекословного подчинения закону — нашему закону, — подчеркнул Сомора, — и хорошо плачу за работу. Единственно, во что мои люди свято верят, так это в неотвратимость наказания в случае предательства. Это мое кредо. А разве у вас другие принципы?

— Несколько иные, — уклонился Эдуард от ответа.

— Впрочем, это не важно, важен результат. А признайтесь, ведь старый пройдоха Сомора таки припер вас к стенке, а?

Возразить на это Эдуарду было нечего.

«Старый пройдоха» действительно припер всех к стене. Причем припер в тот момент, когда казалось, что сам загнан в угол и деваться ему некуда. И сделал он это столь нетрадиционным, но действенным способом, что Сергей Надеждин даже усомнился: уж не начитался ли синьор Доминико Мануэль классиков марксизма-ленинизма?

Суть способа Соморы состояла в том, что он объявил забастовку. Самую что ни на есть настоящую забастовку. Он расторг все контракты с заокеанскими партнерами и наотрез отказался поставить кому-либо хотя бы унцию кокаинового порошка. Кокаин в Штатах от Соморы получали «семьи» Лича, Магоини и Томазо. Половину товара «семьи» сбывали в подконтрольных штатах сами, а половина шла в обмен на героин. Героиновым бизнесом занимались четыре «семьи» «великолепной семерки». Эти «семьи» имели собственные каналы контрабанды, своих торговцев и поставщиков. Героин шел в основном из «Золотого треугольника»[24]. Одержав победу в войне с «семьями» Манзини и Лича, «русская группа», возглавляемая Фитцжеральдом и Саяниди, рассчитывала, что возьмет полный контроль над деятельностью побежденных «семей» и над Соморой. Тут-то синьор Доминико и поднес всем под нос кукиш, и контролировать оказалось нечего. Для кокаинистов Калифорнии и Флориды настали «черные» времена. Такого вся история наркобизнеса в штатах еще не знала. С подпольных складов выгребались последние запасы крэка. Их хватило на две недели. Вслед за кокаином стал исчезать героин.

«Героиновые семьи» отказались поставлять товар «семьям» Картрайта, Томазо и Гвичиарди, сменившему Лича, за деньги. Они требовали крэк, а не доллары. Цены на героин сразу взвинтились втрое, а на калифорнийских и флоридских «наркорынках» появились коммивояжеры северных «героиновых» «семей».

Первыми во Фриско и Лос-Анджелесе появились агенты Бальдоссери. Конечно же, Картрайт и Томазо не взирали умильно на такой открытый грабеж. Уже через три дня морги Сан-Франциско, Лос-Анджелеса и Окленда походили на скотобойни Чикаго. Папа Бальдоссери схватился за голову и приказал трубить «отбой». Увы! Его примеру не последовали три остальных «героиновых» братства.

Назревала новая междоусобная война. А между тем наркоманы уже грабили аптеки и больницы. И тогда Томазо-старший отправил в Медельин к Соморе старшего сына. Едва его самолет вырулил на посадочную полосу, как навстречу ему выехали три бронированных «Мерседеса». Винченцо Томазо спустился по лесенке с улыбкой и ступил на нагретые плитки аэродрома. Из головного «мерса» выкатился ловкий красавчик и направился к нему. Винченцо вяло протянул ему руку с золотым перстнем на среднем пальце.

Красавчик нагло проигнорировал царственный жест и с ходу довел до сведения Томазо-младшего, что у того очень мало времени — ровно столько, сколько требуется, чтобы подняться в самолет, заправиться и лечь на обратный курс. Винченцо вспыхнул и затребовал объяснений. Красавчик охотно пояснил, что его хозяин садится за стол только с достойными партнерами и не якшается с их слугами.

Винченцо закусил в бешенстве губу и смерил наглеца с ног до головы гневным взглядом. Но тот невозмутимо скалил ослепительно белые зубы и ничуть не смущался. С каким бы наслаждением Томазо съездил ему по клыкам! Даже рука дрогнула. Но Винченцо удержался.

— Ладно, — чужим сдавленным голосом посулил он. — Я тебя, собака, хорошо запомнил. Еще посчитаемся.

С лица красавчика, к удовольствию Винченцо, слетела улыбка. Он злобно сверкнул черными глазами и прошипел в ответ:

— Долгая память укорачивает глупую голову.

Винченцо, казалось, не слышат ответной угрозы. Он окинул отсутствующим взором дали, развернулся на каблуках и нырнул в свою «Савойю». Вслед за ним поторопились два телохранителя.

