Михайлов Сергей

РАБЫ НЕМЫ

…выпросил карандаш и несколько листов бумаги. Не хотели давать, уроды, не положено, мол, тебе колющих предметов, не ровен час, сотворишь с собой что-нибудь. Это что же, спрашивается, я могу с собой сотворить, коли наутро мне так и так пулю в затылок получать? Но потом всё ж таки дали.

А мне позарез надо было. Одна ночь осталась, потом хана мне, вышка по полной программе. Всё одно не засну — какой уж там сон, когда мандраж до самых кишок пробирает! Никогда больше трёх строк зараз не писал, а тут чувствую, гложет что-то изнутри, требует выхода. Нет, это не исповедь какая-нибудь, и не попытка оправдаться. Не перед кем мне оправдываться. Всё делал, как Бог на душу положил. Но объясниться хочу. Чтобы не было кривотолков на мой счёт, чтоб поняли те, кто останется, душу мою изломанную, искорёженную. И ведь хотел-то всего ничего: жить по-человечески, свободно. И не быть рабом. Да вот промашка вышла…

Потому и взялся за это непривычное для себя дело — изложить всё на бумаге. Как на духу, честно, откровенно, без замалчиваний.

Жизнь никогда меня не баловала. Вечно оказывался я в каких-то передрягах, с самого моего рождения и по сей день. Всё всегда шло наперекосяк, уводило куда-то в сторону, пыталось согнуть, растереть, растоптать. А я, молодой да зелёный, плыл по течению и ни о чём не думал, пока кривая не вывела меня на скользкую дорожку. Случилось так, что по пьяной лавочке грабанул я табачный киоск. Не один, конечно, с дружками, такими же как я, отпетыми лоботрясами. Ясное дело, нас тут же замели. Влепили каждому по пятёрке. Мне тогда только-только стукнуло восемнадцать, я и жизни-то ещё толком рассмотреть не успел. Словом, попал я на нары. И затосковал.

Четыре года отбарабанил я на далёком севере, гнул спину на лесозаготовках, терпел побои и издевательства от вертухаев и своих же сокамерников. Самый молодой был среди них, хилый, нескладный, вот и доставалось. Здесь, на зоне, действовал только один закон: «Кто сильнее, тот и прав». Сортиры заставляли драить, с утра и до ночи. Мордовали почём зря, в тюремном лазарете не раз потом отлёживался, то с сотрясением, то с переломом, то с отбитыми почками. А потом в «петухи» определили. Бить перестали, но лучше бы били: это было ещё похлеще мордобоя. Длинными тёмными ночами, когда жизнь на зоне замирала, лежал я без сна на животе (на спину перевернуться не мог: тамошние педерасты работали без выходных) и рвал зубами жёсткую подушку от стыда и душившей меня обиды. Дважды вынимали меня из петли. Ну что я, скажите, мог сделать? Ничего. Только терпеть, терпеть, терпеть. Считать дни до конца срока. И таить в душе назревающий нарыв.

На последнем, пятом году моей отсидки перевели меня куда-то под N-ск, место относительно спокойное и тихое. Здесь матёрых рецидивистов почти не было, а собралась в основном публика по первой ходке, как правило, проходившая по сто пятьдесят восьмой (как и я сам), до садистских утех и извращений не охочая. Поначалу мне показалось, что моим бедам пришёл конец, но не тут-то было. Среди вертухаев был один бритый красномордый бугай, отличавшийся недюжинной силой и бешеным нравом, наводивший страх на всех обитателей зоны. Огромные кулаки у него вечно чесались, и не раз можно было наблюдать, как он крошит ими чьи-нибудь челюсти или плющит носы ослушникам. Силу его удара испытал на себе и я, причём не раз и не два. За глаза его прозвали Зверем. Да он, похоже, и не против был такой кликухи, принимая её как должное. Его боялись все.

И всё же теперь мне было намного легче, чем прежде. Я уже не был тем зелёным юнцом, каким попал на зону четыре года назад, и школа, которую я прошёл там, на севере, научила-таки меня жить по уши в дерьме — и выживать. Да и среди заключённых я слыл ветераном, так как попал сюда не с улицы, а из далёкого северного лагеря, зловещие слухи о котором доходили и до этого провинциального захолустья. Не было здесь и лесоповала, а исправительные работы сводились к пошиву грубой армейской обуви для наших доблестных вояк. Ежедневно, ещё затемно, нас сгоняли в огромный душный цех, где нестерпимо воняло плохо выделанной кожей, а вечером, после тщательного обыска (что-либо выносить из цеха категорически воспрещалось) нас гнали обратно в камеры. Надзирал за работой, как правило, Зверь, он же и поднимал нас с ранья одним и тем же грубым окриком: «Рабы, на работу! Живо!»

Меня всего трясло, когда я слышал это «рабы». На дух не переносил мерзкого слова, оно приводило меня в бешенство, и я до боли стискивал зубы и едва сдерживался, чтобы не вцепиться ими в собственные вены. Не мог, не хотел я быть рабом! Не хотел быть жалким червём, копошащимся в грязи! Всем своим нутром восставал против этого.

Это случилось за несколько месяцев до моего освобождения. Стояло жаркое лето, от духоты и пыли нечем было дышать, да ещё эта ежедневная вонь в цеху, от которой буквально выворачивало наизнанку. Едкий солёный пот заливал глаза, в считанные минуты в глотке всё пересыхало. Тараканами и вшами кишело всё вокруг. Участились случаи отравления пищей и вспышки кишечных заболеваний. В тюрьме всерьёз опасались эпидемии дизентерии. Тюремное начальство ужесточило режим, но больше всех, конечно же, лез из кожи Зверь: его зубодробильные кувалдометры теперь не знали передышки — только кости хрустели под их мощными ударами. Всё чаще и чаще роптали заключённые. Обстановка на зоне накалилась до предела.

В один из таких дней нас, как обычно, выгнали на работу. С самого утра всех мучила жажда, царило всеобщее уныние. Надзирал за нами Зверь, злой, как сам чёрт. В тот день он лютовал пуще прежнего. Духота в цеху стояла невыносимая, и человеку его комплекции, ясное дело, доставалось от жары больше, чем нам, доходягам, перебивающимся на скудных казённых харчах. Пот с него лил ручьями, он то и дело снимал форменную фуражку и протирал бритую голову смоченным в ржавой воде носовым платком. Мы работали, не решаясь поднять на него взгляд, но краем глаза настороженно следили за каждым его движением. Не дай Бог попасться ему под горячую руку! Уже трижды за это утро он пускал в ход свои кулачищи, а его хриплый, сорванный от постоянных окриков, пропитой голос не смолкал ни на минуту.

Так уж в тот день выпали фишки, что мне довелось работать в двух шагах от его поста, и это соседство не могло не внушать мне серьёзных опасений за собственную шкуру. Я тупо, бездумно смотрел, как механически орудуют мои пальцы, как из-под их неуклюжих движений выползают уродливые кирзачи, а мыслями тем временем вертелся возле моего тюремщика, исподтишка наблюдая за каждым его шагом, ощущая на себе каждый взгляд его заплывших свинячьих глаз. Вот он в очередной раз снял фуражку, чтобы промокнуть платком выступивший на голом черепе пот, и небрежно швырнул её на верстак, буквально в метре от меня. Тут кто-то его окликнул: похоже, вызывало начальство. Выругавшись, хрипло рявкнув: «Всем работать, ублюдки, мать вашу!!», он ушёл, так и забыв фуражку на моём верстаке.

И тут у меня в голове стрельнула дикая мысль.

Схватив с верстака оставленную впопыхах фуражку, я быстро нацепил её себе на башку. Это вышло как-то само собой, просто взял и надел. Потом выпрямился во весь рост и огляделся.

Я увидел то, что каждый день видел, наверное, этот выродок Зверь: десятки сгорбленных спин, пришибленные позы, но главное — безысходность, рабскую покорность во взглядах, животный страх в устремлённых на меня глазах. Нет, не на меня — на мою фуражку. Это она оказывала то магическое, парализующее действие, которое приводило к такому поразительному эффекту. Я понял: фуражка для них (и для меня тоже, чего уж греха таить) — это символ власти, власти неограниченной, страшной, безусловной. Власти, которая превращала всех нас в рабов.

Но понял я ещё и другое. Помимо рабов, которых большинство, есть ещё и другие — те, кто властвует над рабами. Хозяева. Да, хозяева, именно так я окрестил этих избранных. Зверь, например, был хозяином, он был им потому, что имел неограниченную власть над рабами, над этим загнанным в угол быдлом, стадом послушных баранов, к которым, увы, относился и я. Хозяев отличала именно власть, и ещё свобода — свобода не быть рабом. Но если ты не хозяин, ты можешь быть только рабом. Третьего здесь не дано.

