Хэрриет Эванс

Дикие цветы

Harriet Evans

The wildflowers

Copyright © 2018 Harriet Evans

© Рогова М., перевод на русский язык, 2019

© Терехов Е., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2019

© osmak olga / Shutterstock.com

© Helen Hotson / Shutterstock.com

Посвящается Калý.

«Мы в порядке, Джек»

Раздвоение личности человека, которому пришлось преодолеть могущественную часть своего «я», чтобы достичь желаемых высот… Я помню ваши слова о Бренде де Б. и о том, что она «пытается плакать» на сцене, тогда как прекратить плакать в реальной жизни выше ее сил.

Из письма Джоан Плоурайт Лоренсу Оливеру перед его первым выходом на сцену в роли Отелло (1964)

Дева с пламенем в очах

Или трубочист — все прах.

Уильям Шекспир. Цимбелин

Пролог

I

Дорсет, август 2014 года

Бросив мимолетный взгляд с улицы, прохожий едва бы различил в строении, утопающем в зарослях ежевики и вьюнка, старый жилой дом. Однако, когда двое мужчин прорвались сквозь стену диких цветов и ползучих трав, окружавшую здание, они увидели прогнившие до черноты ступени крыльца. На крыльце доживало свой век плетеное кресло, поблекшее до серебряно-серого оттенка благодаря неустанной работе ветров и моря и накрепко вцепившееся в полуразложившиеся половицы бордово-зелеными побегами дикого винограда. Снизу доносился нежный плеск волн. А если обернуться на шум моря, можно было увидеть бухту Уорт — протянувшийся на многие километры извилистый берег с кремово-желтым песком, бирюзовые воды и белые меловые скалы вдалеке.

Дейв Николс, стажер риелторской фирмы «Мэйхью и Файн», c раздражением наблюдал, как Фрэнк Мэйхью, остановившись на середине песчаной дороги, роется в карманах в поисках ключа. День стоял невыносимо жаркий, солнце жгло землю, не зная пощады. Мама и маленькая дочка в купальниках и с полотенцами в руках проскочили мимо, бросив на незнакомцев полные любопытства взгляды. Стоя в своем лучшем костюме перед прогнившей развалюхой, Дэйв чувствовал себя идиотом.

— Не понимаю, зачем нужна оценка, если старуха все равно не собирается продавать дом, — угрюмо сказал он.

Фрэнк неодобрительно поцокал языком.

— Старуха?! Для тебя она леди Уайлд, Дейв. К тому же ей уже недолго осталось — прояви уважение. Через несколько месяцев ее не станет, и семья скорее всего захочет продать дом — им он не нужен, это ясно. Тогда-то и появимся мы, понимаешь?

Он оглянулся, чтобы окинуть взглядом захватывающий вид на бухту. Потом снова посмотрел на своего ссутулившегося, недовольного стажера, сына старого приятеля по гольфу, и деликатно вздохнул.

— Если правильно разыграть карты, именно мы станем агентами, которые проведут эту сделку. Дома в бухте Уорт не так часто выставляются на продажу — их здесь всего-то с десяток. А этот дом, Боски, — объект пляжной недвижимости высшего класса.

Дейв пожал плечами.

— Этот дом — развалюха, — сказал он, глядя на обросшее мхом и ползучими растениями окно. — Посмотри на доски! Не удивлюсь, если они прогнили насквозь.

— Большинству покупателей на это плевать. Они просто положат новый пол и начнут все с начала. — Фрэнк отвел вьюнки и увядшие розы в сторону, вставил ключ в замок и с видимым усилием надавил на осыпающуюся дверь. — Хотя если начистоту, мне и самому жалко видеть все это. А каково леди Уайлд, застрявшей в доме престарелых вверх по улице, я вообще едва ли могу представить — ведь ей этот вид открывается каждый день. Черт побери, крепко эту штуку заклинило! Ну давай же!.. — Фрэнк навалился своим тучным телом на дверь, но ничего не произошло. Тогда он отступил назад и вбок, присматриваясь к одному из занавешенных окон.

— Хм-м… — протянул Фрэнк, покачиваясь на каблуках.

А спустя мгновение до ушей Дейва, рассматривающего пейзаж, донесся возмущенный возглас. Дейв с тревогой обернулся и обнаружил напарника, торчащего из дыры в деревянном полу. Тот провалился внутрь примерно на фут-деревянные доски просто растаяли, словно их сделали из масла.

Едва сдерживая смех, он протянул Фрэнку руку, и немолодой человек не без труда вытянул себя из провала.

— Эту ситуацию я, пожалуй, объясню леди Уайлд самостоятельно, — сказал Фрэнк, пригладив растрепавшиеся волосы. — А теперь помоги мне. Еще немного энтузиазма, и она откроется. Вот так…

Они налегли на дверь вместе, та с болезненным треском поддалась, и мужчины ввалились внутрь.

Когда теплый, пахнущий плесенью воздух дома пощекотал им ноздри, Фрэнк включил фонарик и принялся обшаривать его лучом коридор. С потолка свисал пожелтевший мертвый побег какого-то растения.

— Ну… — сказал Фрэнк, потянув за него. — Вот мы и здесь.

Дейв втянул носом затхлый воздух.

— Духи… Я чувствую запах духов…

— Не глупи, — ответил Фрэнк, но отчего-то его передернуло. Долгие годы никто из людей не дышал воздухом старого дома, и, казалось, за это время он насквозь пропитался чем-то необъяснимым.

Сразу налево от Фрэнка располагалась прихожая, а прямо перед ним — лестница, ведущая к спальням внизу. Справа была кухня, а слева от прихожей — гостиная с французскими окнами[1], выходящими на крыльцо.

— Для начала сделаем вот что… — сказал Фрэнк и, пройдя на кухню, распахнул выцветшие шторы песочного оттенка, о первоначальной расцветке которых мир давно забыл.

В углу комнаты стоял диванчик, обитый полинявшей серо-желтой тканью с узором и усеянный точечками тел умерших за десятилетие мух и ос. За ним была кухня, выходящая окнами на дорогу. Все полки и горизонтальные поверхности пустовали — ничего, указывающего на обитаемость дома.

Фрэнк пару раз щелкнул выключателем.

— Бесполезно… — Он принюхался. — Я тоже чувствую какой-то запах. Духи или цветы, или что-то еще… — Он одернул сам себя. — Ладно. Давай откроем окна. Проветрим, впустим свет, а потом можно будет спуститься вниз и осмотреть спальни.

Они принялись дергать ручки окон, но рамы слишком разбухли от сырости и не открывались. Спустя минуту мужчины сдались и вернулись в коридор.

— Спальни находятся внизу? — удивился Дейв.

— Да. Здесь все устроено вверх ногами. Все жилые комнаты сосредоточены сверху — там, где открывается вид на море. А спальни — снизу, ведь, когда спишь, все равно, куда смотреть, — ответил Фрэнк, пройдясь рукой по перилам. — Кстати, неплохая идея. Помнится, я мечтал об этом доме, когда был юнцом.

Дейв озадаченно посмотрел на него.

— Ты знал Уайлдов?

— Их все знали, — ответил Фрэнк. — Это была очень необычная семья.

Он направил фонарик на обитую деревянными панелями стену, и оба вдруг подпрыгнули на месте. Из темноты на них взглянуло лицо.

Фрэнк пришел в себя первым.

— Это просто фотография, — сказал он с легкой дрожью в голосе.

Изображение на стене поблескивало во мраке. Женщина с крупным носом в широкополой шляпе широко улыбалась, а из ее руки, между указательным и большим пальцами, свисал краб.

— Похожа на ведьму, — заметил Дейв.

Фонарик внезапно дрогнул в руке Фрэнка и выхватил из темноты еще пару лиц.

— Во имя всего святого, кто эти люди? — не выдержал Дейв.

Вместо ответа Фрэнк медленно повел луч фонарика вдоль стены, и им открылись новые лица, выглядывающие из рам. Это были смеющиеся, гримасничающие, деликатно улыбающиеся люди, компании, чокающиеся бокалами, танцующие дети — лица все новые и новые, некоторые черно-белые, некоторые в цвете. Еще здесь висели театральные афиши и газетные вырезки.

— Вот они, — сказал Фрэнк, указывая на изображения. — Это что-то, да?

Дейв вгляделся в ближайшие к нему фото. Красивая женщина с золотисто-каштановыми волосами и двумя девочками на коленях-темненькой и светленькой. Компания взрослых, расслабленно развалившихся на крыльце с сигаретами и бокалами в руках. Сияющая пара малышей, отплясывающих на пляже: мальчик и девочка. Еще несколько улыбающихся групп.

Мужчина и женщина с фотографий мелькали и в газетных вырезках — всегда очень элегантно одетые. На одной из них они держались за руки и смеялись, при этом женщина слегка повернулась к кучке зевак и махала им свободной рукой.

Дейв принялся рассматривать фото, освещая одно за другим светом фонарика в мобильном телефоне-искал ее. Найдя, он уставился на снимок, как загипнотизированный: она была самой красивой из всех женщин, которых он когда-либо видел.

— «Энтони Уайлд и его жена Алтея прибывают в „Роял-Корт“[2] на премьеру пьесы „Макбет“, — с трудом прочитал Дейв, поднеся телефон вплотную к надписи. — Спектакль завершился, но еще десять минут восторженная толпа стоя аплодировала мистеру Уайлду». Понятно.

Он обернулся к Фрэнку, который зачем-то полез в портфель.

— Кто, черт возьми, они такие?

— Не могу поверить, что ты никогда не слышал об Энтони Уайлде, — сказал Фрэнк, наводя извлеченный из портфеля лазерный дальномер на стену. — Два метра сорок сантиметров. Величайший актер своего времени. И его жена, Алтея. Уж ее-то ты знаешь, она снималась в «Хартман-Холл»-леди Изабелла.

Дейв покачал головой.

— Не слышал.

— Боже мой, как ты можешь ничего не знать о «Хартман-Холл»? Это шоу затмило даже «Даунтон»[3]. — Фрэнк вздохнул. — Ну а как насчет «На краю»? Ситком о старой леди, разговаривающей со своим отражением в зеркале? Это тоже была она.

— Может, что-то припоминаю… — Дейв снова взглянул на женщину: длинная шея, крупноватый нос, гипнотические зеленые глаза с крапинками орехового цвета. Она смотрела на него, и только на него, пока все вокруг тонуло во мраке. Он отвел от фотографии фонарик. Внезапно ему стало не по себе.

