Дженис Эрлбаум

Сохрани мой секрет

Оригинальное название: LET ME FIX THAT FOR YOU

Copyright © 2019 by Janice Erlbaum

Published by arrangement with Farrar, Straus and Giroux Books for Young Readers,

an imprint of Macmillan Publishing Group, LLC. All rights reserved.

Designed by Aimee Fleck

ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2019

1. Понедельник

В понедельник я сижу в школьной столовой и занимаюсь своими делами. И у меня много дел.

– Привет, подруга, – говорит вице-президент школьного совета седьмого класса Софи Нельсон, опускаясь на стул рядом со мной. Она кладет ладонь на мою руку, словно мы с ней действительно подруги. – У меня к тебе просьба…

Перед моим столом уже давно стоит Тэй, главный красавчик нашего класса. Когда Софи садится рядом со мной, Тэй скрещивает руки на груди и недовольно на нее смотрит.

– Слушай, Софи, – говорит он, – сейчас моя очередь…

– Давайте побыстрее, – торопит их барабанщица и фанатка музыки Жасмин, стоящая в очереди за Тэем. – Вы тут не одни такие.

По понедельникам у меня всегда много работы. И по пятницам тоже – перед выходными всегда ажиотаж, как и после них. В середине недели я обычно обедаю в полном одиночестве или вместе с Гарри Домашкой, у которого точно такой же график, как и у меня: он нарасхват по понедельникам и пятницам, а все остальные дни недели до него никому особо дела нет. Я бросаю взгляд налево и вижу, что очередь к Гарри примерно такая же длинная, как ко мне. Интересно, почему никому не нужна помощь по вторникам?

Нам надо побыстрее разобраться с этой толпой, чтобы мисс Шеллестеде ничего не заподозрила. Из трех ребят, дожидающихся своей очереди, мне больше всего нравится Жасмин, но самой мне хочется нравиться Софи.

Следующий в очереди у меня Тэй, и мне очень интересно, чего он хочет.

– Что тебе нужно? – спрашиваю я его.

Софи и Жасмин закатывают глаза и отходят чуть назад. Тэй садится на стул, который только что освободила для него Софи. Он кладет свой рюкзак на стол перед нами и наклоняется ко мне так, чтобы нас (почти) никому не было видно.

– Только побыстрее, – нетерпеливо говорит Жасмин. – До конца обеда осталось десять минут.

Всего десять минут до конца обеда, а я еще не съела и половины сэндвича с хумусом, который сделала сегодня утром. Беру сэндвич и откусываю от него большой кусок. Ростки люцерны, похожие на приносящий удачу четырехлистный клевер, падают мне на колени.

Тэй начинает шептать:

– Мне нужно, чтобы ты положила в рюкзак одному человеку шоколадные конфеты.

Ого, Тэй в кого-то влюбился!

Из переднего кармана рюкзака он достает небольшую квадратную коробочку, в которой, наверное, четыре шоколадные конфеты. Это дорогой и вкусный шоколад, если судить по коробке. Она блестящего бронзового цвета и перевязана красивой пурпурной лентой. Он передает мне коробочку, которая оказывается неожиданно тяжелой. Я была бы совсем не против того, чтобы мне кто-нибудь подарил такие же шоколадные конфеты. На мгновение я задумываюсь, в кого же влюбился Тэй, но потом быстро возвращаюсь к реальности и кладу коробочку в свой рюкзак.

– Кому? – Это мой первый вопрос.

Прикрывая рот ладонью, Тэй шепчет мне на ухо имя моей Цели. Я удивляюсь, но не подаю вида. Ровным голосом и с совершенно невозмутимым выражением лица я задаю остальные вопросы, на которые должна знать ответ. Какой у Цели рюкзак? Когда мне нужно положить туда конфеты? Куда Цель идет после обеда? Я не спрашиваю Тэя, как именно мне следует выполнить его просьбу. Это я решаю сама. Кроме того, я никогда не задаю клиентам вопрос зачем.

Тэй сообщает мне все, что нужно, и я уточняю некоторые детали. Вид у Тэя все равно немного нервный.

– Ты же никому не скажешь, правда? Я не хочу, чтобы кто-нибудь узнал, что это от меня.

– Не переживай.

Я серьезно отношусь к тому, что делаю. Я фиксер, я решаю проблемы. Фиксер – это почти как священник или психоаналитик, он не раскрывает личную информацию. Я напоминаю Тэю обет фиксера: «Ничего не знаю, ничего не помню, от всего избавляюсь». По лицу Тэя видно, что он успокоился. Он берет свой рюкзак и поднимается со стула.

– Ты супер, – произносит он и, словно из двух пистолетов, «стреляет» в меня из двух указательных пальцев. – Я твой должник.

Я жестом подзываю Жасмин, которая тут же садится на место Тэя. Жасмин кусает нижнюю губу, вид у нее крайне встревоженный.

– Мне нужна отмазка, – быстро говорит она. – Вот прямо сейчас.

Потом она объясняет, что на прошлой неделе прогуляла репетицию. Это странно, потому что ей нравится играть на барабанах. Каждый из наших учителей собрал целую коллекцию барабанных палочек, палочек для еды, ручек, линеек и кисточек, конфискованных у нее за то, что она стучала ими во время урока. Мне интересно, почему она прогуляла репетицию, но знать мне это совершенно не обязательно, потому что это ее личное дело. Я просто должна помочь ей с проблемой.

Я мысленно перебираю все классические отмазки:

1. Болезнь/травма

2. Семейная трагедия

3. Проблемы с транспортом

4. Другая встреча

Варианты с первого по третий использовали еще пещерные детки, ходившие в пещерные школы, поэтому я склоняюсь к последней категории, в которой возможны неожиданные и красивые отмазки. При этом я помню: Жасмин не может сказать, что была у зубного или терапевта, – справки-то у нее нет.

Жасмин нервно трясет ногой. Стоящая в паре метров от нас Софи издает недовольный вздох. Я понимаю, они хотят, чтобы я поторопилась, но я не могу взять и за секунду что-то придумать. Так я не работаю.

Вот как я работаю: я начинаю думать о нашем учителе музыки мистере Гербере. Раньше, до того как у него появились дети, он играл на басу в настоящей рок-группе. Он и по сей день ходит в кожаной куртке, и у него в ухе серьга. Он хочет быть «клевым учителем» и иногда говорит: «А вот здесь надо зажечь» или «Хештег – цели». Все ученики молчат и внутренне сгорают за него от стыда, а он об этом даже не догадывается. Мистер Гербер больше всего хочет, чтобы ученики воспринимали его как друга.

Ага, вот идея!

– Значит, так, – говорю я и вижу, что Жасмин с нетерпением смотрит на меня. – Ты поехала на прослушивание в одну классную гаражную группу, которую организовали старшеклассники. Твоя мама не хочет, чтобы ты играла в этой группе, поэтому ты ей ничего не сказала и поэтому у тебя нет от нее объяснительной записки. Гербер не будет звонить твоей маме и спрашивать, где ты в это время была, чтобы не обломать тебе возможность играть в настоящей группе.

Челюсть Жасмин падает практически до пола, и резинки с ее брекетов чуть не вылетают у нее изо рта и не разлетаются со свистом по комнате.

– Это… идеально, – с благодарностью в голосе говорит она. – Ты чудо. Р., я твоя должница, спасибо.

– Пожалуйста, – отвечаю я.

Мне нравится помогать людям, которые мне симпатичны, и я просто свечусь от радости, если хорошо выполнила свою работу. Жасмин вскакивает со стула и бросается прочь, чтобы побыстрее сообщить свежепридуманную отмазку мистеру Герберу.

На освободившийся стул сразу же садится Софи. Я откусываю кусочек сэндвича и киваю ей, давая понять, что внимательно ее слушаю.

– Прошу об одолжении, – начинает Софи. – Не для себя. Я прошу за подругу.

Ага, «прошу за подругу»! Лол! Как бы я ни хотела верить, что подружки-снобки Идеальной Софи Нельсон нуждаются в моей помощи, я знаю, что это не так. Под словом «подруга» Софи, конечно, подразумевает исключительно себя саму, но я не собираюсь с ней спорить.

– Эта моя подруга… – продолжает Софи, – кое-что взяла на время, и теперь ей надо это возвращать.

Вот как! Это уже интересно. Второй раз Софи обращается ко мне с просьбой помочь одной из ее «подруг» что-то вернуть или возместить пропажу. И это второй раз, когда она вообще со мной заговаривает.

Помню, как месяц назад у Лиз Котлински пропал шелковый шейный платок и та грозилась, что будет лично обыскивать рюкзаки и ящики всех учеников школы, пока его не найдет. На переменке ко мне подлетела испуганная Софи, сунула в руки бумажный пакет с платком и попросила помочь. Она тогда сказала, что одна из ее «подруг» взяла этот шарф «по ошибке», но ни ее подруга, ни сама Софи не хотят возвращать шарф Лиз, потому что это будет «выглядеть странно».

Такие задания я называю «возвращением домой». Я киваю Софи и легким взмахом руки призываю ее не тянуть кота за хвост и побыстрее выкладывать подробности. Ребята в столовой уже начинают подниматься со своих мест и выбрасывать остатки еды с подносов.

– Так чем я могу помочь твоей подруге? – спрашиваю я Софи.

На ее лице появляется испуганное выражение, и я вижу, что ногтями с идеальным маникюром она впивается в ладонь. Потом она наклоняется и шепчет мне на ухо. Я с трудом сдерживаю изумление, готовое появиться на моем лице. Софи не просит ничего совсем уж сверхъестественного, но ее просьбу выполнить практически невозможно. Это будет очень, очень большое одолжение.

2. Настоящее (и прошлое)

Я – Рада. Ну давайте, смейтесь сколько хотите.

– Рада познакомиться!

– Я тоже очень довольна!

– И чему это ты так рада?

И так далее. Это три самых популярных ответа. Я слышала массу шутливых вариаций на тему моего имени. Твое имя наверняка не такое смешное.

Это мама назвала меня так. У нас в семье три девочки. Я – Радость, или Рада, мою старшую сестру зовут Мэйбл, а младшую – Агнес. Если бы мы родились мальчиками, имена нам придумал бы папа – так они с мамой договорились – и звали бы нас почти нормально. Ну а наша мама – человек творческий, и поэтому ей нравятся странные имена. И странные у нас не только полные, но и уменьшительно-ласкательные имена. Сколько себя помню, люди зовут меня Радой, а мою старшую сестру Мэйби[1]. Агнес на уменьшительно-ласкательные не отвечает. Ей всего девять лет, она маленького роста, но никому не позволяет относиться к себе снисходительно.

Наверное, сейчас мой самый любимый человек – это Агнес. Ей все в мире интересно, как это бывает только в ту невинную пору, когда ты еще не попал в средние классы, где дети сразу начинают делать вид, что все кругом скучно и глупо. Агнес всегда с большим воодушевлением рассказывает мне обо всем, что узнала за день. Например: «Сегодня я посмотрела клевое видео о том, как рождаются морские коньки. Они вылетают у папы из специального кармана на животе. Было ощущение, что их там несколько сотен. Ты знала, что у морских коньков вынашивают и рожают мальков самцы?»

Агнес – настоящий гений. Она обязательно станет ученым. Да она и сейчас уже ученый. Папа купил ей набор юного химика и помог установить маленькую лабораторию в подвале, где Агнес теперь и проводит большую часть своего времени. Она практически не бывает в нашей общей комнате, которая в ее отсутствие кажется очень пустой и просторной.

На самом деле весь дом кажется большим и пустым. Мэйби сидит в своей комнате на чердаке, слушает эмо-музыку начала нулевых годов и слишком серьезно воспринимает комментарии в инстаграмах известных людей. Папа пропадает на своей скучной работе (он адвокат по налоговым вопросам). Мама живет у своих друзей по колледжу на коллективной ферме в Нью-Мексико, в десяти часах от нас на машине. Мама уехала туда, чтобы «собраться с мыслями».

По идее, мама должна была уехать на несколько недель – они с папой решили «на некоторое время расстаться». Именно так выразился папа тем роковым вечером, когда они с мамой собрали нас в гостиной и сообщили эти ужасные новости. «На два-три месяца максимум», – сказал он тогда. Но вот прошло полтора года, а мама так и не вернулась. Она даже ни разу не приехала нас навестить. Мама собиралась отметить с нами День благодарения в прошлом году, но они с папой поругались, и она не приехала. Папа не знает, но я его за это еще не простила.

Если бы я нашла волшебную лампу с джинном, я бы сначала попросила его, чтобы мама вернулась домой, и только потом миллиарды долларов и мира во всем мире. Я мечтаю, что она войдет в дом, обнимет меня и начнет щекотать, как делала это всегда. Потом она поднимется по лестнице, я пойду за ней и сяду на кровати, а она будет переодеваться в домашнюю одежду и рассказывать мне, что смешного произошло с ней за день.

Мама любит смеяться. Самая глупая передача по телику становится интересной и развлекательной, когда она начинает ее комментировать. «И они думают, что главный герой – красавец? Да это же большой палец со сросшимися бровями!»

Мама не просто веселая – с ней здорово проводить время. Когда папа был на работе, она разрешала нам носиться по дому как угорелым, запрыгивать на мебель, есть мороженое до обеда и еще семьдесят пять вещей, которые папа нам категорически запрещал делать. С мамой интересно. Однажды мы с ней и Агнес пошли в кино, но фильм нам не понравился, и мама перевела нас в другой зал, в котором показывали фильм для зрителей от тринадцати лет, и мы все время хихикали, что нас туда так легко пустили.

Забавный факт – мама была первым человеком, для которого я выступила фиксером. Мне тогда было девять лет, Мэйби – тринадцать, а Агнес – шесть. Даже в возрасте шести лет Агнес была уже ужасно умной, и за ней надо было постоянно следить, чтобы она не устроила какой-нибудь эксперимент, например туалетный вулкан. Это когда в унитаз засыпают пищевую соду и заливают уксусом. (Примечание: результат довольно омерзительный, но при этом совершенно потрясный.) Маме надо было постоянно следить за Агнес, чтобы та не натворила чего-нибудь подобного.

Папа работал адвокатом и зарабатывал деньги, а мама делала керамику, которая совершенно не продавалась, поэтому папа вкалывал, а мама сидела с нами. Она возила нас на машине туда, куда нужно, поддерживала разумное количество продуктов в холодильнике и эпизодически напоминала, чтобы мы мылись. Она делала нам сэндвичи на обед и забирала из школы. Иногда она жаловалась, что превратилась в домохозяйку и отказалась от своего «подлинного, творческого „я“» ради материнства, говорила, как сильно хочет обрести саму себя. Иногда она задумывалась о чем-то своем и начинала ворчать, когда мы возвращали ее к реальности. Но мы знали, что она всегда будет рядом. А потом она взяла и уехала.

Все началось тогда, когда Агнес пошла в детский сад. У мамы появилось свободное время, и она захотела снова начать делать керамику в своей мастерской в городе, но папа настаивал, что ей надо найти настоящую работу, за которую платят деньги. Однажды я подслушала, как мама с папой спорили (это было нетрудно, потому что они кричали), и поняла, что суть проблемы сводится к трем пунктам:

1. Папа устал быть единственным кормильцем в семье из пяти человек.

2. Папа хотел, чтобы мама больше занималась домом и держала свои обещания.

3. По мнению мамы, папа был раздраженным эгоистичным @&%#! который своими конформистскими ценностями среднего класса убивал мамино стремление к свободе.

Впрочем, то, что мама с папой ругаются, не было новостью. Они всегда были разными, а противоположности, как известно, притягивают друг друга. И эти противоположности притянули друг друга, поженились, родили троих детей и через шестнадцать лет после свадьбы вспомнили, что они противоположности, и решили расстаться.

Помню, как однажды в те сложные времена, когда Агнес только пошла в первый класс, я вернулась домой из школы и ко мне тут же подбежала мама. На маме были испачканные глиной джинсы – значит, она вернулась из мастерской и еще не успела переодеться в домашние треники.

– Рада, – сказала мама, – мне нужна твоя помощь. Я совершила ошибку, и ты должна мне помочь ее исправить.

Я кивнула. Мне было приятно, что мама выбрала именно меня для совместного дела. Я средняя из сестер, и мне всегда казалось, что я будто лишняя. Мэйби очень похожа на маму. Она такая же эмоциональная, забывчивая, зачастую склонна драматизировать и сгущать краски. У Мэйби огромные карие глаза с длинными ресницами. Агнес – это просто копия папы, только в женском варианте. Точно так же, как папа, Агнес любит, чтобы все было логично и аккуратно. На ее щеках такие же веснушки. А я ни характером, ни внешним видом не похожа ни на маму, ни на папу, словно взялась неизвестно откуда. Как будто меня сложили из деталей разных наборов лего и сказали: «Вот вам пожалуйста – новый человек».

Вслед за мамой я зашла на кухню. Мы сели за стол, мама придвинулась ко мне поближе и быстро заговорила, нервно теребя сережку в ухе:

– Сегодня я очень поздно забрала Агнес из школы. Из мастерской я выехала, но по дороге попала в пробку… ну и были другие проблемы. В общем, я не успела забрать ее, во сколько собиралась.

Голос у мамы был виноватым и расстроенным.

– Но ты же не виновата, что была пробка, – пыталась утешить ее я.

– Телефон разрядился, – продолжала мама. – Поэтому я не могла позвонить в школу и сказать, что немного задерживаюсь. И из школы мне не могли дозвониться. В общем, полная ерунда.

«Дурацкий телефон, – подумала я. – Бедная мама».

– Твой папа должен был отправить в школу свой новый номер телефона, но забыл. Он всем сообщил его, но вот про школу забыл. Поэтому ему тоже не смогли дозвониться.

Папа забыл сообщить в школу, что у него изменился номер мобильного! Ничего себе! И при этом он называл безответственной маму! За несколько недель до этого папе начал названивать некий Спиди, которого разыскивали какие-то злые люди, и, чтобы избавиться от этих звонков, папа купил себе новую симку. И забыл сообщить о ней в школу!

Но самым важным в этой ситуации была, конечно, Агнес.

– А как Агнес? – спросила я.

– Ну… – протянула мама и сделала жест, означающий, что Агнес не в самом лучшем настроении. – Ей было неприятно так долго меня ждать. В машине по пути домой она со мной не разговаривала и потом заснула. Я отнесла ее в вашу комнату.

Ну конечно, Агнес была не в восторге. Шестилетнему ребенку совсем не в радость неизвестно сколько ждать маму после занятий, не зная, приедет ли она вообще, и не имея возможности с ней связаться. А Агнес вообще любит четкий распорядок без всяких неожиданностей. Я встала, чтобы пойти наверх и успокоить сестру. Но мама сделала жест, чтобы я снова села.

– Перед тем как ты к ней поднимешься… вот чем ты мне можешь помочь. Нам надо сделать так, чтобы Агнес не рассказала о моем опоздании папе.

Я нахмурилась:

– Но он же сам виноват – он не сообщил в школу, что у него новый номер.

Мама покачала головой:

– Вот тут он может с нами не согласиться. Я уверена, что он найдет предлог обвинить во всем меня. А я сейчас совершенно не хочу с ним ругаться. Было бы здорово, если бы Агнес ничего ему не рассказала. – Мама с мольбой посмотрела на меня и продолжила, понизив голос: – У тебя такое хорошее воображение, ты умеешь отгадывать загадки. Можешь что-нибудь придумать, милая?

Я тогда, наверное, даже покраснела от гордости. Маме нужна моя помощь! Я люблю помогать, если эта помощь никак не связана с уборкой по дому. Надо было что-то придумать… Я не могла подвести маму. Я напрягла свое хорошее воображение и стала думать о своей сестре. Об Агнес, с которой мы живем в одной комнате и которая по ночам скидывает одеяло ногами… Ага!

– А не могло ей все это присниться? – спросила я.

Мама с непониманием посмотрела на меня:

– Что ты имеешь в виду?

– А что, если все это не произошло на самом деле, а приснилось ей?

Агнес, конечно, умница, но из-за того, что она еще маленькая, она иногда путает реальность с фантазиями. Например, она может посмотреть «В поисках Немо», а на следующий день начать пересказывать свой сон, который оказывается сюжетом мультфильма. Совсем недавно, когда мы сидели на кухне и завтракали, Агнес вдруг начала кричать: «Это сон! И я его уже видела!» Мы потом полчаса объясняли ей, что у нее было дежавю, но даже после этого она так до конца и не поверила, что ей все это не приснилось.

Мама откинулась на спинку стула и посмотрела на меня с восхищением.

– Рада, – сказала она, – ты просто молодец.

Ой, да ладно…

Я скромно опустила глаза, но в душе была очень собой довольна. Комплименты – это как печенье с шоколадной крошкой, слишком много его не бывает.

Мама встала и начала ходить по кухне из угла в угол.

– Отлично. Значит, у Агнес был сложный день в школе, потом она заснула в машине, я отнесла ее в спальню, и ей приснился сон. Она просто пока не понимает, что это был сон. Великолепно!

Мама широко мне улыбнулась, поцеловала в лоб и убежала в спальню, чтобы успеть переодеться, пока не вернулся папа. Я поднялась в спальню, готовая убеждать сестру, как только она проснется, что неприятные воспоминания были всего лишь сном.

Конечно, когда я вспоминаю этот случай сейчас, мне ужасно стыдно, что я соврала сестре. Помню, какой расстроенной она была в тот день и как настаивала, что ей это все не приснилось, а я постоянно убеждала ее, что это был лишь сон. Нехорошо так поступать с людьми. Мне надо придумать, как загладить перед ней свою вину.

Но в то время я не думала, что делаю что-то плохое. Не могу сказать, что была в восторге, когда в тот вечер во время ужина мама соврала папе, а Агнес дулась наверху в спальне оттого, что ей никто не верит. Тем не менее мой план сработал: мама с папой в тот раз не поругались.

Я хотела помогать маме, делать так, чтобы она чувствовала себя счастливой. Хотела, чтобы мама с папой перестали ругаться. Я напрягала все свои силы и все свое воображение, но этого оказалось мало. Мама все равно уехала.

Последний раз я говорила с ней по телефону около недели назад. Я сидела на кровати, отковыривала остатки лака с ногтей на ногах и пыталась представить себе, чем занимается мама на другом конце провода. Я слышала, что там, где она находится, периодически включают и выключают воду, разговаривают какие-то люди и лают собаки. Мама рассказывала мне, что на ферме строят печь для обжига керамики и вскоре там будет настоящая гончарная мастерская.

– Мы сможем не только заработать, но и будем заниматься физическим и творческим трудом. Таким настоящим.

– Когда ты вернешься домой? – спросила я, меняя тему.

Мама замолчала, и я затаила дыхание. Такие вопросы маму всегда очень расстраивают. Я не хотела, чтобы она заплакала. Нет ничего хуже, чем когда мама из-за тебя плачет. Но я не смогла удержаться от вопроса.

Мама вздохнула.

– Я тоже очень по тебе скучаю, – ответила она грустным тоном. – Для меня это тоже тяжело, ты понимаешь?

Не могу сказать, что меня удовлетворил ее ответ.

– Так возвращайся домой, – сказала я.

Мама снова глубоко вздохнула, но на этот раз я услышала в ее голосе нетерпеливые нотки.

– Заяц, не все так просто. Знаешь, сейчас не лучшее для этого время. Тут очень много дел: все животные решили одновременно рожать, и я занимаюсь цыплятами. Они такие милые, тебе бы они очень понравились…

– Но мы – все мы – очень скучаем по тебе, – прервала я ее.

Мама замолчала. Я поняла, что совершила ошибку и расстроила ее. Я слишком сильно на нее надавила, а мама не любит, когда на нее давят. Но когда мама наконец заговорила, ее голос был любящим и нежным.

– Милая, ты же знаешь, как сильно я скучаю по моим девочкам. Мне бы очень хотелось, чтобы это было проще для всех. Но чем дольше я здесь живу, тем яснее понимаю, что я и твой папа… Ну ладно, не будем об этом. Мне не стоит разговаривать с тобой на эту тему.

– Папа может измениться, – сказала я.

– Он не меняется, – с насмешкой в голосе ответила она. – Он хочет, чтобы изменилась я. И я много лет старалась это сделать, Заяц, и дошло до того, что я перестала себя узнавать…

Я знала, что мама скажет потом. Она потерялась, и ей надо снова себя найти. Она не сможет быть хорошей матерью, пока не будет чувствовать себя полноценным человеком, поэтому ей надо еще немного пожить на ферме. Она скоро приедет нас навестить, но надо только понять, когда именно.

– Заяц. Пожалуйста. Пожалуйста, пойми: я очень по вам скучаю и очень хочу, чтобы мои отношения с вашим папой наладились. Мне нужно еще немного времени. Обещаю, что приеду, как только смогу. Может, через несколько недель, когда ситуация будет более благоприятная.

Ох, как я устала ждать, когда ситуация станет более благоприятной.

После того разговора я принялась ломать голову, как раз и навсегда вернуть маму домой. Может быть, сказать ей, что произошла какая-нибудь чрезвычайная ситуация? Может быть, притвориться, что я серьезно заболела? Нет, из этой затеи ничего не получится, потому что папа отвезет меня к врачу и они поймут, что я симулирую. Может, сказать, что Агнес взорвала дом? Нет, тоже не подходит, потому что в этом случае маме будет некуда возвращаться. А если…

Слава богу, что я не одна из моих клиенток, потому что я не могу придумать выход из этой ситуации. У меня нет никакого плана, никакой истории, нет удачи. И это меня сильно волнует. Мне ужасно не хочется в этом признаваться, но, исходя из своего опыта наблюдения за чужими ошибками, я знаю, что некоторые из них исправить невозможно.

А что, если в нашей семье уже ничего не исправить?

3. Понедельник, вторая половина дня

У фиксеров мало друзей.

Об этом было бы неплохо знать заранее, то есть еще до того, как я стала фиксером. На самом деле я стала фиксером только для того, чтобы у меня было больше друзей. Мы переехали, чтобы наш дом был ближе к папиной работе, и в середине шестого класса я перешла в школу «Эльмхейвен». В новом классе у всех уже были свои друзья, и получилось, что я осталась одна. И тогда я подумала, что если стану фиксером и смогу помогать ребятам решать их проблемы, то ко мне будут хорошо относиться и у меня появятся друзья. Я помогла многим, но друзей от этого у меня не появилось. Вот такая жизнь.

Никто меня не ненавидит, никто надо мной не издевается и меня не достает, как некоторых ребят, и это, конечно, приятно. Меня даже никто не дразнит. Может быть, они боятся того, что я могу про них рассказать. Я никогда не нарушила правила «Ничего не знаю, ничего не помню, от всего избавляюсь», и все об этом прекрасно знают. Тем не менее никто не хочет рисковать.

Сейчас я думаю, лучше бы меня дразнили, чем игнорировали. Никто не говорит про меня ничего плохого, но и ни одного хорошего слова от людей тоже не дождешься. Во время обеда никто меня за свой стол не зовет. В коридорах со мной не здороваются. После занятий я вместе со всеми выхожу из школы, но чувствую себя совершенно одинокой.

Я осматриваю группки ребят, стоящих около школы. Вот Оливия Курцвейл, которая на прошлой неделе потеряла капу и обратилась ко мне за помощью. «В этом году я уже две капы потеряла, – жаловалась она. – Если еще одну потеряю, то родители у меня телефон отнимут». Я была не в состоянии помочь ей найти ее капу, но нашла выход из ситуации: «Возьми любую капу из потерянных вещей, попрыгай на ней и скажи родителям, что, когда ты перед обедом вынула капу изо рта, она упала на пол и на нее кто-то наступил. Сломанная капа – это все-таки лучше, чем ее отсутствие. Тебе в любом случае придется покупать новую, но, по крайней мере, все будет выглядеть так, будто ты ни в чем не виновата».

Оливия видит, что я на нее смотрю, улыбается и тут же отворачивается в сторону. Ближе к скамейкам стоит Дэмиен Нг. В День святого Валентина Дэмиен попросил меня передать кое-кому, что этот кое-кто ему нравится (я очень люблю такие задания). К сожалению, чувства Дэмиена остались без ответа, о чем опять же мне пришлось сообщить Дэмиену (самая неприятная работа). И потом Дэмиен на меня разозлился и начал игнорировать, словно это я во всем виновата.

Чуть в стороне на тротуаре стоит Бетани Бонд. Месяц назад Бетани обратилась ко мне за помощью: она оставила незаблокированный телефон в таком месте, что в нем смогли покопаться ее враги, которые переправили ее сообщения тем, кому их не стоило бы показывать. В результате Бетани потеряла двух подруг, предмет обожания, а также веру в человечество. После того как Бетани попросила меня исправить эту ситуацию, я, конечно, старалась вести себя вежливо, хотя и подумала: «Неужели ты думаешь, что я в состоянии решить твою проблему?! Я же не могу всех загипнотизировать, чтобы каждого поразила амнезия». Потом мне, конечно, пришлось сказать, что я не знаю, как улучшить ее положение, и Бетани заявила, что ни о чем не сожалеет, а вот я – ужасная эгоистка, которая не хочет ей помочь.

Иногда мне кажется, что мне стоило ограничиться решением проблем исключительно внутри нашей семьи. Я могла бы прикрывать Мэйби, когда та решила начать курить вейп, или убеждать папу, что Агнес не использует зажигалку для барбекю в качестве паяльника. Но я думала, что если буду помогать ребятам в школе, то стану популярной, а произошло скорее обратное. И что мне сейчас остается делать? Перестать помогать людям? Но ведь это единственное, что у меня хорошо получается.

Я прохожу мимо Мэдисон Грэм, которая разговаривает со своими подругами Вайолет и Ванессой. Мэдисон смотрит на меня исподлобья и не здоровается. Я понимаю, почему она так делает: я выполняю ее очень личную просьбу. На прошлой неделе она попросила меня помочь доказать своим подругам, что у нее в Канаде есть бойфренд. До этого она сделала несколько фальшивых аккаунтов в соцсетях, которые никого не убедили. Мэдисон нужно, чтобы я от имени ее «бойфренда» писала ей любовные сообщения, когда она находится в компании с подругами. Теперь я прохожу в ее мобильнике под именем Джеймса, есть там и фотка симпатичного парня с короткой стрижкой. Сегодня утром я уже отправила ей набор смайликов в виде сложенных в поцелуе губ.

– Привет, Рада.

– Уай! – От неожиданности я издаю звук, похожий на крик испуганного страуса эму.

Пока я думала о том, почему никто со мной не здоровается, ко мне сзади незаметно подошел красавчик Тэй. Он меня испугал, и это не очень хорошо. Я понимаю, что просить о помощи лучше так, чтобы никто другой не услышал, но до смерти пугать меня тоже не стоит: от мертвой меня толку будет мало.

– Ты доставила… посылку? – шепотом спрашивает он.

– Да, – отвечаю я. Передать ее было проще простого.

1. Я переложила красивую коробочку в простой бумажный пакет, чтобы подарок меньше бросался в глаза.

2. Дождалась шестой перемены, во время которой Цель отошла от парты и начала с кем-то общаться. Рюкзак Цели был расстегнут.

3. Подошла к парте и вывалила подарок из бумажного пакета прямо в рюкзак.

Тэй бросает взгляд на Цель, которая стоит поодаль и разговаривает с их общими друзьями.

– Тебя никто не заметил? – спрашивает он. Ну, существует минимальная вероятность того, что меня мог краем глаза заметить приятель Тэя по имени Джексон. Но он не смотрел прямо на меня и потом ничего не сказал, значит, скорее всего, ничего не заметил.

– Никто, – отвечаю я.

Он смотрит на группу ребят и хмурится.

– Я вообще-то ждал, что будет какая-то реакция на подарок.

Я пожимаю плечами. Этот вопрос уже не ко мне.

– Ты же отправил его анонимно.

– А ты могла бы узнать… – начинает говорить Тэй, но тут из группы друзей его окликает Лиз Котлински:

– Эй, Тэй!

Она машет ему, и он машет в ответ.

– Мне пора, – бормочет Тэй и бежит к ребятам.

Наверное, он сейчас наплетет им что-нибудь про то, зачем со мной разговаривал. Все знают, что люди общаются с фиксером Радой, только когда им нужно о чем-то ее попросить.

Я иду к своему автобусу. Тэй подходит к друзьям и становится рядом с Целью. Он никак не реагирует, когда я прохожу мимо. Как обычно, я сажусь в автобус одной из первых на одно из мест поближе к водителю. Из окна я вижу, как все тусят со своими друзьями, смеются, орут и вообще наслаждаются жизнью. Даже идеальная Софи Нельсон хихикает со своими подружками из танцевального класса. Вид у Софи совершенно беззаботный.

Пока, Оливия. Пока, Дэмиен. Пока, Бетани. Пока, Мэдисон. Пока, Софи.

Вот такая у меня работа.

4. Вторник, утро

Мы завтракаем. Я внимательно изучаю сидящего рядом папу. Я решила направить свои способности фиксера на него. Я изменю его, и тогда мама сама захочет вернуться. Папа, понятное дело, и не подозревает о моем плане. Он даже не подозревает, что у меня есть способности фиксера. Странно. Папа много лет в свое время учился в школе и так много пропустил.

Небольшая оговорка: папа на самом деле много чего знает о вещах, но людей он иногда совершенно не понимает. Вот он сидит и читает что-то на планшете, пьет кофе, громко причмокивая и хлюпая, и даже не замечает, что его дочери морщатся каждый раз, когда он издает эти звуки. Маме очень не нравилось, что папа пьет так громко. Постепенно нам с Мэйби эта папина привычка тоже стала неприятна, но папа утверждает, что, когда он так прихлебывает, кофе немного остывает и уже не обжигает язык. Агнес не против, чтобы папа так пил. Ей в папе все нравится.

Нам надо отучить папу шумно прихлебывать.

– Агнес, – произносит папа, – сегодня Бакстер забирает тебя из школы после окончания занятий в шахматном клубе.

– Хорошо, – отвечает Агнес. – А он может по пути домой завезти меня в хозяйственный?

Вот на эту просьбу папе точно стоит обратить внимание. Он должен знать, что Агнес + хозяйственный = гарантированный бардак в подвале. Но папа совершенно не обращает внимания на слова Агнес, громко пьет свой кофе и, не отрывая взгляда от планшета, спокойно отвечает:

– Конечно.

