Денис Григорьевич Хрусталёв

Русь от нашествия до «ига»

30–40 гг. XIII в.

Посвящается

моей жене Ксении,

любимой и невозможной

Введение

Период монгольского вторжения на Русь (конец 1230-х — начало 1240-х гг.), по меткому выражению Р. Козелка, в исторической литературе называют «Время связующее эпохи» (Sattelzeit)[1]. И сколь бы ни были справедливы призывы не рассматривать эти события в качестве революционного преобразования общественно-политического строя Руси, надлом все же произошел. Не единовременный и не общерусский, но приведший в итоге к становлению крупного и могущественного многонационального государства — России.

Истоки большинства социальных, политических и экономических изменений в русском обществе в последующие за монгольским нападением два века мы вынуждены искать именно в этом периоде, выступающем в роли границы эпох: домонгольской и послемонгольской. В научной литературе именно такая периодизация признаётся наиболее осязаемой и доступной: исследователи очень часто используют эти годы в качестве ограничителя зоны своих интересов (или своего изложения). При этом не раз отмечалось, что не следует преувеличивать значение «Батыева нашествия», придавая ему значение решающего, так называемого «барьерного» события. Действительно, налет орды, пронесшейся смерчем по русским землям, нанес значительный (катастрофический) урон населению и экономике Руси, отразился во многих регионах на социальных и демографических процессах. Однако он не разрушил внутриполитической структуры, общественной системы русских княжеств. Тот самый путь к централизации, на который часто указывают авторы научно-популярных изданий, не был непосредственным результатом монгольского нашествия: Батый расколол русские земли, а процессы централизации начались столетие спустя, причем в большей степени благодаря внутреннему социальному развитию, и охватили прежде всего северо-восток страны. Известно, что и «иго», то есть система вассально-даннической зависимости, не было установлено сразу после нападения монголов, а стало результатом серии политических договоренностей русских князей с ханами Золотой Орды, причем распространялась эта система отнюдь не на все княжества.

Часто говорят о культурном и психологическом отставании от других стран, начавшемся на Руси после нашествия монголов. В отношении культуры заключения чаще всего строятся на основе археологического материала, который демонстрирует свертывание или сокращение масштаба ремесленной деятельности в русских землях, бедность находок второй половины XIII — начала XIV в., отсутствие большого числа построек и архитектурных излишеств. В социально-психологическом плане указывают на то, что именно начиная с этого времени (середина XIII в.) наблюдается свертывание демократических институтов на «подконтрольных» монголам землях, а также формирование в народном сознании элементов мировосприятия, свойственных жителям восточных деспотий. Расплывчатость и низкое качество разработки понятийного аппарата отмеченных проблем не позволяют делать однозначные заключения о психологическом портрете русского человека XII, XIII или XV в., а потому и привязывать к хронологической шкале те или иные сдвиги общественного (и личного) сознания. Не лишены противоречий и данные о состоянии культуры и ремесла на Руси после монгольского нашествия. Связывать сокращение производства и исчезновение ряда ремесленных центров исключительно с последствиями погрома 1237–1240 гг. не представляется возможным. Чаще всего исследователи для качественного и количественного сравнений используют находки, датированные началом или концом XIII в., то есть разделенные между собой целым столетием, в котором, кроме собственно вторжения Батыя, содержалось несметное количество других вооруженных столкновений, следствием которых было и исчезновение ремесленных центров, и уничтожение населения. Об архитектуре и строительстве также можно сказать, что с начала 1230-х гг. активности в этих областях не наблюдалось ни в одной из земель, а после вторжения нам известны, хотя и редкие, эпизодические постройки практически во всех регионах Руси. То есть можно сказать, что мы имеем дело с последствиями крупного (самого крупного) военного вторжения в русские земли, но не с влиянием новой, установившейся внезапно и революционным путем системы социально-экономических отношений, которую иногда называют «иго». До сих пор у нас нет возможности указать на точную дату утверждения описанной системы. Речь должна идти о процессе, который занял первые 10–15 лет после вторжения и вовсе не представлялся современникам столь безвариантным, каким его иногда видят историки.

В эти годы каждый русский властитель, да и каждый житель Руси был поставлен перед важнейшим выбором, выбором дальнейшего жизненного пути (как в бытовом отношении, так и в социально-психологическом). Фактически проблема заключалась в поиске того, что противопоставить подавляющей мощи монголов, силе их войск и администрации. Это мог быть компромисс, система договорных отношений, задабривания захватчиков и оттягивания времени. Это могла быть и другая сила: Западная Империя, папа Римский и/или государства, не охваченные вторжением (Литва, Швеция, Тевтонский орден, др.). Это могло быть бегство в географически отдаленные регионы и т. п. Каждый центр политической власти Руси решал эту задачу по-своему, используя комбинации из перечисленных вариантов и руководствуясь фантазией, обусловленной остротой момента. Результатом было размежевание, формально обозначаемое сейчас как «Восток-Запад». Можно сказать, что к середине 50-х гг. XIII в. оно предстало со всей очевидностью. Земли Галицко-Волынской Руси после короткого периода усиления и консолидации при Данииле Романовиче окончательно сориентировались на путь союза с западноевропейскими государствами и с усиливающейся Литвой — путь утраты титульной национальной и политической идентичности, растворения и смешения в инородной среде, результатом чего было создание новых национальных сообществ (белорусы, украинцы). Северо-Восток и Новгород предпочли путь замирения и сотрудничества с Ордой — путь рабской социально-политической зависимости, социально-психологической мутации под восточным влиянием, приведшей к формированию нации с «рабской психологией» и «имперским мышлением».

Такая общая картина, исключающая частные варианты и неожиданные рецидивы, предстает перед наблюдателем в качестве непосредственного результата нашествия хана Бату, его естественного следствия. При этом часто из поля зрения выпадают или берутся в скобки те примечательные и сложные социальные и политические процессы, которые шли в русских землях в течение первых 10–15 лет после появления монгольских войск на границе Рязанского княжества. А ведь именно в эти годы для большинства жителей и властителей Руси наступил тот «момент истины», когда они оказались на перекрестке магистральных путей своей дальнейшей судьбы, судьбы своих детей и внуков. Их выбор наиболее предпочтительного маршрута тогда предопределил многое в будущем. И именно коллизии указанных лет подводят нас к действительному «результату Батыева нашествия». Позднейшее развитие уже не было столь сложно проектируемым.

Это объясняет причины, по которым картина жизни русских земель в период после похода Бату-хана и до оформления в северо-восточных землях Руси «татаро-монгольского ига» очень важна при подготовке выверенного ответа на щепетильные и зачастую весьма насущные вопросы о возможных путях развития нашей страны как в предшествующие эпохи, так и в нынешнее время.

Глава 1

Накануне

Готовясь описывать редкое народное несчастие,

гибель воинств и Княжений Российских,

порабощение Государства, утрату лучших областей

его, считаем за нужное обозреть тогдашнее

состояние России, от времен Ярослава Великого до

нашествия сих грозных иноплеменников.

Н. М. Карамзин[2]

§ 1. Русские земли к началу 30-х гг. XIII в

К XIII в. на Руси было известно до 13 крупных территориальных образований — земель, фактически представлявших собой суверенные государства[3]. Девять из них закрепились за определенными ветвями княжеского рода Рюриковичей: старейший представитель династической линии держал главный город, а остальная «братия» наделялась волостями внутри подконтрольной территории[4]. В четырех землях (Киев, Новгород, Псков, Переяславль Южный), где своей династии не сложилось, на главном столе чередовались князья различных ветвей Рюриковичей, отчего эти владения иногда обозначают как «общерусские» держания. К разряду общерусских могли попасть и земли, где династическая линия пресеклась (Галич); тогда претендовать на стол мог любой властитель — как русского, так и иноземного происхождения. Наследственное право и право старейшинства в этом случае практически никогда не соблюдались, а окончательное решение зависело как от военной мощи претендента, его харизмы, так и от воли жителей земли, то есть прежде всего главного города.

Основным стержнем политической жизни Руси второго-третьего десятилетий XIII в. была борьба за контроль над «общерусскими» столами между четырьмя сильнейшими династическими ветвями: черниговскими Ольговичами, волынскими Изяславичами, смоленскими Ростиславичами и суздальскими Юрьевичами. Фактически к середине 1230-х гг. Русь распалась на четыре группы политических образований, находящихся в той или иной степени зависимости (порою вассальной) от одного из сильнейших территориально-династических центров. Подобные объединения возникали в истории Руси не раз, и их рыхлый внутренний характер, а также борьба с другими объединениями неизменно приводили к развалу и дезинтеграции. Однако считается, что сложившиеся накануне монгольского нашествия группы земель могли стать к концу XIII в. прообразами трех-четырех независимых государств, поделивших между собой всю территорию Руси. Нашествие Батыя существенно изменило намечавшиеся перспективы оформления новых государственных образований, статус земель и их политические возможности.

Попытка разобраться в степени и характере этих изменений потребует подробного всматривания в события политической истории накануне Батыева нашествия. Для этого постараемся кратко представить тот «политический багаж», с которым пришла каждая русская земля-княжение к отмеченному рубежу.

Полоцк

В рассматриваемое нами время процесс обособления русских княжеств имел уже более чем двухвековую историю. Полоцк первым приобрел собственную династию из рода Рюриковичей. В начале XI в. Владимир Святой передал эту землю своему сыну Изяславу, за потомками которого утвердилось наследственное владение этой областью. Уже в начале XII в. ливы, курши, земгалы и латгалы были данниками Полоцка[5]. Однако контроль над племенами Латгалии и Подвинья русские князья на рубеже XII–XIII вв. практически мирным путем уступили Ливонскому ордену и Рижскому архиепископу[6]. Давление Литвы периодически ставило Полоцкое княжество на грань выживания. К XIII в. княжество пришло сильно раздробленным и лишенным политического веса. В 1223 г. в результате короткого похода смоленские войска утвердили свой протекторат над полоцкими землями[7]. Судя по всему, за местной династией сохранились лишь мелкие, зависимые от Смоленска (и Литвы) держания внутри полоцкой земли: Минское, Витебское, Друцкое, Изяславское, Городецкое и Логожское княжества[8].

Полоцкое княжество в XII в. Границы указаны схематически (Насонов, 2002. С. 139)

Галич

В конце XI в. беспокойные внуки Владимира — старшего сына Ярослава Мудрого — Володарь и Василько Ростиславичи закрепили за своими потомками Перемышльское и Теребовльское княжения. Их объединил Владимир Володарьевич (1124–1153 гг.), который, кроме того, присоединил некоторые соседние земли. Эти области стали костяком обширного политического образования, столицей которого в начале 40-х гг. XII в. был признан Галич[9]. Пика своего могущества Галицкое княжество достигло при Ярославе Осмомысле (1153–1187 гг.), который «отворял Киеву врата» и фактически контролировал старейший русский стол. Красочный некролог этому правителю содержал летописный источник, воспроизведенный В. Н. Татищевым: «Сей князь был честен и славен во всех землях… Со всеми князи жил в любви и совете, паче прилежал о устроении земли, и тако всем соседем был страшен. Никто не смел на него нападать, зане воеводы, непрестанно греком, венгром и чехом помогая, искусны в воинстве и храбры в битве были. Земля же его во всем изобиловала, процветала и множилася в людех, зане ученые хитрецы и ремесленники от всех стран к нему приходили и грады населяли, которыми обогасчалась земля Галицкая во всем…»[10]. Однако уже при сыне Ярослава, Владимире, стабильность в регионе была нарушена политической активностью галицких горожан и бояр, а также претензиями соседней Венгрии.

Галицко-Волынская земля в середине XII в. Границы указаны схематически (Насонов, 2002. С. 128)

Борьба особенно обострилась после смерти Владимира (ум. ок. 1199 г.), с которой пресеклась династия, идущая от Ростислава Владимировича. Можно сказать, что Галич стал «общерусским» столом, и в борьбу за него в начале XIII в. включились все четыре сильнейшие ветви Рюриковичей, а также венгерские короли и польские князья. Практически два десятилетия для Галицкой земли были наполнены внутренними усобицами и внешними вторжениями, истощавшими силы и изматывавшими волю жителей этой богатейшей страны. Период относительного спокойствия наступил, когда в 1221–1227 гг. галицкий стол захватил блистательный Мстислав Мстиславич Удатный (Удалой). Однако практически сразу после его смерти (ум. 1228 г.) борьба началась снова и не прекращалась вплоть до монгольского нашествия. Сильному дроблению княжество подверглось только во второй половине XIII в., а в начале столетия можно говорить лишь о нескольких частично обособленных областях, как то: Звенигород, Перемышль, Теребовль, Белз, Понизье[11]. В условиях непрекращающихся внешних вторжений и междоусобной борьбы о монолитной государственной территории говорить сложно, но определенное единство земли все же сохранялось и поддерживалось. Иногда даже удавалось достигать высокой степени централизации в управлении землей. К сожалению, эти периоды длились недолго, в отличие от Ростово-Суздальской земли, где властвовала могучая династия Юрьевичей.

Владимиро-Суздальская земля

Северо-восточные земли Руси после длительного правления Юрия Долгорукого (конец XI в. — 1157 г.) сохранились за его детьми. Андрей Юрьевич Боголюбский бросил свои владения на юге Руси и ушел на «милый его сердцу» Север уже в 1155 г. С этого времени можно говорить об окончательном выделении Ростово-Суздальского (позднее — Владимиро-Суздальского) княжества в отдельное государственное образование. Даже захватив в 1169 г. Киев, Андрей Боголюбский не захотел сесть в нем, а, оставив князем своего ставленника, вернулся во Владимир Залесский. Позднее северо-восточные князья редко принимали участие в усобицах на юге страны, предпочитая роль стороннего наблюдателя и позицию сильного «выжидателя», который, как известно, часто побеждает. Другой сын Юрия Долгорукого, Всеволод Большое Гнездо — в период своего княжения (1176–1212 гг.) не раз демонстрировал свои самодержавные претензии, диктовал свои требования соседним княжествам (Киев, Смоленск, Новгород, Рязань) и добивался их исполнения. Восхищенный отзыв о могуществе Всеволода содержит «Слово о полку Игореве»: «Великий княже Всеволоде!. Ты бо можеши Волгу веслы раскропити, а Дон шеломы выльяти». После смерти Всеволода монопольное господство Владимирского князя в северной части Руси было подорвано, а в самой Ростово-Суздальской земле разгорелась междоусобная война среди его наследников. В 1212 г. спор старшего Всеволодовича, Константина, с отцом привел к ссоре, результатом которой стало то, что верховную власть в своих землях Всеволод завещал второму сыну — Юрию. Константин сохранил за собой Ростов, но сложившимся положением доволен не был. Ряд вооруженных столкновений, в которых на одной стороне выступал Константин, а затем и Мстислав Мстиславич Удатный с союзниками, а на другой — братья Юрий и Ярослав, завершился крупным поражением последних в Липецкой битве (апрель 1216 г.). Константин вступил во Владимир и был признан великим князем Северо-Восточной Руси, верховным сюзереном земли[12]. Юрий получил Городец-Радилов на Волге (в 1217 г. был переведен в Суздаль), а Ярослав вернулся в Переяславль Залесский, которым владел еще при жизни отца. После внезапной смерти Константина (2 февраля 1218 г.) Юрий занял великокняжеский стол и сохранял его вплоть до своей гибели в битве с монголами на Сити (1238 г.). Дети Константина поделили между собой области на северо-западе и северо-востоке Владимирского княжества: Василько получил Ростов, Всеволод — Ярославль, а Владимир — Угличе Поле (Углич)[13]. Братья Юрия сохранили прежние владения: Ярослав — Переяславль Залесский, Святослав — Юрьев-Польский, а Владимир (ум. в 1227 г.) — Стародуб Суздальский[14]. После 1216 г. и до монгольского нашествия Владимиро-Суздальское княжество практически избежало сколько-либо значительных междоусобных столкновений внутри земли (единственное обострение в 1229 г. разрешилось мирным путем) и подошло к 1237 г. сплоченным и сильным государственным образованием.

Владимиро-Суздальское княжество в XIII в. Границы указаны схематически (Насонов, 2002. С. 160)

Чернигов

Этого нельзя сказать о Чернигове. Годом окончательного обособления этого стола считают 1127-й. В этом году потомки Святослава Ярославича поделили Черниговское княжество на владения сыновей Давыда и Олега Святославичей (с 1167 г. наследовали только Ольговичи, так как род Давыдовичей пресекся)[15]: собственно Черниговская земля и Муромо-Рязанское княжество, где закрепился Ярослав Святославич[16]. Потомки последнего чуть позже разделили единое владение: наследникам Святослава Ярославича достался Муром, а наследникам его брата Ростислава — Рязань[17]. Представители династии Ольговичей не раз утверждали свое старейшинство в Русской земле, и длительное время владели Киевом Всеволод Ольгович (1139–1146 гг.), Святослав Всеволодович (1176–1194 гг.). В начале XIII в. активно боролся за Киев Всеволод Святославич Чермный (черниговский князь примерно с 1204 г.). Он несколько раз овладевал древнерусской столицей, но так и не закрепился в ней. Всеволод Чермный умер в Чернигове (1215 г.), где ему наследовал брат Мстислав, участник битвы на Калке (1223 г.), погибший там[18]. Вскоре (1225 г.) в Чернигове утвердился старший представитель следующего поколения Ольговичей — сын Всеволода Чермного Михаил, который и сохранял этот титул вплоть до своей смерти в Орде в 1246 г. [19] Михаил оказался князем активным и амбициозным. В 1220-е гг. он вел ожесточенную борьбу с Ярославом Всеволодовичем (Юрьевичем) за контроль над Новгородом, а после поражения переключился на географически более близкий регион — Южную Русь. В 1235 г. он захватил Галич, откуда накануне монгольского вторжения перешел в Киев, став великим князем и старейшим в земле. Непрерывные конфликты с претендентами на подконтрольные Михаилу столы истощили силы не только галичан и киевлян, вынужденных в той или иной мере участвовать в вооруженных столкновениях, но также силы «отчинных» владений Михаила, Черниговской земли. Последняя встретила монгольские войска утомленной, лишенной лидера и боеспособных частей. Кроме того, в конце XII — начале XIII в. активно шел процесс дробления Черниговского княжества. Начинали отчетливо выделяться Сновское, Козельское, Трубчевское, Рыльское, Путивльское, Новгород Северское, Курское, Стародубское, Елецкое, Вщижское и собственно Черниговское княжения, признающие пока верховный сюзеренитет Черниговского великого князя, но уже способные на самостоятельные действия и инициативу.

Киевская, Черниговская, Переяславская, Турово-Пинская и Берестейская земли в XIII в. Границы указаны схематически (Насонов, 2002. С 80)

Рязань

Аналогичные процессы наблюдались и в Рязанской земле, которая уже в начале XIII в. подверглась наиболее значительному размежеванию: простой подсчет показывает, что область была разделена более чем на десять (!) наделов, хотя достоверные сведения сохранились только об отдельных княжениях в Пронске и Белгороде[20]. Подобная плотность и чересполосица существенным образом сказались на политической жизни региона. Более жесткой и кровопролитной междоусобной борьбы, чем среди рязанских князей, древнерусская история не знает. Так, в 1217 г. князья Глеб и Константин Владимировичи пригласили на пир в село Исады (6 км от Старой Рязани) пятерых своих двоюродных братьев и одного родного (Изяслава). Только братья начали «пити и веселитися», как были перебиты дружинниками Глеба и Константина, которые после этой резни бежали к половцам и еще не раз[21]. После событий в Исадах Рязанским великим князем стал Ингварь Игоревич, чудом уклонившийся от приглашения на пир, как отмечено летописью: «не бе бо приспело время его»[22]. По сообщению, сохранившемуся у В. Н. Татищева, умер он в 1235 г. [23] Ему наследовал сын Роман, смененный вскоре (по необъяснимым причинам) братом Юрием, который оставался верховным рязанским властителем вплоть до монгольского нашествия[24]. В общерусской политической жизни рязанские князья в начале XIII в. склонялись то к Владимиро-Суздальскому, то к Черниговскому княжеству, но после походов Всеволода Большое Гнездо зависимость от северного соседа возобладала полностью[25].

Рязанское и Муромское княжества в XIII в. Границы указаны схематически (Насонов, 2002. С 186)

Муром

О междоусобной борьбе и системе дробления Муромской земли мы известий не имеем. Значение и объем этого окруженного лесами владения были невелики, и стабильность там, вероятно, удавалось поддерживать без труда. Около 1205 г. князем здесь стал Давыд Юрьевич, а в 1228 г. ему наследовал сын Юрий, встретивший монгольские войска вместе с рязанскими князьями в 1237 г. [26] В этот период в летописи зафиксирована полная зависимость муромских князей от Владимиро-Суздальского властелина, для которого они исполняют роль руководителей вспомогательного войска, то есть вассальную службу[27].

Смоленск

Влияние Юрьевичей сказывалось и за западной границей их владений, в Смоленске. Этот город и область после смерти Владимира Мономаха (1125 г.) были переданы деятельному сыну Мстислава Великого Ростиславу, активность которого привела к закреплению стола за его потомками. В 1154 г. Ростислав после смерти брата Изяслава получил Киев, но был выбит оттуда черниговскими войсками Изяслава Давыдовича. Вторично завладев древнерусской столицей в 1159 г., Ростислав владел ею до своей смерти в 1167 г. [28] В Смоленске ему наследовали сыновья: Роман, а затем Давыд[29]. Их брат Рюрик, имевший держания как в Киевской, так и в Смоленской земле, неоднократно владел Киевом в период с 1173 по 1211 г. После смерти в 1230 г. Мстислава Давыдовича, старшего из второго поколения Ростиславичей, смоленский стол более двух лет оставался вакантным[30]. Вероятно, смоляне не хотели впускать в город естественного наследника — Святослава Мстиславича, владевшего после 1223 г. Полоцком[31]. Несмотря на сопротивление горожан, в 1232 г. Святослав подошел с полочанами к Смоленску и взял город «на щитъ»[32]. Судя по всему, этот князь удерживал за собой землю вплоть до 1238–1239 гг., когда летопись представляет нам уже Ярослава Всеволодовича (Переяславль-Залесского Юрьевича) распоряжающимся смоленским столом[33].

Смоленское княжество в середине XII в. Границы указаны схематически (Насонов, 2002. С 129)

В течение всей первой половины XIII в. политическое значение Смоленска неуклонно снижалось. Сначала жизненные силы общины истощили сами Ростиславичи, разросшийся клан которых постоянно имел своего представителя среди участников той или иной междоусобной войны. Далее следовали участившиеся грабежи иноземцев, литовцев, которые вскоре перестали воспринимать смоленскую область как некое препятствие в своих набегах на богатые новгородские города (Русса, Торжок). Литовское влияние в регионе неуклонно возрастало, не встречая какого-либо существенного противодействия со стороны русских княжеств[34]. Позднее вслед за Полоцком эти земли окончательно подпадут под власть Литвы, усиление которой во второй половине XIII в. станет основным внешнеполитическим фактором как для Смоленска, так и для других западнорусских земель, прежде всего Волыни. Последняя, однако, оказалась не такой легкой добычей.

Волынь

Волынскими князьями — после того как в 1156 г. сын Изяслава Мстиславича Мстислав изгнал из Владимира Волынского своего дядю Владимира — стали Изяславичи[35]. В начале XIII в. волынский князь Роман Мстиславич подчинил своей власти Галич, а затем и Киев. Лишь его внезапная смерть в 1205 г. во время похода на Польшу прервала стремительный процесс формирования могущественнейшего государства Европы[36]. После 1205 г. Владимир Волынский несколько раз переходил из рук в руки, пока в нем в 1214 г. не закрепился сын Романа Даниил, приступивший вскоре к возрождению империи отца. Галич в это время захватили венгры, попытки выбить которых продолжались вплоть до утверждения в 1219 г. в этом городе Мстислава Мстиславича Удалого, который, в свою очередь, вынужден был в 1221–1222 гг. заключить мир с венграми на условиях наследования галицкого стола после его смерти венгерским королевичем Андреем[37]. Мстислав умер в 1228 г., и с этого года берет начало, длившаяся вплоть до монгольского нашествия, затяжная жестокая битва за Галицию, в которой неизменно участвовал и волынский князь.

Турово-Пинская земля

В западных областях Руси в XIII в. сохранялись также малозначимые в политическом отношении Турово-Пинское княжество, где со второй половины XII в. сидели потомки Святополка Изяславича[38], и так называемая «Болоховская земля» в верховьях Южного Буга, Случи и Тетерева, где владетелями были «Болоховские князья», этническая принадлежность которых остается предметом дискуссии[39].

Киев

Кроме перечисленных земель существовали еще четыре, которые, как отмечалось ранее, не создали своих княжеских династий и оставались «общерусскими». Это прежде всего Киев, сохранявший в начале 30-х гг. XIII в. статус «старейшего» города и столицы Руси. Вплоть до 1234 г. город и область[40] контролировали Ростиславичи: в 1212–1223 гг. Мстислав Романович Старый, погибший в битве на Калке, а с 1223 по 1236 г. с коротким перерывом — его двоюродный брат Владимир Рюрикович[41]. Последний в результате конфликта с князем Черниговским Михаилом Всеволодовичем в итоге утратил киевский стол, на котором вплоть до монгольского нашествия происходила настоящая «княжеская чехарда».

Переяславль Русский (Южный)

Не стал «отчинным» владением какой-либо ветви и Переяславль Южный, которым владели различные представители потомков Владимира Мономаха[42]. В начале XIII в. это были потомки Всеволода Большое Гнездо, который сначала направил туда сына Владимира, но тот вскоре вернулся на Северо-Восток. В 1227 г. в Переяславле был посажен Всеволод Константинович, но в 1228 г. он был заменен дядей Святославом Всеволодовичем, который, однако, уже к 1230 г. вернулся на Северо-Восток[43]. Снижение военной активности кочевников, форпостом против которых являлся Переяславль, а также существенное изменение направлений торговых путей привели к упадку этой волости как в экономическом, так и в политическом отношении. Судя по всему, к моменту нашествия Батыя в Переяславле Южном даже не было собственного князя, хотя номинально он контролировался, скорее всего, владимиро-суздальскими Всеволодовичами[44].

Новгород

К «общерусским» столам относился и Новгород, где влияние купеческой верхушки и горожан на выбор князя длительное время не позволяли закрепиться той или иной династии[45]. В начале XIII в. новгородцы то приглашали представителя династии Юрьевичей — Ярослава Всеволодовича Переяславского, то обращались к Ростиславичам — Мстиславу Мстиславичу Удалому (Удатному), а то признавали Ольговичей — Михаила Всеволодовича Черниговского. С четвертой попытки в Новгороде утвердился Ярослав Всеволодович, который 30 декабря 1230 г. «целова святую Богородицю на всех грамотах Ярославлих и на всей воли новгородчьскои»[46]. С этого момента в городе княжат только его наследники. А в 1236 г., отправляясь на княжение в Киев, Ярослав без каких-либо опасений передал новгородский стол своему сыну Александру (в будущем — Невскому).

Псков

Аналогичная ситуация в отношениях с князьями складывалась и в Пскове, который вплоть до 1137 г. был новгородским пригородом. Обретя самостоятельность, город сохранял некоторые «элементы зависимости» от северорусской столицы, которая покровительствовала ему и нередко оказывала военную помощь[47]. В начале XIII в. Псков контролировали по преимуществу Ростиславичи: в 1216 г. — Владимир Мстиславич, а под 1232 г. упоминается его племянник Юрий[48].

Таким образом, к началу 1230-х гг. сложилось четыре устойчивых династических объединения, охвативших своим влиянием все территории Руси. Это прежде всего Всеволодовичи (Юрьевичи) с Владимиро-Суздальским княжеством и тянущимися к нему Рязанью и Муромом. Верховной властью здесь обладал Юрий Всеволодович, брат которого, Ярослав, сохраняя за собой Переяславль Залесский, утвердился и в Новгороде. Последний, таким образом, имея номинальную самостоятельность, попал в орбиту влияния Суздальской династии. Другим центром была столица Ольговичей Чернигов с энергичным князем Михаилом Всеволодовичем, который часто и не без успеха демонстрировал свои претензии на «общерусские» столы. Так в 1220-е гг. он несколько раз владел Новгородом, а позднее подчинял своей власти и Галич и Киев. Возмужавший Даниил Романович с братом Васильком (Изяславичи — Романовичи) к 1230-м гг. уже прочно держали Волынь, пресекая любые попытки внешнего давления (Польша, Венгрия, Литва) и выказывая явные претензии на Галич. Ряд княжений в эти годы сохраняла династия Ростиславичей. Так, Владимир Рюрикович сидел в Киеве, а другие его родственники занимали столы в Смоленске, Полоцке и Пскове. Географически эти владения заполняли водораздел между зонами влияния Юрьевичей-Ольговичей и Изяславичей (Романовичей), а также зоны контактов с особенно агрессивными нерусскими соседями (Прибалтика, Литва, половцы). Подобное положение вынуждало Ростиславичей искать союзнических отношений с соседями, участвовать в частых военных предприятиях и находиться в центре практически всех конфликтов своего времени, которых, как мы увидим ниже, было немало.

Новгородская земля в XIII в. Границы указаны схематически (Насонов, 2002. С. 112)

Таким в самых общих чертах представляется внутриполитическое положение Русских земель к началу 1230-х годов, завершившихся трагедией монгольского вторжения.

§ 2. Междоусобная война в русских княжествах в 30-е гг. XIII в

Борьба за «общерусские» столы сопровождает всю

историю Руси первых четырех десятилетий XIII века,

но последнее десятилетие перед монголо-татарским

нашествием характеризуется тем, что она приняла

характер почти перманентных военных действий,

локализованных главным образом в южнорусских землях.

А. А. Горский [49]

Можно сказать, что после острых столкновений начала века к середине 1220-х гг. наступило временное затишье. Обострение наступило лишь после того, как в 1227 г. ушел из Галича, а в следующем году умер (в Торческе), непоседливый князь Мстислав Мстиславич Удатный (Удалой)[50]. Галицию он передал сыну венгерского короля Андрею, который оказался не только не плохим дипломатом, но и вполне способным администратором. За весь период княжения (почти 7 лет) Андрея не зафиксировано ни одного случая выступления против него внутри города или земли. Королевич умудрялся всегда находить общий язык с представителями городского патрициата и торговой верхушки.

Возмутителем спокойствия в регионе стал волынский князь Даниил Романович, для которого смерть тестя Мстислава послужила сигналом к возрождению претензий на галицкий стол[51]. К этому времени Даниил со своим братом Васильком уже контролировали большую часть «отчинных» Волынских земель и могли приступить к активным внешнеполитическим предприятиям. В конце 1229 г. им представился удачный момент для нападения на Галич. Даниил находился в Угровске, когда получил весть, что галицкие войска, возглавляемые боярином Судиславом, отправились для подавления волнений в Понизье, «а королевичь в Галичи осталъ»[52]. Ожидая, что удастся быстро захватить беззащитный город, волынский князь бросил свои основные силы на предупреждение действий Соудислава, а сам «в мало дружине» помчался к Галичу. Однако горожане отказались его впустить и «затворились». Вскоре к ним «прибежал», побитый волынцами, Судислав. Даниил стал готовиться к длительной осаде, для чего сконцентрировал под городом все наличные свои войска: «все силы Волыни», дружину союзного князя Владимира Ингваревича, а также «собра землю Галичскую от Боброкы доже и до рекы ушице и Прута»[53]. Согласно летописному описанию, на стороне Даниила выступала вся Галицкая земля, исключая собственно сам Галич. Подобная ситуация будет наблюдаться и позднее, когда волынский князь будет обнаруживать поддержку в Галицких пригородах (Звенигород, Понизье)[54], но не в самом Галиче, где неизменно будут предпочитать венгерских ставленников. В начале 1230 г. Даниил обложил Галич «в силе тяжьце» и принудил его сдаться[55]. Пытаясь сохранить добрые отношения с венгерским королем Андреем (Эндре) II («помянувшю любовь короля Андрея»), Даниил отпустил его младшего сына «королевича Андрея» в Венгрию с миром и непримиримым боярином Судиславом. Однако спокойствия на границах это не принесло. Лишь прибыв в Венгрию, Андрей обратился за помощью к своему брату Беле (соправитель отца с 1214 г., король Бела IV с 1235 г.). «Аще не поидеши, укрепяться на ны», то есть если ты не пойдешь на них, они подготовятся и пойдут на нас, увещевал Андрей. Бела «изыде» вскоре «в силе тяжьце» и попытался восстановить справедливость. Однако до Галича он не дошел и, измотанный в локальных стычках, вынужден был отступить[56]. Несмотря на очевидный успех и то, что «Данилъ же Божьею волею одерьжа градъ свои Галичь», внутреннего мира в княжестве не наступило. Статью 6737 (1229–1230) г. придворный летописец Даниил заключил тревожной фразой: «По семь, скажемъ, многии мятежь, великия льсти [и] бесщисленыя рати»[57].

Галич. XIII в. Гипотетическая реконструкция Т. А. Трегубовой (Древнерусское градостроительство. М., 1993. С. 129)

Весь следующий год прошел для князя в противостоянии с местным галицким боярством, которое составляло бесчисленные заговоры, организовывало покушения и противилось всем начинаниям новой власти. Лишенного какой-либо поддержки внутри Галича, едва избежавшего насильственной смерти, Даниила вынуждают покинуть город. В верности князю отказали и некоторые галицкие пригороды (Перемышль, Ярослав), открывшие ворота венграм, которые организовали уже в следующем, 1231 г. новый поход на Западную Русь[58].

Попытавшийся оказать сопротивление иноземцам у местечка Голые Горы, Даниил накануне решающего столкновения был предан лидерами галицкого ополчения, переметнувшимися к венграм[59]. Оказавшись без решительного перевеса в военной силе, Даниил отступил на Волынь, куда за ним последовала и венгерская армия короля Андрея, лично возглавлявшего поход. Оставив неприступный Владимир Волынский на попечение воеводы Мирослава, сам князь направился в западную часть своих владений, рассчитывая, видимо, на содействие со стороны Польши. Однако организовать какой-либо серьезный альянс он не успел: осажденный во Владимире Мирослав, без ведома Даниила, заключил с венграми мир, по которому в Галич возвращался Андрей, а города Белз и Червен отходили союзному венграм князю Александру Всеволодовичу[60]. Разгневанный Даниил успел только пожечь окрестности Белза, но потом смирился со сложившимся положением и отвлекся на события вокруг Киева. Королевич Андрей снова вступил в Галич, где был с радостью встречен горожанами и утвержден на столе, после чего венгерские войска покинули Русь.

* * *

В начале 1230-х гг. Михаил Всеволодович Черниговский, недавно потерпевший поражение в борьбе за новгородское княжение[61], выступил новым претендентом на «старейший» киевский стол и стал собирать силы для осуществления своих планов. Узнав о его приготовлениях, киевский князь Владимир Рюрикович обратился за помощью к Даниилу Романовичу (вероятно в 1231 г.). Волынский князь немедленно отозвался. Дело в том, что еще в 1228 г. Владимир выступал как союзник Михаила и венгров в борьбе за Галич[62]. Внезапное обострение киево-черниговских отношений было особенно выгодно Даниилу, для которого коалиция с Киевом был естественным противовесом Венгрии, союзником которой неизменно оказывался Чернигов[63].

Причины внезапной ссоры Михаила Всеволодовича и Владимира Рюриковича исследователи указать затрудняются[64]. Вероятно, Михаил не ожидал, что Владимир обратится за помощью к Даниилу и тот ее окажет: отец последнего, Роман Мстиславич, в свое время изгнал из Киева и постриг в монахи Рюрика Ростиславича, отца Владимира. Однако киевский князь сумел преодолеть фамильную неприязнь и тем самым поставил Михаила в очень сложное положение. Чернигов еще не был готов к столкновению со столь значительной коалицией, и после прибытия Даниила в Киев Михаил согласился примириться. Волынский князь за услуги по примирению получил часть киевской земли (г. Торческ): «…из Рускои земля взя собе часть Торцький»[65].

Эта ситуация заставила проявить неожиданную и, вероятно, не согласованную с Михаилом активность королевича Андрея, уверенного в неизменной и безоговорочной поддержке галичан. «По тех же летехъ движе рать Андреи королевичь на Данила», — сообщает Галицко-Волынская летопись под 1231 г., хотя события эти, скорее всего, относятся уже к началу 1233 г. [66] Поддержка галицкой общины убедила венгерского королевича в его способности организовать экспансию против волынского князя и соответственно против союзного ему киевского. Направление похода и его масштаб говорят о том, что Андрей стремился не только обезопасить свои границы и упредить возможные нападения Даниила, но и попытаться расширить область зависимых от него земель. На Киев[67] двинулась большая многонациональная армия, в которую кроме галицкого ополчения входили дружины Александра Белзского, Болоховских князей и венгерские войска («Угоръ множество»). Несмотря на столь грозный состав, уже после первого столкновения у реки Случ с волынским сторожевым отрядом воеводы Владислава королевич Андрей предпочел отказаться от продолжения кампании и отступил.

Извещенные о неожиданной удаче, Даниил с братом Васильком бросились за отходившим к Галичу противником и догнали его около Шумска (весна 1233 г.). Андрей, укрепившийся на берегу реки Вельи, вовсе не намерен был оставлять свои позиции и ввязываться в бой с Романовичами. Даниил вынужден был пойти на хитрость и изобразить ложный отход своих войск на Торческ. Это заставило королевича активизироваться в надежде на успех при внезапном ударе по построенным в походном порядке полкам противника. Так галицко-венгерские войска оказались в заведомо невыгодном положении. Андрей двинул их на Даниила, когда тот начал переход через высокий холм, расположенный рядом. Романовичи быстро развернули войска и ударили на едва успевшие выстроиться королевские полки: «Андреи королевичь, исполчивъ полыкы свое, иде противу ему, сиречь на сечю, идущу ему по ровни, Данилови же и Василькови съехати бе со высокихъ горъ»[68]. Красочное и подробное описание сражения растягивается в летописи сразу на две летописные статьи 6739 и 6740 гг. Правым флангом волынских войск, действовавшим против венгерских наемников, командовал Василько, левым руководил тысяцкий Демьян, а в центре располагался «великий полк» Даниила. Судя по летописному рассказу, волынцам удалось без труда прорвать противника в центре. Полк Даниила «устроенъ бо бе храбрыми людми и светлымъ оружьемь», отчего те, против кого он выступал, не желали сражаться с ним, но отклонялись супротив более слабых соседей: «…онемь же видящимъ не хотяхуть сразитися с нимъ, но клоняхуться на Дьмьяна и на иные полкы»[69]. Вероятно, наиболее боеспособные части Андрея были сконцентрированы на флангах. Скорее всего, именно такое, неожиданное для Романовичей, расположение войск позволило королевичу избежать полного разгрома. Пройдя центр, полк Даниила оказался в тылу противника, но последний внезапно сомкнул фланги и рассек волынцев на три отдельных фронта[70]. В случае если бы галицко-венгерским войскам удалось смять слабые фланги Даниила до того, как волынцы успели сориентироваться в обстановке, исход битвы мог бы быть иным. Однако полки Василька и Демьяна оказались стойкими, а действия Даниила решительными. Сначала князь повернул в тыл галичан, действовавших против Демьяна. В этот момент храбрый тысяцкий уже вступил в единоборство с одним из виднейших деятелей венгерской партии в Галиче боярином Судиславом. Классическое сражение того времени распадалось на отдельные рыцарские сшибки и противостояния отдельных героев, а не масс ополченцев. Исход сражения такие столкновения, конечно, не решали, но создавали в нем ряд важных смысловых узлов. Летопись тщательно фиксирует подобные моменты в сражении. Если в действиях Даниила описывается чуть ли не каждый удар меча, то о его окружении информации гораздо меньше. Демьян является исключением. В тот момент, когда князь начал теснить галичан с тыла, тысяцкий уже слишком далеко врубился во вражеские полки. Встретив двигавшийся ему навстречу княжеский полк, Демьян решил, что, пока он был увлечен поединком с Судиславом, его воины уже прошли сквозь противника и теперь идут в обратном порядке. Тысяцкий развернулся и возглавил передовых воинов Даниилова полка. Сам князь, оставив основные свои подразделения на этом фланге, с малой дружиной направился на помощь теснимому венграми Васильку[71]. Его появление с этой стороны поля, судя по всему, носило скорее демонстративный и знаковый характер. Он лишь оттянул на себя часть сил противника и своим стягом создал иллюзию превосходства. Это посеяло панику среди венгров и заставило их отступить, то есть побежать, после чего «Васильковъ полкъ гнаше Угры до становъ и стягъ королевичъ подътяли беаху»[72].

Сражение продолжалось до самой ночи и, судя по всему, предполагалось к возобновлению утром, но бегство основной части венгров («инеи же Угре бежаша, оли в Галичи становишася») и большие потери («зане бе уразъ великъ в полкахъ его») вынудили Андрея отступить[73]. В преследовании принимал участие только Василько, основные части Даниила остались у поля сражения. Судя по летописи, потери волынцев были менее значительными, чем у противника: «…техъ во падшихъ много Угоръ, а Даниловыхъ мало бояръ»[74]. Однако факт того, что наступление не было развито Даниилом немедленно, говорит скорее об обратном. Несмотря на полную победу, урон в частях все же был ощутимым и не позволял рассчитывать на немедленный захват Галича.

Владимир Волынский. XIII в. Вид с юга. Гипотетическая реконструкция Т. А. Трегубовой (Древнерусское градостроительство. М., 1993. С. 127)

Доблесть Даниила неизменно превозносится и в подробностях описывается летописью. Князь сам прорубается к стягу Василька и потом «понужающу» «угров». Сочетание военной хитрости и личной храбрости, описываемые летописью в превосходной степени, вынуждают нас признать Даниила Романовича основным виновником победы, хотя это ничуть не умаляет успехов других участников битвы под Шумском. Для современников это были «великая брань»[75] и великая победа. Разгром войск королевича Андрея не только ослабил позиции провенгерской партии в Галиче и сделал неизбежной смену власти в этом регионе — он фактически завершил целую эпоху венгерского военного присутствия на русских землях. Только через 12 лет венгры предпримут попытку вернуть себе положение распорядителей Галиции, но будут снова разгромлены под Ярославом (1245 г.) тем же князем Даниилом. Можно сказать, что после битвы под Шумском закончился период реального присутствия венгров в Галиче и начался период их претензий на условное главенство в регионе. Для венгров желаемое с действительным более никогда не встречались в Галиции.

Успех под Шумском решительно изменил расстановку сил на западе Руси. На сторону победителей встал князь Александр Белзский, а затем и некоторые галицкие городские общины (Плеснеск и др.)[76]. Галич, однако, оставался пока под контролем Андрея, который пытался подтянуть к нему военную помощь из Венгрии. Отец отослал к нему знаменитого венгерского воеводу Дионисия (Дианиша), прославившегося еще во время похода на Галич и Волынь королевских войск в 1231 г. [77] Даниил также готовился к новому столкновению. Отправляясь в поход на Галич, он сначала собрал ополчение на Волыни, а затем присоединил к своим войскам половцев хана Котяна, дружины Владимира Рюриковича и князя Изяслава Мстиславича «Смоленского»[78]. Последний, однако, союзником оказался ненадежным и вскоре откололся от коалиции. Возможно, именно известие об отступничестве Изяслава побудило королевича Андрея и Дионисия с венгерским войском выступить первыми. Летом 1233 г. [79] они вошли в волынские земли и подступили к г. Перемылю, около которого расположились Романовичи с союзниками. Возле моста через реку Стырь произошло решающее сражение, в котором венгры снова потерпели полное поражение и бежали: «бишася о мостъ со Володимеромъ и Даниломъ и отбивъшися имъ, Угре же воротишася к Галичю и порокы пометаша»[80].

Второй разгром войск Андрея позволил Даниилу предположить, что жители Галича более не будут столь рьяны в своих венгерских симпатиях. Распустив войска своих союзников, которые могли восприниматься местными жителями как интервенты, князь двинулся прямо на Галич. Однако легкой победы не получилось. Горожане отказались открыть ворота Романовичам и более девяти недель держали упорную («изнемогаху гладомь») оборону, умудряясь даже проводить эпизодические вылазки на осаждавших. Лишь внезапная смерть королевича Андрея вынудила их сдаться и признать власть Даниила[81].

Контроль над Галичем был установлен, но снова лишь временно. Судя по всему, князь это понимал и не стал бесполезно тратить силы на разрешение внутренних противоречий, а полностью сконцентрировался на внешней политике. Военные победы, ставшие за последние годы регулярными, могли внушить Даниилу уверенность в успехе его начинаний в других землях, а также способствовать укреплению его авторитета у галичан. Так, уже в начале 1235 г. обострилась ситуация вокруг Киева, куда вновь двинул свои войска черниговский князь Михаил в союзе с Изяславом Мстиславичем «Смоленским». Владимир Рюрикович немедленно послал к Даниилу: «Помози ми, брате!» Галицкий князь энергично принялся за исполнение союзнических обязательств и, «велъею любовью, скоро собравъ полкы поиде»[82]. Михаил, не выдержав («не стерпевъ») противодействия коалиции, отступил в свои земли, а Изяслав бежал к половцам. Полагая, что противник сломлен, Даниил и Владимир двинулись прямо на Чернигов. По пути к победоносным союзникам «приде» один из черниговских князей Мстислав Глебович. Судя по всему, он пытался выступить в роли независимого примирителя, представлявшего якобы интересы собственно черниговцев, а не князя Михаила, который покинул свою столицу с основными силами[83]. Мстиславу удалось отговорить Владимира и Даниила от захвата Чернигова. Они направились в поисках Михаила далее, «пленячи землю, поимаша грады многы по Десне, ту же взяша и Хороборъ, и Сосницю, и Сновескь, иныи грады многии»[84]. Однако вскоре выяснилось, что Мстислав, действовавший в сговоре с Михаилом, лукавил, направляя союзников по ложному пути[85]. Черниговский план предполагал, что без генерального сражения киевские и галицкие войска должны были измотаться в мелких стычках и осадах небольших крепостей. Кроме того, Михаил через Мстислава пытался расколоть противостоявшую ему коалицию, подкупить галицких бояр и советников Даниила, склонив его к сепаратному соглашению. Похоже, что и эта, по выражению летописца, «прелесть» Ольговичам в какой-то мере удалась.

Осознав провокационные действия Мстислава, Владимир и Даниил вернулись к Чернигову, и здесь, судя по всему, их союз подвергся серьезному испытанию. Летописный рассказ об этом весьма невразумителен и запутан. В изложении НПЛ он выглядит так: «…и много пустошивь около Чернигова, поиде опять [к городу Чернигову]; и Михаилъ створивъ прелесть на Даниле и много би галицанъ и бещисла, Данила же едва уиде; а Володимиръ пришедши опять, седе въ Киеве»[86]. О «лютом» бое под стенами Чернигова на завершающей стадии похода говорится и в Галицко-Волынской летописи. Однако в ней результатом боев выступает мирный договор между Владимиром и Даниилом, с одной стороны, и Мстиславом и черниговцами — с другой. Михаил среди участников событий в такой интерпретации не значится. Вероятно, с помощью хитрости и лживых переговоров черниговскому князю удалось либо расколоть коалицию князей, либо развести во времени маршруты движения союзных войск и напасть отдельно на Даниила. Как бы то ни было, но истрепанные в боях галицко-волынские и киевские полки вынуждены были отступить[87]. Причем, как оказалось, на этом военные действия для них не прекратились. На подходе к Киеву выяснилось, что в окрестностях города объявились половцы, призванные союзным Михаилу князем Изяславом Мстиславичем. В утомленных войсках Даниила начались волнения, галицкие ополченцы отказались принимать участие в новых боевых действиях, и князь, похоже, поначалу с пониманием отнесся к их мнению: «Данилъ во и вои его бе иструдилася, попленилъ бо бе все Черниговьскые страны, воевалъ бо бе от Крещениа до Вознесения»[88]. Согласно Галицко-Волынской летописи, Даниил «бо бе изнемоглъся» и «хотяше изиити домови лесною страною», то есть отступить в свои земли по лесным тропам, где можно было избежать столкновения с кочевниками. Владимир Рюрикович и волынский воевода Мирослав потратили немало сил для того, чтобы переубедить князя и организовать новый поход: «Не подобить изиити труднымъ воемь противу целымъ», возражал он[89]. Угроза того, что половецкие нападения могут распространиться и на собственные владения Романовичей (перемещение половцев было зафиксировано у Звенигорода), заставила Даниила в итоге согласиться с уговорами и повернуть свои полки в степь.

Основные силы противника союзники встретили у Торческа, и, как говорит летопись, «бысь сеча люта»[90]. Войска Владимира и Даниила были смяты и рассеяны превосходящими силами половцев. Это был действительно полный разгром со значительными людскими потерями[91]. Причем оказалось, что Даниил не зря сомневался в надежности руководителей галицких полков. Как отмечает Галицко-Волынская летопись, именно совет «безбожьнаго Григоря Василевича и Молибоговичевь» (галицких бояр) позволил половцам захватить в плен около Торческа Владимира Рюриковича Киевского и волынского воеводу Мирослава[92].

Избрание посадника. Миниатюра Лицевого летописного свода, XVI в.

Даниил, осознав, что сражение проиграно, бежал в Галич[93]. Здесь его ожидали брат Василько «с полкомъ» и новые провокации галицких бояр. Последние прислали ложное донесение о том, что окрыленные победой половцы двигаются к Владимиру Волынскому. Даниил немедленно отослал брата с войсками для предупреждения кочевников, «стерези Володимера»[94]. В результате князь оказался во враждебном городе практически в одиночестве, без какой-либо серьезной военной силы под рукой и в ненадежном окружении. Вскоре после отхода Василька «с полкомъ» бояре просто предложили Даниилу оставить Галич, и князь предпочел не искушать судьбу («не погуби себе»). Он покинул недружелюбный город и отправился искать поддержку в Венгрии, где после смерти короля-крестоносца Андрея II можно было ожидать смены внешнеполитического курса.

Таким образом, к лету 1235 г. оба союзника, галицкий и киевский князья, утратили свои столы. Плененный половцами Владимир Рюрикович был увезен в степь, где кочевники ожидали за него выкуп. Изяслав Мстиславич «Смоленский», сын Мстислава Романовича Старого, сел в Киеве[95]. А в Галич после ухода Даниила, горожане пригласили Михаила Черниговского[96], который превратился теперь в самого влиятельного государя Юга Руси, возродившего под своей рукой старый галицко-черниговский союз.

Очевидно, галичане были более заинтересованы в союзе с восточными соседями, чем с северными. Причин этому, вероятно, было несколько. Во-первых — военные поражения Даниила, оказавшегося неспособным силой удержать свою власть. Во-вторых — явный приоритет коммерческих связей Галича по линии восток-запад, нежели север-юг. Горизонтальные (широтные) торговые пути, на которых развился и усилился этот город, оставались наиболее предпочтительными в период всего средневековья. Союзнические отношения с властителями на пути Чернигов — Киев — Галич — Венгрия (или Малая Польша) представлялись в это время более выгодными, чем альянс с северной Волынью, которая могла добавить к этому маршруту лишь бедную Мазовию и Литву. Вступать под власть Волынского князя Галич соглашался только под давлением военной силы, а также при условии обеспечения торговых путей на запад и восток (союз с Киевом, мир с Черниговом и Венгрией). Отсутствие одного из этих компонентов приводило к сопротивлению, недовольству и «крамолам» галичан, стремившихся к наиболее благоприятным коммерческим условиям.

После разгрома своих основных войск и утраты главного союзника (Владимира Рюриковича) Даниил оказался перед выбором: либо отказываться от покорения своей «отчины», либо активизировать поиски сторонней помощи. В поисках последней он направился в Венгрию, а своего брата, после того как выяснилось, что никаких половцев на Волыни нет, попросил съездить в Польшу. Предполагалось, что переговоры с венгерским королем должны как минимум предотвратить содействие противникам Романовичей с этой стороны, а как максимум — обеспечить военную поддержку. В этом году (21 сентября 1235) в Венгрии умер король Андрей II, и в октябре на престол должен был вступить давний противник Даниила Бела IV[97]. Волынский князь приложил много усилий для того, чтобы склонить нового короля на свою сторону. Он даже участвовал в коронационной процессии Белы 14 октября 1235 г. в Секешфехерваре, в роли и на месте вассала — вел под уздцы королевского коня[98]. Но и выражение предельной покорности не помогло Даниилу составить с венграми альянс против Чернигова. Новый король, который, по сообщению В. Н. Татищева, еще в 1233 г. отрекся от претензий на Галич[99], только подтвердил мирные отношения с Даниилом, но ввязываться в войну с Михаилом Всеволодовичем, союзным ему Изяславом и половцами отказался.

Зыбкий нейтралитет не устраивал Волынского князя и подвигнул его на поиски средств по предупреждению возможного венгерского вмешательства в русские дела. Еще находясь в Венгрии, Даниил сумел завязать дружеские контакты с австрийским герцогом Фридрихом II Бабенбергом, враждовавшим как с Западной империей, так и с Венгрией[100]. С дипломатической точки зрения это был очевидный успех. Позднее именно этот альянс позволил князю сохранять уверенную позицию на переговорах с Белой IV и даже оказывать на него давление. Примечательно, что есть указания на то, что в 1235 г. и Михаил Черниговский вел активную дипломатическую деятельность в поисках новых союзников. Так, В. Т. Пашуто указывает на переписку императора Фридриха II, который отмечал, что посольство к нему от «князя Руси» (ducem Rossiae) было перехвачено и ограблено австрийским герцогом, союзником Даниила Волынского[101]. Современные исследователи считают, что это посольство было направлено к императору от черниговского князя[102], который, в условиях нейтралитета Венгрии, был вынужден искать содействия вдалеке от своих границ.

Обеспечив дипломатическое прикрытие с Запада, но не обретя новых воинских контингентов, Даниил вернулся на Волынь, где его ожидал брат, миссия которого в Польшу имела совершенно противоположный результат. Василько привел с собой отряд каких-то «ляхов», но кого они представляли, остается неясным. Считавшийся основным союзником Романовичей в Польше Конрад Мазовецкий помощи им не оказал[103]. Более того, уже в следующем году этот князь оказался в союзе с Михаилом Черниговским и даже начал военные действия против Волыни. Возможно, Василько привел дружину наемников, независимых от Конрада или представлявших кого-то из других польских князей, враждебных Конраду[104]. В любом случае дипломатического успеха посольством достигнуто не было, а привлеченные военные силы оказались незначительными.

В конце 1235 г. Даниил и Василько, стремясь не упустить время и воспользоваться скудной польской помощью, предпринимают беспомощный поход на Галич. «И воиваша, не дошедше Галича, воротися домовь», — печально заключает Галицко-Волынский летописец[105]. Можно сказать, что с этим походом для Романовичей завершился период активных наступательных действий по обретению-удержанию Галича, с потерей которого приходилось смириться. Начиная со следующего года волынские князья вступают в период оборонительных столкновений и упреждающих боев. Уже весной 1236 г. Михаил Черниговский вместе с новыми подданными (галичанами) совершает поход на Волынь. Мероприятие носило демонстрационный характер и далее Каменца галицкие войска с союзными Болоховскими князьями не пошли.

В эти годы обе конфликтующие стороны подошли к порогу истощения своих военных ресурсов. Теперь успех зависел прежде всего от количества и верности привлеченных иноземных войск, далеких союзников и внутренней сплоченности (обороноспособности) земли-княжения. Даниил опасался сам выступить против галичан, которые «повоеваша по Хомору и поидоша ко Каменцю, вземши полонъ великъ, поидоша [домой]»[106]. Князь послал за помощью к Владимиру Рюриковичу, который, выкупившись из половецкого плена зимой 1235–1236 гг., уже изгнал из Киева Изяслава Мстиславича[107]. Владимир неожиданно отозвался и направил в помощь Даниилу торков, верных союзников киевских князей, к которым был присоединен полк «Данила Нажировича» (киевского, вероятно, воеводы)[108]. Эти войска нагнали отходивших от Каменца галичан, разгромили их («и побежени быша невернии Галичане»), а полон, который включал всех Болоховских князей («вси князи Болоховьсции»), привели к Даниилу во Владимир Волынский[109].

Неожиданное возвращение Владимира Рюриковича к военным действиям должно было взволновать черниговского князя, для которого плоды побед прошлого года начинали ускользать. Союз Волыни с Киевом раскалывал его владения на две области, отрезанные друг от друга сотнями километров враждебных территорий. Теперь любая форма сообщения между Галичем и Черниговом неизбежно требовала пересечения недружелюбных земель, что не только подрывало коммерческие связи в регионе, но и оставляло восточную часть владений незащищенной, как анклав. Все это грозило утратой доверия к князю в городских общинах. Долго терпеть подобное положение вещей Михаил Всеволодович не мог.

Уже летом 1236 г. Михаил с бежавшим к нему Изяславом Мстиславичем подготовили новый поход на Волынь, в котором, наряду с галичанами, должны были участвовать Конрад Мазовецкий и половцы. Формальной причиной нового похода стало требование освободить заточенных во Владимире Волынском Болоховских князей. Согласиться с таким ультиматумом, сохранив лицо и репутацию, Даниил не мог, но и к вооруженному противостоянию он был явно не готов. Значительных воинских контингентов на Волыни не осталось, киевские войска и торки уже отошли домой, а географический размах военных действий ожидался весьма обширным (от польской границы до степей киевщины) и предполагал участие массы подвижных боевых подразделений. Князю оставалось только рассчитывать на стойкость своих крепостей и верность гарнизонов, уповая на скорую и внушительную помощь киевского союзника, а также на обыкновенное чудо. Последнее, согласно Галицко-Волынской летописи, волынский князь и упоминал в своих молитвах[110].

И спасло положение действительно чудо, подготовленное, судя по всему, Владимиром Рюриковичем и неожиданное как для Михаила Всеволодовича, так и для Даниила Романовича. В то время, когда черниговский князь уже выступил к волынской границе и ожидал подхода к себе других участников, пришла весть об измене половцев. Привлекая кочевников, союзники полагались на возможности Изяслава Мстиславича, которого степняки неизменно поддерживали и которому помогали. Однако ситуация переменилась. Владимир Рюрикович, находясь у половцев в качестве пленника, сумел не только обеспечить свое возвращение в Киев, но и каким-то образом склонить кочевников к союзу[111]. Примечательно, что даже Изяслав не подозревал о подобном повороте событий, чем немало подвел всю польско-галицко-черниговскую коалицию: «Половци же придоша в землю Галичькую не восхотеша ити на Данила, вземшю всю землю Галичьскую, возвратишася»[112]. Действия степняков произвели эффект разорвавшейся бомбы. Те силы, которые Михаил считал своим решающим аргументом против Даниила, внезапно повернулись против него самого. Все галицкие войска немедленно вернулись в свою столицу и заперлись в ней. Конрад Мазовецкий, брошенный один на один с Романовичами, был повергнут в шок осознанием того, какую внешнеполитическую ошибку он совершил, ввязавшись в союз с Черниговом-Галичем. Из всех союзников поляки единственные, кто в эту кампанию уже успели повоевать волынские земли (около Червена). Получив известие о предательстве половцев, Михаила, галичан и Изяслава, Конрад не просто стал отходить к границам Мазовии, но, сняв свой лагерь около Холма («кде ныне градъ Холмь стоить») ночью, побежал («побеже до Ляховъ чересъ нощь»), причем, отступая, умудрился потопить часть своего войска при переправе через реку Вепрь («и топился бяшеть от вои его во Вепрю множество»)[113]. Летопись не сообщает, предпринял ли Даниил или кто-либо другой из волынской администрации какие-нибудь действия для выдворения Мазовецкой армии.

События этого похода заставили его участников решительно пересмотреть свои политические ориентиры. Для Изяслава Мстиславича это была политическая смерть: дискредитированный, он перестал быть фигурантом общественной жизни Руси. После этих событий он совершенно исчезает со страниц русских летописей[114].

Для Конрада союз с Михаилом был крупной и неоправданной ошибкой, первый и последний раз он открыто выступил против Даниила[115]. Последующие несколько лет мазовецкий князь потратил на то, чтобы найти какое-либо достойное разрешение создавшейся ситуации без ущерба для себя. Мира с Даниилом он еще не заключил, но военных действий более не вел.

Несмотря на тактический успех, Романовичи оказываются неспособными в одиночку захватить Галич, к которому Михаил успел подтянуть срочно вызванных венгерских наемников. Поход волынских князей на Галич весной 1237 г. оказался безуспешным: «возвративъшися, воеваста около Звенигорода»[116]. Следует признать, что результатом этого этапа волынско-черниговского противостояния было положение, близкое к пату. Ни та ни другая стороны не обладали решительным перевесом в силах и не способны были на активные наступательные операции. Основным средством воздействия стала дипломатия. И в таких условиях Даниилу удалось переиграть галицко-черниговского соперника. Романовичи совместно, вероятно, с Владимиром Рюриковичем придумали совершенно неожиданный ход, нехарактерный для междоусобной войны. Они предложили новгородскому (и переяславль-залесскому) князю Ярославу Всеволодовичу занять киевский стол, до сих пор сохранявший в сознании Рюриковичей (особенно — северо-восточных) статус «старейшего»[117]. Таким образом в столкновения на юге Руси втягивалась самая могущественная княжеская династия Юрьевичей, то есть Всеволодовичей, а это могло существенным образом подорвать позиции Михаила Черниговского.

* * *

Северо-Восточная Русь, как отмечалось выше, практически избежала каких-либо междоусобных столкновений за последние 10–20 лет. Единственным возмутителем спокойствия оставался Ярослав Всеволодович, который, однако, большей частью выплескивал свою энергию за пределами отчинных владений. Единственный случай внутреннего конфликта относится к 1229 г., когда Ярослав «отлучи» от Юрия Константиновичей и поднял на брата смуту, но вскоре примирился[118]. Исследователи видят причину конфликта в поддержке великим князем Михаила Всеволодовича, захватившего в этом году новгородский стол, принадлежавший прежде Ярославу[119]. Дело в том, что Юрий, женатый на сестре черниговского князя[120], и прежде выступал в роли союзника Михаила, а в 1225 г. сам посадил его в Новгород[121]. Он неизменно укреплял и родственные связи с Ольговичами, с которыми при его содействии породнились все три сына Константина Всеволодовича (в 1216, 1227 и 1228 гг.)[122]. Как отмечал Дж. Феннел, нам не известно ни одного случая конфликта между Юрием Суздальским и Михаилом Черниговским[123]. Ради справедливости можно отметить, что Юрий вообще имел миролюбивый характер и редко доводил дело до открытого конфликта, но в таких конфликтах неизменно побеждал, отчего даже молчаливая поддержка с его стороны была ценной и важной. Жесткость Юрия проявлялась, прежде всего, во внешних операциях против иноплеменников, по преимуществу на востоке (болгары, мордва). С другими ветвями династии Рюриковичей он поддерживал ровные отношения.

Ярослав был человеком иного склада. В наследство от отца он получил небольшое, но густонаселенное княжество со столицей в Переяславле Залесском[124]. Этот город возник только в 1150-х гг. и именно в начале XIII в. вступил в период политической самостоятельности и экономической зрелости. Основные коммерческие интересы его жителей располагались по линии отношений северо-восточных русских земель с Новгородом и отчасти Смоленском. Скорее всего, именно это и предопределило направление внешней политики Ярослава, который руководствовался не только личными амбициями, но и практической выгодой своей вотчины. Переяславцев, видимо, политика их князя устраивала, и они неизменно оказывали ему военную и любую иную поддержку.

Три раза новгородцы приглашали Ярослава к себе на княжение, и каждый раз ему не удавалось продержаться там более одного-двух лет. В 1230 г. его пригласили в четвертый раз, и на этот раз оказалось, что навсегда. Перед ним на княжении здесь был Михаил Черниговский, чье правление не принесло счастья новгородцам. Весь период его управления в городе свирепствовали голод и дороговизна, побежденные лишь с открытием навигации в 1231 г. [125], то есть в первый год правления Ярослава.

Удачное стечение обстоятельств содействовали Ярославу и позднее. Так, он убедил новгородцев в необходимости их участия в карательном походе против Михаила Черниговского уже летом того же 1231 г. В этом походе принимали участие полки из всех «властей» Ярослава. Результатом его было сожжение Серенска и опустошение северных областей Черниговщины («истрати обилья много»)[126]. Открытого столкновения с Михаилом так и не произошло. Вероятно, основные силы князя находились где-то на южных рубежах его владений, так как именно в этом году, как отмечалось выше, готовился поход на Киев, упрежденный Даниилом Романовичем и соответственно Ярославом Всеволодовичем. Нет прямых указаний на то, что в данном случае речь идет о согласованных действиях волынского и новгородского князей, но их тесные родственные связи (их жены были родными сестрами — дочерями Мстислава Мстиславича Удалого, князя торопецкого, затем новгородского, а затем и галицкого[127]) позволяют предположить зарождение союзнических отношений. Причем предметом этого политического альянса была именно борьба с Михаилом Всеволодовичем. После этого похода черниговский князь более не предпринимал попыток утвердиться в Новгороде. В следующем году он отослал укрывавшихся у него новгородских оппозиционеров, которых в Новгороде не приняли и вынудили бежать сначала в Псков, а затем в Чудь (Эстонию)[128]. Возможно, это знаменовало временное замирение Михаила с Ярославом. Новгородско-переяславский князь начиная с 1233 г. был плотно вовлечен в противостояние с «немцами» Прибалтики и не проявлял интереса к делам на юге Руси. Лишь новое усиление Михаила после 1235 г. могло взволновать его и породить новые честолюбивые планы.

Под 6744 мартовским (март 1236 — февраль 1237) г. Новгородская первая летопись сообщает: «Поиде князь Ярославъ из Новаграда къ Киеву на столъ, понявши съ собою новгородцовъ болших муж <…>, а новоторжець 100 муж; а в Новеграде посади сына своего Александра; и пришедши, седе в Киеве на столе; и державъ новгородцовъ и новоторжанъ одину неделю и, одаривъ, отпусти прочь; и приидоша вси здрави»[129]. Эти события, если сопоставлять их с известиями Галицко-Волынской летописи, относятся уже к началу 1237 г., то есть приблизительно к тому времени, когда Романовичи, подойдя к Галичу, не решились его осаждать и отступили. Согласно летописи, Даниил позднее демонстрирует полную отрешенность от угрозы нападения черниговского князя. Он идет на ятвягов, затем на добжиньских крестоносцев, а потом вообще начинает собираться в Австрию — помогать своему союзнику герцогу Фридриху. Судя по всему, подобную беспечность волынский князь мог себе позволить только при условии, что не опасался более Михаила, которому был противопоставлен Ярослав, занявший Киев.

Стабилизация на юге была достигнута ценой отказа Владимира Рюриковича от обладания Киевом. Источники не содержат указания на конкретные причины, подвигнувшие князя на такой шаг. Существуют предположения о том, что он в последний момент был вытеснен из города Изяславом Мстиславичем, которого, в свою очередь, изгнал новгородский князь. Однако более вероятным представляется направление рассуждений А. А. Горского, согласно которому в это время в Киевской земле утвердилась некая форма дуумвирата, при которой и Владимир, и Ярослав разделили власть над областью: например, Ярослав владел Киевом, а Владимир — другим региональным центром[130].

Как бы то ни было, но дипломатическая комбинация Романовичей удалась. Михаил был решительно отрезан от своей черниговской вотчины, которую, к тому же, согласно сообщению В. Н. Татищева, направлявшийся к Киеву Ярослав разорил и обложил данью: «К Киеву идучи, область Черниговскую, где не было кому оборонять, разорил и, тяжкие окупы с городов взяв, пришел к Киеву»[131].

Дальнейшими действиями Даниила Михаил был лишен и других своих союзников, источников пополнения войск и перспектив. Той же весной 1237 г. [132] Конрад Мазовецкий, опасавшийся прямого столкновения с Волынью, попытался создать буфер на границе с Русью и передал (8 марта 1237 г.) добжиньским рыцарям-крестоносцам замок Дорогичин на восточном берегу Западного Буга[133]. Судя по всему, Конрад «даровал» крестоносцам то, что никогда ему не принадлежало. Даниил, направившийся в это время в поход на ятвягов, но остановленный весенней распутицей и половодьем, узнал о провокации польского князя и повернул войска на Дорогичин: «не лепо есть держати нашее отчины крижевникомь Тепличемъ, рекомымь Соломоничемь»[134]. Волынский князь штурмом взял город (март 1237 г.)[135] и захватил в плен орденского магистра Бруно с другими рыцарями, которых направили в заточение во Владимир Волынский. Конрад Мазовецкий, понесший уже второе поражение от Даниила, так и не вступив с ним в бой, был деморализован и более не проявлял своей враждебности. Для того чтобы добить противника, в начале 1238 г. Даниил подговорил литовского князя Миндовга и новогрудского князя Изяслава совершить поход в Мазовию[136]. Этот натиск окончательно склонил Польшу к мирным и союзническим отношениям с Волынью и Романовичами[137].

Чтобы упредить возможную поддержку Михаила со стороны Венгрии, Даниил использовал свой основной козырь — дружеские отношения с австрийским герцогом. В начале 1237 г. (с февраля) император Фридрих II организовал большой поход против беспокойной Австрии. Волынские князья немедленно вызвались предоставить военную помощь своему дальнему союзнику. Только вмешательство венгерского короля Белы IV заставило их прекратить приготовления к походу («королеви же возбранившу»)[138]. Отказ от вмешательства в австрийские дела Даниил обменял на надежный мир со стороны Венгрии, скрепленный в конце апреля 1237 г. при личной встрече князя с королем Белой[139].

Таким образом, галицко-черниговский князь не только был отрезан от своей «отчины» (Чернигова), но и лишился всех своих союзников (Изяслав, Конрад, Бела). В таких условиях ему не оставалось ничего иного, как просить у Даниила Романовича мира. Несмотря на очевидные успехи на дипломатическом фронте, волынский князь не имел возможности использовать их в наступательных целях. Перевеса в военных силах у него не было, к тому же Михаил, судя по всему, сохранял поддержку среди галичан, отчего рассчитывать на легкую победу не приходилось. Стороны вынуждены были искать компромисса:

«Данилови же в томъ же лете пошедъшу на Михаила на Галичь, онем же мира просящимъ даша ему Перемышль»[140].

Оценить объем усилий, на которые пошел чернигово-галицкий князь для заключения соглашения, можно только взглянув на географическую карту. Ради сохранения галицкого стола Михаил передал Даниилу Перемышльскую область, расположенную на путях из Галича в Венгрию и Польшу. Волынский князь приобрел возможность контролировать практически все сообщение галичан с западными странами. Можно сказать, что к лету 1237 г. Михаил Всеволодович стал обладателем двух анклавов (Галич, Чернигов), окруженных землями враждебных властителей. Причем любая попытка их объединить должна была натолкнуться на фактически общерусскую коалицию князей: от Романовичей и Ростиславичей до Юрьевичей (Ярослав), — то есть Волынь, Киев, Смоленск, Новгород, Переяславль Залесский и примкнувшие к ним.

Ярослав Всеволодович был на юге человеком новым. Решение об участии в конфликте с Михаилом на стороне Романовичей было для него неожиданным и свидетельствовало об авантюрном складе характера. Конечно, пример тестя, Мстислава Удалого, оставившего, несмотря на уговоры, Новгородское княжение и отправившегося на покорение далекого Галича («поискате Галица»), порабощенного иноземцами и иноверцами, был заразителен. В ту рыцарскую эпоху романтические предприятия вызывали только похвалу и восхищение. К тому же Ярослав поступил гораздо предусмотрительнее и весьма прагматично. Во-первых, оставил в Новгороде своего сына, Александра (в будущем «Невского»). Во-вторых, отправился покорять не далекий и незнакомый Галич, а «сердце земли Русской», старейший град Киев. При этом, естественно, все предприятие было организовано как военный поход. С Ярославом к Киеву двинулись крупные силы новгородцев и новоторжцев, которые при проходе через Черниговскую область, «где не было кому оборонять», местность «разоряли» и «тяжкие окупы с городов» брали[141]. В Киев они вступили без боя, а уже через неделю все войско было отпущено по домам: «…и державъ новгородцовъ и новоторжанъ одину неделю и, одаривъ, отпусти прочь: и приидоша вси здрави»[142]. Подобную беспечность Ярослав мог допустить, только осознав полную свою безопасность с любой из сторон. Князь не видел угрозы себе ни от близких своих соседей, ни от далеких. И именно такая позиция служит примером, действительно характеризующим положение в южнорусских землях весной-летом 1237 г., накануне великих свершений и потрясений для всей Руси.

Глава 2

Нашествие

Замысел татар состоит в том,

чтобы покорить себе, если можно,

весь мир, и об этом, <…>,

они имеют приказ Чингисхана.

Иоанн де Плано Карпини[143]

§ 1. В ожидании

Для Северо-Восточной Руси последнее десятилетие перед монгольским нашествием было периодом мира, спокойствия и даже скуки. В Ростовской летописи отмечены целые годы, о которых нечего было сказать. Для 1233 г. единственным важным событием во Владимиро-Суздальском княжестве было завершение фресковой росписи соборной церкви Суздаля, а для 1234 г. — завершение строительства Георгиевского собора в г. Юрьеве-Польском.

Вся летописная статья 6743 (1235) г. состоит из одной во всех отношениях примечательной фразы: «Мирно бысть»[144]. Насколько должны быть счастливы люди, способные оставить потомкам описание целого года своей жизни лишь в наикрасивейшей из фраз — «Мирно бысть». Вся ценность и блеск мироздания заключены в этой лаконичной и незамысловатой записи, после которой очень сложно продолжать чтение летописного текста без улыбки и без влажных глаз. Возможно, в этом 1235 г. и проходит та самая граница эпох, рубеж одной (к сожалению, только одной) стадии развития одного (к сожалению, только одного) из регионов Руси, того самого, где позднее родится и Россия и будет складываться ее судьба. Воистину блаженны люди, способные представить свою историю такими словами!

Последний раз запись «Мирно бысть» была использована только в Повести временных лет для 6537 (1029) г. [145] Может быть, летописец хотел провести некую параллель с той героической и легендарной эпохой, когда Русь, лишь вступив на арену истории, плавно приближалась к своему расцвету, когда не была построена София, но была уже Десятинная, когда не было даже политического единства, а страна была поделена на владения Ярослава Мудрого и Мстислава Тмутараканского, на Чернигов и Киев, на просвещенный Восток и дикий Запад.

Конечно, модель «Мирно бысть» могла использоваться и как простое заполнение досадной лакуны, ведь мы знаем, что для других земель и не только русских 1235 г. вовсе не был ни мирным, ни бесцветным. В южных землях в это время перетягивали канат славы и власти две группировки близких родственников: галицко-киевская коалиция шла походом на гордый Чернигов, а потом бежала разгромленная под Торческом, перестав быть и галицкой, и киевской. Очень тревожно начал статью того же «мирного» 6743 (1235) г. новгородский летописец:

«Не хотя исперва оканьныи, всепагубныи дияволъ роду человеческому добра…»[146].

И даже несмотря на то что после этих слов следует описание событий вокруг Киева-Чернигова, такое вступление к рассказу дает пищу для более широкого символического ряда. Ведь именно в 1235 г. на далекой реке Онон состоялся исторический курултай, на котором монгольские вожди приняли решение совершить большой общемонгольский поход в Европу, «до последнего моря». Началась война…

* * *

После смерти Чингисхана (Тэмуджина) в 1227 г. потребовался съезд монгольской знати (курултай) для утверждения его преемника в управлении обширной империей[147]. Им стал третий по старшинству Чингизид Угэдей, принявший в 1229 г. после двух лет траура титул великого хана («каан»)[148]. Он продолжил политику отца по расширению зависимых от монголов земель и созданию универсальной империи. Для первых лет правления Угэдея наиболее актуальными были военные операции вблизи собственных родовых владений в Северном Китае и Корее. Часть войск, три тумена под командованием Чормаган-нойона, была направлена в Персию, территорию которой к этому времени монгольская армия покинула. Лидер сопротивления власти великого хана, ставший персидским султаном, Джелал ад-Дин был изгнан и вскоре (в 1231 г.) погиб в горах Курдистана. Лишенные вождя, иранские области поочередно признавали монгольский сюзеренитет. В 1230 г. монгольское владычество признала Корея, а к 1234 г. завершилось покорение империи Цзинь в Северном Китае[149]. На повестку дня встал вопрос о дальнейших путях внешней политики «Великой Монголии». Угэдей решил посоветоваться о перспективных планах со знатью, царевичами Чингизидами и верховными чиновниками. Около 1235 г. на реке Онон был созван второй курултай, решения которого определили новые направления экспансии: 1. Покорение империи Сун в Южном Китае. 2. Подавление вспыхнувшего незадолго до этого антимонгольского восстания в Корее. 3. Расширение владений на Ближнем Востоке, покорение Кавказа, походы в Малую Азию, действия против Багдадского халифата и сельджукского султаната. 4. Мероприятия по увеличению улуса Джучи на Запад, то есть поход в Европу.

Чингизхан. Китайская миниатюра XIV в.

Приоритетными были признаны операции в Корее и поход в Европу (именно в такой последовательности)[150]. В последнем случае важность и общемонгольский характер мероприятия объяснялись недостаточностью армейских подразделений, подчиненных хану Бату, главе улуса Джучи, в который была включена и еще не завоеванная Европа. Интерес к этому региону возник давно и был обусловлен естественным ростом кочевой, то есть прежде всего степной империи. С восточной стороны степи обрываются в лесах Кореи, а с западной — где-то в районе озера Балатон в Венгрии. Универсальный характер власти монгольского хана требовал фактической основы, хотя бы в отношении родной стихии кочевников, степи.

Впервые в южнорусских степях монгольские войска появились в 1222 г., когда 30-тысячный корпус под руководством Джэбэ и Субэдея, после безуспешных поисков Джелал ад-Дина в Иране, прорвался через Кавказ на тучные южнорусские равнины, где предполагал зазимовать и затем отойти через Северный Казахстан к ставке Чингисхана. Разорив Нахичевань, опустошив Арран (область между Курой и Араксом), захватив Байлакан, Гянджу, Шемаху и повоевав в Грузии, они подошли к Дербенту, на штурм которого сил уже не было. Жестокость и грозная слава Чингисхана позволили им беспрепятственно миновать этот неприступный город и пройти владения Ширваншаха. Выйдя на плоскость Северного Кавказа, Джэбэ и Субэдей столкнулись с коалицией местных племен: осетин (аланов) и половцев (кипчаков). Лицемерные уговоры в сочетании с богатыми подарками позволили монголам расколоть единый кочевнический фронт и разбить союзников поодиночке. Затем они совершили разорительный поход на Судак (в Крым) и остались зимовать в причерноморских степях, «в той области, которая вся представляла сплошные луга и поросли»[151]. Следующей весной монголов пытались атаковать уцелевшие половцы с союзными им русскими князьями, но 31 мая 1223 г. были разгромлены в битве на реке Калке[152]. Летом того же года Джэбэ и Субэдей совершили налет на Волжскую Болгарию[153], после чего повернули свои утомленные длительным рейдом тумены на родину.