— Их называли «Дикими Цветами»[4], и каждое лето они проводили здесь. А люди, люди, что у них останавливались! Вот это шарм! Идешь мимо, возвращаясь с пляжа, и видишь их наверху: играет граммофон, у каждого в руках коктейль, женщины в красивых платьях, дети бегают туда-сюда по ступенькам — мальчик и девочка, слегка младше меня…

Глаза Фрэнка подернулись пеленой задумчивости.

— Что за жизнь у них была! Я смотрел, как они играют, по пути с пляжа… Отец орал на мать, мать опускала голову, пытаясь притворяться, что не знает, кто он такой… Оба пьяные, перебравшие эля и солнца… А я все бы отдал, чтобы оказаться там, наверху…

Он поскреб подбородок пальцем.

— В Лондоне они жили в огромном доме у реки. Она любила, когда рядом вода-ну или по крайней мере так говорят. А он был готов ради нее на все. Вообще на все. А дети… Черт возьми, счастливчики, да и только-каждое лето проводили здесь. Да, сэр Тони был лучшим из всех отцов. По-настоящему лучшим. Все время что-то затевал-веселье, игры…

Внезапно Фрэнк передернул плечами и сказал с раздражением:

— Ну все, хватит. Вынь руки из карманов и соберись. Займешься спальнями налево, а я возьму на себя остальные. Покажи наконец, что знаешь, как использовать лазерный дальномер по назначению.

Дейв неохотно последовал за Фрэнком в полумрак лестничного пролета, ведущего вниз. Он измерил спальни и ванные так быстро, как мог, все это время слушая, как снаружи дома скулит ветер. Здесь, внутри, все было приглушенным, жарким и мертвенно тихим.

— А что с ними произошло? — спросил Дейв своего босса, когда они поднимались по лестнице, возвращаясь. — Почему они больше не приезжают?

Фрэнк пригладил взъерошенные волосы на макушке, потеребил наручные часы, словно готовясь к выходу из дома.

— Что-то случилось. Лет с двадцать тому назад.

— А что?

— Точно не знаю. Семья распалась. Дочь — известная певица, точнее, бывшая, Корделия Уайлд. Сын — большой режиссер, снимал «Повелитель роботов».

Теперь Дейв действительно был впечатлен.

— Не может быть! Обожаю «Повелителя»!

— Ну вот, это он, Бен Уайлд. Он был женат… А что случилось с нею, я не знаю. — Фрэнк прищурился и сделал несколько пометок в записной книжке. — Так или иначе, его сестра, певица, больше с ними не разговаривает. Отличная девчонка была, сумасшедшая, как шляпник[5], но мне нравилась. Потом сэр Энтони умер, и через пару лет леди Уайлд распорядилась очистить дом. Здание вверх по улице, что тоже было когда-то летним домиком, — там тоже жила какая-то странная семья, — сделали домом престарелых, и леди Уайлд там поселилась. Она никогда не возвращалась. Никто не вернулся.

Через какое-то время мрак стал гнетущим. Казалось, что лица со стен в темноте наблюдают за каждым шагом незваных посетителей, заклиная их включить свет, чтобы хозяева смогли снова ожить, снова вернуться в зеленое лето. Дейв вздрогнул, когда Фрэнк аккуратно перешагнул дыру на крыльце у входной двери, и поспешно последовал за напарником, хватая ртом воздух.

— Свежий воздух, — с облегчением сказал Дейв, когда они вышли на улицу. Он достал телефон: — Смотри, и сигнал есть.

— Всего-то слегка пахнет плесенью. Я встречал и похуже. — Фрэнк закрыл дверь, но тут раздался громкий лязг, и какой-то предмет упал с притолоки входной двери, провалился в дыру в полу и ударился обо что-то.

— Господи. — Фрэнк нагнулся, просунул руку между треснувшими досками и вытащил рельефное панно с изображением девушки-ангела, увенчанное проржавевшим крюком. У ангела были широкие распростертые крылья, обнаженная грудь, огромные глаза и загадочная улыбка. Девушка смотрела прямо на Фрэнка, держа в одной руке сосновую шишку, а в другой — маленькую сову с большими немигающими глазами.

— Что это? — спросил Дейв.

— Садовый ангелочек или что-то подобное. — Он разглядывал свою находку. — Да, так и есть. Старушка, которая раньше жила здесь, была археологом.

— Какая старушка?

— Та самая, в широкополой шляпе. Она его тетя. Жила здесь вместе с сэром Энтони во время войны. Отец знавал ее, чуднáя была. А теперь… — Он потер подбородок. — Не могу вспомнить ее имени. А вот эту штуку помню с самых юных лет, помню, как она тут висела.

— Разве ей не место в музее? — спросил Дейв. Ему было неуютно под недобрым, казалось, сверлившим его взглядом огромных глаз ангела со зрачками разного размера.

— Не будь дураком. — Фрэнк с сомнением посмотрел на свою находку. — Это просто дешевая безделушка. Точно. Отдам эту фигурку леди Уайлд.

Он снова вгляделся в дыру в полу.

— Там, под половицами, есть что-то еще.

С трудом присев, он вытянул жестянку.

— А это что за штука?

В его руках очутилась жестяная банка, местами прогнившая настолько, что открыть ее не представило труда. В банке лежал квадрат черной пластиковой пленки, а внутри ее, после того как Фрэнк оторвал полоски клейкой ленты, скрепляющие сверток, оказалась толстая потрепанная тетрадка с резиновым шнурком на передней части, превращающим ее в папку. «Дневник наблюдений за Дикими Цветами Великобритании» — гласила надпись на обложке.

— Что это за чертовщина? — спросил Дейв.

Но Фрэнк, оторвавшись от тетрадки, только покачал головой и с нажимом сказал:

— Не знаю, мой мальчик. Не знаю и не хочу знать. Я просто передам все эти находки леди Уайлд.

Покачивая головой, Фрэнк завернул ангела в носовой платок, и Дейв услышал, как он бормочет:

— Грустно… Все это очень грустно…

После того, как Фрэнк убрал ангела и жестянку в портфель, Дейв с облегчением выдохнул.

— Знаешь что? Мне все равно, кто они такие, но здесь мне чертовски не по себе.

— Как я уже говорил, — ответил Фрэнк, в последний раз взглянув на деревянный дом, спускаясь по шатким ступенькам крыльца, — когда-то тут все было иначе.

II

Графство Дорсет, июнь 1975 г.

Дневник наблюдений за дикими цветами великобритании

Воскресенье, 21:15

Я кое-что натворила.

Дикие Цветы оставили эту тетрадку на крыльце, когда приезжали в прошлом году. Она для детей, и в ней есть фотографии всяких полевых цветов, которые ты можешь собрать в деревне. Еще тут кошелечек внутри и еще одна тетрадка, чтобы рисовать цветы (Корд уже рисовала). Через тетрадку протянут резиновый шнурок. Его потом нужно натянуть, чтобы все не развалилось.

Я украла ее. В школе сказали, что у меня хорошо получается писать, так что я и решила записывать тут всякие вещи, которые замечу. Вещи обо всей семье. Полезное дело.

В полу крыльца Боски болтается одна доска. Я нашла ее вчера, перед тем как они приехали. В конце лета я спрячу под ней жестянку с тетрадкой. Я позабочусь, чтобы внутрь не попала вода. Я оберну ее в пластиковую пленку и положу доску на место. Я уеду, и они тоже уедут, и банка будет в безопасности весь год. А потом я смогу записать, что заметила про них за год.

Они были здесь неделю, Алтея и двое детей. Он приехал прошлым вечером, и только на ночь, занят в пьесе. Я следила, как они приехали, и следила за ними всю неделю, а вчера вечером я следила больше всего. Все равно мне больше нечем заняться.

У меня все время болит живот. Я пыталась есть траву. Она мерзкая, но, наверное, это потому, что собака туда пописала. Я, конечно, снова попробую ежевику, только вот от нее мне еще хуже. Но папа не вернется до завтра, и я слишком боюсь привидений на кухне, чтобы туда пойти, а вся еда там. Ох, как же я скучаю по тете Джулс, так скучаю, что живот от этого еще сильнее сводит. Вот почему я люблю думать обо всяких других вещах и не люблю думать о том, что я сама по себе, и о призраках, издающих всякие звуки, и о голоде.

Корделия: новый комбинезон «ОшКош»[6] с розово-оранжевыми полосками. В прошлом году были голубые. Парусиновые закрытые сандалии с ремешком, те же, что и год назад. Она меня не помнит. А мне хочется сказать: «А я тебя помню! Мы играли с тобой на пляже два года назад!» И она очень громкая. Они называют ее Корд.

Бенедикт: махровая футболка в красную и желтую полоски, голубые хлопковые шорты до колен, парусиновые туфли на резиновой подошве, желтые носки. Носил эти же шорты и носки в прошлом году. Не так подрос, как Корделия. А еще таскал с собой везде книгу про корабли. «КОРАБЛИ и ЛОДКИ», так было написано на обложке. Они называют его Бен.

Мистер Уайлд (Энтони): костюм из какой-то клетчатой ткани блеклого серо-зеленого цвета с черными квадратами, очень заношенный. Был в нем же год назад. «Он денди», сказала мне как-то тетя Джулс, когда все еще хотела о нем говорить. «О, Энт такой денди!». ** Использовать это слово.** Коричневые туфли, желтая рубашка, красный галстук, фетровая шляпа c желтой отделкой. Надевал все это в прошлом году. А еще у него были очки от солнца. Не могу припомнить, чтобы вообще когда-нибудь видела человека в очках от солнца. Он уехал сегодня, чтобы вернуться в Лондон, в театр. Я слышала, как он сказал это утром в 11.46. Он привез их и теперь должен вернуться, чтобы играть в «Антонии и Клеопатре», это пьеса такая.

Миссис Уайлд (Алтея): красивое платье-рубашка, шелковое, глубокого «королевского синего» цвета, переливается и как будто чернеет на солнце. Эспадрильи или что-то вроде того, подошвы из пробки. Изящный поясок. Все новое. Она очень худая. И я очень худая. Отец называет меня Глиста. Или Стручок. У нее тоже солнечные очки.