На какой-то миг, всего на несколько секунд я ощутил себя таким хозяином, ощутил столь остро, что едва не захлебнулся от восторга. Ощущение власти было сладким, захватывающим, щекотало моё самолюбие, но главное — я перестал чувствовать себя рабом. Ненадолго, на пару мгновений — пока заключённые не поняли, кто на самом деле стоит перед ними, и не начали угрожающе роптать, — но этих мгновений оказалось достаточно, чтобы я окончательно прозрел. Подобно хищнику, я впервые почувствовал вкус крови, и отныне вся моя жизнь перевернулась.

Теперь я знал, что никогда больше не смогу быть рабом.

Моя выходка не прошла для меня даром. В тот же вечер меня жестоко избили. Свои же, рабы. Не лезь, мол, со свиным рылом в калашный ряд, соблюдай, мол, кастовую принадлежность. Однако побои я перенёс с удивительным спокойствием, тая в душе только одно желание — поскорее выбраться из этого дерьма. А там, на воле, я всем покажу, кто здесь хозяин.

Оставшиеся несколько месяцев до окончания срока отсидки я провёл в каком-то тумане, в полубреду, по инерции, чисто механически продолжая влачить своё жалкое, убогое существование. Но мысль моя продолжала бешено работать, и к концу срока я уже твёрдо знал, что буду делать на свободе. У меня созрел грандиозный план, которому я отныне собирался посвятить все свои силы.

Выйдя на волю (это случилось как раз под Новый год, мне выдали немного денег, драную армейскую телогрейку, облезлую кроличью ушанку и изъеденные молью валенки — это чтобы я на первых порах не околел от голода и холода), итак, выйдя на волю, я не поехал на родину, с которой меня ничего более не связывало, а остался здесь же, в N-ской губернии, обосновавшись в небольшом заштатном городке. В первую очередь нужно было позаботиться о жилье и средствах к существованию.

С жильём вопрос решился довольно скоро.

Это получилось как-то само собой. Первую свою ночь по прибытии в город я наметил провести на городском вокзальчике, в обшарпанном зале ожидания, где обычно гужевались местные бомжи да отсыпалась пьянь, но прежде зашёл перекусить в станционную забегаловку. Здесь-то я и наткнулся на одну девчушку, тамошнюю официантку. Разговорились. Я в двух словах рассказал о себе, она поведала о своей печальной судьбе. Живёт одна с пятилетней дочерью, кое-как перебивается на нищенскую зарплату. Муж недавно погиб в Чечне: ещё трёх месяцев не прошло, как пришла похоронка. Да, было что-то общее в нашей судьбе — одиночество, что ли? Словом, пожалела она меня, и в ту ночь я спал не среди вокзальных бомжей, как планировал, а в маленькой уютной квартирке, на настоящей кровати, на белых, туго накрахмаленных простынях. Отмыла меня, накормила от пуза, одела в ненужное теперь мужнее бельё и уложила в свою постель. Я так вымотался за эти дни, что даже близость её тёплого, податливого тела не помешала мне уснуть, едва голова моя коснулась подушки. Но как бы крепко я ни спал, сквозь сон я смутно слышал, как она плакала — беззвучно, стыдливо, опасаясь меня разбудить. А наутро не отпустила. Живи, сказала, пока не надоест. Я и остался.

Деньжатами разживался где только мог. То грузчиком подработаешь в какой-нибудь овощной палатке, то на стройке кирпич покидаешь да бетон помесишь, то в сторожах ночь-другую прокантуешься. Случалось, и приворовывал — но аккуратно, с оглядкой, чтобы вновь не попасться. Второй ходки я бы уже не вынес. Хватит.

За всеми повседневными заботами не забывал я и о главном — о плане, который созрел у меня ещё там, на зоне. Пора было приступать к его осуществлению.

Обшарив весь городок, на самой окраине наткнулся я на целый квартал, подлежавший сносу. Квартал походил на вымерший после атомной бомбёжки город. Жильцов из стареньких одноэтажных кургузых бараков давно уже выселили, теперь они пустовали, покинутые всеми, частью обвалившиеся, частью покосившиеся, полуразрушенные. Волна мародёров уже схлынула, поживиться здесь было нечем, и нынче в заброшенном квартале обитали только крысы да немногочисленные городские бомжи.

В поисках подходящего убежища я тщательно исследовал квартал, пока не нашёл наконец то, что искал. Это было завалившееся набок, разграбленное строение, более древнее, чем большинство соседних бараков — но именно эта древность и привлекла моё внимание. В этих довоенных постройках, как правило, делались погреба или подвалы. Так оно и оказалось. Не сразу, но всё же в одном из помещений я обнаружил в полу заваленный обломками мебели, битым кирпичом и какими-то коробками деревянный люк, примерно метр на полтора, ведущий в тёмный сырой погреб. Раздобыв к тому времени фонарик, я осторожно спустился по шаткой прогнившей лестнице и очутился по щиколотку в воде. Погреб оказался довольно просторным и уходил вниз не менее чем на три метра. В одном из углов я наткнулся на несколько пустых бочек из-под солений, вдоль самой дальней стены тянулись деревянные стеллажи, усыпанные глиняными черенками и какими-то проржавевшими жестянками. В последний раз окинув взглядом свою находку, я принял окончательное решение: бросаю якорь здесь.

Не в самом погребе, конечно, погреб мне нужен был для другого, а непосредственно над ним, в помещении, которое чудом сохранило несущие стены и часть крыши над головой. Зимой, ясное дело, здесь будет холодно, но вот летом… Да, именно к лету должна быть завершена подготовительная часть моего плана. А там… о, там я всем покажу, кто есть кто!

Стоял февраль. Зима в этих краях выдалась тёплой, сырой, слякотной. Оно, может, и к лучшему: морозы мне сейчас были ни к чему. До весны оставалось совсем ничего, а там, глядишь, и лето подоспеет. Не тратя времени зря, я начал действовать. На стройке, что была неподалёку, разжился тачкой для перевозки всякого строительного хлама, там же наткнулся на целую гору песка. Песок оказался очень кстати. Без малого неделю я потратил на то, чтобы свезти в свою развалюху достаточно песку и ссыпать его в облюбованный мною подземный тайник. Работал ночами, чтобы лишний раз не светиться. Потом спустился вниз и разбросал песок ровным слоем по всему погребу — так, чтобы вода впиталась в него и больше не хлюпала под ногами. Покончив с одним делом, я тут же принялся за другое. Пошарив по ближайшим баракам, набрал целую кучу старого тряпья — настолько старого, что им брезговали даже бомжи. Однако мне сгодится и эта рвань — ведь не для себя же беру! Побросал его вниз, в погреб, а в голове уже шевелилась другая мысль.

Нужно было разжиться электричеством. Без него мне труба. Ясно, что дом, вернее, его развалины, были обесточены. Но я не терял надежды найти выход. Голь, как известно, на выдумки хитра.

Через весь квартал шла узкая улочка, некогда освещённая десятком редких уличных фонарей. Кое-где они ещё стояли, однако большинство, поддавшись разрушительному влиянию времени и мародёров, давно уже рухнули. Один из фонарных столбов стоял когда-то и напротив моей развалюхи. Теперь он лежал, сокрушив при падении два-три небольших деревца, что росли рядом. На изломе толстого бетонного цилиндра, в полуметре от его основания, торчали ржавые огрызки арматуры и оголённые провода. Может быть, я не обратил бы на него внимания, если бы в один из промозглых мартовских дней, когда с неба сыпались липкие хлопья мокрого снега, а всё окружающее пространство насквозь пропиталось влагой, я случайно не коснулся рукой торчащего из земли бетонного обрубка. Тело вдруг свела судорога: меня шарахнуло током. Да так шарахнуло, что я отлетел метра на три и шлёпнулся в лужу. Тогда-то я и понял, что не весь квартал обесточен. По чьей-то халатности линия уличного освещения всё ещё оставалась под напряжением. Найти нужной длины кабель, подсоединить к токоведущим проводам и затем протащить его до моей хибары не составило особого труда. Пришлось, конечно, повозиться, да и риск попасть под напряжение в этой чёртовой сырости был слишком велик, однако своего я всё-таки добился. И вскоре в моём погребе, под самым потолком, уже горела лампочка. Включать и выключать её я мог, находясь снаружи, над люком, да и менять её можно было, если перегорит, не спускаясь вниз. Чуть позже приобрёл на городском базаре подержанную электроплитку и тоже приволок её сюда, в моё тайное убежище. Пригодится. Там же, на базаре, купил большой амбарный замок. Надо же как-то запирать свой тайник! За повседневными заботами пролетели март, апрель, половина мая. Весна в город пришла быстро, и уже к середине последнего весеннего месяца установились по-настоящему летние тёплые деньки. У меня к тому времени всё было готово. Пора было начинать.