После этого похода дальнейшее продвижение на запад для империи Чингисхана стало неизбежным. Сам великий хан не успел совершить поход в Европу. Предполагалось, что это будут осуществлять его наследники, которым он еще при жизни выделил наделы (улусы), призванные обеспечивать их и в хозяйственном и в военном отношении. Младшему сыну Толую по традиции отходили родовые земли в Центральной и Западной Монголии. Второй сын Чингисхана, Чагатай, получал области вдоль реки Или, населенные киданями (Кара-Кидан). Угэдей стал обладателем Джунгарии и районов верхнего Иртыша. Кулькану достались владения в Иране. Старшему же сыну Джучи, призванному возглавить монгольскую экспансию после смерти отца, Чингисхан выделил области к западу от Иртыша, Северный Хорезм, низовья Амударьи и Сырдарьи, степи Дешт-и-Кипчак к северу от Аральского моря в современном Казахстане[154]. Ему же были пожалованы еще не завоеванные земли на западе. Джучи, однако, оказался обладателем менее воинственного характера, не желал новых вторжений и, по сообщению персидского автора Джузджани, даже пытался сопротивляться наступательной политике отца, готовил заговор, но был разоблачен братом Чагатаем и убит[155]. Улус Джучи был унаследован его сыном Бату (Батый русских летописей): «Так как Джучи на основании прежнего высочайшего повеления Чингиз-хана должен был отправиться с войском завоевать все области севера, то есть [земли] Ибир-Сибир, Булар, Дешт-и-Кипчак, Башгирд, Рус и Черкес до Хазарского Дербенда, <…>, и подчинить их своей власти, но уклонился от [исполнения] сего приказа, то Угетай-каан, сев на царство, поручил [это] таким же образом Бату» (Рашид-ад-Дин)[156].

Следует отметить, что старшим сыном Джучи был Орда, который добровольно уступил верховенство младшему брату и довольствовался лишь владениями в Восточном Казахстане. Его имя всегда отмечалось в официальных документах первым, но реальной властью во всем улусе он не обладал. Вероятно, в выборе наследника принял участие сам Чингисхан, желавший иметь на западной оконечности своих владений именно Бату, способного и воинственного полководца.

Уже первые годы самостоятельного правления старшего внука Чингисхана могли оправдать надежды деда. Именно с конца 1220-х гг. в источниках неизменно сообщается о нарастающем монгольском давлении за пределами их западных владений. Под 1229 г. в киевской летописи сообщается о вытеснении монголами с реки Яик (Урал) саксин и половцев, которые «възбегоша из низу к Болгаром перед Татары». Тогда же с Яика были изгнаны и «сторожеве Болгарьскыи»[157]. На следующий год монголы уже твердо стояли на юго-восточных границах Башкирии и контролировали междуречье Яика и Волги. Под 1232 г. летопись сообщает: «Придоша Татарове и зимоваша не дошедше Великого града Болгарьскаго», а источник В. Н. Татищева продолжает: «поплениша и покориша многу нижнюю землю Болгорскую и грады разориша»[158]. На протяжении 1233–1235 гг. продолжались болгаро-монгольские столкновения пока еще локального (пограничного) характера. Бату зондировал условия для крупномасштабного вторжения.

Забыв внутренние противоречия, болгары выступили единым фронтом против захватчиков[159]. В 1229 г. с русскими был срочно заключен 6-летний мир, который вполне мог перерасти и в военный союз[160]. Такое изменение внешнеполитической ситуации должно было насторожить Бату. Все признаки указывали на то, что болгары собираются оказывать ему решительное сопротивление и что сломить его в одиночку будет нелегко.

Нам неизвестна численность войск, которыми располагал хан Бату в эти годы. Чингисхан наделил Джучи улусом, состоявшим из монгольских семей, способных выставить 4000 всадников[161]. Хотя позднее это число возросло за счет покоренных народов, оно оставалось явно недостаточным для дальнего похода и большой наступательной операции. Требовалось содействие ближайших родственников.

По сообщению персидского историка Джувейни, «когда каан во второй раз устроил большой курултай и назначил совещание относительно уничтожения истребления остальных непокорных, то состоялось решение завладеть странами Булгара, асов и Руси, которые находились по соседству становища Бату, не были еще окончательно покорены и гордились своей многочисленностью»[162].

Военные действия монголов в 1228–1235 гг. (Каргалов, 1967. С. 65)

Для подкрепления войск Бату Угэдей приказал всем улусам Монгольской империи послать часть воинов ему в помощь. Кроме того, к наступлению в Европу были привлечены многие царевичи Чингизиды лично. Кроме Бату, осуществлявшего формальное руководство походом, в нем приняли участие его братья — Орда, Берке, Тангут и Шейбан, сыновья Угэдея — Гуюк и Кадан, сын Чагатая — Байдар, внук Чагатая — Бури, сыновья Толуя — Менгу (Мунке) и Бучек (Бюджик), а также самый младший сын Чингисхана Кулькан[163]. Каждый из Чингизидов, естественно, прибыл со своим отборным отрядом. Отдельными подразделениями в армии Бату руководили виднейшие полководцы своего времени: Субэдей-багатур, выполнявший функции ближайшего советника Бату, Джэбэ, участвовавший в первом западном походе 1222–1223 гг., а также молодой и талантливый темник «багатырь» Бурундай. Выдающийся состав участников похода может продемонстрировать то значение, которое придавали покорению Европы руководители империи Чингисхана. Совершенно справедливо замечание Г. В. Вернадского о том, что кампания изначально организовывалась как общемонгольское («панмонгольское») предприятие[164].

О численности армии Бату, подошедшей к границам Руси, существует много противоречивой информации и многочисленная литература по ее обработке[165]. Современники считали, что монголы располагали во время похода в Европу полумиллионным войском[166]. В научной литературе наиболее часто встречаются цифры от 300 до 500 тысяч, в которые включаются как собственно монгольские войска, так и ополчение из покоренных народов[167]. Не вдаваясь в подробный анализ источников, можно признать, что наиболее взвешенные исследователи оценивают армию Бату примерно в 120–140 тысяч воинов, из которых собственно монгольские воины не составляли и половины[168]. Однако и в таком составе войско практически никогда не пребывало. Отдельные отряды постоянно находились в движении, не застаиваясь на одном месте и совершая дерзкие одиночные рейды в тыл врага. Под рукой у руководителя «западного» похода постоянно оставалось не более 50–60 тысяч всадников.

По сообщению Джувейни, после завершения курултая в 1235 г. «царевичи для устройства своих войск и ратей отправились каждый в свое становище и местопребывание, а весной выступили из своих местопребываний и поспешили опередить друг друга; в пределах Булгара царевичи соединились; от множества войск земля стонала и гудела, а от многочисленности и шума полчищ столбенели дикие звери и хищные животные»[169]. Лишь соединившись, монгольские войска были разделены на северную и южную группы. Первую возглавил Бату, к которому присоединились Орда, Берке, Бури и Кулькан. Они направились на Булгар. Южную группу составили подразделения Гуюка и Менгу, целью которых было покорение куманов (половцев), марийцев и мордвы (мокши, буртасов): они «занялись войной с мокшей, буртасами и арджанами и в короткое время завладели ими»[170].

Северная армия Бату зимой 1236–1237 гг. опустошила и уничтожила Волжскую Болгарию: «сначала они силою и штурмом взяли город Булгар, который известен был в мире недоступностью местности и большою населенностью; для примера подобным ему, жителей его (частью) убили, а (частью) пленили» (Джувейни)[171]. Несмотря на подготовку болгар к вторжению, организованную и консолидированную оборону страны[172], их сопротивление было сломлено практически мгновенно и даже не было замечено многими современниками: «в короткое время, без больших усилий, овладел ими и произвел избиение и грабеж» (Рашид-ад-Дин)[173]. Древнюю столицу Булгар жители покинули еще до подхода захватчиков, которые предали ее огню[174]. Были сожжены и другие крупные поселения: Биляр, Кернек, Жукотин, Сувар. Летопись сообщает, что в 6744 (1236 г.) «придоша от восточные страны в Болгарьскую землю безбожнии Татари и взяша славныи Великыи город Болгарьскыи [Биляр] и избиша оружьем от старца и до унаго и до сущаго младенца и взяша товара множество, а город ихъ пожгоша огнемъ и всю землю ихъ поплениша»[175]. Крупнейший город Восточной Европы Биляр имел шесть (!) рядов оборонительных валов, а его посады окружались дополнительными укреплениями. Он был взят, сожжен и более никогда не восстанавливался на прежнем месте. Сотни метров валов были срыты[176]. Археологи обнаруживают в завалах зданий, рвах и колодцах множество скелетов и отдельных костей. Найдена и коллективная могила[177]. Тотальному разорению подверглась также сельская округа. Вдоль рек Берды и Актая, согласно археологическим данным, в первой половине XIII в. были единовременно уничтожены практически все поселения (13 городищ и 60 селищ)[178].

Военные действия монголов в 1236–1237 гг. (по: Каргалов, 1967. С. 71)

Не меньших «успехов» достигли монгольские войска и в южном направлении. К концу лета 1237 г. было сломлено сопротивление аланов и половцев, оттесненных на запад, а марийцы и мордва в большинстве своем признали сюзеренитет монгольских ханов (см. рис. 12)[179].

По завершении победоносной кампании 1237 г. монгольское войско вновь собралось вместе. Как сообщает Рашид-ад-Дин, «осенью упомянутого года все находившиеся там царевичи сообща устроили курултай и, по общему соглашению, пошли войною на русских»[180]. Позднейшие три года истории Руси получили наименование «Батыево нашествие».

* * *

При таком широком фронте монгольского наступления утверждение о том, что в русских княжествах не знали о нависшей угрозе или не ждали скорого вторжения, звучат нелепо. Однако в некоторой мере это соответствует действительности.

Информация о событиях в степи, без сомнения, поступала и собиралась. В Ростовской летописи отмечено появление «татар» на Яике (1229 г.), их вторжение на территорию Волжской Болгарии в 1232 г., а также разгром этого государства объединенными силами монгольских ханов в 1236–1237 гг. [181] У нас нет достаточных сведений, чтобы утверждать, что столь пристальное внимание уделялось «татарам» и на юге Руси. В южнорусских и западнорусских источниках, сохранившихся до наших дней, о событиях тех лет в половецкой степи и Волжской Болгарии вплоть до 1237 г. нет ни слова. Скорее всего, властители этих земель были увлечены усобицей и не обращали особенного внимания на «восточные дела». Подобную халатность демонстрируют и новгородские летописцы, более увлеченные проблемами на своих западных границах.

Конечно, во всех русских землях помнили о столкновении с монгольским экспедиционным корпусом на Калке 31 мая 1223 г. Но возможно, выводы, которые сделали княжеские полководцы из этих трагических событий, никак не позволяли предупредить позднейшее вторжение. Русские князья в 1223 г. решили упредить нападение «татар» на Русь и поддались на уговоры половцев, которые за год до того были разбиты войсками Джэбэ и Субэдея. Полки ушли в степь и попались на провокацию монголов, изобразивших ложное отступление. Развернувшись, они атаковали превосходящие силы русских и после ожесточенного сражения обратили их в бегство. Монгольские всадники долго преследовали побежденных (до Днепра), но на поход в глубь непосредственно русской территории не решились[182]. Джэбэ и Субэдей, располагавшие ограниченным и утомленным контингентом проделавшего длинный переход войска, продемонстрировали русским князьям типичную тактику кочевников, способных на решительные маневры крупных по численности подразделений, но не обученных штурму укрепленных пунктов. Известно, что именно создание укрепленного лагеря на возвышенном месте позволило русским войскам в битве на Калке длительное время сопротивляться монгольским атакам: «Князь же Мьстиславъ Кыевьскыи, видящи таковое зло [бегство половцев], не поступи ни камо с места того [где стояли станом русские князья], нь стал бе на горе над рекою надъ Калкомъ; бе бо место то каменисто, и ту угоши [створи] город около себе в кольих, и бися с ними из города того по 3 дни»[183].

В этом отношении особенно примечательны свидетельства венгерского доминиканского монаха Юлиана, проезжавшего по Северо-Восточной Руси осенью 1237 г. и беседовавшего с Владимирским великим князем. Юрий Всеволодович продемонстрировал миссионеру широкую осведомленность как о монгольской тактике, так и о перспективных планах их экспансии. В своем отчете епископу Перуджи, легату апостольского престола, брат Юлиан в начале 1238 г. писал: «На укрепленные замки они не нападают, а сначала опустошают страну, грабят народ и, собрав народ той страны, гонят на битву осаждать его же замок»[184]. Здесь со всей очевидностью подчеркивается, что самостоятельных штурмов крепостей они не проводят. Это не должно было удивлять. Известно, что на Руси вообще не было принято прибегать к штурму, чреватому большими жертвами. Предпочитали длительные осады, «обложение». Плохо было известно само мастерство осады, а осадные машины (пороки) практически не использовались[185]. Поразительно, что об обстоятельствах покорения монголами Хорезма, где шах также применил тактику укрытия населения в крепостях и разделения армии на гарнизоны[186], на Руси ничего не знали и, что называется, «пошли тем же путем».

Брат Юлиан совершил два путешествия в Башкирию, в поисках так называемой Великой Венгрии, легендарной прародины европейских венгров. Желание принести учение Христа своим дальним родственникам в предгорьях Урала заставило братьев проповедников Юлиана и Герарда в 1235–1236 гг. проделать длинный путь через Константинополь, Тмутаракань и Волжскую Болгарию. Сложность пути усугублялась напряженной обстановкой в донских и волжских степях, где вот-вот ожидали монгольского вторжения. Зимой 1235–1236 г. монахи находились в районе устья Волги, где впроголодь жили в течение 6 месяцев, но отправиться дальше в направлении Урала не решались «из-за боязни татар, которые по слухам были близко»[187]. Голодной зимовки не выдержал брат Герард, умерший в мае 1236 г. Для того чтобы продолжить путь, в том же месяце монах Юлиан нанялся «слугою одного сарацинского священника с женою», в свите которого и попал в Башкирию[188]. Кроме того что он «открыл» Великую Венгрию и начал проповедь христианства, он также собрал любопытные сведения о политической ситуации в регионе. В частности, он вспоминал, что «в этой стране венгров» «нашел татар и посла татарского вождя, который знал венгерский, русский, куманский, тевтонский, сарацинский и татарский [языки] и сказал, что татарское войско, находившееся тогда там же по соседству, в пяти дневках оттуда, хочет идти против Алемании, но дожидались они другого [войска], которое послали для разгрома персов»[189]. После краткого пребывания в Башкирии летом 1236 г. брат Юлиан поспешил обратно в Европу для доклада о своих достижениях. Несмотря на то что обратный путь он все же избрал через Русь (Нижний Новгород — Владимир — Рязань — Чернигов — Киев — Галич), в своем отчете монах подчеркивал свои опасения «преград от русских»[190]. После второго путешествия, в письме епископу Перуджи он писал даже о «гонениях» на братьев проповедников от «суздальского князя»[191]. Неизвестно, насколько оправданной была тревога Юлиана за свою судьбу на русских землях, но в следующий раз он направился в Великую Венгрию прямым путем, то есть сквозь территорию Руси.

Осадная машина монгольских войск. Иранская миниатюра XIV в.

После встречи в январе 1237 г. с королем Белой Юлиан весной того же года побывал на приеме у папы Римского Григория IX (1227–1241), который и направил его обратно в Башкирию в составе группы христианских миссионеров, дабы закрепить влияние апостольского престола в этих землях. Эта поездка для Юлиана, можно сказать, окончилась неудачно, однако именно от нее сохранилось то самое письмо-отчет епископу Перуджи, из которого мы и черпаем бесценные сведения.

Подойдя осенью 1237 г. к границе Руси, миссионеры с Юлианом узнали, что «венгры-язычники, и булгары и множество царств совершенно разгромлено татарами»[192]. Продолжать дальнейший путь было бессмысленно и действительно небезопасно. Любознательные монахи задержались на некоторое время в Суздальских землях, познакомились с местным князем, а затем повернули обратно. Информация из письма Юлиана демонстрирует то, что мог узнать посторонний человек, незнакомый с русским языком, из кратких бесед с окружающими. Оказывается, он имел полный объем сведений о тактике, стратегических планах и даже легендарной истории монголов. Доминиканцам стало известно, что «все войско, идущее в страны запада, разделено на 4 части»: «Одна часть у реки Этиль [Ethyl] на границах Руси [Ruscie] с восточного края подступила к Суздалю [Sudal]. Другая же часть в южном направлении уже нападала на границы Рязани, другого русского княжества [Recennie quod est alius ducatus Rucenorum]. Третья часть остановилась против реки Дон [Den], близ замка Воронеж [Ovcheruch], также княжества русских [qui est alius ducatus Ruthenorum]. Они, как передавали нам словесно сами русские, венгры и булгары [Rutheni, Vngari et Bulgari], бежавшие перед ними, ждут того, чтобы земля, реки и болота с наступлением ближайшей зимы замерзли, после чего всему множеству татар легко будет разграбить всю Русь [totam Ruziam], всю страну русских [totam terram Ruthenorum]»[193]. Кроме того, Юлиан указывает еще на одно татарское войско, которое «осаждает всю Русь [totam Rusciam]»[194]. Далее в тексте монах кратко пересказывает некую монгольскую легенду, отдаленно напоминающую отрывок из «Сокровенного сказания»[195], а также излагает полученные им сведения относительно монгольской тактики. Сначала «во всех завоеванных странах они без промедления убивают князей и вельмож [duces et magnates; вар. — reges, magnes, duces], которые внушают опасения, что когда-нибудь могут оказать какое-либо сопротивление». Затем монголы собирают годных для военной службы жителей и гонят их вперед, на следующее государство. Как было уже сказано выше, замков они не осаждают. А о численности их сказать что-либо уверенно невозможно, «кроме того, что изо всех завоеванных ими королевств они гонят в бой перед собой воинов, годных к битве»[196].

Рязань в первой трети XIII в. Вид с севера Реконструкция (Даркевич, Борисевич, 1995. С. 93)

В дополнение ко всему великий князь Юрий Всеволодович лично просил передать о нависшей угрозе королю Беле: «Многие передают за верное, и князь суздальский [dux de Sudal] передал словесно через меня королю Венгрии [regi Vngarie], что татары [Thartari] днем и ночью совещаются, как бы придти и захватить королевство венгров-христиан [Regnum Vngarie xpistianum]. Ибо у них, говорят, есть намерение идти на завоевание Рима и дальнейшего [Romam et ultra Romam]. Поэтому он отправил послов к королю венгерскому»[197]. Послов этих суздальский князь (duce Sudal) перехватил, а послание, которое они везли венгерскому королю, отобрал. Однако в Северо-Восточной Руси не смогли (!) найти переводчика, чтобы ознакомиться с татарским письмом. Его передали доминиканцам, которые оказались более расторопными и позднее смогли ознакомиться с пренебрежительным по содержанию текстом, обращенным к «венгерскому корольку [regule Vngarie]».

Сюжет с письмом во многом характеризует готовность Владимиро-Суздальского княжества к войне. Если монголы уже в начале 1236 г. располагали специалистами, владевшими сразу пятью языками всех потенциальных противников, то к концу 1237 г. самый могущественный князь Руси не мог найти даже переводчика с монгольского.

Резюме, которым заключает свое послание Юлиан, не оставляет двух мнений о впечатлении, которое производила на сторонних наблюдателей боеготовность русских княжеств в декабре 1237 г., то есть непосредственно накануне вторжения: «Мы же с товарищами, видя, что страна занята татарами, что области [не] укреплены и успеха делу не предвидится, возвратились в Венгрию»[198].

Конечно, обороноспособность русских земель интересовала доминиканских монахов в меньшей степени, чем судьба «венгров-язычников», поэтому можно предположить, что в приведенной выше цитате речь идет об успехе их миссии, а не о войне с монголами. К тому же, как отмечает Юлиан, обратный путь он со своими спутниками проделал «среди многих войск и разбойников»[199], из чего можно заключить, что им постоянно встречались русские полки, двигавшиеся к границе. Однако общего удручающего впечатления от послания это затмить не может. Совершенно ясно, что, располагая всем необходимым объемом информации, Русь не сумела адекватно подготовиться к противостоянию с монгольской армией. Ожидали, видимо, орду диких кочевников, а столкнулись с самой подготовленной и хорошо организованной армией в мире.

В довершение ко всему Владимирский князь неверно провел дипломатическую подготовку к войне. Юрий Всеволодович всячески старался не вмешиваться с великую евразийскую войну. Он считал, что кочевники не пойдут севернее Оки, как это не раз бывало ранее. Если не вступать с ними с открытый конфликт, они не решатся углубляться в лесистую местность, а предпочтут атаковать южнорусские земли. К Рязани еще можно подойти, минуя лесные массивы, но к Владимиру Залесскому — никак. По всем признакам расчет был верным. На Калке русские вступили в бой с монголами в открытом поле, что закончилось поражением русских войск. Следовательно, теперь нужно действовать совершенно иначе: наступательных действий не предпринимать, затягивать кочевников в укрепленную крепостями и окруженную лесами местность, изматывать мелкими стычками на ограниченном пространстве. Такая оборонительная тактика требовала полного отказа от помощи соседним властителям и государствам, что Юрий и сделал, бросив на произвол судьбы как новых союзников, так и старых вассалов.

«…От моря до болгаръ, от болгарь до буртасъ, от буртасъ до черемисъ, от черемисъ до моръдви, — то все покорено было Богомь крестияньскому языку, поганьскыя страны, великому князю Всеволоду, отцу его Юрью, князю Кыевьскому…», — так описывал зону влияния владимиро-суздальских князей накануне монгольского вторжения автор «Слова о погибели Русской земли»[200].

Несмотря на то что перечисленные здесь народы не являлись непосредственными подданными русских князей, они выступали в роли потенциальных, а отчасти и реальных колоний Руси. Например, мордва занимала существенное место среди внешнеполитических мероприятий Юрия Всеволодовича. С 1226 по 1232 г. он чуть ли не ежегодно организовывал походы на мордовские земли, где образовались зависимые от Руси области: летопись, например, упоминает владения «Пуреша ротника Юргева», а также враждебную ему «Русь Пургасову»[201]. Известно, что болгары тоже претендовали на влияние в Мордовии, но их попытки закрепиться в этих местах встречали жесткое сопротивление Владимирского князя[202]. Даже вторжение монголов на болгарскую территорию в 1232 г. Юрий пытался использовать для закрепления своей власти у мордвы: «тое же зимы», когда монголы остались зимовать в Волжской Болгарии, «посла великыи князь Геогри сына своего Всеволода на Мордву, а с нимъ Феодоръ Ярославичь и Рязанскыи князи и Муромьскыи и пожгоша села ихъ, а Мордъвы избиша много»[203]. Через три года, когда монгольские ханы обрушились на мордовские области, русский сюзерен никак не отреагировал на эти посягательства в зоне своих интересов.

Можно сказать, что к 1236 г. соседним государствам со всей очевидностью стал ясен оборонительный уклон в политике Суздаля. Зародился он, скорее всего, еще раньше и впервые со всей очевидностью был проявлен по отношению к Волжской Болгарии. Это государство после 1229 г., когда на его границах появились орды хана Бату, было остро заинтересовано в мирных соглашениях с Русью. С другой стороны, выгоды от союза с болгарами были очевидны и для Руси, где поволжский хлеб уже в 1230–1231 гг. стал фактически спасителем от голода. Однако никакие дружеские инициативы волжских болгар не смогли склонить русского великого князя к тому, чтобы он выступил их заступником от угрозы с Востока.

В источнике В. Н. Татищева сообщение о заключении русско-болгарского мира в 6737 (1229) г. выглядело так:

«Тогда же прислаша к великому князю Юрию болгари о мире и любви. И сослаша люди лепшие со обоих стран опроче (особно).

[И сослали с обоих стран послов, знатных людей, на особное место близ границы Руской на остров, имянуемый Коренев. И оные учинили мир на 6 лет, купцам ездить в обе стороны с товары невозбранно и пошлину платить по уставу каждаго града безобидно; (брод никам) рыболовам ездить с обе стороны до межи; и иметь любовь и мир, пленников всех освободить; а буде будет разпря, судить, съехався судиам от обоих на меже].

И тии мир и любовь учинивше на 6 лет, пленныя вся пустиша и разыдошася с дары многими.

Того ж года глад бысть во всей Рустей земли 2 годы. И множество людей изомроша, а боле в Новегороде и Белеозере. Но болгоре, имеюще мир, вожаху Волгою и Окою по всем градам и продающе, и тем много Рустей земли помогоша.

А князь болгорский присла к великому князю Юрию тритцеть насадов жит. И князь великий прият с любовию, а ему посла паволоки драгие, шитые златом, и кости рыбии, и ина узорочия»[204].

Из текста видно, что был подписан взвешенный и действительно взаимовыгодный договор о мире и сотрудничестве. Однако он так и не был переведен на уровень военно-политического союза, как того просило болгарское посольство в 1232 г. Даже летописец с укоризной вспоминал об этом поступке Юрия:

6740 (1232) «Того ж году приидоша татарове на Волгу и зимоваше, не дошед Великого града. Болгоре же прислаша послы своя ко князю великому Юрию, рекуще, яко «прииде род силен, откуду невемы, языка его же никогда слышахом», и просиша помощи противо има, [обесчевая все его (Юрия. — Д. Х.) убытки заплатить]. Князь же великий, гадав со братиею и слышаще, яко сила татарская тяжка, не даша има помощи. А татаре поплениша и покориша многу нижнюю землю Болгорскую и грады разориша»[205].

В Ростовском летописце всю эту статью, за исключением первого предложения, вычеркнули. Видимо, особенно неприятно было упоминание среди участников княжеского совета «братии». Ведь ответственность за такой эгоистический поступок лежит на всех Всеволодичах.

Юрий отказался заключать с болгарами военно-политический альянс и защищать их от монголов. И у нас нет однозначного понимания того, насколько такая позиция была оправданна. Возможно, упорное противодействие монголам на юго-восточных границах Болгарии, на Волге и Яике могло заставить хана Бату быть более осторожным в своем натиске на запад, но вряд ли оно смогло предотвратить этот натиск. В конце 1220-х гг. такие рассуждения еще могли иметь место, но в 1230-х они были уже неактуальны. Скорее всего, русские полки не смогли бы остановить монгольских ханов в казахских степях, а лишь распылили бы собственные силы на излишне широком фронте борьбы. Прагматизм князя Юрия требовал жертв из среды заграничных союзников.

С обреченным положением болгар можно сопоставить и ситуацию в Рязанском княжестве. Растерзанное внутренними усобицами, лишенное собственной инициативы влиянием могучего северного соседа, оно также было оставлено один на один с Батыем.

Сведения, которые мы черпаем из летописи, составленной при ростовском дворе, не могут в достаточно полной мере описать обстоятельства монголо-рязанского противостояния, а тем более со всей очевидностью указать на неблаговидную роль великого князя Юрия, бросившего верного вассала на неминуемую гибель. Ростовская редакция повести о монгольском нашествии на Северо-Восточную Русь, приведенной в Лаврентьевской летописи (далее — ростовская повесть), очень кратко повествует о падении Рязани и ни словом не отмечает какую-либо роль в этих событиях владимирского князя, его имя вообще не упомянуто[206]. К счастью, в новгородских и связанных с ними летописях сохранился более подробный вариант этого повествования (далее — новгородская повесть)[207]. Д. С. Лихачев считал, что он восходит к несохранившейся Рязанской летописи. Его же использовали и при составлении в 1270-х гг. «Повести о разорении Рязани Батыем», вошедшей позднее в комплекс сказаний о чудотворной иконе Николая Зарайского[208]. Кроме того, летописец Даниила Галицкого, использовавшийся в источнике Ипатьевской летописи, сохранил южнорусский извод рассказа о нашествии Батыя на Северо-Восточную Русь (далее — южнорусская повесть)[209]. Ростовская повесть составлена участником событий вскоре после 1238 г. Новгородская — близким наблюдателем произошедшего и также практически синхронно. Только южнорусский вариант повести появился несколько позднее, лишь во второй половине 1240-х гг. При этом во всех случаях повествователь отстоит от событий не более чем на десятилетие и тем самым заставляет относиться к своему изложению с исключительным доверием.

Сопоставление имеющихся источников позволяет достаточно полно реконструировать события. Проведя часть зимы где-то в лесостепи около Дона, Бату вместе с основной частью армии в ноябре-декабре 1237 г. подошел к границам Рязанского княжества:

«Зимоваша окаанныи Татарове подъ Чернымъ лесомъ, и оттоле приидоша безвестно на Рязаньскую землю лесомъ, съ царемъ Батиемь ихъ; и прьвое приидоша и сташа о Нузле, и взяша ю, и сташа ту станомъ»[210].

Обращает на себя внимание то, что «татары» подошли к русским границам «безвестно», то есть неожиданно. Вероятно, это было связано с тем, что они прошли «лесом», то есть не через тот степной коридор, у которого их, очевидно, ждали. Ясно, что они хотели запутать русских. Кроме того, имея возможность напасть неожиданно, они не стали ее использовать и предпринимать каких-либо поспешных действий. Наоборот, Нузла (Нужа, или Онуза) был, судя по всему, небольшим городком, расположенным на границе лесостепи где-то на берегах Воронежа (возможно, в устье Лесного и Польного Воронежа)[211]. Захватив этот городок, Бату остановился нарочито на границе рязанских владений и направил к русским вполне лояльное посольство, якобы для того чтобы избежать лишнего кровопролития. Должно было создаваться впечатление того, что монголы вовсе не желают двигаться на север и, если русские их не спровоцируют, далее не пойдут. Вина за вторжение в любом случае должна была лежать на непокорных русских, а не на представителе универсальной империи. История показывает, что в других регионах мира монголы всегда поступали точно так же: предложения о мире были подчинены целям дезориентации противника, разведки и оправдания экспансии в глазах собственных воинов.

Послы Батыя, которых князья предусмотрительно не подпустили к оборонительным укреплениям своих городов, предложили рязанцам мир в обмен на десятину, вероятно ежегодную:

«И оттоле посла послы своя, жену чародеицу и два мужа с нею, ко княземъ и в конех, десятое в белых, десятое в вороных, десятое в бурых, десятое в рыжихъ, десятое в пегих. Князи же Резаньстии Юрьи Инъвгоровичь, братъ его Олегъ [и Романъ] Инъвгоровичь, и Муромьскии и Проньскии, не пустячи к городомъ, [выидоша противу имъ в Воронажь]»[212].

О результатах этих переговоров судить сложно. О дальнейших действиях князей источники содержат противоречивую информацию, лишенную порою даже внутренней логики. Летопись излагает дело таким образом, что рязанцы сразу и наотрез отказались вести какой-либо диалог с монголами, но предложили им решить дело на поле брани («хотеша съ ними брань сътворити»[213]):

«И ркоша имъ князи: «…аще нас не будет всех, то все то ваше будет». И оттоле пустиша их къ Юрью в Володимерь, и оттоле пустиша от Нухле Татары в Воронажи. Послаша же рязяньстеи князи къ Юрью к Володимерьскому, просяще у него помоце, или самому поити»[214].

Остается непонятным, почему, если война признавалась неизбежной, было необходимо отсылать батыевых послов во Владимир, а за ними вдогонку посылать собственные просьбы о помощи. И по какой причине в таком случае князья вдруг разрешили («пустиша») татарам переправиться через Воронеж и вступить на рязанскую территорию — от Нузлы, занятой татарами ранее, в «Воронажи», то есть туда, где они встречались с татарскими послами (по некоторым предположениям, междуречье Лесного и Польного Воронежа)?[215] Тактическим ходом это назвать нельзя. Скорее всего, перед нами следы позднейшей модернизации событий, направленной на прикрытие неуклюжих действий князей накануне вторжения. Рязанцы, находившиеся фактически в вассальной зависимости от Суздаля, должны были действовать в рамках проводимой их сюзереном политики, то есть уступать, замирять и соглашаться с татарами. Вероятно, Юрий Ингваревич, встретив послов за городом, что могло быть признано дружеским жестом, немедленно согласился с требованиями Батыя и позволил его войскам переместиться для зимовки от Нузлы на Воронеж, где ждать послов от великого князя. Так как в Рязани считали, что самостоятельно (без согласия сюзерена) мирный договор с монголами они заключать не могут, то отослали парламентеров во Владимир, где и принимались важные внешнеполитические решения[216]. Однако расчет на заступничество со стороны Суздаля не оправдался. Великий князь Юрий предал рязанцев, хотя и сделал это перед лицом нависшей над всеми его землями угрозой, что в глазах летописца служит ему некоторым оправданием:

«Юрьи же самъ не поиде, [ни посла къ нимъ,] ни же пакы послуша князь рязаньскых молбы, нь самъ хоте особь брань сътворити.

Нь уже бяше божию гневу не противитися, яко же речено бысть древле Исусу Наугину господомь; егда веде я господь на землю обетованую, тогда рече:

«Азъ пошлю на ня преже вас недоумение и грозу и страх и трепетъ».

Також и преже сих отъять господъ от нас силу и храбрость, а недоумение и грозу и страхъ и трепетъ вложи в нас за грехы наша»[217].

Примечательно, что позднейшая «Повесть о разорении Рязани Батыем» предлагает более живописную версию событий, в которых центром произошедшего выступает не отказ Владимирского князя в помощи, а самостоятельные переговоры рязанцев с монголами. Согласно этому источнику, после того как «безбожный царь Батый» пришел «на Русскую землю» и остановился на р. Воронеж («ста на реце на Воронеже»), он «присла на Резань» к князю Юрию Игваревичу «послы безделны», то есть бесполезные, ложные, «просяща десятины въ всем: во князех, и во всяких людех, и во всем». «И услыша великий князь Юрьи Ингоревич Резанский приход безбожнаго царя Батыа, и вскоре посла в град Владимер к влаговерному и великому князю Георгию Всеволодовичю Владимерскому, прося помощи у него»[218].

Повесть составлялась более чем через 30 лет после описанных событий, и отдельные словосочетания здесь часто носят случайный характер. Так, заранее сообщается, что послы были «безделны», а за помощью рязанцы посылают, лишь только «услыша» о подходе монголов. Это, конечно, не более чем смысловая конструкция, в которой при всем при том сохраняется безусловно верная последовательность событий.

После получения отказа в военной поддержке Юрий Ингваревич, согласно Повести, созывает «братью» на совет. В собрании приняли участие три Ингваревича — Юрий, Роман, Олег, а также Юрий Давыдович Муромский и кто-то из пронских князей, отождествить которого затруднительно[219]. Фактически князья собрались для определения дальнейшей совместной политики в условиях неисполнения Суздалем обязанностей сюзерена. Феодальное право, как известно, позволяет вассалам отказаться от присяги верности в том случае, если их покровитель оказывается неспособным защитить их. Дальнейшие действия князей демонстрируют их поиски новых оснований для внешнеполитической ориентации. Во-первых, сам факт совещания говорит о создании военно-политического альянса Рязани, Пронска, Мурома, а также Коломны, чья принадлежность к Суздальскому княжеству в те годы, видимо, была (или стала?) условной. Во-вторых, совещание приняло решение искать сепаратного соглашения с Батыем: «…и начаша совещевати, яко нечестиваго подобает утоляти дары». Речи о войне пока не шло: ведь, как было сказано выше, рязанцы немедленно по прибытии батыева посольства согласились на предложенные ханом условия. Поэтому у князей были основания рассчитывать на возможность избежать военного столкновения. С другой стороны, планы монголов на универсальное господство не были секретом даже для странствующего доминиканского монаха, практически не понимавшего местных языков, а уж тем более не могли оставлять иллюзий владетелям Рязани. Поэтому основной целью переговорного процесса с Батыем должно было стать максимальное оттягивание начала войны.

Для переговоров и в качестве заложника в ставку Батыя на р. Воронеж был направлен сын Юрия Ингваревича Федор «з дары и молении великиими, чтобы не воевал Резанския земли». По внешним признакам миссия княжича оказалась успешной: «Безбожный царь Батый, льстив бо и немилосерд, приа дары и охапися лестию не воевати Резанския земли, и яряся хваляся воевати Русскую землю»[220].

Сепаратное соглашение было заключено, и казалось бы, ничто не должно было предвещать разрыва. С рязанской стороны стремление к миру было вполне искренним. В случае вооруженного столкновения их поражение было предопределено. Кроме того, подстрекая хана к вторжению в «Русскую землю», под которой, судя по всему, понималась Северо-Восточная Русь[221], они оказывались изгоями среди своих же родственников, а также восстанавливали против себя Владимирского великого князя. При прочих равных Батыя также должны были в большей степени интересовать близкий к половецкой степи Киев и могущественный Владимир Залесский, чем бедная пограничная Рязань. Однако эти расчеты оказались неверными.

Исследователи разнятся во мнениях о причинах, побудивших Батыя разорвать только что заключенный мир. «Повесть о разорении Рязани Батыем» объясняет случившееся гневом хана, которому княжич Федор отказался предоставить «на ложе» свою жену Евпраксию:

«И нача [Батый] просити у рязаньских князей тщери или сестры сове на ложе. И некий от велмож резанских завистию насочи безбожному царю Батыю на князя Федора Юрьевича Резанскаго, яко имеет у собе княгиню от царьска рода, и лепотою-телом красна бе зело. Царь Батый, лукав есть и немилостивъ в неверии своем, пореваем в похоти плоти своея, и рече князю Федору Юрьевичю: «Дай мне, княже, ведети жены твоей красоту!» Благоверный князь Федор Юрьевич Резанской и посмеяся, и рече царю: «Не полезно бо есть нам, Христианом, тобе, нечестивому царю, водити жены своя на блуд, — аще нас приодолееши, то и женами нашими владети начнеши»»[222].

В самом по себе требовании Батыя, как отмечал Ю. В. Кривошеев, не было ничего необычного. Для монголов требовать от покоренных народов женщин себе «на ложе» было обычным, а если такое требование исходило от самого хана — даже почетным актом[223]. Однако реакция Федора оказалась непропорциональной и, видимо, изумила Чингизида, показалась ему оскорбительной:

«Безбожный царь Батый возярися и огорчися и повеле вскоре убити благовернаго князя Федора Юрьевича, а тело его повеле поврещи зверем и птицам на разтерзание; инех князей, нарочитых людей воиньских побилъ»[224].

Разумеется, мы не склонны связывать начало монгольского вторжения борьбой за честь княгини Евпраксии. Однако считаем, что какие-то общие отзвуки реальных событий эта история все же несет. Например, факт убийства русских послов в монгольской ставке не вызывает сомнений. Любопытно отметить, что даже Повесть не говорит о немедленном после отказа наказании Федора, но лишь «вскоре». Поводов для этой резни могло быть несколько. Причем дипломатическая неопытность княжича Федора, да и вообще всех рязанских князей, внешней политикой которых последние годы занимался исключительно суздальский сюзерен, могла играть не последнюю роль.

С другой стороны, не следует игнорировать и фактор большой межгосударственной интриги. Сепаратное соглашение Рязани с Батыем напрямую било по интересам Владимирского князя, который оказывался перед лицом еще более усилившегося врага: пропустив через свои земли монгольское войско, рязанские князья, скорее всего, вынуждены были бы к нему присоединиться. Фактически, отказавшись поддерживать рязанцев, Юрий Всеволодович оказался в положении, когда был заинтересован в подстрекании монгольской агрессии против них. Получился замкнутый круг интересов, в который были загнаны все властители Северо-Востока Руси необдуманными действиями Владимиро-Суздальского «замирителя».

На дипломатическом фронте монголы еще до начала войны одержали сокрушительную победу над русскими князьями. Среди виновников этого следует отметить то самое посольство, которое состояло из «жены чародеицы и двух муж с нею»[225] и было отослано рязанцами из Воронежа во Владимир. Вероятно, именно они окончательно склонили великого князя Юрия к необходимости отказаться от поддержки своих вассалов на юге. Аргументом могло служить то, что рязанские земли в значительной части составляют степные территории, то есть потенциальную зону интересов кочевников. Позволив монголам контролировать степь, Юрий мог считать, что сумеет отсидеться за Окским лесом, который Батый проходить не решится. На корыстные интересы и планы Владимирского князя в сообщении о разорении Волжской Болгарии в 1236–1237 гг. со всей очевидностью намекает недоброжелательный источник, копированный В. Н. Татищевым:

«Того же году [6744 (1236)] от пленения татарского многие болгары, избегши, пришли в Русь и просили, чтоб им дать место. Князь же великий Юрий велми рад сему был и повелел их развести по городам около Волги и в другие. Тогда многие советовали ему, чтоб городы крепить и со всеми князи согласиться к сопротивлению, ежели оные нечестивые татара придут на земли его, но он, надеяся на силу свою, яко и прежде, оное презрил. О, зависть безумная, по Златоусту, искал бо, егда татара других победят, великую власть получить, но за то от бога сам наказан, гордяйся бо, по пророку, смирится»[226].

Справедливости ради следует отметить, что переговоры Рязани, Батыя и Юрия Всеволодовича укладываются на очень ограниченном отрезке времени — не более месяца (до середины декабря 1237 г.) — и не могли содержать слишком сложных политических комбинаций или состоять из нескольких этапов. Скорее всего, Батый вел сепаратные переговоры с княжичем Федором до тех пор, пока не получил от своих представителей во Владимире известие, что Юрий не будет заступаться за Рязань[227]. Дальнейшие препирательства были бессмысленны, реки и болота замерзли, коалиции противника расстроены, а возможное сопротивление дезорганизовано. Следовало наступать, что Батый и собирался сделать, приказав убить русских послов в своей ставке.

§ 2. Вторжение: Северо-Восточная Русь,

1237–1238 гг

Благодаря сильному сопротивлению русских

Они (Татары) не смогли продвинуться дальше;

И было у них множество сражений с народами Руси

и много крови было пролито с той и с другой стороны,

но русские сумели их отогнать. <. >

Потом, они снова вернулись на русских.

Фома Сплитский[228]

Если следовать изложению «Повести о разорении Рязани Батыем», то первый удар по противнику нанесли рязанцы[229]. И это в целом не противоречит рассказам летописей, для которых, однако, первым значительным событием Батыева нашествия было падение Рязани. Осаде столицы княжества, естественно должно было предшествовать разорение сельской округи и менее значительных городов. Симеоновская летопись примерно так и описывает произошедшее:

«И начаша воевати Татарове землю Рязанскую, и грады ихъ розбивающе и люди секуще и жгуще, и поплениша ю и до Проньска; и приидоша окааннии иноплеменници подъ столныи ихъ городъ Рязань»[230].

Можно вспомнить также рассказ монаха Юлиана о четырех монгольских армиях. По его словам, одна из армий еще в период его пребывания на Руси «уже нападала на границы Рязани [Recennie]»[231], но об осаде этого города он не знал. Так как большинство источников отражает взгляд стороннего наблюдателя, то для них далекие сражения, не принесшие тактического перелома в военных действиях, могли выглядеть малозначимыми. Уникальный осколок рязанского летописания, «Повесть о разорении Рязани Батыем», восполняет этот пробел и предлагает менее сухую версию событий.

Ясно, что подлое убийство княжича Федора Юрьевича, выполнявшего посольскую миссию, должно было вызвать благородное негодование в Рязани:

«И услыша великий князь Юрьи Ингоревич убиение возлюбленаго сына своего князя Федора, инех князей, нарочитых людей много побито от безбожнаго царя, и нача плакатися, и с великою княгинею, и со прочими княгинеми, и з братею; и плакашеся весь град на многъ час, и едва отдохнув от великаго того плача и рыданиа; и начаша совокупляти воинство свое и учредиша полки»[232].

То, что рязанская коалиция князей сумела достаточно быстро собрать крупные воинские подразделения, включавшие рядовых ополченцев («учредиша полки»), может говорить, в частности, о том, что такой исход переговоров с Батыем ими предвиделся и подготовка к нему началась значительно раньше. Возможно, рязанцы начали готовить удар первыми сразу после получения из Владимира отказа в помощи. В таком случае все посольство Федора было не более чем отвлекающим маневром, целью которого было оттягивание времени.

Как бы то ни было, но, если доверять изложению Повести, нападение рязанцев для Батыя было внезапным. Создается впечатление, что хан и не подозревал, что это маленькое государство способно решиться на самостоятельные наступательные (!) действия. Ни одно из русских княжеств ни в этом, ни в следующем году, ни много лет позже не совершало подобной дерзости — самостоятельный поход против основных сил империи Чингисхана. Рязанцы не обладали особенными претензиями в области глобальной политики, они просто считали это делом чести и смерть в борьбе с врагом признавали почетной — в открытом поле и против армии всего мира. Как известно, безумству храбрых и следует петь песни.

Князь Юрий Ингваревич вел свои полки на верную гибель, и это особенно подчеркнуто в патетических репликах Повести: речь перед братией («лутче нам смертию живота купити, нежели в поганой воли выти»), поклон Успенскому собору Рязани, плач перед образом Богородицы и «последнее целование» матери, великой княгини Агрепены Ростиславны. Судя по дальнейшему изложению, рязанцы сумели недешево продать свою жизнь и действительно произвели впечатление на гордого монгольского хана. Внезапная атака небольшого даже по русским меркам войска рязанцев была пощечиной монгольскому самолюбию:

«И поидоша против нечестиваго царя Батыя и сретоша его близ предел резанских. И нападоша на нь и начаша битися крепко и мужественно.

И бысть сеча зла и ужасна, мнози бо силнии полки падоша Батыеви. Царь Батый и видяще, что господство резанское крепко и мужественно бьяшеся и возбояся.

Да противу гневу Божию хто постоит?

А Батыеве бо силе велице и тяжце: един бьяшеся с тысящею, а два — со тмою. Видя князь великий убиение брата своего князя Давыда Ингоревича и воскричаша: «О братие моя милая! Князь Давыдъ, брат наш, наперед нас чашу испил, а мы ли сея чаши не пьем?!» Преседоша с коня на кони, и начаша битися прилежно, многиа сильныя полкы Батыевы проеждяя, а храбро и мужествено бьяшеся, яко всем полкомъ татарьскым подивитися крепости и мужеству резанскому господству.

И едва одолеша их силныя полкы татарскыа»[233].

Повесть отмечает, что в этом сражении где-то на берегах Воронежа погиб цвет рязанских воинов, а также многие князья со своими дружинами: Юрий и Роман Ингваревичи, а вместе с ними и главы муромского и пронского княжеств, то есть собственно все лидеры антимонгольской коалиции. Однако, согласно вполне достоверной новгородской версии событий, рязанский князь Юрий погиб при осаде своего стольного града, а его брат Роман — в битве у стен Коломны[234]. Вероятно, автору Повести представлялась более почетной смерть воина в битве в открытом поле, и он немного приукрасил действительность. По нашему мнению, это было более чем напрасно. Ведь в противном случае мы получаем дополнительное свидетельство того, что после сражения на реке Воронеж некоторые князья выжили и сумели отступить в свои вотчины. Уцелеть в наступательной операции против сильнейшей армии мира — трудно припомнить других таких героев вплоть до Куликовской битвы.

После событий на реке Воронеж Батый получил вполне законный повод вторгнуться на рязанскую территорию. Это место в «Повести о разорении Рязани» звучит сухо и очевидно представляет собой вставку из какого-то летописного источника:

Панорама Рязани со стороны Оки в первой трети XIII в. Реконструкция (Даркевич, Борисевич, 1995. С. 8–9)

«И начаша воевати Резанскую землю, и веля вити, и сечи, и жещи без милости. И град Прънеск, и град Бел, и Ижеславець розари до основания, и все люди побиша без милости. И течаше кровь христьянская, яко река силная, грех ради нашихъ»[235].

Примечательно, что в этом сообщении подчеркивается, что города Пронск, Белгород и Ижеславец пали ранее, чем монголы подошли к столице княжества. Эти населенные пункты расположены на юго-запад (Пронск и, вероятно, Ижеславец) и северо-восток (Белгород) от Старой Рязани[236]. Следовательно, монголы совершали широкий охват самого укрепленного города в области. Только разорив округу на многие километры вокруг, Батый 16 декабря 1237 г. подступил к крепости: «тогда иноплеменници оступиша град Рязань декабря 16 и острогомъ оградиша»[237].

В городе укрылся князь Юрий Ингваревич с остатками своей дружины («затворися въ граде с людьми»), которые после решительного разгрома в битве на р. Воронеж серьезного сопротивления оказать уже не могли. Судя по всему, профессиональных военных среди обороняющихся было немного, но, несмотря на это, без боя столицу княжества никто сдавать не стал. Внушительный характер Рязанской цитадели позволял предполагать, что кочевники, каковыми признавались монголы, не станут тратить силы на приступ: крепость опоясывали две линии валов, которые в основании достигали ширины 23–24 м, а в высоту были до 9–10 м; глубина рвов была около 8 м[238]. После пятидневной осады монголы штурмом взяли эти беспрецедентные по качеству оборонительные сооружения. Были применены все осадные и наступательные приспособления, известные тогда в Евразии (греческий огонь, камнеметы, штурмовые лестницы), но практически неиспользовавшиеся на Руси:

Старая Рязань. План городища. Обмеры 1970 г. 1 — северный мыс городища; 2 — северное городище; 3 — Спасский собор, конец XII в.; 4 — место торговища; 5 — Борисоглебский собор, XII в.; 6 — Успенский собор, XII в.; 7 — южная оконечность городища; 8 — Исадские ворота; 9 — Новые Пронские ворота (Древнерусское градостроительство. М., 1993. С. 120)

«А в шестый день рано приидоша погании ко граду, овии с огни, а ини с пороки, а инеи со тмочислеными лествицами»[239].

В китайской истории монгольской династии Юань («Юань ши»), составленной в 1369 г. и содержащей жизнеописания выдающихся монгольских военачальников, в частности участвовавших в европейском походе, сообщается лишь о двух крупных боевых столкновениях с русскими: битва на Калке (в жизнеописаниях Хэсьмайли (Исмаила) и Субутая (Субэдея)) и штурм Рязани (в жизнеописании Сянь-цзуна (Мунке) и тангута Сили Цяньбу)[240]. В жизнеописании Сили Цяньбу сообщается следующее: «Цяньбу сопровождал великого князя Баду [Бату] в походе на Россию. Подошли к городу Елицзянь [вероятно, Рязань]. 7 дней длилось великое сражение, (после чего) взяли его»[241]. А про будущего великого хана Мунке (Менгу) сказано, что он «вместе с великим князем Баду участвовал в карательном походе против русских, [и когда] дошли до города Елицзянь [Рязань], лично дрался в рукопашную, [после чего] разрушили ее [Рязань]»[242].

Эти сообщения явно указывают на особое значение битвы за Рязань, которую монголы считали одним из ключевых сражений всего похода. Спустя много лет в далеком Китае вспоминали кровопролитное семидневное сражение, а не короткий штурм города, как это отмечено в русской летописи. Кроме того, отмечалось личное участие одного из ханов в рукопашной схватке. Рязанцы заставили интервентов напрячь силы.

21 декабря Рязань пала. Большая часть населения, включая княжескую семью, монахов, клириков, женщин и детей, была вырезана[243]. Дома сожжены, церкви разграблены, алтари осквернены («во святых олтарех много крови пролиаше»). До сих пор археологи фиксируют на территории Старой Рязани большое количество коллективных могил того времени, руины, клады и толстый слой пожарища[244]. Город фактически закончил свое существование и, превратившись в руины, заполненные грудами мертвых тел, вскоре сошел до уровня села. Его статус изменился не сразу, но люди более в него не шли[245]. Это было тяжелое место, одно большое и неухоженное кладбище:

«И не оста во граде ни един живых, вси равно умроша и едину чашу смертную пиша. Несть во ту ни стонюща, ни плачюща: и ни отцу и матере о чадех, или чадом о отци и матери, ни брату о брате, ни ближнему роду, но вси вкупе мертви лежаща»[246].

Судя по сообщению Рашид-ад-Дина, в штурме Рязани приняло участие чуть ли не все войско Чингизидов, которое затем двинулось к суздальским пределам, к Коломне:

«Бату, Орда, Гуюк-хан, Менгу-каан, Кулкан, Кадан и Бури вместе осадили город Арпан [вар. Риазан, Ариан, Риан; = Рязань] и в три дня взяли. После того они овладели также городом Ике [= «город на Оке», Коломна]»[247].

Трудно себе представить, что стало с городом, в который ворвались тумены сразу семи ханов (около 70 тысяч воинов) и который обороняли в основном необученные местные жители. Археологические материалы демонстрируют тотальное разорение основной части территории Рязанского княжества. Только отдаленные лесистые области на границе Муромской земли остались нетронутыми. Наиболее населенные районы по рекам Прони (Пронск, Ижеславец) и Оке (Белгород, Ужеск (Ожеск), Ольгов (Льгов), Переяславль-Рязанский, Борисов-Глебов) были пройдены «огнем и мечем». Многие поселения в этих местах прекратили свое существование[248]. Вероятно, монголы действительно мстили за некое оскорбление со стороны рязанцев. Жестокость с их стороны была проявлена совершенно исключительная.

Цитированное выше сообщение Рашид-ад-Дина позволяет также охарактеризовать ту группировку монгольских войск, которая действовала на этом направлении. Ранее приводился отрывок из письма венгерского монаха Юлиана, в котором тот описал четыре направления натиска татар:

1. Первая армия «у реки Этиль [Ethyl] на границах Руси [Ruscie] с восточного края подступила к Суздалю [Sudal]», то есть действовала в обход муромских лесов на левом берегу Волги, от Болгарии в направлении на Нижний Новгород, Городен Радилов, Кострому, Ярославль, Галич Мерский.

2. Вторая армия находилась «в южном направлении» и «нападала на границы Рязани».

3. Третья располагалась «против реки Дон [Den], близ замка Воронеж [Ovcheruch]», то есть служила гарантом против недружелюбных действий половцев.

4. Четвертая «осаждает всю Русь (totam Rusciam)», то есть контролировала границы Южной Руси, ее коммуникации с половецкой степью и Северо-Востоком[249].

Как видно, вторая группа составляла подавляющую часть монгольской армии — 70 тысяч из предполагаемых 120 (примерно по 10 тысяч (один тумен) на каждого хана — участника похода). Соответственно на все другие направления приходилось не более 50 тысяч всадников, что не так и много, если учитывать протяженность фронта и масштаб задач. Полагаем, что большинство из этих вспомогательных частей концентрировались в южных регионах, а для действий первой группы был выделен небольшой отряд, который, кстати, позднее почти никак себя не проявил. Скорее всего, выделение волжского фронта наступления на Суздаль служило для растягивания сил противника и его дезинформации. Активных действий на этом направлении не предполагалось[250].

Создается впечатление, что Юрий Всеволодович попался практически на все военные хитрости Батыя. Он и отказался от вооруженной поддержки соседних княжеств, и переоценил искренность монгольских мирных инициатив, и неверно распределил свои военные ресурсы. О том, что Юрий Всеволодович не ожидал немедленного вторжения в Суздальскую землю, свидетельствует летописная фраза, в которой говорится о том, что он послал воеводу Еремея Глебовича к Коломне «в сторожах»[251]. Подойдя к Оке, дружинники встретили местного князя Романа Ингваревича, которому удалось избежать гибели в битве на р. Воронеж и увести часть дружины в свою вотчину. Вероятно, от него они узнали о событиях в Рязанских землях и о неуклонном намерении монголов двигаться далее на север. Судя по компилятивному изложению Тверской летописи, только после этой встречи великий князь Юрий направил к Коломне войска во главе со своим сыном Всеволодом:

«Князь же великий Юрий Всеволодичь Володимерский посла вь сторожехъ Иеремея воеводою, и сняся съ Романомъ Ингваревичемъ; Татарове же, вземше Рязань, поидоша х Коломне, и ту прииде противу ихь сынь великого князя Юриа Всеволодича изъ Володимера и Романъ Ингваревичь [съ] своими людми и оступиша ихъ Татарове»[252].

Появление у Коломны войск Еремея и Всеволода летописи неизменно разделяют во времени. В Воскресенской и Симеоновской летописях даже отмечено, что князь Юрий послал с сыном полки, а воеводу Еремея «напередъ в сторожехъ»[253]. А новгородская (наиболее развернутая) версия событий вообще не упоминает среди участников Коломенской битвы Всеволода Юрьевича. Однако при этом весь рассказ о событиях под Коломной размещен в ней ранее рассказа о штурме Рязани[254]. Судя по всему, это должно отражать наличие у летописца лишь части информации о хронологии событий. Вероятно, он знал, что дружина Еремея подошла к Коломне еще до падения Рязани, а вот о прибытии полков князя Всеволода у него сведения отсутствовали. Предлагаемая последовательность событий объясняет и «сторожевой» характер миссии Еремея.

Таким образом, великий князь Юрий после заключения с монголами некоего договора, по которому они гарантировали мир, а он отказывался от наступательных действий в степи, направил к своим границам около Коломны сторожевой отряд воеводы Еремея. Зимой в тех местах передвижение крупной конной армии было возможно только вдоль русла рек, на которых снежный покров был менее глубоким, а риск заблудиться снижался до минимума. Следовательно, для монголов существовало только два маршрута к центру Суздальской земли: 1) минуя Нижний Новгород по Оке и далее по Клязьме к Владимиру, а затем по Нерли к Суздалю; 2) минуя Рязань вверх по Оке и далее минуя Коломну вверх по Москве-реке, после чего краткий переход в верховья Клязьмы и прямо к Владимиру. Судя по сообщению монаха Юлиана, возможность монгольского вторжения со стороны Волги признавалась наиболее вероятной; исходя из этой логики, требовалось размещать сторожей на каждом из маршрутов, что Юрий и сделал: сторожевые отряды у Коломны и, возможно, у Нижнего Новгорода, а основные силы в центре — у Владимира. Вероятно, после встречи с Романом Ингваревичем воевода Еремей Глебович направил своему князю отчет о произошедшем в Рязанской земле. В столице должны были понять, что ими допущена глобальная внешнеполитическая ошибка в отношениях с монголами. Требовались немедленные меры по предотвращению нависшей над княжеством угрозы. Главные силы были направлены во главе со старшим великокняжеским сыном Всеволодом к Коломне — тому месту, где, как теперь стало ясно, будет нанесен главный удар. Здесь, у города на Оке, прикрывавшего проход в глубь Владимиро-Суздальского княжества, разыгралось, как потом выяснилось, самое крупное и ожесточенное сражение русских и монгольских войск периода Батыева нашествия:

"... [и ту бысть имъ бой],

и бишася крепко,

и бысть сеча велика,

и прогнаша их к надолбомъ

и ту убиша князя Романа [Ингваревича],

а у Всеволода воеводу его Еремея [Глебовича],

а иных много мужеи побиша,

[и ту паде много людей съ княземъ

и съ Иеремеемъ [Глебовичем],

а Москвичи побегоша, ничего же не видевше],

а Всеволод [Юрьевичь] в мале дружине прибежа

в Володимере

а Татарове же поидоша к Москве.»[255].

В сражении у Коломны под общим руководством княжича Всеволода находилось значительное войско, которое никак нельзя, вслед за В. Т. Пашуто, называть «дозорным отрядом»[256]. В состав армии Всеволода вошел сторожевой отряд воеводы Еремея, дружина коломенского князя Романа Ингваревича, ополчения ближайших городов (Коломна, Москва), а также собственно владимирский полк — основные силы княжества, которые князь привел сам[257]. Надо полагать, численность войск была более значительной, чем могли выставить рязанские князья в битве на Воронеже или при осаде Рязани. Армию не стали размещать за стенами Коломны, а поставили снаружи: об этом говорит то, что в итоге ее оттеснили «к надолбам», то есть к скошенному частоколу, предназначенному для ограничения действий кавалерии[258].

Со стороны монголов в сражении также принимали участие основные части армии Бату, та же примерно 70-тысячная орда, которая осаждала Рязань. Перевес сил, конечно, был на стороне нападающих, но русские войска имели значительные преимущества в снаряжении (качество и мощь доспехов) и в знании рельефа местности[259]. Исследователь русского военного искусства А. А. Строков считал, что «при исключительной опасности Русь могла выставить и более 100 тысяч человек» войска[260]. С такой цифрой согласны и другие исследователи[261]. Однако предполагается, что только половина этой цифры приходилась на северо-восточный регион, включающий Новгород. Потенциально великий князь Юрий Всеволодович под своей рукой мог выставить против Батыя не более 50 тысяч воинов, что, конечно, очень много даже по монгольским меркам. Реальность оказалась менее выразительной.

Кремль Коломны в XIV–XVI вв. Заштрихованная часть — XIV в. (Древнерусское градостроительство. М., 1993. С. 214)

Подсчеты М. Н. Тихомирова показывают, что концентрация населения вокруг крупных административных центров была невысокой. Лишь 6 русских городов составляли по 20–30 тысяч жителей (Киев, Новгород, Галич, Владимир Волынский, Чернигов, Владимир Залесский), что позволяло им выставить от 3 до 5 тысяч воинов (не более пятой части населения). В менее крупных городах (Ростов, Суздаль, Рязань, Переяславль) жили от 5 до 10 тысяч человек, а в основной своей массе в поселениях не собиралось более 1000 человек одновременно[262]. Если предположить, что Юрий Всеволодович решил в неспокойную зиму 1237/38 гг. постоянно содержать до 5–6 тысяч воинов, то под рукой воеводы Еремея было около 2–3 тысяч ратников[263], так как равноценный отряд, скорее всего, был послан к Нижнему Новгороду, а часть была оставлена во Владимире. Роман Ингваревич вместе с коломенскими ополченцами располагал примерно тысячным полком. Владимир Залесский (около пяти тысяч воинов) с ближайшими городами и сельской округой в случае экстренной мобилизации мог выставить около 8 тысяч воинов. Как сообщает южнорусская повесть, князь Юрий послал своего сына против татар «со всеми людми»[264], то есть все наличные силы были брошены к Коломне. Таким образом, с русской стороны в битве на р. Оке должны были принимать участие никак не более 20 тысяч человек, из которых, однако, не было и трети знакомых с воинским делом.

Ни о каком противостоянии равных сил, конечно, речи идти не могло, но события показали, что противники были достойны друг друга. Об ожесточенности сражения говорит не только летописный текст («бысть сеча велика»), но и гибель важных лидеров из враждующих сторон. Кроме бежавших москвичей, которые, возможно, находились в резерве или подошли уже в разгар битвы, русские полки в большинстве своем были уничтожены («много мужеи побиша»). Были убиты владимирский воевода Еремей Глебович и коломенский князь Роман Ингваревич, старейший представитель рязанской династии. У монголов тоже были потери. В сражении был ранен и потом умер хан Кулькан, младший сын Чингисхана, единственный Чингизид, участвовавший в Западном походе, и единственный Чингизид, погибший на поле боя — за всю историю империи:

". они овладели также городом Ике [Коломна]. Кулькану была нанесена там рана, и он умер. Один из русских эмиров, по имени Урман [Роман], выступил с ратью (против монголов), но его разбили и умертвили»[265].

В рассказе о монгольском нашествии на Русь Рашид-ад-Дин упоминает по имени и сообщает о неких действиях только трех князей (остальные имена используются как топонимические ориентиры). Из этих трех об одном говорится, что он был убит, о другом — что он бежал в лес, а затем был пойман и умерщвлен, и лишь о Романе говорится, что он выступил против монголов и бился с ними (!). Эта неожиданная дань уважения коломенскому князю была высказана спустя 70 (!) лет в далекой Персии, причем его имя, в отличие от многих других, приводилось практически без изменений: Ур-ман/Ро-ман. Пожалуй, сложно придумать лучший памятник храброму воину.

Гибель Кулькана, единственного сына Чингисхана, участвовавшего в Западном походе, должна была произвести на Бату и войско большое впечатление, вызвав прилив мстительности. Кроме того, она должна была отражать потери, понесенные татарами. Судя по всему, тумен Кулькана был разгромлен, что говорит о почти 10-тысячных потерях (убитые и раненые). В южнорусской версии повести о Батыевом нашествии также отмечены большие потери с обеих сторон: ". и падъшимъ многимъ от нихъ от обоихъ»[266]. Захватчикам немедленно требовались новые победы, чтобы заставить покоренные народы заполнить этот пробел.

* * *

Не задерживаясь у Коломны, монгольская армия двинулась в глубь Залесского края. Кочевники демонстрировали удивительную скорость передвижения по заснеженной местности, практически лишенной дорог. Рязань пала только 21 декабря 1237 г., а 2 февраля 1238 г. интервенты уже подошли к Владимиру. По подсчетам В. В. Каргалова, скорость перемещения войска, превышающего в численности 50 тысяч человек, по незнакомой местности зимой в лучшем случае может составлять 10–15 км в сутки[267], а ведь это было наступление, которому иногда оказывали сопротивление. Монголы двигались от Рязани к Владимиру по рекам, через Коломну и Москву, а следовательно, должны были преодолеть не менее 450 км за 43 дня. Совершенно ясно, что дневных остановок они не делали и, судя по всему, гарнизонов на захваченных территориях не оставляли.

Коломенское сражение произошло в первых числах 1238 года, так как уже 20 января 1238 г., по сообщению В. Н. Татищева[268], монголы штурмовали Москву:

Вторжение монголов в Северо-Восточную Русь. Декабрь 1237 — март 1238 г. (по: Каргалов, 1967. С. 88)

«Тое же зимы взяша Москву Татарове и воеводу убиша Филипа Нянка за правоверную хрестьянскую веру, а князя Володимера яша рукам сына Юрьева, а люди избиша от старьца и до сущаго младенца, а градъ и церкви Святыя огневи предаша и манастыри вси и села пожгоша и много именья въземше отидоша»[269].

Маленький городок на Москве-реке не мог оказать захватчикам серьезного сопротивления. У нас даже нет прямых указаний на то, что город оборонялся[270]. Согласно летописи, местного воеводу убили «за веру», а князя просто взяли в плен, без боя, «руками». Сам факт упоминания гибели какого-то нигде ранее не упоминавшегося воеводы подчеркивает необычность ситуации: скорее всего, его смерть имела какой-то религиозный подтекст[271]. В случае если некий городской воевода погибал от вражеской руки, это чаще всего не отмечалось летописью.

С другой стороны, примечательные сведения о падении Москвы содержатся в «Истории Угэдэй-каана», написанной Рашид-ад-Дином. После сообщений о смерти Кулькана и разгроме князя Романа под Коломной в этом источнике содержится обширный текст, повествующий о дальнейших действиях монголов на Руси. В связи с тем, что он требует пространных комментариев, приведем его полностью:

". (потом) сообща в пять дней взяли также город Макар [вар. Укан, Икан; возможно, Москва[272]] и убили князя (этого) города, по имени Улайтимур [Владимир].

Осадив город Юрги-бузург [вар. Бурки-бузург; возможно, «город Юргия Великого» или «город Тверской Торжок»[273]], взяли (его) в восемь дней. Они ожесточенно дрались. Менгу-каан лично совершал богатырские подвиги, пока не разбил их (русских).

Город Кыркла [вар. Каринкла; возможно, Переяславль Залесский[274]], коренную область Везислава [возможно, Всеволода], они взяли сообща в пять дней. Эмир этой области Банке Юрку [вар. Вике-Юрку, Йике-юрку, Рике-Юрку; возможно, Георгий] бежал и ушел в лес; его также поймали и убили.

После того они (монголы) ушли оттуда, порешив на совете идти туманами облавой и всякий город, область и крепость, которые им встретятся (на пути), брать и разрушать. На этом переходе Бату подошел к городу Кисель Иске [вар. Киф Матишка; = Козельск] и, осаждая его в течение двух месяцев, не мог овладеть им. Потом прибыли Кадан и Бури и взяли его в три дня. Тогда они расположились в домах и отдохнули»[275].

Между сражением у Коломны и штурмом Козельска, в интерпретации которых нет оснований сомневаться (слишком схожи реальные названия с теми, которые приведены у Рашид-ад-Дина), отмечены осады трех городов — Макар, Юрги-бузург и Кыркла.

Если следовать летописному изложению, то за это время приступом были взяты Москва, Владимир, Суздаль, Переяславль, Торжок. Именно к этим городам применен глагол «взяша», и они выделены по смыслу: остальные перечислены списком[276]. Однако подробности осады сопровождают только описания штурма Москвы, Владимира и Торжка. При таких условиях единственным кандидатом на отождествление с «Макар», позволяющим не нарушать хронологию событий у Рашид-ад-Дина, является Москва, имеющая с этим топонимом одну общую согласную (M). Кроме того, под Москвой действительно попал в плен, а затем был убит великокняжеский сын Владимир (Улайти-мур). С отождествлением «Юрги-бузурга» и Владимира Залесского (в записи — «город Юргия Великого»[277]) также приходится согласиться, так как, во-первых, это был именно крупный штурм, в котором было место «богатырским» подвигам, а во-вторых, он непосредственно следовал за взятием Москвы. О вариантах интерпретации третьего города следует поговорить подробнее.

Во-первых, топоним «Кыркла» или «Каринкла» (ряды согласных — KRKL и KRnKL) легче разгадать как Торжок (согласные — TŘK), чем Переяславль (ряд согласных — Pr̨SLvl'). Во-вторых, как Переяславль-Залесский, так и Торжок очень трудно представить «коренной» областью Везислава-Всеволода (?). Если речь идет о Всеволоде Константиновиче, племяннике великого князя Юрия, то он действительно упоминался летописью под 1227 г. как князь Переяславля, но Южного, и уже в 1228 г. был заменен там дядей Святославом[278]. Может быть, под Везиславом скрывается не Всеволод, а Ярослав, что даже более близко по звукам (целое общее окончание — слав)? Он действительно оставался зимой 1237–1238 гг. князем Переяславля Залесского, но в городе его тогда не было, и становится затруднительно определить того местного «эмира» (князя), который бежал в лес, был пойман и убит. Ведь Ярослав Всеволодович, занявший великокняжеский стол после смерти брата, был безусловно широко известной фигурой в ханской ставке, где не раз бывал и со многими монгольскими князьями был знаком лично.

С другой стороны, Торжок также входил во владения Ярослава как новгородского князя. Причем, по летописи, осаждали Торжок долго, а затем «гнашася проклятии отъ Торжку Серегерьскимь путемъ даждь и до Игнача креста, а все людии секуще аки траву»[279]. Следовательно, после захвата города татары еще гнались за кем-то. Можно предположить, что это был тот самый «эмир» «Ванке Юрку [вар. Вике-Юрку, Йике-юрку, Рике-Юрку]», который «бежал и ушел в лес», а затем его «поймали и убили». Ведь среди погибших при штурме Торжка упоминаются местный посадник «Иванко» и далее за ним по иерархии, возможно, тысяцкий или воевода «Яким Влункович»[280]. Имена оказываются очень созвучными персидской транскрипции Иванко-[Юрь-евич]~Ванке-Юрку или Яким-Влунко(вич)~Йике-Юрку. Может быть, речь у Рашид-ад-Дина идет о ком-то из них? Таким образом, получается достаточно ясное объяснение того, как в области «Везислава» (Ярослава) мог оказаться еще и другой «эмир» (посадник) «Ванке Юрку» (Иванко Юрьевич). Кроме того, можно получить конкретное разъяснение причин похода монголов до Игнач-Креста и того, что до Новгорода они не дошли: это была погоня, которая не преследовала цели наступления глубоко на север.

Подобное расследование, конечно, является вполне допустимым. Однако при этом остается ряд нерешенных проблем. Совершенно не совпадают сроки осады Торжка (14 дней) и Кырклы (5 дней). Непонятно, почему заштатный Торжок назван «коренной» областью Ярослава, который потом даже не послал войск для его обороны. Разрывается вся структура рассказа Рашид-ад-Дина, который вполне может быть уложен в русскую летописную канву. Ведь после штурма Владимира татары направились именно к Переяславлю и, возможно, в полном составе. Лишь затем они разделились и пошли «туменами облавой». Переяславль также входил в Владимиро-Суздальское государство, великий князь Юрий оставался его сюзереном, «эмиром этой области». Полагаем, что под Кырклой следует все же понимать Переяславль-Залесский, после взятия которого монголы действительно рассеялись по региону в поисках ставки Юрия Всеволодовича.

Рассмотренные соображения позволяют сделать полезные заключения о хронологии событий. От Рязани до Коломны — около 150 км, которые Батый мог преодолеть с полным составом войска не менее чем за 10–12 дней. От Коломны до Москвы около 110 км, что составляет не менее 9–10 дней пути для монгольской армии. Падение Москвы отмечено В. Н. Татищевым 20 января, но по Рашид-ад-Дину, осада длилась 5 дней; следовательно, подступить к городу интервенты должны были не позднее 15 января. Соответственно и сражение у Коломны датировать следует в рамках 2–4 января 1238 г.

От Москвы до Владимира по руслу Клязьмы примерно 200 км, которые монгольская армия не могла преодолеть менее чем за 14–15 дней. Появление авангарда под станами Владимира 3 февраля 1238 г. только-только укладывается в эти рамки. Основные же части должны были подойти позже. Видно было, что Батый очень спешил.

Уже после битвы у Коломны княжич Всеволод «в мале дружине» прибежал во Владимир и сообщил отцу о случившемся. Крах многолетней политической линии Юрия был налицо. Самое могущественное русское княжество оказалось неподготовленным к борьбе с самым опасным своим противником. Отправив имеющиеся под рукой войска к Коломне, великий князь оставил практически беззащитными внутренние районы страны. Сбор нового ополчения требовал времени, которого Батый, скорее всего, предоставлять не будет.

Юрий решил применить самую известную впоследствии русскую тактику затягивания противника в глубь страны. Он оставил столицу на попечение сыновей, а сам направился на север через Ростов, Ярославль и Углич за Волгу, где организовал военный лагерь на одном из притоков Молога — реке Сить. Сюда к нему должны были стекаться «вои» со всего региона. Однако основную ставку он делал на помощь братьев Ярослава и Святослава:

«Тое зимы выеха Юрьи из Володимеря в мале дружине, оурядивъ сыны своя в собя место Всеволода и Мстислава, и еха на Волъгу с сыновци своими с Василькомъ и со Всеволодомъ и с Володимеромъ, и ста на Сити станомъ, а ждучи к собе брата своего Ярослава с полкы и Святослава с дружиною своею, и нача Юрьи князь великыи совкупляти вое противу Татаромъ, а Жирославу Михаиловичю приказа воеводьство в дружине своеи»[281].

Ярослав Всеволодович действительно к 1238 г. имел возможность собрать значительное войско, ведь он сохранял контроль над Киевским, Новгородским и Переяславль-Залесским княжествами. Однако это было практически нереально на ограниченном отрезке времени. Осенью 1237 г. Ярослав, судя по всему, находился еще в Киеве. Здесь он прокняжил немногим более полугода. Сложно сказать, насколько киевляне были готовы отправиться на далекий северо-восток поддерживать брата своего новоиспеченного сюзерена. Да и особенных сил у них уже не было — слишком беспокойным было предыдущее десятилетие. Полагаться на новгородцев также было затруднительно. Для созыва ополчения требовалось решение веча, скептически смотревшего на дальние походы, прямая выгода от которых была неочевидной. Фактически Ярослав мог располагать только собственными дружинниками и верными переяславцами, полк которых, возможно, и был направлен на Волгу. Сам же князь лично прибыть на помощь уже не успевал. Даже если он получил тревожные известия в ноябре, то сначала (такое предположение напрашивается само собой) он должен был направиться в Новгород, в надежде собрать ополчение, а уж потом повернуть к Владимиру[282]. Зимний путь от Киева до Новгорода мог длиться до трех месяцев, то есть в лучшем случае к концу февраля 1238 г. Ярослав прибыл на север. Здесь его должны были застать известия о падении Владимира, а также о подходе монголов к Торжку. Смог ли князь убедить новгородцев в необходимости активных наступательных действий, или впечатление от поражений под Рязанью и Коломной не позволило ему этого сделать — источники умалчивают. Известно только, что с этой стороны помощи Суздальскому князю не последовало.

О владениях другого брата Юрия, Святослава, в конце 1238 г. точных сведений нет, о нем известно лишь то, что в 1230–1234 гг. он упоминается как хозяин Юрьева Польского[283]. Скорее всего, этим городом с округой его владения не ограничивались, но значительными не были. Недаром в летописи отмечено, что от Ярослава Юрий ждал «полков», а от Святослава — только его дружину. Об амбициозных инициативах или выразительных предприятиях Святослава ни до этого, ни после ничего не известно. Чаще всего он выступал немым и весьма пассивным орудием в руках своих братьев, а затем и племянников. Однако в условиях внешней опасности Святослав со своими скромными возможностями не остался в стороне, а поспешил присоединиться к полкам старшего брата.

Кроме братьев к Юрию должны были привести свои полки племянники: Василько, Всеволод, Владимир Константиновичи. Старший из них, Василько получил еще от отца в 1218 г. Ростов с Костромой и «со всею областию Галицкою», которые сохранял и теперь; Всеволод держал Ярославль и Углич «со всею областию», а Владимир — Белоозеро[284]. Таким образом, на р. Сить должны были сойтись полки Ростова, Ярославля, Костромы, Углича, Юрьева Польского, Галича Мерского, Белоозера, а также, скорее всего, Суздаля, Переяславля и некоторых других менее значительных городов[285].

Если вспомнить, что такой заштатный князь, как Юрий Владимирович Белозерский, в 1146 г. без труда направлял своим союзникам «тысящу бронникъ дружины Белозерьские»[286], то есть тысячу тяжеловооруженных всадников, то собранные вокруг Юрия в начале 1238 г. силы должны были быть весьма велики. Девять крупных городских центров могли выставить не менее 10 тысяч воинов, а если говорить о поголовной мобилизации — и того больше. В случае подхода новгородцев эта армия могла удвоиться, а следовательно, монгольским планам мог быть нанесен тяжелый удар. Двадцатитысячный корпус тяжеловооруженных воинов мог без труда противостоять двух- или трехкратно превосходящей армии кочевников, фактически лишенных, доспехов и измотанных трехмесячными скитаниями в лесистой, засыпанной снегом Суздальщине. Пережили бы монголы вторую битву у Коломны? В этом отношении расчет великого князя был совершенно верным, и ему требовалось только время.

* * *

С другой стороны, неизвестно, на что надеялся князь Юрий Всеволодович, когда оставлял во Владимире жену и всех сыновей. Владимирское воинство было разгромлено, и предстоящая оборона должна была лечь на плечи стариков и детей. При этом сдавать столицу, очевидно, никто не собирался. В ней оставался Всеволод Юрьевич, уже поднимавший оружие против монголов и потому не имевший возможности рассчитывать на сохранение жизни в случае плена. Горожане также были настроены весьма решительно. Первое, что ожидало монголов, когда они подошли к Владимиру, был град стрел:

«Тогда приидоша множество кровопроливець крестияньских бес числа, аки прузи к Володимерю месяца февраля въ 3 день въ вторникъ прежде мясопуста за неделю; Володимерци затворишася в городе съ Всеволодомъ и Мьстиславомь а воевода бе оу них Петръ Ослядюковичь; Володимерцемъм же не отворящимся, а Татарове же приехавше къ Златымъ воротомъ, водящи с собою княжича Володимера Юрьевича и начаша въпрашати: «великии князь Юрьи есть ли в городе?» Володимерци же пустиша по стреле на Татары»[287].

Неприступные стены и валы Владимирской крепости еще никто за их 130-летнюю историю приступом не брал. Расположенный на высоком (до 50 м) левом берегу Клязьмы город обладал исключительными по тем временам оборонительными качествами. Этот гигантский по средневековым меркам мегаполис превышал по площади Киев и Новгород, был самым крупным на Руси. Его валы имели у основания ширину около 24 м, а в высоту достигали 9 м, протянувшись в общей сложности на 7 км. На их гребне по всему периметру были возведены высокие деревянные стены, которые с внешней стороны обрамлял еще и ров шириной 22 м при глубине 8 м[288]. Город делился на три района, отделенные друг от друга стенами и дополнительными укреплениями. Древнейшим был Печерний (Мономахов) город, в центре которого при Всеволоде Большое Гнездо был возведен обширный каменный детинец с Успенским, Дмитриевским соборами и княжеским дворцом[289]. На запад от него раскинулся Новый город, обращенный в напольную сторону каменными Золотыми воротами. Восточную, ремесленную, часть Владимира составлял Ветчаной город, образующий широкий мыс в междуречье Клязьмы и мелководной Лыбеди.