Чтобы вы поняли: Бакстер – это няня Агнес. Папа платит ему, чтобы тот забирал Агнес из школы. Несмотря на то что во второй половине дня за нами может присмотреть Мэйби, этот Бакстер не уходит из нашего дома до ужина. Он прямо за кухонным столом делает задания, которые получает в колледже, или играет с Агнес. Иногда он даже с нами ужинает. Этот Бакстер – настоящий ботаник и гигант: его рост больше двух метров. У него запредельно большой размер обуви, которую он покупает в специальном магазине для баскетболистов и клоунов. В принципе я не против, чтобы он зависал у нас дома, особенно в те дни, когда в гости к Мэйби приходят ее школьные друзья.

Мэйби закатывает глаза.

– Ты можешь сказать Бакстеру, – говорит она папе, – что ему не обязательно сидеть у нас дома бесконечно? А то он привозит Агнес и зависает у нас на целый день. Люди меня спрашивают: «А это что еще за нянь?» Я этим летом могу быть в лагере вожатой. Мне в доме сиделка не нужна. Просто стыдоба какая-то.

Папа отрывает глаза от планшета и смотрит на Мэйби. Он просто смотрит на нее, слегка наклонив голову, словно не может понять, что за существо возникло в его поле зрения. Папа ждет, что Мэйби начнет нервничать и сболтнет лишнего. У него в глазах появляется выражение, которое я называю Взглядом Адвоката. Мне дико не нравится, когда папа обращает его на меня.

Мэйби снова закатывает глаза.

– Что ты так на меня смотришь? – довольно грубо спрашивает она папу, который все так же молчит и с интересом смотрит на нее.

– «Люди»? – спрашивает наконец папа. – Это какие такие люди спрашивают тебя о Бакстере?

Мы с Мэйби одновременно понимаем, что она проговорилась.

– Что это за «люди»? – спокойно спрашивает папа. – И что они делают в моем доме?

Мэйби краснеет.

– Но это и мой дом! – кричит она, потом показывает рукой на нас с Агнес. – И их дом тоже! Бог ты мой, ты что, один в этом доме живешь?

На папиных губах появляется усмешка, которая всегда ужасно бесила маму.

– А я совершенно уверен, что в свидетельстве о праве на собственность стоит мое имя. И я также уверен, что именно я последние два года плачу ипотеку. Еще на мне висят налоги и коммунальные платежи.

Этот папин тон тоже необходимо исправить. И эту мерзкую улыбочку.

– Значит, если мы не платим за дом, у нас тут нет никаких прав?

Папина ужасная улыбочка становится шире, и он поднимает брови:

– Я отвечу на твой вопрос после того, как ты ответишь на мой.

– Люди… это… одноклассники! – Мэйби залпом выпивает остатки сока, встает и с грохотом ставит тарелку и стакан в посудомойку. – Мог бы порадоваться тому, что хотя бы у одной из твоих дочерей есть друзья.

Она выбегает в коридор. Мы слышим, как она собирает свои вещи, после чего раздается звук захлопывающейся входной двери.

– У меня есть друзья, – обиженно произносит Агнес.

– И у меня тоже, – быстро добавляю я.

Ну типа.

Агнес поднимается на второй этаж, а я выхожу в коридор, чтобы собрать свой рюкзак. Когда я возвращаюсь на кухню, папа уже не улыбается. Он даже не смотрит в планшет. Он грустно уставился в пустое пространство на стене. Вид у него совершенно несчастный.

Я уверена, что он вспоминает о маме. Наверняка папе хочется, чтобы мама общалась с Мэйби, забирала Агнес из школы и готовила нам что-нибудь на школьный обед. Сейчас мы сами делаем себе сэндвичи, и, так как никто не занимается закупкой продуктов, найти себе что-нибудь на обед оказывается все сложнее и сложнее. Я устала каждый вечер есть пиццу и китайскую еду, которые папа заказывает на дом. Слава богу, что Мэйби иногда составляет список продуктов и передает его папе. Без этого мы бы уже давно жили без туалетной бумаги. А может, я просто сгущаю краски.

Нет, на самом деле я знаю, что папа скучает по маме. Я уверена в том, что он ее любит. Он, конечно, не говорит о том, что скучает. Я помню, какие отношения были у мамы с папой, когда я была маленькой. Я помню, как они танцевали со мной и Мэйби под песни группы The Wiggles. Помню, как папа, перед тем как поцеловать маму, всегда говорил: «Поцелуйчики» и повторял это слово сразу после самого поцелуя. Я помню, что тогда мама с папой постоянно шлепали друг друга по попе, что, конечно, было омерзительно.

Я уверена, папа точно так же, как и мы, хочет, чтобы мама вернулась. Он просто очень упрямый и не готов ничего делать ради этого. Значит, мне надо серьезно поработать, чтобы наша семья снова стала счастливой. По крайней мере, я знаю, с чего все начать, ну а остальное приложится.

Первый пункт моего плана: изменить папу.

5. Вторник, обед

Я написала список дел, которые должна сделать, и этот список получился довольно длинным.

• Мэдисон Грэм нужно, чтобы я писала ей сообщения от несуществующего канадского ухажера.

• Ребекка Льюис хочет, чтобы я способствовала тому, чтобы среди ребят прижилось ее новое имя Бекки. До этого все звали ее Ребба. Я совершенно не уверена, что есть большая разница.

• Тэй хочет, чтобы я положила в рюкзак Цели записку. Я пыталась убедить его в том, что если он не сообщит Цели свое имя, то точно не получит никакого ответа. Но с другой стороны, НМД = НМП (не мое дело = не мои проблемы).

• Сэму Бойду нужно, чтобы я сделала так, чтобы Эвелин Ферсцт не выбила ему зубы за то, что ее поймали, когда она списывала у него на контрольной по математике. «Не понимаю, в чем я виноват, – жаловался Сэм, – но она точно мне все зубы выбьет, а мне что-то рановато зубные протезы или импланты вставлять».

• Софи Нельсон нужно… чудо.

• А мне нужно просто отдохнуть.

Во вторник во время обеда можно подумать о еще не выполненных заданиях. За моим столом сидит Гарри Домашка. Сегодня нас никто не беспокоит, и я этому рада. У меня и так слишком много незаконченных дел, и я не могу позволить себе разочаровать клиента и потерять потенциального друга. Гарри листает тетрадку и ест из банки сардины в масле. («В них много протеина, – говорит он. – Полезно для мозгов».) Чтобы меня не вырвало, я стараюсь не смотреть, не принюхиваться и даже не думать об этих сардинах.

Гарри – это, пожалуй, единственный человек во всей школе, которого я, хотя и с натяжкой, могла бы назвать другом. Точно так же, как и Агнес, он вундеркинд. Ему всего десять лет, и он перепрыгнул через два класса. Он бы, наверное, мог уже сейчас сдать выпускные экзамены и поступать куда-нибудь типа школы нейрохирургов или академии астронавтов, только его мама сказала, чтобы он больше не перепрыгивал классы, а учился, как все нормальные дети, потому что иначе может испортить «отношения со сверстниками».

Это просто умора! Его мама волнуется по поводу «отношений сына со сверстниками». Она не знает, что все отношения Гарри со сверстниками сводятся к тому, что он сидит в углу столовой со странной девочкой, у которой странное имя Рада, и, чтобы его не чморили ребята постарше, продает всем желающим готовые домашние задания. На самом деле всем глубоко наплевать на увещевания учителей, что надо дружить с ребятами, которые выделяются из общей массы. Никто в нашей школе не проводит в жизнь антибуллинговую политику, о ней только все болтают. Рассел Шарп и другие восьмиклассники до сих пор не заперли Гарри в шкафчике для вещей только потому, что Гарри продает им домашку.

– Головы подняли, – неожиданно шепчет мне он.

Я хочу спросить его зачем, но тут вижу, что к нам подходит мисс Шеллестеде. Это высокая, импозантная седовласая дама, заместитель директора школы, методист-консультант, психолог и мой личный страшный сон.

– Рада, – произносит она, подходя к нашему столу, – и Харрисон.

Мисс Шеллестеде буравит взглядом так, что, кажется, сожжет мне глазные яблоки и продырявит череп. Ты стараешься отвести взгляд, но это невозможно, словно у нее из глаз светят притягивающие лучи инопланетного космического корабля. Как только тебя поймали этими лазерами, тебе уже не сбежать. Тебя телепортируют на космический корабль и проведут над тобой все опыты, какие только вздумается. Мы с Гарри опустили глаза и смотрим на стол.

– Я вижу, – говорит мисс Шеллестеде, – что сегодня вы обедаете и вас никто не отвлекает. Вот вчера вы оба пользовались большой популярностью.

Мы молчим, пытаясь придумать, что бы ей ответить.

– Подростки, – мямлит Гарри и поднимает глаза, – очень непостоянные.

– Ну да, – поддакиваю я. – Сегодня ты популярна, а завтра уже нет.

Мисс Шеллестеде приподнимает одну бровь. Она точно родилась не вчера. Более того, она родилась даже не в этом веке.

– Если я правильно помню, мы уже с вами об этом говорили. Вы оба были в моем кабинете, и мы обсуждали «бизнес», который вы ведете, и я вас предупреждала, что вы обязаны его немедленно прекратить.

Да, было такое дело.

Месяца полтора назад Шеллестеде вызвала меня в свой кабинет, направила на меня свои притягивающие лучи и заявила, что знает, чем я занимаюсь. Оказывается, она знала, что я помогла Саффрон Навиндер придумать отмазку, чтобы не ходить на физру (она начала делать вид, что у нее проблемы с равновесием). Она знала, что я помогла Кэти Парк придумать причину, по которой та не написала сочинение по истории (Кэти так заинтересовалась предметом, все читала и читала, поэтому и не успела написать сочинение). Шеллестеде также знала, кто подсказал Рафу Сотомайору, как объяснить, почему он начал кричать во время общего собрания (ему показалось, что он увидел вошь). Доказательств у Шеллестеде не было, наверняка она знать не могла, поэтому я все отрицала. Тем не менее мне пригрозили, что могут отстранить на несколько дней от занятий.

– Но я же… ничего не сделала. Я не нарушала никаких правил школы, – оправдывалась я.

Глаза Шеллестеде превратились в щелочки, из которых она начала буравить меня своими лазерами.

– Я обвиняю тебя в том, что ты помогаешь ученикам врать.

Гарри досталось еще крепче, чем мне. Шеллестеде заявила, что он помогает людям обманывать, занимается плагиатом и если его застукают, то обязательно отчислят из школы. Гарри изворачивался как мог, утверждая, что никогда не делал за других учеников их домашнюю работу, а лишь, как он дипломатично выразился, «способствовал тому, чтобы они сами могли вовремя закончить свои задания». На самом деле это истинная правда. Гарри никогда не пишет все сочинение или реферат сам. Он всего лишь предоставляет развернутый план. Это план на полторы страницы с однострочным интервалом.

Гарри все это высказывает и снова открывает рот, чтобы продолжать говорить в свою защиту, но Шеллестеде включает свой инопланетный взгляд, и Гарри сразу сдувается. Она кладет обе ладони на стол, за которым мы сидим, и наклоняется в нашу сторону. Мы с Гарри вжимаемся в стулья.

– Еще раз увижу очередь у ваших столов, – произносит она, очень четко выговаривая каждое слово, – и вам не поздоровится, если люди будут стоять не за лимонадом.

Она еще минуту смотрит на нас своим пронзительным взглядом. Это самая длинная в истории мира минута. Серьезно, эта минута кажется часом. Все часы мира устали ждать и перестали тикать. Такое ощущение, что у нас на щеках успела вырасти, а потом отсохнуть и отвалиться длиннющая борода. Мне кажется, что эта минута никогда не закончится и Шеллестеде не перестанет буравить нас взглядом.

Мы замерли и молчим, словно воды в рот набрали. Потом Шеллестеде убирает со стола руки, распрямляется и уходит. Только когда она оказывается на середине столовой, мы выдыхаем.

– И что мы будем делать? – спрашиваю я.

– Не знаю, – отвечает Гарри. – Бросим все?

Я понимаю, что он не может всерьез предлагать, чтобы мы завязали. Я не могу бросить – я нужна людям. И мне нужно, чтобы я была им нужна.

– Я не могу все бросить, – признаюсь ему я.

– Я в курсе. – Гарри всем телом оседает на стуле. – Я тоже не могу, но иногда об этом задумываюсь. Я уже устал находить что-то новое, что люди могут сказать про рассказ Ширли Джексон «Лотерея»[2]. Это просто аллегория жестокости общества в эпоху капитализма! Все, точка!

Я смеюсь и стараюсь запомнить мысль, которую он мне подарил.

Не знаю, может, если завяжу, то буду лучше себя чувствовать. Смогу выбросить в мусорное ведро листок со списком дел, которые должна сделать. Пусть Мэдисон Грэм сама пишет себе эсэмэски от лица несуществующего канадского поклонника. Пусть Эвелин Ферсцт на следующей неделе хоть живьем съест Сэма Бойда. Я буду спокойно жить своей собственной жизнью.

Но а) я не очень уверена, что разбираюсь в жизни, ведь я всего лишь фиксер и ничего больше в жизни не знаю, и б) если брошу, на меня будут очень злы те, кого я подвела. И этого я точно не могу себе позволить.

Около нашего стола появляется Иззи, и, несмотря на то что Шеллестеде еще не вышла из столовой, я не говорю Иззи, что моя лавочка закрыта. Во вторник редко кто обращается ко мне с просьбами, и вид у Иззи очень расстроенный.

– Привет, Иззи! – громко говорю я и подмигиваю ей так, словно хочу подняться в воздух только с помощью взмахов ресниц. – Спасибо, что предложила помочь мне с… футболом. Очень хочу, чтобы ты подробнее про него рассказала. Проводишь меня до моего шкафчика?

Иззи хмурится, пытаясь вспомнить, когда она обещала поговорить со мной о футболе. Потом она снова смотрит на меня и видит, что я продолжаю ей подмигивать.

– А, да, – говорит она, – конечно, футбол.

Я поднимаюсь из-за стола, машу на прощание Гарри, и вместе с Иззи мы движемся к выходу из столовой. Проходя мимо Шеллестеде, я толкаю Иззи локтем.

– Самое главное в футболе, как говорит тренер, – громко произносит Иззи, – это психологический настрой. Он имеет такое же большое значение, как и техническое мастерство.

– Интересно! Очень интересно!

Как только мы выходим из столовой, Иззи останавливается и говорит:

– Мне нужна твоя помощь.

Конечно, ей нужна помощь. Иначе зачем она вообще ко мне подходила? Она лучший игрок женской команды по футболу, а также женской команды по софтболу. У нее не только миллион друзей, но и миллион поклонников. Вот, например, прямо сейчас какая-то шестиклассница в коридоре смотрит на Иззи с нескрываемым обожанием.

Иззи кивком приветствует девочку, на лице которой появляется выражение такой бурной радости, что, кажется, с ней случится припадок.

– Давай сюда зайдем, – говорю я и веду Иззи в женский туалет.

Мы ушли с обеда рано, поэтому в туалете еще никого нет. Через пять минут здесь будет целая толпа. Я завожу Иззи в просторную кабинку для инвалидов и закрываю за нами дверь.

– Времени у нас немного, – говорю я. – Что тебе нужно?

Она глубоко вздыхает:

– Мне нужно сохранить мою одежду.

Это что-то новенькое. Вообще-то я не очень понимаю, о чем она. Вся одежда Иззи – это джинсы с дырками, три старые футболки, разбитые кеды и бейсболка. Иззи в отличие от Софи не меняет наряды каждую неделю.

– Можно поконкретнее? – прошу я.

Она снимает с головы бейсболку, закладывает свои светлые, коротко стриженные волосы за уши и снова надевает бейсболку.

– К нам приезжает моя бабушка, которой очень не нравится, как я одеваюсь. Пока бабушка у нас живет, папа заставляет меня одеваться более женственно, чтобы бабушка не лезла к нему с претензиями. Обычно бабушка приезжает к нам летом, и тогда ту одежду, которую она одобряет, я ношу дома. Но вот вчера папа сказал, что бабушка приедет к нам в субботу, что она грозится выбросить всю мою одежду и купить новую. – На глазах Иззи появляются слезы. – Но я не могу носить девчачью одежду! Я готова на все, лишь бы не ходить в школу в розовых платьях! Это просто унизительно.

Довольно странно, что Иззи так переживает по поводу того, что окружающие думают о ее гардеробе. Многие в школе шутят, что она одевается как мальчик. Никто, конечно, в лицо ей этого не говорит, потому что у нее миллион друзей и вообще она в состоянии за себя постоять. Тем не менее девочки из танцевальной команды называют ее «Иззи-Или-Как-Там-Его».

– Хорошо, – говорю я и начинаю размышлять вслух. – В первую очередь тебе надо сохранить старую одежду. Принеси на этой неделе в школу то, в чем тебе нравится ходить, и твоя бабушка не сможет выбросить эти вещи. Потом съезди в какой-нибудь секонд, накупи тряпья и повесь его у себя в шкафу. Если твоя бабушка захочет выбросить эти шмотки, то невелика потеря. Она может даже их сжечь.

Иззи закрывает ладонью глаза, по ее щекам льются слезы. Она покраснела от смущения. Думаю, в школе еще никто не видел, как Иззи плачет. Но если уж она плачет, то пусть плачет в моем присутствии, так как я об этом никому не расскажу. Я словно три обезьянки: «Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу».

– Надо найти место, где ты сможешь переодеваться перед уроками в нормальную одежду. Рядом с тобой живет кто-нибудь из твоих друзей?

Иззи мотает головой.

– А рядом со школой?

Она опять мотает головой. Я хмурюсь. Странно, у нее столько друзей, и никто из них не живет ни рядом с ней, ни рядом со школой.

– Может быть… – начинает она.

Я вижу, что ее одолевают сомнения. Мне кажется, Иззи такой человек, который сомневается не чаще, чем плачет. Она застенчиво смотрит на меня из-под ладони.

– Слушай, ведь ты живешь на Линкольн-роуд? Может быть, я могу оставить свою одежду у тебя? Я буду забегать к тебе утром и переодеваться. Это всего на пять дней…

– Хм…

Я стараюсь сделать вид, что меня не удивило ее предложение. Никогда раньше меня не просили о таком одолжении. Эта просьба касается моей семейной жизни. Я стараюсь не смешивать домашние дела с работой. Неужели Иззи не может найти никого более подходящего? Наш дом находится достаточно далеко от того места, где живет она. Я бы сказала, надо двадцать минут, чтобы дойти от ее дома до моего.

– Я за пять минут могу до тебя добежать, – говорит она.

Ну понятно, еще бы!

– Я буду приходить раз в день. Я смогу переодеваться обратно в розовое платье в школе после тренировки, когда никого уже не будет. Свою обычную одежду я буду оставлять в школе и передавать тебе на следующий день. Пожалуйста, Рада! Это всего лишь на неделю!

Чем больше я думаю над ее предложением, тем интереснее оно мне кажется. На самом деле было бы совсем неплохо, если бы Иззи заходила к нам по утрам, переодевалась в ванной и мы бы вместе садились в автобус. Если я с ней подружусь, то сразу стану популярной. Меня будут приглашать садиться за ее стол во время обеда, а за ее столом сидят самые красивые мальчики и девочки. Может быть, тогда я больше не буду ютиться на задворках столовой, завяжу с одолжениями и перестану быть фиксером. Я думаю, что папа не будет возражать против появления Иззи у нас дома. И Мэйби наконец заткнется и перестанет говорить, что у меня нет друзей.

Иззи с мольбой складывает ладони и морщит лоб.

– Ладно, – говорю я. – Договорились.

В туалет начинают заходить девочки. Я собираюсь выйти из кабинки, прежде чем меня заметят в обществе Иззи, но она меня останавливает.

– Подожди, – просит она.

Я с удивлением поворачиваюсь и слышу волшебные слова:

– Спасибо, Рада. Я твоя должница.

Она выходит из кабинки первой, подходит к раковине и начинает умывать лицо холодной водой, чтобы скрыть свои опухшие, заплаканные глаза. Я некоторое время жду, потом тоже выхожу из кабинки и прохожу мимо нее, словно мы и не разговаривали. Как бы мне ни мечталось, чтобы нас заметили вместе, я не хочу, чтобы люди поняли: она попросила меня об одолжении. Впрочем, если все пойдет по плану, мы с ней в самое ближайшее время будем много общаться.

У меня хорошее предчувствие по поводу этого задания.

6. Вторник, после школы

Вернувшись из школы, я вижу, что Агнес с Бакстером еще не приехали, а вот Мэйби, судя по тому, что в коридоре висит ее пальто и стоят ботинки, уже дома. Я бросаю свои вещи в гостиной и иду к холодильнику. Там практически шаром покати – половина лимона и остатки молока в пакете. На дверце стоят баночки с приправами – из‑под крышек выглядывают засохшие коричневые ободки. Я вижу, что на дне одной из баночек осталось не больше сантиметра горчицы, и вспоминаю, что эту баночку купила мама полтора года назад. Нам нужны продукты.

Я решаю пойти на чердак к Мэйби. Для этого надо подняться со второго этажа по лестнице и открыть люк на потолке. Я стою на лестнице и уже готова постучать в люк, как слышу, что на чердаке говорят. Если я припрусь, когда Мэйби общается с подругами, она на меня жутко разозлится. Во времена, когда ее лучшими школьными подругами были Кэт и Джулиана, я еще могла подняться на чердак на пару секунд, но сейчас у нее новые друзья – с пирсингом и татуировками, поэтому мне вообще запрещено беспокоить сестру, пока они у нее.

Я слышу, что Мэйби с кем-то оживленно говорит, правда слышен только голос сестры. Значит, она говорит по телефону.

– Ты серьезно? – слышу я голос Мэйби. – Когда? – Тишина. – Но ведь это уже через две недели!

Сестра ходит по комнате, и звуки ее голоса то становятся громче, то практически исчезают. Я улавливаю слова: «Я счастлива», «На сколько?», «Обещаю, что ничего им не скажу». Пытаюсь представить себе, о чем она говорит. Через две недели произойдет то, от чего Мэйби будет чувствовать себя счастливой. Сколько этот период счастья будет продолжаться – непонятно, и сестра обещает скрыть это от других людей. Я слышу, как Мэйби подходит ближе к люку и произносит: «Отлично… Жду не дождусь. Я тебя люблю. Пока, мама».

Мама. Я ничего не понимаю. Мама звонит раз в неделю по вечерам и всегда на домашний телефон, чтобы поговорить с каждой из своих дочерей. Мы можем звонить ей в любое время, но телефон на той ферме постоянно занят. Кроме того, днем мама может и не находиться у телефона или не иметь времени на разговоры. Наверное, Мэйби удалось как-то дозвониться. Она наверняка много раз набирала номер, пока линия не освободилась.

Мне интересно, кто кому позвонил – Мэйби маме или наоборот. Интересно, Мэйби с мамой постоянно говорят и мы об этом не знаем или это был какой-то единичный, экстренный случай? Я четко расслышала слова: «Обещаю, что ничего им не скажу». «Им», судя по всему, значит мне, Агнес и папе.

Мы все знаем, что Мэйби – любимая мамина дочь, но все равно неприятно, что они общаются втайне от нас. Неужели мама не хочет со мной поговорить? От этой мысли мне становится очень не по себе. Еды в холодильнике нет, и у меня появляется только одно желание – лечь в кровать и зарыться лицом в подушку. Я поворачиваюсь на лестнице, чтобы спуститься вниз, потом снова поворачиваюсь в сторону чердака. По звуку шагов слышу, что Мэйби подошла к люку.

– Мэйби! – кричу.

Люк открывается, и в проеме появляется голова моей старшей сестры. Ее длинные волосы свисают вниз, что делает ее похожей на персонаж из фильма ужасов.

– Что?

– Э-э-э… – Я уже забыла, зачем к ней поднималась, потому что меня сбил с толку ее разговор с мамой. О, вспомнила: – Нам нужны продукты.

– Скажи об этом папе, – отвечает сестра.

– Но его нет дома.

Мэйби издает громкий стон, словно я самый доставучий человек во всей Вселенной, если, конечно, на Марсе не живут одни идиоты.

– Напиши ему.

Мэйби собирается закрыть люк, но я останавливаю ее вопросом:

– Ты говорила с мамой?

Ее лицо снова появляется в проеме люка.

– Ты подслушивала?

– Нет, я поднималась к тебе, чтобы сказать, что у нас нет еды. Единственное, что я слышала, было: «Пока, мама».

Мэйби смотрит на меня Взглядом Адвоката или скорее Мрачным Взглядом, но я – сама невинность.

– Поднимайся, – коротко произносит сестра и отходит от люка.

Я поднимаюсь по лестнице и забираюсь на чердак.

В комнате Мэйби пахнет, как в клетке у хомяка. Повсюду стоят пустые кружки, валяется грязная одежда, остатки еды, обертки, бумажки, книги и разные зарядные устройства. В общем, в комнате Мэйби полный бардак. Она садится на кровать, чуть не раздавив при этом коробку с донатами, посыпанными сахарной пудрой. Эту уже наполовину пустую коробку она передает мне. Я сажусь в кресло-мешок и начинаю поглощать донаты один за другим.

– Вот какая тема, – произносит сестра. – Мама приедет нас навестить. Но ни в коем случае не говори об этом папе! И Агнес тоже нельзя говорить, потому что она тут же ему это передаст.

МАМА ВОЗВРАЩАЕТСЯ ДОМОЙ. Я от удивления втягиваю ртом воздух, в который попадает сахарная пудра, и начинаю кашлять. Откашлявшись, спрашиваю Мэйби:

– Когда она приезжает и на сколько?

Сестра глубоко вздыхает:

– Всего на несколько дней, приблизительно на свой день рождения, но пока еще точно не ясно. В нашей постоянно изменяющейся Вселенной не всегда получается все точно рассчитать…

Я считаю в уме дни, оставшиеся до маминого дня рождения.

– Получается, через три недели и один день?

Мэйби закатывает глаза.

– Она сказала: «Приблизительно в это время». Ты прямо настоящий адвокат. Вся в отца.

– Нет, это не так.

А даже если и так, что в этом плохого? Я просто хочу знать, когда приедет мама, чтобы понять, сколько осталось ждать и что надо будет сделать к ее приезду. Последний раз я видела маму, когда мне было десять лет. Поэтому я не собираюсь отрицать, что ужасно взволнована.

– И ты не должна проболтаться об этом ни папе, ни Агнес, – предупреждает меня Мэйби. – Если скажешь Агнес, то это все равно что сказать папе.

Я хмурю брови. Я уже скрывала кое-что от папы, но с того дня, когда мама забыла забрать Агнес из школы, мне не хочется ничего скрывать от своей младшей сестры. Агнес – единственный человек, кому я могу доверить свои секреты. И она умеет держать язык за зубами. Я считаю, что Агнес надо сообщить о приезде мамы.

– Хорошо, но почему нельзя сказать об этом папе? Когда она приедет, он не сможет ее не заметить.

– Когда она купит авиабилет, то сама скажет папе. Но если возникнут накладки и мама не сможет приехать, то она не хочет, чтобы он использовал этот аргумент против нее. Ты же помнишь, что она не смогла приехать на День благодарения. И папа часто об этом вспоминает.

Мэйби берет в руки телефон и проверяет сообщения. Видно, что у нее прекрасное настроение. Ей нравится быть старшим ребенком и маминой любимицей. Если на следующий месяц она сдаст экзамен и получит водительские права, к ней на хромой козе не подъедешь.

– Ты ей позвонила или она позвонила тебе? – интересуюсь я.

Мэйби продолжает смотреть на экран своего мобильного. Потом начинает рассеянно накручивать на палец прядь волос.

– Почему ты спрашиваешь? Ты ревнуешь из-за того, что мы с мамой говорили?

Да.

– Нет.

Мэйби поднимает голову, и одна ее бровь ползет вверх.

– И чего ты тогда спрашиваешь? – говорит она, снова опуская глаза к экрану.

Потому что, если мама позвонила поговорить только с Мэйби, мне было бы обидно. Но если Мэйби сама дозвонилась до мамы, значит, и я могу ей позвонить.

С Мэйби совершенно невозможно договориться, поэтому я решаю немного ее встряхнуть. Я встаю и сдуваю с коленок облако песочной пудры.

– Пойду напишу папе, – говорю я.

Ага, Мэйби повелась!

– Нет! Ты чего?! Я же тебе только что сказала, что папе нельзя об этом говорить! Ты меня не поняла?

– Я напишу ему, что надо купить еды. Боже!

Я спускаюсь по лестнице и иду в свою комнату.

Пишу папе, что надо обязательно купить еды. Неожиданно я чувствую, что мне его ужасно жалко. Всего несколько секунд назад я была на стороне мамы – радовалась, что она скоро приедет, и была недовольна папой, что он вставлял ей палки в колеса и мешал приехать. Сейчас я уже даже не знаю, на чьей я стороне.

Я хочу, чтобы мама нас навестила, но при этом злюсь на нее. Я не привыкла злиться на маму. Это очень неприятное чувство, от которого надо побыстрее избавиться. Если мама узнает, что я на нее злюсь, то вообще не захочет приезжать.

Что же, значит, получается? Первый пункт моего плана: изменить папу. Второй пункт: изменить свое собственное отношение.

7. Через три часа

Я в подвале болтаю с Агнес. Понимаете, ведь должна же я с кем‑нибудь поговорить! Я удивлена, расстроена и сбита с толку одновременно. Я понимаю, что от разговора с Мэйби мое состояние не улучшится. И считаю, что Агнес имеет право знать о приезде мамы, и, если я собираюсь изменить папу к маминому приезду, мне совершенно необходима помощь младшей сестры.

Я дожидаюсь, когда после ужина Мэйби поднимается к себе на чердак, после чего направляюсь в подвал. Агнес сидит за своим лабораторным столом и при помощи трафарета делает этикетки для пустых баночек. Она уже сделала этикетки с надписями ВОДА, НАШАТЫРНЫЙ СПИРТ, ЭКТОПЛАЗМА. Она мечтает стать охотником за привидениями.

– Есть кое-какие новости, – говорю я. Я сижу в старом раскладывающемся кресле, которое папа затащил в подвал после того, как купил новое. – Новости по поводу мамы.

– Какие именно? – спрашивает Агнес, тщательно зарисовывая фломастером пространство внутри трафарета.

Я выдерживаю небольшую паузу, словно жду, что раздастся барабанная дробь, и потом сообщаю сенсационные новости:

– В следующем месяце мама приедет нас навестить.

Агнес поднимает на меня глаза. Лицо ее светится счастьем.

– Правда? Действительно приедет? Она сама это сказала?

Я вижу ее реакцию и улыбаюсь.

– Да. Мэйби говорила с ней сегодня, и мама сказала, что приедет на свой день рождения.

Агнес задумывается над моими словами. Ее смущает, что с мамой говорила только Мэйби, но, несмотря на это, новости все-таки хорошие.

– И надолго она приедет?

– Думаю, что на несколько дней, – отвечаю я. – На самом деле пока никаких подробностей.

– И что говорит по этому поводу папа? – спрашивает сестра, а радость на ее лице немного меркнет.

Я вздыхаю. Все не так просто, как кажется.

– Папа пока об этом не знает. И ты ему ничего не говори, хорошо?

Счастливое выражение окончательно сходит с лица Агнес, она начинает хмуриться.

– А почему нет?

– На всякий случай. Вдруг что-нибудь произойдет, – говорю я беспечным тоном. Я не знаю, что может произойти, и повторяю то, что мне сказала Мэйби. – Ты сама знаешь, что у папы могут быть перепады настроения.

Агнес замолкает и продолжает работать с трафаретом и фломастером над этикетками. Она размышляет над тем, что я ей сказала, щурится и аккуратно выводит фломастером букву С.

– Она на самом деле приедет или как?

Меня удивляет ее вопрос.

– А почему бы и нет?

Не отрывая взгляда от своей работы, Агнес пожимает плечами:

– Иногда она говорит, что что-то сделает, но ничего не происходит.

– Но ты же сама знаешь, что она не виновата в том, что не приехала на День благодарения. Все это из-за папы…

Агнес прерывает меня на полуслове:

– Я не только про этот случай. Помнишь, как долго она обещала отвести нас в аквариум, но так и не отвела? Потом она обещала посмотреть со мной первый эпизод сериала «Космос», но так и не посмотрела. И еще помнишь, сколько она готовилась делать для нас костюмы на Хеллоуин?

Да, помню, было дело. Было уже тридцатое октября, а мама еще палец о палец не ударила, и только после того, как мы с Агнес начали плакать, мама сбегала на помойку, нашла там картонные коробки и прорезала в них дырки для голов, глаз, рук и ног.

– Вот вам и костюмы, – с чувством удовлетворения сказала она тогда. – Вы две посылки с Amazon.

И действительно, эти костюмы были сделаны вручную, так что в этом смысле свое обещание мама выполнила. Я начинаю сомневаться в правильности своего решения сообщить Агнес о приезде мамы. Сестра настроена скептически, и я не хочу заразиться ее скептицизмом. Я решаю немного изменить тему:

– В любом случае мне нужна твоя помощь. Нам надо изменить папу к маминому приезду.

Не отрываясь от своей работы, Агнес качает головой.

– Мне папа нравится таким, какой он есть, – отвечает она.

Теперь я понимаю, почему Мэйби, разговаривая со мной, постоянно закатывает глаза. С младшими сестрами очень сложно быть терпеливым и сохранять спокойствие.

– Я имею в виду мелочи. Как шумно он прихлебывает, когда пьет. Что он всегда хочет быть прав. Что на мозги капает.

Агнес размышляет. Ее губы слегка подергиваются, когда она дорисовывает надпись ЭТИЛОВЫЙ СПИРТ. Агнес тоже часто бывает недовольна папой, но по другим поводам.

– И он слишком много работает, – говорит она наконец. – И иногда бывает не очень внимательным.

– Ему стоило бы купить себе какую-нибудь новую одежду. И сбрить бороду.

Несколько лет назад папа отрастил бороду, которая ужасно не понравилась маме, но папа считает, что борода ему идет, и не хочет ее сбривать.

Агнес смотрит на меня, словно я сморозила полную глупость. Неужели я не помню времена Великой войны за бороду 2017 года?

– Папа точно не сбреет бороду.

– Сбреет, если ты его об этом попросишь.

– Я не хочу, чтобы он ее сбривал.

О'кей. Делаю глубо-о-о-о-о-окий вдох. Агнес не стремится к тому, чтобы сознательно меня разозлить, хотя, если честно, она могла бы быть и посговорчивей.

– Ты разве не хочешь, чтобы мама к нам приехала?

– Хочу, – спокойно отвечает сестра.

– Ну так ты поможешь мне изменить папу?

Агнес снова замолкает. Она рисует новую этикетку, которая пока состоит из трех букв: ОСТ. Я подозреваю, что она хочет написать ОСТРЫЕ ПРЕДМЕТЫ.