Я так и продолжал жить у моей доброй вдовушки. С нею было легко и просто, меня вполне устраивал её тихий, покладистый характер, отзывчивость, душевная теплота, какая-то удивительная способность угадывать все мои желания. Она никогда не лезла ко мне с обычными бабьими вопросами, никогда не допытывалась, где я пропадаю ночами, а то и целыми сутками. Порой мне казалось, что она и так всё понимает, без слов. Её доброта не была мне в тягость, напротив, мне нравилась её ненавязчивая забота, тактичность, немногословность. Чего уж греха таить, привязался я к ней, хотя мне это было совсем ни к чему. Ни к чему теперь, когда я решился на такое, связывать себя семейными узами. Лишнее это.

Но чувства чувствами, а дело делом. В первых числах июня я приступил к главной фазе своего плана. Потеревшись день-другой на вокзале среди местных бомжей, я сделал свой первый выбор. Это был нищий старик, спившийся доходяга, то и дело рывшийся в станционных урнах в поисках недокуренных бычков и пустых пивных бутылок. Не раз его можно было увидеть и на грязных, заплёванных ступеньках подземного перехода, где он, в надежде получить подаяние, тянул трясущуюся руку к понуро бредущим мимо прохожим. Однако подавали ему редко.

Именно его-то я и наметил в качестве своей первой жертвы.

Объявился как-то перед ним с бутылкой водки, сунул горлышко в его немытую рожу. Предложил выпить. Уговаривать не пришлось: он тут же вскочил и побежал за мной, как собачонка. Я же привёл его в своё убежище, открыл люк в погреб и, пока он чухался, пытаясь скумекать, куда это его приволокли, столкнул вниз. Лестницу, ведущую в погреб, я предварительно выломал, и теперь без посторонней помощи он выбраться уже не мог. Включил внизу свет и с интересом стал наблюдать за этим идиотом.

Он упал прямо на тряпьё, которое я предусмотрительно разбросал, там, внизу. Какое-то время старик лежал неподвижно, и я уж было подумал, не переломал ли он себе кости. Но нет, всё обошлось. Старик закряхтел, зашевелился, смачно выругался и наконец сел. Тряхнул головой, огляделся, но так, похоже, ничего и не понял. Тогда я крикнул: «На, держи! Заслужил», и швырнул бутылку водки вниз. Потом захлопнул люк, запер его на замок и выключил свет. Пускай сидит.

Так. Один готов. Теперь очередь за следующим.

В течение недели я приволок к себе ещё двоих, мужика и бабу, тоже из бездомных. Этих я нашёл неподалёку, в этом же квартале, в одном из бараков. Покидал обоих вниз и до поры оставил: пускай оклемаются денёк-другой.

В моё отсутствие я вешал на люк амбарный замок, а сверху заваливал старым, оставшимся от прежних хозяев, безногим диваном с рваной, местами прожжённой обивкой. Во-первых, чтобы не привлекать внимания непрошеных гостей, которые случайно могли забрести в мои владения, а во-вторых, чтобы предотвратить возможность побега тех, в погребе. Даже если они и сумеют добраться до люка (что вряд ли) и выломать пару досок, тяжёлый, добротно сколоченный диван всё равно не даст им удрать: сдвинуть его снизу, не имея под ногами надёжной опоры, невозможно. Кроме того, они содержались в полной темноте, а темнота, как известно, действует усмиряюще даже на самых отчаянных. Словом, я обезопасил себя от любых неожиданностей.

Встал вопрос о кормёжке моих рабов. Я и об этом позаботился заранее. Приволок с рынка мешок картошки далеко не лучшего качества (купил по дешёвке), а в соседних бараках набрал кое-какой безхозной посуды: ржавое ведро, большую, с обившейся эмалью кастрюлю литров на семь, две-три алюминиевые кружки и всякую другую мелочёвку. С водой тоже вопрос решился: за домом я обнаружил старый колодец, на дне которого всё ещё оставалась вода — мутная, грязная, с примесью глины, с обычным садовым мусором. Сам-то я её, ясное дело, пить не стану, но для этих типов в погребе и такая сойдёт. На то они и рабы.

Подержав мою троицу без еды и питья два дня, я решил проявить милость. Сварил на электроплитке кастрюлю картошки — прямо так, немытую и нечищеную, приволок из колодца ведро воды, и лишь потом открыл люк. В нос шибануло густым запахом мочи и человеческого пота. Я невольно отпрянул. Потом включил свет и заглянул вниз.

Все трое дрыхли, зарывшись в набросанное на пол тряпьё. Похоже, они не очень-то тяготились своим положением: все эти дни вели себя смирно. Однако яркий свет (я вкрутил лампочку на двести ватт) быстро разбудил их. Кое-как очухавшись, они увидели наконец меня.

— Эй, мужик, чё за дела! — прохрипел старик. — На хрена ты меня сюда приволок?

— Вытаскивай нас отсюда! — подал голос второй тип. — Жрать охота, сил нет.

Вместо ответа я спустил им на верёвке кастрюлю с картошкой, а следом ведро с водой. В довесок швырнул туда же пару алюминиевых кружек.

— Жрите, коли охота, — сказал я. — И запомните: теперь я — ваш хозяин, а вы — мои рабы.

Они не ответили: вид еды и питья отвлёк их внимание от моей персоны. Яростно отпихивая друг друга и матерясь, они кинулись к ведру с водой. Утолив жажду, переключились на картошку.

— Твою мать… — выругалась баба, брезгливо выхватив из кастрюли пару варёных картофелин. — Они же грязные!

— Не хочешь — не ешь, — отпихнул её от кастрюли старик. — Эй, там, наверху! По нужде бы сходить, а?

— Нет, — отрезал я, испытывая сильное удовольствие от ощущения власти над этим быдлом. — Никаких отлучек.

— Это как же… — растерялся тот, — а ежели прихватит, то чё, прямо тут, что ли? Баба здесь как-никак…

Я не ответил. Вступать в переговоры с рабами я считал выше своего достоинства. Достоинства хозяина.

— А сольцой у тебя нельзя разжиться, а, мужик? — спросил второй, задрав голову кверху. — Без соли-то, сам знаешь, в горло не лезет.

И снова я промолчал. Быдло есть быдло. Им бы лишь брюхо набить, а то что они по уши в дерьме, это их не колышет.

Какое-то время слышалось только голодное чавканье и урчание. Они жрали картошку прямо с кожурой, боясь тратить время на чистку: а вдруг не хватит? Но хватило всем, и даже осталось. Умяв с полкастрюли, они снова переключились на меня.

— Эй, мужик! — крикнул старик, сыто, протяжно рыгнув. — Долго собираешься нас здесь держать? На волю охота.

— Всю жизнь, — авторитетно заявил я. — И запомни, раб: я тебе не мужик, я — твой хозяин.

Дожидаться ответа я не стал. Выключил свет и захлопнул люк. Пускай подумают над тем, что я сказал.

Я был доволен. Первый опыт удался. Теперь у меня есть свои рабы. Мои рабы. А это значит, что сам я перестал быть рабом — теперь я хозяин. Либо одно, либо другое, третьего здесь не дано — этот урок я усвоил на всю жизнь, ещё там, на зоне.

В эту ночь, вернувшись домой к ожидавшей меня вдовушке, я долго не мог заснуть.

В последующие дни я ежедневно наведывался в своё тайное убежище и подолгу наблюдал за бродягами. Заваливался на диван, закуривал — и смотрел. Поначалу они, завидев меня, пытались протестовать, выдвигали дурацкие требования, качали какие-то права, порой сыпали оскорблениями и даже угрозами, клянчили сигареты и водку. Но со временем пыл их поугас, а все требования свелись к одному: пожрать, выпить да покурить.

Похоже, они всё-таки не понимали, куда попали и что отсюда им уже не выбраться. Никогда.

Кормил я их всё той же гнилой картошкой, раз в три дня, пить давал раз в сутки. Запах сортира из погреба заметно усилился, особенно после введения мною систематического питания: теперь несло ещё и дерьмом. Однако их это, по-моему, мало тревожило: они привыкли к этому, ещё до встречи со мной.