Владимир Залесский. Схема плана XII–XIII вв. I — город Мономаха, 1108 г.; II — Ветчаной город, 1158–1164 гг.; III — Новый город, 1156–1164 гг. 1 — Успенский собор, 1158–1160 гг., перестроен в 1185–1189 гг.; 2 — Спасская церковь, 1164 г.; 3 — церковь Георгия на дворе Юрия Долгорукого, 1150-е гг.; 4 — Дмитриевский собор, 1190-е гг.; 5 — Рождественский собор Рождественского монастыря, 1192–1196 гг.; 6 — Успенский собор Княгинина монастыря, 1200–1202 гг.; 7 — Золотые ворота, 1160–1164 г.; 8 — Серебряные ворота, 1160-е гг.; 9 — Волжские ворота, 1160-е гг.; 10 — Торговые ворота, 1160-е гг.; 11 — Иринины ворота, 1160-е гг.; 12 — Медные ворота, 1160-е гг.; 13 — Ивановские ворота, 1160-е гг.; 14 — стены детинца Всеволода Большое Гнездо с надвартной церковью Иоакима и Анны, 1194–1196 гг.; 15 — Вознесенский монастырь; 16 — церковь Воздвиженья на Торгу, 1218 г. (Древнерусское градостроительство. М., 1993. С. 167)

Защищенный самой природой, этот городской центр обороняли лучшие на Руси инженерные сооружения. Штурм этих преград требовал огромных людских ресурсов, которых у монголов уже не было. Необходимо было также строительство осадных машин, которые использовались под Рязанью, но потом, судя по всему, были брошены как недоступные для быстрого перемещения. Примечательно, что в таких условиях даже после того, как по ним со стен начали стрелять, монголы пытались вступить в переговоры[290]. О сущности их предложений летописи не сообщают. Говорится только, что они попросили прекратить обстрел и подвели к Золотым воротам изможденного пленом княжича Владимира. Распознав брата, князья расплакались, с ними же разрыдались и горожане.

«Володимерци же пустиша по стреле на татары, и татарове же противу пустиша тако же по стреле на городъ и на Златыя ворота. И по сем ркоша володимерцемъ татарове: «Не стреляите!» Они же престаша стреляти. И приидоша близь ко вратомъ, и показаша имъ Володимера. И начаша татарове молвити володимерцемъ: «Знаете ли княжича вашего?» Бе Бо унылъ лицемъ и изнемоглъ бедою от нужа. Всеволодъ же и Мьстиславъ стояста на Златых воротех и познаста брата своего Володимера.

О, умиленное брата видение и слезъ достоино! Всеволодъ же и Мьстиславъ съ бояры своими и все гражане плакахуся, зряще Володимера»[291].

Какова была дальнейшая беседа монголов с владимирцами — ничего не сказано. Однако только после этого разговора захватчики приступили к обложению города, а князья Всеволод и Мстислав начали произносить патриотические речи. «Брате! Луче ны есть умрети пред Златыми вороты за Святую Богородицю и за правоверную веру, ниже в воли их быти»[292]. Возможно, Батый предлагал сдать крепость в обмен на жизнь Владимира и всех осажденных. По В. Н. Татищеву, «татара говорили, чтоб град отдали без бою, обесчевая им всем дать живот»[293]. Прежде монгольские послы Юрию говорили: мы не против тебя, а на Рязань идем. Теперь аргументы могли быть те же: я не на вас пришел, а на князя Юрия, которого и ищу. В южнорусской повести также сохранились указания на некую «лесть» Батыя горожанам, которым указывали на трагическую судьбу рязанских князей, и лишь молитвы епископа Митрофана спасли положение, отвратив жителей от бесполезной надежды на мир.

«Батыеви же стоящоу оу града, борющася крепко о градъ, молвящимъ имъ лестию гражаномъ: «Где соуть гради Резанстии, и вашь градъ, и князь вашь великии Юрьи? Не роука ли наша емши и, смерти преда?» И оуслышавъ о семь преподобыни Митрофанъ епископъ, начать глаголати съ слезами къ всем: «Чада! Не оубоимся. «»[294].

Как бы то ни было, но на этот раз монгольская хитрость не сработала, и Батый вынужден был готовиться к штурму, концентрируя вокруг Владимира все свои наличные силы:

«Татарове же отступиша от Золотых воротъ и обьехаша весь град и станы сташа пред Златыми вороты, яко зреимо; и много множество вои около всего города»[295].

Для осадных работ требовалось большое количество подсобных рабочих, которых из своей среды захватчики уже выделить не могли. Решено было собрать местных жителей и пустить их на изготовление пороков, установку тына и прикрытие наступающих войск. Скорее всего, именно с этой целью монголы после организации лагеря под Владимиром направились к Суздалю, который взяли и разграбили:

«Татарове же станы свои урядивъ около града Володимеря, а сами шедше взяша градъ Суждаль и святую Богородицю церковь разграбиша, а двор княжь огнемъ пожгоша и манастырь святого Дмитрия и прочии, разграбивъ, пожгоша, а што людеи старыя и молодыя <. >, то все иссекоша, а прочие люди и жены и дети босы и беспокровны, издыхающимъ имъ от мраза, <. > то все множество сведоша полона въ станы своя, а сами приидоша к Володимерю [въ пятокь преже мясопуста]»[296].

Оборона Владимира Залесского. Книжная миниатюра XVII в.

Под стенами Владимира монголы появились 2 февраля во вторник мясопустной недели, а к вечеру пятницы 5 февраля уже вернулись из-под Суздаля. Плененные во время этого краткого рейда по окрестностям столицы Северо-Восточной Руси были использованы для строительства осадных машин, чье изготовление заняло еще сутки:

«В субботу мясопустную почаша наряжати лесы и порокы ставиша [от оутра и] до вечера, а на ночь огородиша тыномъ около всего города Володимеря»[297].

Ранним утром в воскресенье 7 февраля 1238 г. начался штурм[298]. Монголы умудрились преодолеть стены Нового города сразу в трех местах, и уже к обеду защитники вынуждены были отступить к детинцу:

«[А Татарове начаша пороки рядити, и къ граду приступиша, и выбывше стену градную, наметавше (въ) ровъ сырого леса, и тако по примету вниидоша въ градъ] и заидоша от Золотых воротъ оу святого Спаса и внидоша по примету в город чресъ стену, а сюды от северныя стороны от Лыбеди къ Орининымъ воротамь (и) к Медянымъ, а отсюду от Клязмы к Воложьскимъ воротомъ; и тако взяша въскоре град до обеда Новыи, и запалиша и огнемъ; бежа же Всеволод и Мстиславъ и все людие в Печернии город»[299].

Судя по сообщению Рашид-ад-Дина, штурм Владимира был для монголов самым сложным предприятием за все время их похода. Во-первых, отмечено, что «они (русские) ожесточенно дрались», а во-вторых, сам хан Менгу «лично совершал богатырские подвиги, пока не разбил их (русских)»[300]. Жестокий бой в Новом городе потребовал напряжения всех сил имперской армии. Будущий великий хан Менгу принимал личное участие в атаке. Даже лишенная большого количества профессиональных защитников, Владимирская крепость была «крепким орешком». Но, когда линия обороны сместилась к Печернему городу, исход сражения был уже предрешен. Множество людей во главе с княжеской семьей набились в Успенский собор к чудотворной иконе Богоматери Владимирской, где епископ Митрофан возглавил общий молебен и начал принимать постриги готовящихся к неминуемой смерти:

". видивше князи Всеволодъ и Мьстиславъ и владыка Митрофань, яко уже граду ихъ взяту быти, ни надеяхуся не откудо же помощи, и вниидоша вси въ церковь святыа Богородица, и начаша каятися греховь своихь, и елици отъ нихъ хотяху вь аггелскый образъ, постриже ихь всехъ владыка Митрофанъ, князей, и княгиню Юриеву, и дочерь, и сноху, и добрыа мужи и жены»[301].

Сквозь все летописные рассказы о взятии Владимира неизменно проходит акцент на особой роли, которую играл мужественный владыка Митрофан в дни обороны. И в южнорусских источниках и в ростовских особенно подчеркивается его духовная забота о защитниках и поддержка их рвения во время боя. Когда монголы ворвались в детинец, Митрофан с великой княгиней, ее дочерьми, другими приближенными и многими простыми горожанами заперся на полатях Успенского собора. Захватчики даже не попытались пленить безоружных прихожан, но, стащив хвороста, подожгли храм со всеми там находящимися:

". а владыка, и княгини съ снохами, и съ дочерью княжною Феодорою и съ внучаты, иныи княгыни, и боярыни и люди мнози въбегоша въ церковь святыа Богородица и затворишася на полатехъ; а Татарове и тотъ градъ взяша, и у церкви двери изсекше, и много древиа наволочиша, и около церкви обволочивше древиемъ, и тако запалиша, и вси сущии тамо издъхошася, и тако предаша душа своа въ руце Господеви; а прочиихъ князей и людей оружиемъ избыша»[302].

Наряду с примерами героизма при обороне и мученической смерти после поражения источники сохранили и не совсем лицеприятные примеры действия руководителей общины. Так, вслед за изложением патриотической проповеди перед защитниками города епископа Митрофана южнорусская повесть сообщает, что, когда глава обороняющейся стороны княжич Всеволод осознал бесперспективность дальнейшего сопротивления, он собрал богатые дары и направился к Батыю просить о помиловании и даровании жизни:

«Се оувидевъ князь Всеволодъ яко крепчае брань ратных належить, оубояся, бе бо и самъ младъ, самъ изъ града изыде с маломъ дроужины, несыи съ собою дары многы, надеаше бо ся от него животъ прияти; онъ [Батый] же, яко сверепыи зверь, не пощади юности его, повеле предъ собою зарезати, и градъ весь изби»[303].

Судя по тому, что Юрию сообщили о смерти его сыновей «вне града»[304], княжич Мстислав также пытался бежать, но был убит. Примечательно, что речь идет о самых титулованных особах в осажденном Владимире. В новгородских источниках Всеволод Юрьевич предстает лидером обороны, вождем владимирской дружины[305]. Впрочем, его роль выделялась и в Коломенской битве, хотя монголы, по свидетельству Рашид-ад-Дина, своим противником обозначали Романа Ингваревича.

Пожар в главном храме земли Владимирском Успенском соборе ознаменовал собой падение столицы Северо-Восточной Руси. Последовала тотальная резня: «от оуного и до старца и сущаго младенца и та вся иссекоша, овы оубивающе, овы же ведуще босы и безъ покровенъ въ станы свое, издыхающа мразомъ»[306]. Успенский собор, другие городские церкви и монастыри были разграблены, пожаром был уничтожен Новый город. Местное население поголовно погибло или было выведено в полон. Разорение хорошо прослеживается и на археологическом материале, который демонстрирует не только гибель многих людей и материальных ценностей, но и последующее запустение целых районов прежде весьма многолюдного мегаполиса[307].

Тактически монголы могли считать себя победителями. Но формально великий князь Юрий еще оставался у власти и продолжал военные действия. И монголы должны были как можно быстрее найти его и уничтожить, пока он не восстановил свои силы.

* * *

Ход изложения в русских летописях позволяет говорить, что Владимир был последним городом, который осаждала единая монгольская армия. Рашид-ад-Дин утверждает, что еще крепость «Кыркла» (Переяславль Залесский) Чингизиды также «взяли сообща» и лишь затем решили «на совете идти туманами облавой и всякий город, область и кре-пость, которые им встретятся (на пути), брать и разрушать»[308]. Возможно, так и случилось, но после 7 февраля они обязаны были расширить диапазон своих набегов: где-то скрывался великий князь, собирающий вокруг себя войска для ответного удара. Суздальские города были практически беззащитны, так как ополчения ушли к военному лагерю на Сити. Именно с этим следует связать такой широкий размах достижений интервентов:

". и поидоша на великого князя Юрья оттоле, овии же идоша к Ростову, а инии же кь Ярославлю, л инии на Волгу, и на Городець, и те поплениша все по Волзе, и до Галича Володимерьскаго, а инии идоша к Переяславлю, и тот град взяша, оттоле всю страну ту, и город мнози поплениша: Юрьевъ, Дмитровъ, Волокъ, Тверь, ту же и сына Ярославля оубиша, и до Торжку, несь места идеже не повоеваша, и на всеи стране Ростовскои и Суждальскои земле; взяша городовъ четыренадесяте опроче слобод и погостовъ в одинъ месяць, февралю кончевающюсь лету (67) 45»[309].

Как известно, все перечисленные в этом летописном сообщении города имели стены и оборонительные укрепления, причем порой, как в случае с Переяславлем Залесским, весьма значительные[310]. Ниже мы будем рассматривать осады таких городов, как Торжок и Козельск, из которых лишь первый обладал действительно полновесной оборонительной линией, но на взятие как одного, так и другого монголы вынуждены были тратить по нескольку недель. Надо полагать, такие первоклассные крепости, как Переяславль или Ярославль, могли держать и более длительную оборону. Однако отдельные отряды монголов брали суздальские города «с ходу». Причин этому было несколько. Во-первых, конечно, отток боеспособного населения в великокняжеское войско. А во-вторых, возможно, сговорчивость и неожиданная порядочность монголов в тех населенных пунктах, которые не оказали им сопротивления. Они торопились, и им удобнее было действовать в среде населения, которое еще не имело возможности озлобиться на их жестокость. Кроме того, для розыска князя в заволжских лесах требовались проводники, без участия которых все усилия монголов были бы тщетны. Следует отметить, что, в то время как описанию погромов и убийств в Рязанской земле, Москве, Суздале и Владимире в летописи уделяется значительно больше места, о разорении других городов Суздальщины сказано очень сухо: «несь места идеже не повоеваша» или «оттоле всю ту страну и грады многы все то плениша, доже и до Торжку, и несь места ни в(е)си, ни селъ, тацехъ редко, идеже не воеваша»[311]. Используются глаголы «взята», «плениша», «воеваша», но нет «пожгоша», «убиша», «избиша», «емше», «яша», «огневи предаша», которые употреблялись ранее.

Можно предположить, что многие города сами открыли свои ворота, отчего захватчики не подвергали их разграблению, а количество убийств было невелико и ограничивалось административной верхушкой. Так, о Ростове это следует говорить со всей определенностью. Ростов упомянут среди других объектов татарского «пленения», но после битвы на р. Сить именно туда вывозят тело павшего князя Василько и его встречает «множество народа». При этом ростовский летописец, которым мы пользуемся, содержит в себе текст, составленный современником тех событий, о присутствии монголов в городе даже не сообщает. А создание самого летописного свода, чье составление стало возможным в 1239 г., говорит о том, что захватчики не нанесли городу значительного материального урона и потерь в населении[312]. Об Угличе местный уездный учитель Ф. Х. Киссель в 1844 г. опубликовал даже «подробности сдачи» города монголам, основываясь на некоей «древней угличской летописи»[313], что, конечно, не может быть признано полноценным свидетельством, но демонстрирует устойчивую местную традицию, согласно которой город избежал штурма.

Дополнительные сведения о судьбе других русских городов не получают подтверждения и потому не подлежат столь однозначному прочтению[314]. Ростовский летописец 1239 г. перечисляет следующие города, «взятые» монголами после Владимира в феврале: Ростов, Ярославль, Городец Радилов, Галич Мерский, Переяславль Залесский, Юрьев Польский, Дмитров, Волок Ламский, Тверь. Другие источники добавляют Кострому, Углич, Кашин, Стародуб и Кснятин[315]. Всего получается 14 городов, как и отмечено летописью. При этом Переяславль Залесский осаждали пять дней, как следует из сообщения Рашид-ад-Дина, а пленению Ростова, как следует из летописи, никакого военного столкновения не предшествовало. Вероятно, следует признать, что мирное подчинение городов монголам вовсе не свидетельствовало о полном отсутствии вооруженных стычек и локальных конфликтов.

Наоборот, поражения и пассивность великого князя Юрия должны были вызвать всплески негодования и серию безрассудных предприятий. Так, в Ярославле сохранилась легенда о сражении на «Туговой горе», которая, как считают исследователи, может содержать отголоски реальных событий сопротивления монгольской экспансии в этом регионе[316]. Конструкция летописной фразы о «взятии» Переяславля заставляет думать, что речь идет о вооруженном столкновении под его стенами, после чего («оттоле») последовало «пленение» «всей той страны». Однако даже если случались русско-монгольские стычки, то к длительной осаде или существенной задержке монгольского наступления они не приводили. Нашествие развивалось очень стремительно.

По летописям известно, что 20 февраля 1238 г. интервенты подошли к Торжку[317]. Получается, что к этому моменту они должны были уже занять Юрьев, Переяславль, Дмитров, Волок, Тверь, а также преодолеть в общей сложности не менее 500 км (от Владимира до Торжка по прямой — 350 км). После штурма Владимира 7 февраля на такой марш-бросок у кочевников было не более двух недель, притом что у Переяславля они задержались на пять суток. Средняя скорость в этом случае составляет примерно 35–40 км в сутки, что даже для современных воинских подразделений очень неплохо. Конечно, в случае с Торжком речь идет не о всей монгольской армии, а об ее части, авангарде. Длительность осады этой крепости (две недели) свидетельствует о том, что основные монгольские силы подошли к ней позже, после того как «повоевали» остальные земли. Кроме того, остановка у Торжка могла носить запланированный характер. Поход авангарда далее на запад не имел особого смысла и в лесистых землях мог закончиться катастрофой. Войска Батыя гнались в поисках великого князя Юрия, который, это было очевидно, желал воссоединиться с новгородским ополчением где-то в этих местах, отчего и требовалось его упредить. В случае если великого князя у Торжка не было, все дальнейшие поиски требовалось перенести в другую местность.

Батый был недалек от истины, когда избирал предположительные пути отхода Юрия. Князь действительно отступил на север, к новгородской границе, но укрылся в стороне от населенных мест и проторенных дорог, вследствие чего сумел длительное время оставаться незамеченным. На него наткнулся отряд из другой части монгольской армии.

Ярославль. XIII в. Реконструкция В. Ф. Марова (Древнерусское градостроительство. М., 1993. С. 193)

Согласно летописному рассказу, после занятия Владимира монголы разделились на три группы. Одна сразу двинулась к Волге, возможно ради соединения с теми частями, которые должны были подойти туда из Волжской Болгарии. Далее они «попленили» Городец Радилов, Кострому, другие поволжские города «и до Галича Мерьского». Две другие группы войск совместно подошли к Переяславлю Залесскому, который взяли за пять дней. Не дожидаясь падения цитадели, армии должны были разделиться и силами отдельных отрядов продолжить поиски затаившегося князя Юрия. После захвата Переяславля основная часть двинулась на Юрьев, Дмитров, Волок, Тверь «и до Торжку». А второй отряд поспешил к древней областной столице — Ростову, откуда ходил на Ярославль и Углич. Именно из этой части, действовавшей в районе Углича, происходил отряд багатура Бурундая, внезапно натолкнувшийся на русские войска у реки Сить и разгромивший их. Этот темник уже успел зарекомендовать себя одним из виднейших полководцев Батыя. Он не был ханского происхождения, а выдвинулся исключительно благодаря своим военным талантам. В южнорусской повести о монгольском нашествии он известен как покоритель Волжской Болгарии и Суздальской земли и расположен по списку сразу за великим Субэдеем[318]. Надо полагать, немалую славу Бурундаю принесло беспощадное убийство Владимирского великого князя Юрия Всеволодовича.

* * *

Угроза, исходившая от великого князя Юрия, была вполне ощутима. Еще недавно монголов мучили осложнения, вызванные деятельностью хорезмшаха Джелал-ад-Дина. Погибший лишь в 1231 г., он более десяти лет боролся с монголами, оставаясь лидером то партизанского, а то и открытого военного сопротивления. В 1226 г. он даже восстановил независимость Персии, полностью изгнав из нее захватчиков и став султаном[319]. Борьба с Джелал-ад-Дином длительное время сковывала силы империи и ознаменовала первые годы правления Угэдэй-хана. Только смерть знаменитого «монголоборца» позволила добиться покорности в Персии и Хорезме, раздавить партизанские центры в горах Курдистана. Теперь империя опять стояла перед угрозой зарождения нового очага долговременного сопротивления в заволжских лесах. В ханской ставке должны были полностью осознавать важность происходящего и неотложность принимаемых мер.

Юрий Всеволодович находился в не менее критичной ситуации. Речь шла о выигрыше во времени. В случае если к нему успеет подойти новгородское войско, ход войны можно будет изменить. В этом отношении место для военного лагеря было выбрано идеальное. Здесь можно было сохранять такие коммуникации с Новгородом, которые монголам практически невозможно было прервать: даже если перекрыть Мсту, главную транспортную артерию, то оставалось бесчисленное количество лесных тропинок. С другой стороны, сконцентрированные здесь войска имели неограниченные возможности маневра. В зависимости от обстоятельств, удары могли быть нанесены как в центр княжества, так и в любой другой важный регион: расстояния от р. Сить до Твери, Переяславля или Ярославля — практически одинаковы. Удобно было и укрываться в этих местах, которые и сейчас остаются малонаселенными. Выставленные вовремя небольшие заградительные отряды должны были полностью исключить возможность внезапного нападения.

Примечательно, что планы Юрия, казалось бы, начали осуществляться. Как было нами подсчитано выше, он к началу марта уже располагал почти десятитысячной армией. И это только за месяц. На Сити раскинулся целый передвижной город, огромный лагерь вытянулся вдоль реки. По летописи видно, что полки продолжали прибывать. Спешил к брату Иван Всеволодович «с малым войском» из Стародуба[320]. Но ждали прежде всего Ярослава с новгородцами и, возможно, южанами. Причем ожидание длилось уже долго. Великий князь решил покинуть Владимир после возвращения разгромленного под Коломной Всеволода. Это могло произойти примерно 10 января 1238 г., далее следовали совещания и сборы[321]. Реальный выход из города состоялся, скорее всего, около 15 января. Если учитывать то, что Юрий двигался по землям медленно, собирая ополченцев и давая указания, то расстояние до Сити (ок. 250 км) он проделал примерно за 20–25 дней и лишь в самом начале февраля основал лагерь. Монголы подошли туда 4 марта, а следовательно, русские полки бездействовали целый месяц. Это должно было сказаться и на настроении и на дисциплине.

Битва на реке Сить 4 марта 1238 г. Книжная миниатюра XVII в.

Было ясно, что большое войско внезапно подойти к лагерю на Сити не может: слишком узки лесные тропы и слишком рано его можно заметить. Однако злой рок опять подготовил сюрприз великому князю, который снова просчитался, продемонстрировав свои слабые знания в военном искусстве.

Судя по всему, татары подошли к лагерю Юрия не с той стороны, где были выставлены «сторожи». Когда князь послал в этом направлении заградительный отряд, было уже поздно:

«Князь же Юрьи посла Дорожа в просики въ 3000-хъ мужь, и прибежа Дорож и рече: «А оуже, княже, обошли суть насъ около Татары!»»[322].

Все другие источники (как ростовские, так и новгородские) также подчеркивают внезапность монгольской атаки: «и се внезапу приспеша Татарове»[323] или «и сице ему [Юрию] молящуся съ слезами [о погибших во Владимире], и внезаапу приидоша Татарове»[324]. Непредвзятый южнорусский источник более конкретно указывает на обстоятельства тактического успеха монгольских полководцев:

«совокоупляюшоу емоу [Юрию] около себе вои и не имеющоу сторожии, изъеханъ бысь безаконьнымъ Боурондаема, всь городъ [то есть лагерь] изогна и самого князя Юрья оубиша»[325].

Отсутствие сторожей — непростительная оплошность для военного времени. Можно себе представить ощущения русских полководцев, оценивших произошедшее. Великолепный стилист, русский книжник очень изысканно выразил грусть, охватившую князя Юрия после получения известия о подходе татар:

". вънезапу приспеша татарове <. >,

Юрьи же князь отложи всю печаль и поиде к нимъ.;

И съступишася обоихъ полци, и бысть сеча зла и велика.»

(Софийская I летопись)[326].

Монголы подошли столь неожиданно, что великий князь даже не успел выстроить полки: ". и постави полки около себе, но не успеша ничтоже»[327]. Это подтверждается и археологическим материалом[328]. Тумен Бурундая подошел к вытянувшемуся вдоль Сити русскому лагерю с северо-запада, а не с юго-востока от Углича, откуда его ждали. Внезапным налетом с марша он прижал часть войск Юрия к реке и уничтожил. Оставшиеся в меньшинстве и дезориентированные русские полки были обречены. Бурундай двинул своих всадников вдоль речного русла и, создавая численное превосходство на каждом участке наступления, обратил противника в беспорядочное бегство. Последовала широкомасштабная резня, в ходе которой были убиты великий князь, войсковые руководители и многие рядовые воины.

Излагая события сухо и порою формально, ростовский летописец пытается затушевать значение трагедии на Сити, в которой не лучшую свою роль сыграл великий князь Юрий Всеволодович[329]:

«то же [что обошли его татары] слышавъ князь Юрьи, всед на конь свои, съ братом своим Святославомъ, и съ сыновци своими, с Василком, Костянтиновичем, и со Всеволодом, и Володимером, и с мужи своими, и поидоша противу поганых, и нача князь полки ставити и се внезапу приспеша Татарове на Сить противу князю Юрью, князь же отложи всю печаль и поиде к нимъ, и ступишась обои полци, и бысть сеча зла, и побегоша пред иноплеменники, и ту оубьенъ бысть велликии князь Юрьи Всеволодичь, на рице на Сити и вои его многи погибоша, а Василка Констянтиновича руками яша»[330].

О численности войск у каждой из сторон в этом сражении судить затруднительно. Несмотря на то что Юрий собирал войска со всего Северо-Востока, многие могли не успеть подойти или отвлеклись на оборону собственной территории. Однако, как мы отметили выше, около 10 тысяч воинов в русской армии на Сити все же было. Судя по сообщению Рашид-ад-Дина о том, что ханы после занятия Переяславля решили «идти туменами облавой», можно предположить наличие у Бурундая, рыскавшего в поисках владимирского князя, войск не более тумена (ок. 10 тысяч всадников). Получается, что в сражении 4 марта 1238 г. силы сторон были практически одинаковы; успех был связан с тактическим искусством, которым монголы полностью воспользовались, а руководители русской армии им не смогли достойно ответить.

* * *

Персидский историк Рашид-ад-Дин, описывая героические деяния армии Батыя на Руси, битву на Сити даже не упоминает. Для него это был результат погони за великим князем, который в момент своего убиения оказал сопротивление. Ростовский великокняжеский летописец, сохраняя лаконичность, тем не менее изображает события в другой тональности. Смерть Юрия представлена как глубоко трагическое событие для всей Руси, потерявшей последнюю надежду на спасение от «окаянных татар». В Лаврентьевской летописи на этом вообще заканчивается изложение о Батыевом пленении — далее следует только рассказ о смерти Василька Константиновича. Однако уже в статье 6747 (1239) г. сводчик возвращается к образу князя Юрия и вставляет обширный панегирик ему. В нем великий князь выступает миролюбивым и богобоязненным: «Се бо чюдныи князь Юрьи потщася Божья заповеди хранити и Божии страхъ присно имея в сердци, поминая слово Господне.». Особенно подчеркивается его отношение к татарам в период до нашествия, когда они присылали послов: «преже мененыя безбожныя Татары отпущаше одарены, бяхуть бо преже прислали послы свое, злии ти кровопиици, рекуще: «мирися с нами!»; он же того не хотяше.»[331]. Выходит, что Юрий изначально не верил мирным инициативам татар, собирался воевать, а подарки богатые им дарил для затягивания времени. К сожалению, подобная предусмотрительность не подтверждается позднейшими событиями. Ежели посольство с Батыева стана на р. Воронеж покинуло Владимир в начале декабря 1237 г., а к границам княжества монголы подступили в начале января 1238 г., то почему не успели собрать полки для сопротивления, а приступили к этому только после поражения под Коломной? На границах первоначально вообще находился лишь воевода Еремей «в сторожах», который после встречи с местным князем Романом решил послать Юрию предупреждение об опасности. Владимирский властелин отвечал рязанцам, что сам хочет биться с Батыем «особо», но навстречу кочевникам направил сына Всеволода и Еремея, которые никак не подходили на роль вождей общесуздальской армии. Все же приходится прийти к заключению, что древнерусский книжник лукавил в угоду сложившейся к 1239 г. конъюнктуре. Возможно, мира с язычниками заключать великий князь и не имел желания, но был вынужден это сделать, так как полагался на собственные представления о политических устремлениях монгольских ханов. В противном случае все его действия не поддаются логическому объяснению.

Примечательно, что только в 1239 г. новый Владимирский князь Ярослав Всеволодович смог торжественно захоронить своего брата, тело которого до этого более года хранилось в Ростове. Его принес туда ростовский епископ Кирилл, проезжавший возле места сражения на Сити по пути из Белоозера, где он руководил созывом ополчения. Принеся тело и положив его в Успенском соборе Ростова, епископ только к концу года смог присоединить к нему голову, что специально отмечено летописью:

«блаженый же епископъ Кирилъ ида з Белаозера, тамо избывъ ратных, и прииде на место идеже оубиенъ бысть великии князь Юрьи, и обрете тело его, взем же и принесе е в Ростовъ, и певъ над нимъ обычная пенья, и положиша его в церкви святыа Богородица <. через 17 строк и на следующей странице. >. Тогда же принесоша главу великаго князя Юрья, и вложиша ю в гробъ к телу его»[332].

Голова Юрия была отсечена Бурундаем, вероятно, для идентификации и представления Батыю, который должен был удостовериться в своей победе. Кроме того, это носило и ярко выраженный ритуальный характер: была пролита кровь верховного властителя занятой территории. Владения Юрия становились как бы вымороченными, перешедшими под чужой протекторат, вступившие в новую эпоху. О подробностях смерти Юрия вообще мало что известно. Даже новгородский летописец (современник) этим интересовался и не находил достоверного ответа. Он подчеркивал, что слухи ходят самые разные, возможно и нелицеприятные, отчего их перечисление затруднительно. При этом сама структура и последовательность рассказа о битве на Сити в Новгородской первой летописи весьма примечательны:

". и прибежа Дорожь, и рече: «А уже, княже, обошли нас около!» И нача князь полкы ставити около себе, и се вънезапу Татари приспеша; князь же, не успевъ ничтоже, побежа; и бысть на реце Сетни [= Сить], постигоша и, и живот свои сконча ту. Богъ же весть, како скончася: много во глаголют о немъ инии. Ростовъ же и Суздаль разидошася разно»[333].

Здесь и речи не идет о бое, говорится только о безуспешных попытках сопротивления и бегстве. Юрий также упоминается среди поспешно отступающих частей: его настигают и убивают, но о подробностях убийства свидетели рознятся в показаниях. Масштаб бегства и формат всего «сражения» может передать и количество спасшихся после него. Ростовский князь Василько Константинович попал в плен, где был казнен, согласно ростовскому рассказу, за нежелание «быти въ ихъ воли и воевати с ними»[334]. Его брат Владимир остался в живых и даже присоединил к своим белоозерским владениям Углич. Умер он только в 1249 г. [335], но о его деятельности в эти годы известно мало. Выжил даже брат Юрия Святослав, сменивший другого своего брата Ярослава на великокняжеском столе в 1246 г. Об обстоятельствах смерти последнего Константиновича — Всеволода, который участвовал в событиях на Сити и определенно погиб во время нашествия, — можно говорить только предположительно. Так как Константиновичей хоронили обычно в Ростове, а во время захоронения Василька никто из его братьев там еще не лежал, то, возможно, Всеволод умер от ран чуть позже. Только его и только гипотетически мы можем назвать среди тех, кто вместе с великим князем погиб на Сити. Остальные успешно бежали и спаслись.

Кроме беззубых действий русских войск обращает на себя внимание также неожиданное административное изменение во Владимирской земле, отмеченное в новгородской летописи. Речь идет о разделении Ростово-Суздальской волости. Столетнее единство неожиданно было нарушено в марте 1238 г., когда, казалось бы, соседская консолидация была единственным средством против нависшей угрозы порабощения. Однако общины Суздаля и Ростова решили иначе. В чем же причина таких действий? Полагаем, что отношение к «татарам» играло здесь не последнюю роль. Ведь судьбы городов отличались диаметрально. Суздаль подвергся самому жестокому разгрому 5–6 февраля 1238 г. [336], а Ростов умудрился уберечься и заключить некое соглашение с интервентами. Насколько в этом договоре учитывались интересы разоренного Суздаля — неизвестно. Примечательно, что позднее, когда Ярослав стал наводить в земле порядок после ухода монголов, его брат Святослав получил во владение только Суздаль, а Ростов сохранили за собой Васильковичи — Борис и Глеб[337]. Возможно, позиция ростовчан во время нашествия была слишком необычной, чем вызвала возмущение даже со стороны своего верного и многолетнего сателлита. Уцелевшие суздальцы предпочли отмежеваться от благополучных соседей, и именно после событий на Сити, выступивших жестким репером в действиях захватчиков на северо-востоке Руси.

Убийство великого князя Юрия должно было послужить для монгольского войска сигналом, что их миссия в этом регионе в целом окончена. Можно было отходить в спокойную степь. Однако передовые части во главе с самим Батыем уже ушли далеко на запад, приступив к осаде Торжка. Надо полагать, оставшиеся во Владимирском княжестве тумены должны были двинуться сразу в южном направлении. Направив углубившейся в западном направлении группе войск уведомление о смерти князя Юрия, можно было быть уверенным, что они также начнут отход.

Монгольская армия была измотана более чем трехмесячными переходами, стычками и погонями. Следует полагать, что и потери монгольские были значительны. Если под Коломной погибло до 10 тысяч, то в Рязанской земле, при осаде Владимира и других городов, вероятно, еще столько же. Кроме того, требовались сопроводительные отряды для контроля за пленными и награбленными материальными ценностями. Имелись и раненые. Вероятно, боеспособные части уменьшились в составе на 30–35 тысяч всадников (до 50 %!).

После смерти Кулькана в походе продолжили участие шесть ханов: Бату, его брат Орда, сыновья Угэдея Гуюк и Кадан, внук Чагатая Бури и сын Толуя Менгу. По сообщению Рашид-ад-Дина известно, что позднее, когда Бату безнадежно стоял под стенами Козельска, куда подошел после взятия Торжка, к нему на помощь спешили тумены Бури и Кадана. Следовательно, они не участвовали в походе в новгородские земли. Из четырех оставшихся туменов один должен был находиться под управлением Бурундая и действовать на северо-востоке. Таким образом, в лучшем случае у Батыя в начале марта 1238 г. под Торжком было три тумена (условно по 10 тысяч), имевших до 50 % потерь личного состава, то есть в строю находилось около 15–20 тысяч. С такими силами штурмовать полноценный укрепленный город было очень сложно, а продолжать наступление на Новгород — вообще бессмысленно.

* * *

От Твери к Торжку монголы подошли 20 февраля 1238 г. и целых две недели держали планомерную осаду вокруг него: ". и отыниша его тыномъ весь около, якоже инии грады имаху, и бишася ту окааннии по 2 недели»[338]. Лишь 5 марта, собрав возможные подкрепления, Батый решился на приступ[339].

Торжок, в отличие от многих других городов, ворота открывать не стал и в переговоры вступать отказался. Неожиданно жесткая позиция первой на пути монголов новгородской крепости должна была вызвать соответствующее раздражение в ханской ставке. Еще не был найден Юрий со своими ополченцами, укрывшийся, может быть, где-то рядом. Армия находится глубоко во вражеской территории, и опрометчивый штурм, сопряженный с большими потерями, был бы очень опасен. Батый не стал торопиться и применил традиционную для Руси тактику измора. Результат сказался очень скоро. В Торжке получили известие из Новгорода о том, что помощи с их стороны не будет. Воля защитников была подорвана. Последовал короткий и, судя по всему, прошедший для монголов без значительных потерь штурм. Горожане были «утомлены» длительной осадой, массированным использованием осадных машин и бесперспективностью своего дела:

«и изнемогошася людие въ граде, а из Новагорода имъ не бысть помощи, нь уже 60 в то время нужьное кто же бо о собе сталъ в недоумении и въ страсе; и тако погании взяша град, и исекоша вся от мужска полу и до женьска, иереискыи чинъ всь и черноризчискои, а все изообнажено и поругано, горкою и бедною смертию предаша душа своя Господеви.»[340].

Новгородский летописец как бы извиняется за пассивность своих соотечественников: время было «нужное», и каждый думал о себе, находился «в недоумении и в страхе». И такая позиция оказывается самой характерной для всего периода Батыева нашествия. И ситуация с новоторжцами вовсе не была самой показательной.

Город был сожжен[341]. Во время осады погибли все виднейшие руководители общины. Но группа горожан в последний момент умудрилась организовать вылазку и прорваться в леса. Судя по изложению летописи, погоня за ними длилась не один день. Многие погибли, но некоторым, вероятно, удалось уйти. Монголы остановились в 100 верстах от Новгорода у Игнач-Креста[342], проход за который мог быть чреват для них столкновением со свежими полками могучего северорусского княжества:

«Туже убьени быша Иванко, посадникъ новоторжьскыи, Якимъ Влоуньковичь, Глебъ Борисовичь, Михаило Моисиевичь. Тогда же ганяшася оканьнии безбожници от Торжку Серегерьскымъ путемь оли и до Игнача креста, а все люди секуще акы траву, за 100 верстъ до Новагорода [не дошед]. Новъгородъ же заступи богъ.»[343].

То, что во время штурма был допущен массовый прорыв осажденных из крепости, говорит о слабой плотности армии штурмующих или об ограниченной площади приступа. Никакой полномасштабной атаки на стены с нескольких направлений, как при взятии Владимира Залесского, не было и речи. Перед нами — утомленные дальним походом воины, которые сами начинали опасаться за свою жизнь. Поход нужно было немедленно прерывать. В противном случае он мог обернуться большим поражением для мировой империи.

Расстояние от Торжка до Сити: такое же, как от Коломны до Владимира — примерно 200 км, которые гонец мог промчать за пять дней. Следовательно, сообщение о гибели великого князя Юрия должно было поступить к Батыю уже 9–10 марта. Возможно, с этим и была связана остановка передового монгольского отряда у Игнач-Креста: они получили известие о полном разгроме противника. Совершенно ясно, что поход на Новгород не входил и не мог входить в планы Батыя. Воевать в лесах и/или горах монголы никогда не собирались. Другое дело — Суздальское Ополье, равнинная местность с богатой полевой растительностью. Как верно отметил еще В. В. Каргалов, сложные построения военных историков (М. Иванин, С. Н. Ильин), стремящихся приписать Батыю намерение «выйти на «коммуникации» между Новгородом и Псковом, пройти областями, предоставлявшими «больше средств для продовольствия»» войск, избежать переправы через большие реки и т. д., не находят никакого основания в источниках[344]. Они оторваны от системы методов исторического моделирования и серьезно модернизируют происходившее. «Селигерский путь», по которому двигались монголы, даже не был кратчайшим маршрутом в Новгород. Он петлял и сильно уводил к западу, что могло соответствовать тактике пытающихся оторваться от преследования, но никак не наступающих войск. Как только появилась возможность остановиться и, не теряя чести и славы победителей, повернуть домой, монголы это и сделали.

* * *

Близкий к современникам событий персидский историк Джувейни оставил короткую запись о монгольском походе на Русь:

«Они отправились в земли Руси и покорили области ее до города М. к. с. [вар.: М. л. с., Машку, Микес], жители которого, по многочисленности своей были [точно] муравьи и саранча, а окрестности были покрыты болотами и лесом до того густым, что [в нем] нельзя было проползти змее. Царевичи сообща окружили [город] с разных сторон и сперва с каждого бока устроили такую широкую дорогу, что [по ней] могли проехать рядом три-четыре повозки, а потом против стен его выставили метательные орудия. Через несколько дней они оставили от этого города только имя его и нашли (там) много добычи. Они отдали приказание отрезать людям правое ухо. Сосчитано было 270 000 ушей. Оттуда царевичи решили вернуться»[345].

Новгородская земля (основная часть) в XIII в. Границы указаны схематически (Насонов, 2002. С. 81)

Известный специалист по арабской и персидской историографии В. Г. Тизенгаузен считал, что под именем «М. к. с. " скрывается Москва[346]. Однако, например, в тексте Рашид-ад-Дина также встречается город «МКС» (или «Минкас»), но в его трактовке тот же В. Г. Тизенгаузен соглашается с И. Н. Березиным, который интерпретирует топоним как некую крепость «Манач (Маныч)» или «Орнач»[347]. Заметно, что предлагаемые варианты предполагают очень широкий диапазон ошибок в написании. Скорее всего, следует ориентироваться не на созвучность слов, которая редко выглядит убедительной, а на исторический контекст событий. Спустя 15–20 лет после описываемых событий очевидцы могли передать предельно исковерканное название захваченного города, но вряд ли они забыли тот населенный пункт, на котором монголы завершили наступление и повернули домой — это должно было быть особенное место. Именно после взятия Торжка (М. к. с., Машка = Торг, Торжок) Батый повернул свою армию в степь. Город брали долго и использовали при этом много осадных машин, что и отмечено летописью. Численность павших горожан, конечно, завышена. Трудно судить о том, насколько цифра 270 000 (или 27 000) соответствует действительности. Скорее всего, это большая условность, в которой следует видеть указание на огромные потери противника. Именно так в понимании монгольских историографов должен был завершаться победный рейд великого, а следовательно, и кровожадного хана.

* * *

Отход Батыя был триумфальным. Он вел тысячи пленников, его воины щеголяли дорогими одеждами и награбленными украшениями. Добившись решительной победы над сильным Владимиро-Суздальским княжеством, Батый вполне мог считать себя удовлетворенным и не предпринимать более наступательных операций[348]. Да и средств для этого у него, судя по всему, более не было. Длительная осада, даже ведущаяся максимально осторожно, неизбежно должна была привести к потерям. Подкреплений от других ханов не поступало: их воины также спешили в родные степи. Волна нашествия плавно откатывалась.

Монгольский погром Северо-Восточной Руси весной 1238 г. (Каргалов, 1967. С. 104)

От Торжка Батый двинулся прямо на юг. Отдельные отряды могли следовать с основным войском на параллельных курсах, но более служили для прикрытия флангов ослабленной орды, чем для ведения наступательных операций. В этом контексте следует рассматривать свидетельства «Повести о Меркурии Смоленском», согласно которому монголы через Дорогобуж подошли к Смоленску «и ста от града за 30 поприщь»[349]. Купец Меркурий, причисленный позднее к лику святых, единолично напал на монгольский отряд и, устрашив его своей атакой, заставил отступить от Смоленска. Позднее он умер от ран, полученных в этом бою, и поминается 24 ноября. В его образе органично слились былинные (Сухман Домантьевич, Демьян Куденевич) и церковные герои (Меркурий Постник, Меркурий Печерский епископ Смоленский), наложившиеся на традиционный мотив легенды (единоборство во имя спасения родного города от иноверцев и последующая смерть от ран). Все это в сочетании с поздней записью самого текста (не ранее конца XV в.) не позволяет основывать на нем серьезные заключения о ходе монгольского нашествия в 1238 г. Скорее всего, речь должна идти о смутной легенде, в которой упоминается появление некоего отряда кочевников под стенами Смоленска[350].

Как и на Новгород, на Смоленск Батый не ходил. Он шел на юг, в степь. Симеоновская летопись прямо указывает направление его пути: «Оттуду же [от Торжка] поиде Батыи назадъ въ Рязань и прииде къ городу Козельску»[351]. В других летописях сообщение более формальное: «А Батыи же отселе [от Торжка] воротися, и прииде к городу Козельску»[352].

Хан отступал и не ввязывался в новые авантюры. Осада Козельска была для него досадным недоразумением, которое чуть не стоило ему уважения в среде родственников. Даже спустя семь десятилетий, придворный историограф одного из дальних родственников Бату, Рашид-ад-Дин, отметил, что «на этом переходе Бату подошел к городу Кисель Иске [= Козельск] и, осаждая его в течение двух месяцев, не мог овладеть им»[353]. Память о таких промахах сохранялась долго. Только прибытие подкреплений с двумя другими Чингизидами, сыном Угэдэй-хана Каданом и внуком Чагатая Бури, которые взяли крепость в три дня, позволило сохранить лицо будущему основателю Золотой Орды. Во всех его действиях в конце похода сквозила большая усталость.

От Торжка до Козельска — около 350 км, большая группа всадников может преодолеть их примерно за 20 дней. Начав отход на юг 10–12 марта, Батый должен был в начале апреля 1238 г. подойти к небольшому городку в Черниговской земле, расположенному в междуречье Жиздры и Другусны[354]. Укрепления Козельска были традиционными для маленьких русских городов: глубокий ров вокруг циркульного вала с двумя проездными башнями, на котором расположены деревянные стены. Этот областной центр в земле вятичей серьезно усилился во второй половине XII в. и в иерархии наследования среди черниговских князей занял второе — после Чернигова — место. Здесь имелся свой князь Василий, который вполне мог быть представлен в качестве основателя местной династии. В Козельске правили его дед и, возможно, отец. Оба они погибли в битве на Калке, после чего власть в Чернигове перешла к другой ветви рода Ольговичей. Вероятно, именно после 1223–1224 г. в Козельске утвердился младенец Василий, родившийся накануне гибели отца. После этого должен был усилиться процесс обособления этой волости, претендующей как на экономическую, так и на политическую самостоятельность[355]. Однако в военном отношении никакого серьезного препятствия для захватчиков ни ранее и ни позднее Козельск не представлял. Именно здесь великий хан Батый провел самую длительную осаду в своей жизни.

Если Рязань осаждали шесть дней, Москву и Владимир взяли за пять, а Торжок штурмовали две недели, то под Козельском монголы простояли почти два месяца — семь недель (50 дней)! Поразительное единство в описании осады Козельска демонстрируют русские летописи[356], которые в рассказе о Батыевом нашествии имеют исключительное количество расхождений. Удивительная по стойкости и мужеству оборона маленькой, но гордой крепостицы устыдила всех ее крупных (великих) соседей, сдававшихся и открывавших ворота противнику без долгих разговоров. Лишь вступив на арену большой истории (до этого момента мы имеем о Козельске только краткие упоминания), этот город застолбил себе место в ней навечно. Как в летописце Даниила Галицкого (Галицко-Волынская летопись), так и во Владимирском великокняжеском летописце (Суздальская летопись по Академическому списку) рассказ об осаде Козельска является чуть ли не единственным совпадающим местом, сходным чуть ли не дословно (!)[357]. От севера до юга вся разодранная и разобщенная Русь отдала дань уважения мужеству козельских горожан.

Недавно обретшие самостоятельность жители не захотели сдаваться напыщенным победителям, покорителям Северо-Восточной Руси. Они решили до конца защищать как своего малолетнего князя, так и собственное достоинство:

". и приде [монголы] ко граду Козельскоу, будущу в немь князю младу, именемь Василью; уведавъши же нечестивии яко умъ крепкодушьныи имеють людье во граде, словесы лестьными не возможно бе градъ прияти, Козляне же светъ створше не вдатися Батыю, рекше: яко аще князь нашь младъ есть, но положимъ животъ свои за нь. И сде, славу сего света приимше и тамъ небесныя венца от Христа Бога приимемь»[358].

Козельск. XIII в. План-схема Г. Я. Мокеева (Древнерусское градостроительство. М., 1993. С. 51)

Батый упорствовал. Собственных воинов у него оставалось не так уж и много, да и риск потерять их был слишком велик. Были вызваны Кадан и Бури, тумены которых позволили начать штурм.

Население таких городков, как Козельск, обычно не превышало 5 тысяч человек. Даже если учитывать собравшихся на защиту стен сельских жителей, боеспособных защитников не могло быть многим более 2 тысяч. При этом у монголов должно было быть не менее 15 тысяч всадников. Казалось бы, столь явный перевес (1:7) был вполне соответствующим для эффективного приступа. Однако Батый решил удвоить свою армию, вызвав Кадана и Бури.

Причин этого можно назвать несколько. Прежде всего следует выделить общую усталость войск, их неспособность к решительному наступлению. У выносливости кочевников также есть предел, который и наступил после затяжной зимней кампании. Судя по тому, что на пути от Суздаля к Владимиру пленные, «издыхающе от мраза», зима в 1237–1238 гг. была холодной. Возможно, сказывались и проблемы с продовольствием, которое необходимо было буквально отвоевывать. И в этих условиях многотысячная армия за 4 месяца преодолела около 2000 км по пересеченной местности, лесистой и заваленной снегом. Нельзя также забывать, что армия Батыя не была однородной в национальном плане. Самые подготовленные части, конечно, происходили из Монголии, но с ними рядом шли многочисленные обитатели евразийских степей от кипчаков до саксин, а также представители других покоренных народов от Китая до Кавказа. Одной из причин задержки у Козельска могло служить то, что в распоряжении хана остались либо части, которые жалко было бросать на штурм малозначимого городка (например, собственно монгольские), либо его основной контингент, наоборот, состоял из многонациональной толпы побежденных народов, которыми сложно было управлять. Все говорит о том, что великий Батый оказался под стенами гордого Козельска в предельно затруднительном положении.

Приход туменов Кадана и Бури позволил начать штурм, который, однако, длился целых три дня. И снова горожане Козельска преподнесли захватчикам сюрприз. Пробив пороками стену, монголы кинулись на приступ в образовавшуюся брешь. Однако, как только они взобрались на вал и завязали там бой, ополченцы открыли ворота с другой стороны города и сделали вылазку на монгольский лагерь, который захватили совершенно врасплох, устроив там настоящую резню. По летописному сообщению, в том бою погибло около 4 тысяч монгольских воинов, но полегли и все нападавшие:

«Тотаром же, бьющимся о градъ, прияти хотящимъ градъ, разбившимъ граду стену и возиидоша на валъ Татаре; Козляне же ножи резахуся с ними, светъ же створиша изиити на полкы Тотарьскые, и исшедше изъ града, исекоша праща ихъ, нападше на полъкы ихъ и убиша от Татаръ 4 тысящи, и саме же избьени быша»[359].

Дерзость была колоссальная, а эффект от нее превышал все вообразимое. Даже если в вылазке участвовала половина гарнизона (около тысячи человек), то на каждого русского приходилось до 4 убитых захватчиков. Такого контрнаступления не смог организовать ни один князь, ни один город, каким бы крупным он ни был. Вообще о вылазках во время других осад (Рязань, Москва, Владимир) у нас нет сведений. Из Торжка люди просто выбежали с целью где-нибудь укрыться. Жители же Козельска атаковали (!).

Сам штурм города был также очень кровопролитным для монголов. В ходе приступа погибли три сына темников, то есть дети руководителей трех туменов. Причем их тела не смогли потом найти в горе трупов. Каковы же были общие (и в городе и в лагере) потери интервентов!?

Упорнейшее сопротивление, которого Батый никак не ожидал, привело его в бешенство. При занятии Козельска жителей просто вырезали, всех вплоть до молочных младенцев. По улицам текли реки крови, в одной из которых утонул (!) молодой княжич Василий. Действительно, такого «злого» города на Руси монголы еще не встречали:

«Батыи же взя городъ, изби вси, и не пощади от отрочатъ до сосущихъ млеко; о князи Васильи неведомо есть, и инии глагоху яко во крови утонулъ есть, понеже уво младъ бяше; оттуду же въ Татарехъ не смеють его нарещи градъ Козельскъ, но градъ Злыи, понеже бишася по семь недель, убиша бо от Татаръ сыны темничи три, Татари же искавше и не могоша ихъ изнаити во множестве трупъ мертвыхъ.»[360].

Нигде Батый не встречал столь единодушного и ожесточенного противодействия, столь самоотверженных и дерзких поступков, такой гордой непокорности. Если в бою погибли сыновья трех темников, то и их отцы в ней участвовали: три тумена брали небольшой городок. Холеная выучка покорителей мира еле-еле справилась с доморощенным упорством русской глубинки. Такое упорство запомнили надолго, оно вполне могло повлиять и на позднейшую политику хана Бату по отношению к Руси. Презрительного отношения эта страна более вызывать не могла.

* * *

По сообщению Рашид-ад-Дина, после занятия Козельска монгольская армия остановилась там на отдых: «Тогда они расположились в домах и отдохнули»[361].

Однако, даже если город не был сожжен, что удивительно, задержались они в нем ненадолго. Летописное описание говорит о грудах трупов, смрад от которых не мог позволить захватчикам длительное время находиться в этой местности. Согласно русским источникам, Батый не остался в занятой крепости, а сразу ее покинул, направившись в степь: «Батыеви же, вземшю Козелскъ, и поиде в землю Половецкую»[362].

Монгольское вторжение в Северо-Восточную Русь. 1237–1239 гг.

Монгольские потери были колоссальными. Осада Козельска прибавила к ним еще как минимум 5 тысяч только убитыми. В общей сложности боеспособные части Чингизидов уменьшились примерно на 40 тысяч всадников, из которых погибших было до 25 тысяч. Это более половины всей 70-тысячной армии, вторгшейся в Рязанское княжество (57 %). Даже все оплошности руководителей русской обороны не позволили Батыю обойтись малыми жертвами. Было очевидно, что поход на Русь грозил сорвать успех наступления на Европу. От немедленного продолжения военных действий пришлось отказаться, и последовала почти трехлетняя передышка (весна 1238 г. — осень 1240 г.). В это время производились лишь эпизодические набеги, преследовавшие локальные цели и ограниченные по дальности (от степи не более 250–300 км).

Совершенно непонятны те перспективные планы, которыми руководствовались монголы зимой 1238 г. в отношении Северо-Восточной Руси. Они навели в землях хаос. С отдельными поселениями (возможно, с Ростовом) были заключены некие соглашения. Другие — просто разрушены, а жители уведены в полон. Областная администрация в большинстве своем просто уничтожена. Причем никакой новой (оккупационной) системы управления создано не было (!)[363]. Летописи однозначно говорят, что монголы сначала «придоша», а потом «отидоша»[364]. Взяв город, они его грабили, а потом покидали. Их действия напоминали карательную экспедицию, а не планомерное завоевание. Нет никаких признаков того, что захватчики желали изменить структуру властных полномочий в этих землях. На границах Рязани им отказали в уплате дани или, что скорее всего, просто не оказали должного почтения. Такие действия требовали порицания и возмездия, которое и обрушилось на рязанских князей и их сюзерена. Возможно, монголы решили выждать, пока в разоренных землях не восстановятся традиционные институты власти, а уже затем применить дипломатическое давление, которое должно было утвердить систему постоянных даннических отношений. Причем в ханской ставке хорошо понимали, что ни о каком новом походе в северные регионы речи идти не может. Даже используя эффект внезапности и плохую организацию обороны, они потеряли более половины армии, а если бы руководители противника были более дальновидными и захватчикам везде давали отпор, могла последовать катастрофа. Все это должно было настроить Батыя на более конструктивный лад. Как бы то ни было, но основной цели он достиг — непокорные владения на флангах его наступления на Европу были устранены. Монгольская армия могла не опасаться вражеских атак с этой стороны. Закрепление своего влияния в регионе империя могла на некоторое время отложить.

§ 3. Русь между вторжениями: от Рязани до Киева,

1238–1240 гг

Монгольские войска покинули Северо-Восточную Русь в марте 1238 г. Наступил период подведения итогов прошедшей зимы. Люди возвращались в свои дома или на их пепелище, князья пытались восстановить нарушенную в стране административную инфраструктуру.

В экономическом и хозяйственном отношении наибольший ущерб был нанесен Рязанской земле. Согласно письменным источникам, Батый здесь прошелся «огнем и мечем». Города сжигались и разорялись, жителей убивали и уводили в полон. Речь должна идти не о социально-экономическом упадке, а о национально-государственном коллапсе Рязанского княжества, тотальном ограблении и уничтожении целой страны, центральные районы которой просто перестали представлять собой часть ойкумены. Процесс возрождения к жизни в этом регионе шел медленно и был сопряжен с немалыми трудностями.

По мере продвижения в глубь Руси заряд агрессивности и жестокости у монголов, видимо, постепенно снижался. Решительному разорению подверглись только самые крупные города, а также те, которые отказались добровольно открыть ворота (Коломна, Москва, Суздаль, Владимир, Переяславль Залесский, Ярославль). Археологические данные показывают, что, например, Ярославль в эти годы был сильно разрушен и долго не мог восстановиться в прежних границах[365]. О Владимире известно, что князь Ярослав сумел собрать туда жителей («люди оставшаа събра и утеши»), но городские стены восстановил только частично[366] О тех городах, которые лишь вскользь упомянуты летописью, что-либо определенное сказать трудно. Скорее всего, многим удалось сохранить свое хозяйство в неприкосновенности. Это, конечно, не относится к сельским поселениям, на которые традиционно ложатся все тяготы войны. Как в Рязанской, так и во Владимиро-Суздальской земле они подверглись массовому разграблению[367]. Единственным «позитивным» фактом было то, что нашествие пришлось на зиму, что не позволило захватчикам разорить посевы и разразиться голоду.

Особенно заметным был урон от нашествия в среде волостных лидеров. Погибли наиболее способные администраторы, полководцы и обученные воины: князья, посадники, воеводы. Произошла повсеместная смена состава во властной элите.

Из княжеской династии Рязани выжил только один полулегендарный Ингварь Ингваревич, известный лишь по «Повести о разорении Рязани Батыем»[368]. Да плененный монголами Олег Ингваревич, который вернется из заточения через 14 лет в 1252 г. (ум. в 1258 г.)[369]. Во Владимиро-Суздальской земле погиб великий князь Юрий со всей своей семьей (женой, дочерьми, сыновьями) и почти все удельные князья (Всеволод и Василько Константиновичи, Ярославич из Твери)[370]. Владимирский великокняжеский летописец специально перечисляет всех членов княжеской фамилии Юрьевичей, выживших после Батыева нашествия:

«…гониша по нихъ погании, и не обретоша а; Богъ избави а от руку иноплеменникъ, благочестиваго и правовернаго князя Ярослава, с правоверными его сынами, бе бо у него сыновъ 6 Александръ, Андрей, Костянтинъ, Афанасеи, Данило, Михаило, Святослав с сыном Дмитриемъ, и Иванъ Всеволодичи, и Василеи, Володимер Костянтиновичъ и Васильевича два, и се все сохранени быша молитвами святыа Богородица»[371].

Наибольшее количество выживших относилось к зарождающейся династии Ярославичей. Старший сын Ярослава Всеволодовича Федор умер еще в 1233 г., а другого его сына, неизвестного нам по имени, монголы убили в Твери в феврале 1238 г. Однако и после этого новый великий князь располагал шестью помощниками, еще не вступившими в полосу зрелости (Александр, Андрей, Константин, Ярослав (Афанасий), Даниил, Михаил)[372]. Сразу трое из них позднее также получат титул великого князя Владимирского. Восемнадцатилетний Александр к этому времени уже несколько раз оставался для самостоятельного правления в Новгороде: сначала с братом Федором (до 1233 г.), а затем ему «на руки» поручали Андрей[373]. Другие братья были еще моложе, и круг их деятельности был ограниченным.

Недвусмысленное указание летописи на то, что монголы гнались и искали перечисленных князей, может относиться к тем, кто участвовал в битве на Сити (Святослав с сыном и Владимир Константинович). Для других это не должно служить чем-то большим, чем намеком на их близость к маршрутам прохождения монгольских войск. Иван Всеволодович Стародубский, как известно, на Сить не успел[374], как и его брат Ярослав, задержавшийся где-то в Новгородской земле. Сын Всеволода Константиновича Василий, возможно, был еще молод и не принимал участия в военных действиях[375]. То же следует сказать о Борисе и Глебе Васильковичах, — совсем ещё детях, — будущих ростовском и белозерском князьях[376].

Всего летопись отмечает 14 выживших князей, из которых, однако, реальными администраторами могли считаться только 24-летний Владимир Константинович и три переступивших за 40-летний рубеж Всеволодовича: Ярослав, Святослав, Иван. На них и легло руководство восстановительными работами в регионе. Лидером, естественно, стал старейший — Ярослав, который покинул ради этого и Киев и Новгород:

«Ярославъ, сынъ Всеволода великаго, седе на столе в Володимери; [и обнови землю Суздалскую, и церкви очисти отъ трупия мертвыхъ, и кости ихъ сохранивъ, и пришелци утеши, и люди многы собрах]; И бысть радость велика хрестьяномъ, ихже избави Богъ рукою своею крепкою от безбожныхъ Татаръ, и поча ряды рядити, якоже пророкъ глаголетъ: «Боже, судъ Твои церкви дажь и правъду твою сынови цесареви судити людемъ твоимъ в правду и нищимъ твоимъ в судъ», и потомъ утвердися в своемъ честнемь княжении»[377].

Как писал Н. М. Карамзин, «Ярослав приехал господствовать над развалинами и трупами»[378]. Летописец, который велся при великокняжеском дворе, неизбежно должен был нарисовать образ князя с верноподданническим почтением и любовью. Однако если иметь представление об ущербе, нанесенном монголами, и смотреть на позднейшую достаточно динамичную реанимацию экономики Владимиро-Суздальской Руси, то мы вынуждены будем признать, что новый властелин действительно проявил себя как энергичный и рачительный хозяин.

Первые меры носили санитарный характер. Ярослав лично руководил захоронением погибших. Так как смерть унесла население целых городов, то у многих погибших могло не остаться живых родственников, и их погребение ложилось на плечи государства.

Очистка местности от последствий войны должна была показать жителям, что князь находится на месте и заботится о них. Возвращение населения в города было задачей нелегкой. Страх, как известно, всегда рождается раньше, а погибает позже. Меры по привлечению населения в покинутые места были важной заслугой новых руководителей.

Кроме того, требовалось упорядочить отношения между общинами («поча ряды рядити»), на которые тяготы войны легли непропорционально. Выше было отмечено неожиданное размежевание, наступившее между Суздалем и Ростовом. Судя по всему, Ярослав не стал насильно восстанавливать волостное единство. В это время на севере Владимиро-Суздальского княжества образовалась целая группа наследственных владений Константиновичей (Ростов, Кострома, Галич, Ярославль, Углич, Белоозеро)[379]. Возможно, горожанам Суздаля казалась более перспективной близость со столичным Владимиром, чем со все более удалявшимся от большой политики Ростовом[380]. Ярослав также расценил, что разоренный город сейчас удобнее всего отторгнуть от ростовского клана, да и правильнее было передать его более подготовленному правителю. Суздаль перешел ко второму Всеволодовичу — Святославу, владевшему ранее Юрьев Польским[381], а Ростов за собой сохранили наследники Василька Константиновича, Борис и Глеб[382].

Другого серьезного перераспределения держаний в княжестве не было. Иван Всеволодович закрепил за собой Стародуб[383], а остальные уделы, вымороченные после смерти Юрия Всеволодовича и его детей, разошлись между подрастающими Ярославичами[384].

В военно-политическом отношении земля была предельно ослаблена. Армия разгромлена, хозяйство разрушено, люди перебиты, разбежались или уведены в плен. Однако значение Владимира вовсе не упало. Он неизменно оставался гораздо более привлекательным местом пребывания для Ярослава Всеволодовича, чем своевольный Новгород, наделенный излишними демократическими институтами, или дряхлый Киев, далекий и непонятный. Вероятно, со стороны клубок проблем вокруг северо-востока казался несоизмеримо меньшим. Фактически имелся один враг — монгольский хан Батый. В Новгороде же приходилось противостоять сразу группе оппонентов: Тевтонскому ордену, Тартускому и Рижскому епископствам, Дании, Швеции, Литве и непокорным племенам Финляндии. На юге Руси князь всегда оказывался в центре конфликта между группами князей, где с одной стороны действовала коалиция Романовичей и Ростиславичей, а с другой — Ольговичей и Венгрии. Головоломные комбинации политической жизни в южнорусских землях и колониальные конфликты в северных областях могли казаться чуждыми целям укрепления могущества рода Юрьевичей, базирующихся на остававшихся до последнего времени мирными северо-восточных волостях.

* * *

Княжение Ярослава Всеволодовича в Киеве было непродолжительным. Прибыв в город весной 1237 г., он уже в конце того же года покинул юг Руси и бросился в Новгород собирать подмогу для своего брата Юрия, вступившего в смертельное противостояние с Батыем[385]. Помочь Северо-Восточной Руси Ярослав не успел. Возможно, новгородцы решили не давать ему воинов, а собственной дружины было явно недостаточно. Вступив во Владимир вскоре после ухода монголов (около марта 1238 г.), Ярослав оказался, можно сказать, у разбитого корыта. Здесь не было того, к чему он, возможно, стремился: здесь не было славы, величия и могущества, но были разруха, нищета, позор и укор. Ярослав решительно с привычной энергией окунулся в эти сложности, забыв на некоторое время о южных делах.

А Киев в это время захлестнула новая волна княжеской чехарды. Торопливо покидая древнерусскую столицу, Ярослав не оставил там преемника. Видимо, управление областью было передано союзному Владимиру Рюриковичу, находившемуся где-то поблизости[386]. Однако вскоре власть в регионе захватил Михаил Всеволодович Черниговский.

В источниках нет указания на то, что Ярослав завещал кому-то свои полномочия. Летописец Даниила Галицкого следующим образом описывает смену власти в Киеве:

«…и потомь приде Ярославъ Суждальскыи и взя Киевъ подъ Володимеромъ, не мога его держати, иде пакы Суждалю, и взя под нимь Михаилъ, а Ростислава сына своего остави в Галичи»[387].

В Воскресенской летописи содержится сообщение примерно того же характера:

«Ярославъ же, сынъ пвеликого князя Всеволода Юрьевича, пришедъ изъ Киева, седе на столе въ Володимери, ѧѩ а по Ярославле седе на Киеве князь Михайло Всеволодичь Чръниговьский»[388].

Такая поздняя летопись, как Густинская, вообще говорит, что Владимир Рюрикович сначала «изгна» из Киева Ярослава, а уже потом там сел Михаил Черниговский[389]. Исследователи считают, что комбинация, при которой Ярославу в столице Руси наследует Владимир, а уже потом Михаил, восходит к путаному перечню правивших в Киеве князей, расположенному в начале Ипатьевской летописи. В этом списке Владимир значится после Ярослава, но не отмечен до него, а имя Михаила даже не упоминается[390]. При всей недостоверности такого известия, следует подчеркнуть, что оно вполне соответствует политической ситуации на юге Руси в конце 1237 г. — начале 1238 г. Торопившийся на север князь не мог вести длительные переговоры и составлять сложные альянсы. Он просто оставил волость и направился в Новгород собирать войска. Позднее он будет подтверждать свои права на Киев в Орде, из чего можно заключить, что и ранее он от них не отказывался. Владимиру Рюриковичу могли передать некие функции по текущему управлению, но, скорее всего, не верховную власть в городе. Михаил, узнав о несчастьях в Суздальской земле и об утверждении во Владимире Ярослава, оценил ситуацию как свой новый шанс обрести старейшинство в Русской земле. Причем он захватил («взя») город, не оказавший существенного сопротивления, именно под Ярославом, а не под Владимиром Рюриковичем, который имел полное право уклониться от вооруженного конфликта. Судя по всему, это должно было произойти примерно в апреле 1238 г., когда информация о делах на Северо-Востоке достигла Галича.

Страх утратить контроль над «материю городов Русских», возможно, стал причиной того, что Михаил не решился вступаться за свои черниговские волости, разоряемые монголами. В период героической обороны горожан Козельска в мае 1238 г. их верховный сюзерен сидел в Киеве и не сделал ничего, чтобы помочь осажденным. Все это напоминало действия его кузена Юрия Всеволодовича Владимирского: надежда на то, что налет диких кочевников затронет лишь окраины, после чего отхлынет как природная стихия. Действительно, разграбив Козельск, монголы ушли в степь и увлеклись войной с половцами, удостоенными на Руси давней неприязни. Все это должно было окрылить Михаила Черниговского. Батый разгромил Владимиро-Суздальское княжество и лишил Даниила Романовича возможности апеллировать к грозному суздальскому властелину, а также привлекать на свою сторону брата этого властелина, владеющего богатым Новгородом и давно недолюбливающего черниговцев. Теперь Ольговичам необходимо было развить успех.

Вслед за известием о «взятии» Михаилом Киева сообщается, что сына Ростислава он оставил в Галиче, а тот немедленно отнял у Романовичей приобретенный по миру в 1237 г. Перемышль[391]. Создается впечатление, что речь идет практически о синхронных событиях: «…а Ростислава сына своего остави в Галичи и отяша от Данила Перемышль»[392]. Вероятно, все это относится к весне — началу лета 1238 г., периоду, казалось бы, полного и окончательного триумфа Ольговичей. Теперь под их контролем находились Киев, Чернигов и Галицкая земля в полном объеме: фактически весь юг Руси. Волынские князья Даниил и Василько Романовичи оказались в полном замешательстве: Ярослав уехал и был увлечен делами в Суздальской земле, Владимир Рюрикович, который должен был воспротивиться утверждению Михаила в Киеве, ничего не сумел предпринять и явно был деморализован[393]. Волыняне опять остались один на один с давним соперником, который предельно удачно воспользовался сложившейся ситуацией.

Придворный волынский летописец ни словом не отметил то отчаяние, которое должно было охватить деятельного князя Даниила, но вставил неожиданную сентенцию общего характера: «…бывшю же межю ими овогда миру, овогда рати»[394].

То место, которое избрал автор летописи для такого амбивалентного резюме, надо полагать, не случайно. Существовала некая временная лакуна, прежде чем Романовичи осознали, что у них есть все шансы изменить положение в свою пользу. Силы сторон были равными, баланс, как отмечалось в предыдущих главах, неизменно сохранялся уже с 1236 г. Любое изменение в регионе могло произойти только в случае появления там некоего нового раздражителя, носителя новых как военных, так и политических возможностей. В 1237 г. таким новым фактором стал Ярослав Всеволодович Новгородско-Переяславль Залесский. Его внезапный уход на северо-восток и вокняжение там позволили Ольговичам переиграть замешкавшихся Романовичей, захватить Киев и вернуть Перемышль. Надо полагать, реванш Даниила мог произойти только в случае появления в регионе другого раздражителя, на котором можно было сыграть уже против Михаила. И такой фактор возник, но только не в 1238 г., а на следующий год — это были все те же монголы.

* * *

Разгромив северо-восточные земли Руси, Батый увел свои поредевшие войска в степь. Однако серьезной передышки они не получили. Как верно отметил В. В. Каргалов, в отличие от русских источников, согласно которым монголы ушли в Поле на отдых, восточные, напротив, повествуют о непрерывных в эти годы (лето 1238 г. — осень 1240 г.) наступательных и карательных операциях монголов. Дешт-и-Кипчак еще не был покорен. Пока одни ханы ходили громить Северо-Восточную Русь, другие сторожили их тылы от половцев и других кочевников. Требовалось подчинить эти народы для того, чтобы продолжить поход на запад. Их покорность не только обеспечивала спокойные тылы, но и позволяла пополнить войско новыми подразделениями. Они же могли компенсировать и потери в лошадях.

Рашид-ад-Дин писал, что вслед за передышкой, последовавшей после штурма Козельска, осенью (летом) 1238 г. ханы Менгу и Кадан «выступили в поход против черкесов и зимою убили тамошнего государя по имени Тукара [вар. Букар, Букан, Тукан, Куркар и т. д.]»[395]. Дальний поход за Кубань должен был отвлечь пару туменов вплоть до начала 1239 г. Тем временем другие ханы — Шейбан, Бучек и Бури — двинули своих всадников на юг, против половцев и далее в Крым[396]. Берке, присоединив к своему тумену дополнительные войска от родственников, также направился покорять половцев[397]. Войны с причерноморскими кочевниками должны были быть для монголов особенно сложными и принципиальными. Они встречали здесь родственные как по образу жизни, так и по формам мышления народности. Перебить или покорить их было так же тяжело, как самих себя. Это была «особая арена военных действий»[398].

И тем не менее масштабное наступление на кочевников причерноморских степей вскоре дало свои результаты. Значительная часть степняков влилась в ряды монгольской армии. Только непокорный хан Котян решил уйти в Венгрию, где был с радостью встречен королем Белой, нуждавшимся в боеспособных воинах[399].

Покорение половцев заняло 1238–1239 гг. Далее следовали области в предгорьях Северного Кавказа и Дагестане:

«Потом в кака-ил, год свиньи, соответствующий 636 г. х. [14 августа 1238 — 2 августа 1239 г. по Р. Х.], Гуюк-хан, Менгу-каан, Кадан и Бури направились к городу Минкас [вар. М. к. с.; Манач (Маныч) или Орнач[400]] и зимой, после осады, продолжавшейся один месяц и пятнадцать дней, взяли его. Они были еще заняты тем походом, когда наступил год мыши, 637 г. х. [3 августа 1239 — 22 июля 1240 г. по Р. Х.]»[401].

Весной 1240 г. монголы посылали войско на Дербент[402].

Монголы в степях Дешт-и-Кипчак. 1238–1240 гг. (Каргалов, 1967. С. 115)

В этот тяжелый для Батыя период экспансии осложнились и внутренние взаимоотношения в среде Чингизидов. Недовольство руководителем западного похода высказывали молодые ханы Гуюк и Менгу. Угэдей расценил эти действия как предосудительные, мешающие успеху дела, и отозвал принцев в свою ставку. «По приказанию каана» осенью 1240 г. они покинули Дешт-и-Кипчак, а в год быка, 638 г. х. (23 июля 1240 г. — 11 июля 1241 г. по Р. Х.), достигли и «расположились в своих ордах»[403].

Высылка знатных участников похода должна была подкрепить авторитет Бату, которому, однако, необходимо было торопиться. Инцидент вполне мог повториться и иметь совершенно обратные последствия: доверие великого хана, страдающего алкоголизмом, не могло быть вечным. Вполне может быть, что к осени 1240 г. концентрация сил монгольской армии еще не была завершена, но конфликт в стане Чингизидов заставил Бату действовать решительнее. Пока шло покорение половцев и комплектование новых частей, Бату ограничивался в отношении Руси эпизодическими набегами. Он сам, судя по сообщениям Рашид-ад-Дина и других восточных авторов, никуда лично войной не ходил. Ему достаточно было административной и координационной работы. Соответственно и все операции против русских земель планировались в его ставке и имели вполне четкую направленность и зону развития.

В 1238 г. после ухода из-под Козельска Бату больше войск на Русь не посылал. Благостный ростовский летописец даже отметил в конце статьи этого года: «Того же лета выло мирно»[404]. Позднейший редактор для улучшения понимания незадачливым читателем добавил: «от татар»[405].

Однако уже в следующем, 1239 г. все изменилось. Монголы провели сразу три рейда в разные части страны: «и поиде в землю Половецкую, оттуда же поча посылати на грады Русьскые»[406].

Первым источники всегда называют поход монгольских войск на Переяславль Южный:

«…и взять град Переяславль копьемь, изби всь, [и люди вся сущаа во градеовыхъ избиша, а иныхъ плениша], и церковь архангела Михаила скруши, и сосуды церьковьныя бещисленыя златыа и драгаго каменья взятъ, и епископа преподобнаго Семеона убиша»[407].

Ни о каких переговорах или предварительных условиях со стороны монголов, как в случае нападения на Рязань, источники не сообщают. Говорится только, что обрушились и разорили. Другие подробности отсутствуют, а они необходимы для понимания происходящего. Ведь после этого нападения Переяславль Южный не просто был сожжен, а его главный храм стерт с лица земли, но и само поселение перестало существовать[408]. Завершилась более чем двухсотлетняя славная история Переяславского княжества, русского форпоста на границе степи. Князья сюда и прежде-то ездили редко, а теперь вовсе прекратили. Неизвестно даже, сохранилось ли в округе русское население или оно вновь пришло в XVI в., когда город действительно стал возрождаться — новые обитатели не всегда даже правильно знали посвящение местных храмов. Этот удел еще в начале XIII в., когда ослабла половецкая угроза и изменился режим торговых путей, стал постепенно хиреть, а после 1239 г. исчез как явление, передав название своей епархии ордынскому Сараю[409]. Даже через триста лет Тверской летописец отмечал, что в городе нет ни епископа, ни людей:

«…отъ того доныне безъ пяти летъ 300 леть какъ тамо епископа нетъ, а и градъ безъ людей»[410].

Дату взятия Переяславля сообщает такой поздний источник, как Летопись Авраамки: «В лето 6747. Взяша Татарове Переяславль, Марта 3»[411]. Большинство исследователей с доверием относятся к этому указанию, происхождение которого выяснить не удается[412]. Даже если признать верной указанную дату (3 марта 1239 г.), то сохраняется множество других обстоятельств, требующих комментария.

Так, Переяславль Русский (Южный) действительно был крепостью, обращенной в степь и служащей для отражения нападений оттуда, отчего его захвата кочевниками следовало ожидать и он не мог вызвать удивления. Однако это совершенно не укладывалось в манеру поведения монголов, проявленную ими на северо-востоке. Необходимо было сначала обратиться к сюзерену этого города и потребовать дань, а уже после отказа — напасть и разорить. Вероятно, это княжество и его столица номинально продолжали относиться к владениям Юрьевичей, войну с которыми Батый вел годом ранее, отчего и новые переговоры не требовались. С этим можно связать и то, что город не получил даже символической поддержки из расположенных рядом княжеств. От Киева он находился в суточном переходе, но правящий там черниговский князь Михаил вовсе не был расположен содействовать обороне волостей Ярослава Всеволодовича. Впрочем, и свои волости Михаил охранял с тем же рвением.

В том же 1239 г. Батый послал другой отряд своих войск на захват Чернигова. Судя по тому, что как поход под Переяславль, так и поход под Чернигов восточными источниками никак не отмечены, их значение и масштаб были для монголов невелики. Возможно, использовались небольшие соединения (один или максимум два тумена), в руководстве которыми не было Чингизидов или был только один. Однако даже такие небольшие мобильные части умудрялись невозбранно разорять важнейшие области древнерусского государства.

Судя по летописи, в случае с Переяславлем речь идет о быстром штурме, а может быть, и «изгоне». В отношении же Чернигова подчеркивается, что проводилась планомерная осада:

«…в то же время посла на Черниговъ, обьступиша градъ в силе тяжце; слышав же Мьстиславъ Глебовичь нападение на градъ иноплеменныхъ, приде на ны со всими вои [своими, и] бившимъся имъ [крепко, лютъ бо бе бой у Чрънигова, оже и тараны на нь ставиша, и меташа на нь камениемъ полтора перестрела, а камень же яко можаху 4 мужи силнии подъяти его, но] побеженъ бысь Мьстиславъ, и множество от вои его избьенымъ бысть, и градъ взяша и запалиша огньмь; [а] епископа оставиша жива, и ведоша и во Глуховъ [и оттоле пустиша и]»[413]; «и паки пустиша; и оттуду приидоша с миромъ къ Киеву и смирившеся съ Мьстиславомъ и с Володимеромъ и с Даниломъ»[414].

Исследователи давно заметили текстуальную близость летописных рассказов о штурме Чернигова весной 1235 г. Даниилом Романовичем с союзным Владимиром Рюриковичем и осенью 1239 г. «тяжкой силой» монгольской. И камни кидали «полтора перестрела», и поднять их могли только «4 мужи», и Мстислав Глебович организовывал контратаку, но был побежден и мирился. Расчленить оба рассказа очень затруднительно, они переплелись и слишком похожи в подробностях. Однако известно, что в 1235 г. союзники Чернигова не взяли, но вынуждены были мириться и отступили; а в 1239 г. монголы наголову разбили Мстислава Глебовича, а город сожгли и разграбили.

Так как после известия о захвате Чернигова в летописи киевским князем вновь обозначен Михаил Всеволодович, то ни о каком «замирении» Мстислава, Владимира и Даниила в Киеве вместе с епископом, отпущенным из Глухова, речи идти не может. С другой стороны, сохранение жизни черниговскому епископу Перфирию[415], да еще и отмеченное летописью с топографической точностью (отпущен из Глухова), должно свидетельствовать о неких дополнительных мотивах, кроме элементарного милосердия. Возможно, в этих действиях отразилась дипломатическая подготовка, предварявшая нападение на Киев, или какие-то иные переговоры, которые пытались завести монголы с Михаилом Всеволодовичем.