После Томазо рискнули попытать судьбу и Картрайт с Гвичиарди. Увы! Их ожидал еще более суровый прием. Тогда предприимчивые «отцы» сунулись было в Перу и Боливию. Здесь их ожидал радушный прием, но… вежливый отказ. Отказ мотивировался тем, что весь урожай нынешнего года предназначен Европе — согласно контрактам, но вот в следующем году…

Конечно же, «отцы» не удовлетворились таким объяснением. Они навели справки и выяснили, что накануне их визита в Боливии и Перу уже побывал синьор Сомора. Он навестил местных кокаиновых баронов, поделился с ними планами на будущее и, как бы вскользь, дал понять, что смешает с дерьмом каждого, кто попытается этим планам помешать.

Цену обещаниям Соморы, даже брошенным вскользь, хорошо знали во всей Южной Америке, потому-то торговая миссия американских «отцов» с треском провалилась.

Тогда Картрайт попытался снова собрать «совет семерых». Это ему удалось. Но когда семеро «кэмпо» собрались в Майами, вместе с поздравительной депешей, выдержанной, правда, в ироническом стиле, пришел ультиматум синьора Соморы. В ультиматуме Сомора уведомлял, что будет вести торговые операции только с «небесными братьями», а остальные «кокаиновые семьи» пускай кормятся из их рук. А если они этого не хотят, то пусть убираются к чертовой бабушке.

И тогда Эдуарду Фитцжеральду пришлось срочно вылететь в Медельин.

— Знаете, когда я окончательно убедился, что с вами можно иметь дело? — прищурился Сомора.

Эдуард отрицательно махнул головой.

— Когда узнал, что прибыли вы обыкновенным рейсовым самолетом, без охраны и с одним кейсом в руках.

Фитцжеральд рассмеялся:

— Не понимаю: какая же тут связь с моими деловыми качествами?

Сомора многозначительно поднял палец:

— Связь есть! Как вы думаете, почему именно Манзини, а не кто другой, достиг высшей точки своей карьеры и высшей власти?

— Тут много причин. Разве можно определить в двух словах?

— Можно, можно, — заверил Сомора. — Пьетро трудился ради идеи, во имя идеи, а не собственного тщеславия. Он был скромен и бескорыстен лично, хотя ему и принадлежал весь мир. А вот Томазо чересчур тщеславен, а Картрайт еще и алчен. Для них важна не только власть, но и внешние ее атрибуты. Они никогда не достигнут высот Манзини.

— А что это за идея? — иронично прищурился Эдуард.

— Честь и могущество «семьи», клана, Италии, наконец. Они ведь и в Штатах остаются теми же сицилийцами и корсиканцами. Разве не так?

— Так, — кивнул Фитцжеральд согласно.

— И в этом их сила. Но, кажется, и вы, русские, это понимаете, поэтому я буду иметь с вами дело. А теперь об этом самом деле. Никаких двадцати пяти процентов ни вам, ни кому другому я платить не намерен. Угроз я тоже не боюсь. А товар я вам поставлю — и только вам.

— Хм… — с сомнением покачал головой Фитцжеральд. — Признаться, у нас были несколько иные планы.

— Да знаю я эти ваши планы, — пренебрежительно отмахнулся Сомора. — Вы собираетесь контролировать, верней рэкетировать, всю американскую мафию и при этом не заключать никаких торговых сделок, не вмешиваться ни в шоу-бизнес, ни в проституцию. Эдакий чистый «королевский» рэкет. Так?

— Так.

— Не выйдет, — твердо отрезал Сомора.

— Это почему? — откинулся на спинку кресла Эдуард.

— Потому что так не бывает, и… я не хочу этого. Да и никто не хочет. Вас попросту раздавят, как пойманного в постели клопа, — и все. Так что принимайте мое предложение. Я сильный и порядочный партнер. Вы в этом уже убедились. А вместе мы раздавим любого в этом мире. Пусть товар идет по старым каналам через Картрайта, Томазо, Гвичиарди, но хозяином будете вы, и только вы. — Ну что, — Сомора поднял бокал, до половины наполненный ромом, — за успех совместного предприятия, синьор русский?

— Что ж, — развел руками Эдуард. — Быть тому.

За окном бушевал настоящий тропический ливень. Он громко шелестел листвой, травой, покорно согнувшейся под его тяжестью, тугие струи выбивали на подоконнике барабанную дробь и сами дробились на миллиарды блестящих шариков.

Шарики летели во все стороны, сливались и тяжелыми каплями падали на пол и на ботинки Алексея Мелешко.

Алексей стоял уже в маленькой лужице возле распахнутого настежь окна, но это его нисколько не смущало. Он любил дождь. Дождь всегда его убаюкивал — и даже маленький домик на окраине Медельина казался ему теперь уютным и покойным.