В один из таких дней я решил потешить себя новым зрелищем. Принёс бутылку водки и пачку «Примы», открыл люк и швырнул всё это вниз. И не ошибся в своих ожиданиях: началась драка. Били друг друга крепко, по-настоящему, с остервенением и яростью. Мат стоял такой, что даже у меня, повидавшего на своём веку немало, прошедшего зону, вяли уши. Больше всех неистовствовала бомжиха, обычно флегматичная и немногословная. Словно с цепи сорвалась, дура старая. Визжала как резаная, кусалась, рвала зубами, царапалась, клоками выдирала у соперников волосы. Старику, стерва, до кости прокусила руку, а второму бродяге исполосовала рожу своими грязными ногтищами. Однако буйство продолжалось недолго. Выбившись из сил, они затихли — и только тогда с ужасом заметили, что в пылу драки втоптали пачку сигарет в песок, а от бутылки водки остались лишь осколки да дразнящий запах спиртного. Моя подачка была безнадёжно уничтожена. Раззявив рты, вся троица застыла в оцепенении.

Впечатляющее зрелище. Я хохотал от души, до коликов в животе, до икоты. Надо было видеть их угрюмые рожи!

Шли дни. Мои рабы понемногу привыкали к своему новому положению. Приноровились они и к установленному мною режиму питания. Едва только кастрюля со жратвой показывалась в отверстии люка, как вся троица тут же оказывалась на ногах и жадно впивалась в неё взглядами. Не дожидаясь, когда кастрюля опустится до конца, они набрасывались на неё и в миг растаскивали всю картошку по углам. Прятали, где кто только мог, однако уберечь от пронырливых глаз голодных соседей не могли: то у одного, то у другого припрятанное исчезало. Лучший способ сохранить его — это съесть сразу, но тогда следующие три дня придётся сидеть впроголодь. С водой дело обстояло иначе. Ведро я опускал только на десять минут, а потом забирал обратно, даже если воды в нём оставалось больше половины. Они знали это, знали также и то, что в следующий раз смогут утолить жажду только через сутки, и потому старались напиться от пуза, до бульканья в ушах. А напившись, в бессилии падали с разбухшими животами на сырой холодный пол. Что и говорить, они неплохо приспособились к свинским условиям, которые я им уготовил, и являли собой идеальный тип раба. И если бы не вонища, которая с каждым днём только усиливалась, они бы, наверное, были совершенно счастливы. Одним словом, усмирил я их довольно-таки быстро.

Однажды, открыв люк, я стал свидетелем прелюбопытного зрелища. Прямо под люком спал старик, что-то невнятно бормоча во сне, а те двое забились в дальний угол и отчаянно сопели. Бомжиха, неуклюже растопырив хилые грязные коленки, хрипло постанывала, а её хахаль со спущенными штанами ёрзал на ней верхом, как заведённый. Ага, думаю, вот вы чем занялись! Решили, значит, поразвлечься. Валяйте! На то вы и рабы, чтобы трахаться в дерьме, ссанье и блевотине!

Наблюдать за ними было противно, и вскоре я захлопнул люк.

К середине июня меня стали осаждать новые мысли. Всё чаще и чаще ощущал я неудовлетворённость. Чего-то мне не хватало. Казалось бы, я своего добился: у меня есть собственные рабы, я могу распоряжаться ими так, как мне заблагорассудится. Они были в полной моей власти, я владел ими, как какой-нибудь вещью — да они, собственно, и были для меня не более чем вещь. Я был их полноправным хозяином, факт неограниченной власти над этими червями означал для меня, что сам я — больше не раб. Сбросив же рабское ярмо, я обретал свободу. Ощущение свободы было столь упоительным, что мне порой хотелось взлететь и парить, парить, парить над этими мелкими людишками, что копошатся там, внизу, в пыли, в грязи. И всё же…

Что-то было не так. Я не сразу сообразил, что. Но постепенно мысли стали обретать более чёткое направление. До меня стал доходить смысл моей неудовлетворённости. И вот, наконец, пришло понимание.

Эти трое, что сидели в моём погребе, были прирождёнными рабами. Они стали таковыми ещё задолго до своего появления здесь. Обломать их было нетрудно и чести мне, ясное дело, не делало. Унизить, растоптать, загнать в угол, ткнуть мордой в грязь, превратить в рабов их было невозможно — они уже были унижены, растоптаны, загнаны в угол. Да, они уже были рабами, рабами по жизни. Произошла простая смена хозяина, с той лишь разницей, что раньше над ними властвовала судьба, а теперь — я. Но власть над ними далась мне слишком легко. Они почти не оказывали сопротивления. Быстро смирились, хотя порой всё ещё роптали. В целом же их устраивало нынешнее их существование: крыша над головой имеется, жратву, хоть и редко, получают. Что ещё нужно бродяге, который никогда не знал другой жизни?

Мне же нужно было большее. Только тогда я почувствую удовлетворение от своей власти, когда смогу сломать настоящее сопротивление — сопротивление человека, который никогда не был рабом. Таким человеком мог быть только хозяин.

С этого момента я поставил перед собой новую задачу: найти такого человека. Я понимал, что это будет не легко: среди людей, с которыми мне приходилось ежедневно сталкиваться, не было ни одного хозяина. В той или иной степени, все они были рабами. Но даже если я и найду нужный мне экземпляр, как доставить его сюда?

И всё же я должен был довести задуманное до конца. С этой мыслью я приступил к поискам. Чёткого плана у меня не было, я мог рассчитывать только на случай — авось рыба сама попадёт в мои сети. А пока суть да дело, я завлёк в свою нору двух рыбёшек помельче.

Первым оказался обколовшийся тип примерно моего возраста, без гроша в кармане и с поехавшей крышей. Я подобрал его на улице; трясущимися руками он пересчитывал жалкие гроши, которые где-то надыбал для покупки очередной дозы. Но денег явно не хватало — это было видно по его искажённому страдальческому лицу и мутному, отрешённому взгляду. Я поманил его, пообещал помочь. Он молча поплёлся за мной и, как привязанный, шёл до самого моего убежища. Там я его и оставил, пополнив тем самым «дружную» семейку моих рабов.

Дозу я ему всё-таки достал: мне важно было держать его на коротком поводке. Потёрся в двух-трёх кабаках, нашёл нужных мне толкачей и приобрёл у них несколько ампул какой-то отравы. Влетело мне это, надо сказать, в копеечку: дурь нынче стоит недёшево. Закачал одну ампулу в шприц и кинул в люк. «На, — говорю, — держи своё зелье, раб». Тот, похоже, был согласен на всё, лишь бы поскорей задвинуться.

Следующей была девчонка лет восемнадцати-двадцати. Это случилось ночью, в двух кварталах от моего убежища. Погода стояла мерзкая, лил холодный дождь, улицы в этот поздний час были пустынны и безлюдны. Она шла одна видно, добиралась домой то ли от подруги, то ли откуда ещё. Какая мне разница? Я на неё глаз положил сразу же, как только увидел. Такого экземпляра у меня ещё не было. Не Бог весть что, конечно, однако любопытно было посмотреть, как эта фифочка впишется в «коллектив». Взял я её прямо на улице: приставил нож к горлу и посоветовал не орать. Она и пикнуть не посмела, лишь глаза выкатила от страха. Так и приволок её, мокрую, в свою берлогу. Трясло её так, что я всерьёз забеспокоился о её здоровье. Не хватало ещё, чтобы она отключилась и грохнулась прямо на мостовой! Однако всё обошлось.

Итак, мой погреб насчитывал уже пять обитателей. Публика подобралась разношерстая, но это-то и представляло для меня интерес. Три бомжа, наркоман и цивильная девочка — как они уживутся в этом гадюшнике, где от вони, мочи и дерьма выворачивает наизнанку, где никогда не бывает дневного света, а понятие времени попросту исчезает? Где только зубами, локтями да кулаками можно заработать себе пару-тройку гнилых картофелин, чтобы не отбросить коньки и не подохнуть с голоду? Где склоки, грызня и мордобой стали уже обычной формой существования? Нет, я не был садистом, и не испытывал я удовольствия от издевательств над этими несчастными — для меня важно было другое: сломать их, убить волю, смешать с грязью. Сделать из них рабов. А то, что им приходится страдать, меня как-то мало трогало. Страдание — это всего лишь инструмент, позволяющий добиться нужного результата. И я его добился.