Чернигово-галицко-киевский князь, судя по всему, никак не собирался реагировать на провокации Батыя, которого, вероятно, рассматривал как очередного кочевого вожака. Более важным казалось поддержание того статуса, который был завоеван Михаилом лишь полтора года назад. Любой военный поход после изнурительной войны с Романовичами требовал предельного напряжения сил и тотальной мобилизации. Причем даже если армию удалось бы собрать, то, отойдя от Киева, Михаил оказался бы перед совершенной очевидной угрозой потери этого города, который немедленно мог захватить кто-то из Ростиславичей или волынцев, как позднее и произошло. Приходилось жертвовать родными волостями в обмен на общерусский статус.

Справедливости ради следует сказать, что со времен Олега «Гориславича», провоевавшего пол-Европы, такое поведение в среде Ольговичей не было характерным. Скорее наоборот, этот род на вызов отвечал немедленно и непропорционально, с энергией и решительностью. Так и поступил Мстислав Глебович, о котором даже неизвестно, каким уделом он владел в Черниговских землях[416]. Вероятно, очень небольшим. Однако он и в 1235 г. спас черниговцев, вступив в лживые переговоры с незадачливым Даниилом Галицким, вскоре затем разгромленным, и в 1239 г. бросился на выручку стольного града своей земли. Вероятно, он попытался снять осаду с Чернигова и во время штурма города ударил нападавшим во фланг. Хотя летопись говорит, что Мстислав собрал «вси вои свои», но, надо полагать, полк его был очень малочисленным. Это была атака отчаяния, за честь и славу «Ольгова племени», никогда не склонявшего голову перед захватчиками. Мстислав поднял на бой жителей своей волости (воев) и вместе со своей дружиной бросил в кровавую мясорубку против превосходящих монгольских сил. Хотя о гибели Мстислава Глебовича в источниках ничего не сказано, но её можно предположить исходя из того, что его имя в летописи более не упоминается. Сражение было проиграно, город пал и был сожжен. Можно сказать, что для него, как и для Переяславля, интенсивный период истории завершился. Возрождать Чернигов более никто не стал, и он постепенно опустился до статуса мелкого провинциального центра. Судя по археологическим раскопкам, в некоторых районах древнего города жизнь в XIV–XV вв. совершенно прекратилась, а по наблюдениям Б. А. Рыбакова, в прежних границах город смог восстановиться только к XVIII в.[417] После отхода волны монгольского нашествия заселяться жителями и возвышаться стали другие центры (например, Брянск). Разоренные же и оскверненные Батыем города (Козельск, Чернигов) отступили в тень и остались достоянием преимущественно древнерусской истории.

События под Черниговом исследователи опять датируют по сообщению летописного сборника, именуемого Летописью Авраамки (а также Псковской I летописи):

«В лето 6747 <…> Того же лета взяша Татарове Черниговъ, Октября 18, и ходиша до Игнача креста»[418].

Известие, конечно, путаное, с неразъясненным «Игнач крестом» в окончании. Однако оно вполне удачно ложится в контекст происходящего. Именно за взятием Чернигова в летописях обычно следуют рассказы о монгольских зимних походах и прежде всего о новом нападении на мордву, взятии Мурома и пленении по Клязьме:

«Того же лета, На зиму взяша Татарове Мордовьскую землю, и Муромъ пожгоша, и по Клязьме воеваша, и градъ Святыя Богородица Гороховець пожгоша, а сами идоша в станы своя»[419].

Этот рейд был направлен в те районы, которые не пострадали во время военных действий зимы 1237–1238 гг.: мордовские земли на границе Муромского княжества, собственно Муром и области в нижнем течении Клязьмы с городами Гороховец, принадлежащим Успенскому собору Владимира, и, возможно, Стародуб, резиденция одного из Всеволодовичей, Ивана[420]. Это не была новая волна вторжения. Количество участников похода, судя по всему, было невелико, а зона охвата ограниченна. На карательную экспедицию такое предприятие тоже не походило, так как оно не затрагивало ранее покоренной территории.

Вероятно, основной целью рейда в район Клязьмы должно было быть напоминание Ярославу Всеволодовичу о том, что ему следует поскорее уладить свои отношения с ханской ставкой, закрепить их личным визитом или другими гарантиями. Кроме того, требовалось наказать муромских князей, участвовавших в сражениях вместе с рязанскими родственниками.

В поздних летописях даже есть указание на то, что во время этого монгольского похода зимой 1239–1240 гг. была вновь разорена Рязань:

«Того ж лета приходиша Батыевы татары в Рязань и поплениша всю»[421].

Под словом «Рязань» здесь, надо полагать, имеется в виду вся область, столицу которой монголы сожгли зимой 1237–1238 гг. На этот раз нападению, скорее всего, подверглись регионы, ранее не затронутые вторжением: северо-восточные, пограничные с Муромом земли Рязанского княжества. Второй раз нападать на собственно город Рязань, разрушенный и разоренный, не было никакого смысла.

Таким образом, хан Бату провел в 1239 г. три наступательные операции против Руси. Две — закрепляющие его успех, достигнутый в войне с Юрьевичами (на Переяславль Южный и на Клязьму), и одну — против столицы земли, в которой располагался «злой город» Козельск (на Чернигов)[422]. Везде ему сопутствовал полный успех, а следовательно, были все основания думать, что и далее все будет продолжаться в том же русле. На очереди был Киев, куда и был послан на разведку беспокойный хан Менгу:

«[Посла Батый Менгукана соглядати града Киева]; Меньгуканови же пришедшу съглядати града Кыева, ставшу же ему на онои стране Днепра у градъка Песочнаго, видевь градъ, удивися красоте его и величьству его, присла послы своя к Михаилу и къ гражаномъ, хотя и прелстити и не послуша его, [а посланныхъ к нимъ избиша]»[423].

По сообщениям Рашид-ад-Дина, вплоть до августа 1239 г. Менгу находился на Северном Кавказе[424]. Следовательно, ранее поздней осени 1239 г. его визит к Киеву состояться не мог, то есть он не был как-либо связан с захватом Переяславля Южного или Чернигова[425]. В русских летописях рассказ о появлении на Днепре хана Менгу обычно размещается либо в самом начале статьи 6748 (1240) г., либо в конце предыдущей статьи. Вероятно, речь должна идти о марте 1240 г., когда лед с рек уже сошел.

Убийство послов и очевидное неприятие Михаилом примиренческой линии должны были уничтожить для Киева все шансы избежать нападения. Нет никаких свидетельств того, что русские князья в эти годы пытались заключить некий альянс и что-либо противопоставить монгольской угрозе. Ничего! В источниках об этом не сказано ни слова! Наоборот, летописи повествуют о другом о том, что монгольский фактор стал поводом для нового витка княжеских междоусобиц.

* * *

Как только Владимирское княжество слегка оправилось от пережитого разорения, великий князь Ярослав принялся настраивать новую, свою систему междукняжеских отношений на Руси. Возможно, он понимал, что ещё одного похода Батыя на северо-восток не будет, на очереди была южная Русь, причем далее захватчики должны были последовать в Европу. В Суздальских землях для монгольской империи более не содержалось угрозы. Те воинские контингенты, которые сохранились в распоряжении великого князя, теперь могли произвести впечатление только на соплеменников, но никак не на монгольских ханов. Этим следовало воспользоваться.

Первоочередной задачей Ярослав считал закрепление своего статуса и своих наследников в северных землях, на которые не распространялись интересы монгольской империи. Летом 1239 г. старший Ярославич, Александр, женился на наследнице Полоцкого княжества Брячеславне. Свадьба состоялась в Торопце, а затем продолжилась в Новгороде[426]. Связано это было, возможно, с тем, что собственно Полоцк был занят каким-то другим князем, поддерживаемым Литвой. То есть сам этот брак не означал автоматического утверждения Ярославича в Полоцке, а лишь обозначал его перспективные претензии[427]. С литовцами у Новгорода были давние счеты. Эти дикие племена нападали на новгородские земли с завидным постоянством и нарастающей интенсивностью в 1200, 1213, 1217, 1223, 1225, 1229, 1234 гг.[428] Русские князья сами ходили против языческой Литвы в 1204, 1210, 1219, 1224, 1234 и 1236 гг. (в основном это были погони и карательные акции)[429].

Для того чтобы показать пример своему наследнику, Ярослав Всеволодович еще до свадьбы сына весной 1239 г. лично совершил поход на Смоленск и освободил его от засевших там литовцев, а «смоляны же урядивъ, и посади у нихъ князя Всеволода Мстиславича на столе»[430]. Летопись подчеркивает, что Ярослав вернулся из этой кампании «со множествомъ полона, с великою честью», что должно говорить о его решительных и особенно показательных успехах, ознаменовавших начало фронтального наступления на соседние с его владениями земли (пополнялись богатство и население Северо-Востока). Особенно перспективным объектом экспансии должна была стать значительно усилившаяся за последние годы Литва. Регулярным нападениям кровожадных литовцев подвергались новгородские владения вплоть до Старой Руссы и озера Ильмень. Для предотвращения этих набегов в том же 1239 г., сразу после окончания свадебных торжеств, молодой Александр Ярославич приступил к организации линии оборонительных укреплений («городков») в среднем течении Шелони (Порхов и др.)[431]. Эти же укрепления могли использоваться и в качестве базы для организации наступательных операций с целью отвоевания полоцких земель.

Примечательно, что Ярослав более активно стал расширять сферу своего влияния в направлении, параллельном наступлению монгольской армии, только чуть севернее. Он открыто (через старшего сына) предъявил права на Полоцк, а в захваченный Смоленск посадил своего ставленника Всеволода. В жертву был принесен малозначимый теперь Переяславль Южный, положение которого на границе лесостепи подчеркивало его обреченность. Фактически отказавшись от владений на юге, великий князь Владимирский стал верховным сюзереном всех северорусских земель от Полоцка до Нижнего Новгорода и от Ладоги до Смоленска.

«Властитель севера» успел даже провести акт мщения в отношении Михаила Черниговского, отобравшего у него Киев. Завоевывать приднепровские земли, на которые, совершенно очевидно, вскоре нападут монголы, было нелепо. Осенью 1239 г. Ярослав совершил настоящий карательный рейд во внутренние области Киевской земли. Особенно это вторжение должно было быть на руку союзникам князя на Волыни.

Поход Ярослава описан в летописи, как изначально направленный к городу Каменцу, который был взят и в котором была захвачена жена Михаила Всеволодовича, уведенная затем вместе с полоном:

«Ярославъ иде к Каменьцю, градъ взя Каменець, а княгыню Михаилову со множествомъ полона приведе в своя си»[432].

В 1239 г. Владимирский князь демонстрировал невероятную активность. Прошло чуть больше года после Батыева нашествия на Северо-Восточную Русь. На глазах у Ярослава вставало из руин его обширное государство. Была даже отремонтирована Борисоглебская церковь в Кидекше под Суздалем, на освящении которой 24 июля должен был присутствовать сам князь. Ярослав чувствовал прилив сил и строил новые планы. Казалось, что беда миновала, татары были страшным сном, который больше не явится.

Возможно, именно такие чувства должны были подвигнуть владимирского князя ввязаться в новую авантюру в южных землях. Связана она, конечно, была не с планами создания антимонгольской коалиции, а с сугубо внутренними отношениями между русскими князьями. Готовилось новое издание альянса, заключенного в начале 1237 г.: Даниил и Ярослав против Михаила.

Сопоставляя все произошедшие на юге Руси осенью 1239 г. события, можно заметить их логическую взаимозависимость. Укрывшись в неприступной киевской цитадели, Михаил Всеволодович в эти дни наблюдал за действиями татарских отрядов на территории его родовых черниговских владений. Князь в любой момент ожидал атаки на свою столицу. И после взятия Переяславля Южного, и после взятия Чернигова эти опасения были вполне оправданными. Отвод сколько-нибудь значимых вооруженных частей от Киева мог привести к потере города. Михаил не хотел так рисковать. Жену он отправил подальше от прифронтовой полосы, рассчитывая, что ей там будет безопаснее, а сам упорно сидел взаперти за стенами древнерусской столицы — похоже, что для него так прошел весь 1239 г.

Пассивность Михаила очень скоро оценили его соперники и решили ею воспользоваться. В комбинацию были вовлечены Даниил и Василько Романовичи, кто-то из литовских князей, а также великий князь Ярослав, жаждавший мести. Литве отводилась незавидная роль кролика, приманки для «алчных Ольговичей»[433]. Вероятно, была создана видимость благоприятных условий для нападения на литовские земли. Ростислав Михайлович, которого отец оставил «в свое место» в Галиче, попался в искусно расставленную ловушку: он собрал галицкое ополчение и вывел его из города в полном составе в сторону Литвы. Об этом немедленно доложили Даниилу, который в тот момент держал войска наготове в районе своей новой крепости Холм. Как только волынский князь узнал о случившемся, он двинул своих всадников на Галич и уже через три дня подступил к городу:

«…ишедшю же Ростиславу в поле, Богу же поспешившю прииде весть Данилу будущю ему в Холме, яко Ростиславъ съшел есть на Литву съ всеми бояры и снузникы, сему же прилучившуся, изыде Данилъ съ вои ис Холъма и бывшю ему третии день у Галичи»[434].

Расстояние примерно в 250 км (от крепости Холм до Галича) было преодолено за трое суток! Более восьмидесяти километров в день! Даже монголам такие скорости не снились. Нет никаких сомнений, что этому рейду предшествовали серьезная подготовка и тренировка. Все было очень хорошо спланировано. В блокировании коммуникаций между Галичем и Киевом мог принимать участие и Ярослав Всеволодович, примерно в это время организовавший нападение на Каменец (один из Болоховских городов), расположенный в ключевом пункте между Киевской и Галицкой землями[435].

Оставшиеся в Галиче горожане открыли ворота Даниилу. Скорее всего, большинство из них были сторонниками волынского князя, что еще раз подтверждает хорошую подготовку Романовичей к переходу власти[436]. Тактика «изгона» осталась в прошлом. Теперь Даниил готовил захват города планомерно и собирался владеть им долго:

«Данило же вниде въ градъ свои и прииде къ пречстеи и святеи Богородици, и прия столъ отца своего и обличи победу и постави на Немецкых вратех хоруговь свою»[437].

Ростислав понял, что его обманули, уже через два дня после выхода из города. Он повернул войска обратно, но было поздно. Полки оказались в окружении и в безвыходном как военном, так и психологическом положении. Их со всех сторон окружали сразу три армии противников: Даниил с волынцами на западе у Галича, Ярослав с суздальцами на востоке у Каменца и литовскими отрядами непонятного происхождения — на севере. Кроме того, они были даже лишены собственного крова над головой и какой-либо тыловой базы. Среди дружинников начались брожения, закончившиеся роспуском полков и бегством Ростислава в Венгрию. Незадачливые ополченцы вынуждены были просить нового галицкого князя о соизволении вернуться им в свои дома:

«…наутриа же прииде к нему [Даниилу] весть, яко Ростиславъ пощелъ бе к Галичю, слышавъ же приатие градьское, бежа въ Угры путемь, имже идяше на Борьсуковь дед, и прииде к бани рекомеи Родна и оттуда иде въ Угры, бояре же пришедше, падше на ногу его [Даниила], просяще милости, яко съгрешихом…»[438].

Даниил разрешил людям вернуться, а вдогонку за Ростиславом послал дружинников. Княжича не догнали, но это вовсе не должно было огорчить нового галицкого владетеля. Это означало его окончательное утверждение на княжеском столе Галича. И хотя Волынь он передал своему брату Васильку, казалось, что не за горами возрождение той великой единой Галицко-Волынской державы, которую составил его отец Роман Мстиславич в первые годы XIII в. Кроме того, вскоре под контроль Даниила перешли и некоторые другие весьма значимые земли, превратив его на короткое время в абсолютного властелина Южной Руси.

* * *

В начале 1240 г. особенное впечатление на современников произвел поступок киевского князя Михаила Всеволодовича, который после «проведения переговоров» с Менгу-ханом, послов которого убил, затем просто бежал из своей столицы в Венгрию:

«Князь Михайло же послы избы, а самъ бежа ис Киева за сыномъ въ Угорскую землю [передъ Татары]»[439].

Возможно, конечно, как отмечали многие исследователи, что князь направился за границу в поисках помощи и содействия. Однако ничего подобного Михаил в Венгрии не получил. Более того, он чем-то разозлил венгерского самодержца, да так, что тот отказал Ростиславу в руке своей дочери, о чем, судя по всему, была предварительная договоренность, а затем вообще изгнал отца и сына Ольговичей из страны. После этого черниговские изгои направились в Польшу, откуда стали посылать за миром к Даниилу и Васильку Романовичам, владевшим теперь и Волынью и Галичем и Киевом.

Древнерусскую столицу после ухода из нее Михаила пытался захватить один из смоленских Ростиславичей — Ростислав Мстиславич. В городе он продержался недолго и был смещен со стола подоспевшими дружинниками галицкого князя:

«Ростиславъ Мьстиславичь Смоленского седе в Кыеве, Данилъ же еха и иня его»[440].

Сам Даниил Романович не решился оставаться на днепровских берегах. Как сообщает летопись, он «вдал» город «в руки» посаднику Дмитрию, для того чтобы тот «обьдержати противу иноплеменьныхъ языкъ, безбожьныхъ Татаровъ, яко бежалъ есть Михаилъ ис Кыева в Угры…»[441]. Как считают большинство исследователей, раз Дмитрий был назначен властью Даниила, то последний тем самым предъявил свои права на столицу Руси. Но это был бы не вполне дружелюбный акт по отношению к Ярославу, который, надо полагать, имел свои виды на этот город. Возможно, Даниил намеревался просто выждать время, а потом уступить свое покровительство над Киевом на наиболее выгодных для себя условиях. То, что он оставил посадника из местных бояр, а не сел сам, позволяет сделать именно такое заключение. Утверждение в городе Ростислава Мстиславича могло восприниматься как захват, а Даниил как бы соблюдал права других, более весомых претендентов. Владимиро-Суздальский князь в этом случае должен был понять, что галицкий союзник действовал в его интересах. Именно после обретения Киева Даниил, судя по летописи, послал во Владимир Залесский за своей сестрой, женой Михаила Черниговского, плененной в Каменце и увезенной на северо-восток. Ярослав благосклонно отпустил княжну, но своего наместника в Киев не послал (или, возможно, признал полномочия Дмитра). Он тоже ожидал волны Батыева нашествия, которая вскоре должна была пронестись по южнорусским землям. Даниил после этого мог посчитать свои союзнические обязательства исполненными, а альянс с Ярославом — исчерпавшим себя. Было ясно, что северорусские княжества, возглавляемые Ярославом, не желали вступать в новое противостояние с монголами, ради прикрытия не пострадавших пока земель Галиции, Волыни и Киевщины.

Зимой 1239–1240 гг. Батыевы войска пожгли города по Клязьме и Муром. Это должно было отрезвить Владимирского князя, слишком увлекшегося своими авантюрами в далеких регионах. После известия об этом монгольском нападении в суздальской и связанных с ней летописях следует примечательная по значению и важности фраза:

«Тогда же бе пополохъ золъ по всей земли, и сами не ведяху и где хто бежить [отъ страха]»[442].

В результате монгольских рейдов 1239 г. население Руси окончательно убедилось в том, что единовременным вторжением дело не обойдется. Политика широкого фронта, облавы и террора, проводимая Батыем, должна была произвести впечатление на жителей Северо-Восточной Руси, региона, который ранее практически никогда не подвергался опасности нападения кочевников. За 100–200 лет до этого люди бежали из южнорусских областей на север и северо-восток в страхе перед набегами половцев и печенегов. Теперь их потомки столкнулись с внезапными атаками кочевников и здесь. Паника обуяла население Суздальского Ополья. Люди не ведали, куда бежали. Эта волна миграции охватила очень большой по площади регион. Отдельные группы заходили глубоко в Европу, а другие забредали далеко в северные леса[443]. Повлиять на эти процессы князь имел мало власти.

Теперь спустя два года эффект от Батыева нашествия был действительно достигнут. Уход людей и запустение целых областей больно били по авторитету и благополучию находящейся у власти элиты. Князь Ярослав был поставлен на место и вынужден был осознать, что его счастье и благополучие находятся в подведомственных ему лично землях Северо-Востока, а не в увенчанных богатой историей и традицией, но теперь обреченных областях юга. Можно сказать, что, отпраздновав свое 50-летие (8 февраля), владимирский властитель вернулся к осторожности, остепенился и углубился в обустройство собственных владений[444]. Он строил новые крепости (например, Тверь), восстанавливал старые, заботился о возрождении хозяйства и возвращении бежавших в леса людей[445]. Было ясно, что будущее его земли — в сохранении как можно более длительного мира с монголами. Ради этого следовало использовать все: и подарки, и выходы, и дани, и переговоры, и унижения, и слезы, и молитвы.

* * *

Весной 1240 г. Ярослав отпустил к Даниилу его сестру, жену Михаила Черниговского. С ней, надо полагать, отправилось и небольшое посольство, призванное сообщить галицкому князю перспективы участия Владимирского княжества в дальнейших событиях на юге Руси — этого участия не будет. Северо-восточный союзник оставлял Даниила наедине с благоприобретенным Киевом и монголами у порога.

Став властелином русского Юга, волынский князь оказался «халифом на час». Нет никаких сомнений в том, что в последние месяцы перед подходом Батыя к Киеву Даниил судорожно искал в соседних землях дополнительные воинские контингенты, способные противостоять кочевой орде. Собственных сил у региона было явно недостаточно. Изматывающая более чем десятилетняя междоусобица поглотила огромное количество людских ресурсов и боевой мощи княжеств. Не было единства и в стане Рюриковичей. Ярослав уклонялся от конфликтов с Батыем, а с другим авторитетным властителем, Михаилом Черниговским, сохранялось состояние войны.

И в это время летом 1240 г. изгнанный из Венгрии Михаил Всеволодович присылает в Галич послов с мольбою о мире:

«…присла во Михаилъ послы къ Данилу и Васильку и реч: «многократ съгрешихове и многократы пакости творях ти, что ти обещахъ — того не сътворих, аще коли хотех лювовь имети с тобою — невернии Галичане не вдадяхут ми, ныне же клятвою клену тись, яко николи же вражды с тобою не имамъ имети»»[446].

Даниил и Василько соглашаются на замирение. Они возвращают Михаилу жену, недавно прибывшую из Суздаля, и приглашают его к себе на совет. Черниговскому князю обещают отдать Киев, а его сыну Луцк, но взамен Романовичи рассчитывают на альянс с Ольговичами против монголов. Это была последняя попытка русских вождей договориться о совместных действиях против восточных захватчиков. Причем некоторое время казалось, что антимонгольский фронт сформирован. Михаил согласился на предложенные условия, а также получил право беспрепятственного передвижения (охранную грамоту) по землям Галицко-Волынского княжества и множество продовольственных припасов для той армии, которую, вероятно, собирался набрать.

Все это, судя по всему, происходило осенью 1240 г., когда Батый уже подступил к Киеву. Мир Романовичей с Ольговичами был заключен, что называется, в последнюю минуту, когда уже мало на что можно было надеяться. Выманивая к себе Михаила Черниговского, Даниил понимал, что на успех в деле борьбы с Батыем рассчитывать не приходится. Максимум чего можно было добиться, это, сложив свои головы, немного задержать продвижение монгольских войск. Роль героического защитника русских земель отводилась беспокойному и, вероятно, не очень дальновидному киевско-черниговскому князю Михаилу. Однако, как только последний поддался на лестные уговоры, пришла весть о падении Киева. Безвыходность положения и бесполезность любых усилий по сопротивлению встали перед глазами князей со всей ясностью. Понял это и Михаил. Он немедленно отказался от всех принятых на себя обязательств и снова ушел в Польшу, даже не успев создать сколько-нибудь боеспособное подразделение под своим началом. Там он укрылся у Конрада Мазовецкого, но при подходе монгольских отрядов вновь бежал в Силезию («в землю Вроцлавскую»), где его ограбили немецкие купцы, а все его люди были перебиты. В начале 1241 г., накануне битвы при Легнице, в которой Михаил участвовать не захотел, несчастный Ольгович вынужден был вернуться в прифронтовую Мазовию и здесь у своего «уеви» (дяди по матери) Конрада ждать ухода монголов из Европы[447].

Даниил Галицкий также не стал встречать Батыя на своих землях. Он поехал обсудить происходящее с венгерским королем. Судя по тому, что Бела еще не знал о падении Киева, галицкий князь отправился в Венгрию до получения известия о монгольских успехах[448], то есть до того, как Михаил в очередной раз нарушил свои обязательства и бежал в Польшу. Даниил Романович, таким образом, спешил к венграм для того, чтобы создать сильный антимонгольский союз. На Руси ополченцев должен был уже собирать новый союзник — Михаил, которому был выделен соответствующий фураж и сопроводительные документы. В это же время Волынь покинул княживший там Василько, который, возможно, как и в 1235 г., направился искать союзников и помощи в Польше[449].

Никто не знал, сколько времени сможет продержаться Киев. Счет шел на дни, и отчаянная попытка Романовичей в последние полгода организовать более или менее крепкую коалицию против Батыя была обречена. Ставка могла делаться только на помощь западноевропейских государств, в которых также не было единства. Польско-венгерские войска в сочетании с галицко-волынскими полками и литовцами, конечно, могли создать для монголов непреодолимый барьер. Однако такая фантастическая комбинация имеет в своей основе такое количество «но», что фактически была совершенно нереальной. Как только в декабре 1240 г. в Венгрию поступили известия о взятии Киева, все переговоры прекратились. Властелин Южной и Западной Руси Даниил Романович утратил для короля Белы интерес как полноценный переговорщик. Остались считанные месяцы до того, как Батый пересечет Карпаты и вторгнется в долину Паннонии. У венгров было очень мало времени для подготовки, в которой русские уже ничем помочь не могли.

Князь Даниил в эти дни попытался прорваться к Галичу, но остановился у Синеводского монастыря в Карпатах уже на русской стороне. Далее пути не было, навстречу двигалась волна беженцев, сеявших панику ужасными рассказами о зверствах кочевой орды. Даниил поразмыслил и не стал без пользы класть свою жизнь на алтарь благородства. Он уехал обратно в Венгрию: «…воротися назадъ во Угры, не може бо проити Руское земли, зане мало бе с нимь дружины»[450]. Более того, вместе с ним не решились возвращаться в Галич и многие сопровождавшие его местные бояре. Они опасались как монгольского пленения, так и того, что князь окончательно покинет их город и уступит его враждебной черниговской партии. Многие головы полетели бы после этого. Даниил дает клятву вернуться после того, как все уляжется. Он даже передает боярам на руки своего малолетнего сына Льва, который и провел с ними последующие полгода в Венгрии. Сам князь направился на север в Польшу к Сандомиру, у которого надеялся перехватить жену и брата Василька, «вышедших»«суть из Руское земле в Ляхы предъ безбожными Татары»[451]. Встретившись «на реце рекомеи Полце», они решили отъехать подальше от театра военных действий и укрылись в лесистой Мазовии у сына князя Конрада, Болеслава, который был настолько любезен, что даже выделил изгнанникам лен: дал им в держание град Вышгород, с которого они могли кормиться и в котором укрываться. Здесь Романовичи и провели все время «Батыева нашествия».

* * *

Более чем двухлетний исключительный по примечательности период в русской истории, отделяющий походы Батыя на Северо-Восточную и на Южную Русь (весна 1238 г. — осень 1240 г.), завершился, можно сказать, бесславно. Ни Михаил Черниговский, доминировавший в южных землях с весны 1238 г. до осени 1239 г., ни Даниил Галицкий, ставший обладателем всей Южной и Западной Руси в 1240 г., не смогли решить главной для всей страны проблемы — надвигающего монгольского нашествия. Наверняка хан Бату ожидал появления здесь кого-то подобного персидскому Джелал-ад-Дину — умного, непримиримого и способного объединить соплеменников в борьбе с иноземной угрозой. Ведь Русь считалась одним государством, часть которого подверглась нападению. Однако подобный взгляд не отражал действительного положения вещей. Русские княжества уже жили сами по себе. Летописцы на севере очень скупо отмечали у себя южные события, а на юге (например, в том же Галиче или Киеве) большей частью вообще не знали о происходящем где-нибудь в Новгороде или Пскове. Неизвестно, насколько монголы были в курсе ситуации. В любом случае опасения у них имелись. После похода на Владимиро-Суздальское княжество последовала вынужденная пауза более чем в два года. За такое время можно было не только выстроить новые города и линии укреплений, но и собрать (или нанять) несколько новых армий. Батый очень рисковал. Его политика, судя по всему, нравилась не всем его родственникам. Затягивание похода в Европу было одним из поводов для возмущения ханов Менгу и Гуюка, отозванных затем ханом Угэдеем. Причем их отъезд состоялся вскоре после того, как именно Менгу подходил к Киеву и якобы пытался вести переговоры с князем Михаилом (весна 1240 г.). Возможно, Чингизид намеревался спровоцировать русских и тем самым подстегнуть Бату к активности. Похоже, что именно это ему и удалось. С одной стороны, он настолько очевидно проявил свои агрессивные намерения, что даже киевский князь Михаил помчался искать союзников, только почему-то в Венгрию, а не сразу на Волынь. С другой стороны, монголы вынуждены были прежде времени начать наступление в Европу. Персидский историк Джувейни, почти современник событий, писал, что Бату очень опасался своих противников, которые превышали его армию в численности, «пылом храбрости и прочностью орудий»[452]. Надо полагать, что за такими словами скрывается действительно сложная ситуация с подготовленностью монгольских войск к вторжению. Но именно то, что поход начался осенью 1240 г., а не через год, привело к известному его успеху. Время оказалось предельно удачным. После почти пяти лет ожидания Европа все-таки оказалась застигнутой врасплох.

§ 4. Вторжение: европейский поход,

1240–1242 гг.

«Прииде Батыи къ Кыеву в силе тяжьце, многомь множством силы своея, и окружи градъ, и оступи сила Татарскаа, и бысть градъ (во) обьдержании велице, и бе Батыи у города и отроци его Обьседяху градъ и не бе слышати от гласа скрипаня телегъ его, множества ревеня верьблюд его, и рьженя от гласа стадъ конеи его, и бе исполненна Рускаа земля ратныхъ»[453].

Монгольская армия подступила к Киеву в сентябре 1240 г. Согласно поздним источникам, восходящим к Псковскому летописному своду 50–60-х гг. XV в. (Летопись Авраамки, Супрасльская и Псковская I летописи), осада длилась 10 недель и 4 дня и завершилась решительным штурмом 19 ноября 1240 г.[454] Примечательно, что даже летописец Даниила Галицкого не знал точной даты взятия древнерусской столицы и оставил в тексте пробел, а во Владимирском великокняжеском своде вообще было просто записано, что это случилось «до Рождества Господня на Николинъ день»[455]. Бои в Киеве были настолько кровопролитными, что потом некому было вспомнить о датах их проведения — в живых остались очень немногие.

Побывавший в этих местах спустя пять лет (зимой 1245–1246 гг.) папский посланник брат-минорит Иоанн де Плано Карпини (Giovanni da Pian del Carpine) записал в своем отчете:

«…они [монголы] пошли против Руссии и произвели великое избиение в земле Руссии, разрушили города и крепости и убили людей, осадили Киев, который был столицей Руссии, и после долгой осады они взяли его и убили жителей города; отсюда, когда мы ехали через их землю [на восток к Волге], мы находили бесчисленные головы и кости мертвых людей, лежавшие в поле; ибо этот город был весьма большой и очень многолюдный, а теперь он сведен почти ни на что: едва существует там двести домов, а людей тех держат они в самом тяжелом рабстве. Подвигаясь отсюда, они сражениями опустошили всю Руссию»[456].

Даже спустя 5 лет в Переяславской и Черниговской землях не нашлось кому захоронить погибших. А о разоренном Киеве даже итальянец, впервые побывавший здесь, писал, что тот «сведен почти ни на что». Длительная (самая длительная) осада, а затем жестокий штурм Киева стали кульминацией Батыева вторжения на Русь.

Захватив пленного, осажденные узнали, что на их город обрушились орды сразу семи Чингизидов:

«…яша же в нихъ Татарина именемь Товрулъ и тъ исповеда имъ всю силу ихъ; се бяху брата его силные воеводы Урдю, и Баидаръ, Бирюи, Кадан, Бечакъ, и Меньгу, и Куюкъ, иже вратися, уведавъ смерть канову, и бысть каномь, не от роду же его, но бе воевода его перьвыи Себедяи багатыръ и Бурундаи багатыръ, иже взя Болгарьскую землю и Суждальскую, и инехъ бес числа воеводъ, ихже не писахом зде»[457].

В походе на запад под общим руководством Бату приняли участие ханы-чингизиды Орда, Байдар, Бури, Кадан, Бучек, Менгу и Гуюк. Последние два вскоре после начала осады Киева были отозваны в Монголию великим ханом Угэдеем, что не должно было снизить общее количество воинских подразделений. Кроме собственно «принцев крови» в летописи среди вождей названы знаменитый Субэдей-багатур, громивший русские дружины еще на Калке в 1223 г., а также прославившийся убийством великого князя Юрия Всеволодовича Бурундай-багатур. В целом если следовать принципу, что на каждого предводителя приходилось не менее одного тумена, то через Днепр должно было переправиться около 90 тысяч воинов.

По меркам средневековой Европы это была колоссальная армия. Такого полчища под стены Киева еще никогда не подступало. Ворот захватчикам, однако, никто открывать не стал. Гордые горожане, покинутые своим князем и брошенные в водоворот мировой истории в совершенном одиночестве, решили помериться силой с покорителями мира. Хотелось бы услышать от кого-нибудь социально-психологическую интерпретацию такого положения дел, когда жители обреченного, покинутого даже собственной элитой населенного пункта внезапно вступают в бесполезное с военно-политической точки зрения противостояние с заведомо сильнейшим противником. Наверное, речь должна идти об особенном состоянии сознания людей, особом комплексе поведенческих стереотипов, образцовом коллективизме и глубокой, безоглядной вере.

Практические надежды горожан могли быть связаны с оборонительными укреплениями, возведенными вокруг их домов. Киев имел исключительную по качеству систему фортификации — целых три линии укреплений. Вокруг города по периметру (более 3,5 км) тянулись валы высотой до 12 м и шириной при основании 20 м. На их гребне размещались деревянные стены с каменными воротными башнями. Кроме того, отдельные стены имела центральная часть Киева — «город Владимира», а также «Ярославов двор»[458]. Городские укрепления можно было назвать беспрецедентными. Да и сложно было представить себе силу, способную прорваться через все оборонительные линии киевской крепости.

Крепость поражала своей мощью. Штурмовать ее с ходу значило положить под стенами значительную часть армии. Разумеется, последовала длительная осада, в ходе которой военные мастера Батыя имели возможность проявить все изыски своего «искусства брать города»: действовали 32 осадных орудия[459]. Только после продолжительной работы пороков и других механизмов, сумевших пробить в стенах большие бреши, начался массированный приступ:

«…постави же Батыи порокы къ городу подле вратъ Лядскых, ту бо бяху пришли дебри, порокомъ же бес престани биющимъ день и нощь, выбиша стены и възыдоша горожане на избитые стены, и ту бяше видети ломъ копеиныи и щитом скепание, стрелы омрачиша светъ побеженымъ»[460].

После первого дня штурма полностью город взять не удалось. Храбрый посадник Дмитрий был ранен («и Дмитрови ранену бывшу»), но сумел отвести часть своих воинов в глубь столицы. Здесь они за ночь возвели «другой град» около Десятинной церкви. Утром битва началась с большим ожесточением. Численное превосходство было на стороне монголов, которые оттеснили последних защитников древнерусской столицы под стены первого русского каменного храма, построенного еще святым князем Владимиром. От большого скопления людей церковные хоры не выдержали и обрушились, погребая под собой тех, кто не желал сдаваться:

«…възыдоша татаре на стену и седоша того дне и нощи, гражане же създаша пакы и другыи градъ около святые Богородици, наутра же приидоша на не и бысть брань межю има велиа, людем же збегшим на церковъ и на комары церковъныа и с товары своими, от тягости повалишася с ними стены комары церковъныа»[461].

Разорение Киева было масштабным и всеобщим. Его не следует преувеличивать — жизнь на этом месте все же не прекратилась, — но не следует и преуменьшать. Убиты были почти все жители; по мнению П. П. Толочко, из 50-тысячного населения осталось не более 2 тысяч (!). От огромного мегаполиса, состоявшего из 9 тысяч дворов, занимавших до 400 га, в 1245 г. путешественник застал 200 домов — деревню (!). Храмы были разграблены, здания разрушены, а церкви сожжены[462].

Даже каменную Десятинную церковь разломали, не говоря уже о крепостных сооружениях, которых просто не стало:

«Взяша Кыевъ Татарове, и святую Софью разграбиша и манастыри все, и иконы и кресты честныя и взя, узорочья церковная взяша, а люди от мала и до велика вся убиша мечемъ»[463].

Монголы были поражены упорством оборонявшихся, которыми руководил какой-то посадник Дмитрий, не имевший не только княжеского происхождения, но даже прозвища или мало-мальского титула. Батый приказал даровать жизнь израненному вражескому воеводе («Дмитра же изведоша язвена и не убиша его, мужества ради его»[464]) и позднее разместил его в своей свите на правах почетного пленника. Существует мнение, что героя обороны Киева Дмитрия следует отождествлять с галицким тысяцким Дмитром, упоминаемым в летописи под 1213 г. в качестве сподвижника князя Даниила Романовича[465], но уверенных указаний на это нет.

* * *

Создается впечатление, что только после захвата Киева монголы стали приблизительно ориентироваться в политической ситуации на юге Руси. Хан Менгу в начале 1240 г. пытался вести переговоры с Михаилом Всеволодовичем, которого, вероятно, считал наиболее влиятельным лидером. Однако сам Батый в конце того же 1240 г. уже знал, что властители поменялись и теперь следует искать князя Даниила, после убийства (или пленения) которого можно было действительно считать Русь покоренной. Примечательно, что даже узнав, что Даниил выехал в Венгрию, монголы все равно направились разорять его родовые земли на Волыни. Специально для этого Бату сделал 150-километровый «крюк» в своем маршруте:

«Батыю же вземшю градъ Кыевъ и, слышавъшу ему о Даниле яко въ Угрехъ есть, поиде самъ Володимеру [Волынскому]»[466].

Монгольское вторжение в Южные и Западные земли Руси. 1239–1242 гг.

Ни для кого из иноземцев не было секретом, что статус князя, обладавшего Киевом, был значительно выше любого другого, это был «старейший» князь в стране. Надо полагать, что от него следует ожидать особенно решительного противодействия захватчикам. Глядя со стороны, можно было подумать, что для такого человека единственной причиной отступления в сопредельное государство может быть соединение его войск с тамошним правителем для совместной атаки. Возможно, именно так и оценивал ситуацию Батый: прежде чем состоится решительное сражение, необходимо как можно больше вреда нанести владениям противника — это лишит его продовольственных баз и ослабит психологически. Рашид-ад-Дин пишет о монгольском походе таким образом:

«Царевичи Бату с братьями, Кадан, Бури и Бучек направились походом в страну русских и народа черных шапок [сиях-кулахан; черных клобуков) и в девять дней взяли большой город русских, которому имя Манкеркан [вар. Манкерман; Киев[467]], а затем проходили облавой туман за туманом все города Уладмур [Владимирские] и завоевывали крепости и области, которые были на [их] пути»[468].

Во-первых, обращает на себя внимание то, что, по мнению персидского историка, в штурме Киева принимали участие только три хана, возглавляемые, о чем умалчивается, самим Батыем. Известно, что Менгу и Гуюк в период длительной осады были отозваны в ставку хана (между сентябрем и ноябрем 1240 г.). Но неупоминание Орды и Байдара говорит о том, что они, скорее всего, были посланы воевать в другие заднепровские земли Руси. Позднее деятельностью этих ханов были охвачены Польша, Моравия и Словакия, куда, таким образом, они отправились еще до взятия Киева.

Второе, что обращает на себя внимание в цитированном сообщении, — это акцент на «облаве» и завоевании областей, лежащих на «[их] пути». В источнике подчеркивается, что ключевой точкой был именно «город русских» Манкер-кан, а все остальное — просто «зачистка» пути, коммуникаций, необходимых для связи со своими степными владениями. Не раз указывалось, что монголы собирались сделать в Паннонии кормовую базу и основать ханскую ставку, чтобы совершать оттуда рейды в другие части Европы. Южнорусским землям, Киеву и Галиции, отводилась роль проездного пути из глубин Азии на цивилизованный Запад, пути завоевателей и грабителей, протоптанного еще в эпоху Великого переселения народов. Для надежности весь регион по линии Восток-Запад должен был быть приведен в состояние исключительной покорности, города захвачены и безоговорочно подчинены. С этих владений монголы не хотели получать богатые подношения, они просто хотели сделать их своими.

Таким подходом объясняется и предельная жестокость, проявленная здесь захватчиками. Как записано в поздней Никоновской летописи, Батый по дороге «в Угры» «многое множество бесчисленно Русских градов взять, и всехъ поработи»[469].

Обрабатывая клады, закладка которых условно датируется второй четвертью XIII в., Г. Ф. Корзухина выделила широкую полосу их залегания, совпадающую с маршрутом монгольского вторжения: в зоне между линиями, проведенными от Киева на Галич и на Владимир Волынский[470]. Батый наступал широким фронтом. Археологически фиксируется разорение населенных мест по среднему течению р. Тетерев, а также укрепленных городков-крепостей «райковецкого типа» на Случи, в верховьях Тетерева и на Горыни. Эта область, обозначаемая в источниках как «Болоховские города», располагалась между Галицко-Волынским и Киевским княжествами, создавая буфер между этими, порою враждующими, землями. Транзитная торговля и обеспечение транспортировки товаров по своей территории были здесь смыслообразующими факторами экономики. «Болоховские» поселения традиционно старались уклоняться от открытой вражды с кем-либо из соседей. И теперь многие города (Деревич, Губин, Кудин и др.) сдались монголам без боя на милость, судя по археологическому материалу и письменным источникам, действительно проявленную к ним[471].

Однако были случаи и другой встречи. Так, ставшие классическими археологические раскопки на Райковецком городище в верховьях Тетерева позволяют говорить, что захватчикам здесь было оказано ожесточенное сопротивление. Вокруг валов, окружавших небольшое (около 1,25 га) поселение, обнаружено большое количество трупов защитников и нападавших в доспехах и с оружием в руках. Рвы (особенно в районе воротной башни) засыпаны камнями и обломками жерновов, сброшенными со стен во время штурма. Под этими грудами также найдены трупы людей. Пепел и остатки сгоревших зданий покрывали множество человеческих костяков, которым сопутствовали богатые находки хозяйственной утвари, погибшей явно не от старости. В одной из построек был даже найден обуглившийся горшок с остатками недоеденной каши и воткнутой в нее ложкой. Картина внезапной паники и разорения дополняется женскими и детскими трупами, лежащими на обочинах городских улиц. Поселение было стерто с лица земли в одночасье. Некоторые жители сельской округи не успели укрыться в крепости и встретили смерть за стенами детинца, о чем также свидетельствуют археологические материалы[472].

Следующей за Киевом сильно укрепленной крепостью на пути Батыя был Колодяжин, расположенный на высоком (почти 40 м) крутом берегу Случи и окруженный двумя рядами рвов и валов (в настоящее время высота до 3,5 м)[473]. Город был практически неприступным, и монголы, измучившись в бессмысленных попытках разломать его стены осадными машинами, пошли на хитрость:

«…и прииде к городу къ Колодяжну и постави порока 12 и не може развити стены, и начят премлъвливати люди, они же послушавше злого съвета его, передашася и сами избити быша»[474].

Жителям Колодяжина были приведены в пример некоторые из Болоховских поселений, пощаженные интервентами, обещаны дружба, мир, широкие возможности для дальней торговли, и те согласились открыть ворота. Результат оказался показательным для многих других: город был сожжен и разорен. Раскопки внутри его стен подтверждают то, что там проходил жестокий и запоздалый бой, точнее бойня[475].

Ближайшие к Колодяжину города Каменец и Изяславль были взяты приступом и подверглись разграблению. Летописные данные подтверждаются археологами. Изяславль имел три линии валов и рвов при наличии дополнительного рва и вала вокруг детинца, но это его не спасло. Раскопки демонстрируют материал, характерный для судьбы разоренного монголами поселения: слой пожарища, скелеты под развалинами зданий, завалы обуглившегося зерна и массовые находки оружия на большой площади[476]. Похожая судьба постигла многие другие города Волыни и Галиции[477].

В некоторых других аналогичных случаях горожанам удалось отсидеться за высокими стенами. Так, расположенные в стороне от магистрального пути монголов и хорошо укрепленные Данилов и Кременец (Кремянец) взяты не были: «…яко не возможно прияти ему и отиде от нихъ»[478]. Вероятно, к ним подходили не главные силы Батыя, а второстепенные подразделения, которые сами на штурм не решились, а переговоры им не удались.

Сказывалась и спешка. Не хватало времени даже отклониться для захвата такого важного регионального центра, как Луцк, расположенного в полусотне километров от вполне второстепенного Данилова, к которому, однако, монголы подходили. Батый рвался к родовой столице Романовичей — Владимиру Волынскому, обладателю великолепных, по самым предвзятым европейским взглядам, фортификационных сооружений. В 1231 г. к городу подходил венгерский король-крестоносец Андрей II, который, по словам летописи, «дивившуся» красоте и мощи Владимира и «рекшу, яко така града не изобретохъ ни в Немецкыхъ странахъ…»[479]. Такое мнение видавшего виды воителя говорит о многом. Например, тот же Галич или какой-нибудь другой русский город его так не поразил.

Однако и эту крепость монголы взяли после непродолжительной осады. Вероятно, именно ее штурм отметил Рашид-ад-Дин как последний, случившийся у Батыя на русских землях:

«Потом они [Кадан, Бури и Бучек] осадили город Учогул Уладмур [Владимир Волынский[480]] и в три дня взяли его»[481].

Три дня осады говорят, конечно, не о слабости обороняющихся, а о решимости атакующих. История с Владимиром Залесским повторилась с одноименным ему Волынским городом. Было, правда, существенное расхождение — Даниила Романовича, волынского князя, все же не нашли и не убили. С этим связаны как позднейшие реконструкция и реставрация в области, так и молчание летописи о подробностях обороны. Нам даже не известно ни одного из имен защитников. Записи предельно лаконичны и избегают конкретных подробностей: «…и приде к Володимеру и взя и копьемь, и изви и не щадя»[482].

Владимир Волынский. План XIII в. Реконструкция Т.А. Трегубовой (Древнерусское градостроительство. М., 1993. С. 127)

Только археологический материал позволяет говорить об ожесточенном сопротивлении местных жителей. Слой угля на всей площади никогда более не возродившегося в прежнем объеме поселения достигает 30 см. Вокруг руин некоторых церквей обнаружены груды костей и черепа, пробитые гвоздями (!), что, надо полагать, свидетельствует о массовых казнях, проведенных захватчиками[483]. Батый старался стереть память о стольном граде князя, уклонившегося от личного военного противостояния. Вернувшись после ухода монголов, Даниил, по словам летописи, не нашел во Владимире Волынском никого живого:

«не бе бо на Володимере не осталъ живыи, церкви Святой Богородици исполнена трупья, иныа церкви наполнены быша трупья и телесъ мертвыхъ»[484].

Поход на Волынь, возможно, не входил в монгольские планы. Или, что тоже вероятно, сами планы подверглись корректировке после захвата Киева. На эту мысль наводит то, что произошла совершенно нетрадиционная задержка всего похода. К венгерской границе монгольская армия смогла подойти только в марте 1241 г., в то время как переправа через Днепр завершилась еще в сентябре 1240 г. Практически всё зимнее время, когда реки и болота замерзали, было потрачено на покорение Руси, а в весеннюю распутицу начался переход через Карпаты. Известно, что в начале января отдельные отряды монголов уже проникали на территорию Польши, но затем почему-то были отведены обратно и вернулись только после начала вторжения в Венгрию, в марте. Видимо, в январе-феврале Батый начал сомневаться, стоит ли продолжать нашествие, когда климатически благоприятное время уже закончилось. Или поход в Венгрию в этом году вообще не планировался, но тогда необъяснимой становится та торопливость, с которой монголы прошлись, например, по Волыни. Как бы то ни было, но ясно, что после захвата Владимира Волынского перед руководителями интервентов встал вопрос о дальнейших планах. С этим связана и проявленная ими в начале 1241 г. медлительность, и особенная планомерность в разорении Галиции, в отличие от Волыни.

Волынские земли пострадали не слишком сильно по сравнению с той же Киевской или Болоховской землей. Возможно, некоторые отряды доходили до Берестья, так как именно здесь вернувшийся в 1242 г. на родину Даниил чувствовал смрад от гниющих и незахороненных тел погибших («пришедшу ко Берестью и не возмогоста ити в поле смрада ради и множества избьеныхъ»[485]). Но в целом из крупных городов разорению подвергся только Владимир. Луцк, как мы уже отмечали, не был затронут вторжением, не пострадал и Холм. Батый быстро начал отвод своих войск в направлении на Галич. Случилось это, судя по всему, в первых числах 1241 г., а к февралю монголы уже появились в верховьях Днестра. Здесь они задержались подольше, что подтверждается археологическими материалами.

Галич (современное село Крылос). План центральной части по Л. Чачковскому и Я. Хмелевскому. 1 — Золотой ток; 2 — «Базар»; 3 — Успенский собор, 1140-е гг.; 4 — (Порох, Яльна?), Поздняя Успенская церковь в с. Крылос, XVI в.; 5 — Митрополичья палата (новые палаты); 6 — первые валы; 7 — «Воротите»; 8 — оборонительная башня; 9 — «Галичина могила»; 10 — раскопанный старый вал; 11 — другие валы; 12 — три оборонительные башни; 13 — продолжение других валов за Мозолевым потоком; 14 — Благовещенская церковь; 15 — Ильинская церковь, 1160-е гг.; 16 — Воскресенская церковь, ок. 1180-х гг.; 17 — оборонительные валы. Черными широкими линиями обозначены оборонительные валы, местами исчезнувшие (Древнерусское градостроительство. М., 1993. С. 128)

Второй четвертью XIII в. датируется прекращение жизни в целой серии поселений, расположенных на условной линии, протянувшейся от города Кременец до верховьев реки Прут: города Плеснеск, Звенигород[486], городища Ясенив, Олесько (южнее Кременца), Городок (южнее Галича), Бильне Золоте (левый берег Серета), три городища близь села Зеленче, селище Болотня (междуречье Серета и Боброка), два городища у села Васильев на Днестре, Ленковецкое городище на Пруте, многочисленные городища Буго-Днестровского междуречья (Южная Подолия), около 60 городищ и селищ в верховьях Днестра, по Пруту и Серету (Северная Буковина) и др.[487]

Тем не менее центральным объектом для монгольских войск в этом районе оставался Галич, который был захвачен и сожжен. В летописи Даниила Галицкого он упоминается «в строчку» вслед за захватом Владимира Волынского и перед указанием на взятие многих других городов:

«…и приде к Володимеру и взя и копьемь, И изби и не щадя, тако же и градъ Галичь и ины грады многы, имже несть числа»[488].

Возродившись на старом месте после ухода монголов, Галич никогда более не приобрел того значения в общерусской жизни, которое имел до монгольского пленения. Разграбленный и обескровленный, он стал постепенно хиреть и вскоре был покинут жителями[489], превратившись в заштатное село, каковым и является ныне.

* * *

Проведя некоторое время в богатой Галиции, Батый практически всю ее разграбил, запасся продовольствием и дождался, когда спадет снег на карпатских перевалах[490]. Период раздумья закончился для него в начале марта 1241 г., и он все-таки решился на немедленное вторжение в Венгрию. Предварительно хан провел консультации со своими многочисленными приближенными и пленными русскими военачальниками. Летопись приводит забавный эпизод, согласно которому Батый спрашивал пленного киевского посадника Дмитрия о целесообразности скорого выступления в Европу и Дмитрий высказался за необходимость немедленно начать поход. Автор этого рассказа подчеркивает, что воевода преследовал цель поскорее вывести захватчиков с Руси, но — факт показательный — никто не хотел заступаться за соседей:

«Дмитриеви же Киевскому тысяцкому Данилову рекшу Батыеви: «Не мози мешкати в зимли сеи долго время, ти есть на Угры уже поити, аще ли умешкаешь, земля ти есть силна, съверутся на тя [и] не пустять тебя в землю свою»; про то же рече ему, виде бо землю гыбнущю Рускую от нечестиваго; Батыи же, послушавь съвета Дмитрова, иде въ Угры»[491].

По сути своих соображений Дмитрий был прав. Король Бела, несомненно, готовился к отпору, и медлить не стоило, ведь концентрация войск под его началом могла достигнуть значительной, критической для монголов величины. Нападению уже подвергались области Польши. В начале января 1241 г. отдельный отряд монголов переправился через Вислу и штурмом захватил Люблин, а затем Завихост, разорил ближайшую округу и дошел вплоть до Рацибужа (Racibórz, нем. Ratibor)[492]. Во время отвода войск с Волыни нападению подвергся и Сандомир, после захвата которого монголы разгромили малопольские войска под Турском (13 февраля 1241 г.)[493]. Затем интервенты на некоторое время отступили в Галицию. Однако свои намерения они в Польше уже продемонстрировали, и ожидать от правителей этой страны пассивности в оставшееся время вряд ли стоило. Чтобы не столкнуться с единой польско-венгерской армией, следовало торопиться и решительно наступать, что Батый и сделал.

* * *

Рашид-ад-Дин посвятил походу монголов в Европу еще более пространное сообщение, чем нападению на Северо-Восточную Русь. Это было для него значительно более важным событием. Начало вторжения он представляет таким образом:

«В хукар-ил, в год смерти Угедей-каана [по Джувейни, умер 11 декабря 1241 г.[494]], в весенние месяцы они [царевичи-Чингизиды] отправились через горы Марактан [вар. Баракбан; Карпаты] к буларам [полякам] и башгирдам [венграм].

Орда и Байдар, двинувшись с правого крыла, пришли в область Илавут [вар. Илавун, Уйлавут, Ублавун; Польша («Полония»)[495]]; против [них] выступил с войском Барз [вар. Берзенам, Базаранбам, «некто по имени Аяндбарз»; Генрих Благочестивый, сын Генриха Бородатого[496]], но они разбили его.

Затем Бату [направился] в сторону Истарилава [вар. Истари, Иснади; Эстергом, венгерская столица], сразился с царем башгирдов [венгров], и войско монгольское разбило их.

Кадан и Бури выступили против народа сасан[497] [где-то в Трансильвании] и после троекратного сражения победили этот народ.

Бучек, через Караулаг [Валахию] пройдя тамошние горы, разбил те племена [Кара]улага, оттуда, через лес и гору Баякбук [?], вступил в пределы Мишлява [вар. Пишладу, Милявдур, Мишлявруд; район Семиградья] и разбил врагов, которые там стояли, готовые встретить его.

Отправившись упомянутыми пятью путями, царевичи завоевали все области башгирдов, маджаров и сасанов и, обратив в бегство государя их, келара, провели лето на реке Тиса [ «Тиса и Туна»; Тисса и Дунай]»[498].

Не совсем понятно, почему, перечислив четыре пути, Рашид-ад-Дин заключает, что их было пять. Может быть, следует разделять действия одной из пар военачальников (Орда-Байдар и Кадан-Бури). Существует предположение, что у Орды была собственная миссия по покорению областей на севере Польши и в Пруссии, но для подтверждения этого недостаточно материала источников. Как бы то ни было, налицо традиционное деление монгольской армии на три фронта: правое крыло, левое крыло и центр.

Правое (северное) крыло составляли тумены Байдара и Орды, призванные обезопасить фланги основной армии Бату, направившейся в Венгрию через карпатские перевалы. Около 10 марта 1241 г. монголы вновь пересекли Вислу и заняли уже разоренный Сандомир. О численности их войск существуют различные мнения. Так, Г. Лябуда считал, что на территории Польши действовал только один монгольский тумен[499]. В. Т. Пашуто считал, что их должно было быть в два раза больше, так как участвовал тумен еще одного хана Орды[500]. Надо полагать, что на двух Чингизидов приходилось не менее чем 20-тысячное войско, а скорее всего, еще больше, так как зона их действий была слишком широка. К тому же, вступив на вражескую землю, они немедленно и безбоязненно разделились. От Сандомира тумен Орды (Кайду) направился для разорения внутренних польских областей в сторону Ленчицы и далее на Силезию, к Вроцлаву. Байдар (Пету) же пошел на Краков. Ханы не смущались численности своих армий, для которых все же 10 тысяч было маловато.

На полпути к Кракову Байдар столкнулся с ополчением малопольских городов, которым руководили краковский воевода Владимеж (Wlodzimierz) и сандомирский Пакослав (Pakosław). В сражении под Хмельником (Chmielnik) 18 марта 1241 г. он их разгромил, после чего осадил малопольскую столицу[501]. Местный (краковский и сандомирский) князь Болеслав Стыдливый (Bolesław Wstydliwy), сын Лешка Белого, вместе с семьей, включавшей его мать Гржимиславу, дочь киевского князя Ингваря Ярославича, заблаговременно покинул Вавельский холм и бежал в Венгрию к своему тестю королю Беле[502]. Бегство перед подходом монгольских войск было в те годы повальным «увлечением» князей. Единственно только, что маршрут Болеслав избрал необычный — в южных областях тоже шла война. Хотя и отступление на север могло казаться затруднительным благодаря действиям Орды, который мог выделить часть воинов для блокады Кракова.

Лишенные, как и киевляне, своих военных лидеров, обескровленные после гибели ополчения под Хмельником, оставшиеся жители малопольской столицы (многие также бежали в Германию и Венгрию[503]) не стали добровольно открывать ворота захватчикам и дали монголам жестокий бой на городских стенах и улицах. После кровопролитного приступа 28 марта 1241 г. изнуренные оккупанты даже не смогли установить полного контроля над всей территорией Кракова. Горстка ополченцев, укрывшись в храме св. Анджея, так и не сдалась и не была захвачена, сохранив под церковными сводами клочок свободной земли. Захватив много пленных и не задерживаясь, Байдар повел своих всадников через Рацибуж и Ополе на столицу Силезии Вроцлав, куда должен был подойти и Орда[504].

Генрих Благочестивый (Henryk Pobożny), сын Генриха Бородатого, спешно собирал в Силезии у городка Легница (Legnicą, нем. Liegnitz) полки из обширных своих и сопредельных земель. Воинством из Великой Польши и Кракова руководил воевода Сулислав (Sulisław), брат краковского воеводы Владимежа, погибшего под Хмельником. Из Верхней Силезии воинов привел опольский князь Мешко (Mieczysław). Большой отряд, включавший различных иноземных охотников, добровольцев из немецкого и чешского рыцарства, горожан, крестьян, возглавлял Болеслав, сын моравского маркграфа Дипольда. Группу тевтонских рыцарей привел прусский великий магистр Поппо фон Остерна (Poppo von Osterna). К нему же присоединилось и несколько тамплиеров и госпитальеров. Силезское воинство находилось под рукой самого Генриха. На соединение с ним спешил также чешский король Вацлав I (1228–1253 гг.) со своей армией[505].

О подходе войск из Мазовии или Куявии в источниках ничего не сообщается. Сказывалась давняя вражда между княжескими родами, а также упреждающие действия тумена Орды под Ленчицей.

Однако и без этого под знамена Генриха стеклось значительное по средневековым меркам воинство: по разным оценкам от 8 до 20 тысяч[506]. Направляясь на соединение с чешской армией (ок. 40 тысяч воинов), силезский герцог не стал оборонять свою столицу. Жители Вроцлава сами отбили приступ монголов. Вероятно, Байдар и Орда знали, что скоро войско их противников может утроиться, и не стали задерживаться для осады. Всё решали считанные дни.

9 апреля 1241 г. в понедельник войска сошлись на Добре Поле под Легницей[507]. Отряд моравского маркграфа Болеслава вместе с рыцарями-крестоносцами сформировал авангард европейской армии. Слева и справа от него, чуть поодаль, заняли позиции воины Сулислава и Мешко. Сам Генрих возглавил резервный полк и расположился вдали за основными силами.

Монгольское войско было расчленено также на четыре подразделения: три в ряд и одно, возглавляемое самим Ордой, в тылу. По сообщению польского летописца Яна Длугоша, первый копейный удар польско-тевтонского авангарда заставил интервентов отступить. Однако когда, по мнению европейцев, дошло дело до рыцарских рукопашных единоборств, монголы пытались всячески от них уклониться, делая ставку на лучников. Монгольские стрелы пробили брешь в христианском воинстве — погиб и сам маркграф Болеслав. Положение выправили только подоспевшие польские арбалетчики из отрядов Сулислава и Мешко. Чаша весов в битве вновь стала склоняться в пользу европейцев. Монголы стали отступать. Но в то же время до слуха воинов Сулислава и Мешко стал долетать кличь: «Бегите! Бегите!». Как впоследствии выяснили, его выкрикивал на польском разъезжавший по полю провокатор (Длугош пишет: «не известно, русского или татарского рода»). Князь Мешко принял клич за правду и побежал, увлекая за собой часть своего отряда.

Битва под Легницей 9 апреля 1241 г. Начало сражения. Миниатюра из «Жития Св. Ядвиги Силезской», 1353 г.

В кризисный момент стороны вводят в бой резервы: вперед выезжают князь Генрих и хан Орда. В жестокой рукопашной сталкиваются полки, трещат копья, хлюпает сталь, лязгают доспехи[508]. Несмотря на заверения летописца, исследователи сходятся во мнении, что силы сторон были примерно одинаковы — никто не имел численного преимущества. Польский летописец приписывает монголам использование колдовства, которое привело к перелому в битве и разгрому европейцев:

«…так как боевые порядки татар поредели, они начали подумывать о бегстве. Была в их войске между иными хоругвями одна огромной величины, на которой можно было увидеть нарисованный знак Х; на вершине древка этой хоругви торчало подобие очень уродливой и безобразной головы с бородой. Когда татары в едином порыве уже двинулись назад и приготовились бежать; знаменосец при той хоругви начал сильно размахивать той головой, а из неё сразу стали исходить пар, дым и туман с таким сильным смрадом, что из-за этой разошедшейся между войсками вони, поляки разомлели и едва живы остались, силы их покинули и они стали не способны к бою»[509].

Позднейшие исследователи считали, что здесь мы имеем дело с первым случаем использования химического оружия в боевых целях. Как бы то ни было, но после описанной «ворожбы» армия Генриха дрогнула и повернула к бегству. Силезского князя пытались вывести из битвы ближайшие соратники, но неудачно. Из вождей выжил только Мешко Опольский, бежавший ещё до конца сражения и укрывшийся в Легницком замке. Несмотря на то, что силы сторон были примерно одинаковы, азиатские дикари нанесли сокрушительное поражение одной из самых крупных армий цивилизованной Европы. Количество погибших измерялось тысячами — средневековые авторы называли до 40 тысяч павших. Погиб сам Генрих Благочестивый, а также многие представители рыцарства. Ян Длугош пишет, что монголы отрезали каждому убитому европейцу ухо и наполнили ими «девять больших мешков аж доверху»[510].

Был нанесен сокрушительный удар по престижу и достоинству европейского рыцарства, всплеск панических настроений прокатился по странам цивилизованного Запада.

После битвы под Легницей магистр Ордена тамплиеров во Франции Понс д'Обен срочно пишет письмо королю Франции Людовику IX, в котором излагает тревожные вести, полученные «от наших братьев в Польше», и указывает монарху на смертельную угрозу его государству, весь тон его письма передает едва скрываемое напряжение:

«Татарины опустошили землю Генриха, польского князя, и убили его со многими баронами и шестью из наших братьев, тремя рыцарями и двумя сержантами, а пятьсот из наших людей погибло, а трое из наших братьев, которых мы хорошо знаем, бежали. Вся земля Венгрия и Богемия опустошены, и при уходе они разделились на три отряда, и один находится в Венгрии, другой в Богемии и третий в Австрии.

Они разрушили две лучшие башни и три виллы, какие у нас были в Польше, и какие у нас были в Богемии и в Моравии разрушены. И мы подозреваем, что то же происходит в Алемании [Германии]. И знайте, что царь Венгрии и царь Богемии и два сына князя польского, и патриарх Аквилен с великим множеством народу не осмелились напасть ни на один из их отрядов. И знайте, что все бароны Алемании, и сам император, и все духовенство, и все церковники взяли на себя крест. И рыцари св. Иакова и братья Минориты в Венгрии подъяли крест, чтобы идти на татар.

Как наши братья, мы заявляем, что, если бы волею Господа они были побеждены, не найдется на пути их до Вашей земли, кто бы мог противостоять им»[511].

Никакого ответного выступления европейского рыцарства никогда не случилось. Эти слова скорее свидетельствуют о психологическом состоянии руководителей европейских стран, охваченных страхом перед неведомой и сокрушительной силой. Показательно, что магистр тамплиеров более подробно перечисляет тех людей, кто не решился напасть на монголов, чем тех, кто действительно выступил против них. Именно Легницкое сражение стало тем ориентиром для европейцев, по которому они интерпретировали и силу, И важность монгольской угрозы.

Осада Легницы. 9 апрель 1241 г. Миниатюра из «Жития Св. Ядвиги Силезской», 1353 г.

Разгром польской армии был полным. Князю Генриху, как когда-то и Юрию Владимирскому, отрезали голову, которую насадили на копье, и подступили к ближайшей Легнице[512]. Однако горожане ворот не открыли, а приступ отбили. И это был тупик. Никакого дальнейшего наступления на этом направлении быть не могло. Монгольские победы произвели впечатление, но подкрепить их было нечем. Небольшой по степным меркам отряд двух ханов, изрядно потрепанный в нескольких крупных сражениях, конечно, не выдержал бы еще одного столкновения с полноценным противником. Он даже не мог себе позволить планомерной осады небольшого Легницкого замка, который почему-то не хотел сдаваться при виде своего поверженного сюзерена. Потери в частях Байдара и Орды были очень большими. Это подтверждают и позднейшие свидетельства Плано Карпини: «…из этих татар многие были убиты в Польше и Венгрии»[513]. Кроме того, буквально в одном дневном переходе от места битвы находился опоздавший король Вацлав I со своей свежей армией. Все решил только один день и один дневной переход, который монголы успели совершить, а чехи — нет. Но теперь все опять могло измениться. И… Вацлав отступил.

Монгольское вторжение в Польшу. 1241 г.

Как победители, Байдар и Орда ограбили области вокруг Легницкого поля, а затем начали планомерный отход в сторону моравской границы через Одмухов и Рацибуж. Последний город они так и не смогли взять и, отойдя от него, 16 апреля покинули польские земли[514]. Расположившись в Моравии, можно было даже небольшими силами предотвратить возможность соединения чешской армии с войском венгерского короля Белы. Вероятно, в этом и был изначальный план для туменов Байдара и Орды: ворваться в Польшу, разорить ее и обеспечить спокойствие на правом фланге главных сил (со стороны Польши и Чехии). Задача была с блеском выполнена, теперь можно было спокойно разорять небольшие моравские города и монастыри, а затем перебраться в беззащитную Словакию.

* * *

Основные силы монгольской армии, возглавляемые ханом Бату, в это время, в начале (около 6-го числа) марта 1241 г., перешли через «Русские ворота» (Верецкий перевал) и спустились в долину Паннонии. Здесь их поджидала большая армия недавних коллег по кочевому скотоводству, угров (венгров), проделавших тот же путь, но на 300 лет раньше. Теперь им предстояло столкнуться с собственным отражением в искривленном временем зеркале. Исход показал, что венгры действительно «обрели Родину».

Наиболее подробное изложение событий монгольского вторжения в этом регионе оставил итальянский монах Рогерий из Апулии (Rogerius или Rogerios; Ruggero di Puglia), капеллан папского легата, попавший в 1241 г. в монгольский плен и вернувшийся из него лишь в 1243 г.[515] Он перечислял следующих «крупнейших королей из татар», вторгшихся в Венгрию: Бохетур (in militia potentior Bohetor), Кадан, Коактон (Coacton), Фейкан (Feycan), Байдар (Petu), Гермеус (Hermeus), Кхеб (Cheb), Окадар (Ocadar)[516]. Кроме Байдара и Кадана, отождествление других имен затруднительно. За именем «Окадар» может скрываться Орда, а «Бохетуром» может быть назван Субэдей-багатур. То, что в списке присутствуют Байдар и Орда, действовавшие на территории Польши и лишь потом переместившиеся в Словакию (входившую тогда в состав Венгрии), говорит о большой осведомленности Рогерия и одновременно о ретроспективности его изложения, составленного только в 1244 г. Автор старался охватить всех участников монгольского похода, независимо от степени их причастности. Поэтому вполне могли быть упомянуты и такие ханы, как Менгу (например, Гермеус) и Гуюк (например, Фейкан). Реального состава участников вторжения в Венгрию этот перечень не отражает[517].

Не позволяет он оценить и численность армии интервентов. Большинство ханов, участников осады Киева, были задействованы на флангах. Орда и Байдар увели на север примерно 25 тысяч всадников[518], столько же (или чуть больше: 30–35 тысяч) действовало на юге под началом Кадана, Бури и Бучека. У Бату для похода в Венгрию оставалось не более 45 тысяч воинов. Это примерно 5 туменов, из руководителей которых известен (по сообщению Джувейни) только один — Шейбан, младший брат Бату. Еще два (возможно, не полные) могли достаться по наследству от Менгу и Гуюка и возглавляться темниками неголубой крови (например, Субэдей или Бурундай). Один тумен должен был принадлежать лично Бату. Если суммировать все эти малоубедительные рассуждения, то в глаза бросается особая доминанта ханов из рода старшего сына Чингисхана Джучи. Среди участников не упомянуты два его сына (Берке и Тангут), которые, возможно, остались в тылу для контроля за уже покоренными областями. Старший, Орда, обходил северные земли, а на самом ответственном участке, в центре, действовали сам Бату и молодой Шейбан. Из расстановки войск видно, насколько важно было детям опального Джучи закрепить завоевание своими личными заслугами, участием в боях и славой. Представителям других родов было отдано на откуп менее значимое южное направление: север Балканского полуострова (Валахия, Трансильвания, Болгария, Сербия).

* * *

Наиболее раннее восточное свидетельство о западном монгольском походе обнаруживается в написанной в 1250-е гг. «Истории завоевания мира» («Тарих-и-джехангуша») персидского чиновника Джувейни:

«Когда Русь, кипчаки и аланы также были уничтожены, то Бату решил истребить келаров и башгирдов, многочисленный народ христианского исповедания, который, говорят, живет рядом с франками. Для этой цели он приготовил войска и по наступлении нового года выступил. Народы эти обольщались своею многочисленностью, пылом храбрости и прочностью орудий»[519].

Нельзя сказать, что король Бела не ждал интервентов. Об их подходе его предупреждали при личной встрече и Михаил Черниговский, и Даниил Галицкий, а по свидетельству монаха Юлиана, еще в 1237 г. Бату посылал к нему посольство (и не одно) с требованием покорности. После захвата Галича напряжение должно было только нарастать. Возможно, венгерский король, как и Юрий Владимирский, ждал, что, может быть, в этом году монголы не начнут вторжение: зима заканчивалась, а после покорения Руси войска устали. В начале 1241 г. он направил наблюдать за карпатскими перевалами воеводу (палатина) Дионисия (как Еремея Глебовича, «в сторожа»)[520]. Это случилось после отъезда от него Даниила, но, что примечательно, еще до захвата Галича, который венгры не стали защищать.

Описывая события 1239 г., архидьякон Фома Сплитский писал:

«…в те дни уже долетала до слуха каждого горестная молва о том, что нечестивый народ татар вторгся в пределы христиан, в земли Рутении; однако многие считали это вроде бы шуткой»[521].

Бела до последнего надеялся, что беда минует его. Свою армию он стал собирать только после того, как 10 марта ему сообщили, что Батый перешел Карпаты[522]. К Пешту начали стекаться ополченцы из всех областей королевства. Полки выставили города Секешфехервар и Эстергом. Большое войско привел брат короля хорватский герцог Кальман (Коломан). Прибыл даже небольшой отряд из Австрии во главе с беспокойным герцогом Фридрихом II Бабенбергом, который, однако, вскоре вернулся на родину. Австрийский сюзерен лично убил одного «татара» из авангардного монгольского отряда, подошедшего в конце марта в район Пешта, после чего счел себя удовлетворенным и уехал[523]. Как следует из источников, других иноземцев в армию короля Белы не прибыло. В первые годы правления Бела проводил политику на сокращение земельных пожалований за службу, отчего оттолкнул от себя большую часть венгерской знати, которая в минуту опасности не оказала ему помощи. Совсем незадолго до вторжения Венгрию покинули и укрывшиеся там половцы[524]. Как писал монах Рогерий, при подходе монгольских войск король «не имел в своем распоряжении вооруженных сил»[525].

Тем временем Батый беспрепятственно миновал горные перевалы и двинулся в сторону Эстергома. Путь проходил в обычном для монголов режиме. Города, отказавшиеся добровольно сдаться, подвергались штурму и разорению. Такая участь постигла Эрлау (Эгер) и Кёвешд[526]. Передовые части захватчиков — тумен хана Шейбана — в конце марта 1241 г. показались на окраинах Пешта. Венгры сочли его главными силами и дали бой, в котором обратили противника в бегство. Первая победа окрылила их. Бела срочно собрал войска и двинул их в направлении отступающего Шейбана. Последний в это время уже докладывал Бату о проведенных авангардных столкновениях. По словам Джувейни, хан Бату был шокирован численным превосходством венгров, у которых было 450 тысяч воинов. Далее передаются слова Шейбана, который говорил, что «их вдвое больше войска»[527]. Конечно, цифры персидским историком использовались преувеличенные, но масштаб все же был указан вполне достоверный: двукратное превосходство в численности венгров над монголами. Известно, что Бела вывел из Пешта 60-тысячную армию, а Бату, по нашим подсчетам, располагал не более чем 40 тысячами, часть из которых была рассеяна в окрестных землях[528]. Монголам ничего не оставалось, как полагаться на волю Неба: Бату уединился на высоком холме и два дня провел в усердной молитве. Этот любопытный сюжет также передает Джувейни[529]. Своевременная религиозная экзальтация хана-язычника привела к обратному результату, чем тот, который последовал после печальной молитвы князя Юрия перед битвой на Сити.

Войска сошлись в долине притока Тисы — реки Шайо (венг. Sajó, слов. Slaná нем. Salz, Солёная) у местечка Мохи (Muhi, Mohi) 11 апреля 1241 г., через два дня после битвы под Легницей. Венгры подготовились к сражению хорошо. Была избрана сугубо правильная тактика активной обороны. Армия стала лагерем, который был обнесен по периметру рядами сцепленных между собой телег, что делало бесполезными атаки конницы. Русский перебежчик из монгольского стана даже известил Белу о времени начала нападения[530]. Однако и военное искусство, и правильная подготовка, и храбрость королевских войск не сказались на исходе баталии.

Венгры позволили монголам захватить мост через Шайо и перевести войска на свою сторону. Кроме того, сказывалась очевидная несогласованность в действиях венгерских военачальников. Большинство старалось укрыться за укреплениями лагеря. Полки хорватского герцога Кальмана и колочского архиепископа Уголина (Hugolin), расположившиеся севернее лагеря основных сил, отразили первый монгольский натиск и выдержали более чем двухчасовой бой. Но многие дворянские дружины оказались менее стойкими. Сказались и внутренние распри венгерской знати, недолюбливавшей суровые манеры правления короля Белы. Все это и привело к решительному поражению и разгрому в битве под Шайо.

Монголы окружили венгров в их укрепленном лагере и начали планомерно уничтожать, забрасывая копьями и стрелами. Венгры попались в ловушку. Кучно составленные телеги и переплетенные между собой шатры не позволяли войскам развернуться, ограничивали их маневренность, люди и лошади путались в веревках, падали, становились лёгкой мишенью для метких кочевников. Вскоре битва переросла в форменную резню.

Обратившимся в бегство венграм позволили вырваться из лагеря. Их настигали потом, уставшими и обессилившими.

«Татары же, видя, что войско венгров обратилось в бегство, как бы открыли им некий проход и позволили выйти, но не нападали на них, а следовали за ними в обеих сторон, не давая сворачивать ни туда, ни сюда. <…> И когда они увидели, что те уже измучены трудной дорогой, их руки не могут держать оружия, а их ослабевшие ноги не в состоянии бежать дальше, тогда они начали со всех сторон поражать их копьями, рубить мечами, не щадя никого, но зверски уничтожая всех. Как осенние листья, они падали направо и налево; по всему пути валялись тела несчастных, стремительным потоком лилась кровь; бедная родина, обагренная кровью своих сынов, алела от края и до края», — вспоминал Фома Сплитский[531].

О том, что путь от Шайо к Пешту был «устлан телами убитых» писал и Рогерий[532]. Погибла бо́льшая часть армии и ее видные вожди, многие церковные лидеры: архиепископы эстергомский Матиас, колонский Уголин, епископ трансильванский Рейнольд, епископ Нитры Яков и другие[533].

Судьба обширной страны была решена в одной битве — идеальная для захватчиков ситуация. Никаких других возможностей противодействовать у Венгрии не было. Батый мог считать себя обладателем этой земли. В сочинении Симона «О деяниях королей венгерских» сказано:

«В его дни [Белы] монголы или татары вошли в Венгрию с трех сторон, с 500 тысячами вооруженных, да еще [с] центурионами, и декурионами около 40 тысяч. Упомянутый король, сойдясь с ними у р. Сайо, был побежден манглами в 1241 г. <…>, где уничтожено было все царство. А сам Бела бежал пред лицом их к морю…»[534].

Для монголов была только одна неприятность во всем происходящем: в сражении выжил король Бела, который бежал в Австрию. Он бросил все и всех. Его личный шатер был захвачен монголами, и позднее, по словам Плано Карпини, в нем жил сам Батый: «Шатры у него [Бату] большие и очень красивые, из льняной ткани; раньше принадлежали они королю венгерскому»[535]. Бела бежал к давнему недругу и сопернику герцогу Фридриху. Он засыпал западных правителей паническими письмами с просьбой о помощи. Он говорил, что под угрозой — вся Европа, но так и не был услышан.

Хроники того времени перенасыщены информацией о великом страхе, охватившем Европу после прибытия вестей о поражении под Легницей и Шайо. Торговые операции прекратились, люди бросали имущество и покидали насиженные места, расположенные в опасной зоне возможного продвижения дикой кочевой орды. Большая хроника Мэтью Пэриса (его часто неверно именуют Парижским) сообщает «о татарах, устремившихся из своих мест и опустошивших северные земли» (Северо-Восточную Русь), после чего «жители Готии и Фризии, боясь их набегов, не отправились, по обыкновению своему, в Англию и Гернемус, во время ловли селедки, какой нагружали свои суда»[536]. Возникла даже специальная молитва: «Господи, избави нас от ярости татар»[537].

Столь очевидная и близкая угроза, однако, совсем не вызвала в Европе прилива мужества и единения сил для сопротивления. Переписка венгерского короля Белы с папским престолом закончилась ничем[538]. Император Фридрих II в своих письмах к Беле и к английскому королю Генриху III, конечно, упоминал монголов, требовал нового крестового похода против них и даже вскользь продемонстрировал осведомленность о разорении Киева[539]. Но более всего его интересовало противостояние с папой Римским Григорием IX, отлучившим его от Церкви и призывавшим к крестовому походу не против монголов, а против него, Фридриха. Император действительно вскоре собрал большую армию, которую в июне 1241 г. двинул, но не на монголов, а на Рим. Все планы созыва в Нюрнберге добровольцев для нападения «против татар» остались лишь фантазией[540].

На просьбы венгерского короля смотрели с вниманием, но с реальными действиями временили. Для многих противостояние с монголами воспринималось как дело одной только Венгрии[541], за пределы которой захватчики пока не выходили, а если небольшие отряды и забредали, то их быстро и без особого труда уничтожали[542].