Джеймс Мейсон беззаботно покачивался в кресле-качалке, дымил сигаретой и с интересом наблюдал за охотой юркого длинноногого геккончика.

Геккон, постоянный обитатель этой комнаты, нисколько не стеснялся присутствием гостей Он проворно шнырял по стенам, потолку и старательно подбирал насекомую мелочь, укрывшуюся в помещении от дождя. Так он набивал свое вместительное брюшко, пока не нарвался в углу на угрюмого флегматичного богомола. Геккон был совсем крохотный, а богомол длинный и упитанный.

Противники выступали в разных весовых категориях, но геккона это не смутило. Он смело ринулся в бой.

Богомол долго удерживал противника на дистанции редкими, но мощными ударами когтистой лапы. Геккон ловко уклонялся и кружил вокруг богомола, стараясь зайти тому в тыл. Но богомол был начеку. Первый, он же последний раунд затянулся. Наконец геккон обманул противника вильнув хвостом. Богомол ошибся. Он круто развернулся, промахнулся, мазнув лапой по воздуху, и тотчас, атакованный сзади, почти наполовину исчез в широко разинутой пасти удачливого соперника.

Мейсон похлопал в ладоши и, продолжая прерванный минуту назад разговор, уточнил:

— Это все?

Алексей вздрогнул и с сожалением оторвался от окна:

— Все.

— Так… значит, здесь дело закончилось, и нам предстоит работа в Индокитае. Однако размах у нашего друга Фитцжеральда грандиозный. Осталось только заручиться нашим согласием. Да?

— Да, — пожал плечами в ответ Алексей.

— Так вот: я этого согласия не даю, — Мейсон энергично качнул кресло и сплюнул на пол.

Алексея это заявление не очень удивило. Он давно догадывался, что Мейсон желает выйти из игры. Но интересовало его другое, и он, пользуясь моментом, решил задать волнующий его вопрос:

— А почему, если не секрет?

— Не секрет, — кивнул Мейсон, словно сознавая законность этого вопроса. — Дело в том, что все эти громкие фразы о необходимости борьбы со злом вылились в обыкновенную грызню между кланами. Какая, к черту, разница: итальянцы, колумбийцы, русские… Мафия — она и есть мафия. А я, старый дурак, попался на удочку твоего шефа и заделался на склоне лет натуральным мафиози. Разве не так? Но теперь хватит с меня. Я говорю «нет».

Алексей снова повернулся к окну, выстучал пальцами на подоконнике похоронный марш и разочарованно сознался:

— А жаль… Если честно, мне тоже не по душе игра этого Фитцжеральда и цель, которую он поставил. Однако… Мне попросту некуда деваться.

— А почему некуда? — Мейсон достал из кармана очередную сигарету и неторопливо размял ее в руках. — Мы ведь с тобой неплохо сработались, а? Могли бы найти для всей нашей компании неплохую работенку где-нибудь, ну, скажем… в том же Индокитае. Как тебе такая перспектива?

Алексей круто развернулся и недоуменно уставился на Мейсона.

— А что, — невозмутимо продолжал тот. — Деньги у нас есть. Можно, например, организовать частное агентство путешествий по джунглям Азии. Эдакое азиатское сафари. Чем плоха идея?

— Идея, может быть, и неплоха… — задумчиво потер переносицу Алексей. — Только… Послушай: а может, и впрямь? Я исчезаю, будто меня и не было, и выплываю где-нибудь в Бангкоке. Там и встречаемся. Что, не пройдет разве такой фокус?

— Пройдет, — согласился Мейсон. — У тебя пройдет. А я постараюсь отвлечь пока внимание твоих друзей. Да и с Фитцжеральдом мне надо поговорить.

— А что ты намерен ему сказать?

— Всего одно слово, — загадочно улыбнулся Мейсон.

…Часы в необозримом зале Лос-Анджелесского аэропорта мелодично звякнули, отмечая полдень. В это время эскалатор и вынес в зал полковника Мейсона и сержанта Доули. Доули топал впереди Мейсона и тащил два громадных чемодана. Мейсон, налегке, степенно вышагивал за ним. С сигарой в зубах и руками в карманах, он всем своим видом давал понять, что плевал на все и на всех. В зале отставную парочку уже поджидали Фитцжеральд и Надеждин.

Завидев Мейсона, Эдуард с протянутой для приветствия рукой двинулся навстречу. Мейсон, не замечая протянутой руки, остановился и смерил Фитцжеральда презрительным взглядом. Тот открыл было рот, но Мейсон опередил его.

— Дерьмо! — тихо, но внятно процедил он сквозь зубы, и дружеское приветствие застряло у Эдуарда в глотке.