Наркоман сломался быстро и уже на третий день полностью принял мои правила игры. Ещё бы он не был послушен! Раз в два дня я кидал ему шприц с очередной дозой, и он готов был лизать мне зад, лишь бы вовремя получить её. Дурь заменяла ему всё — и свободу, и человеческое общение, и жратву. Вряд ли он до конца сознавал, куда его занесло и что с ним происходит. Он давно уже стал рабом — рабом своего зелья. Таковым он и остался.

А вот с девчонкой мне пришлось повозиться. Она долго не могла свыкнуться со своим положением. Сутками скулила, забившись в угол, либо громко орала, если кто-либо из обитателей погреба приближался к ней слишком близко. Отказывалась принимать пищу и лишь жадно пила, когда ведро с водой опускалось к ним в погреб. В первые дни, едва я открывал люк, она умоляла меня вытащить её оттуда — и горько, безутешно рыдала и билась в истерике, когда я, ухмыляясь, молча качал головой, лишая её какой-либо надежды на свободу. Порой чувство жалости к этой пташке просыпалось во мне, но я быстро гасил его, отлично понимая, что стоит лишь раз поддаться ему — и все мои грандиозные планы пойдут прахом. Повторяю, я не был от природы жесток, однако знал: раб не должен вызывать у хозяина обычных человеческих чувств, иначе грош такому хозяину цена. Раб есть раб, между ним и хозяином лежит непреодолимая пропасть, и никаких отношений, кроме подчинения и господства, между ними быть не может.

Она затихла через несколько дней. Вряд ли она до конца смирилась со своим скотским положением, однако криками и мольбами меня больше не доставала. Сидела в своём углу тихо, словно мышка, закутавшись в вонючее тряпьё чуть ли не с головой. Замкнулась в себе, отгородилась от всего мира; ею владела глубокая апатия, безразличие ко всем и вся. Поняла, видать, что сопротивление бессмысленно и помощи ждать неоткуда. Что ж, меня это вполне устраивало. Пройдёт время, и она окончательно сдастся. Ещё не вечер.

А время между тем шло. Идея заполучить в свои сети хозяина не оставляла меня. Я искал его, где только мог, но, увы, пока безрезультатно. Имелось, правда, несколько кандидатур, но доступа к ним у меня не было. Преуспевающие коммерсанты, крупные руководители, местные криминальные авторитеты — их было немало в этом заштатном городке, однако… Однако это были люди не моего круга. Путь к ним для меня был заказан. Найти же хозяина среди тех, с кем мне приходилось ежедневно общаться, было нелегко. И всё же я продолжал свои поиски.

Новые мысли приходили на ум. Например, я завёл некий ритуал, который, с одной стороны, должен был укрепить мою власть над моими рабами и ещё более унизить их, а с другой — потешить моё самолюбие как истинного и полновластного хозяина. Так, каждый раз, когда я открывал люк и включал свет, мои рабы, став по стойке смирно, должны были дружно скандировать: «Мы — рабы! Рабы немы!» Трое бомжей живо откликнулись на мой каприз казалось, им даже доставляла удовольствие эта новая игра; наркоман, поначалу не въехавший, наконец допёр и тоже ломаться не стал. Девчонка же никак не среагировала. Она вообще ни на что не реагировала. А я не стал настаивать. Ладно, думаю, придёт время, и ты у меня запоёшь, запоёшь как миленькая. Здесь только я вправе решать, и никто — никто! — не может противиться моей воле. Слово хозяина — закон, и если та дура до сих пор не поняла этого, то тем хуже для неё.

Когда пришло время следующей кормёжки, я оставил их без еды. Всех до единого. «Забыл» спустить к ним кастрюлю с картошкой. Бродяги тут же скумекали, что к чему, и в тот же вечер избили непокорную, посмевшую идти против «коллектива».

На следующий день её истеричный, с хрипотцой, голосок уже вплетался в общий хор утреннего приветствия. Поднятая кверху мордашка, некогда смазливая, нынче же осунувшаяся, землистого цвета, в фингалах и кровоподтёках, тупо твердила заученные фразы. Что ж, урок, который я им преподал, был усвоен: преступил закон один — отвечают все. Всё очень просто и, главное, эффективно. Однако успех следовало закрепить: жратвы в тот раз они так и не получили. Нарушать график кормёжки я был не намерен.

Вечером по обыкновению я возвращался под кров моей вдовушки. Сам не знаю почему, но меня тянуло сюда, словно пчелу на мёд (чуть было не сказал: как муху на дерьмо). Здесь я отдыхал, и душой, и телом. Оттягивался на полную катушку. Сбрасывал шкуру хозяина и становился простым смертным. Маленьким беспомощным ребёнком, которого — я знал это — и напоят, и накормят, и спать уложат. Бывали дни, когда я вдруг остро чувствовал: мне это необходимо. Без этих переключений у меня бы точно крышу сорвало.

Никогда за собой не замечал любви к детям, а тут внезапно что-то во мне проснулось. Поначалу-то мне до хозяйской дочки было всё равно что до фонаря, не замечал я её, словно и не было её вовсе. А потом сдружился с нею, даже привязался. Долгими летними вечерами раскладывали с ней кубики, строили из книжек домики, играли в «Денди». Иногда водил её гулять, катал на качелях, кормил мороженым и чипсами. Но больше всего любила она ходить в детский парк, где была масса всяких аттракционов, каруселей и других подобных забав. Здесь она забывала обо всём на свете. А я… я радовался вместе с нею, сам не знаю чему. Просто мне было легко с этим пятилетним несмышлёнышем, легко и свободно. Слыша её задорный смех, видя весёлый блеск в благодарных глазёнках, я словно очищался от грязи, слой за слоем соскребал её со своей души.

Бывало, гуляя с ней по парку или хрустя на пару пересоленными чипсами, я возвращался мыслями к моим рабам. И не раз при этом испытывал сильное искушение отвести туда, в провонявший дерьмом погреб, эту доверчивую крошку. Дважды был близок к этому. Но потом понял, что никогда этого не сделаю. Не хотел я видеть её в числе своих рабов. Не хотел, и точка.

Зарабатывал я где только мог, но в последнее время всё больше воровал. Удача сопутствовала мне в моих опасных авантюрах, два-три раза удалось сорвать крупный куш, и потому недостатка в деньгах я не знал. В карманах у меня теперь всегда хрустели новенькие сторублёвые купюры, водились и баксы. Львиную долю заработанного я приносил вдове; ни о чём не спрашивая, она молча принимала деньги. Догадывалась ли она об их происхождении? Наверняка. Но жить-то ведь как-то надо! Тех же грошей, что она получала в своём буфете, едва хватало, чтобы заплатить за квартиру, телефон и свет. Здесь не до принципов.

Вернувшись как-то раз в свою заброшенную хибару и открыв люк (в нос сразу же шибануло такой крепкой вонью, что на глазах у меня навернулись слёзы), я застал всю компанию за весьма интересным занятием. Старик голым скакал по погребу и дико гоготал, звонко шлёпая руками по костлявой заднице. Второй бомж со своей подругой вновь пристроились в углу и откровенно трахались. Пацан же (я так и продолжал держать его на игле), матерясь и рыча, с остервенением насиловал девчонку. Та отчаянно отбивалась, кричала, кусалась, умоляла оставить её в покое, но её сопротивление только подливало масла в огонь. Парень окончательно озверел и орудовал теперь вовсю; в конце концов он добился-таки своего. Девчонка вдруг обмякла, распласталась на полу и впала в прострацию. Глаза её остекленели, губы были искусаны в кровь. Он же, сделав своё дело, сыто отвалился набок и тут же захрапел.

Подскочил старик и начал выплясывать что-то несуразное, бесстыдное. Глядя на эту живописную картину, на разодранное платье девчонки, её полуобнажённое, измятое, истоптанное, выставленное напоказ тело, на этого придурковатого идиота, похотливо вертящего задницей, я вдруг подумал: надо бы придать этому спектаклю побольше абсурда.

— Эй, дед, — крикнул я вниз, — хорош мотнёй-то трясти! Давай залазь, твоя очередь.

Он поначалу опешил, зыркнул на меня подслеповатыми глазами. А потом допёр. Подпрыгнул от радости и полез на девчонку. Та всё ещё пыталась слабо сопротивляться, но вскоре окончательно затихла. Старик же эдаким живчиком елозил на ней, потея и сопя от удовольствия, вертел своим прыщавым задом, пускал слюни беззубым ртом, мял грязными лапами бесчувственное тело. Чем закончилась эта грязная порнуха, я так и не досмотрел. Потерял всякий интерес. Да и от вони кишки сводило, того и гляди вывернет. (Противогаз, что ли, купить?) Словом, захлопнул я люк и пошёл прошвырнуться по городу.