Алтея очень добрая. Такой, наверное, была мама. У нее волнистые волосы, но, я думаю, они от природы такие. Они пышные и красивые, золотисто-рыжего цвета и собраны на макушке в огромный пучок, и ее глаза темно-зеленые и задумчивые и с искорками внутри. Ее щечки, как яблочки. Какая же она красивая! (Но она смотрит в зеркало слишком часто, и этого делать не надо, отец говорит, что это нескромно.) Они все такие веселые. Нам всем надо дружить. Но им больше никто не нужен, ведь они Дикие Цветы, и они не одиноки.

Я на самом деле не очень помню, что значит быть вчетвером, или по крайней мере я немного помню маму и совсем не помню малыша, так как он был на этом свете совсем недолго. Поэтому иногда я думаю, каково это быть частью четверки. Или быть частью их семьи-пятым. Мне нравится цифра пять, даже больше, чем четыре. Пять — это простое число.

Было бы здорово сидеть всем вместе, пока солнце опускается за утес, и пить какао из разноцветных кружек. У них есть свои кружки. Но я могу принести собственную, если они меня попросят.

У мистера У. — белая с какой-то надписью.

У миссис У. — голубая.

У Б. — пластиковый поильник, голубой.

Прошлым вечером у них был особый ужин. Я не могла видеть, что там было, но пахло восхитительно, поджаристым мясом с луком и выпечкой. Я думаю, это был пирог или пастуший пирог[7]. У меня живот сводит от этого запаха и от того, как они едят. Потом они слушали музыку. У них есть проигрыватель пластинок на крыльце и кассетник на кухне, которые играют разные песни. ** Взять кассету с мюзиклом «Оклахома» из библиотеки и слушать ее, пока там повторяется слово «Оклахома», и я думаю, это оно и есть. ** Я слышала, как дети болтали в кровати. Я все слышала снаружи, потому что спальни выходят на дорогу.

Корделия: любит кого-то в школе по имени Джейн, Чудо-женщину и группу ABBA.

Бенедикт: любит «Роллинг Стоунз» и «Дженнингс». И корабли.

Оба любят: фильм «Книга джунглей» и «Эта мамаша и вполовину не такая горячая».

Потом стало тихо, и они уснули. Я даже не заметила, что уже девять тридцать, пока не посмотрела на часы. В школьные дни мы ложимся в восемь. А когда каникулы, я делаю что хочу. Когда я рассказала девчонкам в школе, что не сплю допоздна, они чуть не лопнули от зависти. Я не стала говорить им о том, что на самом деле ненавижу так делать, или о том, что отец часто оставляет меня одну.

Интересно, как бы мне стать одной из них.

Миссис Уайлд: оставить ей подарок, например, какие-нибудь цветы. В прошлом году она понюхала жимолость за домом и сказала мне, что та чудесно пахнет. ** Ничего не делать — жимолость уже есть.**

Мистер Уайлд: поговорить с ним о Шекспире, потому что он актер и играл в пьесе «Макбет» в том году.

Корделия: показать Синди, которую мне подарила тетя Джулс. На ней теннисная юбка и кроссовки и шерстяная кофта с голубой и красной оторочкой. На Синди, конечно, не на тете Джулс.

Я смотрела, как они едят и как Алтея гладит по голове своего сына, как будто по-настоящему любит его, и нюхала запахи их хорошей еды, когда вдруг подумала о чем-то важном. Мне ведь разрешено заходить в дом этим летом! Это лето будет просто классным. Летом я стану одной из них. Тетя Джулс обрадуется, когда я скажу ей. Она вернулась из Австралии, чтобы присматривать за мной. Конечно, лето, которое я провожу здесь, оно для того, чтобы я была с отцом, но я это ненавижу, потому что он бросает меня одну и бьет меня, больно бьет, и он такой противный, когда рассердится. Так что, если бы я подружилась с Уайлдами, мне бы не пришлось его видеть. А в конце лета я заклею эту тетрадь клейкой лентой, и никто не сможет ее прочитать, даже если найдет.

Ох, вот это планы у меня. Но иногда я так устаю быть мной и все равно рада, что все это записала. Теперь я хочу отдохнуть.

III

Конечно, рано или поздно ей все равно бы пришлось платить по счетам прошлого, но то, что в итоге произошло, было подобно грому среди ясного неба. Минули дни, прежде чем Корделия Уайлд поняла, насколько странным выглядело то обстоятельство, что перед тем, как раздался телефонный звонок, она снова исполняла «Мессию»[8]-ораторию, которую пела в день смерти отца: она всегда напоминала о нем. Отец любил это произведение так же, как и она, и еще долгое время ее сердце сжималось болью, когда до ушей доносились нежные, робкие вступительные аккорды первой арии. «Утешайте, утешайте народ Мой»[9].

Завершающие аккорды мелодии растаяли, двери церкви распахнулись, позволив легкому ветерку загородной летней ночи нарушить церковный покой, и последний прихожанин, хромой, страдающий артритом старик, прошаркал со своего места к выходу, где все еще толпились пожилые люди, одетые в тонкий хлопок, тусклый лен и мятые блузки с цветочным принтом-типичный летний дресс-код среднего класса в Англии. Когда хористы ретировались в сторону придела, чтобы переодеться и почесать языками, Корделия принялась теребить клейкую ленту на рваной партитуре, игнорируя многозначительные взгляды, оттягивая момент, когда ей придется вернуться в ризницу, снять с себя концертную одежду и снова стать собой. Она не хотела уходить, не хотела бродить по тихим улочкам, залитым светом огромной августовской луны-серебристо-золотого шара в чернильно-синем небе, — не хотела чувствовать в воздухе аромат уходящего лета. Она искренне ненавидела это время года.

Подошел дирижер, субтильный молодой человек по имени Уильям. Корд подняла голову и улыбнулась ему, указав на ноты и клейкую ленту.

Он мгновение наблюдал за ней, а потом сказал неловко:

— Спа… спасибо, Корделия.

Жалость или смущение скользнули в его словах. Она знала, что он нервничает, так как отныне прекрасно понимает, почему именно ему так легко удалось затащить некогда знаменитую Корделию Уайлд на концерт своего небольшого провинциального хора. Все это не было новостью для нее: в последнее время так заканчивались все концерты.

— Это… Это был прекрасный вечер.

Корд оторвала последний кусочек скотча от корешка партитуры.

— Большое спасибо и вам, Уильям. Ну ведь это «Мессия», не так ли? Что может пойти не так с «Мессией»?

— Хм. Точно.

— Мой отец раньше притворялся трубой, — неожиданно добавила она. — Ну, знаете, из «Ибо вострубит»[10]. Я пела, а он был трубой, понимаете? — Она принялась изображать игру на трубе, а дирижер безучастно смотрел на ее манипуляции.

Каждое Рождество они с отцом проводили вместе, сидя на диване в гостиной Ривер-Уок, их дома в Туикенеме[11], где блики от Темзы играли на желтых стенах. Потрескивание огня, влажный, сладкий запах каштанов. Из папы получалась отличная труба. Он вообще много чего умел делать отлично: чинить воздушного змея, заклеивать пластырем разбитое колено, взбегать по стене и переворачиваться… «ЛИКУЙ, АНЖЕР!..»[12].

Мысли снова ускользали от нее-в последнее время это происходило все чаще.

Уильям вежливо улыбнулся.

— Некоторые члены хора-любители оперы и помнят вашу графиню в «Женитьбе Фигаро»[13]. Ваше присутствие здесь-настоящая честь для нас.

— Это очень мило, — ответила она вежливо.

— Я бы так хотел это увидеть… — Он сделал паузу. — Впрочем, все было так давно, и люди, наверное, уже ужасно надоели вам своими расспросами… — Тут он резко оборвал себя, а его глаза за очками выпучились. — Простите, я имею в виду…

Корд засмеялась.

— Ты имеешь в виду, я стара и вышла в тираж, а твои хористы помнят меня еще до того, как мой голос испортился.

Уильям пришел в абсолютный ужас.

— Нет, нет, Кор… Корделия. — Он запинался, а его лицо приобрело явственный оттенок спелой сливы. — Уверяю вас, это не так.

— Я просто шучу, — мягко прервала его она. Безусловно, именно это он и имел в виду, но только так, только шутя, она могла справиться с подобными нынешнему моментами, с сильной, острой болью, которую чувствовала в груди, когда позволяла себе вспомнить, хоть даже и на минуту, каково это — открывать рот и изливать в мир божественные, восхитительные звуки. Когда-то давно она владела этим искусством. Много-много лет назад, в совсем другие времена.

— Мне понравилось с вами петь. У вас отличный хор. — Возникла неловкая пауза. — Теперь извините, что упоминаю о презренном металле, но как мы поступим? Мне отправить вам счет?…

Он кашлянул.

— Нет, нет, у нас есть ваши данные, секретарь заплатит вам, как только будут обработаны кассовые сборы.

— Конечно. Чудесно! — Она услышала порицание в его голосе, но ей давно уже не было стыдно: когда нужны деньги, приходится гоняться и за такой мелкой сошкой, как провинциальный хор. Недавно ей вообще отказывались платить-хормейстер даже оставил издевательское голосовое сообщение, в котором говорилось, что она не должна была соглашаться на концерт, зная о состоянии собственного голоса. Корд позвонила в Союз музыкантов, и деньги ей отдали, хотя и без особой любезности. Как ни жаль, но она уже давно миновала ту точку, в которой могла позволить себе ждать оплаты. Триумф графини Альмавивы состоялся двадцать шесть лет назад, и самое большое, на что она могла рассчитывать сейчас, помимо преподавания, — это концерты каждые несколько недель, которые приносили ей достаточно средств, чтобы покупать еду и оплачивать счета. Хотя даже так денег едва хватало.

— Что ж, благодарю еще раз, — сказал Уильям; его лицо снова обрело здоровую расцветку. Он отвесил легкий напыщенный поклон. — Прошу прощения, но я должен присоединиться к остальным — сегодня у нас небольшая вечеринка.

— Замечательно, — сказала Корд, улыбнувшись.

— О, простите… Мне так жаль, но паб вмещает совсем немного народу, и я боюсь…

Корд похлопала его по руке, разрываясь между ужасом и желанием смеяться:

— Если честно, я все равно не собиралась никуда идти.

Как же быстро все превращается в фарс, подумала она и вздрогнула, попытавшись сосредоточиться на рукопожатии и кивках Уильяму, который отступал с почти комичным выражением облегчения на лице.