– Ладно, помогу, – соглашается она наконец. – Но не с бородой, если только это не совершенно необходимо.

Отлично! Я рада. Если меня поддерживает Агнес, супермозг нашей семьи, то мое предприятие будет успешным. Я знаю, что смогу убедить Мэйби к нам присоединиться. Мы с Агнес будем работать над папой, а Мэйби должна обработать маму, чтобы та дала папе шанс исправиться. Вместе мы будем непобедимой командой.

– Договорились, – говорю я.

Я встаю и иду к лестнице, ведущей из подвала наверх. Я чувствую себя немного странно, когда произношу фразу, которую обычно слышу от других людей:

– Я твоя должница.

8. Среда, утро

В ближайшие две недели Софи Нельсон нужно вернуть восемьсот пятьдесят долларов в кассу ученического совета, иначе никаких весенних танцев не будет. Следовательно, Софи Нельсон нужно найти восемьсот пятьдесят долларов. Когда она в понедельник во время обеда говорила мне все это, я решила, что это плохая шутка. После того как я поняла, что она говорит совершенно серьезно, мне стало уже совсем не до смеха.

Видимо, Софи заметила, что меня очень удивила ее просьба, потому что тут же состроила выражение лица, означавшее: «Прости, не злись, я такая милая». Я не понимаю, на что она рассчитывала, когда обращалась ко мне с этой просьбой. Что я спасу ее милое лицо? Одно дело вернуть шарф Лиз Котлински, другое – почти тысячу долларов, которых у Софи явно нет. Это крупная сумма, не говоря уже о том, что деньгами я не занимаюсь и ничего в них не понимаю.

Софи сильно не повезло. Я быстро узнала, что у нее нет никаких сбережений и нет людей, у которых она могла бы занять эту сумму. Но чем больше Софи краснела, умоляла меня ей помочь и говорила, что ей надо спасти «подругу», тем больше я думала над ее просьбой. Хм. Может, действительно попытаться ей помочь? И если я ей помогу, сделаю одолжение «ее подруге», то Софи станет моей подругой на всю жизнь. «Такое, – шептала мне в ухо Софи, – только ты в состоянии сделать».

Мне очень хочется понравиться Софи, к тому же у нее большие неприятности. Я не могу позволить, чтобы ее подругу-невидимку поймали на краже денег. Если это произойдет, последствия будут самыми неприятными. И поэтому я ответила ей: «Я попробую». Как мне хотелось бы, чтобы я тогда просто сказала: «Нет».

Сегодня утром, как мы с ней и договаривались, Софи ждет меня на ступеньках у выхода из спортзала. У нее танцевальная репетиция, на которую она ходит несколько раз в неделю. И вид у нее соответствующий: блестящее трико, волосы завязаны в хвостик, губки уточкой. При виде меня она издает визг, хлопает в ладоши и целует воздух около моей щеки. Мы садимся на ступеньки и сразу переходим к делу.

– Значит, ты со всем разобралась? – спрашивает она меня.

Я удивлена. Неужели Софи предполагает, что я все за нее сделаю, да к тому же так быстро? Такое ощущение, будто она ждет, что я выну из кармана и передам ей восемьсот пятьдесят долларов, после чего она снова поцелует воздух около моей щеки, скажет, что она моя должница, и унесет свою блестящую задницу в спортзал к своим подругам. Типа я решила все ее проблемы.

Я молчу. Софи понимает, что все идет не по этому плану, хмурится и с грустью в голосе спрашивает:

– Так что мы будем делать?

Что «мы» будем делать? Что она имеет в виду под словом «мы»? Я этих денег не брала. Я не просила, чтобы меня втягивали в эту ситуацию. Это задание мне вообще не по плечу: я передаю анонимные шоколадные конфеты и советую ребятам, что делать, если они потеряли капу для исправления прикуса. Я не оказываю помощь людям, которые украли большую сумму денег. Мне бы очень хотелось, чтобы люди поняли: лучшее решение любой проблемы – это вообще не создавать проблему.

Тем не менее я придумала неплохой план и поэтому говорю, что ей нужно сделать:

– Ты должна сообщить ученическому совету, что взяла эти деньги.

Софи просто в ужасе. Я вижу, что она уже готова возразить мне, сказать, что а) это именно то, чего она всеми силами стремится избежать, и б) она не брала деньги. Деньги взяла ее подруга.

Я не даю ей этого сказать. Я предлагаю ей стратегию под названием «Опередить всех». Никто пока не знает, что в конверте, лежащем в закрытом ящике в штаб-квартире ученического совета, отсутствует наличка, которая на прошлой неделе была заработана на продажах выпечки (после чего все в школе впали в углеводную кому). Вскоре отсутствие денег обнаружат. Когда это произойдет, начнут подозревать всех, у кого есть ключ от этого ящика. Поэтому она должна выиграть время, чтобы найти деньги.

– Ты скажешь им следующее: вчера после школы ты зашла в комнату совета, когда в ней никого не было. И обратила внимание, что ящичек, в котором лежит конверт, открыт. Ты пересчитала деньги, и недостачи не было. Ты ужасно обрадовалась тому, что деньги никто не взял. Но тебя волновало то, что ящичек оказался открытым, и ты решила переложить деньги в безопасное место. Ты положила конверт в рюкзак и, когда твоя мама забрала тебя после школы, попросила завезти тебя в банк. Деньги лежат в банке, и ты можешь получить их через две недели. Поняла?

Софи молча кивает.

– Шаг первый: выиграть время. Потом ты можешь переходить к шагу номер два: найти деньги.

Такое ощущение, что Софи потеряла дар речи.

– Ты… что… – бормочет она.

Она мотает головой, словно пытается проснуться.

– Ого!

Мне сложно сказать, в каком смысле прозвучало это «ого!» – в плохом или в хорошем. Потом она берет мою ладонь и сжимает ее в своей так сильно, словно собирается попросить меня выйти за нее замуж. После этого она широко улыбается своими накрашенными блеском губами:

– Ты. Настоящий. Гений. – Она все еще под впечатлением от плана, которым я с ней поделилась, и сжимает мою руку так, словно хочет ее сломать. Потом она добавляет: – Это… просто идеальная история.

Я краснею от гордости. Ради этого я и занимаюсь фиксерством – мне нравится чувствовать, что люди мне благодарны, нравится слышать комплименты и радоваться хорошо выполненной работе. Я уже мысленно вижу, как сижу рядом с Софи во время самоподготовки или как меня выбирают в ее команду на физре. Мне надо срочно купить новую одежду.

– Ну, я не гений…

Софи наконец выпускает мою ладонь и мотает головой, словно не веря тому, что услышала. Глаза у нее размером с тарелки.

– Нет, именно так все и говорят. Все говорят о том, что Рада может выручить в любой ситуации, и они правы! Ты изумительная врунья. Ты просто Эйнштейн лжецов.

А вот это уже неприятно.

Я понимаю, что Софи хочет сделать мне комплимент, но меня коробят слова «врунья» и «лжецы». Я никому не вру. Я рассказываю истории. И эти истории вполне могут быть правдивыми. Я вот, например, не знаю, чем Софи занималась вчера после школы, – может, она зашла в комнату ученического совета, увидела открытый ящичек и отвезла деньги в банк. Если это не так, я не пойду к членам ученического совета и не буду рассказывать им эту историю. Это просто история, которую я выдумала. Она станет враньем только тогда, когда ее расскажет сама Софи.

Я не врунья. Я помощница.

– То, что я делаю, к вранью и лжи не имеет никакого отношения, – поправляю ее я. – Отмазки, объяснения, алиби, но никакого вранья.

– Понятно, – говорит Софи. – Как скажешь. Я могла бы типа прям сейчас тебя поцеловать. Мне не терпится узнать, какой будет вторая часть.

К счастью, про поцелуй она сказала для красного словца, и я этому рада. Я хотела бы поцеловаться в первый раз без чувства омерзения.

– Вторую часть ты узнаешь, – отвечаю я ей, – когда выполнишь первую.

(Ну и когда я сама пойму, что там во второй части.)

Софи вскакивает на ноги и хлопает в ладоши. Такое ощущение, что передо мной целая танцевальная команда.

– О'кей, мне пора возвращаться. Ты просто супер, Рада. Спасибо!

Вот и все. Она исчезает за дверью. Слышно, как она смеется, присоединяясь к своим подругам. На том месте, где она сидела две секунды назад, сверкает маленькая блестка.

Я супер. Я гений. Так говорят все. Я лучше всех. При этом я так же, как всегда, совершенно одна.

9. Среда, пятый урок (история)

мэдисон, плиз, не злись, что я не смогу навестить тебя во время весенних каникул, как обещал

хотелось бы, чтобы это получилось, но я по медицинским соображениям не могу летать на самолете

оч тебя люблю

Дорогая Эвелин!

Мне очень жаль, что мисс Мундака отстранила тебя от пары уроков после теста в понедельник. Мне надо было пододвинуть лист ближе, чтобы тебе не приходилось так сильно наклоняться, разглядывая, что на нем написано. Обещаю, что в следующий раз положу лист так, чтобы тебе было удобнее списывать. Если ты меня убьешь, то тебе придется списывать у Джексона, который в математике совсем не рубит. Прими мои извинения. И еще – ты очень красивая.

Сэм

Тэй. Чувак. Если ты хочешь, чтобы на твой подарок реагировали, тебе надо сказать, от кого он. Я надеюсь, ты это понимаешь.

Операция «Мама»

Планерки с Мэйби и Агнес

Подготовка к приезду мамы:

Запланировать какие‑нибудь веселые мероприятия

Посещение керамической мастерской

Караоке

Покормить уток в парке

Заказать столик в шикарном ресторане?

Купить еду, которая нравится маме, еду БЕЗ химических добавок

Сделать дома УБОРКУ, чтобы все было красиво

Свежие цветы

Музыка 1980‑х

Романтическое освещение

Тапочки и халат (если мама забудет свои захватить)

НЕ ДАВАТЬ ей заниматься домашним хозяйством, обходиться с ней как с гостем

Не позволять ей мыть посуду

Скрыть приезд мамы от папы

Использовать в разговоре кодовые слова и шифры Встречаться в подвале или на чердаке

Когда придет время сообщить папе о приезде мамы, попросить Агнес сделать это

Изменить папу

Одежда

Борода

Характер

Тон голоса / ухмылочка

Прихлебывание

Пусть Агнес пока не говорит о своих хороших оценках, а расскажет о них прямо перед ее приездом

Мэйби должна быть с папой вежливой

Всем нам ни в коем случае нельзя попадать в неприятности

Что надо говорить маме по поводу папы

«В последнее время он сильно изменился в лучшую сторону. Он разрешил мне смотреть кино с возрастным ограничением 13+, хотя мне всего двенадцать».

«Папа говорил, что ему не хватает в доме твоего пения».

«Когда папа в последний раз говорил с бабушкой Джун, он сказал ей, что она слишком сурово тебя судит и каждый раз, когда вы с бабушкой спорите, ты оказываешься права».

Что надо говорить папе по поводу мамы

«Нам ее очень не хватает».

«Пожалуйста, будь с ней поласковей».

«Сделай так, чтобы ей захотелось вернуться».

10. Среда, вторая половина дня

Вернувшись домой из школы, я застаю Агнес и Бакстера за игрой в шахматы.

Я бросаю свои вещи в коридоре и захожу к ним на кухню. Они здороваются, не отрывая взгляда от шахматной доски.

– Салют, Рада Колосажательница[3].

Должна отдать Бакстеру должное – иногда он придумывает что-то новенькое. Я вижу, что он купил хлеб, сыр и масло. Продукты лежат у раковины вместе с грязной тарелкой и сковородкой, на которой они с Агнес жарили сэндвичи с сыром.

Я делаю себе сэндвич (даже два).

– Как дела, Ботокс?

– Проигрываю в шахматы.

Он берет слона, который на какое-то время пропадает в его невозможно широкой руке, и делает ход. Агнес пешкой съедает его слона.

– Он поддается.

Бакстер поворачивается ко мне и одними губами произносит: «Не поддаюсь».

Я жарю сэндвичи до тех пор, пока из них не начинает течь сыр, перекладываю их на тарелку, из которой, судя по крошкам, кто-то уже ел, и подсаживаюсь к ним за кухонный стол. Смотреть на то, как они играют в шахматы, скучно. Мне надо делать домашку, но ужасно неохота.

– А где Мэйби?

– В своей комнате, – отвечает Агнес. – Вместе с Кольцом-в-Губе и Смехом Гиены.

Она имеет в виду подружек Мэйби по имени Сибил и Номи (имя последней на самом деле звучит как Наоми, но она решила избавиться от одной буквы в имени приблизительно тогда же, когда Сибил вставила себе в губу кольцо. Не знаю уж, что там Номи думала, наверное, так: «Ты себе сделаешь дырку в губе? А я – дырку в имени».

На лице Бакстера появляется задумчивое выражение. Иногда я забываю, что ему уже двадцать три года. Несмотря на то что он молод, он одевается как старичок, и прическа у него очень короткая. Таких людей, как Бакстер, мама называет «нормальными», обычными парнями, которые не нарушают никаких правил. Не думаю, что Бакстер когда-нибудь тусил на чердаке с девушкой, которая называла себя Кольцо-в-Губе.

– Мат, – произносит Агнес и ладьей съедает королеву Бакстера. – Хорошо поиграли. Сыграем еще партию?

Бакстер тяжело вздыхает и начинает расставлять свои фигуры для следующей самоубийственной кампании. Я вижу, что у меня появилась возможность получить совет. Папа всегда говорил нам: «Когда не знаешь, что делать, спроси взрослого». Бакстер – молодой парень, но уже взрослый.

– Подожди, – говорю я. – У меня к тебе вопрос. Если бы ты учился в средней школе и тебе надо было бы быстро заработать денег, что бы ты сделал?

– Разводы в интернете, – моментально отвечает Агнес.

Мы с Бакстером удивленно поднимаем брови. Агнес потребовалось меньше секунды, чтобы предложить мошенничество. Она отрывает глаза от шахматной доски:

– А что? Это же гипотетический вопрос?

– Нет, совсем не гипотетический. Впрочем, я интересуюсь не для себя, а для подруги.

«О боже! – думаю я. – Я просто повторяю слова Софи. Только я говорю эти слова про нее саму».

– Можно найти какую-нибудь подработку после школы, – предлагает Бакстер. – Подстригать газоны, выгуливать собак, сидеть с детьми, помогать с уборкой…

– М-м-м…

Эти советы я уже получила от гугла. Мне сложно представить, что Софи стала бы подбирать собачьи какашки, а даже если и стала бы, ей нужно было бы найти очень много какашек.

– А есть ли работы, за которые платят более-менее приличные деньги?

– Разводы в интернете, – снова повторяет Агнес. Она берет пешку и делает первый ход.

– Ну, если бы я хотел заработать, – говорит Бакстер, не обращая внимания на выдвинувшуюся вперед пешку, – я бы попытался продать то, что хорошо умею делать. То же самое делает ваш отец. Люди платят ему по часам за его знание налогового законодательства. А что умеешь делать ты? Что ты делаешь лучше других? Каким навыкам ты можешь обучить? Есть ли что-нибудь, что ты умеешь делать и чему другие люди за деньги могли бы научиться у тебя?

Хм. Интересно, что Софи умеет делать лучше других? Целовать воздух около щек других людей? Танцевать? Не думаю, что кого-то заинтересуют уроки поцелуев воздуха. Для этого большой практики не нужно. Софи умеет красиво одеваться, накладывать косметику и делать прически, но советы о том, как это делать, можно бесплатно найти в сети. Может быть, что-нибудь связанное с одеждой…

Я слышу, как сверху спускаются Мэйби с подругами. Старшая сестра входит на кухню, а Кольцо-в-Губе и Смех Гиены зависают в коридоре, уткнувшись в мобильники.

– Будете сэндвичи с жареным сыром? – кричит Мэйби подругам, не обращая на нас никакого внимания. Из коридора раздается нечленораздельное мычание. Мэйби открывает холодильник и хмурится.

– В этом доме нет еды, – констатирует она.

– Привет, Мэйбл, – вежливо говорит Бакстер. – Как твои дела?

Мэйби не утруждает себя ответом.

– Нам нужна еда, – произносит она и захлопывает дверцу холодильника, после чего возвращается к подругам, и они громко поднимаются наверх.

– Это было грубо, – бормочет Агнес.

– Даже очень грубо, – соглашаюсь я.

Человек принес нам в дом сыр, который можно жарить. Такой человек заслуживает уважения. Но Бакстера нисколько не обидело поведение Мэйби, вид у него скорее озадаченный.

– Не переживайте из-за этого. – Он «съедает» слона Агнес. – Я всегда рад видеть вашу сестру, в каком бы настроении она ни находилась.

Мне кажется, что он вкладывает в свои слова долю сарказма, но вот быть уверенным в этом крайне сложно. Он может быть очень искренним. Однажды он сказал мне: «Считай, ты не жила, если не пробовала сырое мясо морских ежей». Я тогда подумала, что он прикалывается. Но потом он вынул пластиковый контейнер с наклейкой, на которой было написано: «Свежий морской еж». Так что с Бакстером не все так просто.

Я мою за собой посуду и поднимаюсь в свою комнату. Агнес и Бакстер продолжают играть в шахматы. Я делаю запрос в сети по теме «умение продавать», и выскакивают ссылки на бизнес-журналы со статьями типа «Укрепление ваших финансовых позиций» или «Лучшие бизнес-решения нашей эпохи». Я пытаюсь перевести эти слова на нормальный английский, но у меня ничего не получается. Я решаю пока не думать о том, что надо делать Софи.

Лежа в кровати, я делаю уроки. Потом приходит папа и кричит снизу:

– Девочки! Ужин! Жареный сыр!

11. Четверг, утро

Я сижу в автобусе, и Иззи только что меня ударила. На самом деле это хороший знак. Она зашла в автобус на остановке сразу после моей и, проходя мимо меня, ударила меня в бицепс со словами: «Как дела, чувак?»

– Ой… – Я отодвинулась от нее и потерла руку. – Привет.

Покачиваясь, Иззи направилась в конец салона к своим друзьям спортсменам.

– Как дела, девчат? – спросила она Джексона и Тэя, ударив каждого в плечо, после чего они точно так же ударили ее.

– Заткнись, козел.

– Заткнись, козлина!

Боль от удара прошла только через двадцать минут, когда мы подъехали к школе. К этому времени я пришла к выводу, что привычка Иззи бить человека в плечо или бицепс и называть чуваком является проявлением дружеских чувств. У нас с Иззи есть свои отношения. Вот, например, вчера она передала мне три майки, две толстовки и пару кроссовок, которые пахли, как будто в них кто-то давно умер. А то, что она меня так лупит кулаком? Это не имеет никакого отношения к деловой стороне вопроса. Это уже личное. Так что в общем я чувствую себя нормально.

Проходя мимо собравшихся у входа в школу групп ребят, я краем глаза замечаю клетчатую фланелевую рубашку барабанщицы Жасмин. Она догоняет меня, хватает за руку и отводит на пару метров в сторону, чтобы мы не мешали остальным.

– Привет, – говорит Жасмин. Она тяжело дышит, и лицо у нее все красное. – Мне нужна еще одна отмазка, почему я прогуляла репетицию.

– Еще одна отмазка? Ты чего-то зачастила… – хмурюсь я.

Мне кажется, что она сама нарывается на неприятности. Гербер только в понедельник проглотил ее объяснение, что она прогуляла репетицию из-за «прослушивания с целью приема в музгруппу». Не стоит так быстро придумывать новую историю, пока Гербер не успел переварить предыдущую.

– Так не может долго продолжаться, – говорю я.

Ее лицо принимает удивленное выражение. Она не привыкла к тому, чтобы я отказывалась. Да и все остальные к этому тоже не привыкли.

– Я понимаю. Больше не буду, клянусь. Помоги еще один раз. Пожалуйста! – умоляет она.

Мне это совсем не нравится. Мне не нравится, что Жасмин очень напряжена и кажется нервной. Это совсем не та Жасмин, что во время уроков выстукивает ритм песни, которая играет у нее в голове. Это не та девушка, которая, растянув сухожилие во время игры в софтбол, с гордостью запостила миллион фоток своей ступни, пока ее бинтовали. Сейчас она умоляет меня ей помочь и грызет ногти (от которых уже практически ничего не осталось).

– Ну пожалуйста, Рада… – умоляет она. – В последний раз.

Да, тут точно что-то не так. Но беда в том, что я слишком хорошо делаю свою работу и отмазка у меня уже готова. Она просто рвется наружу. Жасмин смотрит на меня умоляющим взглядом, и я сдаюсь.

– О'кей. Твое первое прослушивание прошло так хорошо, что тебя позвали на второе. И поэтому ты не смогла прийти на репетицию.

Жасмин с облегчением выдыхает:

– О господи, Рада, это идеальное объяснение. Спасибо огромное, я твоя должница.

Она разворачивается и уходит.

Не успеваю я сделать и трех шагов, как слышу шепот: «Рада! Рада!» Прячущаяся за кустом Мэдисон Грэм машет мне рукой. Что ей нужно? Я вчера отправила ей несколько сообщений от Джеймса. Такое ощущение, что я решаю одни и те же проблемы одних и тех же людей. Кажется, что лучшим моментом дня останется тот, когда Иззи ударила меня в бицепс.

– Привет! – говорит Мэдисон и затаскивает меня за куст. – Мне нужно, чтобы ты писала больше сообщений.

Да что же сегодня с людьми происходит? Почему они все время просят меня делать одно и то же? Почему их задания не заканчиваются, а продолжаются, словно это часть моей жизни?

В автомате для продажи газировки за определенные деньги тебе выдают бутылку, а не бесконечное количество бутылок. Что сегодня со всеми стряслось?

– Мэдисон, эта история длится уже несколько недель, – говорю я твердо. Я думала, что дело ограничится отправкой нескольких сообщений, но я занимаюсь этим уже три недели, и мне уже надоело писать любовные послания Мэдисон Грэм, которая мне на самом деле не очень уж и нравится. – Мне кажется, эту историю пора заканчивать.

На лице Мэдисон написано удивление. Она так же, как и Жасмин, считает, что я не могу отказать в помощи. Все думают, что имеют полное право просить меня об одолжении, а я должна заткнуться и им помогать.

– Рада, пожалуйста! Я не могу допустить, чтобы сообщения перестали приходить.

Мне ее жалко. Я понимаю, как над ней будут смеяться подруги, когда узнают, что она выдумала своего бойфренда.

– Эта история никак не кончается, – объясняю я. – Это не может продолжаться вечно. – Самое важное здесь то, что я не хочу этим вечно заниматься. – Тебе надо расстаться с Джеймсом.

Мэдисон в шоке.

– Но… я люблю его.

Слова «Я люблю его» она произносит совершенно искренне. И это уже полный дурдом. Мне хочется схватить ее за плечи, потрясти и пару раз шлепнуть по щекам, чтобы она наконец вернулась к реальности. Ты понимаешь, что Джеймс – это я? Ты в курсе, что мы стоим около школы, ты говоришь со мной, и меня зовут Рада Бурк, и пишу я тебе сообщения со своего номера телефона, который в памяти твоего телефона сохранен под именем Джеймс? Ты это понимаешь? Я знаю, что могу изображать из себя кого угодно, но ты должна понимать, что у тебя нет канадского бойфренда по имени Джеймс. Согласна?

Из-за кустов я вижу, что подружки Мэдисон ждут ее около скамейки и оглядываются по сторонам. Я понимаю, что пора идти в школу.

– Умоляю, – просит она. – Я сделаю все, что ты захочешь.

– О'кей, ладно. – Я хочу как можно быстрее от нее отделаться. – Во время обеда напишу, нормально?

– Ух! – с облегчением произносит она и вымученно улыбается. – На какую-то долю секунды мне стало очень страшно.

А мне, Мэдисон, было страшно целых пять минут. Ты и сейчас меня слегка пугаешь.

Мэдисон выходит из-за куста, а я остаюсь в укрытии, чтобы собраться с мыслями. День еще не успел начаться, а все уже идет наперекосяк.

– Рада!

– Ой!

Мне кажется, что я подпрыгиваю на несколько метров вверх. Если бы я держала в руках стакан с напитком, то точно бы облилась. Я оглядываюсь и вижу Шеллестеде. Она щурится и внимательно на меня смотрит. Странно, но ее сощуренный взгляд кажется гораздо более сильным, чем взгляд человека с широко раскрытыми глазами. Мне кажется, что от ее взгляда мой мозг начнет плавиться и вытекать через уши.

– И что это вы с мисс Грэм обсуждали, стоя за кустом?

– А-а-а…

В моей голове появляется сразу несколько вариантов объяснений. У Мэдисон порвались штаны, и я помогла закрепить рваную часть английской булавкой. Мы с Мэдисон делаем по биологии проект о кустарниках. Или мы с Мэдисон влюблены друг в друга и целовались, старая ты карга.

– Ничего, – тихо отвечаю я.

На губах Шеллестеде появляется презрительная улыбка.

– Ну тогда настало время зайти в школу и начать учебный день.

Она совершенно права. Никогда в жизни я не хотела так сильно оказаться в школе и начать учебный день. Я бросаюсь мимо Шеллестеде к дверям школы, словно там на первой переменке будут раздавать бесплатных единорогов. Школа. Да. Супер. Просто класс.

Примечание: если мысль провести время в школе кажется вам привлекательной, стоит всерьез задуматься о жизни.

12. Четверг, обед

Гарри Домашка выглядит ужасно. Уже на прошлом уроке я обратила внимание, что он все время молчит и даже ничего не бормочет себе под нос. Он уже давно отучился поднимать руку и отвечать на любой вопрос учителя, но всегда бормочет правильный ответ себе под нос. На прошлом уроке он просидел, положив лоб на руки и уставившись в пол.

Сейчас, во время обеда, он сидит в точно такой же позе. Я с промасленным пакетом, в котором лежат остатки жареного сыра, придвигаюсь к нему поближе. Он даже не поднимает голову.

– Как дела? – интересуюсь я.

– Никак, – отвечает он, не поднимая головы. – Скоро я умру. А так ничего особенного.

– В чем дело?

Гарри наконец поднимает голову и смотрит на меня.

– Вчера Шеллестеде вызвала в школу моих родителей и заявила, что меня могут исключить. Я сказал, что шпаргалки и советы, как решать те или иные задачи, можно найти в сети и делиться ими не запрещено. Но она говорит, что мне нельзя никому помогать в учебе. – Гарри смотрит мне в глаза. – Рада, она меня прикрыла. Моя песенка спета.

Мой мозг автоматически пытается придумать выход из ситуации, в которой он оказался. Кто самый сильный из всех тех, кто мне задолжал? Может ли Гарри попасть в класс от стоянки автобуса, не проходя мимо толпы учеников? Есть ли люди, способные отвлечь внимание Шеллестеде на ближайшие четыре месяца до окончания учебного года? Вот последнее вряд ли получится, думаю я, наблюдая за Шеллестеде, стоящей в конце столовой. Несмотря на то что она на нас не смотрит, я чувствую, что задыхаюсь от ее присутствия.

– Ты сказал родителям, почему этим занимаешься? – спрашиваю я.

Гарри смотрит на меня так, словно я сошла с ума. Его родители с него чуть ли пылинки не сдувают и оберегают от всего на свете. Он и солнца-то почти не видит. Если они вообще не будут отходить от него ни на шаг, то превратятся в два постоянно нависших над ним зонтика.

– Ты не представляешь, что сделают родители, если узнают, что меня в школе чморят. – Гарри начинает перечислять, загибая после каждого пункта очередной палец: – Они подадут на школу в суд. Они подадут в суд на родителей ребят, которые меня достают. Они будут писать об этом в сети. Они попытаются добиться, чтобы про это рассказали в местных новостях. Я их знаю. И еще они наймут людей, которые будут провожать и забирать меня из школы.

Я чуть не подавилась сэндвичем. Ничего себе! Нанять охрану для ребенка! Боже ты мой! Так где же те силы, которые должны проводить в жизнь и поддерживать антибуллинговую политику, когда нам просто необходима их помощь? Почему нельзя собрать родительское собрание и поговорить с теми родителями, которые позволяют своим детям чморить младших? Такое ощущение, что родители живут в полном неведении: они существуют во взрослом мире, а мы в своем детском, словно это две разные планеты. Такое ощущение, что из мира детей невозможно достучаться до мира родителей: с таким же успехом можно ходить в прачечную за продуктами.

– Ну и что ты собираешься делать? – спрашиваю я.

Он грустно улыбается:

– На самом деле хотел спросить тебя, что мне предпринять.

– А ты можешь сказать родителям, что тебе в этой школе слишком легко учиться? Что типа тебе не обеспечивают необходимую учебную обстановку? Может, тогда они переведут тебя в другую школу.

Он отрицательно мотает головой:

– Я уже об этом думал. В прошлом году мы с родителями объездили несколько частных школ. Все с виду прекрасно, но каждый раз, когда я заходил в туалет, то видел, как какой-нибудь здоровый дебил наезжает на ученика типа меня. – Он сокрушенно качает головой. – Куда бы я ни перешел, везде есть те, кто самоутверждается за счет младших.

– Но, по крайней мере, ты сможешь в новой школе начать с чистого листа. Ты сможешь опять продавать домашку. Там, по крайней мере, не будет Шеллестеде…

Гарри прерывает меня на полуслове. Он так расстроен, что покраснел.

– Ты не понимаешь. В другой школе все будет то же самое. Я это уже проходил. Все это потому, что я такой, какой есть. Я просто умный мелкий пацан, на которого все наезжают. Я не могу резко поглупеть. Я не могу за ночь вырасти на несколько сантиметров. Во всех школах есть хулиганы. И у меня с ними всегда будут проблемы.

Я не знаю, что ему ответить. Общество не в состоянии разрешить его вопрос. Все человечество не может найти ответ на этот вопрос.

– Так что нет смысла менять школу, – говорит он в заключение. – Здесь у меня, по крайней мере, есть друзья.

Я понимаю, что он имеет в виду меня. Меня, а также суперразговорчивого ученика из шестого класса по имени Форрест и Лейлу Маршан, которая просто добрый ангел, и кажется, что у нее крылья с нимбом вырастут. Я не знаю, чем Форрест или Лейла смогут ему помочь, но я для него готова пойти на многое.

Мы с Гарри доедаем обед, и нас в принципе никто не беспокоит. Один раз Тэй пытается привлечь мое внимание и машет рукой, но я киваю в сторону Шеллестеде и качаю головой. После еды я иду относить мусор и поднос. Софи встает из-за стола сразу после меня, и векторы наших путей пересекаются около мусорки.

– Привет! – шепчет она. Наверное, чтобы я поняла, что у нас с ней не случайная встреча.

– Как дела? – шепчу я в ответ.

Видно, что Софи в радостном возбуждении.

– Шаг Первый прошел отлично. На всех произвела впечатление история про банк. Но наше танцевальное мероприятие состоится уже меньше чем через две недели. Где Шаг Второй?

Я пока еще не продумала в деталях, каким будет Шаг Второй, но он уже начинает вырисовываться. Я наклоняюсь к ее уху и шепчу:

– Надо продать то, что ты умеешь делать.

13. Четверг, вечер

Я сижу на своей кровати и слушаю в трубке короткие гудки. Уже минут десять я пытаюсь дозвониться. Слышу короткие гудки и тут же перезваниваю. Пока не дозвонилась. За это время я успела подготовиться и отрепетировать то, что надо сказать.

Мам, привет! Когда приедешь нас навестить? Нет, это слишком навязчиво, мама не любит резких и прямых вопросов. Мам, Мэйби говорила, что ты приедешь нас навестить! Нет, не надо сразу пускаться в карьер и говорить о главном. Лучше всего сперва спросить, как идут дела на ферме. Привет, мам! Как там поживают твои цыплята? Уже лучше, но я не хочу говорить про цыплят.

Привет, мам! Я очень скучаю. Возвращайся навсегда. Обещаю, что папа изменится. Скорее возвращайся и снова стань нашей мамой.

Тут я слышу долгие гудки. Я дозвонилась! Практически сразу трубку снимают, и раздается мужской голос: «Да?»

– А-а-а, здрасьте… – Я не была готова, что кто-то ответит. Я начинаю нервничать. – А можно поговорить с Сюзанной?

– Не знаю, сейчас посмотрю. А кто ей звонит?

Мне стыдно, что я отнимаю время у незнакомого человека и занимаю линию.

– Это ее дочь.

– Подождите, пойду ее поищу.

Я слышу, что трубку на что-то кладут. Полная тишина в течение минуты. Я уже почти начинаю сожалеть, что вообще позвонила. Может, я отрываю маму от чего-то важного? Может, ей не понравится, что я ей звоню? Может, мне сейчас лучше вообще повесить трубку?

– Мэйбс? – слышу я в трубке запыхавшийся мамин голос.

Ой-ой-ой, зачем я это сделала?

– Нет, это Рада.

Я ужасно боюсь, мама расстроится, что звонит не Мэйби, но у мамы, кажется, довольный голос.

– Привет, заяц! Моя радостная Рада! Я рада-радешенька тебя слышать. – Потом она переходит на серьезный тон: – Почему ты звонишь? Все в порядке?

– Да, я просто хотела узнать… просто хотела с тобой поговорить.

– А, ну это прекрасно! – В ее голосе чувствуется облегчение. – Послушай, сейчас не лучшее время для разговора. У меня буквально одна минута, а потом надо бежать, но все равно расскажи, что там у вас происходит. Как твои дела?

– Хорошо.

Так много всего произошло с момента нашего последнего разговора. Мама, я начинаю дружить с двумя самыми популярными девочками школы. Иззи играет в футбол и софтбол, а Софи ходит на кружок танцев, и я помогаю им решать их проблемы. И я обязательно поработаю над папой, чтобы ты в него снова влюбилась.

– Мэйби говорит, ты приедешь нас навестить.

– Она не должна была об этом никому говорить. Все еще пока не окончательно решено. – В голосе мамы слышатся нотки недовольства.

– Не волнуйся, мама, папе я ничего не расскажу. – С гордостью могу констатировать, что ни разу в жизни не передавала папе то, что мама хотела от него скрыть. – Но ты же приедешь, верно?

– Да, – говорит мама после короткой паузы. – На этой неделе забронирую билет. Как только он у меня будет, я сразу сообщу твоему отцу. – Она снова на некоторое время замолкает. – Мы с ним… должны встретиться и кое-что обсудить.

Я не могу скрыть ликования.

– Ура! Мама! Скорее бы!