К вдове в тот день я не вернулся. Не смог. Не пускало что-то после всего увиденного. Прошлялся по пустынным улочкам до самого вечера, заглянул в кабак, пропустил пару пива, а потом решил: не вернусь. Никогда. Всё, точка.

Ночевал я в своей развалюхе, на обшарпанном диване, прямо над люком. Благо, ночи в июле стояли тёплые. Да и рабы мои под боком были.

С тех пор я прописался здесь окончательно.

Времени у меня теперь было более чем достаточно. От нечего делать я придумывал всё новые и новые развлечения, стараясь ещё больше унизить обитателей погреба. Унижая их, я тем самым увеличивал пропасть между мною и моими рабами, ещё более утверждал свою власть над ними. Так, уже на следующий день после той порнушной сцены я несколько изменил предыдущий сценарий: держа над открытым люком шприц с очередной дозой дури, заставил пацана трахнуть старика. Парень не посмел возражать: больно уж не терпелось ему поскорее ширнуться! Только обжёг меня волчьим взглядом — и тут же скинул штаны. Старик тоже ерепениться не стал — знал, козёл старый, чем это может для него кончиться.

Это зрелище доставило мне особое удовольствие. В памяти всплыло моё собственное недавнее прошлое, когда меня самого пользовали вот таким же точно способом, да так пользовали, что я сутками потом сесть не мог. И не какие-нибудь обколовшиеся юнцы, а здоровенные потные битюги, все в шрамах да наколках, с резаными венами и густой шерстью на бычьих торсах…

Надо было видеть, как пыхтят эти идиоты в угоду своему хозяину!

Отныне я ввёл этот ритуал в ежедневный распорядок дня моих рабов.

В один из последующих дней придумал я новую хохму: купил десять бутылок дешёвой водки и опустил их в люк, заменив этим пойлом суточную норму воды. Поначалу-то мои олухи обрадовались и в два счёта вылакали всю бормоту. На этот раз обошлось без мордобоя: водки хватало на всех. Пили все наравне, и даже девчонка, к тому времени почти совсем оклемавшись, высосала целый пузырь. А потом началось самое интересное.

Вся хохма заключалась в том, что пили они натощак, без закуски и запивки. Ясное дело, их сильно развезло. А уже через час все как один блевали — все, кроме старика. Нутро-то у него покрепче оказалось, чем у остальных. Впрочем, это были ещё цветочки. Основной сюрприз я приготовил назавтра. Поутру всех мучило сильное похмелье и жуткая жажда. Вой, стоны и мат неслись снизу непрекращающимся потоком. А девчонку разобрала вдруг сильнейшая икота, походившая скорее на судороги припадочного больного. Вот тут-то я и спустил им ведёрко с водой, предварительно сыпанув в него изрядную порцию пургена. Надо ли говорить, что последовало потом!

Пурген подействовал почти мгновенно. Эти обожравшиеся идиоты все разом вдруг похватались за животы, забегали, заметались, словно тараканы, отведавшие дихлофоса. Умора да и только. Потом разбежались по углам и… я захлопнул люк. Нет, такой вони без противогаза я вынести не мог. Их несло так, что слышно было даже сквозь плотно закрытый деревянный люк. Пришлось оттащить диван подальше от этого гадюшника, иначе бы ночью я просто не заснул.

Противогаз я всё-таки купил, тем же вечером. Отныне открывать люк без этого средства индивидуальной защиты я не рискнул бы. А ранним утром меня разбудили отчаянные крики. Спросонья я не сразу сообразил, что крики доносятся снизу, из моей преисподней. Почуяв неладное, я нацепил противогаз (надо же было его обновить!) и откинул люк.

Прямо под люком, в луже крови и дерьма, лежала девчонка — позеленевшая, уродливая, с ввалившимися щеками, со спутанными, сильно поредевшими волосами. Лежала неподвижно, неестественно вывернув руки и шею. Глаза её были распахнуты и смотрели прямо на меня, однако я уже знал: она мертва.

Рядом, на куче тряпья, обхватив колени руками, сидел старик.

— Сволочь ты, — тихо прохрипел он, заметив меня. — Зачем ты так, а? Её-то за что?

Я промолчал. Если раб посмел повысить голос на своего хозяина, он должен быть наказан. Это закон. Мой закон.

— Утреннее приветствие. Десять раз.

Голос мой в противогазе прозвучал глухо, но достаточно внятно, чтобы быть услышанным внизу.

— Пошёл ты… — устало отозвался старик.

— Двадцать раз! — рявкнул я.

Он поднял на меня испуганные глаза, но выполнять приказ не спешил.

— Тридцать раз! Всем вместе! Хором!

Обитатели погреба вяло зашевелились, однако в ответ не раздалось ни звука.

— Сто раз!!

На этот раз подействовало. «Мы — рабы… Рабы немы…» — зазвучал наконец снизу нестройный хор голосов. Довольный одержанной победой, я усмехнулся. Так-то оно лучше. Не хватало ещё бунта на моём корабле! Живо в бараний рог скручу червей вонючих.

— Что с ней? — спросил я, когда экзекуция была закончена.

— Вены вскрыла, — сказал старик. — Грохнула бутылку о стену и осколком… по руке…

Понятно. Не выдержала девочка такой житухи. Сломалась. Что ж…

У меня была припасена пара вместительных мешков из-под картошки. Я достал один из них, привязал к нему верёвку и спустил в люк.

— Грузи тело в мешок, — распорядился я. — Да поживее!

Старик со вторым бомжом кое-как запихнули девчонку в пыльный мешок. Поднатужившись, я потянул за верёвку и в конце концов выволок его наверх. (Тяжела же оказалась, зараза!)

Закопал я её прямо за домом, предварительно вытряхнув из мешка. Мешок ещё может пригодиться. Всякое в жизни бывает, не так ли?

А жизнь между тем продолжалась. Всё шло своим чередом, без каких-либо существенных изменений. Пока не произошло событие, которого я так долго ждал.

Это случилось в начале августа. Денежный запас у меня к тому времени заметно поистощился, дополнительных же поступлений не предвиделось. Пришлось подрабатывать грузчиком в одной из овощных лавок, что была неподалёку от моего убежища. Работа, конечно, не из лёгких, да и платили не ахти, но на жизнь хватало. Там-то я и столкнулся с одним рабочим, от одного вида которого буквально оторопел. Это был мой старый знакомый, Зверь, тот самый вертухай, который не раз мордовал меня на зоне. Видать, дембельнулся по весне и осел в том же городишке, что и я.

Меня он не узнал. Тем лучше. Это даёт мне больше шансов на успех. Стоит ли говорить, что этого человека я наметил сделать своим рабом — сразу же, как только увидел его? Во-первых, он принадлежал к касте хозяев. Во-вторых, простое чувство мести требовало реванша за всё то, что мне довелось от него вытерпеть. Это была удача, о которой я даже и помышлять не смел. Такая рыбина сама плыла в мои сети! Я не мог не воспользоваться тем счастливым случаем, который подкинула мне судьба.

Несколько дней я присматривался к нему. Изучал повадки, привычки, пристрастия. С виду он ничем не выделялся из серой толпы грузчиков — но я-то знал, кем он был на самом деле! Прирождённый хозяин, который властвовал над сотнями рабов, там, на зоне. Заполучить его в качестве раба отныне представлялось для меня чуть ли не целью всей моей жизни.

Постепенно, шаг за шагом, я сближался с ним. Подбирал ключи, нащупывал слабые места. Однажды после работы предложил ему выпить. Он не отказался. Заскочили в дешёвую забегаловку, хряпнули по паре стаканов, разбавили пивком, посидели часок-другой, потрепались. Не раз потом пили на пару прямо на работе. Я-то до спиртного не охотник, зато Зверь закладывал за воротник крепко. Любил он это дело, напивался порой вдрыбадан, случались у него и запои. Наконец я решил, что «клиент созрел». Улучив удобную минуту, посвятил его в одну «тайну»: мол, нашёл я в подвале старого обвалившегося дома настоящий клад, зарытый, видно, в незапамятные времена ещё прежними хозяевами. Однако вынуть его одному мне не под силу. Нужен надёжный помощник. Готов поделиться с ним по-братски.

Наживку он заглотил сразу. Веди, говорит, к дому, вместе твою находку добывать будем. А как добудем, так сразу и поделим. Я для проформы поломался минуту-другую, а потом, естественно, сдался.