Вернувшись в свою гардеробную-на самом деле это был крошечный уголок за занавеской позади ризницы, где облачался викарий, — Корд быстро переоделась из тяжелого бархатного платья в льняные брюки и свободный топ, стараясь не падать духом и слегка дрожа от холода, царившего в старом здании даже в теплую летнюю ночь. Она слишком хорошо знала подобные церкви, их кошмарные системы отопления, неудобно расположенные уборные, их назойливых служек и, что хуже всего, безжалостную, неумолимую акустику, которая, казалось, насмехалась над ней, усиливая все недостатки ее некогда безупречного голоса.

Расчесываясь, она пристально рассматривала свое отражение в помутневшем старом зеркале. Почему-то именно сегодня она ощущала себя особенно потерянной, и это было нечто большее, чем обычное послеконцертное уныние. Она снова устала-устала от иссушающего душу, мертвого чувства, которое приносил ей лондонский август. Она отлично знала, в чем его причина — такое происходило с ней каждый год…

— Не будь дурочкой, — вслух осадила она сама себя.

Вероятнее всего, дело в «Мессии». Корд знала, что пение для нее — наркотик: оно изменяет тело, качает сквозь него кислород и адреналин, и иногда ей даже почти удается снова уловить это чувство-чувство триумфа, погружения в собственное искусство, нарастающее ощущение восторга безраздельного могущества…

Звонок мобильника пронзил тишину, и Корделия вздрогнула — эта штука никогда не звонила. Неловко нащупав аппарат на дне рюкзака, она ответила:

— Алло?

Вместо ответа она услышала шум помех — такой оглушительный, словно звонили из аэродинамической трубы.

— Алло? Есть там кто-нибудь? — Корд уже собиралась прервать звонок, но вдруг раздался голос.

— Корди?

У нее пересохло во рту. Никто не называл ее Корди. Уже никто.

— Кто это?

— Корди? Теперь ты меня слышишь? Я отошел подальше от пляжных домиков.

Она повторила, как автомат:

— Кто это? С кем я говорю?

— Это я, — сказал голос, и Корд почувствовала, как ее охватывает страх. Жар зародился в ее груди и принялся мучительно разливаться по телу, сжигая ее. — Это Бен, Корди.

— Кто?

— Твой брат. Бенедикт. — Он кричал. — Черт возьми, здесь ужасный прием. Из дома я вообще не мог тебе дозвониться. — Корд услышала звук ускоряющихся шагов. — Я иду к переулку. Теперь ты меня слышишь?

— Да. — Ее сердце, казалось, билось в горле. — Разве ты не в Лос-Анджелесе?

— Я вернулся в Англию на некоторое время. И пытался дозвониться тебе с самого утра.

— Я не проверяла звонки. У меня был концерт. Мы репетировали почти весь день.

— Правда? — Неподдельная радость в его голосе пронзила ее. — Слушай, это же здорово!

Взглянув на свое отражение в мутноватом зеркале, Корд обнаружила, что густой алый румянец уже добрался до ее челюсти, а в глазах стоит неподдельный ужас. Господи, неужели даже сейчас, спустя многие годы, ей по-прежнему настолько тяжело?

— Чего ты хотел, Бен? — спросила она, стараясь сохранять спокойствие. — Мне нужно переодеваться.

— О, понятно. Конечно. — В отличие от нее самой, Бен не унаследовал родительской способности к лицедейству. — Ну… дело в том… В общем, это мама. Она не совсем в порядке. Я подумал, ты захочешь узнать…

— Что с ней случилось?

— Мне жаль, Корди, но она… она умирает.

— Она всегда умирает, Бен, уже много лет.

— В этот раз все не совсем так. — Он прокашлялся. — Корди, ей осталось всего несколько месяцев — и это в лучшем случае. У нее опухоль мозга. Глиома-бабочка[14], вот как она называется. Поэтично, правда? Уже четвертая стадия, и врачи говорят, делать операцию нет никакого смысла. — Его голос звучал еле слышно.

Воцарилась тишина, которую нарушали только статические потрескивания на линии.

Корд сглотнула.

— Я… я не знала.

— Я понимаю.

— А химиотерапия?

— Мы с Лорен спрашивали у нее. Но она не хочет. Врачи говорят, терапия даст ей еще немного времени — но не больше, чем несколько месяцев. А переносить ее очень тяжело.

— О, мама… — Корд закрыла глаза и на секунду снова ощутила нежные прикосновения тонких белых рук матери, поглаживающих ее затылок, ощутила запах духов, сирени и розы, увидела блеск золотисто-рыжих волос. Печаль пронзила ее сердце. — Бедная мама.

— Ты знаешь, она в порядке. Как бы странно это ни звучало. Она любит свой дом престарелых, и там о ней будут заботиться до конца. Я думаю, что она… как ты сказала… умирала годами, и вот ей показали, где выход, и это для нее почти облегчение. Ох, Корд… Прости меня за… — Голос на мгновение прервался. — Извини, что снова сообщаю такие новости, Корди.

Голова закружилась, и Корд прижала прохладную руку ко лбу. Она понятия не имела, что ответить.

— И вот еще что. Она хочет тебя увидеть-говорит, у нее что-то для тебя есть… Что-то, связанное с Боски.

— А что с ним?

— Он… он будет твоим, когда ее не станет. Папа оставил его тебе.

— Мне? — Корд оперлась свободной рукой о стену, чтобы не упасть. — Бо… Боски?

Как же приятно было снова ощущать это слово на языке, снова наслаждаться знакомым названием, сладостью давно забытых фраз «Когда мы были в Боски» или «Прошлым летом в Боски»… Ее импровизированный календарик для отчета летних дней, запах-сосна и лаванда; теплое сухое дерево и морская соль-вот каким Боски был на вкус, и она все еще прекрасно помнила это.

— Сегодня они оценили дом, так что можешь решить, что с ним делать, когда она… — Бен замолчал. — В общем, она просто хочет увидеть тебя, Корд. Объяснить кое-что.

— Что же?

— Понятия не имею. — Впервые за время разговора она услышала раздражение в голосе брата. — Она говорит, что тебе нужно увидеться с ней всего лишь один раз, чтобы она могла все объяснить. А потом, если дом тебе не нужен, я смогу взять все хлопоты по продаже на себя.

— Это нечестно, у тебя ведь тоже должна быть доля… — начала она.

— Знаешь, мне все равно, — сказал он резко. — Просто приезжай. Завтра. Девочки тоже будут там, твои племянницы. Ты не виделась с ними десять лет. — Его голос звучал опустошенно. — Боже, Корди, познакомься хотя бы с Лорен-она моя жена, и вы никогда не встречались. Приезжай к маме в последний раз. Ты должна.

— Нет.

— Но как ты можешь?…

Она прервала его:

— Я не могу, Бен. — Она пыталась говорить спокойно. — Не надо. Я действительно не могу.

— Не можешь, потому что работаешь? По уважительной причине? Или просто потому, что не хочешь?

— По обеим. И ни по одной. — Она издала звук, напоминающий смех и рыдание одновременно.

— Ты была мне ближе всех-всех в этом мире, а теперь я просто не узнаю тебя, Корд.

От искреннего замешательства в голосе Бена у нее сжалось сердце. А еще от невыносимости обмана, огромной, омерзительной паутины лжи, которую она плела годами, чтобы скрыть от него правду…

— Я сегодня ездил туда, сразу после того, как ушли агенты по недвижимости. Дом абсолютно пуст, разве что фото на стенах. На одной из них мама и ты с Мадс после того, как она дала ей новую одежду. Это наше первое лето с ней…

Корделия закрыла глаза, вжимаясь в холодный церковный камень, словно загнанное в угол животное, ее живот пронзило болью.

— Все эти воспоминания… Дом в ужасном состоянии, и все же… — Он умолк. — Хорошо, скажу начистоту. Я просто чертовски хочу увидеть тебя, вот и все.

Она сглотнула, держась за пыльный аналой, уложенный в углу захламленной ризницы. С огромным усилием она сказала:

— Я никуда не поеду, Бен. Позвони мне… Позвони мне, когда она умрет.

Он начал что-то говорить-что-то про папу, — но Корд прервала связь. Она стояла, уставившись на телефон, затем дрожащими руками выключила его.

Она знала, где он стоял, когда говорил с ней. У выхода к пляжу за домом, где темные сосны вздымались стеной, и недалеко от конюшен-от дорогой Клоди с шелковистой серой мордой, которую она так любила поглаживать. Он стоял рядом с живой изгородью, которая сейчас, прямо сейчас, вероятно, была полна упругой ежевики ранней осени, обжигающей, как ледяная вода, и сладкой, как поцелуй. А в верхней части переулка находились телефонная будка и пляжная лавка, где продавались пластиковые мячи, сачки для ловли креветок и леденцы на палочке. Поход сюда за булочками с глазурью стал первой в ее жизни самостоятельной экспедицией. Она помнила его, как вчера: хруст песка на каменном полу, запах пирожных, выдубленная морем кожа, крем для загара… И возвращение домой по щербатой дорожке, и облегчение, когда впереди показались ворота Боски, и гордость отца за нее:

— Малышка Корд! Маленький храбрец!

Корделия не плакала, когда потеряла отца и своего лучшего друга. Она не плакала, ни расставшись с Хэмишем, ни позднее, когда поняла, чего лишилась, бросив его. Она не плакала, придя в себя после операции на горле, чтобы обнаружить, что та не удалась, и не проронила ни слезинки из-за преследовавших ее снов — тех, что с издевкой показывали ей жизнь, которая могла бы у нее быть. Но сейчас она плакала, рыдала навзрыд, закрыв лицо руками и широко открыв рот, как ребенок.

Она знала, что нужно вернуться домой, в безопасность квартиры, и снова остаться одной. Быстро, как только могла, Корд трясущимися руками cхватила сумку и бархатное платье и вырвалась в тишину улиц, бросившись прочь от церкви, ни капли не заботясь о том, что кто-то мог ее заметить.

Она обрадовалась пустоте поезда надземки, который понес ее обратно в Западный Хэмпстед. Корд видела свое отражение в темном от грязи окне напротив: бледное лицо, опухшие веки… Призрак-вот кем она была, призрак, оставшийся после другого, совсем не похожего на нее человека. Вернувшись домой, она отгородилась дверью квартиры от внешнего мира, сползла на пол и закрыла лицо руками.