Венецианцы, например, гордились тем, что благородство не позволило им нанести удар в спину венграм, напасть на них, пока Венгрия сражается с язычниками. Венецианский хронист Андрей Дандоло писал по этому поводу: «Лишь из внимания к христианской вере венецианцы не причинили тогда [венгерскому] королю вреда, хотя многое могли против него предпринять»[543].

Другой ближайший венгерский сосед не был столь изысканным в вопросах веры и чести. Он просто захватил в плен несчастного Белу и потребовал выкуп. Этим героем был уже упоминавшийся выше австрийский герцог Фридрих, экзотический союзник Даниила Галицкого. В качестве выкупа он потребовал от короля 10 тысяч марок, а когда деньги были обещаны, захватил у Венгрии в качестве залога три западных приграничных комитата (Шопрон (Sopron), Мошон (Moson), Пожонь (Pozsony)). Всех бежавших под монгольским давлением жителей из соседних стран он грабил и облагал высокими поборами[544].

И все это происходило в 1241 г., в период продолжавшегося разорения Венгерского государства. Но, несмотря на пассивность союзников, разгром королевской армии, исчезновение титулованных руководителей, сопротивление рядовых людей внутри страны продолжалось. Когда отступающие дружинники провозили через Пешт тяжело раненного под Шайо хорватского герцога Кальмана, тот призывал горожан не оказывать сопротивления интервентам, положиться на их добрую волю и милость. Однако жители не последовали совету. Они не открыли ворота и выдержали трехдневный штурм, после чего все были вырезаны[545].

«Во время резни стоял такой треск, будто множество топоров валило на землю мощные дубовые леса. К небу возносился стон и вопль рыдающих женщин, крики детей, которые все время видели своими глазами, как беспощадно распространяется смерть. Тогда не было времени ни для проведения похоронных церемоний, ни для оплакивания смерти близких, ни для совершения погребальных обрядов. Грозившее всем уничтожение заставляло каждого горестно оплакивать не других, а собственную кончину. Ведь смертоносный меч разил мужей, жен, стариков и детей. Кто смог бы описать этот печальнейший из дней? Кто в состоянии пересчитать стольких погибших? Ведь в течение одного дня на небольшом клочке земли свирепая смерть поглотила больше ста тысяч человек. О, сколь же жестоки сердца поганого народа, который без всякого чувства сострадания наблюдал за тем, как воды Дуная обагрялись человеческой кровью» (Фома Сплитский)[546].

Ожесточенное сопротивление захватчики встречали повсеместно в Венгрии. Батый вынужден был изматывать свои войска в локальных столкновениях, штурмах малых крепостей на обширной территории. Численность войск снижалась, а их пополнение, судя по всему, было скудным. Приходилось сокращать область действия и концентрировать силы. К лету 1241 г. армии правого и левого крыла после обширного охвата далеких земель вновь сошлись в среднем течении Дуная.

Возглавлявшие левое крыло ханы Кадан и Бури ещё из-под Галича направились в Трансильванию, где, по сообщению Рашид-ад-Дина, провели три победоносных сражения[547]. Они появились 31 марта у Родны, 2 апреля — у Бистрицы (Бестерце), заняли Колочвар и затем двинулись на Варадин (румын. Орадя (Oradea), нем. Гросвардейн (Großwardein)), который взяли после упорного и кровопролитного штурма[548].

Другой маршрут проделал хан Бучек в сопровождении некоего «Бохетура» (Субэдея или Бурундая). По сообщению Рогерия, они «вместе с другими вождями, переправившись через реку, именуемую Серет, вторглись в землю половецкого епископа и, победив людей, которые собрались на битву, приступили к ее полному завоеванию»[549]. Монголы прошли Молдавию и обрушились на Семиградье, захватили и разорили такие города, как Дьюла-Фехервар (Вейсенбург), Темешвар, Арад, Перг[550]. В этих краях сохранилось множество легенд о борьбе населения с захватчиками.

Войска правого фланга после разорения Польши и победы под Легницей отошли в Моравию. Об их действиях в этих краях достоверных сведений не много. Известно, что они воевали в районе Опавы, Градищенского и Оломоуцского монастырей[551]. О занятии ими других городов (Бенешев, Пржеров, Литовель, Евичко) сохранились только легенды. В любом случае можно сказать, вслед за В. Т. Пашуто, что Моравия была разорена «на глубину четырехдневного перехода», о чем свидетельствуют и заметки Плано Карпини[552].

Перейдя Грозенковский и Яблоновский перевалы в апреле 1241 г., монголы покинули Чехию и приступили к покорению Словакии, являвшейся тогда частью все той же Венгрии. В этих областях они оставались вплоть до декабря 1241 г. и разорили здесь почти каждый уголок. Погрому подверглись словацкие жупы Земплин, Абов, Турна, Гемер вплоть до Зволенского леса, а также Ясовский монастырь. Были захвачены горные города Баньска Щтявница, Пуканец, Крупина. В некоторых областях Словакии монголы простояли на отдыхе около года и даже пытались наладить административное управление регионом через своих «бавилов», располагавших также и судебной властью. Количество воинов, вернувшихся из Польши и Моравии, было невелико. Они даже не могли захватить более или менее значительный город, отказавший им в покорности. Так, в Словакии монголам не покорились Братислава, Комарно, Тренчин, Нитра[553].

Лишь в самом конце 1241 г. Батый приказал изрядно поредевшим туменам Байдара и Орды спешно отойти в Венгрию, где приступить к осаде Эстергома[554]. Ясно было, что они опасались нападения свежего 40-тысячного войска короля Вацлава, которое уже давно готовилось к открытому столкновению[555]. Монголам не хватало сил для утверждения своего господства в Венгрии, для покорения других областей попросту не было людей. Тумены пополнялись плохо, а редели быстро. Кроме того, местное население оказывало упорное сопротивление, отказывалось сдавать города и сражалось до последнего. Фома Сплитский прямо указывает, и то же самое можно заключить из логики изложения в других источниках, что вплоть до зимы 1241–1242 гг. монголы не предпринимали операций за Дунаем, но ограничивали свои действия восточной частью Венгрии, Словакией и Трансильванией[556]. Даже на захват Буды (Будалии), находившейся на правом берегу Дуная напротив Пешта (будущей составной части Будапешта), монголы пошли только спустя 9 месяцев после взятия Пешта:

«По прошествии января [1242 г.] зимняя стужа лютовала более обыкновенного, и все русла рек, покрывшись от холода льдом, открыли прямой путь врагам. Тогда кровожадный вождь Кайдан (Caydanus) с частью войска выступил в погоню за королем. А наступал он огромными полчищами, сметая всё на своем пути. Так, спалив вначале Будалию (Budalia), он подошел к Эстергому (Strigonium)…»[557].

Принципиальным было завоевание венгерской столицы, Эстергома, хорошо укрепленного города с большим гарнизоном, усиленным ополченцами из окрестных сел. Монголы согнали множество пленных для того, чтобы землей и их телами засыпать ров, в то время как по крепостным стенам и днем и ночью били сразу 30 пороков. Жители стойко оборонялись, а когда стало ясно, что им не удержаться, решили не оставлять захватчикам ничего ценного и уничтожить свое имущество. Были сожжены все склады товаров, все драгоценности зарыты в землю, а лошади перебиты. Город пал после продолжительных кровопролитных уличных боев. Взбешенный Батый приказал растерзать тех, кто выжил[558]. Однако и после этого не удалось захватить цитадель (внутренний замок) Эстергома, в котором засел отряд арбалетчиков во главе с испанцем Симеоном[559].

Экспансионистский заряд интервентов явно ослаб. Сохраняя за собой принципиальную победу, монголы упускали частные случаи сопротивления. Многие венгерские крепости они так и не взяли. Не удалось им захватить даже такие небольшие укрепления, как монастырь св. Мартина Паннонского (Паннонхалма), обороной которого руководил аббат Урош, не говоря уже о крупных городах, подобных Секешфехервару, не открывшему ворот захватчикам даже после разгрома своего ополчения в битве при Шайо[560].

Выкупившись из австрийского плена, король Бела в мае 1241 года осел в Загребе, где всё лето ожидал дальнейших действий интервентов[561]. Собственных войск собрать не удалось, и он, заметив оживление монголов в приближении зимы, бежал в Далмацию. Сначала король прибыл в Сплит, а потом через Трогир перебрался на ближайшие острова, попасть на которые монголам было затруднительно.

В целом поход Кадана в Хорватию и Далмацию уже нельзя было назвать вторжением. Судя по всему, остальное монгольское войско вместе с Батыем даже не переходило Дунай или, по крайней мере, не отдалялось от него. Кадана послали в погоню за Белой, чья смерть должна была стать логическим завершением похода и покорения страны.

Монгольское вторжение в Венгрию. 1241–1242 гг.

После Эстергома монголы захватили Альбу и разорили Загреб, в котором уже не застали венгерского самодержца. Более таких крупных операций они уже не предпринимали. Штурмовать маленькие окруженные водой далматинские городки Кадан не решался. В этих местах к противостоянию с захватчиками присоединились многочисленные партизанские отряды, изматывавшие интервентов мелкими стычками, саботажем и провокациями. Под Трогиром, например, прославился отряд Степко Шубина с острова Брибира. В Венгрии стал известен отряд из Чернхазе, возглавляемый Ланкой Прекрасной[562].

Весь проход по адриатическому побережью был для усиленного тумена Кадана тяжелым испытанием. В районе Сплита и Трогира Кадан оставался весь март 1242 г., но так и не захватил ни одного города. Решив поначалу, что Бела укрылся в горной крепости Клис невдалеке от Сплита, монголы начали её штурмовать, но немедленно отступили, как только выяснилось, что короля там нет. Примерно то же происходило и под стенами Сплита. Монголы несколько раз подходили к городу, но так и не решились на штурм[563]. Контрастом этому предстает рассказ того же Фомы Сплитского о штурме того же Сплита, оказавшего неповиновение королю, венгерскими войсками бана Дионисия в 1244 г. В ходе штурма под натиском нападавших, которые «беспорядочной толпой приступом взобрались на стену», обрушилась городская стена. Был сожжен почти весь город — «более пятисот строений». Численность противостоявших войск можно определить по количеству погибших: у сплитчан — 10 человек, а у венгров — «почти тридцать человек». Из других известий можно узнать, что всё население города Сплита в 1239 г. составляло «почти две тысячи мужей»[564]. И даже такие городки вызывали у монголов нерешительность. Трогир они также не взяли, и промучившись в поисках Белы более месяца, в начале апреля 1242 г. начали отход.

«…покинув земли Хорватии, они прошли по дукату Боснийской провинции. Уйдя оттуда, они прошли через королевство Сербия (Seruie), которое зовется Рашкой (Rasia), и подступили к приморским городам Верхней Далмации (superioris Dalmatie). Миновав Рагузу (Ragusium), которой они смогли причинить лишь незначительный ущерб, они подошли к городу Котору (Catariensem ciuitatem) и, предав его огню, проследовали дальше. Дойдя до городов Свач (Suagium) и Дривост (Driuosten), они разорили их мечом, не оставив в них ни одного мочащегося к стене. Пройдя затем ещё раз через всю Сербию (Seruiam), они пришли в Болгарию (Bulgariam), потому что там оба предводителя, Бат (Bathus) и Кайдан (Caydanus), условились провести смотр своим военным отрядам»[565].

Хорошо укрепленный Котор монголы таки взяли и сожгли, но Дубровник (Рагузу) даже не пытались штурмовать. Весной-летом 1242 г. их уделом были грабежи сельского населения и захваты небольших городков типа Свача и Дриваст (близ Шкодера)[566].

Адриатика стала тупиком «татарского нашествия» (венгр. tatárjárás). В начале 1242 г. монголы после продолжительного отдыха в Паннонии начали отход домой. Батый попал в очень тяжелое положение, из которого зимой 1241–1242 гг. не было видно выхода. Потери его армии были колоссальными: надо полагать, не менее половины. Позднее Плано Карпини видел в ставке Гуюка специальное кладбище, «на котором похоронены те, кто был убит в Венгрии, ибо там были умерщвлены многие»[567]. Уже к лету 1241 г. Батый начал стягивать свои армии в район среднего Дуная, а зимой смог двинуть на покорение Хорватии-Далмации только войско Кадана, то есть не более 10–15 тысяч всадников. Под началом самого Бату и других ханов осталось немногим больше. Всю осень 1241 г. монголы провели в безуспешных попытках наладить оккупационный аппарат и администрацию в Паннонии, где они собирались основать базу для дальнейших вторжений в глубь Европы. Об этом писал Рогерий[568]. Судя по всему, план такого рода так и не был реализован. Не хватало воинов и смирившегося населения. Города отказывались сдаваться, а законного короля Белу поймать не удалось.

* * *

Смерть 11 ноября 1241 г. великого хана Угэдея, как уже давно заметил В. Т. Пашуто, стала отличным предлогом для почетного отступления Батыя из Европы. Версию о том, что основным поводом к возвращению была необходимость участвовать в выборах нового хана, выдвигали еще средневековые авторы, а в современной литературе ее сторонниками являлись Г. В. Вернадский и Л. Н. Гумилев[569]. Такой подход грешил односторонностью. Например, находившийся в таком же положении, как Батый, но в Сирии хан Хулагу не стал отводить войска из-под Алеппо и Дамаска, но отъехал сам, передав руководство темнику Кет-Буге. Вовсе не требовалось прекращать войну для того, чтобы съездить в Монголию. Основные причины были иного характера.

Рашид-ад-Дин писал о завершении Западного похода так:

«Тот год закончился [у них] в тех краях. В начале тулай-ил, года зайца, соответствующего 640 г. х. [1 июля 1242 — 20 июня 1243 г. по Р. Х.], освободившись от завоевания того царства, они ушли обратно, провели лето и зиму в пути и в могай-ил, то есть год змеи, соответствующий 641 г. х. [21 июня 1243 — 5 июня 1244 г. по Р. Х.], прибыли в свой улус и остановились в своих ордах»[570].

Неопределенная формулировка «освободившись от завоевания» призвана была затемнить реальный результат: никакого завоевания не состоялось. К огромным потерям от наступательных боевых действий прибавлялись погибшие при подавлении многочисленных восстаний в тылу, на территории уже покоренных стран. В 639 г. х. (12 июля 1241 — 30 июня 1242 г. по Р. Х.), как пишет Рашид-ад-Дин, «кипчаки [половцы] в большом числе пошли войною на Кутана [Кадана] и на Сонкура [возможно, Тангута], сына Джучи»[571]. В то же время (1241 г.) кроме половецкого бунта состоялось и возмущение в Волжской Болгарии «тамошних владельцев Баяна и Динеки»[572]. Все восстания были жестоко подавлены, но их возможность сохранялась и продолжала отвлекать силы от основного театра военных действий.

Великий Чингисхан завещал, что монголы «должны подчинить себе всю землю и не должны иметь мира с каким народом, если прежде им не будет оказано подчинения»[573]. Такое установление могло расцениваться как закон. Венгрия формально считалась покоренной: ее армия была разбита, а сюзерен бежал. Никто не мог упрекнуть Батыя в трусости и неудаче. Смерть великого хана создавала благоприятный повод для возвращения в степи Дешт-и-Кипчак, где можно было отдохнуть, откормить лошадей и подготовиться для новой атаки в Европу. Второго похода она бы не выдержала.

Отход в символический год зайца проходил тихо и относительно мирно — через Боснию, Сербию и Болгарию, земли ещё не подвергшиеся разорению. Весь путь был проделан практически без стычек с местным населением[574] и потому не замечен большинством источников (в частности, русских).

По Рашид-ад-Дину, они «осенью [1242 года] опять направились обратно, прошли через пределы Тимур-кахалка [Валахия] и местные горы»[575]. Армия более не представляла ничего общего с той, о которой автор «Истории французского королевства» писал, что она на марше вытягивается на «18 миль в длину и 12 в ширину»[576]. В живых осталась ее меньшая часть, которая торопливо двигалась по направлению к тучным лугам и низовьям Волги. Говорить о поражении при такой раскладке событий не приходится, но и одержанная победа имела резкий привкус разочарования.

Глава 3

Последствия

Они берут дань также с тех народов, которые находятся

далеко от них и смежны с другими народами,

которых до известной степени они боятся и которые

им не подчинены, и поступают с ними, так сказать,

участливо, чтобы те не привели на них войска или

также чтобы другие не страшились предаться им.

Иоанн де Плано Карпини [577]

§ 1. Южная и Западная Русь после ухода монголов

Как только Даниилу, отсиживавшемуся в труднопроходимой Мазовии, доложили, что монгольские войска оставили Южную Русь, он попытался вернуться в свое княжество. Однако оказалось, что такового более не существует. Уже в первый на пути город Дорогичин его не пустили. Засевший там «держатель», не названный в летописи по имени, объявил о своей независимости. Более того, двигавшемуся с малой дружиной Даниилу пришлось смиренно принять этот факт. Позднее он накажет сепаратиста и жестоко расправится с поддержавшими его горожанами, но пока приходилось терпеть.

Миновав Дорогичин, Даниил и его брат подошли к Берестью. Далее их подстерегали очередные неожиданности. Они встретили разоренную землю и сожженные поселения, горами трупов были завалены храмы Владимира Волынского, в государстве царил административный хаос. Местное боярство захватывало оставшиеся бесхозными земли и демонстрировало в них полное самоуправство. В Галиче «вокняжился» некий Доброслав Судеич, «попов внук», который пытался распространить свою власть и на Понизье, а Перемышльскую «горную страну» прибрал к своим рукам боярин Григорий Васильевич:

«…бояре же Галичьстии Данила княземь собе называху, а саме всю землю держаху; Доброслав же вокняжилъся бе и Судьичь, поповъ внук, и грабяше всю землю, и въшедъ во Бакоту все Понизье прия, безъ княжа повеления; Григорьи же Васильевичь собе горную страну Перемышльскую мышляше одержати. И бысть мятежь великъ в земле и грабежь от нихъ»[578].

На словах верховным сюзереном пока признавался Даниил, от которого совершенно недвусмысленно требовали признания за боярами новых приобретений. При этом намекали, что на Галич есть и другие претенденты, такие как черниговские Ольговичи, которые вернулись из Польши вслед за Романовичами.

Волынским князьям требовалось время, чтобы собрать войска и силой утвердить свое превосходство. Однако теперь, после монгольского погрома, это сделать было очень и очень сложно. Даниилу приходилось лавировать. Он послал к Доброславу для переговоров «столника своего» Якова, который должен был договориться с галицким «держателем» полюбовно: Доброслав принимал Галич в лен из рук Даниила, но тот возвращал князю его доходы от продажи Коломыйской соли (верховья р. Прут). Договоренность практически была достигнута, но в последний момент выяснилось, что Доброслав уже самовольно распорядился Коломыей — отдал ее в держание (от своего имени) неким Лазорю Домажирцу и Ивору Молибожичу, которые «кланялись» ему как своему господину. На возмущенный вопрос Якова: «Как ты можешь без княжьего повеления раздавать волости, которыми повелевает только князь, выдавая их своим дворянам?!» («Како можеши бес повеления княжа отдати ю сима, яко величин князи держать сию Коломыю на роздавание оружьникомъ [т. е. служилым дворянам]»), — Доброслав только рассмеялся («он же усмеявься»)[579]. Вернувшись, Яков все рассказал Даниилу, но тот ничего поделать не мог, он выжидал. Как писал М. С. Грушевский, «Данило чув ще себе не досить сильним, аби взяти за роги сю боярську олїгархію»[580]. Вскоре ему подвернулся случай продемонстрировать свои властные полномочия.

Судя по всему, галицкие бояре не смогли самостоятельно повластвовать и более года. Уже зимой 1241–1242 гг. между новоявленными владетелями соседних областей, Галича и Перемышля, разгорелся конфликт, разрешать который они направились, как то и велит феодальное право, к своему сюзерену — Даниилу. Князь посмотрел на заносчивых подданных и, посоветовавшись с братом, арестовал их, восстановив прежнюю вертикаль власти[581].

* * *

Не всем жителям Галиции понравились эти действия Романовичей. Начали зреть заговоры, традиция которых вполне утвердилась за последнее десятилетие: появились желающие пригласить на княжение черниговскую династию. Ольговичи этому только способствовали.

Вернувшись из Польши, Михаил Всеволодович оставил без продолжения установившиеся накануне монгольского нашествия добрые отношения с Даниилом и Васильком. Он прошел Волынские земли, «не показа правды», и занял Киев, откуда послал Романовичам весть о своем вокняжению Подобный формат поведения, разумеется, не соответствовал тому, который ожидался галицко-волынскими князьями. Однако политическая ситуация теперь радикально изменилась по сравнению с летом 1240 г. Масштаб возможных вооруженных конфликтов между княжествами снизился чрезвычайно. Даже небольшая дружина теперь могла восприниматься как серьезная сила. Вокруг царствовали разор и смерть. Горстки людей укрывались в неприступных лесных дебрях и болотах. Править было некем, поэтому и статус владетеля того или иного города, точнее его руин, был малозначимым.

Непочтительные действия Михаила были не замечены Романовичами. Все оставалось в рамках приличия, которое, как мог, поддерживал и старший Ольгович. Вернувшись к Киеву, он поселился «под» сожженным и опустевшим городом «въ острове»[582]. Это соответствовало достигнутым в 1240 г. договоренностям с Даниилом: Михаил получил Киев и более не претендовал на Галич. Однако теперь у него подрос сын Ростислав (1223 г. рождения)[583], которому по воле отца должно было теперь владеть разоренным и небезопасным Черниговом. Надо полагать, молодого отпрыска это не устраивало, и он начал готовить план возвращения себе Галича.

Примерно весной 1242 г. Ростислав подговорил «Болоховских князей» и «остатокъ Галичанъ» на совместные действия против только устанавливавшейся в Галиции власти Даниила. Лишь недавно были пленены Доброслав и Григорий Васильевич. Теперь по землям ездили специальные княжеские чиновники, призванные описать злоупотребления бояр за время их вольницы: «…исписати грабительства нечестивыхъ бояръ, утешити землю»[584]. Надо полагать, подобный документ готовился для публичного судилища над незаконными держателями из бояр. Аналогичную ситуацию можно было наблюдать в Англии в 1275 г., когда вступивший на трон Эдуард I проводил опись злоупотреблений баронов в период Гражданской войны (так называемые «Изыскания старьевщика», Ragman quest), после чего созвал парламент для вынесения приговора виновным.

С целью оценить ущерб Даниил весной 1242 г. послал к низовскому городу Бакоте своего печатника Кирилла, будущего митрополита. Здесь его и застал Ростислав, направившийся с союзниками в эту область создавать базу для нападения на Галич. После безуспешной стычки у ворот города Ростислав вступил в переговоры с Кириллом («бившимъ же ся имъ у врат, отступився, хотяше премолвити его словесы многыми»). Тот стал укорять княжича в неблагодарности по отношению к князьям Даниилу и Васильку, оказавшим ему с отцом многие «добродеяния»:

«Не помниши ли ся, яко король Угорьскыи изгналъ тя бе изь земле сь отцемъ ти? Како тя въсприаста господина моя, уя твоя, отца ти въ велици чести держаста и Кыевъ овецаста, тове Луческъ вдаста, и матеръ твою и сестру свою изь Ярославлю руку изъяста и отцю ти вдаста!»[585].

Велеречивый Кирилл отвлек юношу благочинными наставлениями и, когда тот отвлекся или смутился, сделал внезапную вылазку из крепости. Застигнутый врасплох, Ростислав побежал, причем по дороге растерял свое воинство и ушел за Днепр[586]. В этой своей попытке захватить Галич он потерпел полное фиаско. Причем своими действиями Ольгович выдал Даниилу всех его противников. Реакция Романовичей не заставила себя ждать.

Как только Кирилл известил жителей о случившемся, они приступили к активным действиям. Даниил собрал всех наличных «воев», включая дружину брата Василька, который остался стеречь границы с Литвой, и направился наказывать Болоховских князей. Были заняты их города «Деревичь Губинъ и Кобудъ, Кудинъ городець, Божьскыи Дядьковъ»[587]. Последний, Дядьков, брал печатник Кирилл с тремя тысячами «пешець» и 300 «коньникъ», после чего прошелся («пленивъ») по Болховской земле «и пожегъ»[588]. Будущий митрополит отличался крутым и воинственным нравом.

Кроме этих подробностей, летопись содержит и изложение «вин» болоховцев: «…оставили во ихъ Татарове, да имъ орють пшеницю и проса; Данилъ же на не волшую вражьду, яко отъ Тотаръ болшую надежу имеаху»[589]. Оказывается, их участие в борьбе за Галич на стороне Ростислава вовсе не является главной причиной. В основном они обвинялись волынцами в том, что оказывали продовольственную помощь монголам в период их похода в Европу. Нет никакого сомнения, что перед нами — поздняя акцентировка, которая не являлась существенной в 1242 г. У Болоховских князей, столкнувшихся с армией Бату, не было выбора, причем в этой своей торговой деятельности с новыми хозяевами степи они не были ни одиноки, ни оригинальны. Позднее это могло выглядеть предосудительно, но в те годы — ничуть.

* * *

Только Ростислав «одинако не престааше», как записано в летописи, после разгрома Болоховской земли. Более того, деятельность Романовичей практически не ослабила его позиций в Галиче. Наоборот, уже вскоре власть в городе захватывает великий боярин Владислав, который приглашает на княжение молодого Ольговича и принимает от него руководство галицкой тысячей. В начале осени 1242 г., когда монголы еще находились на Балканах, Западная Русь опять была охвачена междоусобицей и расколота на враждующие группировки: Ростислав с галицкими боярами (тысяцким Владиславом с сотоварищами) против волынских князей Даниила и Василька. Престарелый Михаил Черниговский, казалось бы, на этот раз в событиях участия не принимал, но пребывал в днепровской столице, восстановление которой должно было его особенно заботить.

Романовичи на новый захват Галича среагировали очень быстро: «…скоро поидоста на нихъ»[590]. Ростислав испугался стремительного наступления волынских дружин и бежал в Щекотов. Вместе с ним город покинули Владислав, епископ Артемий и другие сторонники. Видимо, оборонительные сооружения спустя полтора года еще не были восстановлены: местный «самодержец» Доброслав в период своего правления обустройством не занимался, а Даниил еще не имел такой возможности. Укрыться повстанцам было не за чем.

Романовичи погнались за отступающим противником, но внезапная весть заставила их остановиться. Батый начал отход из Европы:

«…весть приде ему, яко тотарове вышли суть и[зъ] земле Угорьское, идуть в землю Галичьскую и того вестью спасеся [Ростиславъ] и неколико от бояръ его ято бысть»[591].

Судя по всему, часть монгольских войск должна была возвращаться через Галицию, что должно было насторожить местного властителя, заставить его прекратить погоню и отвести полки в укрытия. Однако, кроме как о прекращении погони, в летописи ничего не говорится. Напротив, сразу вслед за известием о спасении Ростислава сообщается о желании Даниила «уставить» («уставити», «установити») свою землю. С этой целью князь направился к городу Бакота и крепости Калиус на Днестре — русским поселениям, находившимся в зоне прохода монгольских туменов с Балкан в Половецкую степь. Причем рать, изгнавшая перед этим Ростислава из Галича, была распущена. Василько отъехал обратно во Владимир Волынский, а дворский Андрей с другой частью дружины был послан на занятие Перемышля, в котором укрылась часть сторонников Ольговичей (в частности галицкий епископ Артемий и Константин Рязанский[592]).

В следующей летописной статье говорится, что монголы гнались за Ростиславом, но тот бежал в Венгрию, где женился на дочери короля Белы, а Даниил в это время был в крепости Холм, и к нему прибыл «половчинъ его именемь Актаи», известивший о возвращении Батыя из Венгрии. Кроме того, Актай сообщил о том, что монголы направили на поиски Даниила отряд под командованием багатуров Маномана и Балая. После этого князь оставил Холм и отъехал к брату Васильку (вероятно, во Владимир) вместе с митрополитом (уже!) Кириллом, «а Татарове воеваша до Володавы и по озерамъ много зла створше»[593].

Обращает на себя внимание схожесть известий двух вышеописанных статей. Создается впечатление, что перед нами — два варианта сообщения об одних и тех же событиях осени-зимы 1242 г., когда Ростислав действительно был изгнан из Галича и бежал в Венгрию, а Батый вернулся в Причерноморские степи. Однако это не совсем так. Во второй статье упоминается брак Ростислава и дочери короля Белы, состоявшийся не сразу после его бегства, а Кирилл назван митрополитом, что допустимо только после 1246/47 г. Причем и о монголах в первой статье говорится, что они только что «вышли» из Венгрии, а во второй, что «Батыи [уже] воротилъся есть изо Угоръ и отрядилъ есть на тя два богатыря»[594]. Таким образом, даже если признать вторую статью более поздней и обобщающей больший промежуток времени, то описанные события все равно никак не могут переплетаться.

Последовательность произошедшего реконструируется таким образом. Осенью 1242 г. Даниил изгоняет из Галича Ростислава, погоню за которым прекращает после получения известия о возвращении монголов из Европы. Далее Романовичи приступают к срочному приготовлению укреплений для возможного столкновения с захватчиками. Для подготовки крепостей к предполагаемому вторжению Даниил едет на Днестр, Василько — к Владимиру, а дворский Андрей захватывает Перемышль. Монголы действительно проходят рядом, но нападений не предпринимают. Только задевают дружину обездоленного Ростислава. После того как зимой в начале 1243 г. Батый прибыл в Волго-Донское междуречье, он посылает в покоренные русские земли небольшие конные отряды, призванные сообщить местным властителям, что им следует прибыть в его ставку на поклон и уложение отношений[595]. Весть об этом застает Даниила в Холме, но князь уклоняется от встречи с монгольскими посланниками. Отряд Маномана и Балая, обескураженный поведением местного властителя, в озлоблении громит сельские поселения вплоть до Володавы в среднем течении Западного Буга.

* * *

Очевидно, что контакт между галицко-волынским князем и Батыем в 1243 г. установлен не был. В то время как Ярослав Суздальский направился на Нижнюю Волгу в монгольскую ставку, Даниил приглашение проигнорировал.

Так же, судя по всему, поступил и Михаил Всеволодович Киевский (Черниговский). Летопись сообщает, что как только он узнаёт о браке своего сына с дочерью короля Белы, то немедленно отправился («беже» = побежал) в Венгрию[596]. Подобные эксцентричные действия должны были быть связаны с некоей угрозой для него. О каких-либо акциях, направленных против Киева или Чернигова со стороны Даниила, мы не знаем. Скорее всего, эти разоренные области не интересовали волынцев, их заботил Галич, более удаленный от Половецкой степи («Комании»). Выходить к Днепру они не собирались, в противном случае летописец, панегирист Даниила Романовича, обязательно отметил бы это — претензии на древнерусскую столицу оставались явлением почетным и знаменательным, подчеркивающим величие и амбиции князя претендента. Ничего подобного мы не наблюдаем. Михаил просто бежит в Венгрию. Но в Венгрии его родной сын и новоиспеченный тесть «чести ему [Михаилу] не створиста»[597]. Вскоре разгневанный («розгневався на сына») князь снова вернулся на Русь, на этот раз в Чернигов.

Во всех отношениях примечательная ситуация, которая изобилует зонами недосказанности. До нас не дошло никаких письменных источников киевского или черниговского происхождения, повествующих об этом периоде. Мы не располагаем какими-либо обрывками летописания Ольговичей. На Волыни и на северо-востоке образ князя Михаила неизменно представляется в неблагоприятном свете и кратко. Как Ярослав, так и Даниил были его соперниками. Поэтому все рассуждения о действительных причинах ссоры Михаила Черниговского и его сына, выступающего в союзе с венгерским королем, остаются предельно гипотетичными. Затруднительна для определения даже датировка этих событий. Летописная конструкция выглядит так: Ростислав с Белой не оказали Михаилу чести, после чего князь разгневался, вернулся в Чернигов и далее направился к Батыю «прося волости своее от него»[598]. В монгольской ставке Михаилу велели «поклонитися огневи и болваномъ ихъ», что невероятно возмутило невоздержанного и свободолюбивого князя. Он «укори и[хъ] и глухыя его кумиры», после чего был (вместе со своим боярином Федором) заколот по приказанию хана. Батый был оскорблен хамским отношением русича к кумиру (идолу) Великого Чингисхана, а также нежеланием того очиститься, пройдя между двумя кострами. Другие русские князья исполняли эти процедуры, но черниговский своеволец отказался. Его постигла унизительная мученическая смерть[599], благодаря которой он был вскоре причислен Церковью к лику святых. Считается, что инициатором почитания «Мучеников Михаила, князя Черниговского, и боярина его Феодора» была дочь Михаила Мария (ум. 1271 г.), мать Бориса и Глеба Васильковичей, князей Ростовских[600]. Вскоре в его честь был возведен в Ростове деревянный храм, сгоревший от удара молнии в 1288 г.[601] Такая скорость для утверждения нового праздника весьма необычна и отражает решительное стремление семьи Васильковичей закрепить новый культ. По их инициативе была создана также «Повесть об убиении Михаила Черниговского», сохранившаяся в большом количестве списков, как в составе летописей, так и отдельно[602]. Традиционно считается, что князь погиб 20 сентября 1246 (6754) г. Эту дату используют как историки-исследователи, так и священнослужители[603].

Однако ближайшее рассмотрение источников не позволяет согласиться с этой датировкой однозначно. В Новгородской І летописи смерть Михаила отмечена 18 (или 8) сентября 1245 (6753) г., в Софийской I — 23 сентября 1245 (6753) г., а в Воскресенской — 23 сентября 1246 (6754) г.[604] Если признать более достоверной действительно используемую в «Повести об убиении Михаила» и традиционную дату 20 сентября[605], то год смерти князя следует вынести за скобки. Наиболее часто встречается 1245 (6753) г.[606], чуть реже 1246 (6754)[607], а порою и 1247 (6755) г.[608] Для уточнений попробуем выбрать некий временной ориентир, на который вполне можно будет положиться. О смерти Михаила, произошедшей где-то на Волге, сообщить было практически некому, да и интерес к точной дате могли проявить только в Чернигове и Ростове. Фактически мы располагаем известиями только из последнего города, куда информация попала, скорее всего, очень не скоро и через пятые руки. Другое дело — известие о смерти великого князя Ярослава Всеволодовича на пути из Каракорума. Его можно датировать сразу по нескольким независимым источникам (русские летописи, записки Плано Карпини), к тому же в источниках никогда не бывает расхождений в этой дате — 30 сентября 1246 г.[609] При этом смерть Ярослава в летописях всегда отмечена после смерти Михаила, что естественно, но иногда эти сообщения разнесены в разные погодные статьи, что заставляет призадуматься[610]. Вероятно, о точной дате убийства Михаила велись разные толки, но позднее она была привязана к комплексу известий о коварстве монгольских ханов, травивших и губивших русских князей. Поэтому гибель Михаила и Ярослава, давних врагов, была совмещена в некоторых сочинениях в одну статью, к тому же весьма бедную на другие события. Последовательность изложения в летописце Даниила Галицкого также заставляет удревнить поездку Михаила к Батыю. Если брак Ростислава с дочерью Белы состоялся около весны 1243 г., то черниговский князь мог прибыть в Венгрию примерно осенью этого года, а уже зимой вернуться (надо полагать, ситуация с тем, что «чести» ему не оказали, сложилась достаточно скоро). Таким образом, отъехать на Волгу Михаил имел возможность начиная с весны 1244 г. Ход изложения в Ипатьевской летописи ведет к тому, что эта поездка состоялась сразу после возвращения Михаила из Венгрии, то есть в том же 1244 г. Возможно, следует несколько более широко разносить события этих лет, и тогда мы выйдем на вполне подтверждаемую в письменных источниках дату 1245 (6753) г., притом что 1246 г. остается слишком удаленным, как и все последующие.

* * *

О событиях на юге и западе Руси, произошедших после 1242 г., рассуждать очень сложно. Летописные известия становятся эпизодическими, причем последовательность их изложения нарушается. После сообщения о судьбе Михаила Черниговского, охватывающего произошедшее за два-три года (1243–1245 гг.), следует серия вставок с рассказами о разновременных событиях, из которых только некоторые имеют отношение к противостоянию с монголами. Здесь размещены совершенно независимые повести о войнах Романовичей с Польшей, Литвой и ятвягами.

Походы под Люблин и Завихост против краковского князя Болеслава Стыдливого, сына Лешка Белого, можно датировать по польским источникам (1243–1244 гг.). Эти предприятия Даниил и Василько совершили ради поддержки союзного князя Конрада Мазовецкого. После гибели 9 апреля 1241 г. в битве при Легнице Генриха Благочестивого Краков занял его сын Болеслав Рогатка (Bolesław Łysy), которого в сентябре того же года изгнал из города Конрад. Однако 25 мая 1243 г. в битве под Суходолом Конрад был разгромлен и лишился княжения. Теперь Малую Польшу объединил под своей властью Болеслав Стыдливый, владевший до этого только Сандомиром. Неугомонный Конрад начал мстить. Он организовал несколько налетов на Краков и призвал на помощь Романовичей. Галицко-волынские князья подошли к делу обстоятельно и начали наступление на Болеслава максимально широким фронтом. Войска Даниила весной 1243 г. атаковали Люблин, Василько выдвинулся в бассейн реки Лады (приток Танвы) и дошел до Вислы и Сана (пытался переправиться у Завихоста), дворский Андрей действовал в районе Сандомира, а воевода Вышата разгромил какое-то Подгорье[611]. Наступление русских князей было поддержано и литовским нападением на Сандомирщину. В ответ Болеслав совершил налет на Волынь, где дошел до города Андреева (на Западном Буге, севернее Холма)[612]. После чего Романовичи вновь (весной 1244 г.) совершили поход под Люблин[613]. Итогом было то, что Конраду удалось удержать за собой Клецкую землю, а волынцы приобрели как надежного союзника, так и постоянного врага на западе[614].

О датировке и причинах походов на Литву и ятвягов рассуждать гораздо сложнее. Фактически они могут быть размещены в широких хронологических рамках: от 1242 до 1247 или даже до 1248 г.[615] Более уверенно расположить во времени эти события не удается. Племена ятвягов были традиционно беспокойными соседями как Польши и Литвы, так и Волыни. Поход на них не может вызвать удивления. Действия же против Литвы примечательны. Несмотря на постоянный союз Романовичей с князем Миндовгом, обладавшим, казалось, верховной властью среди литовских племен, происходили и постоянные стычки с другими литовскими вождями, не столь дружелюбно настроенными в отношении русских соседей. Действия волынцев против Литвы носили как карательный, так и наступательный характер, призванный содействовать консолидации власти в стране в руках Миндовга[616].

За этими известиями следует обширная повесть о великой битве под Ярославом, знаменующей окончание более чем 40-летней гражданской войны в Галицкой Руси, борьбы Романовичей, Ольговичей, венгров и поляков за Галич, окончательную победу князя Даниила. Эти события стали следствием последней попытки Ростислава Михайловича отобрать у Даниила княжество. Как отмечалось выше, изгнанный из Галича осенью 1242 г. княжич бежал в Венгрию, где женился на дочери короля Белы Анне. После этого он поссорился с отцом, испросил у тестя войско для нападения на западнорусские земли и весной-летом 1243 г. попытался захватить Перемышль, но потерпел неудачу[617]. Судя по всему, эти действия Ростислава находились во взаимосвязи с политикой короля Белы, стремившегося вернуть краковский стол своему другому зятю — Болеславу Стыдливому. В мае 1243 г. Конрад был разгромлен под Суходолом, где Романовичи ему помочь не смогли, возможно, из-за того что были отвлечены на оборону Перемышля.

Спустя два года был подготовлен новый крупный поход малопольско-венгерских войск против Галицко-Волынской Руси. Инициатором, скорее всего, выступил Ростислав Михайлович, которому не терпелось отвоевать себе волость. Кроме того, к лету 1245 г. до него должны были дойти вести о недружелюбных планах собственного отца, который отправился к Батыю просить войск для наказания сына. Нужно было торопиться: вскоре против Венгрии могла двинуться новая волна монгольского нашествия, которая ожидалась даже независимо от действий Михаила. Пройдя во второй раз через владения короля Белы и краковского князя Болеслава, Батый невольно выступил бы на стороне Романовичей и Конрада, у которых оставалась возможность укрыть свои резервы в густых лесах Мазовии и Литвы. Даже если бы пострадали все участники конфликта, то и это не было бы на руку Ростиславу. Лето 1245 г. оставалось наиболее удачным временем для выступления.

Бела выделил Ростиславу для захвата Галича большое войско под руководством старого воеводы бана Фильния («Филя», Füle)[618]. Вместе они направились к Кракову, чтобы присоединить к своей армии и войска Болеслава Стыдливого. Здесь Ростислав оставил свою жену, родную сестру Болеславовой жены Кунигунды (Кинги). Малопольская знать не была единодушна в желании осуществить масштабный поход против Волыни. Многие настолько не хотели принимать в нем участие, что даже бежали из своих земель, укрывались и стремились перейти на сторону Даниила: «…нарочиты бояры и инии Ляхове избегли бяху изъ земли, хотяще ити к Данилови»[619]. Других это не смутило, и в итоге был составлен значительный польский полк под руководством знатного пана Флориана Войцеховича Авданца («Творьян»). Кроме венгерских и польских войск в армии Ростислава, возможно, состояли и дружины некоторых опальных галицких бояр, сторонников черниговской (или антиволынской) партии. Таким образом, на Русь двигалась огромная интернациональная армия, никогда прежде не посещавшая этих земель в таком составе. Угроза действительно была велика. Прежде и менее значительные коалиции приводили Романовичей к борьбе за собственное выживание, а удержать Галич никогда не удавалось. Монгольский погром существенно изменил ситуацию, но и теперь численное превосходство было не на русской стороне.

Враг был уверен в победе и не спешил в своих перемещениях по Галиции. С легкостью был занят Перемышль, после чего интервенты планомерно обложили хорошо укрепленную крепость — «крепок град» — Ярослав. Местные жители дали «бой велик пред градом», после чего укрылись за стенами. Изумленный таким упорством бан Фильний вынужден был послать отряд к Перемышлю, поручив ему доставить «сосуды ратныие и градные и порокы» (осадные орудия). Началась неторопливая осада. Со штурмом не спешили. Поход был организован торжественно, и предполагалось, что он закончится триумфально. В нем не приняли участия ни малопольский князь Болеслав, ни венгерский король Бела. Победителем должен был выступить именно Ростислав, возвращавший себе свои волости (возможно, вплоть до Киева) и утверждавший свое могущество на Руси. В благородном предприятии приняли участие многие представители дворянской поместной верхушки Польши, Венгрии и Галиции. Представители блестящего европейского рыцарства предпочитали проводить время в воинских забавах, не распыляясь на борьбу с какими-то провинциальными горожанами. Город падет и сам, а впереди их ждут великие подвиги в борьбе с коварными волынскими князьями.

Под стенами Ярослава было организовано несколько рыцарских турниров («сътвори игру предъ градомъ»), в одном из которых принял участие даже сам глава похода Ростислав Михайлович. Однако результат сшибки оказался плачевным. Польский рыцарь Ворш выбил князя из седла, в результате чего тот вывихнул себе плечо и надолго утратил боеспособность. Предзнаменование было не из благоприятных («не на добро случися ему знамение»), и оно позднее оправдалось[620].

В то же время Даниил и Василько Романовичи, извещенные о вторжении («ратном пришествии»), ускоренно готовились к ответным мерам. Были посланы просьбы о военной помощи Конраду Мазовецкому, литовскому властителю Миндовгу и половецким ханам. Все они вызвались направить вспомогательные части к галицко-волынскому войску. Однако прийти вовремя смог только половецкий отряд. Романовичи, «скоро собравше вои», двинулись на выручку осажденному Ярославу.

Вперед ушел сторожевой отряд дворского Андрея с целью разведать вражеские силы («да их видить») и известить ярославцев о близкой помощи («и укрепить град, яко уже близ есть спасение их»). Основное войско из Холма вывел сам Даниил. На подходе к реке Сану, на которой расположен Ярослав, полки остановились и воины облачились в доспехи, извлеченные из обоза. Летописец даже отмечает, что грохот, который стали извлекать тысячи закованных в железо ратников, буквально переполошил всех лесных жителей, и над Галицко-Волынской армией еще до битвы кружили стаи перепуганных воронов и других птиц.

Современники видели среди этого пернатого хаоса и одного орла, символа и предвестника победы:

«…и бывшу знамению сице надъ полкомъ, сице пришедшимъ, орломъ и многимъ ворономъ яко оболоку велику играющимъ же птичамъ, орлом же клекьщущимъ и плавающимъ криломъ своими и воспрометающимъся на воздусе»[621].

В полном обмундировании воины вынуждены были переправляться глубоким бродом через Сан. Первым перешел реку отряд половцев, подтвердивший, что «не бе бо стражь их [венгров — Д. Х.] у рекы». Благородные противники не стали мешать и позволили русским князьям выстроить боевой порядок уже на другом берегу: «исполчивша же коньники и пешьци».

В расстановке войск Даниил использовал необычную композицию. Основные силы под его собственным руководством были расположены на левом фланге. Центр держала «малая дружина» во главе с дворским Андреем. Правый фланг занимали волынские полки Василька Романовича. Эту комбинацию мы уже видели десять лет назад в битве под Шумском.

Ростислав также проявил оригинальность в расстановке сил. Центральный полк, состоявший, вероятно, из венгров, был удален за основные порядки и превратился в запасный. Им руководил бан Фильний. Правый фланг, выполнявший теперь функцию центрального, включил как венгерские войска, так и отряды галицких оппозиционеров («Русь и Угры и Ляхы»). Его возглавил сам Ростислав. Левый фланг интервентов заняли польские дружины Флориана. При этом некоторая часть пехоты («пешцев»), вероятно, поляки, была оставлена под стенами Ярослава для предупреждения вылазок горожан и охраны осадных машин:

«…пешци же остави противу вратомъ града, стеречи вратъ, да не изыдут на помощь Данилу и не съсекут пороковь»[622].

Фактически Ростислав изолировал от боестолкновении значительную часть пехоты, то есть рядовых воинов, которые остались либо под городскими стенами Ярослава, либо в составе запасного полка Фильния. Вперед выступили тяжеловооруженные рыцари, ожидавшие от битвы новой серии единоличных противоборств по правилам великосветских турниров.

С началом боя никто затягивать не стал. Судя по всему, день 17 августа 1245 г. уже клонился к концу, так что стороны пребывали в нетерпении[623]. Медленно двигались русские «пешцы» на врага, «поидоста с тихостью на брань, сердце же ею крепко бе на брань и устремлено на брань»[624]. Ростислав демонстрировал бо́льшую скорость перемещений. После краткого обстрела лучников он двинул на противника своих всадников. Их целью была хоругвь князя Даниила, удар наносился именно по этому полку. Однако дворский Андрей предупредил действия противника и заслонил левый фланг: «ускоривъ, сразися с полкомъ Ростиславлимъ»[625]. План Даниила заключался в том, чтобы ввязать в схватку в центре и оттянуть к реке как можно больше интервентов, после чего ударить на них с фланга. Ростислав, вероятно, был настолько уверен в победе, что просто пустил вперед тяжеловооруженную конницу, оставив в тылу пехоту, призванную потом довершить дело. Впечатление, которое производили эти великолепные, закованные в дорогостоящие доспехи рыцари, было очень сильным, и одно оно могло обернуть в бегство неискушенного русского «воя» или степного кочевника. Так и произошло с некоторыми половцами, обратившимися в бегство сразу после переправы через Сан, только завидев солнечные блики на латах польско-венгерских воинов. Но это было только исключение из правил. Другие ратники Галицко-Волынской коалиции не только не дрогнули, но и проявили в ходе сражения чудеса мужества и стойкости.

Битва под Ярославом 17 августа 1245 г. Предположительная схема по В. Т. Пашуто (Пашуто, 1956. С. 195)

Дружина дворского Андрея встретила первый удар венгерской кавалерии лесом копий, «копьем же изломившимся, яко от грома тресновение бысть». Сокрушительного удара не получилось. Всадники вынуждены были остановиться и ввязаться в позиционный бой. На левом фланге польские рати Флориана врубились в полки князя Василька и, как сообщает летопись, «крепко идуща» с криками: «Поженемь на великыи бороды!». Очевидец вспоминал: «И силен глас ревуще в полку их»[626]. Даниил же, пройдя через «дебрь глубокую», с основными силами ударил на «задний полк» Фильния.

Сражение было предельно упорным и жестоким. Потери каждой из сторон были очень значительными: «мнози падша с конеи и умроша, инии уязвени быша от крепости ударения копеинаго». Воины дворского Андрея долго сдерживать натиск тяжелой кавалерии не могли и начали постепенно отходить к Сану, оставляя за собой груды мертвых тел. Даниил, все еще выжидавший нужного момента, чтобы ударить на нападавших сзади, послал к Андрею небольшое на вид подкрепление. Оно состояло из «20 муж избранных», то есть двадцати рыцарей с оруженосцами и сопроводительными отрядами. Всего не менее ста профессиональных воинов. Но и это не спасло положения, Андрей неуклонно отступал, «крепки боряшеся с ними».

Наконец Даниил перестал скрывать истинное расположение своих полков и развернул свои основные части против бана Фильния. Он сам выехал «ис полку» и, располагая до того укрытыми отрядами стольника Якова Марковича и Шелва, молниеносным ударом опрокинул венгров, смял и приступил к истреблению. Воевода Шелв был убит, проткнут копьем («сбодену бывшу»). Даниил лично пробился к ставке Фильния, сорвал его хоругвь и изорвал в клочья. Венгры стали покидать поле боя, обращаясь в бегство. Беспокойство в тылах привело к тому, что дрогнули полки Ростислава и Флориана:

«…пакы же Данило скоро прииде на нь и раздруши полкъ его и хоруговь его раздра на полы, видив же се, Ростиславъ побеже и наворотишася Угре на бегъ»[627].

Князь Василько вместе с дворским Андреем преследовали отступавших. Старик Фильний пытался скрыться, но был схвачен дворским Андреем. В плен попал и пан Флориан. Спастись удалось только самому Ростиславу, чье участие в битве, судя по вывихнутому плечу, было ограниченным.

Победа Романовичей была полной: «Угре же и Ляхове мнози избьени быша и ятии быша». Даниил приказал казнить пленных венгерских рыцарей во главе с баном Фильнием «и инии Угре мнози избьени быша за гневъ» победителей. Умерщвлению подверглись и попавшие в плен галицкие оппозиционеры во главе с их предводителем боярином Владиславом[628]. Лагерь («городъ») Ростислава с осадными орудиями был торжественно сожжен. Даниил и Василько не стали вступать в Ярослав, их изможденные воины заночевали посреди поля боя среди трупов («на месте воиномь посреде трупья»), как бы предлагая противнику продолжить сражение. По средневековым канонам, подобные действия должны были демонстрировать безоговорочность победы («являюща победу свою»): поле битвы принадлежало победителю[629].

В течение ночи постепенно возвращались воины, отправленные в погоню за противником. Они вели множество пленных и свозили награбленное, «користь многу». Другие в темноте разыскивали выживших однополчан. Их крики заполнили призванную быть триумфальной ночь после великой битвы под Ярославом: «…всее нощи клику не преста ищущимъ другъ друга»[630].

Утром с «колодники многими» Даниил двинулся обратно к Холму. По дороге повстречались спешившие ему на помощь, но уже ненужные польские и литовские отряды, отправленные теперь с благодарностями домой. Дальнейшего наступления на Краков или в Венгрию волынцы, видимо, не планировали. То ли сказались боевые потери, то ли свои цели и так считали достигнутыми. Вероятно, имело место и то и другое.

17 августа 1245 г. под стенами Ярослава состоялась одна из крупнейших битв в истории Европы XIII в. Кроме этого, в событиях тех дней завершилась (окончательно и бесповоротно) бушевавшая более 40 лет перманентная гражданская война на западе Руси. Династия Романовичей утвердилась как в Галиче, так и на Волыни. Ни о каких других претендентах на эти столы мы более не услышим.

Баталия под Ярославом служит репером и для отношений с западными государями. Никогда более ни венгерские, ни польские войска не станут оспаривать власть над Галицией у русских князей. Более чем на столетие прекратятся попытки интервенции из Западной Европы. Все последующие годы жизни Даниила Романовича его прежние противники будут демонстрировать свое миролюбие. Даже король Бела начнет с 1246 г. искать союза с Галичем и Волынью[631]. Под Ярославом произошел важнейший поворот в судьбах как западнорусских властителей, так и жителей региона, перелистнувших одну из самых печальных и одновременно славных страниц своей истории[632].

* * *

Кульминационные для летописца события августа 1245 г. затмевают в его изложении все другие. Перед исследователями образуется более чем двухлетняя лакуна в отношениях между Даниилом и монголами: 1243–1245 гг.

Только в конце 1245 г., уже после сражения под Ярославом, князь поедет к Батыю. До этого времени, казалось бы, контактов между ними не было. Причем Даниил в эти годы вел себя вполне спокойно и без оглядки на степь, занимался войнами с другими сопредельными государствами, боролся с внутренней крамолой. Как понять и чем объяснить такую уверенность в безопасности своих южных границ? Ведь там постоянно перемещаются вражеские орды, которые, однако, после налета Маномана и Балая не предпринимают враждебных действий. Единого объяснения такому положению, конечно, нет. Играл роль целый ряд факторов.

Прежде всего, Батый сам не был заинтересован в обострении отношений на своих западных границах. Известно, что после смерти хана Угэдея все властные полномочия сконцентрировала в своих руках его вдова, хатун Туракина, в планы которой входила передача трона своему сыну Гуюку, рассорившемуся с Бату еще в 1240 г. в период Западного похода. Междуцарствие длилось более четырех лет. Все это время сторонники партий Бату и Туракини вели скрытую борьбу. Покоритель Европы, старейший Чингизид постоянно сказывался больным и сообщал о невозможности своего прибытия на курултай, выборы откладывались вплоть до лета 1246 г. Однако в итоге перевес оказался на стороне Гуюка, который и стал ханом в августе 1246 г. Даже после этого Бату уклонялся от встречи с ним, а когда затягивать было более невозможно, в начале 1248 г. медленно двинулся в путь. Новому хану также нужна была личная беседа с Бату, разговор, в результате которого могла решиться его дальнейшая судьба. В конце концов, следовало убить Бату, чтобы сохранить управляемость империи. Гуюк не выдержал и направился навстречу своему двоюродному брату, которому уже сообщили, что намерения его родственника недобрые. В итоге братья так и не встретились: Гуюк умер на расстоянии недельного пути от места возможного свидания, озера Алакул. Уже современники считали, что он был отравлен сторонниками Бату[633].

Таким образом, период 1243–1246 гг. был для монголов временем острых внутренних конфликтов. Шла борьба за власть в империи, борьба, которую Бату проигрывал. Он так и не смог помешать выборам Гуюка, хотя и перетянул на свою сторону клан потомков Толуя, в частности его сына Менгу. Скорее всего, все наличные его вооруженные силы были в постоянной готовности. Место их концентрации, очевидно, было смещено к восточным границам улуса, в казахские степи. Отвод на запад даже части войск мог привести к неблагоприятным последствиям, если бы вдруг вспыхнула гражданская война. В эти годы приходилось проявлять некоторую лояльность к покоренным областям, которые могли быть не только источником материального благосостояния, но и поставщиком вооруженных сил.

Даниил Галицкий, конечно, ничего не знал о внутриполитическом раскладе сил в Монгольской империи. Он просто не поехал к Батыю, потому что не видел пока с его стороны новой угрозы[634]. После битвы на Калке победители быстро ретировались и удалились в свою родную степную стихию. Кочевники — это же прежде всего единовременные грабители, которые редко прибегают к регулярному взиманию дани. Такое отношение привело вполне к позитивным результатам. Вплоть до 1245 г. монгольские военачальники не беспокоили Даниила. Однако долго так продолжаться не могло. На поклон к хану уже ездил великий князь Ярослав, ставший верным вассалом и союзником Бату. Туда же отправился беспокойный Михаил Черниговский, никогда не отличавшийся дипломатическим талантом. Властителю Галича и Волыни настоятельно напоминали, что пора и ему прибыть.

* * *

Вскоре после победы под Ярославом к Даниилу явились послы от хана Мауци (Могучеви русской летописи), после чего князь начал совещаться с братом и решил: «…не дамъ полу отчины своей, но еду к Батыеви самъ»[635]. Цель посольства Мауци из летописи не совсем ясна. Вероятно, он потребовал отдать какие-то волости (возможно, Галич), аргументируя это тем, что князь не получал у Батыя санкции на управление ими. По указанию некоторых исследователей (А. И. Малеин), Мауци был вторым сыном Чагатая, причем, как писал Плано Карпини, его владения располагались восточнее Днепра (до Дона)[636]. Степи к западу от Днепра входили во владения другого хана, Куремсы (Корейцы, Хурумши), которого Н. П. Шастина считает третьим сыном Орды[637]. Примечательно, что не ближайший сосед Даниила — Куремса, а именно Мауци, чьи владения географически расположены значительно дальше, посылает гонцов к Даниилу. Надо полагать, правы те исследователи, которые видят в монгольских действиях некую серию намеков, направленных на привлечение галицко-волынского властителя в ставку хана на поклон. Степняки проявляли изысканную дипломатичность!

Романовичи только что закончили борьбу за свои родовые земли, разгромили польских и венгерских интервентов. Все их помыслы вплоть до великой победы под Ярославом были обращены к междоусобицам и пограничным конфликтам. За прошедшее после монгольского вторжения время они не успели отремонтировать оборонительные линии своих стольных городов, укрепить их. И был Даниил «в печали велици, зане не утвердилъ бе земле своея городы»[638]. Конфликта с монголами в таких условиях следовало избегать. Нужно было время для того, чтобы подготовиться к новой борьбе. И князь решает ехать на поклон к Батыю.

В путь двинулись 26 октября 1245 г., «на праздникъ святого Дмитрея, помолився Богу», и вскоре прибыли в Киев, который «обдержащу» Ярослав Всеволодович через своего боярина Дмитрия Ейковича[639]. Даниил в городе останавливаться не стал, а направился к Выдубицкому монастырю, у которого была переправа через Днепр[640]. В летописном известии нигде не встречается имя Михаила Всеволодовича, который, как мы помним, после возвращения из Мазовии в 1242 г. пытался контролировать древнерусскую столицу, но, потерпев неудачу, бежал в Венгрию. Город занял Ярослав, получивший на это санкцию монголов. Михаил после 1243 г. должен был довольствоваться Черниговом. Возможно, у него было намерение вернуть Киев, ради чего велись переговоры с королем Белой, а затем Батыем. Ничто не помогло, и Михаил сложил голову в далекой Орде 20 сентября 1245 года.

Роль черниговского князя после монгольского нашествия выглядит незавидной. Его земли разорены, а противники усилились. Даже собственный сын после неудачной авантюры в Галиции покинул его, отказался содействовать возвращению столь желанного Киева. Батый более полагался на верного Ярослава, нежели на престарелого и непостоянного Ольговича. Все злоключения Михаила в ханской ставке напоминают хорошо подстроенную провокацию, в основе которой была тонкая игра на чувствах православного воина. В итоге князь принял мученическую смерть и фактически завершил славную двухвековую историю черниговской династии Ольговичей. Его сын Ростислав после поражения у Ярослава более никогда не вернулся на родину, а другие дети (Роман, Семен, Мстислав, Юрий) ничем примечательным не отличились, владея скромными наделами (Карачаев, Глухов, Таруса, Брянск и др.) в когда-то обширной Черниговской волости[641].

* * *

После смерти Михаила на Киев более никто не претендовал, он надолго закрепился за Владимирскими, а затем и Московскими князьями. В 1243 г. первым из русских властителей в ставку Батыя отправился великий князь Ярослав. Придворный великокняжеский летописный свод сообщает об этом очень гордо и помпезно:

«Великыи князь Ярославъ поеха в Татары к Батыеви, а сына своего Костянтина посла къ Канови; Батыи же почти Ярослава великого честью и мужи его, и отпусти, и рекъ ему: "Ярославе, буди ты стареи всемъ княземъ в Русскомъ языце"; Ярославъ же възвратися в свою землю с великою честью»[642].

Признав за Ярославом старейшинство, Батый фактически закрепил за ним контроль над днепровской столицей Руси. Более того, суздальский сюзеренитет, вероятно, восстановили и в некоторых других южных землях (например, переяславских). Подобный статус, конечно, не должен был обольщать. Фактическими хозяевами окрестностей как Киева, так и Переяславля были монголы, точнее, подведомственные им половцы. Именно так рисует нам ситуацию в своем повествовании Иоанн де Плано Карпини.

Этот итальянский брат-минорит (францисканец) был направлен папой Иннокентием IV к монгольскому хану с тайным посланием, цель которого была склонить империю к сотрудничеству, а возможно, и крестить. Из Лиона он выехал 16 апреля 1245 г. и летом того же года прибыл к Конраду Мазовецкому, у которого в гостях застал Василька Романовича. Князья явно совещались о дальнейших действиях после разгрома Ростислава и венгров под Ярославом (17 августа 1245 г.)[643]. Плано Карпини описывает эти события так:

«В это время по споспешествующей нам милости Божией туда прибыл господин Василько, князь Руссии, от которого мы полнее узнали о настроении татар. Именно он посылал туда своих послов, которые вернулись к нему и брату его, Даниилу, с охранной грамотой для проезда к Бату для господина Даниила. Василько сказал нам, что если мы захотим поехать к ним, то нам следует иметь великие дары для раздачи им, так как они требовали их с большою надоедливостью, а если их не давали, то — что вполне правдиво — посол не мог соответственно исполнить своих дел; мало того, он, так сказать, не ценился ни во что»[644].

Особенно следует отметить то, что Даниил к лету 1245 г. уже имел охранную грамоту к Батыю, для чего посылал к нему гонцов. Вероятно, переговоры с монголами Романовичи начали давно (не позднее осени 1244 г., а может, и раньше). Они затягивались, но в конце 1245 г. все же завершились поездкой Даниила на Волгу. Именно этот продолжительный переговорный процесс должен был дать русским князьям уверенность в своем тыле во время войн с Польшей и Литвой (1243–1245 гг.). Причем когда Конрад стал просить Василька о содействии папским посланникам в их «переезде к татарам», то тот «охотно» согласился это сделать[645]. Все говорит о том, что князь знал, как обеспечить безболезненный проезд к монголам, — путь был наезжен.

До Киева монахи беспрепятственно добрались зимой 1245 г., а уже 4 февраля 1246 г. двинулись дальше: «…на лошадях тысячника и с провожатыми поспешно отправились из Киева к иным варварским народам». Вскоре они прибыли в Канев (120 км от Киева), который находился уже «под непосредственной властью татар»[646]. Таким образом, зона монгольской оккупации проходила примерно по северному побережью р. Рось. Русские имели только номинальную власть в небольшой округе вокруг Киева. Плано Карпини даже не упоминает, что верховным сюзереном этих земель считался Ярослав, знакомый ему лично как «русский князь Ярослав из Суздаля»[647]. Оказывается, это было малозначимой информацией или просто никак не отражалось на жизнедеятельности и администрировании поднепровского региона. Из дальнейшего повествования итальянца становится ясно, что действительной властью здесь обладал хан Куремса, к которому они прибыли через пять дней:

«Этот вождь является господином всех, которые поставлены на заставе против всех народов Запада, чтобы те случайно не ринулись на них неожиданно и врасплох»[648].

Армию Куремсы монах, по слухам, оценил в 60 тысяч воинов, что, конечно, преувеличение. Именно этот хан дал посланцам сопровождение вплоть до ставки Бату, причем когда те возвращались летом 1247 г., провожатые не покидали их вплоть до «русского города Киева»[649]. Монголы чувствовали себя в Поднепровье хозяевами, а русский протекторат такого эфемерного властителя, как северо-восточный Ярослав, удаленный на тысячи километров, как и Бату, не играл никакой особой роли в военно-политической или экономической жизни региона.

Плано Карпини писал, что «в бытность нашу в Руссии был прислан туда один сарацин, как говорили, из партии Гуюк-хана и Бату, и этот наместник [Baschathos = башаф = баскак] <…> брал людей», «остальных же, согласно своему обычаю, пересчитал»[650]. Речь, скорее всего, идет о событиях 1247 г., когда Гуюк уже стал великим ханов, а область «Руссии» для итальянцев, надо полагать, совпадает с регионом вокруг Киева и Переяславля. Таким образом, в это время здесь уже была введена прямая податная система Монгольской империи. Примерно в те же годы подобная система была введена и на северо-востоке Руси во владениях Ярослава Всеволодовича.

Монгольские всадники. Иранская миниатюра в «Сборнике летописей» Рашид-ад-Дина, XIV в.

О Киеве и южнорусских землях, включая Чернигов и Переяславль, источники вообще практически не содержат известий, относящихся ко второй половине XIII в.[651] Это было так называемое темное время. Нет определенности не только в том, кто тогда владел этими областями, но даже в том, существовали ли там населенные пункты. Историки XIX в. порою писали о полном запустении Киева, а также об уходе населения из этих земель. Последние археологические обследования не подтверждают этих выводов. Но в плане объема информации они дают не многое. Существуют только серия мнений и домыслы. В частности, номинальным сюзереном Киева в конце XIII в. М. С. Грушевский считал Владимиро-Суздальского князя[652]. Поздняя Густынская летопись даже совершила примечательную описку, обозначив под 1305 г., что «паки начатъ въ Киеве княжити Иоанъ Даниловичъ Калита»[653]. Как бы то ни было, но очевидно, что в 1240-е гг. владетелем Поднепровья был Ярослав, а затем его дети.

* * *

Даниил Галицкий в начале ноября 1245 г., направляясь к Батыю, задержался для молитвы в Выдубицком Михайловском монастыре. Его провожали, как на смерть. Никто из современников не верил, что монголы даруют ему жизнь после разгрома зависимых от них Болоховских князей, а также длительного уклонения от поездки и изъявления личной покорности хану. По мере продвижения в сторону ставки Батыя опасения галицкого посольства возрастали:

«Изииде из манастыря въ лодьи, видя беду страшьну и грозну, и прииде Переяславлю, и стретоша Татарове, оттуда же еха къ Куремесе, и виде яко несть в нихъ добра…»[654].

Особенно оскорбляли князя наблюдения за монгольскими языческими обрядами, в которых волей-неволей приходилось участвовать. В Батыевом лагере на Волге к Даниилу специально заходил «человек князя Ярослава» с явно тюркским именем («Сънъгуруви»), который убеждал его в необходимости исполнения всех языческих процедур, в частности поклонения кусту: «…братъ твои Ярославъ кланялъся кусту и тобе кланятися»[655].

После многочисленных приготовлений и условностей галицкий князь был принят Батыем. Летописец достаточно подробно передает их разговор:

«Данило, почему раньше не приходил, а теперь пришел? Но и то хорошо. Пьешь ли черное молоко, наше питье кобылье, кумыс?» («Данило, чему еси давно не пришелъ, а ныне оже еси пришелъ, а то добро же, пьеши ли черное молоко, наше питье кобылии, кумузъ»), — встретил хан князя легким упреком и любезными вопросами, что, конечно, на дипломатическом языке должно было означать уважительное отношение и даже расположение.

Даниил отвечал тем же:

«Раньше не пил, но теперь ты велишь, поэтому пью» («Доселе есмь не пилъ, ныне же ты велишь, пью»).

В ответ князь удостоился предельной похвалы:

«Ты уже наш, монгол! Пей же наше питье!» («Ты уже нашь же Тотаринъ, пии наше питье»)[656].

Даниил испил кумыса и поклонился «по обычаю ихъ», после чего направился на прием к ханше. Батый избрал в качестве формы общения с Даниилом предельную любезность. Все должно было склонять князя к сотрудничеству. Он должен был чувствовать себя в родной семье: «…ты теперь свой, наш, один из владетелей в рамках великой мировой монгольской империи! Ты велик, как и я, как и мы!».

«О злее зла честь Татарьская!» — восклицает по этому поводу летописец. Позор и срам все это для русского князя, отец которого (Роман Мстиславич) «бе цесарь в Рускои земле, иже покори Половецькую землю и воева на иные страны все»[657]. Пробыв у Батыя 25 дней, с тяжелым чувством возвращался домой Даниил. Хотя «отпущенъ бысть И поручена бысть земля его ему, иже бяху с нимь», но внутренний осадок от этого визита остался тяжелый. Более такого путешествия князь не повторит.

Все последующие годы своей жизни Даниил проведет либо в борьбе с монгольскими военачальниками, либо в подготовке к ней. Он теперь однозначно воспринимал установленные даннические отношения и личную зависимость как меры временные. С одной стороны, его близость с Батыем способствовала росту его авторитета в западноевропейской политике. Он мог не беспокоиться о южном пограничье и полностью сконцентрироваться на западных делах. После смерти в 1247 г. Конрада Мазовецкого, а вскоре и его старшего сына Болеслава Романовичи активно включились в польские княжеские усобицы, поддерживая одного из сыновей Конрада, Земовита, в ущерб другому сыну — куявскому князю Казимиру[658]. В промежутках совершали крупные карательные походы на ятвягов[659]. Тогда же (примерно в 1248–1249 гг.) участвовали во внутреннем конфликте в Литве, поддержав племянников Миндовга жемайтских князей Товтивилла, Едивида и Выкинта[660]. А в 1248 г. Даниил даже ввязался в войну за австрийское наследство, стремясь утвердить герцогство за своим сыном Романом. В ходе войны галицко-волынские полки доходили вплоть до города Опавы (в 1253 г.), а отдельные отряды действовали и в Австрии (до конца 1253 г.)[661]. На такую активную внешнюю политику, граничащую с авантюризмом, можно было решиться только будучи сверх меры уверенным в собственных силах и уповая на полную безопасность со стороны монголов.

С другой стороны, как было отмечено выше, в эти годы не затухала внутренняя борьба в Монгольской империи. Избранный летом 1246 г. великий хан Гуюк находился у власти не более двух лет, после чего был отравлен. Последовало новое междуцарствие, во время которого Бату проявлял предельную активность. В эти годы сложилось противостояние двух группировок Чингизидов: дома Джучи и Толуя, с одной стороны, и дома Чагатая и Угэдея — с другой. В 1250 г. Бату созвал курултай из своих сторонников. На нем ханом был избран старший сын Толуя Менгу (1250–1259). Бату заставил других родственников признать эти выборы, а сам вплоть до своей смерти в 1255 г. считался фактическим соправителем. Рашид-ад-Дин писал об этом так:

«Он [Бату] сам возвел [дословно — "поднял"] Менгу-каана на каанство и заставил всех своих братьев, родственников и эмиров подчиниться и покориться ему. Он послал вместе с ним своего брата Берке и своего сына Сартака, который был наследником престола, с тремя туменами войска, дабы они в местности Онон и Келурен, которая была коренным юртом Чингисхана, посадили его на престол каанства и трон миродержавия и исправили и загладили бы козни детей Угэдэй-каана, замысливших вероломство»[662].

Только после 1250 г. Бату начал внимательно заниматься делами на западе своего улуса. Эпоха лояльного формализма закончилась. Более 10 лет не было русско-монгольских вооруженных конфликтов, после налета отрядов Маномана и Балая в 1243 г. только в конце 1252 г. состоялось новое нападение. Летопись сообщает о нем под 1255 г.:

«В та же лето, или преже или потомъ, приехаша Татаре ко Бакоте и приложися Милеи к нимь; Данилови же, пошедшу на воину на Литву <…>, посла сына си Лва; на Бакоту посла Левъ дворьского передъ собою, изъехавше, яша Милея баскака и приведе Левъ Мелея отцу си»[663].

Фактически описан пограничный конфликт, в котором некий наместник Бакоты Милей выступает перебежчиком и провокатором. Он стремится к усилению своей власти, независимости, которую легче поддерживать при предельно удаленном хозяине, таком как монгольский хан, а не русский князь. Он обращается к ближайшему монгольскому военачальнику Куремсе, который начинает оказывать ему покровительство. Лев Данилович захватывает Милея и отводит к отцу, но тот, поверив словам о покорности, отпускает его. Милей бежит к Куремсе и начинает подстрекать его к походу на Русь.

Следует заметить, что все эти действия как Милея, так и Куремсы совершенно незаконны по тем установлениям, которые действовали в Монгольской империи. Даниил держал свои земли (в частности, Бакоту) с соизволения и из рук Батыя. Куремса мог претендовать на эти владения разве только с санкции самого Батыя. Именно так, скорее всего, дело и обстояло. Даниил был уверен в случайности конфликта и даже не стал отзывать свои основные вооруженные силы из Литвы или Польши, послал молодого сына с небольшой дружиной. Князь сохранял уверенность в незыблемости своих договоренностей с ханом. Вероятно, все эти годы (1245–1252), исправно выплачивая дань и необходимые подношения, он вел исключительно независимую внешнюю политику, лишь номинально признавая над собой монгольскую власть. Теперь ситуация менялась. Хан желал большего. Именно при его покровительстве Куремса начинает регулярные вторжения в западнорусские земли. По мнению исследователей, первый налет Куремсы на Каменец состоялся примерно в конце 1252 г.[664] А когда в 1253 г. начались переговоры Даниила о принятии королевской короны от папы Римского, то в летописи замечено, что «рать Татарьская» тогда «не перестаеть, зле живущи с нами»[665].

Начался новый этап борьбы Галицко-Волынского княжества с монголами. Результатом ее было еще большее разорение земель и городов. Поначалу Даниил успешно противостоял Куремсе, периодически громил его отряды, за что хан грабил ближайшие к степи волости. Такое положение перестало устраивать монгольское руководство, когда к власти в улусе Джучи пришел брат Батыя мусульманин Берке (около 1258 г.). Перед этим сошли в могилу (говорят, не без содействия Берке) все дети и наследники Бату (православный Сартак, язычник Улагчи). Фактически произошла смена династии. Берке начал менять и военачальников в отдельных регионах. От власти был отстранен Куремса, которого в 1259 г. сменил Бурундай, пришедший с большими подкреплениями и ставший проводником более жесткой политики в отношениях с Русью[666].

Никакой помощи для сопротивления монголам Даниил не получил. Его переговоры с Западом закончились ничем, кроме как приобретением бессмысленного королевского статуса: христианские армии не пришли, несмотря на пылкие заверения Римского папы. Еще некоторое время после смерти Даниила (1264 г.) Галиция и Волынь противостояли интервентам, но затем стали быстро слабеть. Часть земель отошла к усилившейся Литве, часть — к Польше и Венгрии, а другие постепенно приобрели прямое управление монголов. Рассуждения об этом выходят за рамки нашего изложения, которое следует завершить именно войной 1252–1253 гг., которая стала знаменательной вехой в русско-монгольских отношениях. Режим взаимности сменялся различными формами давления и диктата, мирное сосуществование — вооруженной склокой, даннические отношения — регулярными грабежами. Князья не справлялись, жители покидали родные места, утаптывая почву для экономического спада. Возможно, надвигалось то самое «иго».

§ 2. Северорусские земли после возвращения монголов из европейского похода

Отношения Владимиро-Суздальского и Новгородского княжеств с монголами существенно отличались от тех, что сложились на юге и западе Руси. Уже в 1240 г. великий князь Ярослав отказывается от реального вмешательства в дела Киева и Галича. Он занял в этих условиях наиболее выгодную позицию выжидания. Кроме того, в эти годы осложнилась ситуация на границе с Прибалтикой.

Слухи о разорении Руси монгольским вторжением, распространившиеся в Западной Европе, привели к тому, что в 1240 — начале 1241 г. сразу несколько католических государей совершили походы в новгородские земли[667]. 15 июля 1240 г. сын великого князя Ярослава Александр разгромил экспедиционный отряд шведов в устье Ижоры. Рыцари Тевтонского ордена в союзе с Тартуским епископом в то же время совершили нападение на Псков, захватили Изборск, а потом разграбили Водскую землю Новгородского княжества. Тогда ими была заложена крепость в Копорье, призванная закрепить немецкие завоевания в этой области. Отдельные партии интервентов доходили «за 30 верст до Новгорода», разорили городки по Луге, взяли Тёсово. В том же 1240 г. на южных границах было осуществлено масштабное вторжение со стороны Литвы[668].

Вернувшийся на новгородское княжение в 1241 г. князь Александр Ярославич (Невский) в том же году совершил ряд походов, призванных вернуть утраченные в результате нападений прошлого года земли. Взяли Копорье, отвоевали Водскую землю. В ответ немцы захватили Псков.

В начале 1242 г. княжич Александр привлек к конфликту своего отца, который направил в помощь новгородцам полки из Переяславля Залесского. С этой армией новгородцы в начале апреля вернули Псков, а 5 апреля нанесли крупное поражение силам Тевтонского ордена и Тартуского епископства в битве на Чудском озере (Ледовое побоище). К концу года был заключен мир[669].

Ледовое побоище. Миниатюра Лицевого летописного свода, XVI в.

Кроме этого обширного конфликта на русско-немецком пограничье в 1240–1242 гг., у нас практически нет известий о деятельности суздальских князей в то время. Первое свидетельство об активности князя Ярослава, кроме посылки войск под Псков, связано с его поездкой к Батыю. По Новгородской первой летописи, приглашение прибыть в Орду поступило еще в 1242 г. Причем направлено оно было из ставки великого хана («цесаремь Татарьскымъ»), то есть, возможно, еще Угэдеем. Однако Ярослав поехал к Батыю («воеводе татарьску»), а в Каракорум послал сына Константина:

«Тоже лета князь Ярославъ Всеволодиць позванъ цесаремь Татарьскымъ, и иде в Татары къ Батыеви, воеводе татарьску»[670].

Это обстоятельство может быть названо примечательным: оно свидетельствует о том, что мирные отношения с Северо-Восточной Русью монголы собирались установить по собственной инициативе и на разных уровнях. Смерть Угэдея и изменившаяся политическая обстановка в империи привели к тому, что Ярослав был задержан Батыем, а в ханскую ставку поехал только Константин Ярославич. Уже при первых контактах суздальских князей с монгольскими ханами они оказались включенными в сложную внутриполитическую игру евразийского масштаба.

Первый прибывший на поклон к Батыю в начале 1243 г. великий князь Владимирский Ярослав Всеволодович был им обласкан и наделен всеми мыслимыми титулами и всеми владениями, на которые он претендовал[671]. Прежде всего его сюзеренитет был признан над Киевом, магически притягивающим всех князей Рюриковичей. В 1240 г. он отказался принять Поднепровье из рук Даниила. Вступать в конфликт с монголами не пожелал, а теперь, спустя два года, получил то, что желал; причем — без кровопролития, из рук «покорителя мира». В союзе с Батыем Ярослав становился не только самой авторитетной фигурой на Руси, но и заметным участником внутримонгольской политической жизни. В империи в это время разгоралась борьба за власть, продлившаяся для Батыя вплоть до утверждения великим ханом Менгу в 1250 г. Условия заставляли хана в большей мере желать заполучить новые воинские контингенты, нежели пополнить материальные ресурсы, увеличив объем собираемой дани. Судя по всему, Батый вообще был не склонен как-то упорядочивать систему постоянных даннических выплат, его устраивала традиционная форма подношений, богатых подарков, доставляемых князьями лично. Возможно, с этим в значительной мере были связаны и многочисленные поездки княжичей в Орду в 40-е гг. XIII в.