Привёл я его в свою тайную резиденцию. Выбрал момент и шарахнул по башке заранее припасённой дубиной. Он так и осел на пол. Я же, не долго думая, распахнул люк в мой гадюшник, подволок бесчувственное тело Зверя к самому краю и столкнул вниз. Захлопнул люк, крепко его запер и стал ждать, пока оклемается. Всё, дело сделано.

Примерно через час снизу донёсся шум. Сначала завопила бомжиха, потом я услышал рёв и трёхэтажный мат моего новоиспечённого раба. Что-то прошамкал старик, но тут же осёкся, получив, видимо, по зубам. Ага, думаю, очухался, Зверюга! Мечется, сволочь, в потёмках, ищет выхода. Не понимает, козёл, куда попал. Ну ничего, сейчас ему всё станет ясно.

Я открыл люк и включил в погребе свет.

Зверь стоял прямо подо мной и щурился от яркого света. Он был зол, как чёрт, дышал хрипло, с трудом, ему явно не хватало воздуха; попадись я ему сейчас под горячую руку, наверняка разорвал бы меня на части. Однако я был вне поля его досягаемости, и сознавать это было более чем приятно. Наконец он увидел меня. Рожа его сразу же налилась кровью.

— Что за дурацкие шутки, а? — взревел он. — Куда ты меня приволок?

Я ухмыльнулся.

— Туда, где отныне будет твоё место, Зверь.

Он уставился на меня, начиная что-то понимать.

— Зверь? Да кто ты такой, мать твою?..

Я выпрямился и гордо вскинул голову.

— Я — тот, об кого ты, падла, чесал на киче свои вонючие кулаки. Я нынешний твой хозяин. А ты — мой раб.

Но он, похоже, так и не смог меня припомнить. Последние же мои слова и подавно лишили его желания копаться в прошлом.

— Раб?! — дико заорал он. — Я — раб?! Да я тебе, сучий потрох, башку сверну за такие слова! А ну живо вытащи меня отсюда!

— Нет, Зверь, или как тебя там, отсюда для тебя выхода нет. Ты останешься здесь навсегда. Потому что ты — мой раб.

Он выкатил глаза, захрипел, до хруста сжал кулачищи.

— Убью, сука!!!

Я и глазом моргнуть не успел, как его рука взметнулась кверху, и пустая бутылка из-под водки, словно пушечный снаряд, вылетела из люка. Это было так неожиданно, что я ничего не успел сообразить. Однако что-то заставило меня шарахнуться в сторону — и вовремя: бутылка пролетела всего в трёх сантиметрах от моей головы.

Это было неприятно. Однако выходка Зверя меня только раззадорила. Я увидел в нём достойного противника, равного мне, и сломать его, растоптать, унизить, заставить принять мои правила игры означало бы для меня серьёзную победу. И я решил её добиться. Во что бы то ни стало.

Я не стал вступать со Зверем в перебранку и выяснять с ним отношения, считая это неподобающим для хозяина, каковым я себя по праву считал. Не о чем мне говорить с рабом. Денька два покантуется в этом дерьме, спеси-то, глядишь, у него и поубавится. Я захлопнул люк.

Сгонял в ближайший магазин, взял с десяток бутылок пива, кое-какой закуски, приволок всё в свою конуру и завалился на диван. Сегодня я намерен был оттянуться на все сто: поимка Зверя — событие слишком значительное, чтобы не отметить его. Потягивая пивко и наслаждаясь жизнью, краем уха я прислушивался к тому, что происходило внизу. А там тем временем происходило следующее.

Сначала я услышал голос старика. Слов я разобрать не мог, однако по интонации догадался: он пытается кого-то в чём-то убедить. Я усмехнулся: ясно кого и ясно в чём. Не ерепенься, мол, мужик, делай, как велят, не то посадят всех на голодный паёк, первый коньки отбросишь. Однако Зверь упорно молчал. По крайней мере, я не слышал, чтобы он как-то реагировал. А старик всё бубнил и бубнил, иногда повышая голос, иногда срываясь на едва слышный шёпот. Потом вдруг раздался глухой короткий удар, и всё разом смолкло. Сомнений не было: старику опять досталось. Зверь не желал ничего слушать.

Я решил проучить его в тот же вечер. Специально задержал выдачу ежедневной порции воды — пускай, думаю, подёргаются, козлы вонючие. К ведру тем временем привязал ещё одну верёвку, закрепив её особым способом, и только после семи открыл люк.

Зверь словно и не сходил со своего места. Сжав кулачищи, он молча стоял прямо под люком и буравил меня злым взглядом. Что ж, тем лучше. Я начал медленно спускать ведро с водой, гораздо медленнее, чем обычно. Зверь и ухом не повёл, хотя ведро висело прямо над его головой. Чуть поодаль маячили встревоженные лица остальных рабов, напряжённо наблюдавших за движением ведра. Я заметил, что у старика рассечена губа.

Всё, пора! Я наступил на верёвку ногой; ведро замерло. С силой дёрнул за ту, вторую верёвку. Ведро качнулось — и вдруг резко перевернулось. Вода с шумом полетела вниз, мгновенно окатив Зверя с головы до ног. Бомжиха взвизгнула и отскочила назад. Старик трёхэтажно выругался, безнадёжно махнул рукой и пополз в свой угол.

А этот урод даже не шелохнулся! Только глухо зарычал, как бы в оправдание своего прозвища. Вода ручьями лилась с его одежды, мокрый песок под ногами набух и превратился в полужидкое месиво. М-да, крепкий орешек… ну ничего, разгрызём и его. Времени у меня предостаточно.

Ночью я проснулся от шума драки. Внизу, в моём гадюшнике, вовсю шла месиловка. Вмешиваться я не стал: пускай порезвятся, уроды, коли приспичило. Кто там кого метелил и за что, сказать было трудно, но ясно было одно: появление Зверя в «дружной» компании моих рабов нарушило былое единодушие, привело к расколу. Впрочем, какая мне разница? Какое мне дело до их разборок? Я — хозяин, и в междуусобицы моих рабов вникать не намерен. Пускай разбираются сами.

Наутро выяснилось, что Зверь собрал всё тряпьё в кучу, устроил себе лежанку, прямо посередине помещения, там, где посуше, и теперь дрых без задних ног, оглашая спёртый воздух погреба мощным храпом. Остальные рабы ютились по углам, но при моём появлении тут же вскочили на ноги и дружно проскандировали привычное утреннее приветствие. В знак поощрения я швырнул пацану очередную дозу его зелья; задвинувшись, он тут же скинул штаны и обречённо поплёлся к старику в его угол. Тот тоже сопротивляться не стал и оголил свой прыщавый зад. Да-а, великое дело — дрессировка!

В тот день я не стал лишать их воды. Зверя за один день не обломаешь, для этого нужно время. Подождём. Пусть пока пьют свою тухлую воду, хрен с ними.

Однако Зверю и на этот раз удалось показать свой норов. Едва только ведро с водой коснулось пола погреба, как этот боров ухватился за верёвку и с силой дёрнул её на себя. От неожиданности я едва не потерял равновесие и чуть было не сиганул вниз, но вовремя догадался выпустить верёвку из рук. Она скользнула в отверстие люка и бесформенным блином сложилась у ног Зверя. Он злорадно оскалился и сплюнул прямо в ведро. Потом уселся на полу, зажал ведро между коленей и принялся жадно пить. Пил долго, с перерывами, а напившись, отвалился на спину, однако ведро из ног так и не выпустил. Было ясно, что ни с кем делиться он не собирается. Что ж, он всё ещё чувствовал себя хозяином. Поглядим, что будет дальше.

Ведро он мне так и не вернул. Хорошо же, думаю, мы тоже не лыком шиты. Хрен вы теперь от меня что получите! Сказано — сделано. На следующий день ни питья, ни жратвы я им не дал. Ничего, поголодают денёк-другой, посговорчивей будут.

И в ту же ночь Зверь лишился своей власти. Я это понял поутру, едва открыл люк в гадюшник.

Зверь, крепко связанный по рукам и ногам моей же верёвкой, лежал на полу и дико вращал глазами, а четверо других рабов, пустив ведро по кругу, допивали остатки воды. Воды было совсем чуть-чуть, всё остальное вылакал этот непокорный дебил, возомнивший о себе хрен знает что. Опорожнив ведро, трое рабов разбрелись кто куда, а четвёртый, старик, остался у люка. Задрав голову, он крикнул:

— Эй, хозяин, забирай свою посудину! — и швырнул пустое ведро мне наверх. Я едва успел его поймать.