– Послушай, – говорит она, – мне пора. Извини, что сейчас не могу больше говорить, но обещаю позвонить, как только буду знать дату прилета. Очень по тебе соскучилась, заяц! Я тебя люблю. – В трубке раздаются звуки чмоки, и наш разговор заканчивается.

Я вешаю трубку. Я чувствую себя счастливой и одновременно недовольной. Я никак не могу вдоволь наговориться с мамой. Я говорю с ней ровно столько, чтобы вспомнить, как сильно мне ее не хватает. Мама сама регулярно звонит раз в неделю, но в эти дни Агнес и Мэйби ждут своей очереди поговорить с ней, а иногда около телефона маячит и папа в ожидании того, когда мы передадим ему трубку, чтобы по-быстрому обсудить с мамой вопрос… финансов или чего-то в этом роде. Я не знаю, о чем они там говорят, потому что папа выгоняет нас из комнаты и говорит большую часть времени тихим голосом. Иногда, правда, он орет: «Я этого точно не говорил!» или «Не вешай трубку… Проклятье!».

Вот когда мама приедет домой, у нас точно будет время поговорить. Ей не надо будет кормить цыплят или строить печи для обжига керамики и вообще не надо будет никуда бежать. Агнес и Мэйби не будут надо мной виснуть. Мы будем разговаривать лицом к лицу, я ее буду видеть и чувствовать. И, если я сделаю все правильно, она захочет остаться.

14. Пятница, первый урок (математика)

Мэдисон, у меня серьезные проблемы со здоровьем. Самые большие, какие могут быть.

Я разрываю с тобой отношения, чтобы не делать тебе больно.

Я всегда буду тебя любить, но ты больше обо мне ничего не узнаешь.

Прощай, любовь моя…

Софи Нельсон, консалтинговые услуги по выбору одежды для родителей

Вы занятой родитель, у которого нет времени, чтобы купить себе новую одежду?

Ваши дети говорят вам, что им не нравится, как вы одеваетесь?

Не настало ли время сменить свой лук?

Софи придет на помощь!

Фэшн‑эксперт Софи Нельсон предлагает свои услуги в качестве консультанта по подбору одежды, личного шопера и стилиста для родителей, стремящихся изменить свой имидж.

Доступные цены. Подробности и запись по телефону.

Софи Нельсон, фэшн‑консалтинг:

«Мы помогаем родителям выглядеть менее старомодно»

Ребекка, я тщательно обдумала твою проблему и должна тебе сказать, что не знаю, как ее решить. Никто не будет называть тебя Реббой. Этого просто не произойдет. Предлагаю откликаться на имя Бекки.

Проект Гарри

• Враги

Рассел Шарп и козлы‑восьмиклассники

Сильные стороны: сильные ребята. Еще: высокие, тяжелые, подлые и их много.

Слабые стороны: легко сбить с толку, у них постоянно проблемы.

Стратегия: избегать. Если возможно, подтянуть Шеллестеде.

Переутомленные восьмиклассники

Сильные стороны: их вообще ничего не волнует.

Слабые стороны: двигаются медленно, почти всегда голодные, сложности с концентрацией внимания на долгое время.

Стратегия: «Эй, глянь, что там!» Подкупать шоколадками.

Качки‑энтузиасты

Сильные стороны: физически сильные, энергичные, любят все время бить людей.

Слабые стороны: на самом деле неплохие, но страдают от безделья.

Стратегия: уворачиваться.

Рандомные придурки

Сильные стороны: непонятно кто, непонятно, когда появляются, полная неожиданность.

Слабые стороны:?

Стратегия:?

• Особо опасные ситуации

До школы (решение: приходить в школу раньше, может, на какую‑нибудь секцию или кружок. Танцевальная команда?)

На переменах (сопровождение, охрана, кто?)

Обед (пересесть за другой стол, за которым больше людей? который ближе к двери?)

Спортзал (носить спортивную форму под обычной одеждой, чтобы не заходить в раздевалку. Стараться меньше потеть. После занятий надевать обычную одежду на спортивную форму)

После школы (?)

• Самооборона

Свисток/сирена

Спрей от насекомых (как газовый баллончик, только не такой запрещенный)

Развить плохой запах изо рта?

• Возможные союзники

Тэй: он может попросить качков не распускать руки

Иззи: не могу понять, что именно она может сделать, но чем‑то она точно может быть полезна

Эвелин Ферсцт?

15. Пятница, обед

Я иду к столу, за которым сидит Гарри, обсудить с ним, что я написала, и слышу, как меня окликает Софи.

– Эй, Рада!

Она делает мне знак рукой, предлагая присоединиться к компании за ее столом, за которым сидят ребята из ученического совета и девочки из кружка танцев. Зачем я нужна там Софи? Мое место явно не с такими людьми. Мое место в углу, с Гарри и его сардинами. Я собираюсь помахать Софи в ответ и сесть за стол с Гарри, но она снова меня зовет.

– Рада! – кричит Софи и настойчиво машет рукой.

О'кей, я не буду игнорировать приглашение Софи Нельсон. Правда, я не понимаю, зачем она все это затеяла. Сомневаюсь, что она хочет обсудить со мной личные проблемы в присутствии своих друзей. Может, она хочет помочь мне в смысле расширения моего круга общения? Если так, то это, конечно, мило, хотя у меня нет никакого желания познакомиться сразу со всеми членами кружка танцев. Танцевальная команда школы «Эльмхейвен» занимает семнадцатое место в рейтинге школьных танцевальных коллективов штата, но, по моему мнению, девочки из этой команды занимают первое место в мире по неискренности. Я даже не уверена в том, что глаза Каролины Фиггис способны смотреть прямо, потому что она всегда смотрит на людей искоса.

Я подхожу к их премиальному столу и говорю:

– Привет.

Вид у Каролины Фиггис такой, будто ей под нос сунули грязный и вонючий носок. Подружки Каролины, Дезире Адамо и Ханна Конли, поднимают брови и обмениваются ухмылками. Софи вскакивает с места, целует воздух около моих щек, хватает меня за руку и усаживает на стул.

– Рада хочет участвовать в работе комитета по украшению зала перед вечером танцев, – говорит Софи. – Это же просто класс, верно?

Что-что? Я не испытываю ни малейшего желания обсуждать с ними, как они собираются украшать зал для танцев. Но, с другой стороны, мои чувства не играют никакой роли, когда Софи хочется найти понятную всем причину, по которой она со мной общается. Поэтому я улыбаюсь как человек, у которого, кроме украшения зала перед танцами, в жизни нет никаких других интересов.

– Ага, класс, – соглашается Ханна голосом, полным сарказма.

Послушай, Ханна, не заставляй меня при всех напоминать тебе одно одолжение, которое я тебе сделала. Королева Каролина очень разозлится, когда узнает, кто писал про нее всякие гадости на стене в туалете.

Софи не обращает внимания на сарказм Ханны и поворачивается ко мне.

– Мы только что начали собрание, так что ты ничего не пропустила. Рич, так что ты там говорил?

– Нам надо выбрать запах, символизирующий весну, – говорит президент ученического совета Рич Савой. – Мне кажется, что запах – один из важнейших элементов этого мероприятия. На следующий день после танцев никто и не вспомнит, что там висело на стенах. А запах останется в памяти людей на долгие годы.

Дезире не согласна с этим утверждением:

– Все будут помнить, что висело на стенах, потому что останутся фотографии. А запах сфотографировать невозможно.

Я смотрю на Гарри – он сидит за нашим столом одинокий и беззащитный. Он отрывает глаза от своего телефона и видит, что я сижу рядом с Софи. Я машу ему рукой, но он не отвечает. Я обращаю внимание, что Шеллестеде почему-то не видно на ее боевом посту в столовой. Я не знаю, где она, но надеюсь, что своим неусыпным оком она следит за Гарри так же, как следила за ним, стремясь уличить в том, что он продает домашку.

– Мне абсолютно без разницы, – растягивая слова, произносит Ханна. – Главное, чтобы рисунки были не пастелью. Пастель уже не в моде.

Каролина Фиггис сидит напротив Софи и смотрит на меня с неприязнью. Каролина и Софи дружат с девяти лет. У них не было такого периода, когда они переставали общаться из-за появления новых друзей. Неужели гламурная королева Каролина, популярная девочка, которой все завидуют, думает, что я могу негативно повлиять на ее отношения с Софи? Она явно недовольна моим присутствием, на ее лице недоуменное выражение, словно она хочет спросить меня: «А ты что тут вообще делаешь?»

На самом деле я тоже не совсем понимаю, что делаю в этой компании. Ну то есть я знаю: все собрались обсудить, какие украшения купить для спортзала, но у меня нет по этому вопросу никаких соображений. Но пока я сижу и слушаю бесконечные доводы за и против украшения спортзала воздушными шарами, постепенно начинаю въезжать в тему. Когда переходят к обсуждению света, у меня возникает мысль.

– Может, украсить столы новогодними гирляндами? – предлагаю я. – Их даже и покупать не надо, люди могут из дома принести.

Президенту ученического совета Ричу нравится мое предложение.

– Вы слышали? – говорит он. – По-моему, отличная идея. Можно легко принести гирлянды из дома. И это украшение ровно ничего не стоит.

– В сочетании со скатертями в весенних цветах! – возбужденно говорит Софи. – По-моему, будет изумительно смотреться.

Эй, Каролина. Я скажу тебе, что я здесь делаю: вместе с моей подругой Софи Нельсон сижу на встрече комитета по украшению спортзала для танцев. Веду себя как обычный человек, у которого есть обычные хобби и увлечения. Спокойно ем свой обед. И фиксерством вообще не занимаюсь.

И тут появляется Мэдисон. Она врывается в столовую. Лицо у нее красное, а выражение его самое расстроенное. Сперва она направляется прямиком к тому столу, где я обычно сижу, но, увидев, что меня там нет, оглядывается, замечает меня рядом с Софи и поворачивает ко мне.

Черт возьми эту Мэдисон Грэм. Когда я сижу за столом с премиальной публикой, ей надо обязательно найти меня и закатить сцену. При ее приближении я встаю, и мы оказываемся с ней лицом к лицу.

– Мне надо с тобой поговорить, – рычит она.

Все сидящие за столом с интересом наблюдают за этой сценой.

– У-у-у, кажется, любовнички повздорили, – шепчет Ханна, и Каролина смеется.

Решено: я убью Мэдисон.

– В коридор, – приказываю я ей спокойным тоном.

От разных столов слышится «О-о-о!», и нас провожают несколько десятков пар глаз.

В коридоре Мэдисон резко поворачивается ко мне.

– Убийца! – произносит она.

Что? Неужели она смогла прочитать мои мысли? Ведь я только что решила ее убить.

– В чем дело? – спрашиваю я.

– Не изображай из себя невинность! Ты его убила!

О чем это она?! Я понятия не имею… Стоп, секундочку. О боже! Теперь я понимаю, о чем она. Она имеет в виду сообщение, которое утром получила от Джеймса. Я поднимаю руки ладонями вперед в знак того, что я ни в чем не виновата, и, стараясь сохранять спокойствие, говорю:

– Мэдисон, я никого не убивала. Джеймс – выдуманный персонаж. Его не существует.

Такое ощущение, что она меня не слышит. Она еще ближе подходит ко мне. Теперь я держу руки в оборонительной позиции.

– Я бы сделала для тебя все, о чем бы ты меня ни попросила, – шипит она. – Но ты решила его у меня отнять.

Я вижу, что ее глаза светятся нездоровым блеском. Почему сейчас рядом никого нет? Неужели никому не нужно одолжение? Где Жасмин, которой наверняка нужна новая отмазка? Где Шеллестеде, которая так стремится меня поймать и наказать? ЭЙ, ВОТ Я, ПОЙМАЙТЕ МЕНЯ, ПОЖАЛУЙСТА.

– Мэдисон, – говорю я громким голосом, – успокойся. Ты слишком серьезно к этому относишься…

Но эта сумасшедшая меня не слушает. Она улыбается, демонстрируя мне свои блестящие зубы.

– Нет, Рада, ты его у меня отняла, и за это я кое-что отниму у тебя.

Она хочет у меня что-то отнять? Она совсем рехнулась. Раньше я очень расстраивалась, что у папы и Агнес аллергия на животных, поэтому мы не можем завести ни кошку, ни собаку, но вот прямо сейчас очень рада, что у нас нет домашних животных и мне не надо беспокоиться за их жизнь.

– Ты это о чем? – нервно уточняю я.

Мэдисон привстает на каблуках, и на ее лице появляется довольное выражение.

– Скоро узнаешь.

Ничего себе! У меня нет никакого желания это узнавать. У меня даже нет желания думать о ее угрозах, но тем не менее я вижу перед глазами свою любимую мягкую игрушку зайца Отиса с петлей на шее и крестиками вместо глаз. Я иду на попятную:

– Послушай, Мэдисон, погоди. Джеймс еще не умер. Он очень болен, но жив. Вам обоим надо расслабиться, и мы с тобой все это проговорим в понедельник…

Выражение ее лица мгновенно меняется, и в глазах появляется надежда.

– Ты его вернешь? Серьезно? Спасибо, Рада, спасибо, спасибо, спасибо!

Прошло мгновение, и мы снова подруги. Всего две секунды до этого она мне угрожала, а сейчас, подумать только, меня обнимает. Но когда она перестает меня обнимать и отстраняется, я вижу в ее глазах искорки сумасшествия.

– Ты обещаешь, что вернешь его? – требовательно спрашивает она.

Нет. Я не хочу его возвращать. Мне уже все это ужасно надоело. Мэдисон надо отдохнуть от своих фантазий и вернуться ко всем нам в эту полную разочарований реальность. Мне так не хочется обещать ей то, чего я потом не собираюсь делать. Не врать – одно из моих правил. Отмазки, объяснения, алиби, но не вранье.

Но иногда приходится нарушать правила.

– Обещаю, – говорю я ей. – Я верну твоего Джеймса.

16. Пятница, вторая половина дня

Мэйби, Агнес и я обсуждаем на чердаке план подготовки к приезду мамы.

Мэйби, скрестив по-турецки ноги, сидит на своей кровати. Вокруг нее завал книг, бумажек и одежды. Я расположилась в кресле-мешке, а Агнес играет на полу с маленькими круглыми магнитами, которые купила в хозяйственном магазине. Я рассказываю им о своем разговоре с мамой.

– В общем, она сказала, что обязательно приедет, а когда именно это произойдет, узнает на следующей неделе.

Мэйби складывает руки на груди и закатывает глаза.

– Мне она сообщила то же самое. Мы об этом уже знаем.

Ей не понравилось, что я сама позвонила маме, а не стала дожидаться нашего еженедельного звонка. Я прекрасно понимаю, что чувствует моя старшая сестра. Нахожу в телефоне заметки по поводу операции «Мама».

– У нас нет времени на споры, согласны? Нам много чего надо сделать до ее приезда.

Агнес молчит. Она пытается соединить два магнита, которые отталкиваются друг от друга. Я уже готова начать зачитывать то, что написала, но тут Агнес тихо спрашивает:

– А что, если папа не хочет, чтобы мама возвращалась?

Мэйби отвечает на этот вопрос медленно и членораздельно, словно Агнес три года:

– Папа хочет, чтобы мама вернулась домой. Он был против, чтобы они расставались. Именно она ушла от него, а не наоборот.

– Я это знаю, – говорит Агнес. Она переворачивает один из магнитов, и они моментально прилипают друг к другу. Она снова их разъединяет. – Мне кажется, что сейчас он очень на нее зол.

Мэйби смотрит на меня, и в ее взгляде я читаю: «Ну я же тебе говорила, что ей ничего не стоит рассказывать». Я быстро отвечаю на вопрос младшей сестры:

– В любом случае нам надо уже сейчас начинать заниматься папой. Ему нужен новый гардероб. Моя подруга Софи может помочь ему подобрать новую одежду, она в этом специалист.

Да, настала пора фэшн-эксперту Софи Нельсон начать работу с родителями. После школы я передала ей записку, и через десять секунд она отправила на мой телефон длинный ряд эмоджи, изображавших разные степени радости.

Агнес нравится моя идея, но Мэйби относится к ней скептически.

– Ну, это всего лишь одежда, – говорит она. – Что мы будем делать с его характером и дурными привычками?

У меня уже готов ответ.

– Мы можем с ним договориться, что за каждую плохую привычку, от которой он избавится, мы готовы избавиться от какой-нибудь из наших плохих привычек. Например, если он перестанет причмокивать, то ты, Мэйби, перестанешь бормотать себе под нос. Или если он перестанет ныть и ворчать, то Агнес больше не будет делать так, чтобы срабатывала пожарная сигнализация.

– Да это всего два раза было! – протестует Агнес. – И я не устраивала пожар. Я пыталась снять детектор дыма, чтобы его разобрать и посмотреть, что там внутри.

– Хорошо, а от какой плохой привычки можешь избавиться ты? – спрашивает меня Мэйби.

Отличный вопрос. Что из того, что я делаю, раздражает папу? Я могу перестать подбрасывать и ловить бутылки с водой или газировкой. У меня все равно не получается их красиво ловить. Я могла бы перестать громко рыгать на людях. Могу начать мыть за собой посуду, а не оставлять ее в раковине.

– Можешь перестать следить за людьми, – произносит Мэйби. – Вот это окружающие точно бы оценили.

– Можешь перестать перебивать, – добавляет Агнес.

– И подслушивать, – говорит Мэйби.

О'кей, я вас поняла. У меня действительно есть некоторые не самые лучшие черты. Но Агнес еще не закончила.

– И ты можешь перестать заниматься фиксерством и пытаться все исправить.

– Да, вот это по делу, – соглашается Мэйби.

Ничего себе! Ну это просто смех! Я точно знаю, что ни Агнес, ни Мэйби не хотят, чтобы я перестала быть фиксером. Кто придумал план, как можно изменить папу? Я! Кто помог Мэйби тайком выйти из дома на Хеллоуин, чтобы провести время с подругами? Кто помог Агнес убедить папу, что она не использует сушильную машину в качестве центрифуги?

– Давайте обсудим это потом, – предлагаю я. – Главное – что мы достигли принципиального согласия. Мы избавимся от плохих привычек, если папа согласится избавиться от привычек, которые не нравятся нам?

Сестры кивают в ответ. Отлично, по этому пункту у нас нет разногласий.

Наше совещание заканчивается. Агнес спускается вниз в свою лабораторию, а я поднимаюсь в спальню, чтобы сделать домашку. Я открываю книгу, смотрю на страницу, но не читаю. Я думаю о магнитах, которые крутила в руках Агнес. Вспоминаю, как сестра пыталась соединить магниты сторонами, которые отталкивали друг друга. Каждый раз после того, как Агнес соединяла их, магниты тут же разъединялись. Агнес неоднократно пыталась присоединить магниты друг к другу, но ей так и не удалось это сделать, потому что существует следующий научный факт: невозможно соединить неправильные концы.

17. Суббота

Мы с папой бродим по большому залу, в котором проходит День науки начальных классов. Агнес участвует в этом мероприятии.

Вокруг нас третьеклассники и четвероклассники расставляют свои плакаты, написанные до смешного кривым почерком, а также сделанные из папье-маше модели Солнечной системы и вулканов, которые в отличие от экспериментов Агнес с унитазом совершенно безобидны. Агнес попросила нас с папой ей не мешать, пока она устанавливает свой экспонат: автомат, раздающий шарики жевательной резинки и демонстрирующий при этом три закона движения Ньютона. Это сложная конструкция, похожая на модифицированную мышеловку. Если бросить в специальную щель монету в двадцать пять центов, она ударит по рычагу, который надавит на что-то еще, и потом, словно падающие костяшки домино, один за другим сработают еще семьдесят пять потайных устройств, после чего из диспенсера выпадет шарик жвачки.

Помнится, что моим научным проектом в четвертом классе было растение, которое я ненароком сожгла под слишком сильным светом лампы.

Я надеюсь, что научный эксперимент Агнес пройдет успешней, чем наша с ней попытка во время поездки сюда на машине убедить папу, что ему надо обновить гардероб.

Гипотеза: папа будет выглядеть в глазах мамы более привлекательно, если станет лучше одеваться.

Что для этого необходимо: папа, новая одежда, желание папы обновить гардероб.

Как все это происходило:

Сидя на переднем пассажирском сиденье, я сказала следующее:

– Папа, тебе нужна новая одежда.

– Нет, не нужна, – незамедлительно ответил он.

Ладно, в данном случае папа продемонстрировал нам действие первого закона механики Ньютона: он будет инертным и не сдвинется с места, пока его не подтолкут.

– Папа, в новой одежде ты будешь выглядеть привлекательней, – произносит Агнес с заднего сиденья, прилагая силу, которая может сдвинуть с места папу.

Но тот демонстрирует нам работу принципа сопротивления:

– А чем вам не нравится моя одежда?

– Она немного старомодная, – добавляю я новый аргумент.

– Мне такая нравится, – заявляет папа, и на этом разговор заканчивается.

Вывод: папа не собирается покупать новую одежду. Сила инерции победила.

Пока мы с папой нарезали круг по залу, Агнес успела собрать свой агрегат и начала тестировать его работу. Рядом с ней стоит темноволосая женщина в очках. Женщина слушает, как Агнес дает ей математическое объяснение работы собранного ей аппарата.

– Монета в двадцать пять центов весит 5,7 грамма и своим весом давит на рычаг, который отходит от точки опоры на необходимое расстояние.

Женщина кивает:

– Как ты определила это расстояние? Ты знала его с самого начала или пришла к этому опытным путем?

– Путем проб и ошибок, – вступает в разговор папа. – Это две вещи, которые у меня получаются в жизни лучше всего. – И он протягивает женщине руку.

О-о-о-о-о не-е-е-е-ет! Все вдруг начинает происходить словно в замедленной съемке. Я представляю себе, как бросаюсь между папой и этой женщиной, чтобы помешать им пожать друг другу руки. Но она уже успела протянуть руку и сжимает папину ладонь. Опозда-а-а-а-а-а-а-ала!

Женщина трясет папину руку:

– Кажется, вас зовут Дэн? Я Трейси Ривера, учительница Агнес по математике. Мы пару месяцев назад говорили с вами по телефону…

Агнес как-то скукоживается и делает несколько шагов в сторону, чтобы ее не было видно.

– А, точно, – произносит папа. – Кажется, мы тогда говорили по поводу нитрата калия. Еще раз приношу свои извинения.

Несмотря на то что тогда Агнес могла запросто взорвать всю школу, по голосу папы не скажешь, что он сейчас очень переживает по этому поводу. И он внимательно рассматривает мисс Риверу. Но смотрит он на нее не пытливым Взглядом Адвоката. Этот взгляд называется «Я иногда забываю, что папа – мужчина, пока не замечаю этот взгляд». От того, как он смотрит на мисс Риверу, мне хочется вырвать свои глаза и охладить их под струей холодной воды.

Агнес могла бы мне помочь, но она упилила в сторону аварийного выхода. В принципе у нее хорошие инстинкты: когда ничего уже больше сделать нельзя, надо включить аварийную сигнализацию и валить.

Я нагоняю сестру около дверей аварийного выхода.

– Это катастрофа, – сообщаю я ей. – Папа флиртует с твоей учительницей. Мы должны это остановить.

– Да они просто говорят, – возражает Агнес.

Агнес делает вид, что ничего не замечает и ничего не понимает.

– Нет, – говорю я. – Они не просто говорят. Они разговаривают, улыбаются и смотрят друг другу в глаза. И гляди, он прикоснулся к ее руке! Надо немедленно что-то делать!

Я не отрываю взгляда от папы и мисс Риверы, но Агнес больше интересует, что какой-то ребенок засовывает монету в ее автомат по продаже жвачки. Даже если Агнес не возьмет первое место на этом Дне науки (а она всегда выигрывает на таких мероприятиях), она неплохо заработает на жвачке.

– Что ты хочешь, чтобы я сделала? – спрашивает сестра.

Не надо быть гением, чтобы ответить на этот вопрос.

– Иди к ним! Отвлеки их! Прерви их разговор!

– Папа говорит, что прерывать невежливо, – возражает Агнес.

– Ну и что? Он не должен флиртовать с женщинами! Он женатый мужчина!

Агнес возвращается к своему экспонату, а папа и мисс Ривера продолжают мило болтать. Я решаю, что никак не могу изменить эту ситуацию, отхожу в сторону и сажусь рядом с мальчишкой, который выставил лабиринт для мышей. Но вместо живых грызунов в нем резиновые мыши. Парень объясняет учительнице, что настоящие мыши сбежали куда-то и теперь весь его дом страшно воняет.

Трагический рассказ о побеге и смерти мышей прерывает знакомый голос:

– Привет. Твоя сестра тоже что-то выставила?

Это Гарри Домашка.

Он пододвигает стул и садится рядом со мной. Я рада его видеть. Я совсем забыла, что у него есть брат, который на год младше Агнес. Наверное, его брат сидит за одним из столов, на которых ученики демонстрируют собранных из разных деталей роботов.

– А где твой брат? – спрашиваю я его.

– Андерсон? А вон он. – Гарри показывает на худосочного мальчонку с копной рыжих волос, стоящего перед мертвым растением с трагическим выражением лица. Я сочувствую его брату. Судя по всему, у меня с ним много общего.

Родители Гарри фотографируют Андерсона и его «научный экспонат». Его мама и папа – худые, невысокие, в очках и с тронутыми сединой волосами. Цвет их волос я назвала бы «соль с перцем». Родители Гарри очень похожи друг на друга, и при первом же взгляде на них складывается ощущение, что они пара. Они полная противоположность противоположностям.

– Ты пойдешь на танцы? – спрашивает меня Гарри.

Я громко смеюсь. Ну Гарри и рассмешил! Зачем мне идти на эти танцы? Танцы – это развлечение для популярных ребят, и если я приду на эти танцы, то буду все время подпирать стену где-то в углу. Кстати говоря, этой весной танцы вообще могут не состояться, если я не придумаю, как помочь Софи вернуть в кассу собранные на них деньги.

– Я сказал что-то смешное? – обиженным тоном спрашивает Гарри. – Ты все-таки входишь в состав комитета по украшению зала.

Это точно. Он видел, что вчера во время обеда я сидела за столом юных интерьерных дизайнеров, обсуждавших запахи.

– Да, но совершенно не потому, что мне хочется быть членом этого комитета. У меня свои деловые цели.

– Вот как.

Такое ощущение, что его расстроил мой ответ. Я думаю о том, что он, может быть, хотел попросить меня о каком-нибудь одолжении, связанном с этими танцами. Может, Гарри кто-то нравится и он хочет понять, пошла бы эта девочка танцевать с ним. Может быть, он хотел попросить меня быть сводницей. Я пока еще не нашла решения, как спасти его от хулиганов, но могла бы посодействовать устройству его личной жизни.

– А почему ты спрашиваешь? – интересуюсь я. – Ты собираешься на эти танцы?

Он скромно смотрит себе под ноги:

– Ну, я пошел бы, если бы какая-нибудь подходящая девочка согласилась со мной пойти.

Какая-нибудь подходящая девочка. Кто же это может быть? Я не могу представить себе такую девочку. Не знаю, есть ли у него такая девочка на примете или ему нужно помочь эту девочку найти. Интересно, какая бы девочка из нашего класса могла бы подойти Гарри? Наверное, та, которая: а) хорошо понимает математику, б) симпатизирует мальчикам младше ее. Я пока не знаю, что это за девочка, но подумаю.

К слову, о влюбленности. Я вижу, что мисс Ривера вьется слишком близко от стенда с аппаратом Агнес, и чувствую, что мне пора появиться там и помешать ее общению с папой.

– Мне надо идти и проследить, чтобы папа не попал в дурацкую ситуацию, – говорю я Гарри и встаю. – Увидимся в понедельник.

Гарри выставляет вперед сжатый кулак, чтобы я ударила в него своим кулаком.

– Увидимся.

Гордый папа расхаживает около аппарата Агнес и разговаривает со всеми так, словно сам его сконструировал.

– Для создания этой машины нужно хорошее знание математики. Монета в двадцать пять центов весит определенное количество граммов, следовательно рычаг должен весить меньше… – вещает он.

В это время Агнес пересчитывает деньги, которые она переложила в деревянную коробку. Она за час прилично заработала, и я думаю о том, что если бы Софи имела такую машину, то смогла бы решить все свои финансовые проблемы за эти выходные.

Мисс Ривера стоит рядом, но, к счастью, разговаривает с какими-то другими родителями. К несчастью, папа постоянно на нее посматривает.

– Пап, – говорю я. – Пап. Эй, папа.

Он засмотрелся на учительницу Агнес. Не знаю, что он в ней нашел. Она довольно миловидная, и кажется, что и характер у нее неплохой, но ничего особенного в ней нет. Ей далеко до мамы.

– Папа. Пап. Папа! Может, по пути домой мы остановимся где-нибудь поесть? Папа! – Я не отстаю от него до тех пор, пока он наконец не замечает, что у него есть еще одна гениальная дочь.

– Хм, – задумчиво говорит он. – Может быть, ты права. Мне, наверное, действительно нужна новая одежда.

18. Воскресенье

Вместе с папой и Софи Нельсон мы тусим в торговом центре. Я даже не могла себе представить, что однажды смогу сказать: «Вместе с папой и Софи Нельсон мы тусим в торговом центре». Но Софи нужны деньги, а моему папе – новая одежда. Как и предлагал Бакстер, Софи продает свой опыт. Может быть, сегодня папа впервые в жизни купит себе пару джинсов не светло‑голубого цвета и не огромного размера.

Как мы и договаривались, ровно в полдень Софи ждет нас около места, где продают йогуртовое мороженое. Она пришла раньше назначенного времени. Она всегда приходит на встречи чуть раньше оговоренного времени (это одна из причин, по которой ее считают такой безукоризненной). На Софи блейзер и юбка.

Она улыбается и машет нам рукой.

– Привет!

Потом целует воздух около моих щек.

– Привет, Софи. Это мой папа. Папа, это Софи.

Фэшн-эксперт знакомится с фэшн-идиотом. Они пожимают друг другу руки.

– А твоя мама к нам присоединится? – спрашивает папа. – Рада говорила, что она может составить нам компанию.

Софи закатывает глаза:

– Она не смогла удержаться и уже шопится.

Мы садимся вокруг стола и разрабатываем план атаки.

– Я хотела предложить начать с обуви, потому что обувь – это основа костюма, – говорит Софи. – У многих пап всего две пары обуви: те, в которых они ходят на работу, и кеды. Этого явно недостаточно.

Папу приятно удивляет здравый подход Софи.

– Софи, – произносит он, – мне кажется, что консультирование родителей по поводу одежды – прекрасная идея.

Ну что ж, папа, приятно слышать, что в моей голове рождаются неплохие идеи. Впрочем, придумать эту идею мне помог Бакстер…

– Спасибо, – радостно отвечает Софи. – И спасибо, что стали моим первым клиентом.

До того как мы идем в сами магазины, Софи задает папе кучу вопросов и записывает ответы в маленькую записную книжку. Сперва она задает чисто технические вопросы: папины размеры, а также цвета и оттенки, которые ему нравятся. Потом переходит к более абстрактным вопросам:

– Что одежда, на ваш взгляд, должна говорить о вас и вашем характере?

Я ожидаю, что папа ответит в стиле: «Привет! Я рубашка! Пожалуйста, надень меня на торс. Я тебя согрею». Но на этот раз обходится без ерничества.

– Я хотел бы, чтобы моя одежда передавала следующее: «Этот человек поможет вам в решении сложных проблем налогового характера».

Софи кивает:

– Значит, вы хотите, чтобы ваша одежда говорила о том, что вы умный.

– Да.

– И ответственный.

– И это тоже.

– И может, еще то, что вы в некоторой степени герой.

– Возможно, – говорит папа с довольным видом. – Да, именно так.

Софи заканчивает опрос, и мы заходим в первый магазин. Это обувной.

– Вот эту пару обуви вы, наверное, носите уже некоторое время, – тактично произносит Софи. – Скажите, а что именно в этих ботинках вам нравится? Комфорт? А стиль? Может быть, вы хотели бы взглянуть на что-нибудь с более округлым носком?

Через час мы возвращаемся туда, где продают замороженный йогурт. Мы перекусываем и смотрим на людей. В нашу сторону движется дама на высоких каблуках с нарисованными бровями и силиконовой грудью. В этой даме слишком много искусственного. У нее в руках миллион пакетов. Я уже готова толкнуть папу локтем, чтобы обратить его внимание на эту цацу, когда женщина подходит к нашему столику и бросает пакеты на свободный стул.

– Привет, дорогая! Как твои дела?

Ого, это мама Софи. Она худая, очень загорелая, и у нее длинные светлые крашеные волосы. На ней узкие джинсы и свитер с глубоким вырезом. На шее болтается масса цепочек. Лоб у нее блестящий, без единой морщинки, как у младенца. Губы так сильно надуты ботоксом, что кажется, будто ее ударили. Возможно, что под тонной туши для ресниц даже есть глаза.

Папа встает. Он вежливый человек: к столику, за котором он сидит, подошла дама, на груди которой нет бирки с именем, значит, она не работает официанткой, следовательно, ему надо встать.

– День добрый, – вежливо произносит папа. – Я Дэн, отец Рады.

Мама Софи начинает хлопать ресницами с тонной туши. Такое ощущение, что вот-вот взлетит огромный грузовой самолет.

– А я Глория. Рада познакомиться, Дэн.

Она подается вперед, чтобы пожать папину руку. Я на некоторое время перестаю есть замороженный йогурт, чтобы меня не вырвало от того, как она буквально сует папе под нос свою искусственную грудь. Какой ужас! Все это очень странно. Почему это вдруг разные женщины начинают заигрывать и флиртовать с папой? Он что, надушился новым одеколоном? Если это так, я вылью этот одеколон в унитаз и наполню пустую бутылочку кислым молоком. Я хочу, чтобы папа был привлекательным для мамы, а не для каких-то рандомных теток.

Впрочем, по одному пункту должна отдать этой даме должное – она действительно любит свою дочь. Она ее обожает. По пути в следующий магазин она говорит папе только о Софи.

– Софи – моя единственная дочь, – объясняет Глория. – Я ее вырастила без мужа. Мы с ней очень близки. В ней буквально вся моя жизнь.

– Конечно, – соглашается папа, словно во мне тоже вся его жизнь. Но мы с ним прекрасно понимаем, что я в лучшем случае всего лишь 33,3 процента папиной жизни.