Мейсон обогнул его, словно Фитцжеральд был каменной тумбой, и неторопливо зашагал к выходу. Лопатки Доули мелькали уже далеко впереди.

Сергей вопросительно глянул на Эдуарда. Тот вздохнул, развел руками и сокрушенно сознался:

— В конце концов, он имеет полное право.

— Постой! — встрепенулся Сергей. — А где же Лешка?

— Это ты у него спроси, — растерянно пожал плечами Эдуард и кивнул в сторону удаляющегося Мейсона.

Сергей чертыхнулся и помчался вдогонку.

8

Поиски исчезнувшего Мелешко продолжались вторую неделю, но тот словно в воду канул.

В конце третьей недели Алексей объявился, но отнюдь не благодаря усилиям ищеек Залужного и Бачея. Письмо пришло прямо на квартиру Надеждина.

«Дорогой Сережа, — начиналось оно. — Прости, что доставил вам столько хлопот. Ты вправе обижаться, что я исчез не попрощавшись, но так будет лучше для всех нас. И, честно говоря, я боялся, что при личной встрече ты снова убедишь меня, как убедил четыре года назад. Спасибо за науку. А искать меня больше не нужно. Передай лучше ребятам от меня привет.

Совет напоследок: не очень-то доверяй своим новым друзьям. Мейсон круто, но достаточно объективно изложил свою точку зрения, и я с ней согласен. И еще: не удивляйся, если в один прекрасный день ты получишь письмо с требованием перечислить на некий счет крупную сумму за подписью, например, „Братья Самаритяне“ или что-то в этом же духе. Все в этом мире рано или поздно повторяется.

Твой Алексей Мелешко».

Сергей отложил письмо, подошел к окну и поднял раму до упора. Снизу навстречу потянулись зеленые руки клена. Клен ласково зашептал Сергею на ухо, а из его листвы глянул испуганно чей-то любопытный глазок. Сергей всмотрелся и заметил горлицу с черной каемкой на шейке. Птица распласталась на ветке и настороженно вертела изящной головкой. Сергей погрозил ей пальцем, в ответ горлица недовольно проворковала что-то и на всякий случай перебралась бочком поближе к стволу дерева.

Вид из окна точь-в-точь напоминал родной южнорусский пейзаж, и у Сергея даже сердце екнуло. Но из-за угла вывалил тупорылый полицейский «Плимут», и сходство сразу исчезло.

Сергей матерно, от души, выругался и опустил оконную раму.

Примечания

1

Барыга — скупщик краденого (блатн.).

2

Ксива — документ (блатн.).

3

Фуфло — ложь (блатн.).

4

Фарт — удача, везение (блатн.).

5

Амрита — напиток вечности, употребляемый богами.

6

Махапаринирвана — уход из жизни, обретение великой нирваны.

7

Фунт равен 453,6 г. (16 фунтов — 7,257 килограмма).

8

Бодхисатва — «живой бог» Существо, достигшее спасения, но принимающее участие в спасении других.

9

Кармел — маленький город в 130 милях к югу от Сан-Франциско.

10

«Зеленые береты» — спецподразделения армии США, «кожаные затылки» солдаты морской пехоты США (авт.).

11

Сурукуку — ядовитая змея, отличающаяся особо свирепым нравом, нападает всегда первой (авт.).

12

Пекари — крупный грызун, водосвинка (авт.).

13

«Дикие гуси» — так называют себя наемные солдаты.

14

Буэновентура — крупный колумбийский порт.

15

Имеется в виду Барбаросса.

16

«Черная вдовушка» — так еще называют паука-каракута. Самка каракута после оплодотворения пожирает, как правило, самца. Яд каракута смертелен.

17

«Супер-Кобра» — марка боевого вертолета.

18

«Хеллфаир» противотанковая управляемая ракета.

19

«Сайдвиндер» — ракета класса «воздух — земля».

20

Фундадор, риоха, альта — испанские вина.

21

Дефолиация — уничтожение листвы.

22

Хиппи — человек-цветок.

23

Вентура — городок и графство, примыкающие к графству Лос-Анджелес.

24

«Золотой треугольник» горный район на стыке Бирмы, Таиланда и Лаоса.

Content

Михайлов Сергей
НАРКОДРЯНЬ
(Серия «Спецназ»)

Часть 1 СОР В ИЗБЕ

Часть 2 БЕЗ ПРАВИЛ

Часть 3 ЧЕРНАЯ ОРХИДЕЯ ПОЛКОВНИКА МЕЙСОНА

Часть 4 «КОКАИНОВОЕ ЭЛЬДОРАДО»

Часть 5 «КОЗА НОСТРА»? «КОЗА НОСТРА»!!!

Примечания