Ума не приложу, как им удалось связать Зверя? Наверное, шарахнули чем-нибудь по башке — он и отключился. А теперь поочерёдно дежурят возле него, чтобы он, не дай Бог, не развязался. Тогда им точно каюк. У этого выродка достанет ума переломать кости своим сокамерникам.

Так прошло несколько дней.

В середине августа зарядили дожди, уже по-осеннему холодные, колючие. Я раздобыл для себя телогрейку да пару старых ватных одеял, а на ночь теперь включал электроплитку. Не замерзать же мне в этой конуре! Пора было подумать и о предстоящей зимовке.

Зверя так и держали связанным, изредка пихали ему в рот нечищеную картофелину да заливали туда же кружку-другую воды. Тряпьё из-под него давно уже вынули и снова растащили по углам. Я смотрел на всё это сквозь пальцы: пускай сами разбираются. Мне-то какое дело?

Старик неожиданно захворал. Стал харкать кровью, ночи напролёт тяжело, надсадно кашлял, а в перерывах между приступами кашля хрипло матерился. С каждым днём ему становилось всё хуже и хуже. А одним пасмурным утром его нашли мёртвым.

Закопал я его там же, где и девчонку. Земля была влажной, податливой, копалось легко и споро. Всё было кончено в какие-нибудь полчаса.

А на следующий день меня ждал сюрприз: Зверя освободили от верёвок. Не знаю, как тем троим удалось его уломать и что они там ему наплели, но вёл он себя смирно, с кулаками ни на кого не лез и по отношению ко мне открытой враждебности не проявлял. Может, смерть старика напомнила ему о бренности и его собственного существования? Словом, присмирел мужик. Правда, в хоре общего приветствия его голоса я так и не услышал, но прогресс всё же был. Пройдёт ещё несколько дней, и он у меня тоже запоёт. Как пить дать, запоёт, никуда не денется. А нет, так пусть пеняет на себя. Я с ним цацкаться не собираюсь.

Если бы я только знал, что затевается там, внизу, я не был бы таким легковерным. Может быть, жизнь моя сложилась бы совершенно иначе. О, если бы я только знал!..

Всё пошло как и прежде, по заведённому ранее порядку. Я восстановил график кормёжки, прикупил ещё один мешок картошки (уже четвёртый), достал несколько ампул дури для моего любителя словить кайф. Дополнительно приволок для рабов кое-какого тряпья — как-никак зима на носу.

К концу августа снова по-летнему распогодилось. Дожди прекратились, выглянуло солнце, вновь повеяло теплом уходящего лета. В один из таких дней как раз и произошло событие, которое разом перечеркнуло всё, чего я добился за последние месяцы.

Однажды ранним утром меня разбудили крики внизу. Я вскочил, не понимая, что случилось, и впопыхах распахнул люк.

Пацан, с зажатым в кулаке шприцем, корчился на полу и хрипел. Рядом стоял Зверь, чуть поодаль — бомж с бомжихой. Заметив меня, Зверь поднял голову.

— Пацан-то совсем плох. Укололся твоим дерьмом, ещё с вечера, а ночью скрутило парня, колотить начало. Что за дрянь ты ему подсунул?

Я пожал плечами.

— Как обычно. У тех же толкачей брал, что и всегда.

Он кивнул.

— То-то и оно. — Он помолчал. — Вряд ли до вечера дотянет.

Я не стал закрывать люк. Изредка наведывался к нему, заглядывал вниз. Парень продолжал биться в судорогах, замирая лишь на короткие промежутки времени. На душе было тоскливо. Если он загнётся, останется только трое. А ведь могло бы быть шестеро! Жаль, конечно. Придётся искать новых кандидатов, вдалбливать им правила поведения, лепить из них образцовых и послушных рабов…

К полудню пацан затих. Зверь пощупал его пульс, заглянул под веки.

— Готов. Отмучился. Спускай мешок.

Мешок я приготовил заранее. Предвидел подобный исход, и приготовил. Как обычно, спустил его на верёвке вниз. Зверь погрузил в него труп парня и махнул рукой.

— Вира!

Поднапрягшись, я вытянул мешок наверх. Захлопнул люк, прихватил лопату и поволок тело во двор. Копать начал в облюбованном мною месте, рядом с могилами девчонки и старика-бомжа. Земля всё ещё была сырой, уступчивой, лопата легко брала пласт за пластом, мягко входила в почвенный слой. Двадцать минут — и яма была готова. Пора было заканчивать эту неприятную процедуру. Я обернулся к мешку.

Мешок был пуст. Он оказался вспорот осколком стекла, которое валялось тут же, на траве. Торопливые следы от него, петляя, вели в сторону покосившегося забора и терялись в густом бурьяне.

Я сел. Внутри у меня всё как будто вымерло. В голове — ни мыслей, ни желаний. Ничего не хотелось делать. Всё пошло прахом. Меня обвели вокруг пальца, обвели легко, в наглую, как какого-нибудь желторотого юнца. Зверь ловко всё подстроил. Всё заранее просчитал, подбил на авантюру моих рабов и выиграл.

А я проиграл. Догонять того парня не хотелось. Бесполезно. Его уже и след простыл. Куда он побежал, не трудно было догадаться. Сейчас сюда нагрянут менты, закрутится обычная в таких случаях карусель. Бежать? Я не видел в этом никакого смысла. Зачем? Разве мог я что-нибудь исправить, изменить, теперь, когда всё рухнуло? Мною овладела апатия, полное оцепенение. Тело стало чужим, ноги не слушались. Я бы всё равно не смог убежать, даже если бы и хотел. А я не хотел. Пропади оно всё пропадом!..

Менты приехали уже через четверть часа. Сбежалось не менее полусотни, все в камуфляже, с «калашами». Окружили дом, обложили, словно дикого зверя. Скрутили, ткнули мордой в траву, на руках защёлкнули стальные браслетики. Всё профессионально, по сценарию. Я и пикнуть не успел.

Потом подняли, поволокли куда-то. В башке всё застлало сплошным туманом. Перед глазами мелькнул знакомый силуэт… да, это был он, тот парень-наркоман, что навёл на меня ментов. Он отчаянно жестикулировал, то и дело показывая рукой в сторону дома. Несколько человек ринулось к развалинам.

Не знаю, сколько прошло времени. Я потерял счёт минутам. Помню только, как возник передо мной Зверь, весь провонявший мочой и дерьмом. Бешеные выпученные глаза, прерывистое дыхание — и огромный кулак, который внезапно вырос прямо перед моим носом… Кулак, слишком хорошо мне знакомый ещё по зоне… Сильный удар… вспышка… боль… провал во тьму…

Всё, что было потом, уже неинтересно. Сначала следствие, допросы, очные ставки, опять допросы, потом судебное разбирательство, которое затянулось на целых три месяца. В содеянном я признался сразу, но потом замолчал и не раскрывал рта уже до того решающего дня, когда должен был быть вынесен приговор. Мне предоставили последнее слово, и я его сказал. Встал и попросил только одно: смерти.

Приговор был короток и ясен: высшая мера. Я вздохнул с облегчением. Снова влачить рабское существование на зоне я бы уже не смог. Даже одного дня, одного часа, одной минуты не смог бы вытерпеть издевательств, побоев, унижений и рабства. Довольно. Всё это уже было когда-то, в прошлом, в другой жизни. Больше такого я не вынесу…

Говорят, в камере смертников время тянется слишком медленно, но я нашёл верный способ убить его. Исписал пару десятков листов — и время пролетело незаметно. Теперь я сказал всё, что хотел. Поймут ли меня?

Скоро рассвет. А с ним вместе придёт и избавление.

Я жду своего часа. Он уже близок, этот час, слишком близок.

Скажите, разве я делал что-то не так? Желал чего-то несбыточного? И ведь хотел-то самую малость: жить по-человечески, свободно. И не быть рабом. Это что, преступление?

Да, отвечают мне в один голос, преступление. Нарушение всех человеческих законов и правил. Попрание, отвечают, общепринятых норм морали.

Да кто они такие, эти законники? Эти умники, вздумавшие учить меня жизни? Всё те же рабы! И живут они по-рабски, и законы у них рабские, и служат они, эти законы, таким же, как они сами, рабам. И нет никого, кроме рабов — я ошибался, полагая, что существует на земле избранная каста хозяев. Сегодняшний хозяин завтра становится рабом, и наоборот — таков закон этой пошлой, по-рабски пошлой жизни. Жизни, в которой нет места свободе. И никогда не будет.

Так стоит ли жить?..

Content

Михайлов Сергей
РАБЫ НЕМЫ