– За что бы Софи ни бралась, у нее все прекрасно получается. Я очень горжусь своей дочерью. Когда она захотела стать членом ученического совета, я ей сказала: «А как же твой танцевальный кружок? Ты нужна девочкам, они без тебя не справятся!» И Софи ответила: «Мамочка, никаких проблем. Я потяну».

«Мамочка» продолжает нести несусветную чушь по поводу своей любимой дочери. Бла-бла-бла. Софи такая уникальная. Она такая популярная. Она замечательно танцует. Ну и не будем забывать, что Софи – клептоманка.

Мне хотелось бы, чтобы папа мог сказать, что я тоже отличаюсь чем-то хорошим. Типа получила какую-нибудь награду, грамоту, популярна среди сверстников, но я по всем параметрам полная посредственность. Ну что может сказать папа? «Я очень горжусь Радой. Она… ходит в школу!» Если бы с нами была Агнес, папа мог бы похвастаться ее достижениями, но Агнес катается на роликовых коньках с подружкой Мирандой. Впрочем, все это не имеет никакого значения, потому что Глория еще далека от того, чтобы перестать воспевать свою дочь.

– И сейчас она решила консультировать родителей по поводу моды и одежды. По-моему, это замечательная идея, которая может со временем стать настоящим бизнесом. И тогда Софи сможет и свою маму нанять, ха-ха!

Папа очень серьезно воспринимает все сказанное:

– Ну, если Софи хочет открыть компанию, я с радостью готов ее проконсультировать. Можно зарегистрировать бизнес в штате Делавэр[4]. Все это вполне реально и осуществимо, но…

Папа начинает произносить разные бессмысленные сокращения наподобие DBA[5], ООО и так далее. Глория слушает, как будто понимает, о чем он говорит. Мы с Софи тащимся вслед за Глорией и папой.

Софи болтает о своих подружках, их романах и влюбленностях.

– Каролина и Ханна должны были, по идее, дружить с Уиллом и Амиром, но обоим мальчикам нравится Каролина, а обеим девочкам нравится Амир, поэтому непонятно, кто с кем. Мне жалко Ханну, потому что всем больше нравится Каролина. Но Каролина, конечно, для мальчиков сплошное расстройство, потому что не позволяет им давать волю рукам и совать их куда не следует. Это мне сам Амир сказал. И я ему тогда говорю: «Ну и почему же она тебе все равно нравится?» А он: «А она типа красивая». И я тогда ему: «Так чего же ты тогда постоянно пишешь Дезире?» Потому что на прошлой неделе Дезире сказала мне, что…

Я не могу понять, зачем она рассказывает мне о личной жизни своих друзей. Потом я понимаю: Софи сплетничает. Софи со мной сплетничает, а Иззи бьет меня по руке – у каждой это проявление дружеских чувств.

Ага, вот что значит «девчачьи разговоры». В принципе мне нравится. Приятно получить информацию, которую ты по идее не должна знать. И я очень много чего узнаю: не ожидала, что между теми, кто сидит за премиальным сто лом, разыгрываются такие страсти. Президент ученического совета Рич Савой признался Каролине, что любит ее, а та его отвергла, и сейчас они игнорируют друг друга! Дезире подыгрывает обоим сторонам в конфликте Каролины и Ханны. Обалдеть, как интересно!

Мы шопимся еще где-то с полчаса. Потом внутренний бухгалтер папы заявляет, что больше не в состоянии потратить и цента. Глория берет с полки свитер, ладонями прикладывает к папиной груди, разглаживает ткань и говорит о том, какой он мягкий, то есть свитер, не сам папа, ха-ха! Но даже это не в состоянии изменить решения папы заканчивать с шопингом. Глория возвращает свитер на полку и поднимает свои пакеты. В тот момент, когда мы выходим из магазина, срабатывает сигнализация.

К нам неторопливо подходит охранник. Вид у него слегка рассеянный. Сигнализация на выходе часто срабатывает не по делу. Продавец мог позабыть снять намагниченную бирку с купленного товара, или сработал товар, купленный вообще в другом магазине. Папа показывает охраннику содержимое своих пакетов.

Тот заглядывает в пакеты и из одного из них достает солнцезащитные очки с биркой и ценником. Папа делает удивленное лицо – он не примерял в магазине солнцезащитные очки.

– Как они сюда попали? – с недоумением спрашивает он.

Охранник хмурит брови:

– Сэр, это я должен задать вам такой вопрос.

– Понятия не имею, – отвечает папа. – Хорошо, что вы заметили неоплаченный товар.

Мы собираемся двигаться дальше, но охранник загораживает нам дорогу.

– Объясните, как получилось, что вы выходите из нашего магазина с неоплаченным товаром, – требует он.

– Честное слово, я не пытался вынести эти очки! – говорит папа. Он смеется – настолько неуместной ему кажется мысль, что он может взять товар и за него не заплатить. – Это какое-то недоразумение. Я понятия не имею, как они оказались в моем пакете.

Тут в разговор вмешивается Глория.

– Видимо, это чистая случайность, – произносит она недовольным тоном. – Мы примеряли кое-что в магазине, случайно задели очки, и они упали в пакет.

Охранник внимательно смотрит на ослепительную Глорию, а потом переводит оценивающий взгляд на папу. На нас начинают поглядывать покупатели, и от стыда мне хочется провалиться сквозь землю. Неужели охранник думает, что папа и Глория женаты? Эти люди считают, что Глория – моя мать?! Вот это точно очень большое недоразумение. Я смотрю на Софи, которая в глазах окружающих должна быть моей сестрой, но она отводит взгляд. И тут я понимаю, как солнцезащитные очки оказались в папином пакете.

Глория продолжает что-то говорить. Я не знаю, в курсе ли она, что ее дочь – клептоманка. Если Глория об этом знает, то пытается отвести от Софи подозрения, если не знает, то считает, что очки попали в папин пакет совершенно случайно.

– Вот очки, мы совершенно не собирались их выносить, и давайте на этом закончим, – произносит Глория и проходит мимо охранника на выход.

Папа останавливается около эскалатора и задумчиво произносит:

– Со мной никогда раньше ничего подобного не происходило. Все это очень странно.

Глория кладет ладонь ему на предплечье:

– Просто смешно, что кто-то мог подумать, будто вы это взяли. Мы просто задели очки, и они упали в пакет. Проходы узкие, народу много, так что это вполне возможно. Вещь просто упала…

Софи стоит рядом с широко раскрытыми глазами, словно она сама невинность, хотя она чуть не подставила моего папу, у которого могли быть серьезные проблемы. Папа поворачивается к ней и искренне благодарит за помощь:

– Софи, спасибо большое, и я был рад с тобой познакомиться. Твоя ставка пятнадцать долларов в час, мы провели в магазинах два с половиной часа, так что я должен тебе тридцать семь с половиной. Округлим до сорока. – Папа лезет в карман, достает и передает ей две двадцатки.

– Спасибо, – отвечает Софи. – Надеюсь, вам понравится ваш новый имидж.

– Глория, – произносит папа уже совершенно другим тоном, – приятно было познакомиться. У вас есть моя визитка – звоните, если я могу быть вам полезен по каким-нибудь… э-э-э… деловым вопросам, ну и вообще выходите на связь.

– Да, конечно! – Глория прижимает ладонь к сердцу. – Рада, заходи к нам в гости в любое время. Мы с Софи всегда рады тебя видеть.

Да, Софи будет так ра-а-а-а-а-ада меня видеть, это уж точно. Я смотрю на нее, но она избегает моего взгляда.

– Спасибо за приглашение, – вежливо отвечаю я Глории.

Мы с папой расстаемся с Нельсонами, выходим на улицу и движемся к машине. Папа ставит пакеты в багажник и громко его закрывает.

– Вот, – с гордостью произносит он. – Моя новая одежда.

По дороге домой он что-то напевает про себя.

– Хорошо, что ты подружилась с Софи, – говорит он, сворачивая на нашу улицу. – Очень милая и во всех смыслах достойная особа.

Я закрываю глаза, чтобы они не вылетели из орбит. Глубокий вдох, долгий, глубокий выдох.

– Да, – со вздохом отвечаю я папе. – Она, конечно, нечто.

19. Понедельник, утро

Я бегу к входной двери, как только в 7:45 утра звонят в дверной звонок.

– Это ко мне! – ору я. – Я открою!

Я заранее предупредила папу, что по утрам за мной будет заходить подруга Иззи и мы вместе будем ездить в школу. У папы, конечно, по этому поводу не было никаких возражений – аллилуйя! У дочери есть подруга! Теперь в подругах у меня Софи и Иззи, так что, кто знает, может, в этом году я смогу набрать гостей на свой день рождения. Интересно, что папа подумает, когда увидит Иззи.

Я открываю дверь и вижу незнакомую девочку с завитыми волосами и сережками в ушах. У нее на ногах серебряные балетки с бантиком, на запястье браслетик. Иззи завернулась во флисовое одеяло цветов нашей школы: светло-синего и бордового. Такое ощущение, что ей ужасно стыдно за свой внешний вид.

– Привет! – говорит она понуро.

– Привет! – говорю я, стараясь не подавать вида, как сильно меня поразил ее наряд. Ощущение такое, как будто я открыла дверь, а на пороге стоит человек в костюме гориллы. – Проходи, рюкзак можешь сюда положить.

Я хочу побыстрее провести ее в свою комнату, чтобы папа не задержал нас разговорами, которые наверняка еще больше смутят Иззи. Но папа говорит по телефону и просто машет рукой из кухни. Иззи машет ему в ответ одной рукой, другой придерживая одеяло. Агнес и Мэйби высовывают головы из кухни, говорят: «Привет!» – и возвращаются к своим английским маффинам.

– Пошли наверх, – говорю я.

Мы с Иззи поднимаемся в мою комнату. Ее одежда аккуратно развешана в моем шкафу. При виде своих вещей она издает стон облегчения. Потом скидывает с себя одеяло, и я вижу одежду, которую ей купила бабушка, и тоже издаю стон, только ужаса.

На Иззи розовая блузка на пуговках, с закругленным воротником. На груди – вышивка в виде бабочки. Юбка до колен цвета нежной лаванды. Юбка расширяется книзу и похожа на треугольник. Еще на Иззи розовые колготки с блестками. Мне кажется, что эти розовые колготки с блестками просто громким криком кричат: «Педофилия!»

– О боже…

– Вот именно. – Иззи стягивает с себя позорные колготки и снимает сережки. – Просто не верится, что я пережила поход в магазин за всем этим барахлом. Меня буквально чуть не вырвало. Даже после соревнования, кто съест больше хот-догов, у меня не было таких сильных рвотных позывов. Я люблю хот-доги.

Пока она переодевается, я отворачиваюсь и играю в телефоне. Она переодевается буквально за две минуты, и я вижу ту Иззи, к которой успела привыкнуть. На ней выцветшая футболка, рваные джинсы и на ногах вместо балеток старые красные кеды. Завитые волосы она спрятала под бейсболкой. Ногти у нее покрашены розовым лаком, и пахнет она по-прежнему как цветущая петунья, но, по крайней мере, выглядит как обычно.

– О-о-о-о-о! – произносит она.

Я никогда в жизни не слышала такого вздоха облегчения. Такое ощущение, что это звук из рекламы препарата против артрита, когда какой-нибудь несчастный старик принимает таблетку, чувствует, что боль проходит, и он может снова копаться в своем огороде.

Иззи сворачивает позорные блузку, юбку и колготки и запихивает их вместе с флисовым одеялом в мешок.

– Я чуть не померла, – признается она. – Ты спасла мне жизнь.

Молния заедает, и с первой попытки Иззи не может застегнуть мешок, но со второй ей это удается.

– Мне приятно тебе помочь, – говорю я.

Я беру свои вещи, и мы спускаемся на первый этаж. Проходя мимо двери на кухню, я громко кричу: «Пока!» – и мы отправляемся к остановке автобуса.

По пути к остановке мы молчим. Я не знаю, о чем говорить с Иззи. Я не играю ни в футбол, ни в софтбол и даже не смотрю спорт по телику. А кроме этого, а также старой и потертой одежды, я не знаю, что ей еще нравится.

– Слушай, я не лесбиянка, – неожиданно говорит она. – Это я просто так, на всякий случай тебе сказала.

«Отличное начало разговора», – думаю я.

– Понятно.

Она пинает лежащий на тротуаре камешек:

– Я знаю, многие говорят, что я именно такая. Все считают, что я лесбиянка. Даже мой отец и мачеха. Но я не лесбиянка! Такое ощущение, что люди просто не въезжают. Я не хочу целоваться ни с мальчиком, ни с девочкой. Мне это совсем неинтересно.

Вот как!

– Мне тоже, – отвечаю я.

Мне дико приятно услышать признание Иззи. В последнее время все в классе, кроме меня, только и говорят о свиданиях. Лиз Котлински устраивает у себя дома вечеринки, на которых играют в бутылочку и в «Правду или вызов», на раздевание и так далее. Я знаю об этом по своей работе фиксера. Из-за этих игр работы у меня стало гораздо больше, потому что многие хотят исправить ошибки, которые они совершили на этих вечеринках. Увы, если кого-то поцеловал, это уже не изменишь, точно так же как невозможно изменить то, что во время игры пришлось снять с себя рубашку.

Кроме того, выясняется, что у нас с Иззи есть много общего в смысле семейной ситуации. Несколько лет назад ее мама ушла от папы. Сейчас ее папа женился на Эшли, а мама Иззи живет где-то в Массачусетсе с бабушкой Иззи, которая впала в старческий маразм. Иззи навещает бабушку несколько раз в году, и каждый раз эти визиты выливаются в большое расстройство.

– Ты скучаешь по маме? – спрашиваю я.

Она пожимает плечами:

– Я стараюсь о ней не думать.

Я тоже стараюсь не думать о маме. Можно даже сказать, что я о ней вообще не думаю. Я только пытаюсь сделать так, чтобы она вернулась в семью.

Подходит автобус. Я останавливаюсь у пустого сиденья поближе к водителю. Иззи секунду колеблется, но потом идет в конец автобуса, лупя по пути людей и называя их «козлина». Потом она плюхается на сиденье рядом с Джексоном.

– А это что еще за запах? – спрашивает он.

Повисает неловкая пауза. Я уже собираюсь повернуться и заявить, что это мои новые духи, но тут Иззи открывает рот.

– Это запах высоких спортивных достижений, сынок! Именно поэтому он тебе незнаком, – говорит она.

Потом она снова лупит по плечу и дает пять всем сидящим поблизости. Потом еще пару раз называет своих соседей козлами. Сидя в полном одиночестве на моем некрутом месте поблизости от водителя, я улыбаюсь.

Приятели Иззи этого не знают, но я тоже «козел».

20. Понедельник, обед

Я прячусь от Софи Нельсон в ресурсном классе[6]. Еще я прячусь от Мэдисон Грэм. И от мисс Шеллестеде. Прячусь от Тэя, который хочет, чтобы я оказала ему очередную услугу. Прячусь от Реббы‑Бекки Льюис. В общем, прячусь от всех, кто меня ищет. Мне надо спокойно подумать.

– А, вот ты где!

Софи садится рядом со мной и тихо говорит:

– Привет, подруга, я тебя обыскалась. Где ты пропадала?

Где я пропадала? На пересечении улиц «Не хочу на тебя смотреть» и «Глаза бы мои тебя не видели». Я бы так ответила на ее вопрос, если бы чувствовала, что на него вообще стоит отвечать.

– Что тебе надо? – ледяным тоном спрашиваю я.

Если Софи и обратила внимание на мой тон, она не подает виду. Своим обычным бодрым голосом она тут же переходит к делу:

– С твоим папой все отлично прошло, верно? Но нам нужно ускориться и побыстрее собрать деньги. Ученический совет в пятницу, и они спросят меня о деньгах…

Какая наглость! Она что, надо мной смеется? Она всерьез думает, что я собираюсь ей помогать?! Просто поразительно, как она любит всеми командовать. Я стесняюсь попросить в кафе пару дополнительных пакетиков кетчупа, а Софи спокойно ждет, что я буду решать ее проблемы, после того как она подставила моего папу! И это после всего, что я для нее сделала.

Я перебиваю ее на полуслове:

– Софи, с моим папой все прошло очень плохо.

– Что? – Она делает большие глаза. – Он недоволен своим новым имиджем? А мне показалось, что безрукавки смотрелись на нам роскошно. В них у него плечи казались шире, и расцветка у них такая веселенькая…

Она продолжает нести свой фэшн-бред, словно все отлично и никаких проблем не было и нет, но я не собираюсь все это слушать и перехожу к делу:

– Софи, в пакете моего папы оказались неоплаченные солнцезащитные очки, которые положила туда ты.

Такое ощущение, что мои слова ее шокировали.

– Нет, я этого не делала.

Она говорит это так убедительно, что я почти ей верю. Может, действительно очки упали в пакет совершенно случайно. Однако, скорее всего, эти очки положила в пакет воровка и клептоманка Софи. Я внимательно смотрю ей в глаза. Вид у Софи совершенно невинный. Я бы сказала, что слишком невинный. Если она попытается открыть глаза еще шире, то повредит себе мышцы лица.

– Софи.

– Клянусь! Это произошло случайно, как моя мама и говорила.

– Конечно. Или их положила в пакет «подруга».

Я смотрю ей в глаза, но она даже не моргнула. Я думала, что Софи сломается при упоминании «подруги», но я ошибалась.

Вот совет, как пройти тест на детекторе лжи: надо убедить саму себя, что ты невиновна. Софи невозможно поймать на лжи, потому что она убедила себя, что это правда. Как убедила себя, что деньги взяла «подруга». В этом смысле Софи очень похожа на Мэдисон, убедившую себя, что Джеймс является реальным человеком.

Вывод из всего этого? Вокруг меня настоящие маньячки и сумасшедшие.

– Никто не брал солнцезащитные очки! – смеется она. – Ничего не случилось. Все в порядке.

Ну что ж, если она собирается отрицать реальность, я тоже буду ее отрицать.

– Отлично, тогда все в порядке.

Я перевожу взгляд на экран своего телефона. Мне больше нечего ей сказать. Софи с минуту молча на меня смотрит. Я ее игнорирую. Потом она кладет ладонь мне на плечо:

– Но нам надо вернуть деньги. Движением руки я стряхиваю ее ладонь.

– Нет, Софи. Нам ничего не надо. – Если бы я была сейчас не в школе, то орала бы на Софи благим матом, но мне приходится сдерживаться и говорить почти шепотом. – Я сделала для тебя все что могла. Я нашла предлог, чтобы у тебя было время найти деньги. Я предложила тебе идею, как ты можешь заработать деньги. Я нашла тебе твоего первого покупателя. А теперь тебе надо возместить деньги. Которые ты взяла.

Бум. Вот она – правда. Словно ловящая ртом воздух рыба, выброшенная из воды на берег. Рыба бьет хвостом и извивается в безмолвной агонии. Софи так плотно сжала губы, что они превратились в белую полоску. Она кладет ладонь на стол, двигает пальцами и рассматривает свой маникюр. Она думает.

– Меня исключат? Как ты думаешь? – Она задает этот вопрос совершенно спокойным тоном, словно на самом деле спрашивает: «Как ты думаешь, какого цвета этот лак: фиолетово-синий или сине-фиолетовый?» Она просто констатирует досадный факт, что ее ждет исключение из школы. И последующая потеря друзей. Судя по всему, Софи не задумывалась о последствиях, когда брала не принадлежащие ей деньги.

Я не хочу думать о том, что с ней произойдет.

– Не знаю, – отвечаю я.

Софи продолжает спокойно изучать свои ногти.

– Возможно, меня даже арестуют.

Вот это уже очень неприятно. Мне хотелось бы сказать ей: «Не парься, скорее всего, этого не произойдет. Все будет хорошо». Но на самом деле, может, и арестуют. Если она не вернет деньги, ее могут обвинить в краже. И в этом случае из канцелярии школы позвонят в полицию.

– Это пятно, которое мне уже никогда не смыть. – Она наконец отрывает взгляд от ногтей. У нее на глазах слезы. Она пытается улыбнуться и чуть приподнимает уголок рта. – Спасибо, что пыталась помочь, Рада. Прости за солнцезащитные очки.

О'кей, Софи призналась в попытке кражи очков. Может быть, мне не стоит ее жалеть за все, что она сделала, но я с ужасом представляю, как на нее надевают наручники. Мне становится за нее страшно. Возможно, мне даже страшнее, чем ей самой. Если ее арестуют, это действительно может сильно изменить ее жизнь. Не знаю, готова ли я спокойно жить, зная, что могла помочь, но ничего не сделала.

– Ладно. При помощи фэшн-консалтинга ты не сможешь быстро раздобыть нужную сумму.

Я начинаю думать. Что бы сделала я сама, если бы меня могли арестовать? Я бы обратилась к папе.

– Почему бы тебе не попросить денег у матери?

Она отрицательно качает головой:

– Нет, не могу.

– Почему? – Я вспоминаю, что в торговом центре Глория накупила массу всяких вещей. Наверняка у нее должны быть деньги, которые она может дать своей дочери. Совершенно очевидно, что Глория не в состоянии сказать «нет» своей дочери.

– Не знаю, слышала ты это или нет, но я для мамы – единственный свет в окошке. – Софи грустно улыбается своим ногтям. – Она всем говорит, что во мне вся ее жизнь. У нее нет никакой своей жизни. Что бы я ни делала, она постоянно за мной наблюдает. Ей нужен любой повод, чтобы похвастаться перед людьми, какая я замечательная. «Мою дочь в эти выходные пригласили на две вечеринки, которые начнутся в одно и то же время», – говорит она. «Мам, – говорю я ей, – работнику на заправке совершенно на это наплевать». Моя мама хочет, чтобы у меня была идеальная жизнь и я сама была идеальной.

Значит, ее мама слишком сильно присутствует в жизни своей дочери. Хм-м-м. Я пытаюсь представить, как люди могут так жить.

– Рада, пожалуйста, помоги. Подскажи, где достать деньги, – просит Софи со слезами на глазах.

Эх ты, рева-корова!

– Хорошо, я подумаю, – честно отвечаю я. – Но даже не знаю, чем могу тебе помочь. Все в этом мире пытаются заработать денег. Но я еще подумаю. Это единственное, что я могу тебе обещать.

Софи кивает. Она делает глубокий вдох и медленно выдыхает.

– Спасибо, – произносит она. – Ты настоящая подруга.

Я не очень понимаю, что именно она имеет в виду. Я ее настоящая подруга, или это какое-то общее утверждение, типа того, что я вообще «настоящая подруга», точно так же как Иззи – «хороший спортсмен», а Эвелин Ферсцт – «опасная особа, которая способна стереть человека с лица земли». Впрочем, в том, что говорит Софи, есть доля истины. Руководительница кружка танцев, капитан женской танцевальной команды Каролина Фиггис с ее кучей друзей, красотой и высокомерностью дивы уже давно является лучшей подругой Софи. У Софи и Каролины масса общих знакомых и драгоценных воспоминаний. И, несмотря на это, есть кое-что, в чем я гораздо круче Каролины.

Получается, что сейчас я лучшая подруга Софи.

21. Понедельник, после школы

Мы с Гарри сидим на скамейке перед школой. Он ждет, когда его заберут, а я рассказываю ему свой план, как сделать так, чтобы от него все отстали. Гарри не очень внимательно слушает, что я ему излагаю, и без особой охоты поддерживает разговор на выбранную мной тему. Я провожу анализ его противников, и тут он прерывает меня неожиданным вопросом:

– А где ты была сегодня во время обеда?

– У меня были дела, – отвечаю я.

Он рассеянно кивает:

– Я думал, ты снова сядешь со своими новыми друзьями, но сегодня за их столом тебя не было.

«Ха-ха», – думаю я, но Гарри явно не до шуток.

– Они мне не друзья.

– Вот как, – говорит он и откашливается. – Я хотел спросить тебя…

Мимо нас проходит Деклан, раздолбай из восьмого класса, и смотрит на Гарри, словно недовольный начальник на подчиненного, который валяет дурака в рабочее время. Харрисон, сочинение о североамериканских исследователях должно лежать у меня на столе завтра утром!

Я отвечаю Деклану взглядом, в котором он, надеюсь, читает следующее: я знаю, что´ ты хранишь в своем шкафчике для вещей, и если ты к нам подойдешь, то я сделаю так, что об этом узнает мисс Шеллестеде.

Гарри пытается сформулировать свой вопрос и поэтому не замечает взглядов, которыми мы обмениваемся с восьмиклассником.

– Я хотел сказать… думал, может… хотел, в общем, узнать… ты не пойдешь со мной на весенние танцы?

О нет! Нет, нет, нет, нет и нет. Боже, умоляю, не делай так, чтобы я понравилась Гарри! ПОЖАЛУЙСТА. Я не хочу ранить его чувства. Умоляю, я не хочу терять одного из своих немногих друзей. И, о боже, неужели тогда, на Дне науки, Гарри хотел позвать меня на танцы, когда я прервала его на полуслове и ушла?

Я не сказала ни слова, но, кажется, Гарри все понял по выражению моего лица. Я вижу, что он очень расстроился.

– Проехали, – говорит он. – Ничего страшного. – И он встает со скамейки, собираясь уйти.

– Гарри, подожди… – говорю я. Он останавливается и ждет, но я не в состоянии закончить предложение. Чего он должен подождать? Когда я в него влюблюсь? Или когда я захочу с кем-нибудь пойти на романтическое свидание? Или когда время вернется назад, чтобы я могла заткнуть уши и убежать прежде, чем он пригласит меня на эти танцы?

– Забудь. Это была ошибка, – произносит Гарри, отворачивается от меня и идет к машине, на которой его забирают из школы.

Мне хочется его догнать, но я знаю, что это бесполезно. Я плотно прижимаю ладони к глазам и вижу только чередование света и тьмы. Как жаль, что нет человека, который помог бы мне решить свои проблемы так, как помогаю людям я.

Когда я наконец открываю глаза, то вижу, что ко мне идет Тэй. На его лице написано, что он хочет попросить меня об очередном одолжении. Он оглядывается, пытаясь убедиться, что никто не обращает внимания на его передвижения. Я встаю, чтобы уйти, и тут он вырастает передо мной.

– Привет, – говорит он. – Мне нужно…

Эй, чувак, можешь не продолжать. Я уже сделала тебе столько одолжений, что не сосчитать. Хочешь услышать от меня ответ: «Мне это уже надоело»? Я на сегодня уже закрыла офис. Доктор уехал на вызов. Магазин закрыт. Cerrado[7]. Мне пора садиться в автобус.

– Не сейчас, – говорю я, обходя его.

Он идет за мной.

– Но…

Нет.

– Не сейчас, – повторяю я на этот раз громче.

– Но…

Тэй что, совсем тупой? Не понимает значения слов «не сейчас»? Или он в состоянии услышать только то, что ему скандируют девчонки-чирлидеры? Хорошо, тогда я ему по буквам продиктую свой ответ.

– НЕ. СЕЙЧАС. ТЭЙ.

Я говорю громко, и несколько человек оборачиваются на звук моего голоса. В его взгляде паника и страх. Тэй морщит нос и отходит от меня.

– Ну ладно. Фрик.

Кто-то рядом смеется, и этот смех как удар в живот. Хорошо, Тэй только что добился того, что из категории «Не сейчас» я переведу его в категорию «Никогда». Я иду к автобусу, сажусь впереди, за водителем, и прислоняюсь головой к стеклу. На улице ребята сбились в группки, смеются с друзьями, а я одна прячусь в автобусе, потому что я – фрик.

Автобус отъезжает, и я всю дорогу до моей остановки сижу, прислонившись головой к стеклу. У Иззи, Тэя и других спортсменов сегодня какая-то игра, поэтому автобус полупустой, в нем тихо, и я могу спокойно думать. В автобусе достаточно тихо для того, чтобы я могла слышать, как голос Тэя раз за разом повторяет у меня в голове: «Фрик».

Все идет к тому, что мне пора перестать быть фиксером. Кажется, что игра уже не стоит свеч. Мне на хвост села Шеллестеде, Мэдисон совершенно точно свихнулась, а Софи сделала меня практически соучастником совершенного ей преступления, и если я о нем не сообщу, то мне могут поставить это в вину. И вообще мне надоело решать проблемы окружающих. Кроме того, мне кажется, что я начинаю терять профессиональную сноровку. Я кучу времени потратила на составление плана помощи Гарри. Я хотела, чтобы никто в школе не делал ему больно, и сама причинила ему боль.

Самое плохое – это то, что с Гарри все так неудачно получилось. Я слышу голос Тэя, но внутренним взором вижу перед собой лицо Гарри. Забудь. Это была ошибка. Да. Последнее время я совершаю что-то слишком много ошибок. Я изо всех сил старалась, но так и не смогла помочь другу. Более того, я усугубила ситуацию, сделав ее еще хуже. И теперь я потеряла единственного соратника.

Тоже мне помощница!

22. Вторник, утро

Сегодня утром у папы что‑то слишком хорошее настроение.

1. Он поет все утро, и далеко не только в душе.

2. ВСЕ УТРО!

3. Поет старую дурацкую песню Walking on Sunshine[8].

Папа продолжает напевать и за завтраком. Он громко потягивает свой кофе и бубнит: «Хм-м-м, хм-м, хм-м-м». Громко причмокивает. And don't it feel GOOD![9] Снова громко причмокивает. У Мэйби такое выражение лица, как будто она готова его задушить. Я рада, что папа в хорошем настроении, но надеюсь, он перестанет петь к тому времени, как придет Иззи.

– А чего это у тебя сегодня такое хорошее настроение? – спрашивает наконец Мэйби.

Папа отрывает взгляд от планшета.

– Потому что я хорошо выгляжу в моей новой одежде, – радостно объясняет он. – Вот, смотрите, это мои узкие черные джинсы. С этими джинсами я могу надеть пиджак и галстук, и у меня будет кэжуал-лук. – Он встает и становится в эффектную позу. – Как вам?

Он шутит над своим новым стилем, но при этом я вижу, что он очень доволен нарядом. Он действительно выглядит в новой одежде лучше, чем в своих старых безразмерных брюках цвета хаки со стрелками. Он даже стал похож на телепапу. Софи права – в шерстяных жилетках его плечи кажутся шире. Под жилеткой у него дизайнерская рубашка, отчего папа выглядит не старомодно и не слишком официально.

– Кстати, у меня есть и шляпа, – произносит папа. И, напевая, уходит в свою комнату.

Мы с Мэйби обмениваемся непонимающими взглядами.

– О'кей, – тихо говорит сестра. – Я понимаю, что ему нравится его новый прикид, но с чего это он вздумал петь?

– Понятия не имею, – отвечаю я.

– Он собирается пригласить на свидание мисс Риверу, – высказывает предположение Агнес.

Я начинаю нервно качать ногой под столом.

– Что?! – шипит Мэйби. – Это глупо. Вот зачем ты сейчас это сказала?

Агнес хмурится. Ей не нравится, что ее поведение назвали глупым, и она отвечает высокомерным тоном:

– Ну, вчера вечером он задавал мне про нее много вопросов. Типа сколько ей лет, есть ли у нее дети…

Ну я так и знала. Я чувствовала, что это добром не кончится. Агнес могла бы в субботу помочь мне и не дать папе общаться с мисс Риверой, но она была слишком занята, изображая из себя жвачного магната. Агнес продолжает спокойным тоном, словно все это ее совершенно не волнует:

– А потом он сказал, что сегодня отменит Бакстера и сам заберет меня из школы. Вот поэтому я думаю, что он планирует пригласить ее на свидание.

По ее тону не скажешь, что Агнес расстраивает такое развитие событий, и Мэйби этим очень недовольна.

– Нет, этого нельзя допустить, – говорит она сквозь сжатые зубы и тоже начинает нервно качать ногой под столом. – Этого не будет.

Я очень хочу, чтобы мама поскорее купила билет на самолет.

Мы слышим, что папино пение становится громче. Он спускается по лестнице и входит на кухню. На его голове ухарски сдвинутая набок новая шляпа.

– Эта шляпа называется трилби, – сообщает он. – Это не федора. Видите, у нее наверху более глубокая ложбинка? – Он выходит в коридор и любуется своим отражением в зеркале.

– Идиотская шляпа, – бормочет Мэйби и уходит в свою комнату за вещами.

Агнес ставит свои тарелку и чашку в посудомойку и выходит в коридор одеваться.

– Мне нравится, – говорит она.

– Спасибо, – произносит папа.

Он хмурится своему отражению, изображая крутого парня, потом поднимает одну бровь. Приближает лицо к зеркалу, чтобы внимательнее рассмотреть свою бороду. Проводит по ней ладонью, словно задумавшись, идет ли она ему. Если новый имидж заставит папу сбрить бороду, это будет стоить всех проблем, которые мне доставила Софи. Небольшая поправочка: проблемы с Софи еще не закончились.

Наконец папа отрывается от зеркала и вместе с Агнес идет к выходу.

– Пока, Мэйби-бейби! – кричит он из коридора. – Пока, заяц!

Я так рада тому, что Иззи не услышала, как он меня называет!

Буквально через минуту после их отъезда появляется Иззи, укрытая одеялом, как плащом, словно она Красная Шапочка из мультика. Я не представляю, как она добегает от своего дома до моего в этих туфельках, придерживая на себе одеяло. Когда местная детвора вырастет, то, наверное, будет рассказывать молодому поколению сагу о том, как давным-давно в наших краях на рассвете бегало синебордовое привидение.

– Привет, – говорит запыхавшаяся Иззи, когда я открываю ей дверь. – Признательна за твою помощь.

Она поднимается со мной на второй этаж и только там снимает с себя одеяло. Сегодня на ней блузка еще более шокирующего розового цвета, чем вчерашняя, и юбка – желтая, как яичный желток, с узорами в виде тюльпанов. Я не хочу смотреть на нее, чтобы не травмировать свою психику, но как завороженная не в состоянии отвести глаз от ее наряда.

– Я знаю, – говорит Иззи, увидев выражение ужаса на моем лице.

– Мне тебя очень жаль.

Она глубоко вздыхает и берет свои джинсы и толстовку.

– Ты не представляешь, как мне самой себя жаль, – отвечает она.

Я отворачиваюсь, чтобы она могла переодеться. Стараюсь взглянуть на свою вещи глазами Иззи и со стыдом вижу, какая грустная и стандартная у меня комната. Книги на полках расставлены в алфавитном порядке по фамилии автора, обувь аккуратно стоит в ряд.

– Ты тут в «Дисней Уорлд», – раздается голос Иззи. Она смотрит на пробковую доску на стене, на которой, кроме прочих, висит фотография, сделанная в «Дисней Уорлд». На этом фото изображены Мэйби, Агнес и я. Мы стоим перед замком в идиотских шляпах. Я кляну себя за то, что забыла снять свои детские фотографии. – Вау, – говорит она, рассматривая фотки. – Совсем на себя не похожа.