Шел медленный процесс оформления данничества. Вернувшись с Волги в середине 1243 г., Ярослав уже в следующем, 1244 г. направил на поклон к Батыю ростовских Константиновичей: Владимира Константиновича, Бориса Васильевича и Василия Всеволодовича[672]. Хан их «почтил» и отпустил, «рассудивъ имъ когождо в свою отчину»[673]. Сложно из такой скупой информации однозначно уяснить причины поездки. Настораживают следующие факты. Во-первых, старейшим был признан Ярослав, которому, в таком случае, были подведомственны и княжичи ростовской династии. Однако те сами направляются в Орду и получают свои отчины из рук хана, что существенно нарушает феодальную субординацию («вассал моего вассала — не мой вассал»). Во второй половине XIII в. ростовские князья «превратились со временем в настоящих "служебников" хана»[674]. Они выступали неизменными апологетами монгольского господства в регионе. Не произошло ли в 1244 г. некое изменение волостной иерархии на Северо-Востоке Руси? Во-вторых, хан, судя по летописи, «рассудил» ростовцев, то есть выбрал из нескольких предложенных альтернатив. Возможно, существовал некий спор о владельце тех или иных волостей? Или это просто расхожее выражение? И в-третьих, под 1245 г. летопись сообщает о совместной поездке Ярослава «с своею братиею и с сыновцы [племянники]» к Батыю. То есть никакого конфликта нет или они все вместе двинулись к хану на суд? Как бы то ни было, но позднее князья ростовской династии выступают в качестве зависимых от Владимира Залесского владетелей. Если волостной конфликт и существовал, то он был скоро разрешен.

В 1245 г. из ставки великого хана возвращается Константин Ярославич, после чего Ярослав направляется к Батыю с блистательной делегацией, включавшей в себя фактически всех князей Северо-Восточной Руси: Ярослав, Святослав и Иван Всеволодовичи, Владимир Константинович, Борис Василькович и Василий Всеволодович. Надо полагать, эта поездка не была рядовой. Завершался некий этап переговорного процесса, в который был включен весь административный аппарат как Владимиро-Суздальской Руси, так и Монгольской империи. Сложно рассуждать о подробностях достигнутых соглашений, источники практически не дают к этому оснований. Вероятно, была согласована форма зависимости, личные обязательства и права сторон. В поздней Новгородской III летописи по этому поводу говорится:

«В лето 6754 [1246 г.] при архиепископе Спиридоне Великого Новагорода и Пскова, великий князь Ярославъ Всеволодовичь <…> началъ дань давать въ Златую Орду»[675].

Никаких подобных известий в других летописях не сохранилось. Можно предположить, что великокняжеский свод при позднейших редакторских правках пытался затемнить весь эпизод утверждения отношений монголов с суздальскими князьями. Позднейшие события, когда в 50-е гг. XIII в. миру с Ордой пришел конец, а утрата единства русских земель привела к тому, что даннический гнет лег на плечи мелких волостей и неизбежно усилился, показали непопулярность подобных контактов. Славы властителям такие подробности принести не могли, почему и были изъяты, сохранилась лишь общая канва произошедшего.

* * *

По завершении визита в конце 1245 г. все князья вернулись домой, а Ярослав поехал дальше в Каракорум на курултай по выборам нового великого хана. Причем сам Батый, сославшись на ревматизм, туда не поехал, и суздальский властитель выступал представителем чуть ли не всего улуса Джучи (без права голоса, конечно). На обратном пути из монгольской столицы 30 сентября 1246 г. Ярослав умер в казахских степях, будучи, как писали современники, отравлен хатун Туракиной, матерью нового хана Гуюка[676]. Сама смерть князя вплеталась во взаимоотношения внутри рода Чингизидов. Возможно, она должна была служить угрожающим намеком Батыю, который находился в оппозиции к Гуюку.

О каких-либо внутренних событиях в эти годы на Северо-Востоке Руси русские летописи не сообщают. Все изложения сконцентрированы на перечислении поездок в Орду и смене князей. Остается предполагать, что ничего важного, достойного памяти потомков, не происходило: храмы не закладывались и не освящались, голода не было, междоусобицы не зрели, войны не велись — тишина. Область постепенно возрождалась после погрома 1238 г. и страхов 1239–1240 гг. Добрые отношения с Батыем давали к этому хорошие предпосылки.

Смерть Ярослава нарушила спокойствие. Разгорелась внутренняя усобица, первая после мелкого конфликта 1232 г. и битвы на Липице 1216 г. Инициатором ее выступили Ярославовы сыновья: Александр, Андрей и Михаил. Княжичам грозило отстранение от власти, а возможно, и лишение волостей, ведь отец умер, когда многие из них были еще очень молоды. А для Александра утрата близости с великим князем могла привести к потере новгородского стола. Требовалось немедленное вмешательство.

Пока Ярославичи находились в замешательстве, великокняжеский стол — в соответствии с русским родовым правом — в конце 1246 г. занял следующий по старшинству Святослав Всеволодович:

«Святославъ князь, сынъ Всеволожу седе в Володимери на столе отца своего, а сыновци свои посади по городомъ, якожъ бе имъ отець урядилъ Ярославъ»[677].

Никаких серьезных изменений в волостных держаниях Святослав предпринимать не стал, но это не спасло его от гнева и недоверия племянников. У власти он не продержался и года:

«…и седе лето едино, и прогна и князь Михайло Ярославичь»[678].

По другим летописям, Святослава выгнал Андрей Ярославич[679], хотя, скорее всего, он действовал уже против Михаила, за которого потом вступился Александр. И началась «пря велия»[680], для разрешения которой все участники решили ехать к Батыю, верховному сюзерену, как и велит феодальное право. Причем отношения накалились настолько, что княжичи проделали путь в низовья Волги раздельно:

«Поеха Андреи князь Ярославичь в Татары к Батыеви, и Олександръ князь поеха по брате же к Батыеви»[681].

Батый разбираться в распрях не стал, а отослал княжичей к Гуюку. Это был хороший повод для Батыя продемонстрировать свою лояльность к новому императору, которому предоставлялось право судить подвластных улусу Джучи. Пока князья отсутствовали, управление землей контролировал Михаил, после смерти которого в ходе военных действий в Литве во Владимире вновь сел Святослав Всеволодович.

Только зимой 1248–1249 гг. Александр и Андрей вернулись из Монголии, судя по всему, еще до смерти Гуюка, который успел передать и заставить исполнять свое решение: Александр получил «Кыевъ и всю Русьскую землю», а Андрей сел «в Володимери на столе»[682]. По статусу старшим остался обладатель Киева, но фактически более значимым становился Андрей, располагавший теперь большими и материальными и военными возможностями.

Такое положение дел сохранялось недолго. Вскоре начался новый виток внутренних усобиц, из которых победителем, теперь уже безоговорочным, вышел Александр Невский, сумевший привлечь на свою сторону как монголов, так и жителей края. Считается, что Андрей пытался заигрывать с Западной Европой и Римом в поисках поддержки против монголов[683]. По сообщению В. Н. Татищева, он даже «дани и выходы» Орде стал платить «не сполна»[684].

В 1250 г. во Владимир прибыл новый киевский митрополит Кирилл, бывший печатник князя Даниила Галицкого:

«…иде изъ Киева въ Черниговъ, таже прииде въ Рязань, таже прииде въ Суздалскую землю, и сретоша его князи и бояре съ великою честию»[685].

Кроме обычного объезда подведомственных областей, Кирилл проводил оценку положения русских земель; возможно, пытался наладить внутренние связи, нарушенные монголами, а также зондировал почву для возрождения военно-политического альянса Романовичей и Юрьевичей. Для прояснения обстановки митрополит даже посетил Новгород и находившегося там князя Александра, который, однако, не проявил интереса к антимонгольскому альянсу. Двигателем возрожденного союза стал Андрей Ярославич, который даже женился на дочери галицкого князя Даниила. В эти же годы Северо-Восточную Русь могли посещать и папские послы.

Поздние летописцы изображают Андрея благородным борцом против интервентов-язычников. В его уста вкладываются благочинные восклицания:

«…лутчи ми есть бежати в чюжюю землю, неже дружитися и служили Татаромъ»[686].

Однако насколько дальновидны были планы княжича, сказать трудно. Скорее всего, основой его намерений была власть внутри волости, на которую претендовал старший брат Александр. Последний имел устойчивые отношения с Ордой и монгольскими ханами рода Джучи. Кроме того, статус новгородского князя вовсе не располагал к доброжелательным контактам с католическими миссионерами. Для Новгорода была характерна конфронтация с колонистами-крестоносцами, прикрывавшимися покровительством римского понтифика. При такой расстановке акцентов все действия князя Андрея напоминают провокацию, в ходе которой он сам же и пострадал.

Князь Александр Ярославич вынужден был обратиться в Орду за помощью, когда оценил надвигавшуюся на него угрозу. Характерно, что позднее сторонник Андрея тверской князь Ярослав укрывался в городах-сателлитах Новгорода — Пскове и Ладоге, для которых можно предположить желание обособиться от своей волостной столицы. Эти действия, особенно в отношении Ладоги, носили решительно антиновгородский характер. Андрей и Ярослав выступали противниками не только Александра, но и Новгорода, что не могло пройти безнаказанно. Воспротивиться великокняжескому давлению на Новгород можно было только с помощью другой решительной силы — монголов.

Созыв веча на Ярославовом дворище в Новгороде. Миниатюра Лицевого летописного свода, XVI в.

За поддержкой к ним и направляется князь Александр Невский, которому там дают «старейшиньство во всеи братьи его» и вспомогательные войска под руководством Неврюя для наведения порядка[687].

В 1252 г. Неврюй подступает к Владимиру и изгоняет Андрея, который бежит в Скандинавию:

«…приде Неврюнъ и прогна князя Андрея за море»[688].

За монгольскими войсками в столицу Северо-Восточной Руси вступил новый великий князь Александр Ярославич (Невский). Судя по летописи, жители вместе с митрополитом Кириллом, встречая его с хоругвями, крестами и иконами у главных городских Золотых ворот, безоговорочно признали Александра своим властелином «и бысть радость велика в граде Володимери и во всеи земли Суждальской»[689].

После этого для великого князя Владимирского наступает новый этап в отношениях с улусом Джучи. За поддержку при возведении на стол необходимо было отвечать изысканной покорностью и дополнительными выплатами. Теперь складывалась уже иная структура взаимоотношений. Выбор, с которым так мучился Даниил Галицкий, опасавшийся монголов и ненавидевший их, был сделан на Северо-Востоке.

Сила обстоятельств заставила повернуть князя Александра Невского в сторону решительного уплотнения зависимости от монголов. Не он виновен в таком стечении обстоятельств. Можно было двинуться по галицко-волынскому пути и подвергать свои владения бесконечным нападениям, бойням и карательным операциям, в результате настолько измотавшим население, что переход под литовское покровительство казался им спасением и избавлением. Новгородско-переяславский князь избрал другой — менее славный, но и менее кровопролитный — путь: компромисс, соглашение и регулярное задабривание, призванное предотвратить или, по крайней мере, регулировать новые вторжения, направить монгольское покровительство на благо своего государства. Именно линия на утверждение мирного сосуществования с Ордой соответствовала тогда политическим интересам Владимирского княжества. События позднейшей истории Московского государства развивались именно в контексте такой установки, заданной и освященной святым князем Александром Ярославичем, покровителем скорбных испытаний русского народа.

Заключение

Традиционной точкой зрения считается та, согласно которой «монголо-татарское нашествие», которое охватывает период с 1237 по 1240 г., нанесло сокрушительный удар по экономике и социально-политическому положению Руси, погибла бо́льшая часть населения, были разрушены и запустели крупнейшие города, а в уцелевших поселениях появились монгольские чиновники, заведующие сбором дани (баскаки). Подобное концентрированное изложение результатов вторжения нигде в литературе не встречается, но формируется в сознании читателя после ознакомления с основными выводами исследователей. Действительно, урон от вторжения Батыя, как на Северо-Востоке, так и на Юге и Западе Руси, был огромен. Были сожжены многие города, а люди или убиты, или уведены в полон. Факт погрома фиксируется археологически и по другим косвенным указания. Оспорить его невозможно.

Однако для полноты картины при описании того или иного явления бывает полезно ввести понятие «степени» (или «уровня»), а в нашем случае и такой показатель, как «охват», от которого будет зависеть и реанимационный коэффициент. Как только мы увлекаемся расстановкой подобных качественных акцентов, то описание событий 30–40-х гг. XIII в. приобретает другой, более прагматичный ракурс.

* * *

Русские земли подверглись масштабному разорению. На Северо-Востоке страны погибли крупнейшие города. Уверенно можно сказать, что были сожжены Пронск, Ижеславец, Белгород, Рязань, Коломна, Москва, Суздаль, Владимир, Переяславль, Тверь, Торжок. О других поселениях, как и о сельской округе, нет оснований высказываться однозначно: сохраняется возможность оспорить те или иные письменные и археологические данные. При этом факт разгрома и поражения в войне налицо. Вооруженные силы страны были уничтожены, а значительная часть населения уведена в плен. Следует подчеркнуть, что в полон уводили чаще всего квалифицированных ремесленников и наиболее развитых физически людей, то есть урон численности дополнялся снижением профессионального уровня жителей.

Однако в экономической сфере решительным рубежом 1238 г. не стал. Почти во всех городах жизнь возобновилась, а порою даже приобрела дополнительную интенсивность. Изменились торговые связи, но не сразу и не полностью. Так, следует помнить, что между разгромом Северо-Востока и падением Киева прошло почти два с половиной года, за которые люди могли успеть восстановиться психологически и восполнить, хотя бы отчасти, урон своему хозяйству. Для жителей Руси нападение монголов на Киев было ожидаемым событием, к нему готовились. В области торговли оно не могло вызвать катастрофу. Скорее всего, русские купцы подготовились к нему и заранее переориентировали свои маршруты. Другое дело, что вслед за монголами за Днепр перешли и связанные с ними купеческие объединения из Средней Азии, для которых конкуренты были обузой. Киев остался перевалочной базой для товаров, но участники этого процесса стали другими. Теперь здесь Западная Европа встречалась непосредственно со Средней Азией, а местные посредники были устранены. Ярослав Всеволодович, сохранивший сюзеренитет над Киевом, не мог этому воспрепятствовать, опасаясь обострения отношений с ханской ставкой.

В экономическом плане Северо-Восточная Русь оказалась отрезанной от Южной и Западной. Позднее это размежевание только усугублялось. Усиление Литвы, отношения с которой оставались неровными, было для этого дополнительным фактором. Зона монгольских экономических интересов в южнорусских землях смыкалась с областями, контролируемыми литовскими племенами, образуя клин между группами русских княжеств, возглавляемыми Ярославом и Даниилом. Произошла не только решительная переориентация торговых связей, но и их сокращение. Новые маршруты были сложнее технически, отчего такие сложные процессы, как культурные заимствования, стали менее интенсивными. Более открытым был восточный регион. Вступив в вассальные отношения с монгольскими ханами, владимиро-суздальские князья распахнули для себя обширные просторы Азии, лишенной большинства таможенных барьеров и всех различий в политическом устройстве: одно государство от Рязани до Пекина, один «пропуск» на весь Шелковый путь. Однако выход для этой линии транзитной торговли остался только через Новгород, притом что у самой Азии теперь имелся прямой беспрепятственный путь в Европу (через Киев). Все это вело к снижению для суздальских купцов прибыльности международной торговли, а затем и к переориентации (большему вниманию) на внутренний рынок, на котором заморские товары не были приоритетными.

Результаты этих процессов можно наблюдать и в сфере внешней политики. Зоной активности владимиро-суздальских князей стали Прибалтика и Литва. К тому, что теперь колонизационные проекты на востоке (мордва, болгары) осуществлять было негде, дополнялось и давление торговых слоев горожан. Необходимы были безопасные наземные маршруты, альтернативные морскому пути через Новгород.

На рубеже XII–XIII вв. сухопутным дорогам на Северо-Западе Руси особого значения не придавалось. Полоцк и Смоленск фактически без боя сдали немцам стратегически важное устье Западной Двины (где основана Рига), а затем были совершенно раздавлены экспансией литовских племен. Суздальские князья начали проявлять интерес к этому региону только после 1239 г., когда были поставлены в условия новгородской монополии на международную торговлю.

Внутренний рынок Северо-Востока, кроме того что замкнулся, еще и сократился. Наибольший урон был нанесен людским ресурсам: пострадала наиболее работоспособная и квалифицированная часть населения, отчего ближайшие 20–25 лет, пока не подросло новое поколение, о каком-либо качественном изменении производственных технологий говорить затруднительно. Наибольшее распространение получили упрощенные товары первой необходимости: хозяйственная керамика, изделия бытового назначения и инструменты из черного металла. Все они были местного производства. Ввоз зарубежных аналогов совершенно прекратился (например, навсегда исчезли средиземноморские амфоры).

Наряду с экономическими последствиями вторжения, обращают на себя внимание культурные изменения. Прежде всего фактически прекратилось почти на три десятилетия строительство новых церковных зданий, а также ничего не известно о крупных ремонтах (роспись, смена кровли и т. п.) уже существующих построек. Вообще летописная информация о событиях второй половины XIII в. удивительно скудна. Мы мало знаем о том, что происходило на Северо-Востоке Руси и почти ничего не знаем о событиях на юге и западе. Причем, характерный для прежних веков общерусский масштаб летописных сводов, в которых отмечалось произошедшее в самых отдаленных уголках страны, теперь совершенно исчез. Владимиро-суздальские письменные источники второй половины XIII в. ничего не знают о событиях в Киеве, Галиции и на Волыни; это — как бы малосущественная или недоступная информация. Русь предстает расколотой не только экономически, но и в социокультурном отношении.

Действительно, процессы обособления княжеств шли и до появления монголов. Однако теперь им был придан особо интенсивный ритм, описать который не всегда удается, отчего социально-экономические сдвиги порою воспринимаются в качестве единомоментных событий. Например, обрыв информации о южных землях во Владимиро-Суздальском летописании действительно произошел практически мгновенно в начале 1240-х гг. С другой стороны, очевидно, что никакое нашествие не способно сразу расколоть этническую общность. Эти процессы обычно начинаются значительно раньше, а завершаются гораздо позже. В случае с монгольским вторжением ситуация выглядит именно так[690].

Процесс дробления страны на протяжении XIII в. шел практически постоянно. Он не начался и не завершился в 1237–1240 гг. Княжеские усобицы на юге и западе Руси после этих лет постепенно затухают, но их завершение следует связывать с битвой под Ярославом (1245 г.), а не с захватом монголами Киева или разорением Волыни и Галиции. Во Владимирском княжестве наблюдается ситуация совершенно обратная: после смерти в 1246 г. великого князя Ярослава усобица только начинается, а ее завершение относится уже к концу 1250-х гг. и связано с вовлечением монголов в качестве союзников одной из сторон конфликта.

Общественная жизнь региона также не претерпела решительных изменений в ходе вторжения. Традиционные «структуры повседневности» достаточно быстро восстановились, и их позднейшая трансформация, на которую, без сомнения, повлияли монголы, проявилась значительно позже.

Все это заставляет более трезво и взвешенно подходить к вопросу об «иге». Что означает это расхожее выражение? Марксистское понимание термина укладывает его в рамки даннических отношений, «татарского выхода», отчего и датируется 1257–1462 гг., от переписи населения на Северо-Востоке до прекращения выплат[691]. Однако уже в конце XIII в. система взаимоотношений между монголами и Русью существенно изменилась. Во-первых, изменилась система сюзеренитета. Уже в 1260-х гг. власть монгольского великого хана в русских землях фактически упраздняется. Прекращаются и поездки князей в далекий Каракорум. Завершается формирование Золотой Орды в рамках улуса Джучи и выделение ее в отдельное государство. Инициатором переписи, как известно, выступал верховный хан, а не золотоордынский хан. Возможно, после окончательного развала империи Чингисхана характер даннических отношений Руси также претерпел существенные изменения. Так, армянский писатель Киракос Гандзакеци писал чуть позднее: «Русские князья платят дани более или менее смотря по обстоятельствам. Сначала хан улуса Джучиева посылал своих чиновников для сбора дани и налогов в Россию, а потом передал эту обязанность в руки русских князей, не потому конечно, что имел к ним более доверия, а потому, что раздражение народа во многих случаях показало невыгоды и даже опасность первой системы»[692]. Система взаимоотношений явно отличалась от налоговой системы в современном понимании. Те самые баскаки, за которыми признаётся право взимания даней, как выясняется, находились вовсе не повсеместно, а уже в конце того же XIII в. вообще исчезли[693]. Право сбора перешло к местным князьям, но и среди них не было единства: ведь средневековое общество всегда иерархично, а сюзерен обязан блюсти интересы своих вассалов. В таких условиях говорить о единой системе «ига» не приходится. Скорее всего, требуется всегда заключать это слово в кавычки и наполнять его весьма абстрактным содержанием. Например, понимать под «игом» ту систему вассалитета, которую установил с Батыем великий князь Ярослав. Сюда будут включаться как претензии на верховенство со стороны монгольских ханов, так и признание этих претензий теми или иными русскими князьями. В случае если одного из указанных элементов не хватает, следует говорить не о «иге», а об попытках его установить. В этом отношении политика Даниила Галицкого лишь формально учитывала режим «ига»: ведь его зависимость от Батыя фактически была условной, а подчинение Бурундаю в 1260 г. воспринималось как временная мера.

Пути развития русско-монгольских отношений для каждой из земель сильно различались. Если перепись податного населения, проводившаяся в 1250-е гг. по всей Монгольской империи, охватила Киев, Владимирское и Новгородское княжества, то о нем ничего не известно на Волыни и в Галиции. Причем во Владимире Залесском и Киеве переписчиков встретили мирно, а в Новгороде подняли бунт, потребовалось вмешательство Александра Невского для того, чтобы сохранить монгольским чиновникам жизнь и завершить процедуру переписи.

Различались, как видно, и княжеские подходы в отношениях с восточным соседом. Ярослав утвердил мир и сотрудничество, а его сын Александр начал использовать этот альянс в своих меркантильных целях, против собственного брата. Даниил Романович вообще относился к переговорам с Батыем как к явлению, необходимому для того, чтобы выиграть время, а затем, разгромив врагов внутри княжества и на западных границах, обрушиться на интервентов, покусившихся на отеческие земли. Только в 1250-е гг. монголы приступили к покорению Галиции и Волыни, но вскоре навсегда покинули эти области, в которых спустя некоторое время утвердились другие иноземцы — из Литвы и Польши. Система данничества (или «ига») не носила здесь регулярного характера и полностью была изжита к середине XIV в.

* * *

Выходит, что во всех своих обобщениях исследователи стоят на очень зыбкой почве, представляющей из себя скуднейшую информацию источников. Период со второй половины XIII в. до середины XIV в. часто называют «темным веком», «самым темным временем в истории Руси»[694]. Особенно справедливо это звучит в отношении истории Западной Руси, для которой известия письменных источников второй половины XIII в. более чем кратки, а после 1290 г. вообще прерываются: по выражению М. С. Грушевского, «киммерийская тьма» опустилась после этого на историю Галицко-Волынской Руси[695].

Показательно, что мы практически не имеем сколько-нибудь полновесной информации о размере монгольской дани в XIII, да и в XIV в.[696] Вследствие этого отсутствует возможность сопоставить экономический потенциал русского населения и размер ордынских поборов, которые остаются виртуальной величиной отрицательного значения. У нас нет оснований для ответа на вопрос, насколько обременительным для населения было монгольское иго в фискальном и экономическом смысле.

Пожалуй, только в области военно-политической мы располагаем качественным материалом для анализа. Лишь описывая грабежи и набеги монгольских всадников, мы стоим на прочном фундаменте. Однако это только одна сторона процесса, охватившего русские княжества в период после «Батыева пленения». Другие области остаются весьма слаборазличимыми.

Остается надеяться, что дополнительное обследование косвенных и вспомогательных источников, а также новые методы работы с ними позволят дополнить наши рассуждения конкретными фактами и взвешенными акцентами. Пока же приходится заботливо вглядываться в имеющиеся сведения летописцев, перекладывать и ранжировать археологический материал, а также следить за логикой порождаемых лихими гипотезами реконструкций.

Источники и литература

Список сокращений

CDH — Codex Diplomaticus Hungariae ecclesiasticus ас civilis / Ed. G. Fejér. Budae, 1829;

MGH SS — Monumenta Germaniae historica, Scriptores;

БЛДР — Библиотека литературы Древней Руси;

ВИ — Вопросы истории;

ДГ — Древнейшие государства на территории СССР (С 1994 г. — Древнейшие государства Восточной Европы);

КСИА — Краткие сообщения Института археологии АН СССР;

КСИИМК — Краткие сообщения Института истории материальной культуры АН СССР;

НИС — Новгородский исторический сборник;

НПК — Новгородские писцовые книги;

ОИ — Отечественная история;

ОИД — Общество истории и древностей российских;

ОРЯС — Отделение русского языка и словесности АН;

ПСРЛ — Полное собрание русских летописей;

ТОДРЛ — Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинский Дом) РАН;

Ссылки на летописи приводятся по следующим изданиям полного собрания русских летописей (ПСРЛ)

ПСРЛ, т. I — Лаврентьевская летопись. М., 1997;

ПСРЛ, т. II — Ипатьевская летопись. М., 1998;

ПСРЛ, т. III — Новгородская 3-я летопись. СПб., 1841.

ПСРЛ, т. IV — Новгородская 4-я летопись, вып. 1. М., 2000;

ПСРЛ, т. IV, ч. 2 — Новгородская 5-я летопись, вып. 1. Пг., 1917;

ПСРЛ, т. VI — Софийская 1-я летопись старшего извода. М., 2000;

ПСРЛ, т. VII — Воскресенская летопись. М., 2001;

ПСРЛ, т. X — Никоновская летопись. М., 2000;

ПСРЛ, т. XV — Рогожский летописец. Тверской сборник. М., 2000;

ПСРЛ, т. XVI — Летопись Авраамки. СПб., 1889;

ПСРЛ, т. XX — Львовская летопись, перв. половина, ч. 1. СПб., 1910;

ПСРЛ, т. XXI — Степенная книга, перв. половина, ч. 1. СПб., 1908;

ПСРЛ, т. XXII — Русский хронограф. ч. 1. СПб., 1911;

ПСРЛ, т. XXIII — Ермолинская летопись. СПб., 1910;

ПСРЛ, т. XXIV — Типографская летопись. Пг., 1921;

ПСРЛ, т. XXV — Московский летописный свод конца XV века. М.—Л., 1949;

ПСРЛ, т. XXX — Владимирский летописец. М., 1965;

ПСРЛ, т. XXXI — Летописцы последней четверти XVII века. М., 1968;

ПСРЛ, т. XXXIV — Постниковский, Пискаревский, Московский и Бельский летописцы. М., 1978;

ПСРЛ, т. XXXV — Летописи Белорусско-Литовские (Никифоровская, Супрасльская, др.). М., 1980;

ПСРЛ, т. XL — Густынская летопись. СПб., 2003.

Библиография

Allsen Т., 1987 — The Princes of the Left Hand: An Introduction to the History of the Ulus of Orda in the Thirteenth and Early Fourteenth Centuries // Archivum Eurasiae Medii Aevi V. 1985–87. P. 5–40.

Bezzola G. A., 1974 — Die Mongolen in abendländischer Sicht (1220–1270). Ein Beitrag zur Frage der Völkerbegegnungen. Bern, München.

Dimnik M., 1981 — Mikhail, Prince of Chernigov and Grand Prince of Kiev, 1224–1246. Toronto (Studies and Texts — Pontifical Institute of Mediaeval Studies; 52).

Dimnik M., 1978 — Russian Princes and their Identities in the First Half of th Thirteenth Century // Mediaeval Studies. Vol. XL. Toronto. P. 157–185.

Dimnik M., 1979 (1) — The Siege of Chernigov in 1235 // Mediaeval Studies. Vol. XLI. Toronto. P. 387–403.

Dimnik M., 1979 (2) — The Struggle for Control over Kiev in 1235 and 1236 // Canadian Slavonic Papers. Vol. XXI. Toronto. P. 28–44.

Dimnik M., 2003 — The Dynasty of Chernigov 1146–1246. Cambridge.

Długosz J., 1868 — Jana Długosza Kanonika Krakowskiego Dziejów Polskich. Ks. 12. T. 2. W Krakowie.

Donner G. A., 1929 — Kardinal Wilhelm von Sabina, Boschof von Modena, 1222–1234: Päpstlicher Legat in den nordischen Ländern (✝ 1251). Helsingfors (Commentationes Humanarum Litterarum II. 5).

Dörrie H., 1956 — Drei Texte zur Geschichte der Ungarn und Mongolen: Die Missionsreisen des fr. Julianus O. P. ins Uralgebiet (1234–1235) und nach Rußland und der Bericht des Erzbischofs Peter über die Tartaren. Göttingen.

Göckenjan H., Sweeney J. R., 1985 — Der Mongolensturm. Berichte von Augenzeugen und Zeitgenossen. Graz, Wien, Köln. (Ungarns Geschichtsschreiber 3).

Јиречек К., 1952 — Историја Срба. Кн. 1. Београд.

Halperin Ch. J., 1987 — Russia and the Golden Horde. The Mongol Impact on Medieval Russian History. Bloomington.

Huber A., 1885 — Geschichte Österreichs. Bd. 1. Gotha.

Kukuljević-Sakcinski I., 1863 — Borba Hrvata s Mongoli i Tataři: povijesno kritična rasprava. Zagreb.

Labuda G., 1959 — Wojna z Tatarami w roku 1241 // Przegląd Historyczny. T. L, № 2. Warszawa. S. 189–224.

Lederer E., 1952 — A tatárjárás Magyarországon és nemzetközi összefüggései // Századok. Évf. 86, Sz. 2. Budapest. P. 327–363.

Łowmiański H., 1973 — Początki i rola polityczna zakonow rycerskich nad Bałtykiem w w. XIII–XIV // Polska w okresie rozdrobnienia feudalnego. Pod red. H. Łowmianskiego. Wrocław. S. 233–295.

MTK, 1981 — Magyar történelmi kronológia. Az östörténettöl 1970-ig. Budapest.

Nitshe P., 1984 — Rec.: Fennel J. The Crisis of Medieval Russia. 1200–1304. London, 1983 // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. Bd. 34, Hf. 3. S. 428–429.

Procházková N., 1998 — Postavenie haličského král'a a slavónskeho kniežat'a Kolomana z rodu Arpádovcov v uhorskej vnútornej a zahraničnej politike v prvej polovici 13. Storočia // Medea. Studia mediaevalia et antiqua. № 2. Poznan. S. 64–75. (http://imedea. szm. sk/medeal998. html).

Regesta, 1854 — Regesta diplomatica nec non epistolaria Bohemiae et Moraviae/ Ed. C. J. Erben. T. 1. Prag, 1854.

Richard J., 1979 — Les causes des victories mongoles d'après les historiens occidentaux du XIII-e siècle // Central Asiatic journal. Wiesbaden. Vol. 23, № 1–2. P. 106–108.

Rogerius, 1938 — Carmen Miserabile super Destructione Regni Hungariae per Tartaros // Scriptores Rerum Hungaricarum. Vol. II / Ed. E. Szentpétery. Budapest. P. 292–321.

Spuler B., 1965 — Die Goldene Horde. Die Mongolen in Rutland. 1223–1502. Wiesbaden.

SRH, 1937 — Scriptores Rerum Hungaricarum. Vol. 1. Budapest.

Szalay L. V., 1869 — Geschichte Ungarns. Bd. I. Pest.

Thomas, 1894 — Historia Salonitana // Monumenta spectantia Historiam Slavorum Meridionalium. Vol. XXVI. Scriptores, vol. III / Ed. F. Rački. Zagrabiae.

Wenzel G., 1861 — Árpádkori Új Okmánytár (Codex diplomaticus Arpadianus Continuatus). T. 2 (1234–1260). Pest.

Włodarski B., 1936 — Rola Konrada Mazowieckiego w stosunkach polsko-ruskich // Archiwum Towarzystwa Naukowego we Lwowie. Dział II, Tom XIX, zesz. 2. We Lwowie. S. 1–54.

Włodarski B., 1966 — Polska i Ruś 1194–1340. Warszawa.

Włodarski B., 1971 — Polityczne plany Konrada I księcia mazowieckiego // Rocznik towarzystwa naukowego w Toruniu. Rocz. 76, Zesz. 1. Toruń.

Алексеев Л. B., 1966 — Полоцкая земля. М.

Алексеев Л. В., 1975 — Полоцкая земля // Древнерусские княжества X–XIII вв. М. С. 202–239.

Алексеев Л. В., 1978 — Некоторые вопросы заселенности и развитие западнорусских земель в IX–XIII вв. // Древняя Русь и славяне. М. С. 23–30.

Алексеев Л. В., 1980 — Смоленская земля в IX–XIII вв. (Очерки истории Смоленщины и Восточной Белоруссии). М.

Алексеев Л. В., 2006 — Западные земли домонгольской Руси: очерки истории, археологии, культуры. Кн. 2. М.

Андрияшев А. М., 1887 — Очерк истории Волынской земли до конца XIV столетия. Киев.

Аннинский С. А., 1940 — Известия венгерских миссионеров XIII и XIV вв. о татарах и Восточной Европе // Исторический архив. Т. III. С. 71–112.

Арбузов Л. А., 1912 — Очерк истории Лифляндии, Эстляндии и Курляндии. СПб.

Бегунов Ю. К., 1965 — Памятник русской литературы XIII века «Слово о погибели Русской земли». М. —Л.

Белецкий Л. Т., 1922 — Литературная история «Повести о Меркурии Смоленском». Исследование и тексты. (Сборник отделения русского языка и словестности. Т. 99, № 8. С. 55–93). Пгр.

Беляева С. А., 1982 — Южнорусские земли во второй половине XIII–XIV в. (По материалам археологических исследований). Киев.

Бережков Н. Г., 1963 — Хронология русского летописания. М.

Березин И. Н., 1864 — Очерк внутреннего устройства улуса Джучиева // Труды восточного отделения Имп. Археологического Общества. Часть 8. СПб. С. 385–494.

Богданов В. П., Рукавишников А. В., 2002 — Взаимоотношения полоцких и смоленских князей в XII — первой трети XIII века // ВИ. № 10. С. 19–31.

Борисенков Е. П., Пасецкий В. М., 1988 — Тысячелетняя летопись необычайных явлений природы. М.

Бочкарев В. Н., 1940 — Борьба русского народа с татаро-монгольскими завоевателями. М.

Бридиа Ц. де, 2002 — «История Тартар» брата Ц. де Бридиа // Христианский мир и «Великая Монгольская империя»: Материалы францисканской миссии 1245 года / Перевод Аксенов С. В., Юрченко А. Г. СПб. С. 75–126.

Валеров А. В., 2004 — Новгород и Псков: Очерки политической истории Северо-Западной Руси XI–XIV веков. СПб.

Великая хроника, 1987 — «Великая хроника» о Польше, Руси и их соседях XI–XIII вв. / Пер. Л. П. Поповой. М.

Вернадский Г. В., 2001 — Монголы и Русь. Тверь — М.

Владимирцов Б. Я., 1934 — Общественный строй монголов. Монгольский кочевой феодализм. Л.

Волощук М. М., 2006 — Даниил Галицкий и Бела IV: К реконструкции русско-венгерских отношений 30-х годов XIII в. // ROSSICA ANTIQUA: Исследования и материалы. 2006. СПб. С. 331–341.

Воронин Н. Н., 1948 — Переславль-Залесский. М.

Воронин Н. Н., 1961 — Зодчество Северо-Восточной Руси XII–XV веков Т. 1. М.

ГВЛ, 2005 — Галицко-Волынская летопись. Текст. Комментарий. Исследование / Сост. Н. Ф. Котляр, В. Ю. Франчук, А. Г. Плахонин; Под ред. Н. Ф. Котляра. СПб.

Гёкеньян X., 2001 — Западные сообщения по истории Золотой Орды и Поволжья 1223–1556 // Источниковедение истории Улуса Джучи (Золотой Орды). От Калки до Астрахани. 1223–1556. Казань. С. 82–110.

Головко А. Б., 2002 — Князь Роман Мстиславич // ВИ. № 12. С. 52–70.

Головко А. Б., 2006 — Славяне Восточной Европы и крестовые походы (XI — первая половина XIII в.) // ROSSICA ANTIQUA: Исследования и материалы. 2006. СПб. С. 314–330.

Голубовский П. В., 1882 — История Северской земли до половины XIV столетия. Киев.

Голубовский П. В., 1891 — История Смоленской земли до начала XV века. Киев.

Горский А. А., 1990 — Проблемы изучения «Слова о погибели Рускыя земли» (к 750-летию со времени написания) // ТОДРЛ. Т. 43. С. 18–38.

Горский А. А., 1992 — Русь в конце X — начале XII века: территориально-политическая структура («земли» и «волости») // ОИ. № 4. С. 154–161.

Горский А. А., 1996 (1) — Русские земли в XII–XV веках: Пути политического развития. М.

Горский А. А., 1996 (2) — Два «неудобных» факта из биографии Александра Невского // Александр Невский и история России. Новгород. С. 64–75.

Горский А. А., 2001 — «Повесть об убиении Батыя» и русская литература 70-х годов XV века // Средневековая Русь. Часть 3. М., 2001. С. 191–221.

Горский А. А., 2006 — Гибель Михаила Черниговского в контексте первых контактов русских князей с Ордой // Средневековая Русь. Вып. 6. М. С. 138–154.

Горский А. Д., 1978 — К вопросу об обороне Москвы в 1238 г. // Восточная Европа в древности и средневековье. М. С. 176–184.

Греков Б. Д., Якубовский А. Ю., 1937 — Золотая Орда. Л.

Греков Б. Д., Якубовский А. Ю., 1950 — Золотая Орда и ее падение. М.

Грушевський М. С., 1991 — Нарис історії Київської землі від смерті Ярослава до кінця XIV сторіччя. Київ.

Грушевський М. С., 1900 — Істория України-Руси. Т. III. У Львові.

Гудавичюс Э., 2005 — История Литвы с древнейших времен до 1569 года. М.

Гумилев Л. Н., 1992 — Древняя Русь и Великая степь. М.

Данилова Л. В., 1993 — Становление системы государственного феодализма в России: причины, следствия // Система государственного феодализма в России. Ч. 1. М.

Данилова Л. В., 1994 — Сельская община в средневековой Руси. М.

Даркевич В. П., Борисевич Г. В., 1995 — Древняя столица Рязанской земли. XI–XIII вв. М.

Дашкевич И. П., 1873 — Княжение Даниила Галицкого по русским и иностранным известиям. Киев.

Дворниченко А. Ю., 1993 — Русские земли Великого княжества Литовского (до начала XVI в.). Очерки истории общины, сословий, государственности. СПб.

Донской Д. В., 1991 — Справочник по генеалогии Рюриковичей (сер. IX — нач. XIV в.). Ч. 1. М.; Ренн.

ДР, 1978 — Древняя Русь и славяне. М.

Дубов И. В., 1985 — Города, величеством сияющие. Л.

Дубов И. В., 1989 — Великий Волжский путь.

Дьяконов И. М., Якобсон В. А., 1982 — «Номовые государства», «территориальные царства», «полисы» и «империи». Проблемы типологии // Вестник древней истории. № 2. С. 3–21.

Егоров В. Л., 1985 — Историческая география Золотой Орды в XIII–XIV вв. М.

Егоров В. Л., 1996 — Александр Невский и Золотая Орда // Александр Невский и история России. Новгород. С. 42–63.

ЖАН, 1995 — Житие Александра Невского. Первая редакция. 1280-е годы // Князь Александр Невский и его эпоха. Исследования и материалы. СПб. С. 190–203.

ЖАС, 2000 — Житие Авраамия Смоленского // БЛДР. Т. 5. СПб. С. 30–65.

Зотов Р. В., 1892 — О черниговских князьях по Любецкому синодику и о Черниговском княжестве в татарское время. СПб.

Зубрицкий Д. И., 1855 — История древнего Галичско-Русского княжества. Часть III. Львов.

Иакинф, 1829 — [Бичурин Н. Я.]. История первых четырех ханов из дома Чингисова. СПб.

Ивакин Г. Ю., 1982 — Киев в XIII–XV веках. Киев.

Иванов В. А., Яминов А. Ф., 1999 — История Золотой Орды. Стерлитамак.

ИЕ, 1992 — История Европы. Т. 2. Средневековая Европа. М.

Иловайский Д. И., 1858 — История Рязанского княжества. М.

Ильин С. Н., 1944 — «Селигерский путь» Батыя к Новгороду // Исторический журнал. № 4.

ИТ, 1937 — История Татарии в материалах и документах. М.

Карамзин Н. М., 1991 — История государства Российского в 12-ти томах. Т. II–III. М.

Карамзин Н. АТ, 1992 — История государства Российского в 12-ти томах. Т. IV. М.

Каргалов В. В., 1966 — Монголо-татарское нашествие на Русь. XIII век. М.

Каргалов В. В., 1967 — Внешнеполитические факторы развития феодальной Руси. Феодальная Русь и кочевники. М.

Каргер М. К., 1958 — Древний Киев Т. 1. М. —Л.

Каштанов С. М., 1988 — Финансы средневековой Руси. М.

Килиевич С. Р., 1982 — Детинец Киева IX — первой половины XIII веков. Киев.

Кизилов Ю. А., 1982 — Земли и княжества Северо-Восточной Руси в период феодальной раздробленности (XII–XV вв.). Ульяновск.

Киракос Гандзакеци, 1976 — История Армении / Пер. с древнеарм., предисл. и коммент. Л. А. Ханларян. М. (Памятники письменности Востока. LIII).

Кирпичников А. Н., 1996 — Две великих битвы Александра Невского // Александр Невский и история России. Новгород. С. 29–41.

Клепинин Н. А., 2004 — Святой благоверный и великий князь Александр Невский. СПб.

Контлер Л., 2002 — История Венгрии. Тысячелетие в центре Европы. М.

Коринный И. Н., 1992 — Переяславская земля X — первая половина XIII века. Киев.

Корзухина Г. Ф., 1954 — Русские клады IX–XIII вв. М.

Котляр М. Ф., 1979 — Данило Галицький. Київ.

Котляр Н. Ф., 1985 — Формирование территории и возникновение городов Галицко-Волынской Руси IX–XIII вв. Киев.

Котляр Н. Ф., 1997 — Галицко-Волынская летопись (источники, структура, жанровые и идейные особенности) // ДГ. 1995 год. М. С. 80–165.

Котляр Н. Ф., 2003 — Волынско-мазовецкая конфедерация XIII в. (Из комментария к Галицко-Волынской летописи) // ДГ. 2000 год. М. С. 317–325.

Котляр Н. Ф., 2006 — Галицко-Волынский свод: летопись или собрание повестей? // Средневековая Русь. Вып. 6. М. С. 119–137.

Кощеев В. Б., 1993 — Ещё раз о численности монгольского войска в 1237 году // ВИ. Но. 10. С. 131–135.

Кривошеев Ю. В., 1999 — Русь и монголы. Исследование по истории Северо-Восточной Руси XII–XIV вв. СПб.

Кривошеев Ю. В., 2004 — Александр Невский и его время: Русь и монголы // Клепинин Н. А. Святой благоверный и великий князь Александр Невский. СПб. С. 114–204.

Крип'якевич І. П., 1984 — Галицько-Волинське князівство. Київ.

Киссель Ф. X., 1844 — История города Углича. Ярославль.

Куза А. В., 1975 — Новгородская земля // Древнерусские княжества X–XIII вв. М. С. 144–201.

Кузьмин А. Г., 1965 — Рязанское летописание. М.

Кучкин В. А., 1978 — Стародубское княжество и его уделы до конца XIV в. // Древняя Русь и славяне. М. С. 245–252.

Кучкин В. А., 1984 — Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. М.

Кучкин В. А., 1986 — К биографии Александра Невского // ДГ. 1985 год. М. С. 71–80.

Кучкин В. А., 1991 — Русь под игом: как это было? М.

Кучкин В. А., 1999 — Борьба Александра Невского против Тевтонского ордена // Восточная Европа в исторической ретроспективе: К 80-летию В. Т. Пашуто. М. С. 130–137.

Кычанов Е. И., 2001 — Сведения из «Истории династии Юань» («Юань ши») о Золотой Орде // Источниковедение истории Улуса Джучи (Золотой Орды). От Калки до Астрахани. 1223–1556. Казань. С. 30–42.

Ледерер Э., 1953 — Татарское нашествие на Венгрию в связи с международными событиями эпохи // Acta historica Academiae Scientiarum Hungaricae. T. II, fasc. 1–2. Budapest. P. 1–45.

Ледовое побоище, 1966 — Ледовое побоище 1242 г. Труды комплексной экспедиции по уточнению места Ледового побоища. М. —Л.

Лимонов Ю. А., 1967 — Летописание Владимиро-Суздальской Руси. Л.

Лимонов Ю. А., 1987 — Владимиро-Суздальская Русь. Очерки социально-политической истории. Л.

Линд Д. Г., 1995 — Некоторые соображения о Невской битве и ее значении // Князь Александр Невский и его эпоха. Исследования и материалы. СПб. С. 44–54.

Лихачев Д. С., 1949 — Лихачев Д. С. Повести о Николае Заразском: (Тексты) // ТОДРЛ. Т. VII. С. 257–406.

Лихачев Д. С., 1961 — Литературная судьба Повести о разорении Рязани Батыем в первой четверти XV в. // Исследования и материалы по древнерусской литературе. М. С. 9–22.

Лихачев Д. С., 1963 — К истории сложения Повести о разорении Рязани Батыем // Археографический Ежегодник за 1962 год. М. С. 48–51.

Лихачев Д. С., 1978 — «Задонщина» и «Повесть о разорении Рязани Батыем» // Древняя Русь и славяне. М. С. 366–370.

Лобакова И. А., 1993 — Проблема соотношения старших редакций «Повести о разорении Рязани Батыем» // ТОДРЛ. Т. 46. СПб. С. 36–52.

Лосева О. В., 2001 — Русские месяцесловы XI–XIV веков. М.

Мазуров А. Б. 2001 — Средневековая Коломна в XIV — первой трети XVI в.: Комплексное исследование региональных аспектов становления единого Русского государства. М.

Майоров А. В., 2001 — Галицко-Волынская Русь. Очерки социально-политических отношений в домонгольский период. Князь, бояре и городская община. СПб.

Малыгин П. Д., 1984 — Раскопки на Нижнем городище в Торжке // КСИА. Вып. 179. М.

Малыгин П. Д., 1990 — Древний Торжок (Историко-археологические очерки). Калинин.

Масан О. М., 1996 — Добжинський орден (до істории дорогичинського інциденту 1237 року) // Питання стародавньої історії, археології и етнографії. Чернівці. Вип. 1. С. 41–52; Вип. 2. С. 52–62.

Матузова В. И., 1979 — Английские средневековые источники. М.

Матузова В. И., Назарова Е. Л., 2002 — Крестоносцы и Русь. Конец XII в. — 1270 г. Тексты, перевод, комментарий. М.

Медынцева А. А., 1978 — О литейных формочках с надписями Максима // Древняя Русь и славяне. М. С. 378–382.

Милюков П. Н., 1993 — Очерки по истории русской культуры. Т. 1. М. С. 366–377, 459.

Монгайт А. Л., 1958 — Старая Рязань. М.

Монгайт А. Л., 1961 — Рязанская земля. М.

Мятлев Н. В., 1914 — Игнач Крест и Селигерский Путь // Труды XV Археологического съезда в г. Новгороде. 1911 год. Т. I, Ч. II. М. С. 336–345.

Назаренко А. В., 2000 — Западноевропейские источники // Древняя Русь в свете зарубежных источников / Под ред. Е. А. Мельниковой. М.

Назарова Е. Л., 1986 — Из истории взаимоотношений ливов с Русью (X–XIII вв.) // ДГ. 1985 год. М. С. 177–184.

Назарова Е. Л., 1999 — Крестовый поход на Русь 1240 г. (организация и планы) // Восточная Европа в исторической ретроспективе: К 80-летию В. Т. Пашуто. М. С. 190–201.

Насонов А. Н., 2002 — «Русская земля» и образование территории древнерусского государства: историко-географическое исследование. Монголы и Русь (история татарской политики на Руси). СПб.

Новосельцев А. П., Пашуто В. Т., Черепнин Л. В., 1972 — Пути развития феодализма (Закавказье, Средняя Азия, Русь, Прибалтика). М.

НПЛ — Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов // ПСРЛ. Т. III. М., 2000.

Очиров У. Б., 2002 — К вопросу о численности и этническом составе монгольской армии в 1-й четверти XIII в. // Мир Центральной Азии. Т. I. Археология. Этнология. Улан-Удэ. С. 166–173.

Павленко С. О., 1996 — Князь Михайло Чернігівський та його виклик Орді. Чернігів.

Палаузов С. Н., 1851 — Ростислав Михайлович, русский удельный князь на Дунае. СПб.

Пашуто В. Т., 1950 — Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М.

Пашуто В. Т., 1956 — Героическая борьба русского народа за независимость (XIII в.). М.

Пашуто В. Т., 1959 — Образование Литовского государства. М.

Пашуто В. Т., 1960 — Очерки истории СССР. XII–XIII вв. М.

Пашуто В. Т., 1965 — Черты политического строя древней Руси. Особенности структуры Древнерусского государства // Новосельцев А. П., Пашуто В. Т., Черепнин Л. В., Шушарин В. П., Щапов Я. Н. Древнерусское государство и его международное значение. М. С. 11–127.

Пашуто В. Т., 1966 — Половецкое епископство // Festschrift für E. Winter. Berlin. S. 33–40.

Пашуто В. Т., 1968 — Внешняя политика Древней Руси. М.

Пашуто В. Т., 1977 — Монгольский поход в глубь Европы // Татаро-монголы в Азии и Европе. М. С. 210–227.

Петрушевский И. П., 1977 — Поход монгольских войск в Среднюю Азию в 1219–1224 гг. и его последствия // Татаро-монголы в Азии и Европе. М. С. 107–139.

ПЛ, I — Псковские летописи. Вып. 1. М. —Л., 1941.

ПЛ, II — Псковские летописи. Вып. 2. М. —Л., 1955.

Плано Карпини Дж., 1997 — История монгалов // Дж. дель Плано Карпини. История монгалов. — Г. де Рубрук. Путешествие в Восточные страны. — Книга Марко Поло. Вступ. ст., коммент. М. Б. Горнунга. М. С. 29–85.

Повесть, 2000 — Повесть о разорении Рязани Батыем // БЛДР. Т. 5. СПб. С. 140–155, 472–479.

Подскальски Г., 1996 — Христианство и богословская литература в Киевской Руси (988–1237 гг.). СПб.

Полубояринова М. Д., 1978 — Русские люди в Золотой Орде. М.

Пресняков А. Е., 1918 — Образование Великорусского государства. Пг.

Пресняков А. Е., 1993 — Княжое право в Древней Руси. Лекции по русской истории. М.

Приселков М. Д., 1996 — История русского летописания XI–XV вв. СПб.

Разин Е. А., 1957 — История военного искусства. Т. 2. М.

Рамм Б. Я., 1959 — Папство и Русь в X–XV веках. М. —Л.

Рапов О. М., 1977 — Княжеские владения на Руси в X — первой половине XIII в. М.

Раппопорт П. А., Косточкин В. В., 1955 — К вопросу о периодизации древнерусского военного зодчества // КСИИМК. № 59. С. 14–28.

Раппопорт П. А., 1993 — Древнерусская архитектура. СПб.

Раппопорт П. А., 1982 — Русская архитектура X–XIII вв. Л. (САИ. Е1–47).

Рашид-ад-Дин, 1952 — Сборник летописей Т. 1, Кн. 2. М. —Л.

Рашид-ад-Дин, 1960 — Сборник летописей. Т. 2. М. —Л.

Розанов С. П., 1916 — Повесть об убиении Батыя // Известия ОРЯС. T. XXI, Кн. 1. Пг. С. 109–112.

Русь, 2003 — Русь в XIII веке: Древности темного времени. М.

Рыбаков Б. А., 1948 (1) — Ремесло Древней Руси. М.

Рыбаков Б. А., 1948 (2) — Борьба Руси с Батыем // Народ-богатырь. М. С. 36–55.

Рыбаков Б. А., 1950 — Древнерусский город по археологическим данным // Известия АН СССР, серия историческая. Т. 7, № 3.

Рыбаков Б. А., 1971 — «Слово о полку Игореве» и его современники. М.

Рыбаков Б. А., 1993 — Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. М.

Сабанеев Н. П., 1868 — Описание курганов Мологского уезда // Труды Ярославского губернского статистического комитета. Т. V. Ярославль.

Седова М. В., 1997 — Суздаль в X–XV веках. М.

Серебрянский Н. И., 1915 — Древнерусские княжеские жития. Обзор редакций и тексты. М.

Сказание, 2000 — Сказание об убиении в Орде князя Михаила Черниговского и его боярина Феодора // БЛДР. Т. 5. СПб. С. 156–163, 479–480.

Скрипиль М. О., 1946 — Повесть о Меркурии Смоленском // История русской литературы. М.; Л. Т. 2, ч. 1. С. 357–361.

СЛ — Симеоновская летопись // Русские летописи Т. 1. Рязань, 1997 (соответствует: ПСРЛ. Т. 18. СПб., 1913).

Смирнов А. П., 1951 — Волжские булгары (Труды государственного исторического музея. Вып. XIX). М.

Смирнов А. П., 1952 — Очерки древней и средневековой истории народов Среднего Поволжья и Прикамья. М.

Соловьев С. М., 1993 — Сочинения. В 18 кн. Кн. 2. Т. 3. М.

Ставиский В. И., 1990 — О двух датах штурма Киева в 1240 г. по русским летописям // ТОДРЛ. Т. 43. С. 282–290.

Ставиский В. И., 1993 — Рассказ о нашествии Батыя на Русские земли по рукописи из Пскова // ТОДРЛ. Т. 47. С. 148–150.

Стратонитский К. А., 1913 — Монгольское управление покоренными Китаем и Арменией. М.

Строков А. А., 1949 — Военное искусство Руси периода феодальной раздробленности. М.

Татищев В. Н., 1995 (1) — Собрание сочинений: В 8-ми томах: Т. 4. История Российская. Часть 2 (первая редакция). М.

Татищев В. Н., 1995 (2) — Собрание сочинений: В 8-ми томах: Т. 2, 3. История Российская. Часть 2 (вторая редакция). М.

Татищев В. Н., 1996 — Собрание сочинений: В 8-ми томах: Т. 5, 6. История Российская. Часть 3, 4. М.

Тизенгаузен В. Г., 1884 — Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды Т. 1. Извлечения из сочинений арабских. СПб.

Тизенгаузен В. Г., 1941 — Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. 2. Извлечения из персидских сочинений. М. —Л.

Тихомиров М. Н., 1956 — Древнерусские города. М.

Тоган И., 2001 — Джучи хан и значение осады Хорезма как символ законности // Источниковедение истории Улуса Джучи (Золотой Орды). От Калки до Астрахани. 1223–1556. Казань. С. 146–187.

Толочко П. П., 1975 — Киевская земля // Древнерусские княжества X–XIII вв. М. С. 5–56.

Толочко П. П., 1980 — Киев и Киевская земля XII–XIII веков. Киев.

Толочко П. П., 1983 — Древний Киев. Киев.

Толочко П. П., 1987 — Древняя Русь. Очерки социально-политической истории. Киев.

Толочко А. П., 1992 — Князь в Древней Руси: Власть, собственность, идеология. Киев.

Тымовский М., Кеневич Я., Хольцер Е., 2004 — История Польши. М.

Федоров-Давыдов Г. А., 1973 — Общественный строй Золотой Орды. М.

Феннел Дж., 1989 — Кризис средневековой Руси, 1200–1304. М.

Фехнер М. В., 1952 — Раскопки в Костроме // КСИИМК. № 47. С. 98–120.

Фролов А. А., 2005 — Игнач крест: К проблеме локализации и интерпретации // НИС. Т. 10 (20). СПб. С. 66–74.

Халиков А. Х., Халиуллин И. Х., 1988 — Основные этапы монгольского нашествия на Волжскую Болгарию // Волжская Болгария и монгольское нашествие. Казань.

Хара-Даван Э. Д., 2002 — Русь монгольская: Чингис-хан и монголосфера. М.

Хеллер К., 2001 — Золотая Орда и торговля с Западом // Источниковедение истории Улуса Джучи (Золотой Орды). От Калки до Астрахани. 1223–1556. Казань. С. 111–128.

Хенниг Р., 1962 — Неведомые земли. Т. 3. М.

Хёш Э., 1995 — Восточная политика Немецкого Ордена в XIII веке // Князь Александр Невский и его эпоха. Исследования и материалы. СПб. С. 65–74.

Хорошкевич А. Л., Плигузов А. И., 1989 — Русь XIII столетия в книге Дж. Феннела // Феннел, 1989. С. 5–32.

Хрусталев Д. Г., 2002 — Разыскания о Ефреме Переяславском. СПб.

Хузин Ф. Ш., 1988 — Великий город и монгольское нашествие // Волжская Болгария и монгольское нашествие. Казань.

Фома Сплитский, 1997 — История архиепископов Салоны и Сплита / Перевод, комментарии О. А. Акимовой. М.

Цинкаловский А., 1936 — Княжий город Володимир. Львов.

Черепнин Л. В., 1941 — Летописец Даниила Галицкого // Исторические записки. Т. 12. М.

Черепнин Л. В., 1972 — К вопросу о характере и форме Древнерусского государства X — начала XIII в. // Исторические записки. Т. 89. М. С. 353–408.

Черепнин Л. В., 1977 — Монголо-татары на Руси (XIII в.) // Татаро-монголы в Азии и Европе. М. С. 186–209.

Черменский П. Н., 1960 — Два спорных вопроса топонимики древней Рязанщины // Археографический ежегодник за 1959 год. М. С. 14–15.

Чешихин Е. В., 1884 — [Чешихин Е. В.] История Ливонии с древнейших времен Т. 1. Рига, 1884–1885.

Чешихин Е. В., 1886 — [Чешихин Е. В. [История Ливонии с древнейших времен. Т. 2. Рига, 1886–1887.

Чойсамба Ч., 2006 — Завоевательные походы Бату-хана. М.

Чукаева В. А., 1998 — Русские княжества и Золотая Орда. 1243–1350 гг. Днепропетровск.

Шаскольский И. П., 1978 — Борьба Руси против крестоносной агрессии на берегах Балтики в XII–XIII вв. Л.

Щавелева Н. И., 2004 — Древняя Русь в «Польской истории» Яна Длугоша (книги I–VI): Текст, перевод, комментарий. М.

Янин В. Л., 1982 — К хронологии и топографии ордынского похода на Новгород в 1238 г. // Исследования по истории и историографии феодализма. М. С. 146–158.

Янин В. Л., 2003 — Новгородские посадники. М.

Янин В. Л., 1992 — «Болотовский» договор о взаимоотношениях Новгорода и Пскова в XII–XIV веках // ОИ. № 6. С. 8–12.

Хронологическая таблица

1194–1200 Рюрик Ростиславич, третье княжение в Киеве (1-й раз: 1173; 2-й раз: 1180–1181)

1176–1212 Всеволод Юрьевич Большое Гнездо, великий князь Владимирский

1198–1216 Иннокентий III, папа Римский

1199–1205 Роман Мстиславич, второе княжение в Галиче (1-й раз: 1188–1189)

1198–1230 Леопольд VI Бабенберг, австрийский герцог

1200

1200–1202 Ингварь Ярославич, княжение в Киеве (1-й раз)

1202

1202–1241 Вальдемар II, король Дании

1203

1203 Рюрик Ростиславич, княжение в Киеве (4-й раз)

1204

1204–1205 Ростислав Рюрикович, княжение в Киеве

1204 Взятие Константинополя крестоносцами IV крестового похода

1205

1205–1206 Рюрик Ростиславич, княжение в Киеве (5-йраз)

1205–1228 Давыд Юрьевич, князь муромский

1205–1235 Андрей II, король Венгрии

1205–1206 Даниил Романович, княжение в Галиче (1-й раз)

1206

1206 Всеволод Святославич Чермный, княжение в Киеве (1-й раз)

1206–1227 Чингисхан, великий хан

1206–1207 Владимир Игоревич Черниговский, княжение в Галиче (1-й раз)

1206 Рюрик Ростиславич, княжение в Киеве (6-й раз)

1207

1207 Всеволод Святославич Чермный, княжение в Киеве (2-й раз)

1207–1210 Рюрик Ростиславич, княжение в Киеве (7-й раз)

1207–1208 Роман Игоревич, княжение в Галиче (1-й раз)

1209

1209 Роман Игоревич, княжение в Галиче (2-й раз)

1209–1210 Владимир Игоревич, княжение в Галиче (2-й раз)

1210

1210–1212 Всеволод Святославич Чермный, княжение в Киеве (3-й раз)

1210–1211 Даниил Романович, княжение в Галиче (2-й раз)

1212

1212 Ингварь Ярославич, княжение в Киеве (2-й раз)

1212–1216 Юрий Всеволодович, великий князь Владимирский (1-й раз)

1212–1250 Фридрих II, император Священной Римской империи

1211–1212 Мстислав Ярославич Немый, княжение в Галиче

1212–1223 Мстислав Романович Старый, княжение в Киеве

1213

1213–1214 Галицкий боярин Володислав Кормильчич, княжение в Галиче

1214

1214–1219 Венгерский королевич Коломан, княжение в Галиче (1-й раз)

1214 Даниил и Василько Романовичи утвердились во Владимире Волынском

1216

Апрель 1216 Липицкая битва

1216–1227 Гонорий III, папа Римский

1216–1218 Константин Всеволодович, великий князь Владимирский (1-й раз)

1217

1217 Резня рязанских князей в Исадах

1218

1218–1238 Юрий Всеволодович, великий князь Владимирский (2-й раз)

1219

1219 Мстислав Мстиславич Удатный, княжение в Галиче (1-й раз)

1219–1221 Венгерский королевич Коломан, княжение в Галиче (2-й раз)

1221

1221–1227 Мстислав Мстиславич Удатный, княжение в Галиче (2-й раз)

1222

1222–1224 Поход Джэбэ и Субэдея через Кавказ в Дешт-и-Кыпчак, в Крым и Волжскую Болгарию

1223

31 мая 1223 Битва на Калке

1223 Смоленский князь Святослав Мстиславич захватил Полоцк

1223–1235 Владимир Рюрикович, княжение в Киеве (1-й раз)

1225

1225–1245 Михаил Всеволодович, князь черниговский

1227

1227–1230 Венгерский королевич Андрей, княжение в Галиче (1-й раз)

1227–1241 Григорий IX, папа Римский 1227 смерть Джучи

1227–1255 Бату (Батый), правление в улусе Джучи

Август 1227 смерть Чингисхана

1227–1241 Угэдей, великий хан

1228

1228–1237 Юрий Давыдович, князь муромский

1229

1229 Курултай, утвердивший Угэдея великим ханом

1229 Появление монголов на Яике и границе Волжской Болгарии

1230

1230–1231 Даниил Романович, княжение в Галиче (3-й раз)

Декабрь 1230 окончательное утверждение на княжении в Новгороде Ярослава Всеволодовича

1230–1246 Фридрих II Бабенберг, австрийский герцог

1230 Второе монгольское вторжение в Персию

1231

Лето 1231 поход Ярослава Всеволодовича в северные области черниговской земли

1231 Поход на Галич и Волынь венгерского короля Андрея II

1231 Поход на Галич и Волынь венгерского короля Андрея II

1231–1233 Венгерский королевич Андрей, княжение в Галиче (2-й раз)

1232

1232 Захват Смоленска полоцким князем Святославом Мстиславичем

1232 Монголы зимуют на территории Волжской Болгарии

1233 Начало 1233 Битва под Шумском

1234

Зима 1233–1234 Смерть в Галиче венгерского королевича Андрея

1234–1279 Война монголов с империей Сун в Китае

1234–1235 Даниил Романович, княжение в Галиче (4-й раз)

1235

Весна 1235 Поход Даниила Романовича и Владимира Рюриковича на Чернигов

1235–1270 Бела IV, король Венгрии (соправитель с 1214 г.)

1235 Курултай, на котором принято решение об общемонгольском походе на Запад

Лето 1235 Битва у Торческа

1235 Изяслав Мстиславич, княжение в Киеве

1235–1238 Михаил Всеволодович Черниговский, княжение в Галиче

1235–1236 Первое путешествие венгерских монахов на Урал

1235–1237 Владимир Рюрикович, княжение в Киеве (2-й раз)

1236

Лето 1236 Поход Михаила Всеволодовича на Волынь, измена половцев Лето

1236 Поход на Волынь Конрада Мазовецкого 1236 Покорение монголами Дешт-и-Кипчак

1236–1237 Завоевание монголами Волжской Болгарии, война с половцами и аланами

1237

1237–1238 Ярослав Всеволодович, княжение в Киеве (1-й раз) 16–21 декабря

1237 Осада и взятие монголами Рязани Март

1237 Передача Конрадом Мазовецким г. Дорогичина добжиньским рыцарям Ноябрь

1237 — май 1238 Военные действия монголов в Северо-Восточной Руси

1238

1238–1240 Михаил Всеволодович, княжение в Киеве Начало января

1238 Битва у Коломны, гибель монгольского хана Кулькана

1238–1239 Военные действия монголов в Дешт-и-Кипчак, против половцев, черкесов и др.

1238–1239 Ростислав Михайлович, княжение в Галиче 2–7 февраля

1238 Осада и взятие монголами Владимира Залесского

5 февраля 1238 Захват монголами Суздаля

20 февраля — 5 марта 1238 Осада и взятие монголами Торжка

4 марта 1238 Битва на Сити, гибель великого князя Юрия Всеволодовича

Апрель-май 1238 Осада и взятие монголами Козельска

1238–1246 Ярослав Всеволодович, великий князь Владимирский

1239

3 марта 1239 Взятие монголами Переяславля Южного (Русского)

18 октября 1239 Взятие монголами Чернигова Зима 1239–1240 Новый монгольский поход под Рязань и Муром

Осень 1239 Захват Даниилом Романовичем Галича, бегство в Венгрию Ростислава Михайловича

1239–1264 Даниил Романович, княжение в Галиче (5-й раз)

1240

Весна 1240 Появление у Киева хана Менгу

Весна 1240 бегство Михаила Всеволодовича в Венгрию

Весна-лето 1240 Ростислав Мстиславич, княжение в Киеве

Лето 1240 Захват Даниилом Романовичем Киева и утверждение в нем посадника Дмитра

Осень 1240 Переговоры Михаила Всеволодовича с Романовичами о мире

Сентябрь — ноябрь 1240 Осада и взятие монголами Киева

Зима 1240–1241 Разорение монголами западнорусских земель, захват Владимира Волынского и Галича

1241

Весна 1241 Возвращение Даниила и Василька Романовичей из Мазовии на Волынь, восстановление власти в Галиче Январь

1241 Монгольское вторжение в Польшу Январь

1241 Монгольское вторжение в Польшу

Весна 1241 Возвращение Михаила Всеволодовича на Русь, восстановление своей власти в Киеве и Чернигове

13 февраля 1241 Разгром малопольского войска под Турском

13 февраля 1241 Разгром малопольского войска под Турском

Начало марта 1241 Начало монгольского вторжения в Венгрию

Начало марта 1241 Начало монгольского вторжения в Венгрию

18 марта 1241 Сражение под Хмельником в Малой Польше

28 марта 1241 Штурм и взятие Кракова

9 апреля 1241 Битва при Легнице в Силезии (Польша), гибель герцога Генриха Благочестивого

11 апреля 1241 Битва при Шайо в Венгрии

16 апреля 1241 уход монголов из Польши

11 ноября 1241 Умер великий хан Угэдей

1241–1246 Регентство вдовы Угэдея хатун Туракины

1241 Целестин IV, папа Римский

Конец 1241 Отход монголов из Словакии, осада и взятие Эстергома

1242

Весна 1242 Поход Ростислава Михайловича и Болоховских князей с целью захвата Галича

Начало 1242 отход монголов из Паннонии к Адриатическому побережью

Лето 1242 Разгром Даниилом Романовичем Болоховской земли

Осень 1242 Временный захват Ростиславом Михайловичем и боярином Владиславом власти в Галиче

1242–1243 Период вакантности папской кафедры

1243

1243 Ярослав Всеволодович, княжение в Киеве (2-й раз) Начало

1243 Поездка великого князя Ярослава Всеволодовича к Батыю

25 мая 1243 Битва под Суходолом, разгром Конрада Мазовецкой)

1243–1244 Походы галицко-волынских князей в Польшу (под Люблин, Завихост, др.)

Июнь 1243 — декабрь 1254 Иннокентий IV, папа Римский

Весна — лето 1243 Нападение Ростислава Михайловича с венгерскими войсками на Перемышль

1244

1244 поездка в ставку Батыя ростовских князей

1245

17 августа 1245 Битва под Ярославом

1245 поездка Ярослава Всеволодовича к Батыю и далее в Каракорум

1245 Лионский собор

20 сентября 1245 Гибель в Орде Михаила Всеволодовича Черниговского и боярина его Феодора

16 апреля 1245 Отъезд из Лиона посольства папы Римского к великому монгольскому хану во главе с Иоанном де Плано Карпини

Конец 1245 Поездка Даниила Романовича в Орду

Зима 1245–1246 Зимовка Плано Карпини в Киеве

1246

30 сентября 1246 Смерть великого князя Ярослава Всеволодовича на обратном пути из Каракорума Апрель

1246 Прибытие Плано Карпини в ставку Бату

1246–1249 Святослав Всеволодович, великий князь Владимирский

Июнь 1246 Прибытие Плано Карпини в Каракорум

Август 1246 Курултай, созванный для избрания нового великого хана

1246–1248 Гуюк, великий хан

1248

1248–1251 Регентство вдовы Гуюка хатун Огуль-Гаймиш

1249

1249–1252 Андрей Ярославич, великий князь Владимирский

1250

1250–1254 Конрад IV, император Священной Римской империи

1251

Июль 1251 Курултай, избравший великим ханом Менгу (Мункэ)

1251–1259 Менгу, великий хан

1252

1252 Приход войск хана Неврюя против Андрея Ярославича («Неврюева рать»)

1252 Бегство Андрея Ярославича в Новгород, а затем в Швецию

1252 поездка Александра Ярославича к Батыю

Конец 1252 Первый налет хана Куремсы на галицко-волынские земли

1252–1263 Александр Ярославич, великий князь Владимирский

1253

1253 Переговоры о коронации Даниила Романовича Галицкого

1254

12 декабря 1254 — 25 мая 1261 Александр IV, папа Римский

1254 Основание в Золотой орде Сарая Бату

1255

1255 Сартак, хан Золотой Орды

1256

1256 Улагчи, хан Золотой орды

1256–1353 Правление в Персии наследников хана Хулагу. Владения — Иран, Афганистан, Закавказье, Ирак и восточная часть Малой Азии.

1257

1257 Перепись населения монголами

1257–1258 Разгром монголами Багдадского халифата

1258

1258–1266 Берке, хан Золотой орды

Февраль 1258 Взятие монголами Багдада

1259

1259 Поход хана Бурундая на Галицко-Волынскую Русь

1260

Январь-март 1260 Захват монголами Алеппо и Дамаска

6 мая 1260–1265 Хубилай, великий хан

20 мая 1260 Ариг-Буга, младший брат Хубилая, провозглашен противниками Хубилая великим ханом; начало гражданской войны в Монголии и распад монгольской империи

1261

1261–1264 Урбан IV, папа Римский

1262

1262 изгнание монгольских «даньщиков»

1262 Начало борьбы Хулагу и Берке за влияния на приграничные области между ними

1263

1263–1271 Ярослав Ярославич, великий князь Владимирский

1263 В районе Дербента на реке Куры Берке победил Хулагу

1264

1264–1300 Лев Данилович, княжение в Галиче

1264 Победа Хубилая над Ариг-Бугой

1265

1265–1268 Климент IV, папа Римский

1270

1270–1272 Стефан (Иштван) V, король Венгрии

1272

1272–1277 Василий Ярославич, великий князь Владимирский

1272–1290 Владислав (Ласло) IV, король Венгрии

Nachsatz

Монгольское нашествие относится к одному из самых мифологизированных периодов русской истории, неизменно привлекающих пристальное общественное внимание. Тем не менее, взглянув на книжную полку, мы к удивлению не обнаружим там современного исследования, в котором фактический материал того времени будет представлен достаточно подробно и без нарочито концептуального флера. Предлагаемая вашему вниманию книга призвана восполнить этот пробел. События в ней представлены на основе всео доступного комплекса источников, максимально подробно и предельно фактологично. Разумеется, в ключевых местах понятийные акценты расставлены в авторской трактовке, однако они везде лишены каких-либо отсылов к этногенетическим и геополитическим концепциям. Материал развернут не только на узком промежутке 1237–1240 гг., периода собственно монгольского вторжения, но охватывает время предшествующее и последующее ему. Изложение начинается за 7 лет до появления орд Батыя на границах Руси и заканчивается через 7 лет после их ухода. Таким образом, у читателя появляется возможность проследить обстоятельства, ход событий и сделать собственные выводы на максимально широком хронологическом отрезке, позволяющем наиболее качественно и адекватно трактовать произошедшее.

Примечания

1

Nitshe, 1984. S. 428; Хорошкевич, Плигузов, 1989. С. 14.

2

Карамзин, 1991. С. 462.

3

См.: Горский, 1992. С. 161.

4

Горский, 1996 (1). С. 6.

5

Назарова, 1986. С. 181.

6

Алексеев, 1966. С. 169–173, 283–285; Алексеев, 1975. С. 238; Алексеев, 2006. С. 19.

7

НПЛ, 263; Алексеев, 1966. С. 282–288; Алексеев, 1980. С. 233; Алексеев, 2006. С. 21.

8

Алексеев, 1966. С. 252–281; Рапов, 1977. С. 54–65.

9

Крип'якевич, 1984. С. 17.

10

Татищев, 1995. С. 143.

11

Крип'якевич, 1984. С. 18, 21–38; Горский, 1996 (1). С. 22.

12

О применении титула «великий князь» в отношении князей Северо-Восточной Руси см.: Горский, 1996 (1). С. 12, прим. 65.

13

Кучкин, 1984. С. 100–101.

14

Рапов, 1977. С. 170–173.

15

Рапов, 1977. С. 120–121.

16

ПСРЛ, I, 296, 301; II, 290.

17

Рапов, 1977. С. 108–109, 114–115, 120–122.

18

Рапов, 1977. С. 117–118.

19

Считается, что после гибели на Калке Мстислава Святославича в Чернигове некоторое время (1223–1225 гг.) правил Константин Ольгович. См.: Зотов, 1892. С. 25, 45–47; Горский, 1996 (1). С. 8–9. М. Димник считает, что Михаил Всеволодович стал черниговским князем в 1224 г. (Dimnik, 1981. P. 2, 7). Однако достоверно можно говорить о его правлении лишь начиная с 1225 г., когда он отказался от владения в Новгороде, куда был посажен Владимиро-Суздальским князем Юрием (НПЛ, 64, 268; Бережков, 1963. С. 269).

20

Рапов, 1977. С. 126–128, 132–133.

21

НПЛ, 58; Рапов, 1977. С. 127–128.

22

НПЛ, 58.

23

Татищев, 1995. С. 230.

24

Воскресенская летопись под 1217 г. указывает на то, что после смерти Ингваря князем стал Роман Ингваревич, но в других летописях под 1237 г. великим князем Рязанским назван Юрий Ингваревич (ПСРЛ, VII, 243; I, 514–515; IV, 31; V, 173; XV, 366–367). Известно, что Роман погиб в 1238 г., защищая Коломну, т. е. возможно он и стал после смерти отца обладателем Рязани, но по каким-то причинам вскоре уступил ее брату (Кузьмин, 1965. С. 160; Рапов, 1977. С. 132).

25

Кузьмин, 1965. С. 130–144.

26

Рапов, 1977. С. 126, 131.

27

Во время похода на Рязань в 1207 г., на Волжскую Болгарию в 1220 г. и Мордву в 1227 г. См.: Горский, 1996 (1). С. 12.

28

ПСРЛ, I, 343, 353.

29

Рапов, 1977. С. 159–160.

30

Дж. Феннел предполагает, что смоленский стол после 1230 г. занял один из Ростиславичей: брат Мстислава Давыдовича Владимир Псковский или сын Мстислава Ростислав (Феннел, 1989. С. 110, прим. 47). Никаких указаний по этому поводу в источниках не содержится.

31

Голубовский, 1891. С. 196–198, 299; Алексеев, 1980. С. 233–234; Рапов, 1977. С. 179–181; Алексеев, 2006. С. 42.

32

НПЛ, 72, 281; Рапов, 1977. С. 192. Дж. Феннел считает, что Святослав изгнал из Смоленска одного из своих родственников (Ростиславичей), который утвердился здесь после смерти Мстислава Давыдовича (Феннел, 1989. С. 110).

33

Алексеев, 1980. С. 234; Горский, 1996 (1). С. 11.

34

Алексеев, 2006. С. 42.

35

ПСРЛ, II, 484–485; Рапов, 1977. С. 158.

36

Головко, 2002. С. 63–68.

37

Майоров, 2001. С. 483–484. В. Т. Пашуто датирует договор 1222 г. (Пашуто, 1968. С. 249).

38

Алексеев, 2006. С. 22–31; Рапов, 1977. С. 90–91; Горский, 1996 (1). С. 13.

39

Крип'якевич, 1984. С. 25, 56. Некоторые считают их Рюриковичами (Зотов, 1892. С. 156–165; Рапов, 1977. С. 196), некоторые — представителями местной славянской знати (Włodarski, 1936. S. 22 n. 1; Пашуто, 1950. С. 150–151; Котляр, 1985. С. 129), а некоторые — черными клобуками или торками (Майоров, 2001. С. 591).

40

Существует мнение, что Киевская земля представляла в это время «коллективное владение» династии Рюриковичей, в котором каждая из сильнейших династических ветвей имела право на «часть» в земле (Пашуто, 1965. С. 73–76; Рыбаков, 1971. С. 154–162; Черепнин, 1972. С. 364–365). Критику концепции «коллективного сюзеренитета» см.: Толочко, 1992. С. 54–66; Горский, 1996 (1). С. 85, прим. 13.

41

Рапов, 1977. С. 179, 181.

42

Горский, 1996 (1). С. 7.

43

ПСРЛ, I, 438, 450, 451, 455.

44

ПСРЛ, I, 469; II, 781–782; Коринный, 1992. С. 68; Горский, 1996 (1). С. 23.

45

Об отношениях князя с новгородцами см.: Янин, 2003. С. 136–138.

46

НПЛ, 278.

47

Горский, 1996 (1). С. 7. Многие современные исследователи настаивают на полной политической независимости Пскова в период после 1137 г. (Янин, 1992. С. 8–12; Валеров, 2004. С. 116–117). Однако очевидно, что в рассматриваемое нами время Псков действовал с оглядкой на своего «старшего брата». Полемику между В. А. Буровым и В. Л. Яниным о характере взаимоотношений Пскова и Новгорода см.: ОИ. 1993. № 6. С. 208–210.

48

НПЛ, 55, 72, 281; Горский, 1996 (1). С. 22; Кучкин, 1987. С. 216.

49

Горский, 1996 (1). С. 24. Ср.: Феннел, 1989. С. 107.

50

Рапов, 1977. С. 182.

51

Котляр, 1985. С. 142; Горский, 1996 (1). С. 20; Майоров, 2001. С. 501.

52

ПСРЛ, II, 758. Причины похода Судислава остаются не разъясненными летописью. Можно предположить, что речь шла о восстановлении власти Галича в землях, которые Мстислав, уходя из города, оставил под своей рукой (Рапов, 1977. С. 182). После его смерти жители Понизья, возможно, не желали возвращаться под контроль галицкой общины. Ср.: Майоров, 2001. С. 503, прим. 11.

53

ПСРЛ, II, 759. См. также: Андрияшев, 1887. С. 163.

54

Майоров, 2001. С. 554–557.

55

Датировка этих событий по летописи — 1229 г., но последовательность изложения позволяет говорить о том, что падение Галича относится уже к началу 1230 г. (концу 6737 мартовского). Ср.: Пашуто, 1950. С. 211; Майоров, 2001. С. 502, прим. 9.