Дева с пламенем в очах

Или трубочист — все прах[15]…

Корд знала, что не сумеет заснуть-не сейчас, когда она снова оглянулась назад, в мрак прошлого. И тем не менее в эту душную ночь, лежа на кровати, горячая и беспокойная, сбросив одеяло, широко раскинув руки и невидяще глядя в потолок, она вспоминала только хорошие времена. Они были Дикими Цветами, и были так блаженны, так невероятно счастливы — разве нет? А потом она — потому что это ее, и только ее вина, — все разрушила. Умышленно, шаг за шагом она уничтожила семейное счастье. Счастье своей собственной семьи.

Глава 1

Лето 1975 года

Странно, но Уайлды так и не смогли прийти к единому мнению о том, как и когда Мадлен Флэтчер появилась в их жизни. Впоследствии, уже поздней осенью, когда Боски и бухта Уорт стали лишь ярким пятном в их памяти, они с упоением вспоминали каждое мгновение лета, хотя поначалу мысли об этом приносили сильную боль. Они были очень эмоциональными детьми, в большей степени, конечно, Корделия, а брат следовал ее примеру. Они не могли говорить друг с другом о Боски без дрожащих губ и мокрых глаз: о том, как голуби лениво ворковали в деревьях, или о том, какая мягкая, почти как шелк, была обивка диванчика, на котором они сидели под окном, или о прохладном, грязно-сером, смешанном с сосновой корой песке за пляжным домиком, или о ежевике, растущей вдоль узкой тропинки, ведущей к морю. Они вспоминали запахи, царившие в доме, и звуки волн, и огромное небо над их головами. Они вспоминали глупые игры, которые выдумывали папа и Корд: «догони оладушек», «волны» и самую их любимую, «цветы и камни», состоявшую в том, чтобы ворваться в заросли полевых цветов за домом с завязанными глазами и за десять секунд собрать столько цветов и камней, сколько сможешь; очки добавлялись за цветовое разнообразие и вычитались, если среди камней оказывались ракушки. Бен всегда побеждал, несмотря на то, что его, взбудораженного победой, часто тошнило, и на то, что он иногда забредал в кусты ежевики, откуда вылезал весь исцарапанный.

В Туикенеме, когда в преддверии зимы стена осеннего дождя накрывала старый дом у реки, дети успокаивали себя, распределяя свои воспоминания о лете по дням или по событиям, постоянно все пересчитывая и сверяясь друг с другом, чтобы память не потускнела. «Мы вместе ходили за мороженым семь раз», «Миссис Гейдж варила нам к чаю яйца четыре раза», «Я выиграл в „цветы и камни“ десять раз подряд», «У нас гостило пятнадцать человек», «Папа приехал на двадцать дней».

Даже Алтея, которая, по ее словам, искренне не любила это место, ясно помнила цвет воздушного змея, который тем летом 1972 года врезался в крыльцо и запутался в бахроме, украшавшей подушку. Она также помнила новую тунику в восточном стиле, купленную у Бибы[16] в 1973-м за неделю до ежегодного изгнания в бухту Уорт, и голос Берти, томно растянувшегося на крыльце и изображавшего голос миссис Гейдж; его пародия была настолько точна, что вскоре Алтея начала икать от смеха. Еще она прекрасно помнила грустную маленькую девочку, жившую по соседству, чье маленькое и ужасно бледное лицо начала замечать тем летом 1975 года каждый вечер, когда садилась с детьми за чай. Точного дня, когда Алтея заметила девочку впервые, она не помнила; быть может, это было даже годом ранее.

Бенедикт и Корнелия знали о бухте Уорт все — цены на конфеты в пляжной лавке, расписание автобуса, отвозившего их в Суонедж[17], что из еды оставила им миссис Гейдж на их первый обед в Боски (салат с курицей, помидоры, хлеб с толстой коркой, вишню и топленые сливки), знали о проблеме с пальцами на ногах миссис Гейдж, и о времени приливов, которое было сведено в таблицу в маленькой синей книжечке, которую они кропотливо изучали каждый раз сразу по прибытии; но, несмотря на это, у них не сложилось единого мнения о том, когда они впервые увидели Мадлен. Корд говорила, что знает Мадс уже довольно долго и что они с ней играли и раньше, но, когда ее спрашивали, когда и где это было, она ничего не могла припомнить.

На самом же деле лето, в которое Мадс появилась в их жизнях, стало летом, когда — как они поняли позднее, оглядываясь на его события, — все начало меняться. В конце концов, первым, кто по-настоящему познакомился с Мадлен, был Тони, и случилось это, когда он ее чуть не убил.

Они всегда уезжали в Боски ранним утром. Если Тони работал, он настаивал, чтобы уже собранные сумки ждали в коридоре до того, как он во второй половине дня отправится в театр, а на закате были погружены в машину; так они прибывали на место уже к завтраку. Все это добавляло драматизма их отбытию. Бен и Корд от возбуждения едва могли уснуть ночью. В пять тридцать утра Тони сажал их прямо в пижамах в машину, где они всю дорогу дремали, лишь изредка просыпаясь от того, что их головы падали им на грудь. Проснувшись, они долго смотрели в окно на высокое синее раннеавгустовское небо, на неподвижные тяжелые деревья с только-только начинавшимися наливаться густо-зелеными листьями, и на ведущую из Лондона дорогу, залитую мягким рассветным золотом; еще не добравшись до места, они уже чувствовали ностальгию. Каждый раз воздух был прохладным, голые ноги Корделии охлаждала кожа автомобильных сидений, и они дрожали, стонали и проваливались назад в сон, но никто уже не спал, когда они проезжали Уэрем[18]. Им оставалось всего несколько миль по извилистой проселочной дороге, ведущей над похожим на мираж меловым курганом, поднимавшимся и опадавшим на пути к побережью (и где, как однажды раздраженный папа сказал им во время чаепития, проходившего в некотором напряжении, жила ведьма, которая обязательно придет за ними, если они не будут есть печень и лук).

Первый, кто видел море, выбирал, чем завтракать. Корд всегда побеждала благодаря своему орлиному зрению. «Вон, вон оно! Отлив!» Из года в год она подмечала каждую изменившуюся деталь. Она была наблюдательной с рождения, как не раз говорила ее тетя Айла.

Мягкое шуршание шин по песчаной подъездной дорожке, затем — скрип поворота старого ключа в хлипком замке, звук детских шагов, взлетающий сначала вверх по лестнице, а потом по изношенному прогибающемуся паркету второго этажа, и звук окон с набухшими от весенних дождей рамами, которые приходилось открывать рывком, прикладывая немало сил, особенно если в доме долго никого не бывало. Прекрасная первая волна аромата соленой воды, доносившегося с моря, далекие крики чаек, звуки волн, раз за разом обрушивающихся на песчаный берег и тут же отползавших назад: все эти ощущения были так дороги им и так знакомы, но каждый год забывались, словно запечатанные в коробке, которую нельзя открывать, пока не наступит август.

— Ну что, устроим перекличку? — спросила Бена Корделия, с грохотом пытаясь отворить дверь на крыльцо, когда оба на секунду прекратили бегать по дому, проверяя все вокруг в поисках малейших перемен. — Нам надо сделать это самим, раз папы нет.

Алтея с охапкой свежего постельного белья, которому следовало вскоре отправиться в сушильный шкаф, наблюдала за ними из коридора.

— Дорогая, не надо так сильно дергать дверь. Попробуй открыть ключом.

— Я пробовала, но он сломан. — Корд яростно дернула за дверной косяк.

— Я сказала «не надо», Корди! Слушайся меня!

— Мамочка, пожалуйста, не будь такой же жутко злой, как в Лондоне. Каникулы только начались! Прошу.

Помоги мне. Скрипнув зубами, Алтея отвернулась к сушильному шкафу. В прошлом году она впервые после рождения сына и дочери вернулась на сцену, сыграв мать двоих детей в дерзкой новой пьесе в театре «Ройал-Корт». По сюжету от нее требовалось немного: всего лишь стоять и смотреть, как ее муж разбрасывает стулья и причитает, до чего же докатился этот мир. Описание роли в пьесе гласило: «Вики, жена Гарри, миловидная, терпеливая, заботливая, типичная молодая мама». (Конечно, как безжалостно подметила ее сестра Айла, пьесу написал «типичный злобный юнец».)

Каждый день Алтея давала себе обещание не кричать на детей и не раздражаться, и каждый же день неизменно нарушала его. К пяти тридцати, когда приходило время ехать в театр, она уже успевала довести кого-нибудь из детей до слез, запретив ему или ей взять печенье, включить телевизор и так далее, и от этого чувствовала себя просто ужасно.

Прибыв в театр, она надевала незамысловатый костюм Вики, нарумянивала щеки и на протяжении двух часов с глуповатой улыбкой смотрела на Гарри, обнимая двоих детей с ангельским поведением, игравших ее потомство, после чего нанятый театром автомобиль отвозил ее домой, и на следующий день все начиналось с начала. Тарелка хлопьев, брошенная в буфет за завтраком, приколотый к двери ее спальни листок с поэмой, озаглавленной «Почему мамы никогда нет рядом?». Сама-то она не была ни терпеливой, ни заботливой, а ее драгоценные дети росли далеко не ангелами. К концу дня она чувствовала, что сходит с ума.

А между тем ей предстоял месяц наедине с ними. Чертов Тони! Это он должен носиться с детьми по дому, воевать с заклинившими дверьми и играть в прятки. Каждый год по прибытии он вставал на крыльцо и проводил перекличку своим звонким голосом, а Корд и Бен радостно бегали подле него. Он должен быть здесь и наслаждаться этими чудесными мгновениями с детьми, которые, как он всегда ей говорил, так жизненно необходимы для семейного счастья, вместо того, чтобы… вместо того, чтобы ввязываться бог знает во что в Лондоне. Она была без ума от детей, но какие же они шумные. Все время задают вопросы. Им не терпится играть с мамой, когда ей хочется сидеть на крыльце и читать Джорджетт Хейер[19]. Или болтать с гостем, кем бы он ни был.

Алтея расправила плечи и открыла дверь шкафа, вдыхая успокаивающие свежие ароматы льна и лаванды. С другой стороны, без Тони она могла пригласить в гости кого ей заблагорассудится. Раз он в Лондоне, она пригласит Берти — он ненавидел Берти. И Саймона тоже. Она кивнула сама себе. В этом году Саймон сможет прийти. Если она постарается, то организует все в лучшем виде. Поспешно сунув белье в сушильный шкаф, она расправила юбку, как делала всегда, чувствуя волнение или растерянность, и повернулась к детям.