Я искренне надеюсь, что не покраснела.

– Да. Мне здесь восемь лет. И я в шляпе принцессы. – Я делаю шаг к двери, но Иззи продолжает рассматривать фотографии.

– Надо же. На этой фотке ты выглядишь счастливой, – говорит она, глядя на снимок всей нашей семьи, сделанный во дворе перед домом бабушки Джун. Все мы на фото широко улыбаемся. Надо как можно быстрее убрать эти фотографии. – Сейчас ты так не улыбаешься. Ты всегда очень серьезная и сосредоточенная.

Серьезная? Даже и не знаю, хорошо это или плохо.

Иззи объясняет, что именно она имеет в виду:

– Ты всегда очень собранная. Не очень общительная. Ты не тусишь с народом. Тебе бы стоило побольше тусить с людьми.

Честное слово, я бы очень хотела тусить с людьми. Ей легко говорить, Иззи популярная и не прикладывает к этому никаких усилий. Словно, если я решу больше тусить, так и произойдет.

– Люди не зовут меня с ними тусоваться, – говорю я.

Она наконец отлипает от пробковой доски с фотографиями и начинает упаковывать свои вещи.

– Потому что тебя боятся.

У меня от такого ответа глаза чуть не вылезают из орбит. Она, наверное, надо мной шутит. Единственное, что во мне может испугать, – это мой запах изо рта по утрам.

– Меня боятся?

– Ну да, – отвечает она, делая ударение на слове «да». – Тебя это удивляет? Ты же все обо всех знаешь. И можешь в любой момент раскрыть все секреты.

Я морщусь от мысли, что подобное может произойти. Если я буду раскрывать секреты, то у людей начнутся проблемы, и все меня люто возненавидят.

– Я не собираюсь этого делать.

– И тебе в голову приходят мысли, до которых никто другой не может додуматься, – продолжает она. – Это тоже людей отпугивает. Например, ты предложила мне купить в секонде одежду, в которой я буду красоваться перед бабушкой. Это просто суперидея. Как ты до нее додумалась?

Если честно, то я даже и не знаю как. Я уже давно фиксер, поэтому идеи появляются у меня почти автоматически. Ко мне приходит человек со своей проблемой, я концентрируюсь, думаю и через несколько минут нахожу решение. Меня саму это тоже иногда пугает.

Я пожимаю плечами:

– Не знаю. Слушай, нам уже пора…

По пути к остановке автобуса Иззи меняет тему. Она начинает с энтузиазмом рассказывать о видео под названием «Смертельная война», «Кровавое убийство», «Насильственное нападение» или что-то в этом роде.

– А когда на чела наезжает танк, это выглядит, как будто из тюбика выдавливают пасту: у чела изо рта начинают лезть кишки…

Она продолжает рассказывать мне об этом адски мрачном видео до самой остановки, потом залезает в автобус и, проходя по проходу, раздает направо и налево тумаки своим приятелям «козлам». Наконец Иззи садится рядом с Джексоном, приподнимает ягодицу и оглушительно громко пукает.

– Аромат «Козлы в пути!» – орет она, и все сидящие рядом закрывают носы, чтобы не чувствовать жуткую вонь.

Видимо, вот так надо себя вести, чтобы стать популярной.

23. Вторник, после школы

Этот школьный день длится бесконечно. Он просто не кончается. Вы знаете, что один год жизни собаки равен семи годам жизни человека? Так вот, каждый час этого дня равен семи человеческим годам. К четвертому уроку кажется, что мне уже глубоко за тридцать.

Все утро у меня не было сил даже взглянуть на Гарри. А вот Мэдисон от меня просто глаз не отрывала. Один раз когда она увидела, что я на нее смотрю, то провела указательным пальцем по горлу. Уверена, что при этом она нарушила правила антибуллинговой политики, проводимой в нашей школе.

Во время обеда я пряталась в классе, который оказался незапертым. Я не хотела никого видеть и даже выключила свет. Мне надо было побыть одной. В течение дня каждый раз, когда я видела Реббу-Бекки Льюис или кого-то, кто двигался в мою сторону, желая попросить об одолжении, я приседала, чтобы спрятаться в толпе. Когда я заметила, что ко мне во время перемены идет Тэй с извиняющимся выражением лица, я дала задний ход и снова вернулась в женский туалет, из которого несколько секунд назад вышла.

Я разговаривала только с Софи. После седьмого урока мы встретились около туалета для учителей на третьем этаже. До этого я полночи думала, как помочь ей быстро достать денег, и пришла к выводу, что она может а) попытаться продать одну из своих почек на eBay, б) признаться во всем матери и попросить у нее денег.

– Твоя мама точно тебя простит, – уговаривала я ее. – Ты сама это прекрасно знаешь. Это лучше, чем если тебя арестуют.

Но мне не удалось убедить Софи, что она должна спасать свою собственную шкуру. Вчера в ресурсном классе мне показалось, что мы пришли к определенному взаимопониманию, но сегодня Софи вернулась обратно в свой выдуманной мир, в котором она ничего плохого не сделала. Когда я произнесла слово «арестуют», она сделала выражение лица, говорящее о том, что я излишне драматизирую ситуацию.

– Все будет в порядке, – произнесла она и погладила меня по руке. – Люди совершают ошибки, банки теряют деньги, все уладится…

Люди совершают ошибки? Нет, серьезно, это ее объяснение произошедшего?

– Софи, банки не теряют вклады людей. Когда человек кладет деньги на счет, они на нем и находятся.

Она только закатила глаза, как будто я не понимаю чего-то очевидного.

– Ну а если мой счет взломали? Типа украли личные данные?

Я решила даже не начинать перечислять причины, по которым это очень слабая отмазка. Меня удивило, что она так резко изменила свое поведение, отвергает очевидные факты и не хочет понять, что в ближайшем будущем ей грозят нешуточные неприятности. Я сидела и потела, с ужасом представляя наказание, которое ее ждет. А ей как будто от всего этого было ни холодно ни жарко.

– А, вот ты где!

Перед нами появилась Каролина и улыбнулась мне самой что ни на есть искусственной и лживой улыбкой. (Замечу, что она даже не пыталась скрыть неискренность свой улыбки. Ее улыбка просто кричала, что она неискренняя, и Каролине было на это совершенно наплевать.) Каролина взяла Софи за руку:

– А о чем ты с ней разговариваешь?

– Об украшениях, – спокойно ответила Софи.

Она помахала мне пальчиками, сказала: «Пока» – и Каролина ее увела.

Ну наконец-то. Три часа дня. Я не хочу разговаривать ни с кем, кто может искать меня на улице, следовательно, не хочу заранее выходить к автобусу. Я долго собираю свои вещи в кабинете мистера Редфорда. Потом я беру из шкафчика пальто и, когда закрываю шкафчик на замок, вижу, что прямо ко мне идет учитель музыки мистер Гербер.

Я понятия не имею, зачем я понадобилась Герберу, но по его лицу вижу, что он не скажет мне ничего хорошего. Гербер останавливается напротив меня. Он наморщил лоб, и его волосы блестят от пота.

– Рада, а ты сегодня днем Жасмин видела? Тук-тук, говорит мое сердечко, это уже не шутка. Герберу вообще-то нет никакого смысла спрашивать меня, где Жасмин. Я не играю в группе. Мы даже с ней не подруги. Я ее практически не знаю. Я просто придумала ей пару отмазок, и все.

– Нет, – отвечаю я. – Извините.

– А она тебе ничего не писала? – нетерпеливо спрашивает учитель.

ТУК-ТУК-ТУК-ТУК! Мое сердце – заключенный, который своей жестяной кружкой колотит изнутри по решеткам моих ребер.

– Нет.

Я протягиваю ему свой телефон, чтобы Гербер мог при желании проверить мои слова, но он его не берет. Лучше бы уж взял и проверил. Я ему не вру: сегодня я Жасмин не видела и она мне не звонила. Она не писала мне ни сегодня, ни вчера, вообще никогда. Но я чувствую себя такой испуганной и виноватой, что не смогла бы пройти проверку на детекторе лжи. Начать с того, что я ужасно потею и ко мне просто не смогли бы прикрепить датчики.

– Значит, ты не знаешь, где она сейчас. – Руки Гербера сложены на груди, на лице написано сомнение. Как и все остальные ученики, я не воспринимаю Гербера всерьез, но на этот раз он так пугает меня, что просто караул.

– Ч… честно, – запинаясь говорю я. – Не знаю, я ее не видела. В последний раз я разговаривала с ней… в четверг утром.

Да, в четверг, когда ей срочно нужна была очередная отмазка, почему она прогуляла репетицию. Помнится, тогда она показалась мне нервной безо всякой на то причины, и у меня появилось плохое предчувствие. И вот здрасте это плохое предчувствие вернулось, и не одно, и теперь я уже не по-детски волнуюсь.

Гербер с подозрением косится на меня, но, по-моему, он понимает, что я не вру. Я настолько перепугана, что если бы знала, где Жасмин, то точно ему бы сказала. Я хочу спросить: «А что, у нее какие-то проблемы?» – но и без того совершенно ясно, что это так.

– Если она с тобой свяжется каким-нибудь образом, – говорит мне Гербер перед тем, как отчалить, – передай ей, что надо ходить на репетиции, иначе ее выгонят из группы.

Потом я еще целую минуту стою в коридоре и борюсь с ощущением, что полупереваренный обед вот-вот вылезет наружу через глотку. Мне надо выходить, чтобы не опоздать на автобус, но ноги стали чугунными и не двигаются с места. Только услышав издалека голос Шеллестеде, я срываюсь с места, бегу и влетаю в двери автобуса за секунду до того, как они закрываются.

Я не могу отдышаться всю дорогу до дома, и не только из-за быстрого бега. Я чувствую, что на меня слишком многое навалилось. У меня больше нет сил со всем этим справляться. После разговора с мистером Гербером я понимаю, что у Жасмин могут быть серьезные неприятности. А у Софи уже большие неприятности. И я в этих неприятностях тоже каким-то боком замешана, а значит, и у меня могут возникнуть проблемы.

Такое ощущение, что я попала в игру или видео, о котором рассказывала Иззи, – на меня наезжает танк и выдавливает из меня кишки, как зубную пасту из тюбика.

24. Вторник, вечер

Мы сошлись на чрезвычайное собрание на чердаке.

– Папа пригласил мисс Риверу на свидание, – сообщает нам Агнес. Она сидит на полу и играет со своими магнитами. Она не добавляет: «Как я вам и говорила», хотя мы с сестрой понимаем, что она имеет полное на это право. – Но она отказалась.

Сложив руки на груди, мы с Мэйби обмениваемся взглядами через всю ее замусоренную комнату. Все идет совсем не так, как надо. Папе не следует звать женщин на свидания. О чем он вообще думает? Ему надо понять, как помириться с мамой! Он не должен сейчас начинать новую романтическую жизнь! Он не обсуждал такой поворот событий со своими дочерьми!

Хорошо хоть мисс Ривера его отшила. Я подозревала, что именно так это и закончится, но все равно приятно слышать, что мои прогнозы оправдались. После возвращения с Агнес папа был в плохом настроении и больше не пел Walking on Sunshine, что я восприняла как хороший знак. Практически в полной тишине они с Агнес играли в шахматы до появления курьера с нашим ужином. Именно поэтому мы с Мэйби только сейчас узнали, что произошло.

– Ты была там? – спрашивает Мэйби. – Ты слышала их разговор?

Агнес расставляет магниты в каком-то одной ей известном порядке.

– Только часть, – отвечает она. – Когда урок закончился, папа стоял в коридоре. Он вошел в класс, пока все выходили, а мне сказал, чтобы я зашла в туалет на дорожку.

«Ну и ты стояла в коридоре, прижав ухо к замочной скважине?» – хотела спросить я. Но Агнес не умеет шпионить и подслушивать, на самом деле она взяла и пошла в туалет.

– Что конкретно из их разговора ты слышала? – спрашивает Мэйби, нервно накручивая на палец прядь волос. – Как ты узнала, что она ему отказала?

Раздаются громкие клацающие звуки. Это Агнес одним магнитом притянула все остальные.

– Потому что, вернувшись, я слышала, как мисс Ривера сказала, что школьные правила не позволяют учителям ходить на свидания с родителями детей, в классах которых они преподают. Она сказала, что это плохо влияет на учеников.

Мы с Мэйби одновременно с облегчением выдыхаем. Хоть в чем-то политика нашей школы работает!

– Слушайте, мы с ним еще далеко не закончили, – напоминаю я сестрам. – Новая одежда – это, конечно, отлично, но нам надо еще изменить его характер.

Агнес поднимает на меня глаза:

– Ты действительно уверена, что мама приедет?

– Я? Ну… да. Да, верю, – отвечаю я.

– Конечно, она приедет, – раздраженно говорит Мэйби. – Она уже несколько месяцев планирует это сделать. Вопрос практически решен, остались технические детали.

Агнес молчит.

– Мы можем попробовать ей позвонить, – предлагаю я. – И на этот раз ты, Агнес, сможешь с ней поговорить.

Агнес снова клацает магнитами.

– Не обязательно, – бормочет она, глядя в пол.

Мэйби хмыкает.

– Хорошо. Если ты не веришь, что мама приедет, можешь идти. Мы с Радой спланируем все без тебя.

С расстроенным видом Агнес встает с пола, собирает магниты и идет к люку. Ненавижу, когда Мэйби и Агнес спорят, потому что я оказываюсь ровно посередине между ними.

– Нет, останься… – умоляю я, но Агнес уже подходит к люку.

Перед тем как открыть люк, она на секунду останавливается и говорит:

– А мне хотелось бы, чтобы мисс Ривера сказала папе «да».

Я охаю от ужаса.

– Агнес!

Мэйби вскакивает на ноги.

– УБИРАЙСЯ! – кричит она.

– Хорошо! – жеманно отвечает Агнес и открывает люк. – Я в любом случае не хочу здесь находиться.

Лицо Мэйби моментально краснеет.

– УБИРАЙСЯ ИЗ МОЕЙ КОМНАТЫ!

– ДЕВОЧКИ! – слышим мы снизу папин крик.

Мы одновременно кричим ему в ответ:

– ВСЕ ХОРОШО!

– ВСЕ В ПОРЯДКЕ!

– У НАС ВСЕ НОРМАЛЬНО!

Папа не отвечает. Это хорошо. Агнес сходит вниз по лестнице, Мэйби с грохотом захлопывает за ней люк, падает на кровать и, драматично прикрыв глаза рукой, изображает, как она страдает.

– В голову не лезет, что она здесь устроила, – говорит Мэйби. – Я же говорила тебе, что не надо ничего ей рассказывать. Меня ужасно раздражает ее привычка делать так, чтобы ее слово было последним. Она такая же, как папа.

– М-м-м, – мычу я. – Ага.

Я раздумываю, как поступить. Я нужна Мэйби, чтобы она могла высказать свои чувства по поводу папы и Агнес. Агнес наверняка ждет меня внизу в лаборатории, чтобы пожаловаться на Мэйби и высказать недовольство поведением мамы. Так на чьей же я стороне?

– Мне надо делать домашку, – говорю я и резко встаю.

Мэйби останавливается на полуслове и смотрит на меня. Я не хочу смотреть ей в глаза.

– Мама приедет, – произносит она. – Ты ведь не сомневаешься в этом, да?

Мне больно слышать неуверенность в ее голосе. Если мама не приедет, то Агнес скажет: «Я же вам говорила», а Мэйби ужасно расстроится.

– Я жду ее с нетерпением, – отвечаю я и спускаюсь по лестнице.

26. Среда, утро

Папа не понимает, почему во время завтрака царит полное молчание. Слышно только позвякивание ложечек, хруст хлопьев и папино причмокивание. Как обычно, он читает что‑то на планшете, но периодически на меня посматривает.

– Что-то сегодня очень тихо, – замечает он.

Мэйби смотрит на Агнес испепеляющим взглядом, но та не обращает на нее никакого внимания.

– Да, – соглашаюсь я.

Папа ждет комментариев Мэйби и Агнес, но те упорно молчат. Он пожимает плечами.

– Ты готова? – спрашивает он меня.

Сегодня папа отвозит меня в школу, потому что утром до занятий будет встреча комитета по подготовке и организации весенних танцев. Иззи утром не зайдет. У нее утренняя тренировка, и она едет в школу в спортивной форме. Ее обычная одежда в шкафчике, поэтому она переоденется сразу в школе. Жалко, что сегодня утром я не увижу ее у себя дома, мне нравится идти вместе с ней до остановки автобуса.

Я споласкиваю свою тарелку, ставлю ее в посудомойку, бегу наверх, чтобы переодеть рубашку, и потом жду папу в коридоре.

– Скоро вернусь! – кричит папа в сторону кухни. – Успехов, Мэйби-бейби. Агнес, я заеду за тобой через двадцать минут.

Никто ему не отвечает.

Мы с папой садимся в машину и пристегиваемся.

– Что случилось с Агнес и Мэйби? – спрашивает он.

Видишь ли, папа, они злятся друг на друга. Мама сказала, что приедет нас навестить, Мэйби верит, что так оно и будет, а Агнес – нет. А я сама уже и не знаю, во что мне верить.

– Понятия не имею.

– Ясно. – Он меняет тему. – Как там Софи?

Через два дня выяснится, что она украла деньги из кассы ученического совета. Она хочет рассказать, что ее аккаунт взломали и украли личные данные, но это ситуацию совершенно не улучшит.

– У нее все хорошо.

– Мне нравится Иззи, – продолжает папа. – Здорово, что у тебя становится больше друзей.

По этому поводу у меня нет никаких возражений.

– Да, это хорошо.

Потом мы обсуждаем работу комитета по подготовке и организации весенних танцев (я говорю папе, что Софи попросила меня стать членом этого комитета), самих танцев (я сообщаю, что еще не решила, пойду ли на них), а также с кем именно я могла бы пойти (я сообщаю папе, что скорее в аду все замерзнет, чем я пойду на танцы с каким-нибудь кавалером).

– Ну ладно, – говорит папа, подъехав к школе. – Всего хорошего, заяц.

Комната ученического совета еще закрыта, поэтому я иду наверх и запираю пальто в шкафчик, несколько минут играю на телефоне, а потом опять спускаюсь вниз, чтобы посмотреть, не подошел ли кто. С той стороны, где расположена комната ученического совета, я слышу голоса и вижу, что из приоткрытой двери высовывается голова Каролины. Каролина смотрит в противоположную от меня сторону, и я успеваю подняться на несколько ступенек вверх, прежде чем она поворачивает голову ко мне.

– Ее нет, – слышу я голос Каролины. Она обращается к кому-то внутри комнаты ученического совета. – Но с ней надо поосторожнее. Она может подслушивать.

Каролина возвращается в комнату и закрывает за собой дверь. Мне даже не надо слышать имя, чтобы понять, о ком она говорит. Я тихонечко спускаюсь по лестнице, сажусь на корточки и прислоняюсь ухом к стене. Звуки разговора немного приглушенные, но я слышу каждое слово.

Сначала говорит Дезире:

– Она очень странная и неприятная. Люди общаются с ней только тогда, когда им что-то от нее надо.

– Грустная история, – говорит Ханна. – Я не понимаю, почему она такая. Не понимаю, почему у нее нет настоящих друзей.

Настоящих друзей! Как будто Ханна – «настоящая подруга» Каролины. Уж лучше я буду сидеть в столовой в полном одиночестве, чем иметь таких «настоящих подруг», как Ханна, которая писала про Каролину гадости на стене женского туалета.

Потом я слышу голос Софи:

– Вот именно! И она очень назойливая. Она так достала меня своими мольбами о дружбе. Она уболтала меня помочь ей стать членом совета по украшению зала и организации танцев. Мне надо было, конечно, сказать ей, что нам не нужна ее помощь… В общем, мне стало ее жалко.

Раздаются охи и ахи. Все согласны, что я полное ничтожество. В голове у меня гудит. Какая же я дурочка! Мне-то казалось, что Софи хорошо ко мне относится. Какая же я легковерная и как меня легко обмануть! Мне казалось, что мы стали подругами. Я ей помогала, а она со мной сплетничала. Я помню, как мы искренне говорили в ресурсном классе.

Дошло до того, что наши родители познакомились! Я ради нее стала членом этого дурацкого комитета по украшению зала и организации танцев! Но оказывается, что Софи испытывает ко мне только чувство жалости! Отлично, тогда у меня к ней уже нет никакой жалости.

Потом сверху раздается голос Рича Савоя, который спускается по лестнице с Уиллом Расмуссеном и что-то говорит ему по поводу танцев.

– Деньги у Софи будут в пятницу к обеду, – говорит Рич. – Так что в выходные мы можем заплатить депозит диджею и решить, кто что покупает…

Я развязываю и начинаю завязывать шнурок, чтобы ребята не задумались, зачем я, скрючившись, как гоблин, сижу тут, около лестницы. Проходя мимо, Рич чуть не спотыкается о мою ногу.

– О, привет, Рада, – говорит он.

– Привет.

Я выпрямляюсь и иду за Ричем и Уиллом в сторону двери ученического совета. Вхожу в комнату и замечаю, что девочки делают вид, будто никаких разговоров обо мне и не было. На самом деле они притворяются очень плохо – все, о чем они говорили, написано у них на лицах.

Громким голосом, чтобы меня услышали все находящиеся в комнате и даже те, кто слушает, прислонив ухо к стене в коридоре, я говорю:

– Всем привет! Я пришла сказать, что больше не могу быть членом этого комитета. Успехов вам с проведением весенних танцев!

Я поворачиваюсь и, выходя из комнаты, слышу голос Каролины:

– Хм, как это странно…

Я взбегаю наверх, перепрыгивая через две ступеньки, и думаю: «А самое странное, что танцы, которые вы планируете, скорее всего, вообще не состоятся».

27. Среда, в школе

Прошло уже два урока, а я все еще не могу прийти в себя от того, что услышала сегодня утром. Мне очень хочется верить, что слова Софи не отражают ее истинного ко мне отношения. Где‑то в глубине души я по‑прежнему верю, что я ей симпатична и она облила меня грязью, только чтобы не спорить со своими подругами. Но чем дольше я думаю про все это (а думаю я про это практически нон‑стоп), тем больше мне кажется, что им она говорила правду, а мне врала. Пока Софи что‑то от меня не понадобилось, она даже близко ко мне не подходила, следовательно, как только получит, что ей нужно, она снова будет вести себя, как будто я не существую.

Меня потрясло не только предательство Софи. Когда мисс Макдоналд делала перекличку, я поняла, что Жасмин нет в школе. Вчера она прогуляла репетицию, а сегодня вообще не появилась. И у меня самые плохие предчувствия. Хотя, может, все это простое совпадение… Жасмин же никуда не пропала, правда? В общем, эта история мне совсем не нравится. И многое другое мне тоже не нравится.

Настроение портится еще сильнее, когда мисс Макдоналд из учительской передают записку. Она поправляет очки, читает ее и говорит: «Рада, мисс Шеллестеде ждет тебя в своем кабинете». Под громкое «о-о-о!» одноклассников я поднимаюсь навстречу своей трагической судьбе. Кто-то начинает напевать похоронный марш, несколько человек смеются. Ну-ну, смейтесь. Но ничего веселого со мной не происходит. Люди могут в прямом смысле умереть от страха – я читала где-то, что один семилетний мальчик так боялся зубного, что у него в зубоврачебном кресле случился сердечный приступ. Я медленно плетусь по коридору, размышляя о том, что меня может постичь судьба этого несчастного.

Дверь кабинета Шеллестеде открыта.

– Заходи, – произносит она, как только я оказываюсь на пороге. Она показывает рукой на стоящее напротив ее стола кресло и добавляет: – На твоем месте я бы закрыла за собой дверь.

Ржавые дверные петли громко скрипят. Такое ощущение, что открывается гроб, который выкопали из-под земли, и сейчас появится оживший мертвец. Я уверена, что училка сознательно не смазывает петли двери, чтобы нагнать страха на провинившихся учеников.

Я сажусь, и Шеллестеде начинает буравить меня своим всевидящим оком, но я уже к этому мысленно подготовилась. Я решила, что буду смотреть на место чуть правее ее носа. О НЕТ, ОНА СМОТРИТ МНЕ В ГЛАЗА, И Я НЕ В СОСТОЯНИИ ОТВЕСТИ ВЗГЛЯД. Черт. Нос, оказывается, расположен слишком близко к глазам. В следующий раз я буду смотреть на ее лоб.

Она буравит меня взглядом. Я не представляю, зачем она вызвала меня к себе, но, видимо, повод достаточно серьезный. Меня вызвали из-за Жасмин? Интересно, как там у нее дела… Мне надо что-нибудь сказать? Да, точно, это по поводу Жасмин. Шеллестеде узнала, что я придумывала ей отмазки для прогулов репетиций. Видимо, поэтому вчера после занятий ко мне подходил Гербер, так как Шеллестеде рассказала ему, что отмазки придумывала я.

Или… может, это по поводу Софи? Может, Шеллестеде каким-то образом узнала о пропаже денег? Члены ученического совета купились на объяснение Софи, что она положила деньги в банк, но Шеллестеде гораздо менее легковерная. Я напоминаю себе, что лично я не сделала ничего криминального. Я не трогала те деньги. Я просто придумала Софи объяснялку. Тем не менее я чувствую, что начинаю потеть.

Может, мне заложить Софи? После того, что она говорила обо мне утром, мне ее совершенно не жалко, и, возможно, если я ее заложу, меня не так строго накажут. А вдруг все это из-за Жасмин? Я не хочу раскалываться раньше времени, чтобы не навлечь проблем ни на себя, ни на Жасмин или Софи. Если у Жасмин какие-то проблемы, я должна рассказать Шеллестеде все, что знаю. Хотя, если честно, я практически ничего не знаю.

Я сижу и думаю о том, что Шеллестеде читает мои мысли по глазам. А если не по глазам, то тогда по выражению паники на моем лице. Я должна держать язык за зубами, пока она сама не скажет, в чем дело. Наконец Шеллестеде открывает рот:

– Рада, я думаю, ты знаешь, почему ты здесь.

Ага, значит, она не может читать мои мысли, потому что иначе бы поняла, что я сижу и гадаю, по какой причине она меня вызвала.

– Если честно, то нет.

Тут она раскрывает карты:

– Мэдисон Грэм говорит, что ты снова помогаешь людям врать.

МЭДИСОН. Я даже и не знаю, смеяться мне или плакать. Я-то думала, что разговор пойдет о Софи или Жасмин, а тут, оказывается, Мэдисон! Я эту Мэдисон все-таки убью. И не один раз, а дважды. Самых страшных преступников могут присудить не к одной смертной казни, а к нескольким. Именно эта участь и ждет Мэдисон.

Я делаю невинное выражение лица и говорю то, во что искренне верю:

– Я не сделала ничего плохого.

Шеллестеде опять буравит меня взглядом и, чтобы окончательно подавить мою психику, устрашающе поднимает одну бровь. Совсем чуть-чуть.

– А Мэдисон утверждает обратное. Судя по всему, ты изображала из себя ее бойфренда. И видимо, ты продолжаешь оказывать разные услуги и другим ученикам.

Ничего себе! Я просто ушам не верю! Мэдисон заложила сама себя, чтобы мне насолить. Ну что это, скажите, за человек?

– Да ничего я не…

Шеллестеде не дает мне договорить:

– Знаешь что, Рада, ты очень умная девочка. По твоим оценкам этого не скажешь, потому что ты слишком много времени тратишь на пустяки, но я вижу, что ты совсем не глупая. Когда мистер Гербер сказал мне, какую причину отсутствия на репетиции ты придумала для Жасмин Гутьеррез, я ее оценила. Все очень тонко и хорошо продумано.

Она останавливается, чтобы посмотреть, как я реагирую на ее обвинения. Я стараюсь сохранять спокойное выражение лица, хотя мне хочется кричать и топать ногами.

– Конечно, – продолжает она, – доказательств того, что ты придумала эту ложь, у нас нет, потому что, когда вчера мистер Гербер разговаривал с Жасмин и ее матерью, Жасмин твое участие отрицала. Ее на два дня отстранили от занятий. Тебе очень повезло, что не отстранили и тебя.

– Но… – Я запинаюсь от ужаса при мысли, что меня могли бы отстранить от занятий. Если бы это произошло, я даже и не знаю, что бы папа мне устроил. – Но я ничего не сделала.

– Мэдисон Грэм утверждает совсем другое. – На этот раз Шеллестеде поднимает обе брови. – Рада, я понимаю, ты хотела людям помочь. Я знаю, ты думаешь, что им помогаешь, но на самом деле это совсем не так. Придумывать объяснительные, чтобы люди могли избежать последствий своих поступков, – это не помощь.

М-м-м…. Ну не знаю. Меня просят помочь избежать последствий своих поступков, и когда я это делаю, все обычно остаются довольны. Я помогаю людям не попадать в плохие ситуации – вот это я называю помощью. Но я не собираюсь спорить с Шеллестеде.

– Еще одно замечание, – говорит она, – и ты выходишь из игры. Я уже говорила с тобой о твоем поведении и сейчас говорю о нем второй раз. В третий раз я вызову твоих родителей. Тебе все понятно?

– Да, – тихим голосом отвечаю я.

Шеллестеде начинает писать записку учителю, объясняющую причину моего опоздания на урок.

– Хорошо. Можешь идти.

Я выпрыгиваю из кресла, словно катапультируюсь. На этот раз дверь скрипит так, словно открываются тюремные ворота. И я бегу на волю.

28. Среда, вечер

Я сижу за столом в своей комнате и вычеркиваю из списка имена. Мои часы показывают 18:26. Заходит солнце. В доме тихо. Папа и Мэйби еще не вернулись, а Агнес с Бакстером играют внизу в домино. Вернувшись из школы, я минут пять с ними поиграла, но Агнес постоянно останавливала игру, пытаясь вычислить вероятность вытаскивания дупеля («У меня уже есть один дупель, всего их семь штук, поэтому переменную, зависящую от того, сколько у меня дупелей, мы назовем V…»). В это время Бакстер смотрел на меня так, словно хотел сказать: «Пожалуйста, давайте просто играть, как нормальные люди».

В своей комнате я успела проверить все мессенджеры и все приложения, посмотрела несколько видео и выяснила разницу между ламой и альпакой (ламы в два раза крупнее, и у них длинные, похожие на бананы уши). Я даже минут пятнадцать делала домашку. И вот сейчас решила заняться своими проблемами.

Я четко знаю одно – у меня не получится обмануть Шеллестеде. Я знаю это по опыту моих попыток помочь Гарри, а еще оттого, что у меня есть глаза и уши. Я не хочу еще раз сидеть в ее кабинете и совершенно точно не хочу, чтобы она вызывала в школу папу, поэтому…

Я завязываю!

Я больше никому не помогаю! Я не снижаю цены, а вычеркиваю имена всех клиентов!

Мэдисон С ней покончено.

Софи С ней покончено навсегда.

Гарри Со мной покончено.

Жасмин Дело кончено.

Иззи…

Моя ручка зависла над страницей. Я не хочу вычеркивать Иззи. Это единственный человек, которого я не хочу подводить. Для нее я сделаю исключение. Не потому, что мне одиноко и я хочу ей нравиться (ладно, скажем так: не только потому, что мне одиноко и я хочу ей нравиться). А потому, что, честное слово, я испытываю к ней искреннюю симпатию.

Мне кажется, что я могу позволить себе одно исключение из правила. Все, что мы делаем с Иззи, происходит не в учебное время, и потом, наш договор действует еще всего два дня.

Так что Иззи мы оставим.

Неужели у меня такой короткий список клиентов? Обычно клиентов у меня гораздо больше, но на прошлой неделе новых проектов у меня не появилось. Я ото всех пряталась, и меня не могли найти, чтобы о чем-нибудь попросить. Тэй вот уже два дня неотступно за мной следит, но пока меня не поймал. Теперь, когда Шеллестеде прикрыла мою лавочку, я могу всем отказывать и снова начать спокойно есть в столовой. Правда, сейчас никто не хочет составить мне компанию во время обеда. Даже Гарри.

Тут мой телефон вздрагивает от полученной эсэмэски. Это от Мэйби.

помоги прикрой меня

Мне хочется рассмеяться над иронией судьбы. Как только я решила завязать, так Мэйби сразу просит о помощи.

Потом от нее один за другим четыре сообщения:

немного задержусь

скажи папе у Номи машина сдохла

ждем эвакуатор или что‑то такое

Я отправляю ей эмоджи с поднятым вверх большим пальцем.

Потом стираю нашу переписку.

Мэйби успела вовремя: очень скоро появляется папа. Я слышу, как он здоровается с Агнес и Бакстером. Выжидаю минуту, прежде чем спуститься вниз и встретиться с ним. Мне нужно представить себе сцену, которую я сейчас буду ему описывать. Мне нужно ее «увидеть»: сестра едет в машине Номи (у которой, кстати, нет водительских прав). Они возвращаются с какого-то безобидного мероприятия (интересно какого?). Мотор начинает чихать и перестает работать (в середине дороги или они все-таки успевают съехать на обочину?).

Мэйби не предоставила мне достаточно информации, так что приходится выкручиваться с тем, что есть.

Я выхожу из своей комнаты и спускаюсь на кухню, где папа ставит на стол готовый ужин из ресторана: курица гриль с гарниром из брокколи и картофельного пюре. Агнес пытается уговорить Бакстера остаться на ужин.

– А потом мы опять сыграем в домино! – говорит она.

– Нет, нет, не могу, у меня, это… много дел, – отказывается Бакстер.

– Привет, заяц, – говорит папа и целует меня в голову.

Я снимаю c контейнера, в котором лежит картофельное пюре, пластиковую крышечку и облизываю ее внутри.

– Привет, папа.

– Пользуйся тарелкой и ложкой! – говорит он, и я достаю тарелку и ложку. Для папы правила имеют огромное значение.

Агнес обхватила одну огромную, как секвойя, ногу Бакстера, чтобы заставить его остаться, но он вырывается, прощается и уходит.

– До завтра, Бакстер! – говорит папа, потом высовывает голову в коридор и кричит: – Мэйби-бейби! Ужин!

Отлично, вот сейчас-то и настало время объяснить отсутствие Мэйби. Я должна быть максимально убедительной.

– А Мэйби позвонила и предупредила, что немного опоздает, – говорю я, стараясь, чтобы это прозвучало как можно более естественно. – У Номи машина сломалась.