56

ПСРЛ, II, 760–761.

57

ПСРЛ, II, 762.

58

Карамзин, 1991. С. 503; Грушевський, 1900. С. 147; Пашуто, 1950. С. 213; Майоров, 2001. С. 513–517. По летописи этот поход относится к 1231 г. (6739 мартовскому). (ПСРЛ, II, 764–766), но, возможно, его следует датировать 1232 г.

59

ПСРЛ, II, 765. Подробнее см.: Котляр, 1979. С. 85; Котляр, 1985. С. 95–96; Майоров, 2001. С. 519–521.

60

ПСРЛ, II, 765–766; Карамзин, 1991. С. 503. А. В. Майоров считает, что недовольство Даниилом сохранялось и во Владимире Волынском, отчего город отказал противникам князя в решительном сопротивлении (Майоров, 2001. С. 524).

61

Подробнее см.: Dimnik, 1981. P. 15–51.

62

ПСРЛ, II, 753–754.

63

Создается впечатление, что в эти годы существовал устойчивый венгерско-черниговский внешнеполитический альянс (Дашкевич, 1873. С. 48–49).

64

Dimnik, 1981. P. 71; Грушевський, 1991. С. 282. Нет указаний на то, что союз Волыни и Киева изначально был направлен против Галича, отчего объяснять его «давними политическими счетами» затруднительно. Ср.: Майоров, 2001. С. 533, 561, прим. 2.

65

ПСРЛ, II, 766; Грушевський, 1991. С. 282.

66

ПСРЛ, II, 766. В Галицко-Волынской летописи изначально не было хронологической сетки, годы к статьям были приписаны позже. См. подробнее: ГВЛ, 2005. С. 30–60; Котляр, 2006. С. 122–137. В нашем случае форма «по тех же летехъ» (множественное, а не двойственное число) должна указывать на то, что прошло не менее двух лет. Таким образом, события скорее относятся уже к 1234 г. Традиционно начало новой усобицы, инициатором которой выступил Андрей, относят к 1233 г. (Грушевський, 1900. С. 148; Пашуто, 1950. С. 213; Котляр, 1985. С. 153; Крип'якевич, 1984. С. 94; Майоров, 2001. С. 535; ГБЛ, 2005. С. 229).

67

Большинство исследователей указывают, что поход Андрея был направлен на Волынь (Грушевський, 1900. С. 148; Пашуто, 1950. С. 214; Котляр, 1985. С. 153; Крип'якевич, 1984. С. 94). А. В. Майоров убедительно показал необоснованность такого мнения (Майоров, 2001. С. 533–534).

68

ПСРЛ, II, 767–769.

69

ПСРЛ, II, 767–768.

70

Именно так можно разъяснить внезапное указание летописи, что галицкий боярин Глеб Зеремеевич собирает вокруг себя венгров и направляет их на Василька. Если центральный полк галичан фактически, по указанию летописи, отклонился на действия против тысяцкого Демьяна (левый фланг Романовичей), то против Василька (правый фланг Романовичей), по свидетельству той же летописи, действовали исключительно «угры» (венгры).

71

Из последующего летописного изложения видно, что князь сам прорубается к Васильку. Встретив в битве Мирослава, он вместе с ним противостоит отряду венгров, причем отмечено, что князь и Мирослав — это «два» человека: «…снемшеся с Мирославомъ и видевъ яко Угре обираються и ехаста на не два, онем же не стерпевшимъ оскочиша, другим же приехавшимъ и сразившимся и ти не стерпеша» (ПСРЛ, II, 768). Полагаем, это должно говорить о том, что основные части даниилова «великого полка» остались помогать на левом фланге Демьяну.

72

ПСРЛ, II, 769.

73

ПСРЛ, II, 769. Следует согласиться с А. В. Майоровым, который отмечает, что исходя из показаний летописи сложно определить, в результате чего именно Романовичи смогли добиться перевеса над противником в этом сражении (Майоров, 2001. С. 540).

74

ПСРЛ, II, 769.

75

ПСРЛ, II, 769.

76

Факт перехода к Даниилу галицкого воеводы Глеба Зеремеевича и другого боярина Доброслава накануне похода на Галич может говорить о том, что часть галицких областей выступила на стороне Волынского князя. См.: Майоров, 2001. С. 547–553.

77

Майоров, 2001. С. 514. Имя Дионисий (Дианиш, Dénes, Dionüsziosz) в среде венгерской знати было достаточно распространенным. Однако не исключено, что этот Дионисий совпадает с тем, который в 1241 г. будет сторожить балканские перевалы от татар. Возможно речь идет о Вялка Данише (Vialka Dénes) — королевском наместнике в Хорватии и Далмации, бане Славонии в 1241–1244 гг. См. о нем: Фома Сплитский, 1997. С. 125, 135, 213, 215.

78

ПСРЛ, II, 770. В Ипатьевской и Новгородской первой летописях отчество Изяслава не указано (ПСРЛ, II, 770–774; НПЛ, 74, 284). Однако в большинстве других сводов он именуется Мстиславичем (ПСРЛ, I, 457, 513; IV, 214; VI, 287; Татищев, 1995. С. 229), причем иногда уточняется, что он был сыном Мстислава Романовича Старого, погибшего на Калке (ПСРЛ, VII, 236; X, 104; XV, 364; XXV, 126). Тем не менее в исторической литературе велись и ведутся широкоформатные споры о происхождении этого князя. В большинстве исследований он признаётся сыном Владимира Игоревича, княжившего в Галиче около 1206–1207 гг. (Карамзин, 1991. С. 635, прим. 347; Соловьев, 1993. С. 129–131, 321–322; Андрияшев, 1887. С. 165; Феннел, 1989. С. 113; Dimnik, 1978. P. 107–170; Dimnik, 1981. P. 74; Гумилев, 1992. С. 504; Котляр, 1997. С. 101; Майоров, 2001. С. 542, прим. 83). На отсутствие оснований для такого отождествления указывала другая группа исследователей, для которых более верным представляются прямые указания источников на происхождение Изяслава от Мстислава Романовича (Грушевський, 1900. С. 149; Грушевський, 1991. С. 282, прим. 2; Пашуто, 1950. С. 214–216). Промежуточное положение занимает гипотеза А. А. Горского о том, что Изяслав был сыном Мстислава Мстиславича Удалого, то есть одним из тех детей Мстислава, которым Даниил в 1231 г. передал Торческ (Горский, 1996 (1). С. 14–15). Версия Горского находит сейчас все больше приверженцев (Майоров, 2001. С. 543–544), но в нашей книге далее мы будем ориентироваться на летописное указание и именовать Изяслава Мстиславичем со смысловой пометкой «Смоленский», то есть происходящий из династии Ростиславичей.

79

Сражение под Шумском произошло, судя по летописи, еще до Пасхи, а Плеснеск сдался Даниилу, когда «траве же бывши», то есть как только взошли травы (ПСРЛ, II, 770). Соответственно все события относятся к периоду апрель-май. Н. Ф. Котляр относит их к весне 1233 г. (Котляр, 1997. С. 101), хотя, как было отмечено выше, есть возможность датировать произошедшее 1234 г.

80

ПСРЛ, II, 770–771.

81

ПСРЛ, II, 771; Пашуто, 1950. С. 215. Указание А. В. Майорова на то, что существуют «венгерские источники», в которых смерть Андрея отнесена к началу 1234 г., связано с какой-то ошибкой (Майоров, 2001. С. 547, прим. 113). Все иностранные исследователи, если они датируют смерть королевича Андрея и указывают свой источник, исходят только из интерпретации показаний Ипатьевской летописи (Włodarski, 1966. S. 107; Dimnik, 1981. P. 96, 165; Procházková, 1998. S. 73). При этом одни считают, что это произошло в конце 1233 г. (Włodarski, 1936. S. 51; Włodarski, 1966. S. 107; Крип'якевич, 1984. С. 94–95; Procházková, 1998. S. 73), а другие — в начале 1234 г. (Szalay, 1869. S. 32–33; Грушевський, 1991. С. 283; МТК, 1981. P. 46; Волощук, 2006. С. 337. Ср.: Карамзин, 1991. С. 504) или зимой 1233–1234 гг. (Dimnik, 1981. P. 96, 165; Майоров, 2001. С. 560). Судя по всему, в венгерской традиции предпочтение отдается началу 1234 г.

82

ПСРЛ, II, 772.

83

В большинстве исследований Мстислав Глебович предстает как союзник Владимира и Даниила, переметнувшийся к ним в период похода на Чернигов (Грушевський, 1991. С. 284; Майоров, 2001. С. 562). Однако в летописи говорится только, что он «приде к нима», а далее — о том, что именно с ним киевский и галицкий князья заключают мир. М. С. Грушевский предположил, что в этом месте в летопись закралась ошибка и вместо Мстислав в рассказе о заключении мира следует читать Михаил. (Грушевський, 1991. С. 284, прим. 1). Такое прочтение, особенно учитывая сопоставление с другими летописными рассказами, даже текстуально оправдать сложно.

84

ПСРЛ, II, 772. А. В. Майоров почему-то излагает события так, что Владимир и Даниил по пути к Чернигову пленяли города по Десне (Майоров, 2001. С. 561). Беглый взгляд на карту показывает, что и Сновск, и Хоробор, и Сосница находятся за Черниговом, если подходить к последнему от Киева, то есть чтобы пленить эти города, нужно было миновать Чернигов (См.: Насонов, 2002. С. 54, 209, 210–211). Так события и представлены в летописи: «…поидоста Чернигову… оттуда же поидоша пленячи землю… и придоша же опять Чернигову» (ПСРЛ, II, 772. Ср.: НПЛ, 73–74, 284).

85

Галицко-Волынская и Новгородская первая летописи представляют разные подходы в изложении событий. В НПЛ Мстислав вообще не фигурирует и не дается никакого объяснения двукратному подходу союзников к Чернигову, покинутому Михаилом: «…и много воева около Чернигова, и посадъ пожже, а Михаило выступи ис Чернигова; и много пустошивь около Чернигова, поиде опять» (НПЛ, 73–74, 284). Далее в НПЛ сообщается о том, что Михаил «створил прелесть на Данииле», то есть как-то обманул его, соблазнив чем-то, а вслед за этим разгромил галицко-волынские войска, причем Владимир Рюрикович среди участников событий не упоминается. У В. Н. Татищева вообще речи не идет о боях у Чернигова и в черниговской земле, рассказывается только о «хитростях» и лживых посольствах Михаила к Даниилу (Татищев, 1995. С. 229–230). Надо полагать, что Михаил не сам ссылался с галицким князем в обход киевского, но имел для этих переговоров посредника в лице отмеченного летописью Мстислава, который действительно «подписывал» какие-то соглашения с союзниками. Именно тем, что «прелесть» Михаила вскрылась, можно объяснить вторичный подход союзников к Чернигову. Возможно, в какой-то момент участники коалиции стали плохо согласовывать свои действия, что позволило Михаилу исподтишка напасть и разбить полки Даниила. Эти позорные тактические промахи и скрывает Галицко-Волынская летопись, указывая лишь на сепаратные переговоры Даниила. Позднее киевский и галицкий князья продолжают выступать совместно. Они сообща действуют против половцев, и нет ровным счетом никаких указаний на их недоверие друг к другу. Ср.: Майоров, 2001. С. 563–565.

86

НПЛ, 73–74, 284. Аналогично: ПСРЛ, XV, 363.

87

Совершенно ясно, что желанного результата — мира с Михаилом Всеволодовичем Черниговским — поход не принес. При этом следует признать неуместным обвинение Галицко-Волынской летописи в искажении событий (Майоров, 2001. С. 562). Нет никаких сомнений, что летопись излагала княжескую версию событий, тенденциозную версию, в которой некоторые факты могли замалчиваться и запутываться (Котляр, 1997. С. 103). Однако мы не имеем возможности утверждать, что она «грубо искажала события». На прямую фальсификацию событий при жизни того поколения, которое в них участвовало, летописец был не способен. С другой стороны, летописная информация нередко интерпретировалась неверно. Так, М. С. Грушевский считал, что Даниил и Владимир одержали решительную победу под Черниговом, захватили город и посадили там на княжение своего союзника Мстислава Глебовича (Грушевський, 1991. С. 247). Оснований для подобных заключений в летописи нет никаких. Победы одержано не было, но не было и решительного поражения. В противном случае ни о каком походе на половцев, который вскоре последовал, не могло быть и речи. Ср.: Dimnik, 1981. P. 73; Феннел, 1989. С. 114; Майоров, 2001. С. 565–566.

88

ПСРЛ, II, 773.

89

А. В. Майоров считает, что наибольшие потери понесли галицкие полки, чем объясняется и то, что сторонником продолжения борьбы и похода на половцев выступает волынский воевода Мирослав, подразделения которого пострадали мало (Майоров, 2001. С. 566–567). О потерях во время черниговского похода можно рассуждать, исходя лишь из краткого и обобщенного сообщения НПЛ о том, что после того, как Михаил «створил прелесть» на Данииле, он «много би галичан и бещисла, Данило же едва уиде» (НПЛ, 73–74, 284). «Галичанами» в этом сообщении, судя по контексту, названы собственно все войска Даниила, отчего говорить о значительном уроне именно в галицком ополчении не приходится. С другой стороны, потери несомненно были, причем у галичан они накладывались на сохранявшуюся в их среде неприязнь к Даниилу и недавние попытки сепаратных переговоров с Михаилом. То есть галицкий князь должен был чувствовать, что боевой дух основной части его войск (галичан) и был-то невысок, а сейчас совсем подорван. Сомнения в том, насколько можно полагаться на такую армию, и обусловили длительные раздумья князя по поводу нового похода на половцев.

90

ПСРЛ, II, 773–774.

91

Котляр, 1997. С. 104.

92

ПСРЛ, II, 774; Котляр, 1997. С. 104. Мы считаем, что в сражении у Торческа вместе с галицкими и волынскими полками принимали участие и киевляне. Их разгром позволил Изяславу практически беспрепятственно занять беззащитную столицу Руси. О жестоком штурме и основательном разграблении Киева войсками Изяслава в 1235 г., как это нарисовано воспаленным воображением Л. Н. Гумилева (Гумилев, 1992. С. 504), источники ничего не говорят. Только в новгородской летописи сказано, что после занятия («взяша») Киева князья Михаил и Изяслав «много зла створиша Кыяном» (НПЛ, 74, 284; Карамзин, 1991. С. 635, прим. 347).

93

А. В. Майоров считает, что Даниил «позорно» бежал, «несмотря на продолжающиеся боевые действия», чем спровоцировал заговор и предательство галицких бояр (Майоров, 2001. С. 567–568). Не совсем понятно, на чем основывал подобные заключения исследователь. В летописи просто перечисляются судьбы князей во время сражения: «Данилъ же… Володимеру же…» (ПСРЛ, II, 773–774). Судя по летописному известию, пленение Владимира с Мирославом непосредственно следует за бегством Даниила и объясняется «светомъ» бояр. О том, что сражение продолжалось после бегства галицкого князя, не сообщается. Боярский заговор также, судя по всему, сложился ранее. Это можно заключить из того, что после поражения под Торческом Галич отказался признавать своим хозяином Даниила и пригласил к себе все того же черниговского князя Михаила, который смущал галичан во время похода на Чернигов. Заговор вызревал долго, и пленение киевского князя вместе с другими боярами Даниила — только один из его частных результатов. Также совершенно неуместно говорить о «позорном» бегстве: поле битвы после поражения принято покидать, причем преимущественно быстро.

94

ПСРЛ, II, 774.

95

НПЛ, 74, 284; ПСРЛ, I, 513; IV, 214; VI, 287; VII, 236; X, 104; XV, 364; XXV, 126. Дж. Феннел считает Изяслава сыном Владимира Игоревича, который был троюродным братом Всеволода Святославича Чермного, отца Михаила Черниговского. Это позволяет историку сделать заключение, что Михаил «посадил» в Киеве своего дальнего родственника, Ольговича (Феннел, 1989. С. 114). Однако, если вслед за летописью считать Изяслава Мстиславичем, то есть родственником Ростиславичей, ситуация оказывается существенно иной. Скорее всего, о какой-либо его зависимости от Михаила говорить не следует. В Галицко-Волынской летописи нет указаний на то, что после боев под Черниговом Михаил последовал к Киеву. Наоборот, об Изяславе говорится, что он «одинако не престааше», то есть один не перестал воевать (ПСРЛ, И, 772). Кстати, в Галицко-Волынской летописи не говорится об участии на стороне половцев в битве у Торческа кого-либо из русских князей. Их присутствие можно заключить только из сообщения НПЛ (и В. Н. Татищева, и Н. М. Карамзина): «приде Изяславъ с погаными Половци в силе тяжце и Михаило с черниговци подъ Киевъ, и взяша Киевъ, а Володимира и княгыню его имше Половци, поведоша в землю свою и много зла створиша кыяномъ» (НПЛ, 74, 284. Ср.: Татищев, 1995. С. 230; Карамзин, 1991. С. 635, прим. 347). Полагаем, что битва у Торческа и взятие Киева — события явно разновременные, отчего можно предположить, что Михаил в первом сражении, скорее всего, не участвовал, а был приглашен Изяславом лишь для содействия в осаде Киева (Карамзин, 1991. С. 504). Причем половцы в этих событиях выступают также самостоятельным союзником, который, во-первых, принимает на себя все тяготы военных столкновений, а во-вторых, преследует свои цели — грабеж киевских земель и выкуп за Владимира Рюриковича, который оказывается пленником не Изяслава или Михаила, а именно половцев. Надо полагать, что Изяслав Мстиславич не располагал сколько-либо значительными своими воинскими подразделениями, отчего его контроль над Киевом должен был зависеть от сторонней поддержки: Михаила, половцев или кого-то другого. В качестве курьеза следует также отметить, что даже М. Димник, ученик и соратник Дж. Феннела, считает, демонстрируя действительно византийскую изворотливость, что в Киеве сел именно Изяслав Мстиславич (то есть Ростиславич), но привел половцев и участвовал в сражении у Торческа Изяслав Владимирович (то есть Ольгович) (Dimnik, 1981. P. 74–76).

96

НПЛ, 74, 284; Татищев, 1995. С. 230; Грушевський, 1900. С. 149; Рапов, 1977. С. 124; Котляр, 1997. С. 104; Майоров, 2001. С. 572. Без каких-либо объяснений Дж. Феннел утверждает, что после ухода Даниила Галич заняли поляки, которых и изгнал Михаил (Феннел, 1989. С. 114). В источниках не содержится на этот счет никаких указаний. Столь же неожиданной выглядит и конструкция В. Т. Пашуто, который считает, что Михаил выгнал вернувшегося из плена Владимира Рюриковича из Киева, а уже потом, оставив в Киеве Изяслава, отправился в Галич (Пашуто, 1950. С. 216). Полагаем, что такая раскладка событий изрядно их запутывает и растягивает, при этом она не находит серьезной опоры в источниках.

97

Włodarski, 1966. S. 108; МТК, 1981. P. 46; Dimnik, 1981. P. 97.

98

Карамзин, 1991. С. 505; SRH, 1937. P. 467; Грушевський, 1900. С. 149; Крип'якевич, 1984. С. 95, прим. 14; Майоров, 2001. С. 585–588. Ср.: Зубрицкий, 1855. С. 125; Дашкевич, 1873. С. 48, прим. 2; Włodarski, 1966. S. 108; Dimnik, 1981. P. 100. Подробно см.: Волощук, 2006. С. 331–340.

99

Статья 1233 г. у В. Н. Татищева начинается так: «Данил Романович, имея о Галич с королем венгерским войну тяжкую и победя венгров в горах, учинил с ним мир. Отрекся король по грамоте Мстиславлей Галича» (Татищев, 1995. С. 228). О походе Белы на Галич («во горы Угорьскые») в Галицко-Волынской летописи сообщается под 6737 (1229) г., причем события эти, как отмечалось выше, должны относиться уже к 1230 г. О других походах Белы против Даниила нам не известно. С другой стороны, после поражения под Шумском королевич Андрей «вывел» на Даниила венгерского воеводу «Дьяниша», что можно трактовать как поддержку государственной властью Венгрии войны против Даниила, то есть мира с Белой (соправителем короля Андрея II) в это время еще не было. Соответственно, о войне с Белой «в горах» следует говорить в период, когда Даниил осаждал Андрея в Галиче, то есть в 1233 г., как это и обозначено у В. Н. Татищева. Именно мир с Венгрией (и отказ с ее стороны от претензий на Галич) обеспечил Даниилу спокойствие в период дальних походов на Чернигов и против половцев в 1235 г.

100

Грушевський, 1900. С. 150; Пашуто, 1968. С. 257.

101

Пашуто, 1968. С. 257.

102

Назаренко, 2000. С. 397; Майоров, 2001. С. 596.

103

Włodarski, 1966. S. 108–109. Союз Конрада (ум. в 1247 г.) с Романовичами оформился примерно в 1229 г., когда волынские князья помогали ему в борьбе за Краков. Этот альянс на протяжении жизни его участников прерывался лишь однажды (в 1236–1237 гг.) и на короткий срок (не более года).

104

Вполне возможно, что отряд был предоставлен Васильку вроцлавским и краковским князем Генрихом Бородатым, чей мир с сандомирским князем Болеславом Стыдливым в 1234 г. прекратил длительную междоусобную войну, бушевавшую в Польше после смерти краковского князя Лешка Белого (ум. осенью 1227 г.). Мазовецкий и куявский князь Конрад, младший брат Лешка, принимал в этой войне активное участие, причем в стане противников Генриха (Włodarski, 1971. S. 28–29, 48–50). Очевидно, что вроцлавский князь был заинтересован в создании конфликтной ситуации на восточной границе Мазовии (то есть между Конрадом и Романовичами) для того, чтобы отвлечь внимание неуемного претендента на краковский стол. Кроме как провокационными действиями Генриха Бородатого, а также Михаила Черниговского, сложно объяснить неожиданный разрыв между Конрадом Мазовецким и Даниилом Романовичем, вылившийся в военные столкновения в 1236 г. Ср.: Włodarski, 1966. S. 110–111. Б. Влодарский считает, что Василько привел воинов, предоставленных Болеславом Стыдливым (Włodarski, 1936. S. 21), но это предположение сложно разместить в контексте позднейших отношений Романовичей с польскими князьями.

105

ПСРЛ, II, 774.

106

ПСРЛ, II, 774.

107

Грушевський, 1991. С. 286; Dimnik, 1979 (2). P. 29–40; Майоров, 2001. С. 590, 592. В большинстве летописей изложение построено таким образом, что создается впечатление, что вслед за Изяславом киевский стол сразу захватил Ярослав Всеволодович. Такую же конструкцию, но в «перевернутом» виде, представлял и В. Н. Татищев, согласно которому Владимир Рюрикович, выкупившись из плена, вернулся «в Русь», а затем уже Ярослав передал Киев Изяславу в 1235 г. (Татищев, 1995. С. 230. Ср.: ПСРЛ, IV, 214). При такой раскладке событий остается необъясненным влияние Владимира на торков, выступавших неизменными союзниками именно киевских князей, а также беспомощность Изяслава в отношениях с половцами, которые почему-то отказывают ему в поддержке. Полагаем, что правильнее будет предположить, что из половецкого плена Владимир в начале 1236 г. вернулся в Киев, откуда вынужден был уйти Изяслав, направившийся к своему союзнику в Галич. У В. Н. Татищева содержится также неожиданное сообщение под 1236 г. о том, что «апреля 10-го Изяслав Мстиславич сел в Киеве на престоле отца своего и послал к великому князю Юрию во Владимир, прося его любви и дружбе, також и к другим князем» (Татищев, 1995. С. 230). Само известие разрывает изложения В. Н. Татищева, у которого под 1235 г. уже сообщалось о вокняжении Изяслава. Причем ни в 1235, ни в 1236 г. 10 апреля он прийти в Киев не мог. В первом случае (1235 г.) у нас есть указания на участие в это время Владимира Рюриковича в походе на Чернигов, после чего он возвращается в Киев, а во втором случае (1236 г.) — это время похода галичан на Каменец, когда Даниилу внезапно помогают торки, в чем следует усматривать руку киевского князя. Апрель 1236 г. невозможен также и потому, что в этом месяце поздновато было Изяславу утверждаться в Киеве, обладателем которого он должен был стать сразу после битвы у Торческа летом 1235 г. Скорее всего, в сообщении В. Н. Татищева речь идет о возвращении в Киев Владимира Рюриковича (10 апреля 1236 г.), который также садился на стол отца своего и вполне мог искать содействия в Северо-Восточной Руси.

108

Пашуто, 1968. С. 112. А. В. Майоров считает, что воевода Даниил Нажирович возглавлял отряд торков (Майоров, 2001. С. 602). Однако в летописи говорится, что Владимир Рюрикович послал «Торцькы и Данила Нажировича», то есть отмечены две составные части военной помощи, отправленной Даниилу. Кстати, А. В. Майоров при такой трактовке противоречит самому себе. Чуть выше в той же работе исследователь отмечал, что именем воеводы в подобном контексте неизменно отмечался целый полк, уточнять происхождение которого не требовалось (Майоров, 2001. С. 538). Полагаем, что в данном случае речь должна идти о боевом соединении из Киева, который только что занял Владимир Рюрикович, вернувшийся из половецкого плена.

109

ПСРЛ, II, 775.

110

ПСРЛ, II, 775.

111

Исследователи считают, что половцев «перекупили волынские князья» (Грушевський, 1900. С. 150; Пашуто, 1950. С. 216; Котляр, 1997. С. 105; Майоров, 2001. С. 593), хотя более удобно это было сделать Владимиру Рюриковичу (Грушевський, 1991. С. 285–286).

112

ПСРЛ, II, 775.

113

ПСРЛ, II, 775.

114

В. Н. Татищев отмечает, что, покидая Киев в 1238 г., Ярослав Всеволодович оставил город Изяславу Мстиславичу, а Владимиру Рюриковичу передал некий «окуп» и Смоленск (Татищев, 1995 (2). С. 230). Вероятно, такое известие демонстрирует поздние представления о «княжеской чехарде» в Киеве накануне монгольского нашествия. Нет никаких оснований считать, что после измены половцев кто-то рассматривал Изяслава как надежного партнера. Ярослав определял его в качестве потенциального союзника Михаила, своего давнего соперника, которому уступать Киев без боя было нелепо. Должно быть, речь у Татищева идет о некоем другом князе Изяславе.

115

См.: Włodarski. 1966. S. 107, 110–111; Dimnik, 1981. P. 102; Крип'якевич, 1984. С. 99.

116

В Галицко-Волынской летописи этот поход сориентирован во времени следующим образом: «лету же наставшу» (ПСРЛ, II, 776). Считается, что эти события должны относиться к лету как времени года (ГВЛ, 2005. С. 240). Но последующие сообщения датированы «весне же бывши» и месяцем мартом. Н. Ф. Котляр объясняет это тем, что события были перепутаны сводчиком конца XIII или начала XIV в. (Котляр, 1997. С. 106). Однако «летом» обозначался и собственно весь год, начинавшийся с 1 марта. Следовательно, стоит предположить, что в летописи речь идет именно о начале марта 1237 г., когда и состоялся поход Романовичей на Галич («лету же наставшу, собравъшася, идоста на Галичь на Михаила»).

117

Горский. 1996 (1). С. 25.

118

ПСРЛ, I, 451–452.

119

НПЛ. 68, 274. См.: Рапов, 1977. С. 124; Феннел, 1989. С. 112; Горский, 1996 (1). С. 11, прим. 62.

120

ПСРЛ, I, 435; Горский, 1996 (1). С. 11.

121

НПЛ, 64, 268; ПСРЛ, I, 435, 448. Напомним, что даже в 1231 г. Юрий пытался предотвратить карательную экспедицию Ярослава в черниговские земли (ПСРЛ, I, 459).

122

ПСРЛ, I, 438, 450; XXV, 122.

123

Феннел, 1989. С. 109.

124

Князем Переяславля Залесского Ярослав стал еще при жизни отца после того, как был изгнан из Переяславля Южного Всеволодом Чермным в 1206 г. (ПСРЛ, I, 427–428, 432; Рапов, 1977. С. 170). Кстати, после изгнания Ярослава Всеволод посадил на стол Переяславля Южного своего сына Михаила, будущего черниговского князя. Возможно, уже тогда у молодых князей (Ярославу было 16, а Михаилу — 26 лет) зародилась взаимная неприязнь.

125

НПЛ, 276, 277, 279, 280.

126

НПЛ, 71, 280. Поход затрагивал города Серенск и Мосальск, расположенные в самой северной части Черниговского княжества (Насонов, 2002. С. 61, 206, 379, 385), на границе со Смоленской и Ростово-Суздальской землями. См.: Феннел, 1989. С. 111. Любопытно, что владимирский князь Юрий Всеволодович пытался предотвратить карательные действия своего брата и поджидал его около Серенска, но потом ушел. Ярослав с Константиновичами начал разорять черниговские земли только после ухода войск Юрия (ПСРЛ, I, 459).

127

Кучкин, 1986. С. 78–80; Горский, 1996 (1). С. 22; Рапов, 1977. С. 182.

128

НПЛ, 72–73, 282–283. Считаем, что объяснять пассивность Михаила в 1231 г. только тем, что «Новгород ему был более не интересен», как это делает М. Димник (Dimnik, 1981. P. 51–52), нельзя. Вероятно, Михаил просто не успел или не мог что-либо противопоставить Ярославу. Окончательно от претензий на Новгород он отказался только в 1232 г., когда изгнал из Чернигова своих новгородских сторонников, то есть фактически «сдал» их Ярославу. Ср.: Феннел, 1989. С. 112.

129

НПЛ, 74, 285. Это событие фиксируют и другие летописи, см.: ПСРЛ, IV, 214; VI, 287; VII, 138; XV, 364.

130

Горский, 1990. С. 30. Н. М. Карамзин отмечает, что Владимир Рюрикович умер, видимо, в Смоленске (Карамзин, 1991. С. 506).

131

Татищев, 1995. С. 230.

132

Горский, 1990. С. 27. Нет никаких оснований относить эти события к весне 1238 г., как это делают некоторые исследователи (Włodarski, 1936. S. 25; Котляр, 1997. С. 106; Майоров, 2001. С. 597; Котляр, 2003. С. 320). В летописи последовательность произошедшего представлена так: «лету же наставшу» (самое начало марта 1237 г.) пошли Романовичи на Галич, но отступили, повоевав Звенигород, и «тое же осени умиристася» (осень 1237 г.), что отсылает к более позднему сообщению о мире с Михаилом в обмен на Перемышль; затем, «весне же бывши» (март 1237 г.) Романовичи шли на ятвягов, но, отклонившись, захватили Дорогичин («приаста градъ месяца марта», то есть в марте же 1237 г.); а потом, «в томъ же лете» (1237 г.) пошел Даниил к Галичу на мир и получил от Михаила Перемышль; и «по том же лете» (в следующем году) «возведе» Даниил на Конрада Мазовецкого литву и новогрудского князя Изяслава (ПСРЛ, II, 776). С одной стороны, исследователи уверены, что поход литвы и Изяслава на Польшу состоялся весной 1238 г., а с другой стороны считают, что и взятие Дорогичина состоялось тогда же в 1238 г. (Пашуто, 1950. С. 216–217; Котляр, 1997. С. 106–107; Włodarski, 1966. S. 113; Łowmiański, 1973. S. 276; Майоров, 2001. С. 598). Это совершенно противоречит изложению Галицко-Волынской летописи, где поход литвы и Изяслава отмечены произошедшими через год («по том же лете») и ему предшествуют мирные переговоры Даниила и Михаила, которые, скорее всего, могли состояться именно после похода на добжиньских крестоносцев, поддерживаемых Мазовией. Н. Ф. Котляр считает, что вся эта часть летописного текста представляет из себя перемешанные между собой куски сообщений и вставки. Такой подход позволяет исследователям раскладывать эту мозаику, исходя из собственных пожеланий и фантазии. Полагаем, что в данном случае подобный волюнтаризм разрушает источник, который того не заслуживает.

133

Текст и перевод жалованной грамоты см.: Матузова, Назарова, 2002. С. 353–354. Орден добжиньских (добрыньских — по названию замка, переданного им во владение) рыцарей для борьбы с пруссами (fratres militiae Christi contra Prutenos in Masovia или in Dobrin) был основан Конрадом Мазовецким в 1228 г. и утвержден папской буллой от 28 октября 1228 г… Позднее в 1235 г. большинство братьев влилось в Тевтонский орден, а другие после бесславного разгрома и плена под Дорогичином осели в монастыре тамплиеров в Мекленбурге (Чешихин, 1884. С. 266, 285; Грушевський, 1900. С. 151; Пашуто, 1968. С. 258, 351; Włodarski, 1971. S. 30–32; Łowmiański, 1973. S. 238, 262–263, 276; Матузова, Назарова, 2002. С. 352; Масан, 1996. С. 41–51; Головко, 2006. С. 323).

134

ПСРЛ, II, 776. На то, что это сообщение относится к захвату Дорогичина (название города в летописи не отмечено), указывал еще Н. П. Дашкевич. Он считал, что город был отторгнут от Волыни краковским князем Лешком Белым при малолетстве Даниила в начале XIII в., а после смерти Лешка в 1227 г. перешел к его брату Конраду (Дашкевич, 1873. С. 14). Прямых указаний источников на то, что город когда-либо принадлежал полякам, нет. Отсылка на «крижевников Теплича, рекомого Соломоничемь» прямо указывает на тамплиеров (храмовников, рыцарей ордена Храма) — Нищенствующих рыцарей Христа и Храма Соломона (Pauperes commilitones Christi Templique Solomonici), чей устав был классическим и на его основе были созданы уставы как тевтонских рыцарей, так и добжиньских. «Теплич, рекомый Соломоничем» — это калька с латинского — «и Храм (Templique), именуемый Соломоновым».

135

Датировка захвата Даниилом Дорогичина вызывала и вызывает у исследователей некоторую полемику. Большинство считает, что эти события относятся к началу (марту) 1238 года, на что якобы указывает ход летописного изложения (Пашуто, 1950. С. 216–217; Котляр, 1997. С. 106–107; Włodarski, 1966. S. 113; Łowmiański, 1973. S. 276; Майоров, 2001. С. 598; Головко, 2006. С. 324). Но как уже было отмечено нами выше, логика летописных известий ведет скорее к тому, что поход Даниила к Дорогичину состоялся уже в марте 1237 г. (Масан, 1996. С. 52–62). Надо полагать, длительное время (более года) князь не стал бы терпеть в своих землях случайных оккупантов. Общая численность воинов, засевших в Дорогичине, оценивается исследователями в количестве не более 200. Кроме того, недавний разгром никак не позволил бы Конраду Мазовецкому оказать хоть какую-то поддержку добжиньским крестоносцам. Для Даниила эта операция не слишком рискованной.

136

ПСРЛ, II, 776; Грушевський, 1900. С. 151. Некоторые исследователи считают, что под именем «Изяслава Новогородьского» должен скрываться все тот же Новгород-Северский князь Изяслав Владимирович, который приводил половцев к Торческу, княжил в Киеве и которого мы отождествили с Изяславом Мстиславичем (Котляр, 1997. С. 107; Майоров, 2001. С. 544, 599). Каких-либо серьезных подтверждений этому мы не находим. Непонятно также, какие интересы мог преследовать князь из Новгорода-Северского (Черниговская земля) при совместном (!) с литовцами (!) походе на Польшу. Скорее всего, в сообщении Галицко-Волынской летописи речь идет о князе из Новогрудка (Полоцкая земля), власть над которым должны были сохранить младшие представители древней полоцкой династии Брячиславичей (Пашуто, 1950. С. 217, 318). Новогрудок находился на границе с Литвой и вскоре подпал под власть литовских князей; участие местного князя в походе на Польшу — более чем уместно и логично.

137

Пашуто, 1950. С. 217; Пашуто, 1968. С. 258; Котляр, 1997. С. 107.

138

ПСРЛ, II, 776. Фридрих II занял Вену уже к середине апреля 1237 г., и к середине мая порядок в Австрии был восстановлен (Huber, 1885. S. 415). Любое вмешательство волынских князей после этого времени бессмысленно. Судя по всему, поездку Романовичей и их переговоры с Белой IV следует относить к середине-концу апреля 1237 г., когда австрийский поход императора уже клонился к своему победному завершению. Ср.: Włodarski, 1966. S. 136–137.

139

О предстоящем походе императора Фридриха II против австрийского герцога было известно еще летом 1236 г., когда в Майнце собирался рейхстаг (Huber, 1885. S. 412–413). Даниил не мог об этом не знать, а следовательно, его поход на помощь Австрии, организованный столь поздно, изначально носил фиктивный характер и предусматривался лишь для демонстрации силы венгерскому королю.

140

ПСРЛ, II, 776.

141

НПЛ, 74, 285; Татищев, 1995. С. 230.

142

НПЛ, 74, 285.

143

Плано Карпини, 1997. С. 62.

144

ПСРЛ, I, 460.

145

ПСРЛ, I, 149.

146

НПЛ, 73, 284.

147

Рашид-ад-Дин, 1960. С. 18. См. также: Владимирцов, 1934. С. 115.

148

Понятийный аппарат см.: Федоров-Давыдов, 1973. С. 45–46.

149

См.: Вернадский, 2001. С. 52–55.

150

Вернадский, 2001. С. 55–56.

151

Рашид-ад-Дин, 1952. С. 228–229; Тизенгаузен, 1941. С. 32; ИТ, 1937. С. 40–41. Важнейшим восточным источником по истории этого периода является «Сборник летописей» («Джами' ат-таварих») Рашид-ад-Дина, созданный по ханскому повелению в 1300–1311 гг. Фазлаллах ибн Абу-л-Хейр Рашид-ад-Дин (1247–1318 гг.) фактически являлся визирем в Персии при монгольских ханах Базан-хане, Улджейту и Абу-Саиде с 1298 по 1317 г. См.: Тизенгаузен, 1941. С. 27.

152

ПСРЛ, I, 445–447; ПСРЛ, II, 740–745; Тизенгаузен, 1884. С. 26–27; Рашид-ад-Дин, 1952. С. 229; ИТ, 1937. С. 41; Пашуто, 1956. С. 129–131; Spuler, 1965. S. 12–13; Кычанов, 2001. С. 35–36. В. В. Каргалов считает, что поход Джэбэ и Субэдея до р. Калка был спланированной разведывательной операцией (Каргалов, 1967. С. 64).

153

ИТ, 1937. С. 41.

154

Рашид-ад-Дин, 1952. С. 275–276. Ср.: Плано Карпини, 1997. С. 45–46.

155

Тизенгаузен, 1941. С. 15, 337.

156

Тизенгаузен, 1941. С. 48, 65; Рашид-ад-Дин, 1960. С. 71–72.

157

ПСРЛ, I, 453.

158

ПСРЛ, I, 459; Татищев, 1995 (1). С. 370.

159

Смирнов, 1951. С. 50.

160

ПСРЛ, X, 98; Татищев, 1995 (1). С. 369; Смирнов, 1951. С. 49.

161

Тизенгаузен, 1941. С. 30, 33; Федоров-Давыдов, 1973. С. 55. Общее количество собственно монгольских войск вообще было не слишком значительным. По сообщению Рашид ад-Дина, Чингисхан распределил среди наследников 129 тысяч воинов (Рашид-ад-Дин, 1952. С. 266).

162

Тизенгаузен, 1941. С. 22. Ала-ад-дин Ата-мелик Джувейни (1226–1283 гг.) происходил из Хорасана и с 1256 г. находился на службе у Хулагу в Персии. В 1259–1282 гг. был губернатором Багдада, Ирака и Хузистана. «Историю завоевания мира» («Тарих-и-джехангуша») писал в 1252–1260 гг. См.: Тизенгаузен, 1941. С. 20.

163

Тизенгаузен, 1941. С. 22, 34, 48.

164

Вернадский, 2001. С. 57. Г. В. Вернадский всю организацию и планирование похода приписывал Субэдею. Прямых указаний на это источники не дают.

165

См.: Каргалов, 1967. С. 74.

166

MGH, Scriptores, t. XXIV, p. 545. Цит. по: ИТ, 1937. С. 47.

167

Рыбаков, 1948. С. 42.

168

Вернадский, 2001. С. 57; Хаара-Даван, 2002. С. 194–195; Ледерер, 1953. С. 8; Каргалов, 1967. С. 75; Черепнин, 1977. С. 192; Кощеев, 1993. С. 131–132. Недавние подсчеты У. Б. Очирова указывают на то, что к 1225 г. общая численность войск Чингисхана с учетом союзников не превышала 200 тысяч всадников (Очиров, 2002. С. 172–173). Л. Н. Гумилев считал, что в походе на Русь участвовало около 30 тысяч монгольских воинов (Гумилев, 1992. С. 518), что сложно представить.

169

Тизенгаузен, 1941. С. 22–23, 34.

170

Тизенгаузен, 1941. С. 36; Рашид-ад-Дин, 1960. С. 38. Обследование китайского сочинения по истории династии Юань («Юань ши»; 1369 г.) позволили Е. И. Кычанову предположить, что хан Угэдей отдавал приказ о походе на Запад дважды: «первый раз в 1234 году Батыю и в 1235 году Мункэ и Гуюку» (Кычанов, 2001. С. 37). В любом случае, китайские источники неизменно указывают на 1235 г. как на начало общемонгольского мероприятия по покорению Европы.

171

Тизенгаузен, 1941. С. 23.

172

Смирнов, 1951. С. 53; Каргалов, 1967. С. 69.

173

Тизенгаузен, 1941. С. 34–35; Рашид-ад-Дин, 1960. С. 37.

174

Русь, 2003. С. 105.

175

ПСРЛ, I, 460. О взятии Жукотина и Биляра сообщается у В. Н. Татищева (Татищев, 1995 (1). С. 372; Татищев, 1995 (2). С. 230), а разгром Сувара фиксируется по археологическим данным (Смирнов, 1951. С. 53).

176

Халиков, Халиуллин, 1988. С. 15.

177

Хузин, 1988. С. 46–48.

178

Смирнов, 1952. С. 143; Русь, 2003. С. 103.

179

Каргалов, 1967. С. 72–73.

180

Тизенгаузен, 1941. С. 36; Рашид-ад-Дин, 1960. С. 38.

181

ПСРЛ, I, 453, 459, 460, 513. Ср.: Карамзин, 1991. С. 507.

182

НПЛ, 266; Тизенгаузен, 1884. С. 26–27; Рашид-ад-Дин, 1952. С. 229; ИТ, 1937. С. 41. Ср.: Карамзин, 1991. С. 488.

183

НПЛ, 266. В квадратных скобках пояснения Д. Х.

184

Аннинский, 1940. С. 88.

185

Раппопорт, Косточкин, 1955. С. 25; Каргалов, 1967. С. 81.

186

Петрушевский, 1977. С. 115.

187

Аннинский, 1940. С. 79.

188

Аннинский, 1940. С. 80.

189

Аннинский, 1940. С. 81.

190

Аннинский, 1940. С. 73–74, 82.

191

Аннинский, 1940. С. 89.

192

Аннинский, 1940. С. 83.

193

Аннинский, 1940. С. 86.

194

Аннинский, 1940. С. 87.

195

Аннинский, 1940. С. 83–85.

196

Аннинский, 1940. С. 87–88.

197

Аннинский, 1940. С. 88.

198

Аннинский, 1940. С. 89–90.

199

Аннинский, 1940. С. 90.

200

БЛДР. Т. 5. СПб., 2000. С. 90. А. А. Горский достаточно убедительно обосновал, что это сочинение было написано в первой половине 1238 г., еще до ухода Ярослава Всеволодовича из Киева (Горский, 1990. С. 32).

201

ПСРЛ, I, 449–451; Карамзин, 1991. С. 506.

202

См. ситуацию 1227 г., когда болгары немедленно удалились из Мордовии, узнав что там действуют русские части: «Болгарьскыи князь пишедъ былъ на Пуреша ротника Юрги и слышавъ оже великыи князь Юрги с братею жжеть села Мордовьская и бежа прочь ночи» (ПСРЛ, I, 451).

203

ПСРЛ, I, 459.

204

Татищев, 1995 (1). С. 369. В квадратных скобках — дополнение из второй редакции «Истории Российской» В. Н. Татищева (Татищев, 1995 (2). С. 225), а в круглых — уточнения В. Н. Татищева.

205

Татищев, 1995 (1). С. 370. В квадратных скобках — дополнение из второй редакции «Истории Российской» В. Н. Татищева (Татищев, 1995 (2). С. 227), а в круглых — уточнения автора данной книги (Д. Х.).

206

ПСРЛ, I, 460–467. В продолжении Суздальской летописи по Академическому списку содержится иной вариант повести о «татарском» нашествии (ПСРЛ, I, 514–522). Далее мы его именуем новгородским.

207

НПЛ, 286–289. Компилятивный вариант рассказа о монгольском нашествии на Северо-Восточную Русь, в основе которой лежит новгородская повесть, см.: СЛ, 85–90; ПСРЛ, I, 514–522; IV, 215–222; VI, 288–300; VII, 139–144; XV, 366–373.

208

Лихачев, 1949. С. 257–281. См. также: Лихачев, 1961. С. 9–22; Лихачев, 1963. С. 48–51; Лихачев, 1978. С. 366–370; Повесть, 2000. С. 473–474.

209

ПСРЛ, II, 778–781.

210

ПСРЛ, XV, 366. Ср.: НПЛ, 286; СЛ, 85; ПСРЛ, I, 514.

211

Насонов, 2002. С. 191; Кузьмин, 1965. С. 160–162; Повесть, 2000. С. 472. В. В. Каргалов предполагал, что речь должна идти о среднем течении рек Лесной и Польный Воронеж: «возможно, между ними, против широкого (15–20 км) прохода в массиве лесов, тянувшихся дальше по Лесному Воронежу» (Каргалов, 1967. С. 84). Судя по дальнейшему изложению летописи, ее автор четко отделяет места «Нузла» и «Воронаж»; то есть Нузла, по нашему мнению, должна находиться значительно южнее «Воронажа», у которого рязанские князья встречали монгольских послов, отправившихся на север из «Нузлы». Если «Нузлу» разместить в среднем течении Лесного Воронежа, то «Воронаж» должен находиться чуть ли не в ближайшей округе Рязани, что допустить сложно. Полагаем, что более правильно размещать «Нузлу» в районе устьев Лесного и Польного Воронежа, а местность «Воронаж» — в их среднем течении. Другие варианты локализации: Черменский, 1960. С. 14–15; Кузьмин, 1965. С. 161–162; Кривошеев, 2004. С. 131, прим. 2).

212

ПСРЛ, I, 514. В квадратных скобках — реконструкция текста по Новгородской первой летописи (НПЛ, 286). В. Т. Пашуто почему-то считал, что послов монголы направили в Рязань уже после захвата Пронска (Пашуто, 1960. С. 134), что никак не подтверждается источниками.

213

ПСРЛ, XV, 366.

214

НПЛ, 286. Ср.: ПСРЛ, I, 514.

215

В Софийской I летописи приводится иная интерпретация этого текста: «И оттоле пустиша ихъ къ Юрью в Володимерь; и начаша воевати землю Рязаньскую, и плениша ю до Проньска, а из Володимеря пустиша ихъ от Нухле в татары въ Вороножь» (ПСРЛ, VI, 288. Похожее в Новгородской IV, но пропущено последнее слово (ПСРЛ, IV, 215). Такое прочтение позволяет иначе реконструировать события: сразу после прихода татар рязанцы затворились в своей столице, позволили им разорять свою землю, а уже потом, после возвращения из Владимира татарских послов, направили просьбу о помощи к великому князю; после того как Юрий отказался помогать рязанцам, Батый приступил к осаде города. Полагаем, при такой трактовке произошедшего возникает много дополнительных проблем и вопросов. Например, неясной остается позиция Батыя, который посылает послов во Владимир в то время, когда уже приступил к грабежу рязанских поселений: зачем тогда посольство? Очевидно, рязанцы успели получить отказ Юрия еще до начала осады, но это случилось уже значительно позже того, как к Батыю вернулись его послы из Владимира: зачем было выжидать столько времени? Ждать, пока реки замерзнут? К 16 декабря Ока замерзает и в обычные годы, а зима 1237–1238 гг., судя по летописи, была суровой (Борисенков, Пасецкий, 1988. С. 265). Неясными остаются и результаты переговоров татарских послов во Владимире. К тому же сам текст сообщения оказывается излишне корявым: от «Нухли» (Нузлы), которую татары заняли первым делом, послов пускают (кто?! Рязанцы?! Юрий?!) «в татары въ Вороножь», к месту, на котором рязанские князья и встретили тех самых послов. Все наоборот! Если бы от «Воронаж» пускали в «Нухли», то сомнения бы исчезли. Однако композиция текста во всех источниках остается неизменной, и это заставляет в очередной раз отказать в достоверности реконструкции Софийской I летописи.

216

В. Н. Татищев писал, что кроме Владимира Юрий Рязанский посылал за помощью и к князьям «северским и черниговским», которые отказались помогать, памятуя то, что рязанцы не пришли к ним в битве на Калке: «…такоже северские и черниговские не пошли, извиняясь, что как резанские с ними на Калк не пошли, когда их просили, то и они помогать им паки в страх вдаваться не хотят». «И тако ни един князь другому помогать не хотел», — заключал историк (Татищев, 1995 (2). С. 232). В. Т. Пашуто с доверием относился к этому указанию и считал, что Юрий Ингваревич посылал за помощью к Михаилу Всеволодовичу Черниговскому и Галицкому (Пашуто, 1960. С. 134). Так же считали и некоторые другие исследователи (Иловайский, 1858. С. 128; Каргалов, 1967. С. 85).

217

НПЛ, 286. В квадратных скобках — дополнение из Тверской летописи (ПСРЛ, XV, 366). Тот же текст: ПСРЛ, I, 515. Производный от этого текст содержится в «Повести о разорении Рязани Батыем»: Повесть, 2000. С. 140.

218

Повесть, 2000. С. 140.

219

В Повести указаны другие имена, которые большей частью неизвестны летописи: «Давыд Ингоревич Муромский» — это, скорее всего, ошибка, а читать следует Юрий Давыдович, который действительно правил в Муроме, в отличие от кого-либо из Ингваревичей; «Глеб Ингоревич Коломенский» — под этим именем, судя по всему, скрывается Роман Ингваревич, который позднее упоминался в качестве организатора обороны Коломны, а в крещении мог носить традиционное для Глебов имя Роман (как Св. князь Глеб, брат Бориса); «Олег Красный» — это Олег Ингваревич, известный своей внешней привлекательностью; «Всеволод Пронский» — неотождествленный персонаж, возможно, сопоставимый с Всеволодом Глебовичем Пронским, погибшим в 1208 г., что позволяет видеть в его упоминании ошибку. См.: Рапов, 1977. С. 132–134; Повесть, 2000. С. 475–476.

220

Повесть, 2000. С. 140.

221

Вполне может быть, что в данном тексте «Русская земля» — это не более чем патетическое выражение, а не реальный географический объект. Однако если предположить, что за этим термином скрыто конкретное топографическое указание, то оно должно соответствовать Северо-Восточной (Владимиро-Суздальской Руси), о которой не раз говорится и в самой Повести. Так, в Повести отмечено, что «желая Рускую землю попленити» Батый «поиде на град Суздаль и Владимер» (Повесть, 2000. С. 146). О Южной Руси, собственно Русской земле, и Киеве в Повести нет ни слова.

222

Повесть, 2000. С. 140–142. В квадратных скобках — дополнения автора (Д. Х.).

223

Кривошеев, 1999. С. 55.

224

Повесть, 2000. С. 142.

225

О «магической» и этнографической составляющей этого посольства см.: Кривошеев, 2004. С. 132–143.

226

Татищев, 1995 (2). С. 230. В квадратных скобках — дополнения автора данной книги (Д. Х.).

227

О причинах, побудивших Юрия Всеволодовича отказаться помогать Рязани, в исторической литературе высказывалось немало мнений. Н. М. Карамзин, следуя летописи, писал, что «Великий князь, надменный своим могуществом, хотел один управиться с Татарами» (Карамзин, 1991. С. 507) и «в безрассудной надменности допустил Татар до столицы, не взяв никаких мер для защиты Государства» (Карамзин, 1992. С. 8). Примерно в тех же выражениях высказывался и В. Н. Татищев (Татищев, 1995 (2). С. 232). Среди прагматичных версий наиболее распространенными можно назвать три: 1) его давнее враждебное отношение к Рязани; 2) слишком быстрое продвижение Батыя, так что Юрий не успевал подвести войска; 3) «вероломная» дипломатия монголов (Каргалов, 1967. С. 89). Скорее всего, следует учитывать все эти факторы, которые в совокупности оказали влияние на близорукую, робкую и пораженческую политику великого князя Владимирского.

228

Фома Сплитский, 1997. С. 290. Перевод Д. Х.

229

Вслед за Повестью этой линии изложения придерживается и Никоновская летопись (ПСРЛ, X, 105–106). Также см.: Карамзин, 1991. С. 508; Татищев, 1995 (2). С. 232. Однако среди историков отношение к этим сведениям сложилось неоднозначное. Некоторые (Д. Иловайский, В. Т. Пашуто, Д. И. Троицкий) считают, что рязанцы сразу затворились в своей столице и в поле против татар не ходили (Иловайский, 1858. С. 69; Пашуто, 1960. С. 134). Полагаем, что при таком восприятии материала нарушается баланс доверия к источникам. См. подробнее: Каргалов, 1967. С. 84–86. Кстати, все летописи содержат сообщение о том, что рязанские князья не пустили к себе татарских послов, но «выидоша противу имъ в Воронажь». В этом выражении может содержаться намек на то, что рязанцы переговоров не вели, но сразу взялись за оружие.

230

СЛ, 85.

231

Аннинский, 1940. С. 86.

232

Повесть, 2000. С. 142.

233

Повесть, 2000. С. 144.

234

ПСРЛ, I, 286.

235

Повесть, 2000. С. 144. Эта часть текста в Повести — очевидная вставка, которая к тому же совершенно недвусмысленно разрывает сообщение об убиении Олега Ингваревича. Речь в данном случае должна идти о цитате из некоего рязанского летописца, в которой, по-видимому, рассказывалось о том, что города Пронск, Белгород и Ижеславец были разорены еще до подхода монголов к столице княжества. О взятии татарами Пронска еще до штурма Рязани говорится и в других летописях: СЛ, 85; ПСРЛ, I, 460; X, 106.

236

Насонов, 2002. С. 182, 186; Повесть, 2000. С. 477.

237

ПСРЛ, I, 515. Аналогичный текст: НПЛ, 286–287; ПСРЛ, XV, 367. В некоторых летописях (Симеоновская, Никоновская, др.) содержится описка: вместо 16 декабря указано 6-е (СЛ, 85; ПСРЛ, X, 106; Татищев, 1995 (2). С. 232).

238

См.: Даркевич, Борисевич, 1995. С. 80–97.

239

Повесть, 2000. С. 144.

240

Кычанов, 2001. С. 35–39.

241

Цит. по: Кычанов, 2001. С. 36. В круглых скобках пояснения переводчика (Е. И. Кычанова), квадратных скобках комментарии Д. Х.

242

Цит. по: Кычанов, 2001. С. 39. В переводе Е. И. Кычанова текст составлен из нескольких предложений, объединенных нами в одно. В квадратных скобках комментарии и дополнения Д. Х.

243

Необычную версию гибели княжеской семьи предлагает южнорусская повесть о татарском нашествии, сохранившаяся в Ипатьевской летописи: «И взяша градъ Рязань копьемь, изведше на льсти князя Юрья и ведоша Прыньскоу, бе бо в то время княгини его Прыньскы, изведоша княгиню его на льсти, оубиша Юрья князя и княгини его, и всю землю избиша» (ПСРЛ, II, 778). Так как в этом изложении содержится сразу несколько фактов, которые противоречат показаниям других, по нашему мнению более достоверных, источников, мы приводим это сообщение только в качестве иллюстрации. Вероятно, оно должно демонстрировать какие-то весьма условные отголоски реальных событий, среди которых особенно запоминались ситуации вокруг пленения одного из князей, удержание княжеской жены, многократных обманов («льсти») со стороны монголов и неоднозначной роли князя Юрия (?).

244

Монгайт, 1955. С. 29; Каргалов, 1966. С. 34–37; Каргалов, 1967. С. 87; Русь, 2003. С. 30.

245

Жизнь на месте Старой Рязани после монгольского нашествия не прекратилась. Однако подтвердить ее интенсивность археологическими находками пока не удается. Возможно, город сохранял политический статус столицы княжества, но экономическое значение утратил. Ушла из него и большая часть населения. См.: Русь, 2003. С. 30.

246

Повесть, 2000. С. 146. Об исключительной жестокости, проявленной монголами при взятии Рязани, говорят и все другие источники: НПЛ, 287; СЛ, 85; ПСРЛ, I, 460, 515; II, 779; VII, 139; X, 106; XV, 367; Карамзин, 1991. С. 508–509.

247

Тизенгаузен, 1941. С. 36; Рашид-ад-Дин, 1960. С. 38. В квадратных скобках — варианты записи и интерпретации топонимов.

248

Монгайт, 1961. С. 359; Каргалов, 1967. С. 86; Мансуров А. А. Археологическая карта р. Прони // СА. № 4. 1936. С. 221.

249

Аннинский, 1940. С. 87.

250

См. более подробно расчеты о численности монгольских войск на этом этапе: Кощеев, 1993. С. 132–133.

251

НПЛ, 287; ПСРЛ, I, 367, 515; IV, 215; VI, 290; VII, 139.

252

ПСРЛ, XV, 367.

253

СЛ, 85; ПСРЛ, VII, 139. Любопытно, что Софийская I летопись описывает события с точностью до наоборот: сначала у Коломны встретились Всеволод и Роман, а затем с ними «сняся» воевода Еремей (ПСРЛ, VI, 290). В любом случае разнесение во времени сохраняется.

254

НПЛ, 287. Характерно, что ростовская повесть (официальная великокняжеская версия) ничего не говорит о «сторожевой» функции Еремея и даже не упоминает князя Романа: против монголов направляется княжеский сын Всеволод, который и принимает бой, в котором погибает некий воевода Еремей и «иных мужии много» (ПСРЛ, I, 460).

255

ПСРЛ, I, 515–516. В квадратных скобках — дополнения по Тверской летописи (ПСРЛ, XV, 367–368). Некоторые другие летописи приводят почти дословно тот же рассказ (НПЛ, 287; СЛ, 85; ПСРЛ, IV, 215; VI, 290; VII, 139–140).

256

Пашуто, 1960. С. 134.

257

Указание продолжения Суздальской летописи по Академическому списку, согласно которому в сражении у Коломны участвовали новгородцы, основано на недоразумении: вместо «и князь Романъ Инъвгоровичь съ своими вои» здесь записано «и князь Романъ и новогородци съ своими вои» (ПСРЛ, I, 515. Ср.: ПСРЛ, VI, 290). К сожалению, эту описку исследователи иногда воспринимают серьезно (Каргалов, 1967. С. 90). «Воями» обозначали ополченцев, а не княжеских дружинников. Следовательно, в сообщении речь идет о коломенских горожанах, а не о «воях, принадлежащих новгородцам», что само по себе тавтология.

258

Примечательно, что современные исследователи способны только приблизительно указать на место коломенского детинца середины XIII в. См.: Мазуров, 2001. С. 10; Русь, 2003. С. 86. Город остается плохо археологически обследованным. Однако факт его разорения монголами находит вполне достоверные подтверждения и здесь. Это можно заметить даже по письменным источникам: город, не раз упоминавшийся в летописи до середины XIII в., после 1238 г. более 115 лет остается в зоне молчания, если не считать короткого упоминания в 1293 г., то его имени нет в известиях вплоть до 1353 г. Однако, надо полагать, к рубежу XIII–XIV вв. Коломна должна была восстановить свой экономический потенциал и вслед за этим приобрести серьезный политический вес. См.: Русь, 2003. С. 90. Ее судьба после монгольского нашествия сложилась лучше многих аналогичных поселений.

259

Каргалов, 1967. С. 80.

260

Строков, 1949. С. 75.

261

См.: Каргалов, 1967. С. 79.

262

Тихомиров, 1956. С. 139–140.

263

В аналогичной ситуации перед битвой на Сити Юрий послал «пытати татаръ» (= поджидать татар или «в сторожах») отряд Дорофея Семеновича («Дорожа») в составе трех тысяч всадников (ПСРЛ, I, 519; VI, 294; X, 110; XV, 370; Татищев, 1995 (2). С. 236).

264

ПСРЛ, II, 779.

265

Рашид-ад-Дин, 1960. С. 38–39; Тизенгаузен, 1941. С. 36. В квадратных скобках — комментарии, в круглых скобках — дополнения переводчиков.

266

ПСРЛ, II, 779.

267

Каргалов, 1967. С. 92.

268

Татищев, 1995 (2). С. 233. У самого В. Н. Татищева битва под Коломной отмечена 1 февраля, что напоминает простую ошибку. В. В. Каргалов датировал сражение под Коломной 10 января (Каргалов, 1967. С. 88).

269

ПСРЛ, I, 460–461. Аналогично: СЛ, 86; ПСРЛ, I, 516; VI, 290; VII, 140; X, 106. В других летописях сведения о взятии Москвы либо отсутствуют (НПЛ, 287; ПСРЛ, II, 779), либо сокращены (ПСРЛ, IV, 216; XV, 368).

270

Нет прямых археологических указаний на разгром и разорение Москвы монголами. См.: Русь, 2003. С. 97–102. Да и город был небольшой. Основная часть располагалась на территории современного Кремля, где раскопки затруднительны. Ясно только, что после ухода монголов город быстро восстановился и вскоре усилился как в экономическом, так и политическом отношении.

271

Необычный поздний источник («выписки», произведенные И.-В. Лаусом в начале XVIII в. из неотождествленного летописного источника), обнаруженный А. Д. Горским (исследователь отнесся к нему с доверием), сообщает, что Филип Нянка сделал вылазку из осажденной Москвы и в ходе боя был взят в плен, после чего был по приказу Батыя расчленен и разбросан по кускам вокруг города: «…воевода же Филипъ Нянскинъ всяде на конь свои и все воинство его с нимъ, и тако прикрепи лице свое знаменьем крестным, оттвориша у града Москвы врата и воскрича вси единогласно на Татаръ. Татарове же, мняше велику силу, убоявшася нача бежати и много у них побито Царь же Батый паче того с великою силою наступи на воеводу и жива его взяша, разсече его по частемъ и расбросаша по полю, град же Москву созже и весь до конца разорил…» (Горский, 1978. С. 178). В случае подтверждения достоверности подобных подробностей, мы имеем возможность разъяснить неожиданное внимание летописи к имени воеводы заштатного залесского городка: воин совершил вылазку из крепости и подвергся за это изуверской казни.

272

По предположению И. Н. Березина. См.: Рашид-ад-Дин, 1960. С. 39, прим. 20; Тизенгаузен, 1941. С. 36, прим. 6.

273

На прочтении «город Юргия Великого» настаивали д'Оссон и Хаммер, а В. Г. Тизенгаузен предлагал другой вариант — «город Тверской Торжок». См.: Рашид-ад-Дин, 1960. С. 39, прим. 22; Тизенгаузен, 1941. С. 36, прим. 8.

274

По предположению И. Н. Березина. См.: Рашид-ад-Дин, 1960. С. 39, прим. 23; Тизенгаузен, 1941. С. 36, прим. 9.

275

Рашид-ад-Дин, 1960. С. 39; Тизенгаузен, 1941. С. 36–37. В квадратных скобках — комментарии, в круглых скобках — дополнения переводчиков.

276

См.: ПСРЛ, I, 516–518, 521.

277

В дальнейшем тексте Рашид-ад-Дин неизменно записывает имя Владимир (топоним или личное имя) как «Уладмур» (Рашид-ад-Дин, 1960. С. 45; Тизенгаузен, 1941. С. 37–38).

278

ПСРЛ, I, 450–451; Рапов, 1977. С. 183.

279

ПСРЛ, IV, 221. Аналогично: СЛ, 90; НПЛ, 288–289; ПСРЛ, I, 522; VI, 298; VII, 143; XV, 371.

280

СЛ, 90; НПЛ, 288–289; ПСРЛ, I, 522; IV, 221; VI, 298; VII, 143; XV, 371.

281

ПСРЛ, I, 461. Аналогично: ПСРЛ, I, 516; IV, 218; VI, 290; VII, 140. Сокращенно: СЛ, 86; ПСРЛ, II, 779; XV, 368.

282

Ср.: Dimnik, 1981. P. 166.

283

ПСРЛ, I, 455, 460. Ср.: Рапов, 1977. С. 173.

284

Татищев, 1995 (2). С. 206; ПСРЛ, I, 442; Рапов, 1977. С. 183.

285

В том же контексте можно припомнить и указание В. Н. Татищева на брата Юрия — Ивана Стародубского, который при приближении татар увез семью и имущество «за Городен за Волгу в леса», а сам «с малым войском» направился на Сить к великому князю (Татищев, 1995 (2). С. 233).

286

ПСРЛ, VII, 38.

287

ПСРЛ, I, 516. Аналогично: ПСРЛ, I, 461; IV, 216; VII, 140. Ср.: СЛ, 86; ПСРЛ, II, 779; VI, 290–291; X, 107; XV, 368.

288

Воронин, 1961. С. 130–131.

289

См.: Воронин, 1961. С. 39–40.

290

Особенным резонансом к этому факту звучит указание Л. Н. Гумилева на некий «монгольский закон», согласно которому «после того как была выпущена первая стрела, переговоры прекращались и город считался обреченным» (Гумилев, 1992. С. 508).

291

ПСРЛ, VI, 291.

292

ПСРЛ, VI, 291.

293

Татищев, 1995 (2). С. 234. После отказа сдать город, как сообщает В. Н. Татищев, татары убили княжича Владимира.

294

ПСРЛ, II, 779.

295

ПСРЛ, I, 516–517.

296

ПСРЛ, I, 517. В квадратных скобках — дополнение из Тверской летописи, в которой остальной текст практически отсутствует, но датировка выстроена очень гладко (ПСРЛ, XV, 368). Местные владимирские предания сохранили некоторые подробности появления в районе Суздаля монгольских войск и Батыя лично. См.: Седова, 1997. С. 22–23.

297

ПСРЛ, I, 462, 517.

298

Практически все летописи сообщают следующую датировку событий осады Владимира: подступили монголы к городу «месяца февраля въ 3 день, въ вторник, преже мясопуста за неделю» (СЛ, 86; ПСРЛ, I, 461, 516; IV, 216; VI, 290; VII, 140; X, 107; Татищев, 1995 (2). С. 233), осадные машины готовили «въ субботу мясопустную», а «в неделю мясопустную по заутрени въ 7 день февраля» начали штурм (СЛ, 86; ПСРЛ, I, 462, 517; IV, 216; VI, 292; VII, 140–141; Татищев, 1995 (2). С. 233). Однако простой подсчет показывает, что если вторник приходился на третье число месяца, то воскресенье никак не могло быть седьмым. В 6746 мартовском году (март 1238 г. — февраль 1239 г.) Пасха была 4 апреля, а следовательно, Мясопуст — 7 февраля. Соответственно вторник выпадал на 2 февраля. Очевидно, цифры в летописи проставлялись позже и были неправильно подсчитаны. Так, пытаясь как-то их согласовать в Тверской летописи, составители окончательно запутались и 7 февраля отметили уже как субботу мясопуста (ПСРЛ, XV, 368), что никак не возможно; а в Никоновской весь штурм датирован 8 февраля (ПСРЛ, X, 108). Ср. рассуждения В. Н. Татищева: Татищев, 1995 (2). С. 270, прим. 646. Причины, по которым В. В. Каргалов считал, что к Владимиру монголы подошли только 4 февраля (Каргалов, 1967. С. 91–92), остались нам не ясны. Дату 2 февраля совершенно справедливо использовал Н. М. Карамзин (Карамзин, 1991. С. 510).

299

ПСРЛ, I, 517–518. В квадратных скобках — дополнения из Тверской летописи (ПСРЛ, XV, 369).

300

Рашид-ад-Дин, 1960. С. 39; Тизенгаузен, 1941. С. 36–37. См. также: Каргалов, 1966. С. 42–47.

301

ПСРЛ, XV, 368–369.

302

ПСРЛ, XV, 369.

303

ПСРЛ, II, 780.

304

ПСРЛ, I, 464. В продолжении Суздальской летописи по Академическому списку эта фраза подвергнута корректировке: вместо «вне града» записано «в Нове городе» (ПСРЛ, I, 519). См. также: Каргалов, 1967. С. 93.

305

В Тверской летописи вообще говорится, что «въ Володимери затворися сынь его (Юрия) Всевододъ съ материею, и съ владыкою, и съ братомъ, и съ всею областию своею» (ПСРЛ, XV, 368. Ср.: НПЛ, 287). Роль старшего Юрьевича в ростовских и новгородских источниках неизменно выделяется как в битве у Коломны, так и при осаде Владимира. И в том и в другом случае он выступает в роли руководителя русских войск.

306

ПСРЛ, I, 464.

307

См.: Русь, 2003. С. 48–53.

308

Рашид-ад-Дин, 1960. С. 39; Тизенгаузен, 1941. С. 36–37.

309

ПСРЛ, I, 518. Ср.: НПЛ, 76, 288; СЛ, 88; ПСРЛ, I, 464; IV, 217–218; VI, 293; VII, 141; X, 109; XV, 369.

310

См.: Воронин, 1948. С. 14.

311

ПСРЛ, I, 464, 518.

312

Приселков, 1996. С. 141; Каргалов, 1967. С. 96. Это подтверждается и археологическим материалом. См.: Русь, 2003. С. 45.

313

Киссель, 1844. С. 49–50, 84–85.

314

Мы практически не располагаем сведениями о судьбе сельской округи в период монгольского вторжения, кроме указаний летописи на то, что они «попленили землю всю». Археологический материал по этой теме стал собираться и обрабатываться только в последнее время (См.: Русь, 2003. С. 168–227). Пока он не создает уверенной основы для полноценных заключений.

315

СЛ, 88; ПСРЛ, X, 109; Татищев, 1995 (2). С. 234, 236, прим. 649. Существует также явно недостоверное указание Воскресенского списка Русского хронографа, в котором к плененным монголами городам отнесена Вологда (ПСРЛ, XXII, 145). См. также: Каргалов, 1967. С. 98; Черепнин, 1977. С. 195.

316

Каргалов, 1967. С. 96.

317

В Тверской летописи приводится точная дата начала осады Торжка: «вь неделю 1 поста, месяца февраля вь 22 день», затем монголы «бишася ту» «по 2 недели» и «месяца марта въ 5 день, на память святаго Канона, въ среду 4-ю неделю поста взяли город» (ПСРЛ, XV, 370–371). Однако в более ранних текстах приводятся иные временные ориентиры. Так, в добавлении к Суздальской летописи по Академическому списку сказано, что захватчики осадили Торжок «на Зборъ по Федорове неделе», осаждали две недели, а взяли «месяца марта 5 на средохрестье» (ПСРЛ, I, 521–522). Аналогично во многих других летописях: СЛ, 90; НПЛ, 76, 288; ПСРЛ, IV, 221; VI, 298; VII, 143; X, 112. Пасха в 6746 (1238) г. приходилась на 4 апреля, а следовательно, пост начинался 15 февраля. «Собор по Федоровой недели» должен был прийтись на субботу 20 февраля 1238 г., 5 марта действительно была пятница накануне Крестопоклонной недели. Между этими датами — точно две седмицы, а если бы мы рассчитывали от 22 февраля (как предлагает Тверская летопись), то вышло бы меньше. К тому же в 1238 г. 22 февраля никак не могло прийтись на 1-ю неделю поста (воскресный день), что противоречит показаниям вполне достоверных источников. К сожалению, многие исследователи порою некритично используют 22 февраля в качестве обозначения даты начала осады Торжка (Каргалов, 1967. С. 106).

318

ПСРЛ, II, 785.

319

Петрушевский, 1977. С. 127–128; Вернадский, 2001. С. 54.

320

По В. Н. Татищеву: «Брат его Иван Стародубский княгиню с детьми, со всем имением, також из Юрьева, что было оставшее Святославле, вывез за Городец за Волгу в леса, а в городех оставил токмо войска с воеводами и сам лесами хотел к Юрию с малым войском пойти, но не успел» (Татищев, 1995 (2). С. 233).

321

В. Н. Татищев датирует отъезд Юрия из Владимира 2 февраля 1238 г. (Татищев, 1995 (2). С. 233), но это маловероятно, так как в тот же день монголы подошли к городу.

322

ПСРЛ, I, 519. Ср.: ПСРЛ, XV, 370.

323

ПСРЛ, VII, 141; I, 465; VI, 294; НПЛ, 288.

324

СЛ, 88. В квадратных скобках — примечания автора данной книги (Д. Х.).

325

ПСРЛ, II, 779. В квадратных скобках — примечания автора данной книги (Д. Х.).

326

ПСРЛ, VI, 294.

327

ПСРЛ, XV, 370. В. Н. Татищев напротив, пишет о планомерной подготовке Юрия к битве и о длительном бое, который завершился только к вечеру (Татищев, 1995 (2). С. 236). В тех же выражениях описывает события В. В. Каргалов: Каргалов, 1967. С. 99.

328

Каргалов, 1967. С. 100–105. Сохранившиеся в долине р. Сить курганы были вскрыты и описаны Н. П. Сабанеевым, который описал сражение следующим образом: монголы подошли с запада, «переяславско-кснятинской дорогой через Кашин», и в «истоках Сити происходила только стычка передового отряда Дорожа, а главная масса войска, застигнутая врасплох в стане, обратилась в бегство и усеяла своими трупами берега Сити вплоть до самого устья» (Сабанеев, 1868. С. 84). Эти выводы не были опровергнуты позднейшими исследователями (Каргалов, 1967. С. 105). См. также: Каргалов, 1966. С. 53–59.

329

Диагноз пассивности Юрия Всеволодовича пытался поставить Л. Н. Гумилев: «факт психологического вырождения на фоне этнической обскурации налицо» (Гумилев, 1992. С. 517, прим. 2).

330

ПСРЛ, I, 519. В квадратных скобках — примечания автора данной книги (Д. Х.). Сокращенные варианты см.: ПСРЛ, I, 465; IV, 218; VI, 294; VII, 141–142; X, 110; XV, 370.

331

ПСРЛ, I, 468. Ср.: СЛ, 91.

332

ПСРЛ, I, 520, 521. В угловых скобках — комментарий автора данной книги (Д. Х.). Ср.: ПСРЛ, I, 465, 467.

333

НПЛ, 288. В квадратных скобках — уточнения автора данной книги (Д. Х.). О том, что «Богъ весть како скончася, много бо инде глаголеть о немъ» замечено и в компилятивной Тверской летописи, следующей, однако, в остальном ростовским источникам (ПСРЛ, XV, 372).

334

ПСРЛ, I, 465.

335

Татищев, 1995 (2). С. 206; ПСРЛ, I, 523; Рапов, 1977. С. 183.

336

Археологическое обследование Суздаля свидетельствует о резком снижении плотности населения в нем в XIV–XV вв. по отношению к XII–XIII вв (Седова, 1997. С. 114). Примечательно также, что городские укрепления не подвергались ремонту с конца XII до конца XV в. (более 300 лет). См.: Седова, 1997. С. 54–55, 60.

337

Большинство летописцев сообщают, что после вокняжения во Владимире Ярослава в 1238 г. Святослав получил Суздаль (СЛ, 90; ПСРЛ, I, 467; VII, 143–144; XV, 373). Только в прибавлении к Суздальской летописи по Академическому списку сказано, что Ярослав «отда Ростовъ Суздаль брату Святославу» (ПСРЛ, I, 522–523). В этой фразе, скоре всего, была упущена часть текста, которую можно восполнить по Новгородской IV летописи: «брату Святославу дасть Суздаль, а в Ростове седоста Васильковичи Борисъ да и Глебъ на княжени» (ПСРЛ, IV, 221. Ср.: ПСРЛ, X, 113; Татищев, 1996. С. 25). Это подтверждается и логикой дальнейшего изложения, в котором Борис и Глеб Васильковичи неизменно выступают в качестве ростовских князей. Вероятно, пропуск в великокняжеском летописце информации о судьбе Ростова после Батыева нашествия связан с какими-то внутриволостными политическими интригами. См. также: Рапов, 1977. С. 173, 195.

338

ПСРЛ, XV, 370.

339

В одном из списков Никоновской летописи и у В. Н. Татищева ошибочно указана дата 15 марта 1238 г., не подтверждаемая другими источниками (ПСРЛ, X, 111; Татищев, 1995 (2). С. 236).

340

НПЛ, 76, 288.

341

В Торжке обнаружен слой пожара, датируемый второй четвертью XIII в. (условно 1238 г.) и достигающий толщины 30–50 см, в котором встречаются человеческие кости и спекшиеся от огня остатки икон (Малыгин, 1984. С. 79). Показательно также, что, судя по раскопкам П. Д. Малыгина, проведенным в 1984–1985 гг., массивные срубные конструкции крепостных стен 1164–1187 гг. после монгольского нашествия были заменены на частокол (!), для изготовления которого использовались остатки построек 1202–1207 гг. Новые стены Торжок приобрел только в 1288 г. В том же году был возобновлен деревянный настил набережной улицы. Предыдущий настил был сооружен в 1218 г. и не ремонтировался 70 лет. См.: Русь, 2003. С. 95.

342

Попытки локализации Игнач-Креста породили целую серию работ. Первые исследователи (Н. М. Карамзин, С. М. Соловьев) сопоставляли его с пос. Крестцы, заметном новгородским районным центром. Однако в начале XX в. Н. В. Мятлев нашел в писцовой книге Деревской пятины 1495/96 г. упоминание в районе Яжелбицкого погоста озерца «у Игнатцова Къста» (Мятлев, 1914. С. 338–339; НПК. Т. 2. СПб, 1862. Стб. 818). Эту гипотезу недавно убедительно развил А. А. Фролов, по предположению которого каменный Игнач-крест стоял невдалеке от брода через р. Полометь, соединявшего «трассу» Яжелбицы-Новгород и большую дорогу Деман-Яжелбицы в районе современной деревни Кувизино (Фролов, 2005. С. 74). Обзор всех иных версий см.: Янин, 1982.

343

НПЛ, 76, 288–289. В квадратных скобках — дополнение по Комиссионному списку летописи.

344

См.: Ильин, 1944; Каргалов, 1967. С. 108–109; Черепнин, 1977. С. 196. В Мазуринском летописце записано, что Батый повернул потому, что «нападе на него страх, инии глаголют, яко Михаил архангела виде со оружием путь ему возбраняюще» (ПСРЛ, XXXI, 71). Н. М. Карамзин считал, что Батый был «испуган» «лесами и болотами сего края» (Карамзин, 1991. С. 513), а В. Н. Татищев отмечал, что монголы «возвратились, понеже стало быть тепло, боялись междо так многих рек, озер и болот далее идти» (Татищев, 1995 (2). С. 236). Скорее всего, географический и климатический подходы к вопросу о причинах поворота монголов у Игнач-Креста являются наиболее правильными (См.: Вернадский, 2001. С. 59; Хара-Даван, 2002. С. 197). Однако ландшафт Новгородской земли не был для Батыя новостью, обнаруженной лишь после осады Торжка. Он, без сомнения, учитывался в планах похода. Скорее всего, монголов повернула у Игнач-Креста весть о гибели великого князя Юрия.

345

Тизенгаузен, 1941. С. 23.

346

Тизенгаузен, 1941. С. 23, 91, 21, прим. 6. См. также: Толочко, 1987. С. 169.

347

Рашид-ад-Дин, 1960. С. 39, прим. 34; Тизенгаузен, 1941. С. 37, прим. 11.