— Я не хочу заниматься этим без папы, — продолжала жаловаться Корд.

— Ты справишься, дорогая, — подбодрила она. — Папа бы обрадовался твоей самостоятельности.

— Но ты ведь тоже можешь помочь.

— Ну уж нет… — Алтея пришла в ужас.

Бен прервал их спор, решив помочь сестре своими силами. Он толкнул дверь, и они вышли на деревянное крыльцо, залитое ярким утренним солнцем. Алтея наблюдала за ними, смотрела на торчащую во все стороны копну золотых волос Бена, на его полосатую махровую футболку, покрывающую маленькие угловатые плечи, на крошечную родинку чуть ниже затылка. Он крепко держал младшую сестру за руку, хотя это она, как всегда, вела его; она повернулась к матери с полуулыбкой, и ее напоминающее сердечко лицо озарилось светом, окруженное ореолом похожих на черную паутину взлохмаченных темных волос, через которые пробивается солнечный свет.

— Пойдем, мам, — сказала она.

Прохладный бриз и звуки залива успокоили и смягчили Алтею, взвинченную после долгой поездки. Без него здесь тоже будет хорошо. К черту его. Она сглотнула.

Корделия положила обе руки на грудь и заревела:

— ЗДОРОВО, ДУХ! КУДА НАПРАВИЛ ПУТЬ?[20]

Она слегка подтолкнула Бена локтем, который нерешительно продолжил:

— Ликуй, Инж… Инж…

— Анжерский, — перебила его Корд. — Анжер — это такое место во Франции, Бен. ЛИКУЙ, АНЖЕР, И КОЛОКОЛЬНЫМ ЗВОНОМ ПРИВЕТСТВУЙ КОРОЛЯ! — выкрикнула она, и Бен отскочил в сторону, глядя на сестру со смесью гнева и покорности. — Что еще говорит папа в начале каникул?

— Вот они сами. Любуйся… — начал было Бен, но Корд снова его перебила:

— ВОТ ОНИ САМИ. ЛЮБУЙСЯ…

— Корделия, это чересчур громко!

— ВОТ ОНИ САМИ. ЛЮБУЙСЯ — ТРИУМВИР, — снова начала Корделия, напрочь игнорируя замечание Алтеи, и ее голос зазвенел по всей бухте, и Бен тут же присоединился к ней. — ОДИН ИЗ ТРЕХ СТОЛПОВ ВСЕЛЕННОЙ, В ДУРАЧКАХ У ПЛЮХИ[21].

Они удовлетворенно переглянулись.

— Все правильно? — спросила Корд у матери.

— Великолепно. Только правильно будет «у шлюхи», а не «у плюхи».

— А что значит «шлюха»?

— Спросишь у папы. А теперь идите-ка с братом на кухню, хватит шуметь. Корделия, можешь… — Она заметила, что ее дочь, моргая, мрачно всматривается куда-то. — Корд, прости. В чем дело?

Корд показала на стену:

— Смотри, фотография лодок пропала. Что это за портрет? Кто это? Кто все поменял?

Алтея, вываливающая на кухонный стол продукты из коробки, остановилась.

— Даже не знаю. О, наверное, это папина тетя. Та, кому принадлежит дом.

— Где фотография лодок? — требовательно спросила Корд.

— Я не знаю. Может быть, папа перевесил ее, когда был здесь в мае.

— Ненавижу перемены! — яростно сказала Корделия. — Он не должен был приезжать сюда без нас.

— Да, — сказал Бен. — Это нечестно.

— Так, вы двое, живо мойте руки и садитесь завтракать. Бен, ты увидел море первым, так что выбирай: омлет или яичница?

— Омлет, пожалуйста. Но ведь омлет всегда делает папа, а кто же его приготовит сейчас?

— Думаю, что я справлюсь с омлетом, Бенедикт.

— Не называй меня Бенедиктом, ненавижу это имя. И прости, мама, но нет, ты не справишься. Ты вообще не умеешь готовить.

Она почувствовала неприятный укол.

— Это не так!

— Папа тоже не умеет, — пришла на помощь Корд. — Ах, как же я по нему скучаю, — добавила она, задумчиво поглаживая обеденный стол. — Вот бы он поехал с нами!

— Я понимаю, но давайте все же постараемся получить немного удовольствия, хотя папы и нет рядом, — спокойно ответила Алтея.

Она покосилась на синие бакелитовые часы на стене, задумавшись о том, когда зазвонит телефон, и зазвонит ли он вообще.

— Это будет непросто, — вздохнул Бен. — А тетя Айла вообще приедет?

Дети очень любили сестру Алтеи, живую и веселую школьную директрису, шотландку по происхождению. Они гостили у нее в Керкубри, в белом георгианском доме, где сестры выросли. Айла прекрасно поработала над домом, превратив студию их отца, художника, находившуюся в самой глубине запущенного сада, в небольшой театр; совсем рядом протекала река Ди, где буксиры и рыболовные суда скользили по мутной, но все же сверкающей воде, в сторону залива Солуэй-Ферт.

— Нет, у тети Айлы дела в школе.

— О-о-о, ужасно! — преувеличенно горестно застонали дети.

Алтея промолчала.

— Возможно, кто-то другой заглянет в гости. Например, старый мамин и папин друг Саймон. Помните Саймона? — осторожно добавила она.

— Нет, — сказал Бен.

— Когда-то давно они с папой жили вместе. Он был блондином; папа как-то раз подстриг его на крыльце, и до конца лета его золотые волосы виднелись сквозь половицы, — сказала Корд безо всякого выражения в голосе. — Он подарил тебе шарф, мамочка. И всегда помогал тебе мыть посуду.

— Да, именно он. Может быть, он заглянет к нам. И еще дядя Берти.

— Ура! — сказала Корд. — Но я все равно расстроена из-за тети Айлы. Я хотела показать ей мою новую книгу.

— Она бы научила меня рыбачить, — сказал Бен. — Раз папы не будет. Она здорово ловит мелких рыбешек.

— Это и я могу, — сказала Алтея. — Раньше я постоянно ловила рыбу.

— Нет, это не то, тетя Айла знает, как рыбачить по всем правилам. У нее в саду течет настоящая река.

— Ну и ну! Я ведь тоже выросла в том доме, — сказала Алтея с раздражением. — И я умею рыбачить. На самом деле, — горячо добавила она, — я ловлю и рыбу, и крабов гораздо лучше ее. Тетя Айла только и делала, что играла в куклы.

Дети уставились на нее с вежливым недоверием; Бен почесал нос.

— Вот как. А я думал, что все, чем ты занималась, была симпатичной, мама, — сказал он.

Алтея на мгновение закрыла глаза, а затем вздрогнула от того, что Корд неожиданно обняла ее за талию.

— В некоторых вещах тебе нет равных, — серьезно сказала она. — Я уверена, что мы отлично проведем каникулы и без папы с тетей Айлой.

— Спасибо, дружок. — Алтея крепко обняла ее, но спустя мгновение сказала: — Теперь повторяю в последний раз: идите мыть руки. И переоденьтесь, пожалуйста, в шорты, если собираетесь после еды на пляж. Ну, идите, иначе ничего не приготовлю.

Тони, в противоположность Алтее, любил зрителей, и это было главным отличием между ними с актерской точки зрения. Он смотрел на них, через них, мимо них, пытаясь установить с ними контакт и увлечь их за собой. Дома, в Лондоне, он знал по именам всех лодочных рулевых, он помнил каждого таксиста, каждого старьевщика, каждый из которых был готов отклониться от своего маршрута и сделать крюк лишь для того, чтобы увидеть его; он запрыгивал в автобусы и радушно говорил с кондукторами и пассажирами, не знавшими, кто он такой. Здесь же, в своем любимом Боски, он вообще чувствовал себя как рыба в воде: приветствовал старых друзей, щекотал детей под подбородком, торопливо взбегал по ступеням пляжных домиков, чтобы помочь женщинам спуститься с плетеными корзинами для пикника, перебрасывался шуточками со стариками, сидящими на скамейке возле паба, — словом, полностью владел сердцами местных жителей, и каждый из них обожал его в ответ. Тони трудно было не обожать.

— Какая жалость, что мистер Уайлд не смог приехать, — посетовала миссис Гейдж, накрывая на стол.

— Да, это печально, — ответила Алтея, после чего громко позвала детей: — Омлет почти готов! Поднимайтесь и поешьте, пожалуйста. — Она повернулась к миссис Гейдж. — Постановка имела огромный успех, и театр увеличил число спектаклей.

— Постановка?

— «Антоний и Клеопатра».

— О-о. — Миссис Гейдж, казалось, не впечатлилась. — Я читала ее в школе много лет назад. То ли дело рождественская пьеса, что мы смотрели недавно! Чудо что за вещица — непременно расскажу Тони. «Никакого секса, пожалуйста, мы британцы»[22] — про жену, которая по ошибке заказала непристойных журналов, и они начали…

Алтея прервала ее:

— Не могли бы вы привести детей, миссис Гейдж?

— О, конечно! Что же до Клеопатры — та еще дамочка была, если вы спросите меня, — пробормотала миссис Гейдж, медленно направляясь к двери. — Расскажу ему, когда он приедет…

Алтея кивнула. Она встала и посмотрела в зеркало, а затем, не удостоив внимания свой портрет, оглянулась за спину — туда, где недавно повесили изображение тетушки Дины. Она смотрела на лицо пожилой женщины, улыбавшейся и полной энергии, на ее длинный заостренный нос; в ее образе было что-то смутно знакомое, но она не смогла бы сказать, что именно.

— И какая муха его укусила? В последний год или около того он сам на себя не похож, — тихо сказала она. — Не знаешь, что с ним случилось? Вот бы ты могла мне ответить…

Послышался нарастающий топот детских ног по ступеням, дети вбежали в кухню и устроились на своих местах за столом. Алтея улыбнулась и налила им по стакану молока, затем присела сама и расстелила салфетку поверх платья.

— Вот, пожалуйста: омлет, бекон и тосты.

Бен бросил взгляд на младшую сестру.

— Спасибо, мамочка… — начал было он.

— Мама, — перебила его Корд. — Мы хотим кое-что тебе сообщить.

Бен затолкал в рот кусок хлеба.