Судя по папиной реакции, прозвучало это все же недостаточно естественно. Он застывает над курицей с сальным ножом в руках и с недоверием на меня смотрит.

– Что? А чего это она разъезжает с Номи? И почему она позвонила тебе, а не мне?

О боже! Почему Мэйби не придумала какой-нибудь другой истории, к которой бы папа отнесся с бо´ льшим доверием? Я начиню лихорадочно соображать.

– Мама Номи отвозила их посмотреть платья для выпускного. И Мэйби мне не звонила. Она звонила на городской. Наверное, решила, что к тому времени я уже вернулась из школы.

Ура! На папином лице появляется виноватое выражение. Он знает, что должен был вернуться домой на час раньше, чем приехал. Всем нам очень не нравится, когда он задерживается на работе, и мы ему об этом постоянно говорим. Кроме того, слова «платья для выпускного» лишний раз напоминают ему, что Мэйби нужна мама, которая могла бы помочь дочери выбрать платье, а мамы-то и нет. Папа же не хочет, чтобы его дочь не имела возможности выбрать себе платье вместе с мамой? Мне становится почти стыдно, что я завязываю с фиксерством.

Мэйби возвращается домой через полчаса. Папа смотрит телик в гостиной.

– Прости, что опоздала, – извиняется Мэйби. – Я предупреждала Раду. Она тебе говорила?

– Говорила, – отвечает папа. – Спасибо. Понравилось что-нибудь? Купили платье?

Мэйби быстро соображает, что к чему. Она все-таки опытная врунья.

– Ничего хорошего не увидела. Сплошной отстой. И очень дорого. В любом случае это не самый главный и не последний выпускной. Я, может, вообще на него не пойду.

– Уверена? – переспрашивает папа. – Можем в эти выходные проехаться по магазинам…

– О-о-о… – стонет Мэйби, поднимаясь по лестнице в свою комнату.

Папа грустнеет.

– Я сделал все, что мог… – говорит он.

– Хочешь, я с ней еще раз поговорю? – предлагаю я.

Папа грустно улыбается:

– Ты молодец, заяц. – Это, конечно, не ответ на мой вопрос, но все равно сойдет. – Ты всегда стараешься помочь.

Раньше мама говорила, что у меня хорошее воображение, и мне это очень льстило. И сейчас, когда меня хвалит папа, мне тоже очень приятно. Я не такая умная, как Агнес, но я умею помогать людям. Я представляю, как папа говорит в торговом центре Глории Нельсон: «Рада просто молодец. Она всем старается помочь».

Ты слышишь это, Шеллестеде?

29. Четверг, утро

Сегодня утром Иззи что‑то тормозит. Она должна была появиться в 7:45. В 7:50 я отправляю ей эсэмэску, но она не отвечает. Я отправляю еще пару эсэмэсок. Я становлюсь все более нетерпеливой. Папа, Агнес и Мэйби собираются на выход. Я жду Иззи до последнего, потом срываюсь и бегу к остановке автобуса. Иззи нет на остановке. Она не садится на автобус и на своей остановке.

На подъезде к школе я получаю от нее сообщение: «ЧП. Встречаемся у трибун».

За две минуты я трусцой добегаю до трибун стадиона. В углу вижу принцессу Иззи, одетую в розовую блузку и розовую юбку. На ее лице застыло выражение ужаса. Она даже не укрывается одеялом, как делала раньше.

– Что произошло?

Она настолько расстроена и потрясена, что с трудом может говорить.

– Бабушка решила отвезти меня в школу на машине. Она уезжает в субботу и поэтому хочет проводить со мной как можно больше времени. Я даже не могла тебе ответить. Я уболтала бабушку высадить меня здесь, где меня никто не увидит… – Она замолкает и после паузы продолжает: – Что мне делать?

Я начинаю лихорадочно соображать. Я не могу войти в здание школы и вынести из ее шкафчика одежду, потому что если зайдешь в школу, то выйти можно будет только в 14:45. И я не могу поменяться с ней одеждой, так как она сантиметров на шесть-семь меня выше и мускулатуры у нее больше, чем у меня. Видимо, ей придется целый день здесь прятаться. И потом я замечаю, что к стене прикреплена аптечка.

– Придется работать с тем, что есть, – говорю я, открывая аптечку. – Нам надо будет испортить твою одежду.

Она кивает:

– Давай.

– Учти, что у тебя будут проблемы, – предупреждаю я ее.

– Не вопрос, – отвечает она. – Я к этому готова. Рано или поздно бабушке придется узнать, что я не такая, какой она хочет меня видеть. Я больше не могу все это скрывать.

– О'кей. Начнем с этих широких рукавов.

Я вынимаю из аптечки ножницы и начинаю кромсать эти адские рукава. Я чувствую, что совершаю преступление, убивая совершенно нормальную блузку, но при этом ощущаю прилив сумасшедшей радости, от которой начинаю хихикать. Иззи тоже начинает хихикать, и я прошу ее этого не делать, чтобы я случайно не задела ее ножницами.

Я отступаю на шаг, чтобы полюбоваться своей работой. Блузка такого же розового цвета, как и раньше, но широких, надутых рукавов уже нет. Это хорошо.

– Теперь займемся юбкой, – говорю я и становлюсь перед ней на колени. Я делаю широкий разрез спереди и такой же разрез сзади. – Клейкая лента, – приказываю я ей, как хирург в операционной просит медсестру передать ему скальпель.

Я соединяю разрезы таким образом, чтобы превратить юбку в шорты, и для верности все той же клейкой лентой прикрепляю их к ее ногам. Теперь Иззи выглядит как боец, у которого не хватило денег на то, чтобы купить нормальный костюм для соревнований.

– Что будем делать с обувью? – спрашивает она.

Я смотрю на ее розовые балетки и понимаю, что их уже никак не исправишь. Остается их нейтрализовать.

– Какой у тебя размер? – спрашиваю я.

– Тридцать четвертый.

– Давай поменяемся.

Я снимаю кроссовки и надеваю ее балетки. Они не очень идут к моим зеленым носкам, но, по крайней мере, размер подходит.

– Ну и как? – спрашивает она. – Все еще слишком девчачий имидж? Может, испачкать блузку грязью? – Она лихорадочно оглядывается по сторонам, и ее взгляд останавливается на лежащих на скамейке ножницах. – Если я уж испортила одежду, то надо идти до конца.

Она берет ножницы и отрезает огромную прядь. От удивления я разеваю рот. Она ухмыляется, садится на скамейку и передает мне ножницы.

– Держи. Можешь продолжить.

Времени у нас в обрез. Я начинаю кромсать ее волосы, но эти ножницы не предназначены для стрижки волос.

– Давай, – говорит она. – Чем короче, тем лучше.

Я отрезаю еще несколько прядей, но потом нам действительно нужно идти в школу. Я не хочу, чтобы Шеллестеде увидела, как я опаздываю и вхожу в школу вместе с Иззи.

– Как я выгляжу? – спрашивает она.

Иззи стоит передо мной в блузке без рукавов, очень странных, заклеенных клейкой лентой шортах и моих кроссовках.

– Если честно, то очень фигово.

– Отлично.

Мы подходим ко входу в школу, и при нашем появлении разговоры затихают. Несмотря ни на что, Иззи держит высоко свою плохо подстриженную голову.

– Увидимся на второй перемене, – произносит она и отходит к группке своих друзей спортсменов, которые показывают на нее пальцем и хохочут.

– Чего смешного, недоумки? – спрашивает она.

Весь день все обсуждают новый наряд Иззи. Учителя пребывают в некотором замешательстве. Иззи не нарушила школьный дресс-код – вырез блузки не слишком глубокий, живот не открыт, на ткани нет надписей сексуального содержания или рекламы наркотиков, поэтому формально никаких нареканий быть не может. Но даже когда она надевает свои футбольные шорты (самодельные шорты развалились, потому что клейкая лента отклеилась), Иззи нарушает правило, согласно которому «одежда не должна отвлекать других учеников». И Иззи это ужасно нравится.

Можно было бы предположить, что Шеллестеде вызовет и отчитает Иззи. Однако училки не видно и не слышно. Все идут на обед, а ее нет, и дверь ее кабинета закрыта.

Я планирую не обедать и прятаться где-нибудь, но Иззи затаскивает меня в столовку.

– Рада! – громко говорит она. – Ты гений! Ты не представляешь, что все сейчас хотят такой же прикид, как у меня! Садись с нами!

Она ведет меня к столу, за которым уже сидят Тэй, Джексон и Лиз Котлински. Мне машет ручкой и радостно улыбается Софи, сидящая за своим столом. Впрочем, судя по ее лицу, у нее в жизни не все так весело. Я замечаю, что между бровей у нее глубокая складка. Такое ощущение, что лоб Софи принадлежит человеку на тридцать лет старше.

Гарри сидит в углу и ест свои сардины. Вокруг него нарезают зловещие круги восьмиклассники. Шеллестеде нигде не видно.

– Послушай, – говорю я. – Я сяду с Гарри. Хотя я вижу, что ему не очень хочется, чтобы я к нему присоединялась.

– О'кей, – спокойно говорит Иззи, меняет направление и идет к столу Гарри. – Увидимся, недоумки! – кричит она своим приятелям.

По пути к столу, за которым сидит Гарри, я чувствую, что на меня смотрят десятки глаз. Иззи к этому привыкла, а вот я – нет. Люди поворачиваются в мою сторону и перешептываются между собой. А я не люблю, когда за мной наблюдают. Я сама люблю наблюдать.

Иззи так довольна своим прикидом, что, кажется, собирается ходить в нем в школу каждый день.

– Привет, – говорю я Гарри и сажусь напротив него. Иззи садится рядом со мной.

Гарри хочет продолжать злиться на меня, но, как и всех окружающих, его веселит внешний вид Иззи.

– Почему… – начинает он, но понимает, что этих «почему» может быть слишком много, и поэтому заканчивает вопрос: – Скажи почему.

– Тебе не нравится? – интересуется Иззи, делая вид, что он ее страшно обидел. – Волосы мне стригла Рада.

Гарри широко улыбается.

– Шик, – отвечает он.

– Слушай, – говорит Иззи, – ты же у нас умный парень. Что ты знаешь о спонтанном самовозгорании? Я выбрала эту тему в качестве внеклассной работы, но пока еще руки не дошли до того, чтобы что-нибудь прочитать.

– Ну, это, как считают специалисты, выдуманный феномен. Сложно себе представить, чтобы кто-нибудь на улице взял и взорвался или загорелся без какой-либо причины…

Потом мы с удовольствием обсуждаем поджоги, то, как горят автопокрышки, а еще то, что жир в теле человека при сжигании имеет «эффект свечи». К Иззи подходят разные ребята, чтобы с ней поговорить, но она всех прогоняет, потому что хочет дослушать рассказ Гарри о том, что происходит, когда в человека попадает молния.

– То есть ты хочешь сказать, что обувь человека буквально разрывается на части от тока высокого напряжения, который проходит по телу? И часы на руке становятся такими горячими, что плавятся прямо на запястье?

– Вообще все металлические предметы на теле человека…

Я замечаю, что лентяй Деклан нарезает круги вокруг нашего стола. Когда он в третий раз обходит наш стол, Иззи встает и загораживает ему дорогу. Выражением лица и одеждой она напоминает королеву воинов из какого-нибудь постапокалиптического фильма.

– А тебе что здесь нужно, козел?

– Ничего, – быстро отвечает Деклан и уходит.

– Вот так-то. – Иззи снова садится и продолжает болтать с Гарри. – Значит, любые металлические предметы на теле расплавятся?

– Ага, даже заклепки на джинсах.

Такое ощущение, что челюсть Иззи падает на пол.

– И что, они прожигают кожу насквозь?

К слову о прожигании. Я чувствую, что кто-то сзади буквально прожигает меня своим взглядом. Я поворачиваюсь и вижу Шеллестеде, которая стоит, сложив руки на груди. Потом училка переводит взгляд на Иззи, на ее неровно обрезанные волосы и оборванную, грязную одежду. Потом снова смотрит на меня и наверняка замечает на моем лице виноватое выражение. Шеллестеде понимает, что что-то явно не так и я имею ко всему этому какое-то отношение.

– Так, девушки, – произносит она ледяным тоном, направив свои взгляды-лучи на нас с Иззи. – Я думаю, вам обеим стоит отправиться в мой кабинет и объяснить, что здесь происходит.

31. Четверг, после школы

Я иду навстречу свой тяжелой судьбе.

На самом деле я иду к автобусу. Но этот автобус отвезет меня домой, а я уже получила от папы сообщение, что он хочет обсудить со мной звонок от мисс Шеллестеде. Так что, как ни крути, я иду навстречу своей тяжелой судьбе.

Я продумала свою защиту и хочу озвучить папе следующие пункты:

1. Я не сделала ничего плохого.

2. Это была не моя идея.

3. Люди просят меня им помочь.

4. Он же сам вчера вечером говорил, что я хорошая и всегда помогаю людям.

5. Я обрезала волосы одной девочке и отправила несколько эсэмэсок другой. Ничего больше!

6. Что в этом плохого?

7. Никто не пострадал. Все в полном порядке.

8. Почему из мухи делают слона?

9. Да, папа, я понимаю пространную лекцию, которую я только что от тебя услышала, понимаю, что существуют правила, законы и социальные связи между гражданами. В будущем я буду внимательнее просчитывать результаты своих поступков и воздержусь от нарушения глупых, несуществующих школьных правил, о наличии которых я даже не подозревала, потому что…

10. Я не сделала ничего плохого!

Так что все должно пройти нормально.

Я прохожу мимо Мэдисон и ее подруг. Странно, но Мэдисон выглядит нервной и взволнованной. Я не заметила на ее лице победной улыбки, хотя она знает, что меня вот уже второй день подряд вызывают в кабинет Шеллестеде и на этот раз я целую неделю не буду иметь права выходить из дома никуда, кроме как в школу. Мэдисон победила, я проиграла. Можно было бы предположить, что она должна быть этому очень рада.

Потом я вспоминаю слова Иззи, что одноклассники меня боятся. Может быть, именно поэтому Мэдисон не радуется. Она понимает, что было довольно глупо на меня стучать. Я больше не фиксер и могу позволить себе раскрывать секреты своих бывших клиентов. Я уже не гарантирую людям, что ничего не знаю, ничего не помню и стираю все «файлы». Я могу подойти к подружкам Мэдисон и рассказать им захватывающую историю Джеймса, ее мертвого бойфренда из Канады.

Я понимаю, что до отправления автобуса у меня еще есть пара минут. Я меняю курс и иду в сторону Мэдисон и ее подружек. На моем лице победная ухмылка.

У Мэдисон две подружки: Вайолет и Ванесса. Обе стоят ко мне спиной и не видят, что я к ним подхожу.

– Да мы все время знали, что ты его выдумала, – говорит Вайолет.

Ванесса громко смеется:

– Послушай, ну неужели ты считаешь, что мы такие тупые и поверили в эту историю?

Они с Вайолет качают головами.

– Тебе бы надо обратиться за помощью к специалистам, – озабоченным тоном произносит Вайолет. – Это уже не смешно. У тебя серьезные проблемы с головой.

– Начни принимать какие-нибудь лекарства, что ли, – говорит Ванесса.

Мэдисон смотрит вниз, словно ничего не хочет слышать. Она полностью закрылась. Такое чувство, что ей не впервой так закрываться от слов подруг. Раньше я практически не обращала внимания на эту троицу, но сейчас, задумавшись об отношении Мэдисон с подругами, я понимаю, что те о нее ноги вытирают. Я вспоминаю, как раньше часто видела, что во время обеда Мэдисон сидит одна, а потом на следующий день снова вместе с подругами. «Лучше вообще жить без друзей, чем иметь в подругах Ванессу и Вайолет», – думаю я. Теперь понятно, почему Мэдисон захотелось жить в выдуманном мире.

Раньше у меня не было вообще никакого мнения о Ванессе и Вайолет, но отныне и навсегда я буду их всей душой ненавидеть. Я шла к Мэдисон, чтобы сделать ей плохо, но эти ее так называемые подруги меня намного опередили. Совершенно неожиданно мне становится жалко Мэдисон. Представляете? Ту самую Мэдисон, которая меня заложила. К ней очень плохо относятся, и она этого отношения не заслужила.

Я разворачиваюсь и отхожу от Мэдисон и ее «подруг». И тут меня замечает Софи.

– Привет, Рада!

Она становится прямо передо мной и целует воздух около моих щек. Со стороны вроде кажется, что она в отличном настроении и все у нее хорошо, но если внимательней присмотреться, то видно, что вены на висках вздулись и она крепко сцепила зубы.

– Ну-у-у, как там у тебя? – воркует она нежнейшим тоном.

– Что. Тебе. Надо?

От моего враждебного тона ее глаза удивленно расширяются. Не изменяя выражения лица, она переходит на шепот:

– Рада, я не знаю, что мне делать. Они хотят, чтобы я завтра принесла деньги.

Если бы у меня были силы улыбаться, я бы сейчас улыбалась.

– Я в курсе. Слышала, как Рич вчера утром об этом говорил. А до этого я еще кое-что слышала: ты всем рассказывала, какая я жалкая лузерша.

Глаза у Софи становятся еще больше. Она делает нетвердый шаг назад и прижимает обе ладони ко рту.

– О боже… – Ее голос дрожит. – Нет, Рада, это было… Прости. Я сказала это потому… Я не хотела, чтобы они знали…

– Вот как! – прерываю я ее. – Заявление, что я умоляла тебя принять меня в состав комитета, было очень эффектным. Сочная деталь.

Если Софи еще немного побледнеет, то станет совсем прозрачной.

– Честное слово, я говорила это не всерьез. Я так не считаю, клянусь тебе. Я просто пыталась скрыть….

– Скрыть от них настоящую причину, почему ты со мной общаешься? Да, я знаю. Ведь люди заговаривают со мной только тогда, когда им что-то нужно. Кажется, это Ханна сказала. А может, и Дезире…

– Все это неправда. – В глазах Софи слезы.

Интересно, смотрят ли на нас сейчас? Я удивляюсь этой мысли, потому что мне совершенно все равно, смотрит ли на нас кто-нибудь или нет. Все, о чем сейчас говорит Софи, уже не моя головная боль.

– Рада, ты мне действительно очень нравишься, клянусь тебе. Пожалуйста, помоги. Я тебя умоляю.

Нет, все, хватит. Я уже один раз тебе поверила, когда мы разговаривали в ресурсном классе. Я больше тебе не верю. Тебе нужна помощь? Всем нам нужна помощь. У меня сейчас своих проблем по горло как дома, так и в школе, и мне никто не помогает.

– Мне очень жаль.

На самом деле «мне совсем не жаль». Я отхожу от нее.

– У меня есть свои проблемы.

32. Четверг, вторая половина дня

Я сижу в гостиной и второй раз за день выслушиваю лекцию о том, как надо себя вести.

Папа составил свой собственный список пунктов, которые уже успел неоднократно мне озвучить.

1. Нельзя нарушать правила!

2. Правила – это святое!

3. Ты думаешь, что ты или я можем нарушить правило без каких-либо для себя последствий?

4. Ты считаешь, что ты выше правил?

5. Тебя два раза предупреждали, чтобы ты этого не делала, а ты взяла и сделала в третий раз!

6. Никто теперь не будет верить тебе в том, что ты будешь следовать правилам!

7. Какое правило ты нарушила? «Не делай ничего, что запрещает мисс Шеллестеде»!

8. ПОТОМУ ЧТО ОНА ЗАПРЕЩАЕТ ЭТО ДЕЛАТЬ.

9. О'кей, ты права: в нацистской Германии люди не думая подчинялись приказам, и это было неправильно. Но мы не в нацистской Германии! Ты в седьмом классе. Тебя попросили не реагировать на проблемы других людей, а также не смотреть в бумажку, которую ты держишь в руке!

10. Зачем я все это повторяю?

Папа распинался по пятому пункту, когда Бакстер привез Агнес и быстро и незаметно ушел. Агнес пошла вниз в свою лабораторию или сделала вид, что пошла, а на самом деле осталась подслушивать на кухне. И вот папа наконец дошел до десятого пункта: «Зачем?»

– А что такого интересного… – пытается он подыскать правильное слово, – в твоей работе наемного лжеца?

– Я не вру, – настаиваю я, хотя мне нравится выражение «наемный лжец». – Я оказываю людям услуги.

По папиному лицу видно, что мои слова его ни капельки не убеждают.

– Например, помогаешь девочке соврать, где она находилась, когда должна была быть на репетиции группы?

Черт подери, Жасмин. Как ты позволила себя поймать?

– Почему меня все время в этом обвиняют?

Папа не дает сбить себя с толку и не отвлекается на мою тактику «ответ вопросом на вопрос».

– О каких именно услугах мы говорим?

– Ну… – Я пытаюсь вспомнить что-то наиболее безобидное. – Например, один парень по имени Тэй просил меня передать коробку конфет человеку, в которого влюбился.

– Так… – говорит папа. По голосу я чувствую, что пока его не убедила.

– И… есть другой парень, по имени Сэм Бойд. Его должна была поколотить Эвелин Ферсцт, но я написала ей записку от его имени, и она его не побила.

– Хорошо. А что там с Иззи, чьи волосы ты отрезала ножницами из аптечки? Интересно, какую услугу ты ей тогда оказывала?

– Она попросила меня это сделать! Сама попросила отрезать ей волосы!

Я хотела бы добавить, что во время беседы с Шеллестеде Иззи повторила это несколько раз «Это я попросила Раду. Она не сделала ничего плохого. Рада не нарушила дресс-кода школы. Это я его нарушила». Тогда на Шеллестеде это не произвело никакого впечатления, но мне было приятно услышать эти слова.

– А то, что она приходила к нам домой по утрам и вы вместе шли до остановки? Это было по дружбе или услуга?

Я робко на него смотрю:

– Бабушка заставляла Иззи всю неделю ходить в школу в девчачьей одежде. Она приходила ко мне переодеваться.

– Вот как. – По папиному голосу слышно, что он расстроился. Ему бы очень хотелось, чтобы мы с Иззи были подругами. – А что там с Софи? Я подозреваю, что наш поход в торговый центр тоже был как-то связан с твоими делами.

– Да.

– О! Вот как.

Он молчит, но не смотрит на меня Взглядом Адвоката. Он вообще на меня не смотрит. Он уставился в стену, словно пытается прочесть какую-то надпись мелким шрифтом. Я сижу и жду, пока он что-то скажет. Через пару минут он спрашивает:

– Зачем ты этим занимаешься?

Я уже и сама не знаю зачем. Да это и не имеет сейчас никакого значения. Я уже приняла решение, что завязываю, и действительно завязала, но сегодня утром Иззи была нужна моя помощь.

– Потому… потому что мне нравится помогать людям.

Выражение его лица смягчается.

– Заяц, я знаю, что ты любишь помогать людям. Это одно из твоих лучших качеств. Я не хочу, чтобы у тебя сложилось впечатление, что помогать людям не надо, потому что им надо помогать. Иногда каждому из нас требуется помощь. Но бывают случаи, когда мы думаем, что помогаем, но на самом деле этого не делаем.

Именно это Шеллестеде пыталась до меня донести. Я знаю, что ты думаешь, что помогаешь… Мне становится так грустно, что хочется плакать.

Папа продолжает:

– Если твоя одноклассница пропускает репетиции и ты помогаешь ей объяснять прогулы, на самом деле ты ей не помогаешь. Ты помогаешь ей в будущем чаще пропускать репетиции. Если она не хочет ходить на репетиции, то ей надо уйти из группы. В любом случае ей не надо врать о том, где она находится. Это просто небезопасно. Никто не знает, где она была, и она не сказала с кем. А вдруг с ней случилось бы что-нибудь плохое, представь? Ты понимаешь, о чем я?

Я киваю и украдкой смотрю на электронные часы на кабельном ресивере для телика. Мы уже час говорим на эту тему и наверняка ее полностью истощили.

– Я могу идти? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает папа, встает передо мной и всматривается мне в лицо. – Я хочу знать, каким фиксерством ты занимаешься дома.

Опа! А вот к этому я не была готова. Струйка пота ползет по спине.

– Я ничего не делаю, – отвечаю я.

Он долго молчит. Он наклоняет голову и изучающе смотрит на меня. Он включил Взгляд Адвоката на полную мощность.

– Что-то мне с трудом в это верится, – говорит он наконец.

– Это чистая правда. – Я складываю на груди руки и притворяюсь, что меня обижает его недоверие. – Дома я фиксерством не занимаюсь.

– Посмотри на меня, – требует он; я поднимаю голову. – А вот вчера вечером, когда Мэйби опоздала, это ты придумала причину опоздания?

«Ой, ой, ой!» – говорит мой мозг.

– Нет, – бормочу я.

(«Да, это была я», – говорит выражение моего лица. К счастью, выражения лица как доказательство в суде не принимаются.)

Папа садится и молча на меня смотрит. Я некоторое время тоже смотрю на него, потом не выдерживаю и отвожу взгляд. Что он хочет, чтобы я ему сказала? Я ничего плохого не делала. Это не я приперлась домой вчера вечером с весьма неубедительным объяснением своего опоздания, так почему он не хочет поорать на Мэйби? Мне кажется, сегодня папа уже достаточно на меня орал. Тем более что до него на меня орала еще и Шеллестеде. Может, хватит сегодня на меня кричать?

Я страшно зла. Я всегда оказываюсь где-то посередине. Все ссоры в этом доме одинаковые, будь то спор между папой и Мэйби, мамой и папой или Агнес и мамой. Земля трясется, появляется огромная трещина, разделяющая с одной стороны маму и Мэйби, а с другой – папу и Агнес. И я падаю в эту огромную трещину, перепрыгивая по пути вниз с камня на камень, чтобы потом сгореть в лаве, бурлящей в центре Земли.

Я бью кулаком по подушке дивана.

– Я не занимаюсь фиксерством дома! – кричу я. – Потому что в этом доме уже ничего не исправишь! Эта семья давно разбита!

Я вскакиваю с дивана и ухожу мимо удивленного и шокированного папы в свою комнату.

33. Пятница, утро

Я не знаю, что происходит с Мэйби. Проблемы с папой были у меня, а не у нее. Меня целую неделю не будут выпускать гулять. Я прикрыла ее вчера вечером, чтобы ей не досталось за опоздание. Поэтому я совершенно не понимаю, почему она гневно топает у себя в комнате, с грохотом закрывает туалетную дверь и рычит на меня, когда я стучу в дверь, чтобы понять, занят туалет или нет.

Я иду в папин туалет, одеваюсь и спускаюсь на завтрак. Говорю «Доброе утро» папе и Агнес. Кажется, сегодня папа злится на меня уже не так сильно, а может, его просто отвлекает Агнес, которая рассказывает ему о математическом термине, который она недавно узнала.

– Зепто, – говорит Агнес, – это приставка, означающая десять в минус двадцать первой степени.

– Удобно, – произносит папа перед тем, как сделать гро-о-о-омкий глоток кофе. – Теперь я могу не говорить все время «Десять в минус двадцать первой степени», а просто сказать «Зепто».

Звонит папин телефон.

– Привет, Бакстер, – говорит папа. – Как ты там?.. Ах вот как… Жаль…

В кухню входит Мэйби, берет тарелку с чашкой, английский маффин и садится на свое место за столом. На ней толстовка, в которой она спала, волосы неаккуратно собраны в пучок, и совершенно очевидно, что утром она не была в душе.

Папа заканчивает разговор с Бакстером и сообщает:

– Бакстер заболел, а у меня после работы сегодня встреча. Так что, Мэйби-бейби, ты должна будешь забрать Агнес из школы и пешком вернуться с ней домой.

– Почему именно я? – жалуется Мэйби.

– Я могу это сделать, – предлагаю я свою помощь.

– Ты наказана и не имеешь права гулять, – строго напоминает мне папа.

Да, точно.

– Я сама могу дойти до дома, – говорит Агнес.

– Нет, не можешь, – отрезает папа.

Он всегда чересчур беспокоится за Агнес. Когда мне и Мэйби было столько лет, сколько Агнес сейчас, мама разрешала нам ходить без сопровождения, но папа читает слишком много новостей о пропавших детях и убежден, что девятилетней девочке не стоит гулять по нашим скучным и безопасным пригородам, в особенности вдоль оживленных дорог.

– Пешком самое меньшее сорок пять минут. Я не хочу, чтобы ты шла одна.

– А почему ты не можешь ее забрать? – спрашивает Мэйби.

– У меня встреча, – отвечает папа. – С Глорией Нельсон.

Я чуть было не выплевываю сок на скатерть.

– Консалтинговый бизнес Софи натолкнул Глорию на мысль открыть собственное дело, – объясняет он. – У нее возникло несколько вопросов по поводу регистрации бизнеса. Мы что-нибудь съедим и пообщаемся. Вернусь домой не позднее половины девятого.

Встреча? И они собираются еще поесть? Ну по крайней мере, папа не разоделся, словно идет на свидание, и не поет. Он может вернуться домой гораздо раньше, чем рассчитывает. Ведь сегодня в обед Софи должна вернуть деньги. И если этого не произойдет, то Софи может позарез понадобиться ее мама. А может быть, и адвокат.

Я не чувствую радости от мысли, что у Софи могут быть большие проблемы, и на автомате переключаюсь на фиксерский внутренний настрой. Может, Софи стоит сознаться на ученическом совете в том, что она сделала? Или… может, вдруг Гарри сможет ей как-нибудь помочь. Отличная, кстати, идея. Почему я об этом раньше не подумала? Я уверена, что Гарри сможет что-нибудь придумать….

Но потом эту внутреннюю дискуссию прерывает суровый внутренний голос. «НИКОМУ НЕ ПОМОГАЙ, – говорит этот внутренний голос. – В ОСОБЕННОСТИ СОФИ». Верно. Я уже пыталась ей помочь, после чего она со мной очень плохо обошлась. Так что, Софи, выкручивайся сама как умеешь.

Я прощаюсь и иду к остановке автобуса. Я рада, что Иззи уже не надо скрывать, как она одета, хотя в глубине души была бы не против, если бы у нее был повод заглядывать ко мне домой и потом вместе со мной садиться в автобус. Меня наказали – отняли телефон, отчитали и устроили на неделю комендантский час. Я не представляю, как наказали ее после того, как она вернулась домой в таком виде, словно по ней газонокосилка проехала.

Я забираюсь в автобус и сажусь в третьем ряду. На своей остановке входит Иззи. Она в джинсах, футболке, бейсболке, и на ее лице широкая улыбка. Она останавливается в начале прохода, снимает бейсболку, и весь автобус буквально сходит с ума. Она совершенно лысая. Ну не совсем лысая, но волосы на ее голове не длиннее одного сантиметра. Она наклоняет голову и дает всем желающим ее погладить. Дойдя до меня, она садится рядом.

– Привет. Извини, что испортила прическу, которую ты сделала.

– Что сказала бабушка?

– Ну, ее чуть кондрашка не хватила. Она пару часов на меня орала. До ее отъезда папа меня наказал. Эшли заставила меня поклясться, что я куплю новые шмотки. – Она видит, что я расстроилась, и смеется. – Шмотки в моем стиле. Типа новые джинсы и майки.

– Так что, все в порядке?

– Ну да. Бабушка вычеркнет меня из завещания, и в этом году я, скорее всего, не получу от нее на день рождения открытку, в которую вложено двадцать долларов. В общем, бабушка рвет и мечет, но она завтра уезжает. – Иззи проводит рукой по голове. – Извини, что тебе из-за меня досталось. Что сказал твой папа?

Я в двух словах описываю ей суть трехчасовой лекции.

– Он отберет мой телефон на выходные, – говорю я потом.

– Это фигово. – Иззи встает и собирается идти к своим приятелям, сидящим в дальнем конце автобуса. – Ты, кстати, пойдешь в субботу на танцы?

– Скорее всего, нет.

– Почему? Приходи! – Она бьет меня в бицепс и уходит в конец автобуса, чтобы дать возможность своим друзьям недоумкам погладить ее по коротко стриженной голове. – Увидимся.

Софи я не вижу до начала занятий. Наверное, она решила схитрить и сделать вид, что заболела. В этом случае ей придется отдавать деньги в понедельник. Я замечаю ее на второй перемене, перед уроком английского. Она улыбается, но вид у нее такой, будто она может в любую секунду лишиться чувств. Дезире и Ханна болтают с ней, совершенно не замечая ее состояния. Я понимаю, что я сейчас единственный человек, который знает, как Софи на самом деле себя чувствует.

Во время занятия я часто на нее поглядываю. Сегодня учитель мистер Круэ рассказывает нам про апостроф и использование буквы S для обозначения притяжательного падежа в английском (например, во фразе «This is Sophie's problem»[10]). Точно так же апостроф в английском используется и для сокращения глагола is (как, например, во фразе: «Sophie's in a world of trouble»[11]).

Во время урока у меня в голове как будто загорается лампочка. Что ни говори, а я все-таки хороший фиксер. Урок подходит к концу, мистер Круэ чуть ли не рвет на своей голове волосы, потому что Оливия Курцвейл снова и снова спрашивает его, придает ли использование апострофа словам множественное число. Пока все это происходит, у меня рождается план того, что́ Софи должна сказать членам ученического совета.

Она должна сказать им правду.

Дорогие члены ученического совета.

Я совершила серьезную ошибку и очень об этом сожалею. Я не буду ничего приукрашивать. Я поступила неправильно, я солгала и сейчас хочу рассказать вам правду. На протяжении всего прошлого года у меня была проблема, которую я пыталась скрывать. Я брала вещи, которые мне не принадлежали. Я не буду перечислять вам все аргументы, которыми тогда оправдывала свое поведение. Я хочу сказать вам правду. Я взяла деньги, собранные на организацию весенних танцев. Простите, что не оправдала вашего доверия. Я верну все деньги, как только смогу, и я безропотно приму все последствия этого поступка. Еще раз простите, что не оправдала вашего доверия.

Я подхожу к Софи во время перемены:

– Привет, Софи.

– Привет.

Она удивлена, что я с ней заговорила, но отходит от Ханны и Дезире. Ей интересно, что я хочу ей сказать. Мы забиваемся в угол, и я передаю ей записку. Она читает текст, и на ее глазах появляются слезы. Дойдя до конца, она прижимает листок бумаги к груди, закрывает глаза и делает глубокий выдох. Такое ощущение, что она мысленно читает молитву.

– Мне кажется, тебя накажут не очень строго, если ты во всем признаешься и объяснишь, почему так себя вела, – говорю я.

Она открывает глаза и смотрит на меня с чувством искренней благодарности.

– Я просто не верю, что ты мне все еще помогаешь.