348

Г. В. Вернадский писал об отступлении монголов от Торжка, что, «грабя боярские поместья и деревни на своем пути, они, очевидно, обходили города, избегая каких-либо столкновений, которые могли замедлить их марш» (Вернадский, 2001. С. 59). Ср.: Пашуто, 1960. С. 135.

349

См.: Белецкий, 1922. С. 55–57; Скрипиль, 1946. С. 357–361; БЛДР. Т. 5. СПб, 2000. С. 164–166.

350

Некоторые исследователи с доверием относятся к сведениям «Повести о Меркурии Смоленском» и считают, что монголы пытались подступить к Смоленску (Пашуто, 1960. С. 135–136) или даже захватили город в 1238 г. (Dimnik, 1981. P. 86, п. 121). Ср.: Каргалов, 1967. С. 109; Черепнин, 1977. С. 196; Алексеев, 1980. С. 235.

351

СЛ, 90.

352

ПСРЛ, I, 522. Аналог см.: ПСРЛ, VI, 299; VII, 143; X, 112.

353

Рашид-ад-Дин, 1960. С. 39; Тизенгаузен, 1941. С. 37. В квадратных скобках — комментарии автора данной книги.

354

В некоторых источниках, исходя из того, что Батый от Торжка повернул «к Рязани», Козельск ошибочно относится к Рязанскому княжеству (Татищев, 1995 (2). С. 236).

355

Впервые Козельск упоминается в летописи под 1146 г. в качестве городка, удаленного в лесах земли вятичей (Насонов, 2002. С. 188, 204). Под 1224 г. в Ипатьевской летописи участник битвы на Калке Мстислав Святославич назван князем «в Козельске и в Чернигове», а в Воскресенской летописи сказано, что тогда княжил «въ Чрънигове Мстиславъ Святославичь Козельский» (ПСРЛ, II, 741; VII, 130). О. М. Рапов считает, что до того как сменить брата Всеволода Чермного на черниговском столе в 1212 или 1215 г. — источники разнятся в показаниях: Татищев, 1995 (2). С. 192; ПСРЛ, VII, 118) — Мстислав владел Козельском, то есть еще с 1170-х гг., до отмеченной летописью женитьбы (Рапов, 1977. С. 117–118). Вероятно, это был первый владетель обособленной Козельской волости, выступившей, таким образом, на второе место в иерархии наследования в Черниговской земле. Надо полагать, что, перейдя в Чернигов, Мстислав оставил в Козельске сына, с которым затем отправился воевать с монголами. Все летописи отмечают смерть на Калке «Мстислава Черниговского с сыном» (НПЛ, 63, 267; ПСРЛ, I, 509; XV, 342). В Новгородской IV летописи отмечено, что княжичу Василию в момент смерти было 12 лет (ПСРЛ, IV, 781). Если допустить, что в этой цифре закралась ошибка в 3 года («ві҃» (12) и «eі҃» (15) похожи), — то вполне можно согласиться с О. М. Раповым, который предполагал, что Василий приходился внуком Мстиславу Святославичу (Рапов, 1977. С. 130–131). Если это так, то есть основания высказаться и об имени отца Василия. В рассказе о битве на Калке князь Всеволод Мстиславич, сын великого князя киевского Мстислава Романовича Старого, внезапно назван «Киевьскыи» (ПСРЛ, I, 505; II, 741). В поздней Тверской летописи для пояснения прибавлено «сынь» (ПСРЛ, XV, 339). Дополнение излишнее, так как в Киеве не правил никогда никакой Всеволод Мстиславич. Однако древнему летописцу требовалось указать, чей сын этот Всеволод Мстиславич — которого из великих Мстиславов, участвовавших в походе. Наиболее подходящей кандидатурой для такого же имени-отчества выступает сын Мстислава Черниговского и отец Василия Козельского, то есть, таким образом, Василия Всеволодовича Козельского, родившегося около 1223 г. и погибшего в конце мая 1238 г.

356

См.: СЛ, 90; ПСРЛ, I, 552; II, 780–781; IV, 221–222; VI, 299–300; VII, 143; XV, 372–373. Отдельные летописцы несколько сокращают повесть об осаде Козельска, но в остальном текстологическое единство сохраняется (Ср.: ПСРЛ, X, 112–113). Исключениями являются собственно Суздальская летопись, которая обрывает изложение после сообщения о смерти великого князя Юрия на Сити (ПСРЛ, I, 465–467), и Новгородская первая летопись, в которой события ограничены осадой Торжка (НПЛ, 77, 289). Продолжение изложения в этих сухих официальных сводах выходило за географические рамки их региона и потому обрывалось. Подобный подход служит еще одним свидетельством чудовищной разобщенности русских земель в середине XIII в. Подобные примеры можно найти и в южнорусских летописях, в которых ни словом не отмечены многие северные города (Москва, Переяславль, Торжок). Круг интересов летописца был удивительно узким.

357

См.: ПСРЛ, I, 552; II, 780–781.

358

ПСРЛ, II, 780–781.

359

ПСРЛ, II, 781.

360

ПСРЛ, II, 781.

361

Рашид-ад-Дин, 1960. С. 39; Тизенгаузен, 1941. С. 37.

362

ПСРЛ, I, 522; II, 781; IV, 222; VI, 300; VII, 143; X, 112–113; XV, 373; СЛ, 90. В. В. Каргалов считает, что «по дороге в степи» после занятия Козельска «татарами был взят и разрушен город Курск» примерно в июне 1238 г. (Каргалов, 1967. С. 111). Источники не дают оснований для подобных предположений.

363

См.: Насонов, 2002. С. 231–232; Гумилев, 1992. С. 508.

364

О Москве говорится, что ее «взяша», а затем «отидоша» (ПСРЛ, I, 516); Батый после взятия Торжка «воротись», то есть повернул и ушел (ПСРЛ, I, 522). Монгольский проход через Рязанское княжество в «Повести о разорении Рязани Батыем» представлен так же: после «попленения» и разорения монголы покинули эту территорию и ушли в сторону Владимира-Суздаля (Повесть, 2000. С. 146). А в сообщении Суздальской летописи о восшествии на великокняжеский стол Ярослава Всеволодовича сказано, что к началу 1238 г. «избави Богъ рукою своею крепкою от безбожныхъ Татаръ» Владимирское княжество (ПСРЛ, I, 467). В Новгородской IV летописи вообще известие о вокняжении Ярослава приводится раньше, чем рассказ об осаде Торжка, то есть предполагается, что уже к началу марта 1238 г. все монголы покинули Северо-Восток (ПСРЛ, IV, 221).

365

Каргалов, 1967. С. 96. Н. Н. Воронин отмечал, что в Ярославле «слой монгольской поры XIII–XIV вв. очень беден» (МИА. № 11. С. 192, 178). Об археологическом обследовании Костромы см.: Фехнер, 1952. С. 105, 109.

366

ПСРЛ, XV, 373. Ср.: ПСРЛ, VII, 143. См. также: Русь, 2003. С. 49–51.

367

Это можно заключить из летописных фраз о том, что после взятия Владимира «разсыпашася Татарове по всей земли той», и «поплениша все по Волзе», и «оттоле всю ту страну и грады многы все то плениша», а городов взяли 14 «опроче слободъ и погостовъ» (ПСРЛ, I, 464, 518; VII, 141; XV, 369).

368

В. Н. Татищев упоминает Ингваря Ингваревича среди рязанских князей под 1237 г. (Татищев, 1995 (2). С. 232). В «Повести о разорении Рязани Батыем» сказано, что Ингварь в период нашествия находился в Чернигове и потому не принимал участия в обороне. Затем он вернулся, похоронил своих убитых братьев и стал великим князем Рязанским (Повесть, 2000. С. 154). В современных исследованиях чаще с доверием относятся к этой информации (Повесть, 2000. С. 478; Рапов, 1977. С. 133). Исключение составляет А. Г. Кузьмин, который отрицает существование такого князя, как Ингварь Ингваревич (Кузьмин, 1965. С. 175–176).

369

ПСРЛ, I, 473, 475; VII, 162, 243. Следует добавить, что в «Повести о разорении Рязани Батыем» говорится, что после утверждения на рязанском столе Ингварь Ингваревич «кир Михайло Всеволодовича Пронского посади на отца своего отчине» (Повесть, 2000. С. 154). Так как (Кир-)Михаил Всеволодович Пронский был убит в 1217 г. в Исадах (ПСРЛ, I, 440–441), то речь здесь должна идти о его детях, которые вполне могли сохранить за собой волости своего отца (Ср.: Рапов, 1977. С. 128, 134).

370

Источник В. Н. Татищева указывал, что погибли «от татар» 15 князей (Татищев, 1996. С. 25). По другим источникам эти цифры не проверяются.

371

ПСРЛ, I, 521. См. также: ПСРЛ, I, 469; VI, 298; VII, 143; X, 113; XV, 373.

372

Самый младший из них, Василий Ярославич, родится только в 1241 г. (ПСРЛ, I, 470).

373

См.: Рапов, 1977. С. 185.

374

Татищев, 1995 (2). С. 233; Рапов, 1977. С. 173–174.

375

Всеволод Константинович родился в 1210 г. (ПСРЛ, I, 435). Надо полагать, его старший сын родился не ранее 1226–1228 гг., а следовательно, в 1238 г. ему было не более 10–12 лет.

376

Борис родился 24 июля 1231 г. (ПСРЛ, I, 457; VII, 137), а Глеб — 2 мая 1236 г. (Татищев, 1995 (2). С. 230).

377

ПСРЛ, I, 467; СЛ, 90. В квадратных скобках — дополнение, сохранившееся в других летописях (ПСРЛ, VII, 143; X, 113). В других летописях все сообщение читается более кратко и заканчивается следующими словами: «… очисти церковь отъ трупий мертвыхъ, и кости мертвыхъ съхрани, а люди оставшаа събра и утеши» (ПСРЛ, XV, 373; X, 113; Татищев, 1996. С. 25).

378

Карамзин, 1992. С. 7.

379

Константин Всеволодович на смертном одре в 1218 г. завещал старшему сыну, Васильку, Ростов и Кострому «со всею областию Галицкою», среднему, Всеволоду, — Ярославль и Углич, а младшему, Владимиру, — Белоозеро (Татищев, 1995 (2). С. 206; Рапов, 1977. С. 183).

380

Ростов после монгольского нашествия постепенно утрачивал свой, ранее весьма солидный, политический вес и переходил в разряд небольших волостных центров. Шли необратимые изменения в «политической географии Руси». См.: Русь, 2003. С. 45. Суздальцы реагировали на это и пытались выбрать наиболее перспективного партнера. Сделали они это не очень удачно — позднее Владимир тоже уступил свое место молодым Москве и Твери, но в те годы это, несомненно, был шаг своевременный.

381

После ухода Святослава в Суздаль, Юрьев Польский мог перейти к его сыну Дмитрию, чей удел не отмечен летописью. Ср.: Рапов, 1977. С. 186.

382

В большинстве летописцев судьба Ростова после вокняжения Ярослава опущена (СЛ, 90; ПСРЛ, I, 467; VII, 143–144; XV, 373). Особенно это заметно в прибавлении к Суздальской летописи по Академическому списку, где говорится о том, что Ярослав «отда Ростовъ Суздаль брату Святославу» (ПСРЛ, I, 522–523). Между словами Ростов и Суздаль изъята фраза, что Ростов достался Борису и Глебу Васильковичам. В Новгородской IV летописи она звучит так: «брату Святославу дасть Суздаль, а в Ростове седоста Васильковичи Борисъ да и Глебъ на княжени» (ПСРЛ, IV, 221). В Никоновской летописи и у В. Н. Татищева сказано, что «Борис Василькович сяде в Ростове, внук Констянтинов, а брат его князь Глеб Василькович сяде на Белеозере» (ПСРЛ, X, 113; Татищев, 1996. С. 25). Позднее (в 1251 г.) Глеб действительно упоминался как князь белозерский, но таковым он стал, скорее всего, после смерти в 1249 г. дяди Владимира, получившего Белоозеро еще от отца Константина Всеволодовича в 1218 г. Ср. также: Рапов, 1977. С. 173, 183, 195.

383

В. Н. Татищев писал, что по завещанию отца Иван получил Стародуб, но в летописце Переяславля Суздальского сказано, что волости после смерти отца он не получил (Татищев, 1995 (2). С. 186, 233). Надо полагать, что молодой Иван был наделен Стародубом чуть позднее. Ср.: Рапов, 1977. С. 174.

384

Из шести Ярославичей, перечисленных летописью как выживших после монгольского нашествия, только об одном (Александре) точно известно место его княжения в 1239 г. Все остальные были моложе, но их волости и позднее не отмечались летописью. Об Андрее известно, что отец хотел в 1240 г. посадить его в Новгороде, но горожане воспротивились и вернули Александра. Вплоть до 1249 г., когда Андрей получил в Орде ярлык на великое княжество Владимирское, его земельные владения не известны. Другой Ярославич, Ярослав, под 1254 г. отмечен как князь тверской, но с какого времени, не известно. Константин (ум. в 1255 г.), Михаил (ум. в 1248 г.) и Даниил известны только по датам смерти, их наделы нигде не отмечены. Считается, что все Ярославичи имели волости в Северо-Восточной Руси, но конкретные области назвать затруднительно. Ср.: Рапов, 1977. С. 185–186.

385

В источниках сохранилось разночтение по поводу места, из которого Ярослав прибыл во Владимир на княжение. В одних говорится, что он приехал из Киева (ПСРЛ, VII, 143; Карамзин, 1991. С. 513), а в других — из Новгорода (ПСРЛ, X, 113; XXI, 253; Татищев, 1996. С. 25). Как отметил А. А. Горский, нет никаких сомнений, что до весны 1238 г. Ярослав оставался киевским князем, а известие о его приезде в Новгород — «поздний домысел, если только оно не отражает вероятного в принципе факта: заезд Ярослава в 1238 г. в Новгород к сыну перед возвращением в Северо-Восточную Русь» (Горский, 1990. С. 32, прим. 108). Факт «заезда» в Новгород перед «возвращением» во Владимир мы считаем не только вероятным, но и необходимым. Именно из Новгорода Юрий ждал помощи, обозначая ее как «ожидание брата Ярослава». Именно с этой целью великий князь избрал в качестве своего базового лагеря реку Сить, расположенную на северной границе Владимирской земли и на южной границе Новгородской. Неужели кто-то думает, что безумный князь ожидал на Сити полков из Киева? Вся логика событий говорит о том, что Ярослав, спешно покинув Южную Русь, помчался к Новгороду, откуда вполне можно было быстро подвести войска.

386

А. В. Майоров вслед за мягкими указаниями других историков считает, что Ярослав находился в союзе с Михаилом Всеволодовичем и добровольно передал ему Киев (Майоров, 2001. С. 601–604. Ср.: Грушевський, 1991. С. 286, прим. 6; Голубовский, 1882. С. 188; Павленко, 1996. С. 24; Пашуто, 1950. С. 58). Однако рассуждения исследователя на эту тему не выдерживают никакой критики. Особенно нелепыми выглядят инвиктивы, произносимые им в адрес А. А. Горского, а также известия Ипатьевской летописи, согласно которому «Данилъ» просит «Ярослава» вернуть ему «сестру», так как «Михаил обеима нама зло мыслить» (ПСРЛ, II, 782–783). Речь совершенно очевидно (!) идет о жене Михаила Всеволодовича, которая действительно была сестрой Даниила Романовича и которую пленил в Каменце в 1239 г. Ярослав, о чем есть совершенно недвусмысленные летописные известия (ПСРЛ, I, 469. О происхождении жены Михаила сообщает Любецкий синодик (Зотов, 1892). См. также: Dimnik, 1981. P. 11. Ср.: Горский, 1990. С. 30, прим. 94). А. В. Майоров измышляет (ссылаясь на М. С. Грушевского) нового фигуранта русской истории «Ярослава Ингваревича», о котором якобы и говорится в Ипатьевской летописи (Майоров, 2001. С. 602). Этот князь никому более не известен и служить основанием для пересмотра абсолютно прозрачной интерпретации летописного известия не может. Единственным достойным внимания аргументом А. В. Майорова в пользу союза Ярослава с Михаилом может служить тот факт, что в результате всех комбинаций с передачей Киева Ярославу «в убытке оказались сам Даниил и его верный союзник Владимир Рюрикович» (Майоров, 2001. С. 602). Под «убытком», надо полагать, здесь разумеется кратковременное занятие Михаилом Киева в 1238 г. Но как известно, он был оттуда изгнан тем же Даниилом практически незамедлительно, а позднее вообще бежал из страны перед лицом монгольской угрозы, не входившей в планы ни того ни другого альянса. Именно из-за Батыя Даниил, а затем и Михаил оказались «в убытке», но это не было им заранее известно. Этим можно объяснить и то, что Михаил с сыном Ростиславом «осмелели» и отобрали у Даниила Перемышль, после того как Южную Русь покинул Ярослав. Союзные волынскому князю Юрьевичи были разгромлены монголами, и потому Ольговичи решили вновь начать давление на них. Неясными остаются причины, по которым в свое стройное изложение А. В. Майоров вклинил соображения о неестественном союзе Ярослава с Михаилом, давних врагов и соперников. Это нарушает и комкает логику автора, у которого зависимость от старых авторитетов пересиливает тягу к самостоятельной работе с источниками. Ср.: Dimnik, 1981. P. 84; Горский, 1996 (1). С. 23.

387

ПСРЛ, II, 777.

388

ПСРЛ, VII, 143–144. Почти так же, но с существенным уточнением сказано в Никоновской летописи: «А по Ярославле сяде на Киеве на великомъ княжении князь Михайло Черниговски» (ПСРЛ, X, 114).

389

ПСРЛ, II (1843), 338.

390

ПСРЛ, II, 2.

391

См.: Майоров, 2001. С. 603–604.

392

ПСРЛ, II, 777.

393

Поздние летописцы сообщают, что Владимир Рюрикович умер в 1239 г., будучи князем в Смоленске (ПЛ, I, 12; ПЛ, II, 79; Татищев, 1995 (2). С. 230; Карамзин, 1991. С. 506). Многие исследователи с доверием относятся к этому свидетельству (См.: Пашуто, 1950. С. 220; Грушевський, 1991. С. 286, прим. 5; Dimnik, 1981. P. 85, 166; Рапов, 1977. С. 181). Если с ними согласиться, то можно предположить, что в Смоленск он был вытеснен в 1238 г. все тем же Михаилом Всеволодовичем, занявшим Киев. Такая конструкция может служить дополнительным свидетельством того, что Владимир Рюрикович в 1238 г. не имел ни сил, ни средств, чтобы воспротивиться захвату Ольговичами Киева.

394

ПСРЛ, II, 777.

395

Рашид-ад-Дин, 1960. С. 39; Тизенгаузен, 1941. С. 37. В источнике поход датирован так: «После того [отдыха у Козельска], в нокай-ил, год собаки, соответствующий 635 г. х. [24 августа 1237 — 13 августа 1238 г. по Р. Х.], осенью». Надо полагать, что в поход за Кубань тумены Менгу и Кадана отправились в середине лета 1238 г., а вернулись только на следующий год.

396

На полях одного древнего монастырского манускрипта из Сурожа сохранилась запись, датированная 26 декабря 1239 г.: «… в тот же день пришли татары» (Записки ОИД. Т. IV. 1863. С. 497, зам. № 10).

397

Рашид-ад-Дин, 1960. С. 39; Тизенгаузен, 1941. С. 37.

398

Черепнин, 1977. С. 192.

399

Пашуто, 1966. С. 34–39. Отход половцев (куманов) в Венгрию начался уже в 1228 году (Göckenjan, Sweeney, 1985. S. 32), а в 1235 г. Бела лично встречал Котяна и его орду на границе (Vetera Monumenta Historica Hungariam Sacram illustrantia. T. 1 / Ed. A. Theiner. Romae, 1859. № 493. S. 268–270). Однако позднее венгерские дворяне, подстрекаемые австрийским эрцгерцогом Фридрихом Бабенбергом, убили в Пеште принявшего крещение хана. Половцы вынуждены были уйти на Балканы (Rogerius, 1938. P. 566–567; Ледерер, 1953. С. 9; Пашуто, 1977. С. 211). Тем не менее и позднее Бела продолжал носить титул короля Венгрии и Кумании (Regis Hungarie… et Cumanie). См. подробнее: Göckenjan, Sweeney, 1985. S. 190 f.

400

По предположению И. Н. Березина. См.: Рашид-ад-Дин, 1960. С. 39, прим. 34; Тизенгаузен, 1941. С. 37, прим. 11. В. В. Каргалов считает, что речь в сообщении идет о Муроме и мордовских землях (Каргалов, 1967. С. 112).

401

Рашид-ад-Дин, 1960. С. 39; Тизенгаузен, 1941. С. 37.

402

Рашид-ад-Дин, 1960. С. 39; Тизенгаузен, 1941. С. 37.

403

Рашид-ад-Дин, 1960. С. 40, 44; Тизенгаузен, 1941. С. 37, 48. Считается, что, отозвав Гуюка и Менгу, Угэдей вместе с ними вывел из армии Бату и некоторые воинские подразделения, принадлежавшие этим ханам (Караглов, 1967. С. 117). Однако в источниках на это указаний нет. Полагаем, что сокращения войск накануне похода в Европу были совершенно недопустимы и не могли состояться в полном объеме.

404

ПСРЛ, I, 467.

405

«И бысть то лето все тихо и мирно от татар» (ПСРЛ, X, 113; Татищев, 1996. С. 25).

406

ПСРЛ, II, 781–782.

407

ПСРЛ, II, 781–782. В квадратных скобках — дополнение из Воскресенской летописи (ПСРЛ, VII, 144). Немного измененный или сокращенный вариант сообщения см.: ПСРЛ, IV, 222; VI, 300; X, 114; XV, 373; СЛ, 92; Татищев, 1996. С. 25.

408

Наибольшего подъема и влияния Переяславское княжество достигло в конце XI — начале XII в., когда там правил Владимир Мономах, а церковным обустройством региона занимался митрополит Ефрем. Великолепный Михайловский собор, возведенный Ефремом в 1080-х гг., после этого не раз разрушался (1124, 1230 гг.), но окончательную точку в его истории поставили именно монголы (1239 г.). Теперь о красоте и величии храма Михаила Архангела можно судить по остаткам его фундамента, штукатурке и некоторым осколкам убранства. См. также: Хрусталев, 2002. С. 56–58.

409

См.: Коринный, 1992. С. 68.

410

ПСРЛ, XV, 374.

411

ПСРЛ, XVI, 51.

412

Пашуто, 1960. С. 136; Каргалов, 1967. С. 113; Dimnik, 1981. P. 166; Феннел, 1989. С. 141.

413

ПСРЛ, II, 782. В квадратных скобках — дополнение из Воскресенской летописи (ПСРЛ, VII, 144). Сокращенный вариант сообщения: ПСРЛ, IV, 222–223; VI, 300; X, 114; XV, 374; СЛ, 92; Татищев, 1996. С. 25.

414

ПСРЛ, IV, 223. См. также: ПСРЛ, IV, ч. 2. С. 214; VI, 300–301; XXVI, 76.

415

Имя известно по Лаврентьевской летописи: ПСРЛ, I, 469.

416

Судя по всему, он был внуком Святослава Всеволодовича и приходился двоюродным братом Михаилу Черниговскому, хотя точных сведений об этом нет (Рапов, 1977. С. 124–125).

417

См.: Рыбаков, 1948 (2). С. 52–53; Каргалов, 1967. С. 114.

418

ПСРЛ, XVI, 51. Ср.: ПЛ, I, 12. См. также: Пашуто, 1950. С. 220; Пашуто, 1968. С. 285; Каргалов, 1967. С. 113; Dimnik, 1981. P. 166; Феннел, 1989. С. 140.

419

ПСРЛ, I, 470. Так же: ПСРЛ, VII, 144; X, 115; XV, 374; Татищев, 1996. С. 27.

420

Ср.: Каргалов, 1967. С. 97.

421

Татищев, 1996. С. 27. Аналогично: ПСРЛ, X, 115.

422

Это были именно точечные операции. Раскопки в Черниговской земле со всей очевидностью об этом свидетельствуют. Монголы не двинулись далее Чернигова, который разорили и сожгли. В расположенном в 50 км от него Любече никаких следов присутствия захватчиков не обнаружено. Однако восточные области на подходах к Чернигову (по Десне и Сейму) опустошены полностью. Г. Ф. Корзухина прослеживает отступление монголов в направлении к верховьям Северного Донца по залеганию кладов того времени (Корзухина, 1954. С. 44). См. также: Каргалов, 1967. С. 114.

423

ПСРЛ, II, 782. Так же: ПСРЛ, VI, 301. Сокращенно: ПСРЛ, IV, 225–226. В квадратных скобках — дополнения по другим летописям (ПСРЛ, VII, 144; XV, 374). Ср.: Татищев, 1996. С. 27; ПСРЛ, X, 115.

424

См.: Рашид-ад-Дин, 1960. С. 39–40; Тизенгаузен, 1941. С. 37.

425

Совершенно оторваны от реальности рассуждения исследователей о том, что Менгу подошел к Киеву после занятия Переяславля (или Чернигова), но не решился штурмовать его и оттого завел переговоры с Михаилом. Гипотетически это возможно, если упоминаемый Рашид-ад-Дином Минкас [вар. М. к. с.; Манач (Маныч) или Орнач] отождествить с каким-то русским населенным пунктом (например, Муромом или Черниговом). Однако, по сообщению того же Рашид-ад-Дина, ханы воевали «там» вплоть до начала августа 1239 г. Во-первых, слишком неуверенным звучит «там», в то время как слово «Рус» был хорошо известно в Персии. А во-вторых, не подтверждают датировку пленения Чернигова, или Мурома, или Переяславля в середине лета, вплоть до начала августа. Вероятно, речь должна идти о некоем городе, расположенном на Северном Кавказе, а следовательно, Менгу никак не мог молниеносным маршем (менее двух месяцев: после 3 августа и до 18 октября) подвести свои тумены к Чернигову в середине октября 1239 г. Скорее всего, он посетил русские земли значительно позже, в начале 1240 г. Ср.: Каргалов, 1967. С. 113; Ивакин, 1982. С. 10–12.

426

ПСРЛ, IV, 222; VI, 300; XV, 373; НПЛ, 289.

427

Ср.: Горский, 1996 (1). С. 52–53; Богданов, Рукавишников, 2002. С. 29.

428

НПЛ, 45, 239, 52, 250, 57, 257, 61, 263, 64, 269, 68, 275, 73, 283.

429

НПЛ, 45, 246, 51, 249, 59, 261, 61, 264, 73, 283, 74, 285.

430

ПСРЛ, VII, 144. Также: ПСРЛ, I, 469. Такую трактовку событий см.: Голубовский, 1891. С. 302; Алексеев, 1980. С. 234. Вполне возможно, что утверждение в Смоленске литовцев было связано со смертью Владимира Рюриковича, киевского союзника Ярослава.

431

НПЛ, 289.

432

ПСРЛ, I, 469. Ср.: Татищев, 1996. С. 27.

433

Исследователи не раз отмечали, что в эти годы Даниил Галицкий находился в дружеских отношениях с литовским князем Миндовгом, который ходил по его просьбе на Польшу, а теперь вполне мог организовать провокацию против галичан. См.: Майоров, 2001. С. 575, 598–599.

434

ПСРЛ, II, 777. Летопись подчеркивает, что Ростислав покинул Галич со всеми (!) своими боярами и всадниками («снузниками»), то есть город оставили важнейшие, наиболее способные и обученные воинские подразделения, включая элитную кавалерию.

435

Предложенная нами реконструкция событий позволяет связать воедино разрозненные и трактуемые раздельно факты. Однако она может вызвать и ряд возражений. Попробуем их упредить. Во-первых, многих настораживают очевидные для нас союзнические отношения Ярослава и Даниила. См. гл. 1 § 2 (с. 48–54) этой книги. Но объяснить захват (именно захват, как это и подчеркнуто летописью) жены собственного якобы союзника (Михаила) в Каменце Ярославом пока никому не удавалось. Во-вторых, взятие Даниилом Галича часто относится исследователями к 1238 г. (Крип'якевич, 1984. С. 95; Майоров, 2001. С. 575–577; ГВЛ, 2005. С. 246 (Н. Ф. Котляр)). Летопись дает к этому основания тем, что фактически пропускает известия 1238 г., заменяя их общей сентенцией о том, что между Даниилом и Михаилом «бывшю» «овогда миру, овогда рати» (ПСРЛ, II, 777). С другой стороны, вызывает недоумение пассивность Михаила в период, когда его сына лишают княжения в Галиче, а тот бежит не к отцу в Киев, а в далекую Венгрию. Надо полагать, князь должен был быть изрядно занят или опасаться чего-то и потому не помог Ростиславу. Наиболее соответствующим для этого временем была осень 1239 г., когда монголы штурмовали Чернигов и угрожали Киеву. К 1239 г. относят захват Галича Даниилом и другие исследователи (см.: Горский, 1996 (1). С. 25). Именно в 1239 г. Даниил мог привлечь на свою сторону Ярослава, который после двух посевных сезонов, прошедших после Батыева погрома, чувствовал себя уже достаточно уверенно. Сам поход на Каменец, весьма отдаленный от Владимира регион, без поддержки в близлежащих землях напоминал бы самоубийственную авантюру. Проделать рейд как минимум в 500 км по чужим землям — неслыханная дерзость для любого князя. Наиболее удобным временем для этого предприятия было время после лета 1239 г., когда Ярослав завершил обустройство своих западных границ (Смоленск, претензии на Полоцк). Кроме того, 24 июля должны были освящать церковь в Кидекше в княжеской резиденции (что было отмечено летописью), а также состоялась свадьба Александра Невского. На этих мероприятиях должен был присутствовать Ярослав, освободившийся, таким образом, именно к осени 1239 г. (в поздних летописях сохранилась именно такая последовательность событий: Татищев, 1996. С. 25–27; ПСРЛ, X, 114–115). Причем венчание Алесендра Ярославича проходило в Торопце (НПЛ, 77, 289), откуда Ярославу до Каменца оставалось полпути. И в том же 1239 г. Ярослав водил полки под Смоленск — ещё ближе к Каменцу. Таким образом, именно в 1239 г. внимание Ярослава было сконцентрировано на событиях в том регионе. То есть для суздальцев наиболее удобным временем нападения на Каменец был 1239 г., скорее всего, середина октября — когда монголы штурмовали Чернигов (М. Димник считает, что это было чуть ранее: Dimnik, 1981. P. 83). На то, что Даниил находился в сговоре с Литвой, обращали внимание и прежде (см.: Майоров, 2001. С. 575–577). Сложно не увидеть в такой подборке событий: одновременные поход на Каменец Ярослава и захват Даниилом Галича — единого замысла и плана.

436

В летописи отмечено, что местный епископ Артемий и «дворский» Григорий пытались воспротивиться вступлению Даниила в город, но большинство простых галичан заставили их отступить и выйти к новому князю на поклон (ПСРЛ, II, 777). Это ещё раз подтверждает, что наиболее влиятельные сторонники черниговской династии находились в походе с Ростиславом. Удивительна в этом отношении позиция Церкви, ведь известно, что при Ростиславе в Галиче активно распространялось влияние католицизма. В 1238 г. в городе был основан доминиканский монастырь (Dlugosz, 1868. S. 244; Щавелева, 2004. С. 364, 452, прим. 369).

437

ПСРЛ, II, 778.

438

ПСРЛ, II, 778. В квадратных скобках — уточнения автора данной книги (Д. Х.).

439

ПСРЛ, XV, 374. Аналогично: ПСРЛ, I, 782; VII, 144; СЛ, 92. В квадратных скобках — дополнение по Суздальской летописи (ПСРЛ, I, 782). В поздних летописцах внимание на бегстве Михаила из Киева особенно заострено. Его пытались объяснить и трактовать. Слишком уж необычно выглядел летописный текст: убил монгольских послов и убежал в Венгрию, а город и страну оставил на растерзание «безбожным татарам». Так, Владимирский летописец даже пытался связать бегство Михаила с захватом Чернигова: «…взяша Черниговъ, а князи бежа въ Угры…» (ПСРЛ, XXX, 90).

440

ПСРЛ, II, 782.

441

ПСРЛ, II, 782. После этих слов в летописи наблюдается смысловая лакуна, утрата части последующей фразы, в которой говорится о захвате Ярославом жены Михаила в Каменце. При чтении летописца Даниила Галицкого создается впечатление, что княгиня была оставлена в Каменце в то время, когда Михаил отправился в Венгрию весной 1240 г. («это была погоня» Ярослава за Михаилом: Горский, 1996 (1). С. 92, 165). Однако суздальское летописание относит поход Ярослава на Каменец к 1239 г., до появления монголов на Клязьме и взятия ими Мурома. Полагаем, что если бы Ярослав ходил под Каменец после отъезда Михаила из Киева, то он оставил бы там своего ставленника, а этого не произошло. Если таковым (ставленником Ярослава) был Ростислав Мстиславич (так считает А. А. Горский: Горский, 1996 (1). С. 25), то его изгнание Даниилом должно восприниматься как крайне недружелюбный акт в отношении Ярослава. Даниил таким образом получал сразу двух врагов — Михаила и Ярослава, что никак не было ему на руку. Надо полагать, что летописец Даниила Галицкого просто немного сместил события осени 1239 г., когда были захвачены Каменец и Галич, и весны 1240 г., когда Михаил бежал в Венгрию. Другим вопросом является, для кого Даниил захватывал Киев: для себя или берег для Ярослава? Или хотел получить веский аргумент на переговорах с Михаилом?

442

ПСРЛ, I, 470. См. также: ПССРЛ, X, 115; XV, 374. В квадратных скобках — дополнение по Воскресенской летописи (ПСРЛ, VII, 144). У В. Н. Татищева более развернутая версия: «Того же лета пополох бысть зол по всей земли, и бысть страх и трепет на всей земли велий, и вси бежаша семо и овамо, и не сведяше никто же себе, камо бежаша» (Татищев, 1996. С. 27).

443

Бежавшие из русских земель люди доходили до Саксонии (MGH SS, t. XXVIII. S. 207).

444

В. Н. Татищев отмечает рождение Ярослава 8 февраля 1190 г. (Татищев, 1995 (2). С. 149).

445

Примечательно, что именно с лета 1240 г. начинается волна вторжений в новгородские земли из Прибалтики и Скандинавии. 15 июля 1240 г. Александр Ярославич разгромил шведский отряд на Неве в устье Ижоры, а в это время другие интервенты напали на Водскую землю и захватили Псков. Создается впечатление, что немцы (собирательный образ) специально поджидали ослабления русских земель в результате монгольского нашествия, прежде чем начать массовое вторжение. См. об этом: Шаскольский, 1978. С. 147–157; Феннел, 1989. С. 143; Хёш, 1995. С. 65–75; Кучкин, 1999. С. 135; Матузова, Назарова, 2002. С. 227. Как бы то ни было, вовсе не эти вторжения стали причиной того, что Ярослав отказался от проведения активной политики на юге Руси. К этому его побуждали совсем другие факторы, среди которых не последнюю роль играло то самое «общественное мнение», выразившееся в тотальном бегстве жителей Северо-Восточной Руси.

446

ПСРЛ, II, 783. Знаки препинания расставлены автором данной книги (Д. Х.). Этот удивительный текст требует некоторых комментариев. Первый же вопрос, который возникает при чтении, указывает на те непонятные обещания, которые Михаил давал Даниилу, но не выполнял. За предыдущие три года известна только одна договоренность между ними — мир и передача Даниилу Перемышля. Так как этот город вскоре после захвата Михаилом Киева был у Даниила отобран, можно считать, что речь идет о нем. Кроме того, в этом обращении Ольговича возникает неожиданный для летописца Даниила Романовича мотив нелюбви к нему галичан, которые просили Михаила не подписывать мира с волынянами. Если это не пафосная клевета, расположенная буквально на следующей странице после описания невыносимой любви жителей Галича к своему Даниилу, то мы внезапно становимся обладателями свидетельства сложных отношений наследника великого Романа Мстиславича и обитателей его столицы.

447

См. об этом: ПСРЛ, II, 783–784; Włodarski, 1936. S. 23; Пашуто, 1977. С. 212.

448

ПСРЛ, II, 785–786.

449

Когда в конце 1240 г. Батый подошел к Владимиру Волынскому, княжившего там Василька в городе не было, но в Венгрию, согласно летописи, направился только Даниил. Позднее именно в Польше Василька мы и обнаружим. Ничто не мешает предположить, что свою поездку туда он начал одновременно с Даниилом, отправившимся в Венгрию.

450

ПСРЛ, II, 787.

451

ПСРЛ, II, 787. О том, что в залог был оставлен именно Лев, становится ясно из позднейшего изложения. См.: ПСРЛ, II, 789.

452

Тизенгаузен, 1941. С. 23.

453

ПСРЛ, II, 784.

454

«приидоша Татарове къ Киеву, сентября 5, и стояша 10 недель и 4 дни, и едва взяша его ноякря 19, в понедельннкъ» (ПСРЛ, XVI, 51; ПЛ, I, 12; Супрасльская летопись. М., 1836. С. 32). См. подробнее о датировке осады Киева: Ставиский, 1990. С. 283–290.

455

Пробел, оставленный в летописце Даниила Галицкого («и приять бысть градъ сице воими…»: ПСРЛ, II, 785), в других летописях просто заполнен фразой «на Никодинъ день» (ПСРЛ, IV, 227; VI, 302; VII, 145; XV, 375; СЛ, 93), напоминающей указание на «некий» день. Ясность вносит Лаврентьевская летопись, восходящая к ростовской летописной традиции и использовавшая Владимирский великокняжеский свод 1305 г. Запись этого источника указывает на то, что ее автору не была известна точная дата штурма Киева, он лишь приблизительно отметил, что это случилось до Рождества и чуть ранее («на») Николина дня (6 декабря): ПСРЛ, I, 470. Новгородские и другие летописи воспользовались этими словами для конкретизации своего рассказа. См. у В. И. Ставиского несколько иную трактовку происхождения этой даты: Ставиский, 1990. С. 288–289. У исследователей, однако, не сложилось единого мнения относительно датировки штурма Киева: одни предпочитают 19 ноября (Пашуто, 1960. С. 137; Пашуто, 1968. С. 285), другие используют 6 декабря (Рыбаков, 1948 (2). С. 54; Каргалов, 1967. С. 123; Dimnik, 1981. P. 90, 166).

456

Плано Карпини, 1997. С. 51. В квадратных скобках — прибавления автора данной книги (Д. Х.). Джованни из Пьан дель Карпине (ок. 1180 в Пьан дель Карпине (ныне Маджионе), около Перуджи — 1252) был близким другом основателя нищенствующего ордена «братьев меньших» (Ordo Fratrum Minorum; минориты) Св. Франциска Ассизского (1181–1226), а после его смерти был францисканским начальником в Саксонии, а потом всей Испании, затем всей Германии. Папа Иннокентий IV, пытавшийся установить дипломатические отношения с новыми повелителями восточной половины мира, отправил его в монгольскую столицу из Лиона 16 апреля 1245 г. Минорит посетил столицу Батыя в низовьях Волги и столицу великих ханов Каракорум в Монголии. После возвращения (1247 г.) Карпини составил отчет о своей поездке. До нас дошло два его сочинения: «История Монголов, которых мы называем Татарами» (Historia Mongalorum quos nos Tartaros appellamus) и «Книга о Татарах» (Liber Tartarorum). Последние несколько лет жизни Карпини провел в Далмации, будучи посвящен в архиепископы Бара (итал. Antivari).

457

ПСРЛ, II, 785.

458

См.: Каргер, 1958. С. 261.

459

Ивакин, 1982. С. 12.

460

ПСРЛ, II, 785. В. В. Каргалов считает, что осада Киева была кратковременной, а штурм быстрым (Каргалов, 1967. С. 123). Это не подтверждается источниками.

461

ПСРЛ, II, 785.

462

См.: Ивакин, 1982. С. 6; Толочко, 1987. С. 175. В научной литературе начиная с середины XIX в. (статьи Н. П. Погодина, М. А. Максимовича) ведется периодами весьма оживленная дискуссия о степени разорения Батыем поднепровских городов. Сторонники одного подхода считают, что в результате монгольского нашествия многие города были уничтожены в одночасье и жизнь в них, включая Киев, прекратилась. В подтверждение этому приводится обширный археологический материал (Каргер, 1958. С. 493–515). Другой подход связан в своих истоках с невозможностью однозначной временной атрибуции археологических артефактов. Города, постройки и люди на Руси гибли не только в 1240 или 1239 г. В течение целого десятилетия до этого велась гражданская война: в 1230 г. было жестокое землетрясение, после чего русские междоусобицы почти не прекращались (Ивакин, 1982. С. 5–7). В связи с этим нельзя каждый труп и слой пожарища, датируемые серединой XIII в., связывать с действиями монголов. Подробнее о полемике см.: Русь, 2003. С. 59–65. Полагаем, истина, как обычно, находится где-то посередине, между крайними точками в подходах. Не только археологические, но и письменные (порою синхронные событиям) источники указывают на колоссальный масштаб разорения Руси во время монгольского вторжения. Катастрофические последствия этой войны не вызывают сомнений. Однако монголы были не единственными виновниками снижения социально-экономического потенциала южнорусских земель. И снижение это проявилось не во всех сферах и не одинаково в каждом из регионов. В отношении Киева факт разгрома и разорения остается налицо. Но жизнь после этого в городе не прекратилась, он оставался (и признавался современниками) «древней столицей», овеянным легендами традиционным центром Русского государства, единство которого, однако, к тому времени было весьма эфемерным. Политическое значение Киева (как общины, а не места для съездов церковных иерархов), несомненно упало. Его роль в экономике и транзитной торговле также изменилась, но не исчезла и не сошла до незначительной. Стали выдвигаться другие центры, появились другие ориентиры, мир изменился, и Русь стала другой.

463

ПСРЛ, I, 470.

464

ПСРЛ, II, 785.

465

ПСРЛ, II, 733–734. Кроме того, под 1219 г. среди сподвижников венгерского королевича Коломана, засевшего в Галиче, упоминается некий Дмитр (ПСРЛ, II, 737). Трудно сказать, идет ли речь об одном и том же лице или в последнем случае Дмитрий имел венгерское происхождение. Позднее в летописи действительно известен «боярин угорский именем Дмитр», но под 1251 г. (ПСРЛ, II, 810), что ничуть не проясняет ситуацию. Распространённость имени Дмитрий не позволяет отождествить этих героев.

466

ПСРЛ, II, 786.

467

Тизенгаузен, 1941. С. 37, прим. 17.

468

Рашид-ад-Дин, 1960. С. 45; Тизенгаузен, 1941. С. 37.

469

ПСРЛ, X, 117. (Подчеркнуто мной. — Д. Х.)

470

Корзухина, 1954. С. 46.

471

Каргалов, 1967. С. 124. Позднее, в 1242 г., Даниил Галицкий разорил Болоховские города за то, что те снабжали монгольское войско пшеницей: «… оставили бо ихъ Татарове, да имъ орють пшеницю и проса» (ПСРЛ, II, 792).

472

Рыбаков, 1950. С. 243; Каргалов, 1967. С. 125.

473

Толочко, 1975. С. 54.

474

ПСРЛ, II, 786.

475

Каргалов, 1967. С. 125.

476

ПСРЛ, II, 786; Каргалов, 1967. С. 126.

477

Например, городище Басив Кут в районе Ровно с валами до 15 м высотой было разрушено примерно в это время, и жизнь в нем не возобновилась. В. В. Каргалов называет его крайней северной точкой, до которой дошли монгольские отряды (Каргалов, 1967. С. 126).

478

ПСРЛ, II, 786.

479

ПСРЛ, II, 765.

480

И. Н. Березин предполагал, что речь здесь идет о Уджеславе (Изяславе), сыне Уладмура (Владимира). В. Г. Тизенгаузен считал такое прочтение «совершенно невероятным» и видел в этом словосочетании искаженное имя «Галича Владимирского» (Тизенгаузен, 1941. С. 38, прим. 1). «Учогул» на тюркских языках буквально значит «три сына», что плохо увязывается с прочтением «Галич». К тому же приставка «Владимирский» вовсе нехарактерна для названия этого города. С другой стороны, например, поселение Владимира Волынского членилось как раз на три части, разделенные рекой, но сходящиеся к расположенной на острове цитадели. Возражения такого характера, что в дальнейшем изложении Рашид-ад-Дина ханы Кадан, Бури и Бучек действуют на левом (южном) фланге монгольских войск (в той зоне, где крупнейшим населенным пунктом был Галич), можно отстранить тем, что про действия правого (северного) фланга (ханы Орда и Байдар) на территории Руси вообще ничего не сообщается. Возможно, персидский историк считал, что левый фланг выделился только после взятия «Учогул Уладмура», а до того составлял единую армию с Батыем; войска же правого фланга действительно были направлены в сторону Польши еще до падения Киева. Польский историк Ян Длугош отмечал, что монголы уже в самом начале января 1241 г. появились в районе Люблина и Завихоста (Dlugosz, 1868. S. 255), а это более 600 км от Киева. Пройти с боями такое расстояние по незнакомой местности за месяц с небольшим (с 19 ноября 1240 г. по начало января 1241 г.: примерно месяц и 10 дней) затруднительно. Например, именно столько времени потребовалось захватчикам, чтобы преодолеть маршрут (также зимой) от Рязани (штурм 21 декабря 1237 г.) до Владимира (подошли 2 февраля 1238 г.) — примерно 450 км.

481

Рашид-ад-Дин, 1960. С. 45; Тизенгаузен, 1941. С. 37–38. В квадратных скобках — дополнения и пояснения автора данной книги (Д. Х.).

482

ПСРЛ, II, 786.

483

Цинкаловский, 1936. С. 33; Каргалов, 1967. С. 127.

484

ПСРЛ, II, 788.

485

ПСРЛ, II, 788.

486

В. В. Каргалов упоминает даже местную легенду о захвате Батыем Звенигорода, жители которого покинули город, прорвали окружение и ушли в вольные земли через болота по знакомым только им тропкам (Каргалов, 1967. С. 128, прим. 1). Погоня их не достала. Расположенный буквально посреди болот, Звенигород и ранее считался очень неудобной для осады крепостью.

487

Каргалов, 1967. С. 128.

488

ПСРЛ, II, 786.

489

Это хорошо прослежено на археологическом материале: Каргалов, 1967. С. 128–129.

490

Краткий очерк о покорении Южной Руси Батыем см.: Черепнин, 1977. С. 197–198.

491

ПСРЛ, II, 786. Н. Ф. Котляр весь этот рассказ о совете Дмитрия Батыю считает вымыслом (Котляр, 1997. С. 112).

492

Dlugosz, 1868. S. 255. См. также: Labuda, 1959. S. 190–191.

493

Пашуто, 1977. С. 216, прим. 45.

494

Тизенгаузен, 1941. С. 38, прим. 3.

495

В. Г. Тизенгаузен задавался при прочтении этого слова вопросом: «Не Люблин ли?» (Тизенгаузен, 1941. С. 38, прим. 5). Полагаем, что Люблин — слишком небольшой город для того, чтобы его название отложилось в памяти захватчиков. Скорее всего, речь идет собственно о «Poloniae» (Польше).

496

Имя очень напоминает прозвище отца Генриха Благочестивого — Генриха Бородатого (польск. Henryk Brodaty; нем. Heinrich der Bärtige; 1163 — 19 марта 1238), силезского герцога, малопольского князя, самого могущественного польского властителя, умершего накануне монгольского вторжения. Возможно, монголы считали что воюют с «армией Генриха Бородатого», которую возглавляет его сын.

497

В. Г. Тизенгаузен задавался при прочтении этого слова вопросом: «Саксонцев?» (Тизенгаузен, 1941. С. 38, прим. 9). По другим источникам известно, что Кадан и Бури после Руси направились в Трансильванию, где не было никаких «саксонцев», зато имелись многие другие народы, как то: влахи, половцы, печенеги и пр.

498

Рашид-ад-Дин, 1960. С. 45; Тизенгаузен, 1941. С. 38.

499

Labuda, 1959. S. 190–195.

500

Пашуто, 1977. С. 216.

501

Dlugosz, 1868. S. 256–258.

502

Dlugosz, 1868. S. 259. До Венгрии он не добрался: узнав о монгольском вторжении туда, повернул обратно и спрятался на польско-моравской границе.

503

Dlugosz, 1868. S. 258–259.

504

Dlugosz, 1868. S. 259–261. См. также: Пашуто, 1977. С. 216.

505

Dlugosz, 1868. S. 263. См. также: Пашуто, 1977. С. 217.

506

Источники не дают никаких оснований для определения численности войск Генриха Благочестивого. Основным аргументом польских исследователей считается то, что и в 1410 г. более богатая и населенная Польша смогла выставить только 25 тысяч воинов на поле Грюнвальда (Танненберга). Лябуда считает, что при Легнице у Генриха Благочестивого было только 8 тысяч воинов (Labuda, 1959. S. 195). С этим согласны авторы современной популярной истории Польши: Тымовский, Кеневич, Хольцер, 2004. С. 63.

507

Dlugosz, 1868. S. 263–266. В немецкой историографии сражение на Легницком поле обозначают как битву при Вальштатте (Schlacht bei Wahlstatt).

508

См.: Dlugosz, 1868. S. 263–264.

509

Dlugosz, 1868. S. 264. Перевод Д. Г. Хрусталева.

510

О Легницкой битве см.: Dlugosz, 1868. S. 263–266; Великая хроника, 1987. С. 154–155; ИТ, 1937. С. 46. Подробнее см.: Włodarski, 1971. S. 54, 63; Пашуто, 1977. С. 217, прим. 56.

511

MGH SS, t. XXVI. р. 604. Цит. по: ИТ, 1937. С. 47.

512

Это версия Я. Длугоша, который сообщает о гибели Генриха Благочестивого на поле битвы, после чего у него отрубили голову (Dlugosz, 1868. S. 265, 266). По версии францисканца Ц. де Бридиа, Генриха сначала схватили: «татары раздели его полностью и заставили преклонить колена перед мертвым [татарским] князем, который был убит в Сандомире». Только после этого Генриху отрезали голову и отправили её в Венгрию к Батыю (Бридиа, 2002. С. 112).

513

Плано Карпини, 1997. С. 51.

514

Annales S. Pantaleonis Coloniensis // MGH SS, t. XXII. S. 535; Labuda, 1959. S. 204.

515

Рогерий (родился ок. 1201–1205 гг. в г. Туррис Цепиа (Turris Cepia) около Беневенто, Апулия, — умер 14 апреля 1266 г. в Сплите, Далмация) застал монгольское вторжение в Варадине в Трансильвании, откуда пытался пробраться в Италию, но был схвачен монголами. Через два года он вернулся из плена и описал всё произошедшее в Венгрии в форме послания новому папе Римскому Иннокентию IV, озаглавив его «Горестная песнь о гибели Венгерского королевства от татар» (Carmen Miserabile super Destructione Regni Hungariae per Tartaros). Впоследствии он ещё не раз выполнял поручения папского престола в Венгрии и Далмации, пока не стал в 1249 г. архиепископом Сплита, где и провел остаток жизни.

516

Rogerius, 1938. P. 563.

517

Плано Карпини среди участников вторжения в Европу называл: Бату, Орда, Кадан, Бури, Шейбан и Бучек, за именами которых отмечено, что «все они были в Венгрии», а у Орды приписано: «он был в Польше и Венгрии» (Плано Карпини, 1997. С. 49). Фома Сплитский знает только двух монгольских предводителей: «Во главе этого войска были два брата, старшего из которых звали Бат (Bath), а младшего — Кайдан (Caydan)» (Фома Сплитский, 1997. С. 106, 292).

518

На каждого хана-чингизида должно было приходиться не менее одного тумена. Но не следует забывать, что Орда был старшим братом Бату и имел более высокий статус, чем сам предводитель похода (об отношениях Бату — Орда см.: Allsen, 1987. P. 10). Кроме того, было совершенно ясно, что в Польше (а может, и далее на территории Западной империи) им предстоит столкнуться с превосходными, обученными и закованными в латы европейскими воинами, рыцарями, для которых война была смыслом существования. Против такого серьезного противника должно быть выделено значительное войско.

519

Тизенгаузен, 1941. С. 23. Рашид-ад-Дин весь этот рассказ о «келарах» и «башгирдах» относит к волжским болгарам: Тизенгаузен, 1941. С. 35.

520

Rogerius, 1938. P. 560. В эти годы в окружении венгерского короля имелось несколько вельмож с именем Дионисий (Dénes (Dionüsziosz)), отчего отождествить отмеченного палатина затруднительно. При этом вполне допустимо, что это был тот же воевода Дионисий (Дианиш), участвовавший в военных действиях в Галиции в 1231–1233 гг.

521

Фома Сплитский, 1997. С. 96. Вся жизнь архидьякона Фомы Сплитского (Foma Splitski; ок. 1200–1268) прошла в его родном городе Сплите: сначала он был там нотарием (1223), затем каноником соборного капитула (с 1228 г.), а с 1230 г. и архидьяконом. В 1243 г. он был избран в качестве местного архиепископа, но противодействие внутри общины не позволило ему занять стол — он так и остался архидьяконом, хотя и очень авторитетным в среде сплитской общины. В конце жизни он составил «Историю архиепископов Солоны и Сплита» (Historia Salonitanorum pontificum atque Spalatensium), которая охватывала всю историю города Сплита с особенно подробным изложением тех событий, свидетелем которых был сам Фома, в частности монгольского нашествия.

522

Rogerius, 1938. P. 567; Фома Сплитский, 1997. С. 106.

523

Ледерер, 1953. С. 9.

524

Rogerius, 1938. P. 566–567. Среди подстрекателей убийства хана Котяна, за которым последовал исход половцев из Венгрии, значится и австрийский герцог Фридрих, сыгравший в этом заметную роль (Ледерер, 1953. С. 9).

525

Rogerius, 1938. P. 564.

526

Пашуто, 1977. С. 218; МТК, 1981. S. 48.

527

Тизенгаузен, 1941. С. 24.

528

О том, что в битве при Шайо у венгров войск было больше, пишет и современник событий Фома Сплитский: Фома Сплитский, 1997. С. 114.

529

Тизенгаузен, 1941. С. 24.

530

Фома Сплитский, 1997. С. 106–107.

531

Фома Сплитский, 1997. С. 109.

532

По истории монгольского вторжения в Европу мы располагаем тремя самыми объемными и подроными сочинениями современников: Плано Карпини, Фомы Сплитского и Рогерия. Примечательно, что все эти три автора не только встречались, но и находились в добрых отношениях. Дело в том, что Рогерий в 1249 году стал архиепископом Сплита и много лет провел в тесном общении со своих архидьяконом Фомой, а Плано Карпини в те же годы был архиепископом соседнего Бара. И если сочинение Рогерия было написано около 1244 г., а Плано Карпини — около 1247 г., то Фома писал в 1267 г., отчего мог пользоваться сочинениями своих предшественников. Исследователи, однако, не находят в «Истории архиепископов Салоны и Сплита» текстуальной зависимости ни от Рогерия, ни от Карпини. Вероятно, Фома основывался прежде всего на устных рассказах Рогерия и Карпини. См.: Фома Сплитский, 1997. С. 206–207, прим. 325.

533

См. сообщения источников: MGH SS, t. XXIX. P. 440; Rogerius, 1938. P. 569–572; ИТ, 1937. С. 46; Фома Сплитский, 1997. С. 104–113. О битве при Шайо см.: Ледерер, 1953. С. 10–11; Пашуто, 1977. С. 218.

534

MGH SS, t. XXIV. P. 545. Цит. по: ИТ, 1937. С. 47. (Вставки и подчеркивание мои. — Д. Х.)

535

Плано Карпини, 1997. С. 73.

536

MGH SS, t. XXVIII. P. 145. Цит. по: Матузова, 1979. С. 137.

537

MGH SS, t. XXVIII. S. 208.

538

Ледерер, 1953. С. 14–15.

539

Матузова, 1979. С. 142.

540

О той армии, которую набрал сын Фридриха II, наследник иерусалимского трона Конрад в Германии и из соседних стран «против татар», см.: MGH SS, t. XXVIII. P. 205; ИТ, 1937. С. 47.

541

Многие в Европе считали, что Венгрию постигло наказание со стороны монголов из-за убийства их послов, а также за укрытие у себя половцев, монгольских кровных врагов. См.: Richard, 1979. P. 106–108.

542

Летом 1241 г. в Австрию прорвался небольшой монгольский отряд, который был немедленно разгромлен. Об этом с гордостью сообщал герцог Фридрих в своем письме Конраду Гогенштауфену от 13 июня 1241 г. Подчеркивалось, что в стычке с монголами было убито 100 человек, но, как отметил австрийский владетель, все из лиц «низшего состояния» (Regesta, 1854. № 1041).

543

Andreas Danduli. Chronica Venetiarum / Ed. L. A. Muratori // Scriptores Rerum Italicarum. T. XII. Mediolani, 1728. Col. 354. Перевод В. Т. Пашуто (Пашуто, 1977. С. 220).

544

Rogerius, 1938. P. 574–575; Ледерер, 1953. С. 12.

545

Rogerius, 1938. P. 577, 582; Фома Сплитский, 1997. С. 111–112.

546

Фома Сплитский, 1997. С. 112.

547

Рашид-ад-Дин, 1960. С. 45; Тизенгаузен, 1941. С. 38.

548

Rogerius, 1938. P. 564, 576–578, 587. В составленной на Руси в XV в. «Повести об убиении Батыя» сообщается о гибели Батыя в Трансильвании — во время осады Варадина (ПСРЛ, XV, 394–395; СЛ, 105). Ранее предполагалось, что за этим кроется некая местная трансильванская легенда (Розанов, 1916. С. 109–112), но следов её не обнаружено. «Повесть об убиении Батыя» — русское сочинение XV в., не имеющее никакой связи с реалиями XIII в. (Горский, 2001. С. 191).

549

Rogerius, 1938. P. 564.

550

Пашуто, 1977. С. 219–220.

551

Regesta, 1854. № 1028, 1169.

552

Пашуто, 1977. С. 220–221. Ср.: Плано Карпини, 1997. С. 55.

553

См.: Dejny Slovenska. T. 1 / Red. L. Holotík, J. Tibenský. Bratislava, 1961. S. 149–150.

554

Rogerius, 1938. P. 564, 574.

555

См.: Regesta, 1854. № 1035, S. 486 (письмо Конрада, епископа Фризингенского, 1241 г.).

556

«А король Бела, опасаясь, как бы татары, перейдя Дунай, полностью не разорили остальную часть королевства, посла в город Альбу взять мощи блаженного короля Стефана…» (Фома Сплитский, 1997. С. 115).

557

Фома Сплитский, 1997. С. 116. (В квадратных скобках дополнения Д. Х.)

558

Rogerius, 1938. P. 584–585.

559

Rogerius, 1938. P. 585.

560

Rogerius, 1938. P. 585.

561

Фома Сплитский, 1997. С. 113.

562

Пашуто, 1977. С. 221–222; МТК, 1981. S. 49.

563

Фома Сплитский, 1997. С. 119.

564

Фома Сплитский, 1997. С. 95, 134–135.

565

Фома Сплитский, 1997. С. 120.

566

См. об этом: Kukuljević-Sakcinski, 1863. S. 10–53; Лиречек, 1952. С. 175–176.

567

Плано Карпини, 1997. С. 39.

568

Rogerius, 1938. P. 573–574.

569

Вернадский, 2001. С. 65; Хара-Даван, 2002. С. 205; Гумилев, 1992. С. 512. См. также: Halperin, 1987. P. 47. В недавно опубликованной книге-дайджесте монгольского журналиста Ч. Чойсамба была реанимирована версия о том, что основной причиной отхода Бату-хана из Европы являлась необходимость подготовки к борьбе за власть в своей империи после смерти Угэдея (Чойсамба, 2006. С. 137–148). В публицистическом задоре автор провоцирует читателя своей позицией «со стороны современных потомков давних победителей», но при этом уводит внимание от полноценных источников (современных или близких к тому времени), заслонив их историографическими выкладками, цитатами авторов XIX–XX вв., занимающими порою целые страницы.

570

Рашид-ад-Дин, 1960. С. 46; Тизенгаузен, 1941. С. 38–39.

571

Рашид-ад-Дин, 1960. С. 46; Тизенгаузен, 1941. С. 38.

572

ПСРЛ, X, 125. См. также: Смирнов, 1951. С. 53–54.

573

Плано Карпини, 1997. С. 48. Ср.: Пашуто, 1977. С. 215.

574

В. Т. Пашуто приводит двусмысленные свидетельства западноевропейских источников о нападениях на монголов войск правителя страны «as Blas», как он понимает, болгар или влахов (Пашуто, 1977. С. 222, прим. 110). Если даже речь идет о каких-то балканских народах, то столкновения с ними не были масштабными и значительными.

575

Рашид-ад-Дин, 1960. С. 45–46; Тизенгаузен, 1941. С. 38.

576

MGH SS, t. XXVI. P. 604, 605. Цит. по: ИТ, 1937. С. 48.

577

Плано Карпини, 1997. С. 60.

578

ПСРЛ, II, 789.

579

ПСРЛ, II, 790.

580

Грушевський, 1900. С. 153.

581

См. подробно: ПСРЛ, II, 790; Грушевський, 1900. С. 154.

582

ПСРЛ, II, 789. Скорее всего, переписчик допустил ошибку в одной букве и речь должна идти не об «острове», а об «остроге», к которому действительно применим предлог «в».

583

1 223 год в качестве даты рождения Ростислава называет А. В. Майоров (Майоров, 2001. С. 582), но не уточняет источник этой информации. В летописях она отсутствует, и О. М. Рапову она неизвестна (Рапов, 1977. С. 129).

584

ПСРЛ, II, 791.8.

585

ПСРЛ, II, 791.

586

Н. Ф. Котляр почему-то пишет, что «Кирилл с войском отогнал его за Днестр» (Котляр, 1997. С. 115), хотя в источнике однозначно (без разночтений) указан Днепр (ПСРЛ, II, 791).

587

ПСРЛ, II, 792. Судя по всему, этот перечень содержит названия городов с указанием на их владельца, хозяина, одного из «Болоховских князей»: Губин и Кобуд принадлежали князю Дереву, у князя Куда был безымянный «Городен», а городом Дядьковым владел князь Божь. Судя по именам (Дерев, Куд, Божь), эти князья были славянами, но не имели отношения к роду Рюриковичей. Вероятно, в Болоховской земле мы действительно имеем пример сохранения власти у древней родовой знати. Причем имена не имеют христианских аналогов, отчего можно предположить сохранение в этой области реликтов язычества.

588

ПСРЛ, II, 792.

589

ПСРЛ, II, 792.

590

ПСРЛ, II, 793.

591

ПСРЛ, II, 793. В квадратных скобках — дополнения автора данной книги (Д. Х.).

592

ПСРЛ, II, 793; ГВЛ, 2005. С. 112–113. В. Т. Пашуто считал, что Константин был служилым князем у Ростислава, но не уточнил его происхождение (Пашуто, 1950. С. 139, 149). В литературе встречается отождествление этого Константина с сыном рязанского князя Владимира Глебовича, участником резни в Исадах в 1217 г., чья судьба после 1217 г. в источниках не зафиксирована (Донской, 1991. С. 101; ГВЛ, 2005. С. 263). Но хотя обозначение «Рязаньский» обычно указывает на княжеский титул, скорее всего, речь идет о некоем рязанском боярине Константине, стороннике соседних черниговских князей, участнике междоусобицы на стороне Ольговичей (см. именной указатель к Ипатьевской летописи. ПСРЛ, II. C. XIX). Упоминается он только однажды.

593

ПСРЛ, II, 794; ГВЛ, 2005. С. 113.

594

ПСРЛ, II, 794. В квадратных скобках — смысловое дополнение автора данной книги (Д. Х.).

595

В. Т. Пашуто считал, что Батый послал против Даниила карательный отряд и сделал это в период своего отступления из Венгрии (Пашуто, 1977. С. 222).

596

ПСРЛ, II, 795.

597

ПСРЛ, II, 795.

598

См.: ПСРЛ, II, 795.

599

Подробнее об обстоятельствах поездки и убийства Михаила см.: Горский, 2006. С. 138–153.

600

Лосева, 2001. С. 111–112; Сказание, 2000. С. 479.

601

ПСРЛ, X, 167.

602

См.: НПЛ, 298–303; СЛ, 101–105; ПСРЛ, VI, 318–325; VII, 152–156; XV, 386–393; Сказание, 2000. С. 156–162; Серебрянский, 1915. С. 111.

603

Серебрянский, 1915. С. 51; Сказание, 2000. С. 479; Dimnik, 2003. P. 368–373; Горский, 2006. С. 138.

604

НПЛ, 298; ПСРЛ, VI, 325; VII, 156.

605

Сказание, 2000. С. 162; НПЛ, 303; СЛ, 105; ПСРЛ, I, 471, 523; IV, 224; XV, 393.

606

НПЛ, 298; Сказание, 2000. С. 162; ПСРЛ, VI, 318; XV, 393.

607

СЛ, 105; ПСРЛ, VII, 152.

608

ПСРЛ, IV, 229.

609

ПСРЛ, VI, 326; VII, 156. См. также: НПЛ, 304; ПСРЛ, IV, 229; Плано Карпини, 1997. С. 41, 79.

610

См.: НПЛ, 303–304; ПСРЛ, I, 523; VI, 325–326.

611

ПСРЛ, II, 795–796. См. также: Пашуто, 1950. С. 230.

612

ПСРЛ, II, 796.

613

Dlugosz, 1868. S. 287.

614

См.: Włodarski, 1966. S. 124–125; Крип'якевич, 1984. С. 98. Ср.: Котляр, 1997. С. 116.

615

В летописи описания походов литвы в район Пинска размещены в статьях 1246–1247 (6754–6755) гг. (ПСРЛ, II, 797–798), а описание похода на ятвягов — под 1248 (6756) г. (ПСРЛ, II, 799–800). Однако эти повести непосредственно следуют в летописном тексте за описанием событий 1244 г. (походы в Польшу), а предшествуют обширному сообщению о битве под Ярославом (лето 1245 г.). Ср.: Котляр, 1997. С. 116.

616

См.: Пашуто, 1959. С. 377–378.

617

ПСРЛ, II, 797; Грушевський, 1900. С. 154; Пашуто, 1950. С. 230. Существует мнение, высказанное Л. В. Черепниным и поддержанное Н. Ф. Котляром, о том, что рассказ о неудачном походе Ростислава под Перемышль является сокращенным изложением событий, предшествовавших битве под Ярославом (Черепнин, 1941. С. 250; Котляр, 1997. С. 116). Однако в столкновении под Перемышлем первую победу одержал Ростислав и действовал он против воевод Андрея и Якова, а также Даниилова «сыновца» Всеволода. Причем основные силы Ростислава составляли «смерды многи пьшьце», а о всадниках и речи не идет. Надо полагать, правильнее будет выделять налет на Перемышль в качестве отдельного предприятия черниговского (или теперь, наверное, венгерского) княжича.

618

Он упоминается в качестве бана: CDH, t. IV, 2. рр. 65, 66.

619

ПСРЛ, II, 800. См. также: Włodarski, 1936. P. 39–40.

620

См.: ПСРЛ, II, 801.

621

ПСРЛ, II, 802.

622

ПСРЛ, II, 802.

623

Дата отмечена в летописи: «на канунъ великую мученику Флора и Лавра» (ПСРЛ, II, 805). Большинство исследователей её совершенно справедливо интерпретируют как 17 августа 1245 г. (Пашуто, 1950. С. 85; Włodarski, 1966. S. 127; Котляр, 1997. С. 117).

624

ПСРЛ, II, 802.

625

ПСРЛ, II, 803.

626

Эти воспоминания, по предположению В. Т. Пашуто, принадлежат самому князю Васильку (Пашуто, 1950. С. 233). Хотя весь рассказ (фактическая сторона) о битве под Ярославом, судя по весьма убедительным рассуждениям того же В. Т. Пашуто, принадлежит дворскому Андрею, чья роль в событиях неизменно подчеркивается (Пашуто, 1950. С. 85). Эта повесть записана летописцем (возможно, придворным Даниила Галицкого или холмским) не позднее 1246-го или 1247 г. (Котляр, 1997. С. 118).

627

ПСРЛ, II, 804.

628

CDH, t. IV, 2, p. 66. Жестокое обращение с пленными было характерно и для другой стороны: Ростислав лично отрубил голову пленному галичанину.

629

После «Раковорского побоища» (сражение при Раквере 18 февраля 1268 г.) новгородцы три дня стояли на поле боя, демонстрируя свою победу: «… новгородці же сташа на костех 3 дни» (НПЛ, 318).

630

ПСРЛ, II, 805.

631

См.: Ледерер, 1953. С. 21–22.

632

О значении битвы под Ярославом см.: Грушевський, 1900. С. 155; Włodarski, 1966. S. 129.

633

См.: Рашид-ад-Дин, 1960. С. 80; Тизенгаузен, 1941. С. 65–66; Вернадский, 2001. С. 72–73.

634

Ср.: Грушевський, 1900. С. 156.

635

ПСРЛ, II, 806.

636

Плано Карпини, 1997. С. 72, 386, прим. 73 (А. И. Малеин).

637

Плано Карпини, 1997. С. 72, 386, прим. 74.

638

ПСРЛ, II, 805–806.

639

М. С. Грушевский считал, что речь идет о том тысяцком Дмитрии, который руководил обороной Киева в 1240 г. от лица Даниила, но затем перешел на службу к Ярославу (Грушевський, 1991. С. 456). Летописный текст не дает к этому никаких оснований, скорее наоборот. Эти люди даже именуются по-разному: боярин Ейкович и тысяцкий.

640

ПСРЛ, II, 806.

641

После разгрома под Ярославом Ростислав укрылся в Венгрии, где получил в держание от тестя банат Славонии, а в 1247 г. специально созданный банат Мачва — междуречье Дуная, Дрины, Савы и Моравы со столицей в Белграде (CDH. T. IV, 1. P. 454; T. IV, 2. P. 218). В середине 1250-х гг. он попытался вмешаться во внутренние дела Болгарии, выдав свою дочь за болгарского царя Михаила Асеня. Но в 1256 г. царь был убит и власть захватил его двоюродный брат Кальман. Ростислав совершил поход в Болгарию и захватил столицу Тырново, после чего объявил царем самого себя, но закреплять власть не стал и ретировался в Белград, где и умер в 1262 г. (Палаузов, 1851. С. 20; Włodarski, 1966. S. 133; Грушевський, 1900. С. 150, прим. 3; Котляр, 1997. С. 118). Вплоть до смерти Ростислав называл себя князем Галицким. Так в грамоте 1247 г. он назван «Ratislao illustri duce Galliciae et bano totius Sclauoniae» (CDH, t. IV. vol. 1, p. 454; vol. 2, p. 218). Примечательно, что князем Галиции и Владимира Волынского (Волыни) именовал себя в официальных документах и венгерский король Бела IV: «Bela Dei gracia Ungarie, Dalmacie, Chroacie, Rame, Seruie, Gallicie, Lodomerie, Cumanique Rex» (Wenzel, 1861. S. 92, 100, 101, 194, 224, 269; M 54, 59, 60, 121, 147, 179. Эти документы датированы 1239, 1240, 1247, 1252 и 1256 г. соответственно). У Ростислава от брака с венгерской принцессой Анной было около шести детей. Сыновья Бела и Михаил владели землями в Боснии и Мачве. Одна дочь короткое время была болгарской царицей, а две другие заняли заметное место в семьях европейских правителей: Агриппина (Грифина) (ум. 1303/1309) в 1265 г. стала женой серадзского, а затем (с 1278 г.) краковского князя Лешка Черного; Кунегунда (ум. 1285 г.) в 1261 г. вышла за чешского короля Пршемысла Оттокара II и в 1278–1285 гг. была регентшей при своем малолетнем сыне — наследнике чешского престола Вацлаве II (1271–1305). См. подробнее: Dimnik, 2003. P. 374–383.

642

ПСРЛ, I, 470.

643

Это можно заключить из сообщения Плано Карпини о том, что Василько поехал к Конраду после того, как Даниил отправился к Батыю: «Здесь они читали местным епископам грамоту о желательности единства Церкви, но не могли решить до возвращения Даниила, который отправился к Бату, когда Василько отправился к Конраду» (Плано Карпини, 1997. С. 69).

644

Плано Карпини, 1997. С. 68.

645

Плано Карпини, 1997. С. 68.

646

Плано Карпини, 1997. С. 70.

647

Плано Карпини, 1997. С. 77.

648

Плано Карпини, 1997. С. 71.

649

Плано Карпини, 1997. С. 83. На обратном пути у хана Куремсы (Корейцы) Плано Карпини застал «киевского сотника Монгрота и его товарищей» (Плано Карпини, 1997. С. 83), которые сопровождали послов часть пути.

650

Плано Карпини, 1997. С. 58. В квадратных скобках — комментарий автора данной книги (Д. Х.).

651

Об экономической жизни региона в эти годы см.: Русь, 2003. С. 59–65; Ивакин, 1982. С. 57–82.

652

Грушевський, 1991. С. 447.

653

ПСРЛ, II (1843), 348.

654

ПСРЛ, II, 806.

655

ПСРЛ, II, 807.

656

ПСРЛ, II, 807.

657

ПСРЛ, II, 808.

658

ПСРЛ, II, 809–810.

659

ПСРЛ, II, 810–813.

660

ПСРЛ, II, 815–820.

661

ПСРЛ, II, 813–814, 820–826. См. об этом: Włodarski, 1966. S. 136–151; Котляр, 1997. С. 124–127.

662

Рашид-ад-Дин, 1960. С. 80–81; Тизенгаузен, 1941. С. 66–67. В квадратных скобках — дополнения автора данной книги (Д. Х.).

663

ПСРЛ, II, 828.

664

В. Т. Пашуто считал, что конфликт в Бакоте с Милеем разразился в 1254 г., а поход на Каменец состоялся чуть позже (Пашуто, 1950. С. 272). Но скорее всего, речь идет о событиях 1252 г., а поход на Каменец состоялся зимой 1252–53 гг. Эта война уже шла в то время, когда летом 1253 г. Даниил принимал послов папы Римского (См.: ПСРЛ, II, 826). Того же мнения придерживается Н. Ф. Котляр: Котляр, 1997. С. 130.

665

ПСРЛ, II, 826.

666

ПСРЛ, II, 846; Черепнин, 1977. С. 202–203.

667

Шаскольский, 1978. С. 147–157; Феннел, 1989. С. 143; Хеш, 1995. С. 65–75; Клепинин, 2004. С. 59–65.

668

См.: НПЛ, 294–295; Матузова, Назарова, 2002. С. 229–241.

669

См. подробнее: Пашуто, 1956. С. 173–191; Шаскольский, 1978. С. 157–196; Феннел, 1989. С. 143–148; Кирпичников, 1996. С. 29–41; Матузова, Назарова, 2002. С. 229–241, 319–328.

670

НПЛ, 297. В Синодальном списке НПЛ акценты расставлены иначе: позвал Ярослава «цесарь татарский Батый», к которому князь и поехал (НПЛ, 79). См. также: ПСРЛ, VII, 151.

671

Существует указание Новгородской IV летописи о том, что в 1242 (6750) г., накануне поездки отца, к Батыю ездил Александр Невский (ПСРЛ, IV, 228). Однако, судя по тому, что в этом известии упоминается и поездка «къ канови» Олега Рязанского, можно предположить, что произошла некоторая путаница в датах — вместо 1252 (6760) был отмечен 1242 (6750) г. В 1252 (6760) г. Александр Ярославич действительно ездил в Орду, и в том же году монголы наконец отпустили пленного Олега Ингваревича Рязанского (ПСРЛ, I, 473). В Новгородской IV летописи известие о поездке Александра в 1252 г. отсутствует (ПСРЛ, IV, 230).

672

ПСРЛ, I, 470. В некоторых летописях к этому списку прибавляют еще и Глеба Васильковича (ПСРЛ, I, 523), но подобная делегация и без того была слишком юной (Владимиру 29, Василию — около 16, а Борису — 12 лет): в 1244 г. Глебу должно было исполниться только 8 лет (Татищев, 1995 (2). С. 230).

673

ПСРЛ, I, 470.

674

Каргалов, 1967. С. 137; Насонов, 2002. С. 256–267.

675

ПСРЛ, III, 220.

676

По сообщению Софийской I летописи (и Степенной книги) Ярослав Всеволодович погиб в Орде, будучи «завистными винами оклеветанъ бысть отъ некоего Феодора Яруновича» (ПСРЛ, VI, 325326; XXI, 254). Однако действительной причиной, вслед за А. Н. Насоновым, следует признать противоречия монгольского великого хана и хана Бату (Насонов, 2002. С. 236–238). О других, порою экзотических версиях, см.; Рамм, 1959. С. 162–164; Каргалов, 1967. С. 139.

677

ПСРЛ, I, 471.

678

ПСРЛ, VII, 156.

679

ПСРЛ, IV, 229.

680

Татищев, 1996. С. 35.

681

ПСРЛ, I, 471.

682

ПСРЛ, I, 472.

683

Каргалов, 1967. С. 141. В. В. Каргалов считает, что вокруг Андрея Ярославича сложилась целая антимонгольская группировка князей (Каргалов, 1967. С. 142). Однако поддержка Андрея Ярославом Ярославичем Тверским была установлена тем, что его «княгиня» и дети находились в войске Андрея во время битвы под Переяславлем-Залесским в 1252 г. (ПСРЛ, I, 473). А из того, что в 1253 г. Ярослава посадили у себя псковичи и пустили в город ладожане (ПСРЛ, I, 474; НПЛ, 307), выводится участие этих городов в антимонгольском альянсе. Все эти построения весьма зыбкие. И Псков, и Ладога, впуская к себе Ярослава Ярославича, стремились изменить свой статус на внутрирусской политической карте, а не затевали глобальной евразийской авантюры. Сам Ярослав мог быть случайно вовлечен в события под Переяславлем — ведь брат Андрей являлся его непосредственным сюзереном и мог ему просто приказать. В любом случае говорить о «группировке», состоящей из двух братьев (Андрея и Ярослава), не приходится.

684

Татищев, 1996. С. 36.

685

ПСРЛ, X, 137. Ср.: ПСРЛ, I, 472.

686

ПСРЛ, X, 138.

687

ПСРЛ, I, 473. Подробности этой поездки Александра в Орду см.: Татищев, 1996. С. 36–38.

688

ПСРЛ, I, 524.

689

ПСРЛ, I, 473.

690

Ср.: Черепнин, 1977. С. 209; Русь, 2003. С. 61.

691

См.: Греков, Якубовский, 1937. С. 166; Кривошеев, 1999. С. 106.

692

Березин, 1864. С. 468.

693

Федоров-Давыдов, 1973. С. 26; Кривошеев, 1999. С. 211–212, 216.

694

Ср.: Дворниченко, 1993. С. 77; Русь, 2003. С. 5.

695

См.: Котляр, 1997. С. 163.

696

Березин, 1864. С. 469; Каштанов, 1988. С. 5; Кривошеев, 1999. С. 230.

Content

Денис Григорьевич Хрусталёв
Русь от нашествия до «ига»
30–40 гг. XIII в.

Введение

Глава 1 Накануне

§ 1. Русские земли к началу 30-х гг. XIII в

§ 2. Междоусобная война в русских княжествах в 30-е гг. XIII в

Глава 2 Нашествие

§ 1. В ожидании

§ 2. Вторжение: Северо-Восточная Русь, 1237–1238 гг

§ 3. Русь между вторжениями: от Рязани до Киева, 1238–1240 гг

§ 4. Вторжение: европейский поход, 1240–1242 гг.

Глава 3 Последствия

§ 1. Южная и Западная Русь после ухода монголов

§ 2. Северорусские земли после возвращения монголов из европейского похода

Заключение

Источники и литература

Хронологическая таблица

Nachsatz

Примечания