— Продолжай, — сказала Алтея умолкнувшей на полуслове Корделии.

— Мы меняем имена. Да, Бен? — Корд посмотрела на брата, ища одобрения. — Нам больше не нравятся наши. Глупо носить имена шекспировских героев[23].

— В школе меня называют Дикки, и меня это бесит.

— А меня — лаймовым кордиалом[24]!

Алтея не ответила, но кивнула.

Приободренная этим жестом, Корд продолжила:

— Так что скажи, пожалуйста, всем, что… барабанная дробь, — Бен легонько постучал по столу, — что нас теперь зовут Флэш Гордон[25] и Агнета[26].

Алтея, сама того не желая, разразилась смехом.

— Нет, я не стану этого делать, — сказала она, и дети посмотрели на нее оскорбленно.

— Ну что ж, — торжественно произнесла Корд. — По возвращении из Боски мы пойдем в управу и заполним заявления на смену имени. Все будет по закону, и ты не сможешь сказать «нет».

— О, еще как смогу.

Бен схватился за руку сестры.

— Корди, ты же говорила, что она… — прошипел он, но Корд отдернула руку.

— Я не собираюсь называть вас Флэш Гордон и Агнета. Обсуждение закрыто, — сказала Алтея. — У вас уже есть нормальные имена. И вполне благозвучные.

— Но они нам не нравятся, мамочка, — сказал Бен слишком громко, что служило верным признаком того, что он расстроен. — И мы не маленькие дети. Ты не можешь нам запретить.

— Еще как могу, дорогой. А теперь принимайтесь за еду.

— Ненавижу тебя! — внезапно сказала Корд.

Алтея вспыхнула и сверкнула глазами в ответ на слова дочери.

— Да как ты смеешь! — Ее терпение лопнуло. — Никогда не говори так!

— Это не грубость, это правда. А ты… Ой!

Она издала короткий, но пронзительный крик.

— Что? — резко спросила Алтея, повернув голову.

Корд подпрыгнула.

— Что это такое? Привидение?

Бен крепко вцепился в руку матери. Со стороны крыльца раздалось эхо шагов, спускавшихся к пляжу.

Алтея встала.

— Кто это был, вы видели?

Корд покраснела.

— Это был призрак с серебряными волосами. Он смотрел на нас. — Она указала в одно из окон дрожащим пальцем с обкусанными ногтями. — Это Вирджиния, ведьма вроде той, что я видела в тот раз в траве. Вирджиния Крипер[27]. Она вернулась, чтобы убить нас и тоже сделать призраками.

— Успокойся, дорогая, это не она. Это маленькая девочка, а никакая не ведьма. Я видела, как она убегает. Она не собирается тебя убивать.

— Я бы расстроился, если бы ты умерла, — сказал Бен. — И Корд тоже. — Он взял за руку Алтею, и она крепко сжала ее в ответ.

— Ты хочешь сказать — Агнета?

Они оба слегка улыбнулись.

— Конечно, именно так.

Она встала и поцеловала детей в лоб.

— Папа приедет, ведь правда? — спросила Корд еле слышно.

Алтея горячо поцеловала дочь в макушку, так, чтобы не встретиться с ней взглядом.

— Конечно, милая, конечно, он приедет. Где-то через пару недель. А пока его нет, мы с вами чудесно проведем время, я обещаю.

Глава 2

Несколько недель спустя в душной, грязной гримерке, расположенной в недрах переулка Святого Мартина, Энтони Уайлд, сгорая от нетерпения, позволил двери захлопнуться за ним. Он подошел к своей собеседнице с улыбкой на лице, на ходу ловко отстегивая густую, похожую на комок мха черную бороду и бросая ее на стол.

— Ну что же, моя дорогая, — сказал он, притянул ее к себе и поцеловал в шею. — Ну что ж.

Она улыбнулась, и на ее щеках показались ямочки.

— Ну что ж, — прошептала она.

— Очень мило с твоей стороны нанести мне визит, — сказал он. — Налить тебе выпить?

— Нет, спасибо, — ответила она. — А где Найджел?

— До конца вечера мы от него избавлены. — Найджел был преданным костюмером Тони на протяжении многих лет. — Мы одни. — Его рука скользнула по ее крепкому бедру. — О, что же у нас тут такое?

Она издала нервный смешок.

— Ты же велел мне ничего не надевать, — прошептала она ему на ухо, прижимаясь к нему своим молодым упругим телом. — Я ждала весь вечер. Было нелегко: я переживала, что в сцене, где я падаю замертво, моя юбка задерется, и все зрители увидят мою…

— Плохая девочка, — сказал он, целуя ее белую шею, на которую спадали пряди волос, выбившиеся из-под головного убора. — Очень плохая. Ты сегодня была на высоте. Я смотрел. Пора кончать, царица. Угас наш день, и сумрак нас зовет[28]. Просто великолепно!

Он расстегнул ее хлопковый корсет, орудуя ловкими и опытными пальцами, которые вытаскивали пуговицы из петель, словно косточки из лимона.

— Великолепно.

— Это слова Ирады, а я играю Хармиану, — обескураженно сказала она.

— Да, конечно, — резко ответил Тони. — Я знаю. Но мне очень нравится эта реплика. Моя самая любимая сцена в пьесе, если честно.

Розалия запрокинула голову, пока он ласково и возбуждающе освобождал ее небольшую, но пышную грудь от корсета.

— Ты хотел пригласить сюда Рози вместо меня? — спросила она. — Я заметила, как странно она на меня смотрела сегодня. Ну, Энтони, собирался?

Нет, потому что уже сделал это на прошлой неделе, и она оказалась так себе. Милая девушка, но волосы жидковаты. И слишком много стонет, — хотел было сказать он. Тони шумно втянул воздух, сказав себе не обращать внимания на слабый запах сточных вод и звуки тубы, раздающиеся у них под ногами. — Давай, соберись, старина!

— Конечно, нет, дорогая, — ответил он.

Он притянул ее к себе так, чтобы они оказались лицом к лицу, и взял ее лицо в свои ладони.

— Я желаю тебя, только тебя, мой милый, невинный ангел. Я смотрел на тебя весь вечер и не мог дождаться, пока ты окажешься здесь. — Он нежно поцеловал ее. — Пока я смогу прикоснуться к тебе. — Он провел рукой между ее ног, она задрожала и моргнула от неожиданности. — Ожидание было сущим мучением.

— Да, — сказала она, слегка покачиваясь. — О да, Энтони. — Она запустила руку в его волосы.

— Оу, — сказал он, достаточно резко, но вместе с тем осторожно коснувшись своего лба. — Прости. Не надо, у меня здесь небольшая шишка.

— Ох! — Ее карие глаза наполнились беспокойством, а очаровательные вишнево-розовые губы слегка приоткрылись. — Бедняжка. Как тебя угораздило?

— О, это не важно, — поспешно ответил он, после чего улыбнулся ей хищной улыбкой, — Моя царица… Смерть, смерть ждет меня[29]. Так, на чем мы остановились?…

Он подхватил ее одной рукой за талию, а затем, очень осторожно толкая назад, подвел ее к столу, который проходил вдоль всей стены, посадил ее туда и задрал юбки ее костюма служанки. Постановка была эксцентричной: Клеопатру нарядили в аутентичное древнеегипетское облачение, ее служанок — в наряды эпохи королевы Елизаветы, а римлян — в деловые костюмы. Тони стянул с себя пиджак и галстук и в огромной спешке принялся за брюки.

— О, Энтони! — повторила она, когда он стянул платье с ее плеч, хотя он бы предпочел, чтобы она промолчала.

— Дорогая, я уже говорил: зови меня Тони.

Она выпятила подбородок.

— Я не могу. Так зовет тебя она. И Оливер.

— Кто «она»?

— Хелен.

— А, она, — пренебрежительно пробурчал он о своей коллеге по сцене и снова поцеловал ее.

Она обвила шею Энтони руками, прижимаясь твердыми маленькими сосками к его рубашке, пока он освобождался от брюк. Он из всех сил пытался сохранять спокойствие, чувствуя себя одурманенным, словно опьяненным своим возбуждением. Такие ощущения он испытывал всегда, по крайней мере раньше.

— О! — сказала она презрительно. — Она говорит такие грубые вещи за твоей спиной! Да еще и со своим американским акцентом. Я хочу называть тебя по-своему.

— Так меня называют все, моя дорогая, — сказал он, торопливо целуя ее. Она была очаровательна, но у него сегодня встреча с Саймоном и Гаем, и на всю эту болтовню совсем нет времени.

Она обнажила свои аккуратные зубки, прижалась к нему грудью, слегка прикусила его за ухо и ласково произнесла: «Энт». Снова укусив его за ухо, она придвинулась ближе.

— Я буду звать тебя Энт, это будет твоим именем только для меня. — Она жарко выдохнула ему в ухо: — Энт.

Тони резко отстранился, дернувшись, словно от огня; его пальцы запутались в волосах девушки, и она вскрикнула.

— Никогда… прости. Слышишь, никогда не называй меня так!

— Про… Прости меня, — сказала она, заливаясь краской. — Тони, я не хотела…

— Ничего страшного, просто не делай так больше, милая, — добавил он ласково и продолжил поглаживать ее с повышенным энтузиазмом, возможно, даже чересчур рьяно. Теперь он просто хотел закончить дело. Он легко вошел в нее, чувствуя тошноту и слишком уж сильную пульсацию в голове. Она стиснула его, притягивая его ближе к себе и глубже в себя.

— О-о боже!

Внезапно в его голове возник непрошенный образ Алтеи, растянувшейся на кровати, и тошнота резко подступила к горлу. Ее крепкие бедра цвета сливок, ее распущенные каштановые волосы, покрывающие плечи, полуприкрытые глаза, и полное ее равнодушие ко всему до момента проникновения, после которого она становится исступленной, восторженной, словно одержимой, и ее обязательное требование шоколада, выпивки или просто чего-то роскошного сразу после того, как все свершилось. Боже, нет, только не сейчас!