Мне и самой сложно поверить, что после всего произошедшего я все еще пытаюсь ей помочь.

– Мне хотелось тебе помочь.

– И ты действительно мне помогла, – говорит Софи. – Рада, я даже и не знаю, как бы смогла без твоей помощи пережить последние две недели. Я никогда никому не говорила о том, что у меня проблема – я клептоманка.

И ты меня не бросила, хотя об этом знала. И твое отношение давало мне надежду. Если ты смогла принять меня такой, значит, и другие тоже смогут. – Она вытирает глаза. – Я плохо поступила, когда говорила, что мы с тобой не подруги. Ты вела себя как настоящая подруга.

Вот-вот должен прозвенеть второй звонок. Ханна из противоположного конца коридора кричит Софи: «Пошли, ведьма!» Софи крепко сжимает мою ладонь в своей руке.

– Ты придешь на встречу членов совета? Без тебя мне будет сложно, мне очень нужна твоя помощь.

Дезире и Ханна внимательно на нас смотрят. Неужели Софи Нельсон держит мою покрытую цыпками руку? Зачем она это делает? Наверное, из жалости.

– Встретимся в коридоре около столовки, – говорю я. – Я пойду на собрание вместе с тобой.

– Спасибо. – Она еще раз сжимает мою ладонь, отпускает и догоняет своих подруг. Потом она поворачивается и кричит на весь заполненный учениками коридор: – Рада, ты суперподруга!

Через два урока я иду на встречу с Софи, и в коридоре меня перехватывает Тэй. Он идет рядом со мной и говорит:

– Привет! Мне жаль… В смысле… Жаль, что я тебя обидел.

Это когда ты назвал меня фриком? Мне тоже очень жаль.

– На нас смотрело много людей, и я занервничал. Я тут же пожалел о том, что сказал. Прости меня, Рада.

Ну ладно. Я поняла: он сожалеет о том, что сказал, и я рада слышать его признание. Тем не менее, когда он назвал меня фриком, мне было больно. Очень больно. С тех пор прошло уже несколько дней, но пока я не готова сказать ему: «Ерунда, все в порядке», поэтому просто отвечаю: «Спасибо».

Тэй спускается вместе со мной по лестнице. Я останавливаюсь на первом этаже, он тоже останавливается и кладет ладонь на шею сзади, словно трогает обгоревшее на солнце место. Лицо у него красное.

– Слушай… вот какая штука… – говорит он.

Я слушаю, понимаю, что сейчас он выскажет просьбу, качаю головой и прерываю его:

– Я не буду передавать очередную посылку.

Он кивает с расстроенным видом. Судя по всему, я не удивила его своим ответом. Мне уже не надо делать своим клиентам приятно, и я могу говорить все, что пожелаю.

– Тэй, – сообщаю я ему, – анонимные подарки тебе не помогут. Чтобы получить ответ, ты должен сам вручить свой подарок.

– Но…

Я наблюдаю его внутреннюю борьбу. Он мысленно оценивает соотношение риска, на который пойдет, и преимуществ, которые может получить при благоприятном развитии событий. Он может раскрыть свое сердце, а Цель будет смеяться над ним. Но, с другой стороны, вдруг Цель придет в восторг, что нравится Тэю? Может, у них что-то получится.

– О'кей, – произносит он наконец и делает глубокий вдох, а затем выдох, – ты права. Я сегодня же все ему скажу. Ты молодец, Рада. Спасибо за совет.

Вот и все. Может быть, однажды я и прощу Тэя за его поведение.

Я жду Софи, которая сейчас а) блюет в туалете, б) убегает из школы. Все зашли в столовую на обед. Дверь кабинета Шеллестеде со скри-и-и-и-и-ипом открывается, и на пороге появляются Жасмин со своей мамой. Ее мама – полная накрашенная женщина, одетая в спортивный костюм. Вид у нее рассерженный, она держит Жасмин за плечо, как семилетнего ребенка, которого сейчас накажут. У самой Жасмин вид спокойный, на лице мечтательное выражение.

– Жасмин! – кричу я.

Я так рада ее видеть, что вот-вот заплачу. Я бросаюсь к Жасмин и обнимаю ее. Ее мать отпускает плечо дочери.

– Где ты пропадала? – шепчу я. – Я волновалась.

– Я сказала, что ты мне не помогала, – шепчет она в ответ. – Я не сказала про тебя ни слова.

– Я поняла. Но я за тебя волновалась.

– Нам пора, – недовольно рычит ее мама, снова хватает дочь за плечо и тащит к выходу.

Перед тем как Жасмин уводят, я успеваю задать ей пару вопросов:

– Что произошло? Ты в порядке?

Жасмин поворачивается в мою сторону. На ее лице улыбка.

– У меня все отлично! – кричит она. – У меня есть бойфренд!

– НЕТ У ТЕБЯ НИКАКОГО БОЙФРЕНДА! – громко кричит ее мама, и они исчезают.

Когда я поворачиваюсь в другую сторону, рядом со мной стоит Софи. В ее руках листок с написанным мной признанием. Вид у нее не самый лучший, но остатков завтрака на туфлях нет.

– О'кей, – говорит она твердо. – Пошли.

Она высоко держит голову, и мы подходим к премиальному столу, за которым Рич Савой должен начать собрание.

– Отлично, вот и Софи. Все в сборе? А где Каролина? – Рич с удивлением смотрит на меня. – Привет, Рада. Ты… решила к нам снова присоединиться?

Я не успеваю ответить, потому что Софи произносит:

– Рич, прежде чем мы начнем, я должна кое-что сказать.

Все сидящие за столом поворачиваются в ее сторону. Софи дрожащими руками разворачивает листок. У меня такое чувство, что я вот-вот потеряю сознание.

– Я совершила серьезную ошибку, – произносит она дрожащим голосом. – И очень об этом сожалею. Мне не может быть никаких оправданий…

– Да, ты совершила серьезную ошибку, – слышится голос.

Неожиданно возле стола появляется Каролина и передает Софи толстый конверт.

– Ты уронила его в коридоре.

Софи моргает и с удивлением смотрит на конверт, словно никогда в жизни не видела бумажных конвертов. И что внутри – какие-то зеленые бумажки с номерами? Это деньги? Здесь…. восемьсот пятьдесят долларов?

Челюсть Софи чуть не падает на пол. Софи передает конверт слегка удивленному Ричу. Я просто глазам своим не верю. Значит, Каролина знала, что Софи взяла деньги? Как она об этом узнала и когда? И как ей удалось так быстро найти деньги? Каролина улыбается.

– Тебе повезло, что я шла за тобой, – говорит она Софи.

Не хочется, конечно, говорить, что Каролина молодец, но в этом случае она повела себя прекрасно. Софи действительно повезло, что Каролина ее выручила. В целом я не изменила своего мнения о Каролине Фиггис, но сегодня та повела себя как настоящая подруга.

– Прекрасно, Каролина, – говорит Рич с нотками подозрения в голосе. – Да, Софи, а что ты нам хотела сказать?

Софи еще не успела прийти в себя от шока. Она смотрит на меня так, словно не узнает. В ладони она сжимает исписанный мной листок с признанием, буквы на котором поплыли от пота. Софи не знает, как поступить.

Я пожимаю плечами и грустно улыбаюсь. Я уже не могу ей помочь. Теперь она должна помочь себе сама. Софи кивает, тоже грустно улыбается и начинает читать:

– Я совершила серьезную ошибку и очень об этом сожалею. Я не буду ничего приукрашивать. Я поступила неправильно, я солгала и сейчас хочу рассказать вам правду.

Я вижу, что выражения лиц у людей, сидящих за столом, меняются.

– На протяжении всего прошлого года у меня была проблема, которую я пыталась скрывать…

Каролина выглядит ужасно расстроенной, Рич озабоченным, а Ханна совершенно счастлива. После ухода Софи откроется свободное место в ученическом совете, а также место во главе стола, за которым ее компания обычно обедает. И Ханна хотела бы заполучить оба этих места.

Каролина становится рядом с Софи и держит подругу за руку. Они плачут, и Софи продолжает читать:

– Я… я брала вещи, которые мне не принадлежали…

Я не обязана выслушивать до конца текст, который сама написала. Я вижу, как смягчается выражение лица Рича, и знаю, что члены ученического совета не будут судить Софи слишком строго. Она вернула деньги, поэтому обвинять ее нет смысла. Софи перестанет быть членом ученического совета, но на этом ее жизнь не закончится.

Я ухожу к столу, за которым сидят Иззи и Гарри; они ухмыляются, видя, что я иду в их сторону. Я сажусь с теми, с кем мне хорошо.

– Привет, недоумки.

34. Пятница, после школы

Мое наказание в школе оказалось не таким уж и страшным. После занятий я должна была просидеть в классе сорок пять минут. Я умею сидеть, так что мне это было несложно. Иззи наказание понравилось меньше: она пропускала тренировку. Иззи постоянно выглядывала в окно и смотрела в сторону софтбольного поля. Когда нас отпустили, мы вместе пошли к ее друзьям. Иззи успела пятнадцать минут потренироваться, а потом мы сели на последний автобус, который развозит детей, посещающих секции и кружки, а также таких наказанных, как мы с Иззи.

Когда я захожу домой, там никого нет. Это очень странно. Мэйби должна была забрать Агнес из школы и уже вернуться к этому времени, но в коридоре нет их вещей, и везде тихо. Я кричу, но Мэйби не отвечает. Поднимаюсь на чердак, там никого нет.

Спускаясь вниз в подвал, я звоню Агнес. Папа подарил ей старый телефон-раскладушку. Этот телефон лежит на столе в лаборатории Агнес и звонит. Ладно, нет проблем. Я уверена, что Мэйби забрала Агнес и они решили где-нибудь поесть по пути домой. Нет смысла волноваться. Они будут с минуты на минуту. Они, наверное, сидят в каком-нибудь кафе и едят картошку фри… Я смотрю на часы… вот уже полтора часа.

Надо бы отправить Мэйби сообщение.

вы где? дома никого.

Я оглядываю лабораторию, словно Агнес где-то от меня прячется или каким-то непонятным образом я смогу определить ее местоположение. Звонит мой телефон. Это Мэйби.

– Я ЗАБЫЛА! – кричит сестра. – Я забыла про Агнес! О боже! Ее нет дома? Что делать?

Я начинаю паниковать. Что делать Мэйби в этой ситуации? Что должна сделать я? И самое важное – что в этой ситуации сделала Агнес? Уроки у нее закончились уже полтора часа назад. Неужели все это время она ждет у школы? Может быть, она позвонила папе и он ее забрал? Стоп, она же забыла свой телефон дома. Может, кто-нибудь из учителей увидел, как она ждет перед школой, и позвонил папе? Скорее всего, именно это и произошло. Скорее всего, Агнес сейчас вместе с папой и нет никакого смысла волноваться. А вдруг Агнес решила пойти домой пешком? Если бы это произошло, она бы вот уже сорок пять минут как была дома.

Мэйби по-прежнему кричит мне в трубку:

– Прикрой меня! Скажи, что я плохо себя чувствовала… и… я даже не знаю что! Придумай что-нибудь!

Я перебираю варианты. Можно позвонить в школу. Можно позвонить папе. Можно сесть на велосипед и поехать тем путем, которым пошла бы Агнес, если бы решила идти домой сама. Мой мозг лихорадочно пытается придумать, как все исправить, но поиск отмазки для Мэйби в список его задач не входит.

– Я сейчас еду домой, – говорит сестра. – Мы найдем Агнес. Ничего не говори папе, – и вешает трубку.

Целую минуту я пытаюсь успокоиться. Я не хочу думать о плохом – если Агнес нет дома, это еще не значит, что она попала в беду. Может быть, она по-прежнему ждет в школе.

Я ищу номер школы. Мой голос дрожит, руки трясутся. Я удивляюсь, что поднявший в школе трубку мужчина вообще что-то понимает.

– А-а-а-а, моя фамилия Бурк… я звоню по поводу своей сестры… Агнес… она все еще в школе?

Мужчина на другом конце провода милым тоном сообщает, что Агнес ушла из школы вместе со всеми. Я благодарю его и заканчиваю разговор.

Значит, Агнес не в школе. Наша любимая, гениальная, лучшая в мире ученица Агнес не в школе. Хорошо, что будем делать дальше? Я начинаю лихорадочно соображать. Моя самая нервная нервная система начинает вопить: АГНЕС ПРОПАЛА! НАДО ЧТО-ТО ДЕЛАТЬ! Но моя менее нервная нервная система говорит, что в первую очередь надо успокоиться.

Я не хочу быть как папа. Не хочу паниковать и думать, что произошло нечто непоправимое. Я уверена, что с Агнес все в порядке. Вот что, скорее всего, произошло: когда Мэйби ее не забрала, Агнес попросила у кого-нибудь телефон, позвонила папе, тот забрал ее, и она теперь сидит в его офисе и разгадывает судоку. Надо написать папе и удостовериться, что это так. «Агнес у тебя?» – пишу я ему.

Он не отвечает. Ладно, наверное, они в его офисе. Но на всякий случай пойду-ка я возьму свой велосипед. Я знаю, что у Агнес все в порядке, но, пожалуй, мне стоит проехаться на велике, благо погода хорошая и солнечная. Съезжу-ка я к школе.

Я иду в гараж за великом, когда звонит папа.

– Нет, Агнес не со мной, – говорит он недовольным тоном. – У меня только что закончилась встреча, и сейчас я еду на другую встречу, с Глорией Нельсон. Мэйби должна была забрать Агнес. Они еще не приехали?

Как же мне ответить так, чтобы у Мэйби не было неприятностей?

– Нет, еще нет, – бодро отвечаю я. – Но я уверена, что они уже в пути.

– Позвони Агнес, – приказывает папа, как будто без его слов я не догадалась бы этого сделать. – Напиши сообщение Мэйби и узнай, где они. И как как можно быстрее сообщи мне. – И он заканчивает разговор.

В дверь вбегает запыхавшаяся Мэйби и бросает рюкзак на пол.

– Она пришла? Где она?

Я отрицательно качаю головой, и сестра кричит:

– О боже! Что мне делать?!

Потом Мэйби начинает обмахивать лицо обеими ладонями, словно сейчас потеряет сознание.

– Так, ладно… – размышляет она вслух. – А-а-а… Хм-м-м… О'кей, значит, я на пять минут опоздала, и Агнес решила идти домой пешком, поэтому, когда я приехала в школу, ее уже не было. И… я не сразу позвонила папе, потому что… Думала, что нагоню ее по пути к дому… – Она смотрит на меня с выражением полного отчаяния. – Помоги!

Но тут до меня доходит: я не обязана никому помогать! Какое удивительное открытие!

– Почему? Ты же сама в этом виновата!

– Это была ошибка! Людям свойственно ошибаться, все совершают ошибки! – кричит Мэйби.

Именно так говорила мама, когда забывала что-то сделать. Именно так говорила Софи, когда все еще врала себе. Все совершают ошибки. Но ошибки не совершаются сами по себе. Отложенные на танцы деньги сами себя не крадут. Ложь не появляется сама собой. Люди совершают ошибки, и люди позволяют ошибкам случиться. И все это не прекратится, пока виноватый человек не признает, что совершил ошибку.

– Я звоню папе, – говорю я.

Мэйби начинает плакать:

– Не делай этого! Он меня убьет!

Верно. Но сейчас это никакого отношения к делу не имеет.

– Да не важно! Агнес пропала!

– Да не пропала она! – визжит Мэйби. Она уже не обмахивается руками, а почти бьет ими себя по лицу. – Просто мы не знаем, где она!

Я надеюсь, она хорошо настучит себе по голове и мне не придется делать это за нее.

– Именно такое значение имеет слово «пропала».

Я достаю телефон и набираю папин номер. Мэйби разворачивается, быстро поднимается по лестнице в свою комнату и громко хлопает люком. Папа берет трубку сразу, как только произошло соединение, словно он ждал моего звонка.

– Они появились?

– Нет, – спокойным голосом отвечаю я. – Мэйби здесь, а Агнес нет.

– Что? – В его тоне чувствуется сильное недовольство. – И где же Агнес?

– Мы… – Слова застревают у меня в горле. Я много раз сообщала людям плохие новости, но на этот раз все по-другому. – Мы не знаем.

– Что? Что произошло?

– Мэйби забыла забрать Агнес из школы, а Агнес забыла дома свой телефон. Я позвонила в школу, и мне сказали, что она уже давно ушла.

Некоторое время я слышу папино учащенное дыхание.

– Я сейчас сяду в машину и поеду ее искать. Вы с Мэйби никуда не уходите. И звоните, как только она появится.

Он вешает трубку. Я не знаю, как мне лучше поступить. Я все еще хочу сесть на велосипед и поехать искать Агнес, но что-то подсказывает, что сегодня не самый лучший день для непослушания. Что еще я могу сделать? Я не могу просто беспомощно сидеть на кухне, не зная, как исправить эту ситуацию. Пойду-ка я посижу беспомощно на чердаке, не зная, как исправить эту ситуацию.

Я открываю люк и поднимаюсь в комнату Мэйби, которая лежит на кровати, уткнувшись лицом в подушку. Ее тело вздрагивает от рыданий.

– Папа поехал искать ее на машине, – отчитываюсь я.

Мэйби не отрывает лица от подушки и ничего не говорит. Иногда она икает. Она на меня злится? Но чего злиться на меня? Это не я забыла забрать Агнес. Я просто пытаюсь разрулить ситуацию.

– Я должна была ему позвонить, ты ведь это понимаешь?

Она не поднимает головы от подушки и молчит. Я трясу ее за плечо.

– Пошли. Будем ждать их внизу.

Она не шевелится. Мне начинает это надоедать, и я еще несколько раз ее тормошу.

– Давай, – говорю я. – Не заставляй меня одну этим заниматься.

Наконец она отрывает голову от подушки. По ее лицу не скажешь, что она на меня злится. На ее лице написаны волнение и осознание собственной вины.

– Если что-то случится с Агнес… – говорит она и снова начинает плакать, – все это будет на моей совести.

О господи! Теперь я должна еще и ее жалеть! Я стараюсь ее успокоить:

– Ничего не произойдет, и ты не виновата. С Агнес все будет в порядке. Папа сейчас поедет и ее найдет. Так что они будут дома с минуты на минуту. Агнес же умная. Она не будет садиться в машину с незнакомыми людьми. Просто она окажется дома не сразу, а через некоторое время.

Мэйби с благодарностью мне кивает. Теперь она сидит, сложив ноги по-турецки, и пытается собственным рукавом справиться с потоком соплей.

– Какая же я глупая, – говорит она, качая головой. – Просто невероятно, какая глупая.

Ее левый рукав уже весь мокрый, поэтому она начинает вытираться правым рукавом.

Из ее носа капает. Я думаю, будет лучше, если она перестанет плакать.

– Ну ты ведь не нарочно это сделала, – успокаиваю я ее.

– Я сейчас не об этом, – говорит Мэйби и смотрит на меня. – Я вчера вечером разговаривала с мамой. Она не приедет.

Ах вот как! Хорошо. Ну конечно! Чего еще можно было ожидать?

Мое настроение стремительно колеблется от удивления к примирению с тем, что мама не приезжает. Ну конечно. Почему сейчас мы решили, что она будет вести себя как-то по-другому, а не так, как вела себя всю жизнь? Наша мама большой специалист в одном – не сдерживать данное слово. Всегда находить причины и отговорки. В общем, мама не приезжает.

Мэйби снова начинает реветь и бьет кулаком по матрасу.

– Почему она тогда говорила, что приедет? Почему она всегда так делает?

Я не знаю, как ответить на этот вопрос. И я больше не хочу тратить силы на то, чтобы понять почему. Я больше не буду пытаться вернуть ее домой. Мне надоело фильтровать базар в разговоре с ней, мне уже все равно, ранят ли ее мои слова или расстроят. Я больше не буду составлять списки того, что ей нравится. Я не собираюсь снова и снова звонить ей на ферму и слышать короткие гудки. Мне надоели ее объяснения: «еще не время», «не складывается», «неподходящий момент». И я окончательно и бесповоротно отказываюсь пытаться изменить папу, себя или сестер, чтобы она любила нас больше.

Мэйби все еще ревет, а у меня в глазах ни слезинки. По сравнению с возвращением домой Агнес приезд мамы домой сейчас кажется вопросом третьестепенной важности.

– Я буду внизу ждать Агнес, – говорю я, подходя к люку.

– Сейчас приду, – отвечает Мэйби, вытирая глаза и откашливаясь.

Я спускаюсь с лестницы и слышу, как около дома визжат тормоза папиной машины. Он вбегает в дверь в полном одиночестве и видит в коридоре меня.

– Ее еще нет?

– Еще нет.

– Проклятье!

Это не тот ответ, на который он рассчитывал. Он начинает расхаживать по коридору, идет на кухню, потом снова возвращается в коридор.

– Я нигде ее не видел. Я три раза проехал туда разными путями… я не знаю, что делать дальше. Мне снова выехать на поиски? Я не хочу звонить в полицию, если это не чрезвычайная ситуация…

Мне кажется, я впервые оказываюсь в ситуации, когда у папы нет ответа. Мама всегда жаловалась: «У вашего папы вечно на все готов ответ». Я не понимаю, что в этом плохого. Было бы лучше, если бы папа сейчас вел себя как человек, знающий ответы на все вопросы, если бы он успокоил меня, трезво оценил ситуацию и сказал мне, что делать. Вместо этого папа расхаживает по дому и что-то бормочет.

– Я очень зол на твою сестру, – говорит он, и мне становится страшно за Мэйби. – Она не должна была оставлять телефон дома и не должна была уходить из школы. Она должна была оставаться на месте и ждать. В этом случае мне бы перезвонили из школы.

Стоп. Папа злится не на Мэйби. Он злится на Агнес. Я не припомню случая, чтобы папа был так зол на Агнес…

На лестнице появляется Мэйби:

– Прости. Мне очень жаль. Клянусь, что это все было не нарочно…

Папа не дает ей договорить:

– Ты разве не видишь, что я сейчас очень расстроен? – Он показывает на свое лицо: главная материальная улика, представляемая вниманию суда. – Теперь ты понимаешь, почему я прошу сообщать мне, когда вы задерживаетесь?! Теперь ты понимаешь?! Потому что я за вас беспокоюсь! Я не собираюсь управлять вашими жизнями! Я не хочу мешать вам получать радость и удовольствие! Мне просто надо знать, где вы находитесь!

– Прости, прости меня, – бормочет плачущая Мэйби. – Папа, прости, умоляю….

Папа не выдерживает.

– Все, – решает он. – Я звоню в полицию.

Я сижу на ступеньке чуть выше уровня первого этажа, Мэйби спускается и садится рядом со мной. Меня тошнит. Я не хочу быть одной из тех, у кого берут интервью в передачах о преступлениях, передачах, которые я зачем-то часто смотрела. Не хочу, чтобы у меня брали интервью на фоне размытого задника, а внизу экрана была подпись типа: «Рада, сестра жертвы». Мне нечего делать в такой передаче. Я не могу поверить, что папа на самом деле звонит в полицию. Но все происходящее вполне реалистично. Я все хорошо слышу и вижу.

– Да, добрый день. Я хотел бы сообщить о пропаже ребенка… Ей девять лет, зовут Агнес Бурк…

Я не могу этого слышать. Я смогу прожить без мамы, но не без Агнес.

Когда папа начинает описывать одежду, в которой Агнес вышла утром, к нашему дому подъезжает автомобиль. Мы выбегаем посмотреть и видим серебристый минивэн, за рулем которого сидит седовласая женщина, чье лицо выглядит знакомым. Дверь минивэна открывается, и выходит Агнес. За ней появляются Гарри Домашка и его брат Энди.

– А вот и я! – сообщает Агнес.

– Она вернулась! – кричит папа в трубку, роняет телефон и бежит к ней. – О, слава тебе господи!

Он крепко-крепко обнимает Агнес. Папа плачет, и мы с Мэйби тоже. Мы все обнялись, стоим и плачем.

– Мы всего лишь за мороженым съездили, – говорит удивленная Агнес.

Папа, Мэйби и я не можем остановиться и продолжаем плакать. Гарри и Эндрю стараются смотреть в сторону, чтобы нас не смущать.

– Привет! – говорит мне Гарри и машет рукой, но смотрит в другую сторону.

Мне хочется подбежать и обнять его за то, что он привез сестру домой, но я еще не наобнималась с Агнес.

К нам подходит мама Гарри и представляется папе:

– Меня зовут Елена. Извините, я не знала, что вы волновались из-за Агнес. Я забрала Энди из школы, и мне нужно было еще кое-куда заехать по делу. И тут мы увидели, как Агнес идет вдоль дороги. Я посигналила ей и спросила, не нужно ли ее подвезти… Она сказала, что ей ничто не мешает съесть с нами по мороженому…

Папа вылезает из кучи наших сцепленных тел и жмет ей руку. Он все еще тяжело дышит, но уже не плачет, а смеется.

– Ух! Елена… рад познакомиться… Спасибо, что подвезли ее! Ух! – Он прижимает ладонь к сердцу, словно желая убедиться, что оно не остановилось. – Ей вообще-то не следовало идти домой одной.

– Ну, я с удовольствием ее подвезла, – говорит мама Гарри. – Рада, что все хорошо закончилось.

Папа снова берет ее за руку, благодарит и смеется как сумасшедший. Елена вежливо улыбается и пятится назад.

– Ну, не за что. Мальчики, нам уже пора. Агнес, надеюсь, скоро увидимся!

– Ух! – Папа пытается пересилить себя и перестать смеяться. – Еще раз большое спасибо!

Члены семьи Гарри Домашки залезают в минивэн и отбывают. Папа одной рукой обнимает Мэйби, а другой – Агнес. Мэйби протягивает руку и кладет ее мне на плечо. Наконец-то наша семья в сборе. Все там, где и должны быть.

36. Следующая суббота

Я сижу за столом, накрытым фиолетовой фольгой и украшенным новогодними гирляндами. Вот и настал день весенних танцев. Рядом со мной сидит Гарри, но сегодня он не мой кавалер. Гарри пригласил на танцы мою сестру Агнес, в которую влюбился в ту же секунду, как увидел, как она залезает в минивэн его мамы. Во время этой поездки на минивэне и потом, общаясь за мороженым, они поняли, что оба любят науку, математику и еще семьдесят тысяч других вещей. Отношения Гарри и Агнес сложно назвать любовью, потому что оба они еще слишком маленькие, но они стали неразлучными друзьями.

В понедельник Гарри очень мило рассказал мне о своих отношениях с Агнес, при этом как будто бы боясь ранить мои чувства.

– Я надеюсь, ты не считаешь мои отношения с Агнес какими-то странными… то, что мы с Агнес… ну, ты понимаешь.

Я ответила ему, что постараюсь это пережить. Когда сегодня он пришел к нам домой, то с чувством вины помахал мне ручкой, после чего спустился в подвал к Агнес, где они делали что-то, на что ушла вся стоявшая в холодильнике сода и из-за чего они смеялись как сумасшедшие.

Кроме Гарри с Агнес на танцы пошла и Иззи, говорившая мне, что люди реально получают удовольствие от таких тупых развлечений. Ну и я решила пойти. Так что я тут. И Иззи оказалась права. Тут весело. Все пришли разодетые, жизнерадостные и носятся по залу. Иззи находит воздушные шары, вдыхает из них гелий и говорит мультяшным голосом. А Дезире пытается собрать уцелевшие шары и спрятать их от нее в безопасном месте.

За столом, заставленным едой, Тэй разговаривает с Целью, то есть с Джексоном. Тэй в конце концов признался в чувствах, которые испытывает к другу, и тот отреагировал на это вполне положительно. В отношениях Джексона к Тэю нет ничего сексуального, но, судя по тому, как они периодически лупят друг друга по плечу, их дружба нисколько не пострадала.

Вот список тех, кто не пришел на танцы:

1. Мэдисон Грэм. После того как Вайолет и Ванесса сказали всем, что Мэдисон врунья и что она на меня настучала, та старается лишний раз не высовываться. Наблюдая, как ее «подруги» публично рвут ее на части, я поняла, почему Мэдисон захотела иметь выдуманного бойфренда: он идеально подходил к ее выдуманным подругам. Если бы я оказалась в ситуации, в которой была Мэдисон, я бы тоже выбрала фантазию вместо реальности.

2. Жасмин. Ее мама запретила дочери выходить из дома на всю жизнь, после того как узнала, что ее бойфренду семнадцать лет. Этот парень не знал, что Жасмин всего двенадцать, но, как только узнал, сразу исчез с горизонта. Мистер Гербер разрешил Жасмин вернуться в группу.

3. Моя подруга Софи Нельсон. Софи не прячется от мира. Она уехала на специальный «лечебный ретрит» со своей мамой. Если бы не это, она бы пришла в спортзал рано утром и в качестве простого волонтера помогала бы украшать зал. Софи уже не является членом ученического совета, она вышла и из состава танцевальной секции. Все узнали, что она была клептоманкой, и активно это обсуждали. Но Софи честно призналась в своих недостатках. Ей сейчас непросто: многие подруги перестали с ней разговаривать, и она скучает без танцев, но она очень рада, что благодаря Каролине ее репутация не испорчена навсегда.

Оказывается, Каролина уже давно знала, что Софи клептоманка. Каролина никому ничего не говорила и не знала, как заставить Софи остановиться, зато она смогла подлизаться к своей матери и в самый короткий срок получить от нее кучу денег, чтобы у Софи не было проблем. Я должна признать, что Каролина поступила благородно, и постепенно начинаю ее ценить и понимать. Каролина тоже постепенно меняет свое отношение ко мне в лучшую сторону. У нее нет особого выбора, так как теперь мы с ней являемся ближайшими подругами Софи.

Папа так и не встретился с мамой Софи. У меня есть подозрение, что Глорию не очень интересовали вопросы открытия бизнеса – скорее всего, она хотела завязать отношения с папой. Однако после признаний Софи у Глории возникли более важные и актуальные дела, чем встреча с моим папой. А вот мисс Ривера пересмотрела свою позицию по поводу свиданий между родителями школьников и учителями. Она сказала, что не ходит на свидания с родителями детей, которых обучает в данный момент. А на следующий год мисс Ривера уже у Агнес не преподает.

Учебный год Агнес заканчивается 22 июня. Я практически уверена, что папа позвонит ей 23 июня. Ну а мама… была и остается мамой. В ближайшее время она не планирует приезжать к нам в гости. Они с папой не собираются снова жить вместе. Мама намерена остаться на ферме и заниматься цыплятами вместо детей. Мне не нравится, на что мама тратит свою жизнь, но я не буду оспаривать сделанный ею выбор. Более того, мне начинает казаться, что так даже лучше.

Вчера вечером мама позвонила, и мы с ней несколько минут поболтали. Мама извинилась, что не смогла приехать, как планировала.

– Да, – ответила я. – Я все понимаю. Неподходящий момент.

Ну да ладно. Сегодня у меня нет никаких дел, никто меня ни о чем не просит, поэтому я могу побегать с Иззи и поискать вместе с ней воздушные шары, могу запастись какой-нибудь провизией, пока все не начали бросаться едой, или могу, как все время подсказывает диджей, «поднять руки вверх и танцевать до упаду».

Воздух в спортзале пахнет дождем и нарциссами. Я не забуду этот запах до конца жизни.

Примечания по математике и другим наукам

Туалетный вулкан

1. Залить в унитаз уксус.

2. Засыпать в унитаз пищевой соды.

3. Вымыть весь туалет.

Сушильная машина как центрифуга

Не работает, испортит сушилку, не рекомендую даже и пробовать.

Зажигалка для барбекю в качестве огнемета

Все работает, сжигает все кругом, не рекомендую этим заниматься.

Шесть простых механизмов

1. Рычаг

2. Ворот

3. Блок

4. Наклонная плоскость

5. Клин

6. Винт

Три закона Ньютона

1. Неподвижный предмет будет оставаться неподвижным, а движущийся предмет будет продолжать движение, если на них не будут действовать сторонние силы.

2. Сила = Масса × Ускорение.

3. Любому действию всегда есть равное и противоположное противодействие.

Вероятность вытащить дупель из свободных костяшек домино

Понятия не имею какая.

Спонтанное самовозгорание

Не существует.

Результат попадания молнии в человека

Это тема.

Ацетон

Перелить ацетон в стеклянную банку и бросать в нее кусочки пенопласта (или пенополистирола). В этом случае воздушные карманы внутри пенопласта начнут исчезать, и будет казаться, что пенопласт растворяется. Примечание: проводить эксперимент на улице или в помещении с хорошей вентиляцией. Не подносить к огню.

Примечания

1

Созвучно слову maybe (англ.) – «может быть». Здесь и далее примечания переводчика.

2

Рассказ был напечатан в 1948 году в журнале «Нью-Йоркер» и повествует о том, как для поддержания культа плодородия жители одного современного сельского поселения тянут жребий и забивают камнями получившего «черную метку».

3

Колосажатель – прозвище трансильванского князя Влада Третьего (1431–1476), который был прототипом графа Дракулы.

4

Корпорации, зарегистрированные в штате Делавэр, пользуются по законодательству штата льготными условиями регистрации и налогообложения.

5

Doing business as (англ.) – «занимаясь бизнесом под таким-то именем», название официально зарегистрированного в США бизнеса.

6

Специально организованный класс для учеников с ограниченными возможностями и сложностями в учебе.

7

Закрыто (исп.).

8

«Прогулка по солнечному свету», песня группы Katrina and the Waves, выпущенная в 1983 году.

9

И на душе ХОРОШО! (англ.)

10

Это проблема Софи (англ.).

11

У Софи куча проблем (англ.).

Content

Дженис Эрлбаум
Сохрани мой секрет

1. Понедельник

2. Настоящее (и прошлое)

3. Понедельник, вторая половина дня

4. Вторник, утро

5. Вторник, обед

6. Вторник, после школы

7. Через три часа

8. Среда, утро

9. Среда, пятый урок (история)

10. Среда, вторая половина дня

11. Четверг, утро

12. Четверг, обед

13. Четверг, вечер

14. Пятница, первый урок (математика)

15. Пятница, обед

16. Пятница, вторая половина дня

17. Суббота

18. Воскресенье

19. Понедельник, утро

20. Понедельник, обед

21. Понедельник, после школы

22. Вторник, утро

23. Вторник, после школы

24. Вторник, вечер

26. Среда, утро

27. Среда, в школе

28. Среда, вечер

29. Четверг, утро

31. Четверг, после школы

32. Четверг, вторая половина дня

33. Пятница, утро

34. Пятница, после школы

36. Следующая суббота

Примечания по математике и другим наукам

Примечания