Комната, которую Алтея снова сделала безопасной… Его всхлипывания, запах зажженной спички в темноте… Он пощупал свою голову, словно налитую свинцом. Аромат полевых цветов, доносившийся с улицы, острый запах горящей масляной лампы. Махровое ворсистое покрывало розового цвета. Окно, крест-накрест заклеенное скотчем, звуки сирен. Тот злополучный первый раз… Тони моргнул, отгоняя наваждение, и продолжил двигаться внутри Розалии с удвоенной силой, от чего та ахнула и громко застонала. Не думай об этом. Не думай о комнате, черт возьми! Почему сейчас, ведь прошла целая вечность? Черт. Покрывало…

Он извергся внутрь ее, вскрикнув и тяжело осев на Рози — или Розалию? Розалию. Она тоже вскрикнула, громче, чем следовало. В наступившей тишине, прерываемой только его тяжелым дыханием и частым и неглубоким дыханием девушки, он услышал звонкий смех и болтовню из гримерки Хелен. Черт бы ее побрал! Черт бы побрал их всех!

Тони ожесточенно соскребал с себя грим, пока сквозь тонкие, как бумага, стены гримерки доносился мелодичный голос его коллеги. Летний зной, казалось, сделал за него половину работы — грим растаял и частями соскальзывал с его лица, и Тони с тревогой всматривался в свое отражение в зеркале, чтобы убедиться, что цветная жижа не застряла в порах и вокруг носа. Он размышлял над тем, не было ли чересчур тщеславным его желание отправиться на ужин с друзьями и при этом не истекать полузапекшейся штукатуркой. Саймон наверняка станет подтрунивать над ним. Одна из бесполезных помощниц Хелен тихо что-то сказала, и серебристый смех снова ужалил Тони. Он вздрогнул, с трудом сопротивляясь желанию ударить кулаком в стену и велеть им заткнуться к чертовой матери.

Он ненавидел Лондон в августе. Почему он торчит здесь, когда мог бы быть в Боски? Зачем потеть в этом ужасном полуразрушенном театре и получать гроши, когда «Отелло» Клайва в Национальном собирал аншлаги? Потому что он хотел играть Антония, потому что сработался с нынешним режиссером Оливером Торгудом и ни при каких обстоятельствах не мог ему отказать. Потому что ему уже исполнилось сорок два, и он был убежден, что его внешность, мужественность и талант угасают, а роль Антония стала идеальным средством доказать самому придирчивому его критику — самому себе, — что это не так. Потому что он хотел работать с Хелен О’Мэйли, черт возьми. Каким же он был дураком.

Они с Алтеей всегда соблюдали правило не работать в августе, когда они уезжали в Боски. В прошлом году Алтее предложили главную роль в мини-сериале студии «Темз Телевижн», и он очень рассердился на нее только за то, что она рассматривала возможность согласиться, несмотря на то что это было первое достойное предложение работы на телевидении после рождения детей. В результате она отказалась и взяла роль полоумной мамаши, которую ненавидела; Тони знал, что жена достойна значительно большего, и понимал даже лучше, чем сама Алтея, насколько она хороша, и его пугала сама мысль о том, что она может оказаться куда более талантливой, чем он сам.

А в марте появился Торгуд со своим предложением роли в «Антонии и Клеопатре» в одном из любимейших его театров, «Олбери», — Тони был очень суеверным, когда дело касалось театров, — дававшем ему шанс сыграть на одной сцене с единственной и неповторимой Хелен О’Мэйли, впервые выступавшей в Лондоне, и он согласился, а потом долго объяснялся с Алтеей. Она была невероятно зла. Тони закрыл глаза, вспомнив эту сцену. Он все еще не мог успокоиться от некоторых ее слов. Они скандалили и раньше, но в тот раз возник совершенно новый уровень накала ругани. Тони уронил утомленную голову на руки.

Казалось, что с тех пор, как Алтея с детьми уехала на море, прошло много месяцев. Он терпеть не мог находиться дома в Туикенеме в одиночестве. Раньше он никогда не оставался один и теперь наедине с собой ощущал себя совершенно невыносимо. Тетя Дина часто говорила, что ему нужно становиться независимым: «Ты в этом мире один-одинешенек, не считая меня, Энт, дорогуша. Тебе следует научиться решать все вопросы самостоятельно, на случай если меня не будет рядом. Жизнь — азартная игра, и кости в твоих руках».

Его двоюродная бабушка играла в кости с поверенным из министерства иностранных дел, когда ей нужно было возвращаться за ним, а ставкой служило место на последнем корабле, отплывающем из Басры. Она выиграла, и, по-видимому, молодой человек, надеющийся вернуться в Олдершот, оставался на берегу до тех пор, пока не кончилась война. Азарт был у Дины в крови, и Тони его унаследовал. Его отец, тоже актер, рассказывал, как она пришла на его первый спектакль, где он играл роль Синей Бороды, и, по ее словам, забыв свой ридикюль, заключила с одной женщиной пари на все кассовые сборы театра «Альгамбра» о том, что она не моргнет в течение минуты. Она выиграла пари. Тони вспомнил, как отец описывал эту сцену: растолкав недовольных зрителей в первом ряду и, наконец, заняв место в его середине, она смотрела на сцену с широко открытыми глазами, словно забыв, что теперь может моргать.

Тони сам моргнул, отгоняя наваждение, но образ Дины, склонявшейся к нему, не желал отступать.

Ты вернулась? Была ли ты вообще?

Он вновь осторожно потрогал свою шишку. Теперь, когда сексуальный запал прошел, он чувствовал, что голову словно сжали в тисках. Прошлой ночью дома он в испуге подскочил от какого-то звука. Мышь? Чей-то крик в парке за домом или на реке? Он споткнулся, стукнулся головой о дверной косяк и отключился. Одному богу известно, сколько он пролежал без сознания. Теперь на его лбу красовалась шишка размером с утиное яйцо, и чувствовал он себя странно.

Смех в соседней гримерке становился все оглушительнее. Тони посмотрел на часы. Пора было идти, если он хотел успеть на ужин с Саймоном и Гаем. Он хорошо выпьет и поест, и ему сразу полегчает. На выходе он вопреки своему решению постучал в дверь соседней гримерки.

— Доброй ночи, Хелен, — сказал он, слегка приоткрыв дверь. — Увидимся во вторник?

Одна из помощниц, расслабившаяся было на стуле рядом с дверью, подскочила.

— Доброй ночи, сэр! — с готовностью ответила она.

— Зови меня Тони. — Он снисходительно махнул ей рукой.

Он кивнул Хелен, так и не оторвавшей взгляд от зеркала.

— Я говорю, хорошо тебе провести выходные, дорогая!

— Проведу. Спасибо, Тони.

Он холодно смотрел на нее. Она снимала тяжелое псевдозолотое ожерелье, которое он надел на нее на сцене. До него донесся исходивший от нее пьянящий аромат гвоздики и жасмина; на репетициях он был безоговорочно убежден, что она и есть Клеопатра во плоти. В то время как другие пресыщают, она тем больше возбуждает голод, чем меньше заставляет голодать[30].

Однако она очень разозлилась, выслушав его традиционные отговорки, и с тех пор почти не разговаривала с ним, так что постановка прошла несколько напряженно. Она знала о нем и Рози-Ираде и наверняка скоро узнает о Розалии… Он вновь подумал о Розалии, о том, как ее щеки заливаются красным от его прикосновений, о ее юности и красоте, о ее взгляде, полном надежды, которым она посмотрела на него перед тем, как уйти… Будь он в форме — ублажил бы юную прелестницу по первому классу… Впрочем, ей же и так понравилось, верно? У него было непреложное правило, помогавшее ему мириться с собой и на первый взгляд нелепое: всем должно это нравиться, всем до единой. А Хелен, казалось, перестало… О, тот раз получился просто кошмарным.

Тишину нарушил парень, сидевший рядом с Хелен.

— Выходные в воскресенье и понедельник? Это что же — в театре каникулы? Почему нет спектаклей по понедельникам?

— Будет благотворительное ревю, и театр забронирован задолго до подтверждения программы, — ответил Тони. — Так что у нас есть два дня без представлений, и это замечательно.

— В таком случае, — сказал молодой человек, — Хелен, не хочешь ли завтра отправиться в Оксфорд на поезде? Или в понедельник? Я возьму тебя покататься на лодке.

На мгновение Хелен встретилась с Тони взглядом и одарила его вялой улыбкой.

— Нет, спасибо, дорогой. Мои планы пока не подтвердились, но я более чем уверена, что буду занята, — мягко сказала она. — Тони, а какие у тебя планы?

Тони попытался не обращать внимания на стремительно накатившее на него чувство. Он сжал кулаки, отвернулся и услышал собственный голос:

— Вообще-то я сегодня еду в Дорсет.

— В твое симпатичное местечко у моря? — холодно спросила она. Жилка на ее лбу едва заметно запульсировала. — Должно быть, там весело.

— Да, — сказал он, и эта идея начала его согревать. — Да, хочу устроить семье сюрприз.

— Чудно. — Она снова встретилась с ним взглядом, и выражение презрения в ее глазах отразилось настолько сильно, что он удивился тому, что другие его не замечают. — Что ж, — сказала она. — Тогда мы должны тебя отпустить, путь неблизкий… о, спасибо, Рози!

Тони вздрогнул от неожиданности и пропустил внезапно появившуюся за его спиной Рози, пришедшую принести Хелен что-то из косметики.

— Привет, Рози, дорогая! — сказал он проскользнувшей мимо девушке.

Та едва заметно кивнула.

— Ладно, — сказал он. — Я пойду.

Один из обожателей Хелен кивнул Тони на прощание, но сама Хелен проигнорировала его. Оказавшись в одиночестве в коридоре, Тони потер бровь с чувством, напоминающим облегчение, и взбежал по лестнице. Он помахал швейцару Сирилу, открывшему перед ним дверь.

— Меня кто-нибудь ожидает? — спросил Тони с опаской.

— Было несколько прытких старушек, но сейчас они, кажется, ушли, мистер Уайлд.

— В таком случае мне повезло. Спасибо, Сирил.

— Отправляетесь на выходные в какое-нибудь приятное местечко, сэр? — прокричал он вслед Тони, садящемуся в блестящую красную машину, припаркованную в узком переулке.

— На море, Сирил. Хочу устроить своим сюрприз. О, — добавил он с напускной беспечностью. — Не мог бы ты позвонить в «Шикиз» и сказать им, что мне пришлось умчаться на выходные, и я не смогу встретиться за ужином со своими компаньонами? Их зовут Гай де Кетвиль, Саймон Чалмерз и Кеннет Стронг, не помню, кто из них заказывал столик. Скажи, что мне очень жаль, семейный кризис или вроде того. Скажи им… да, скажи им, что я нужен жене, — он с сожалением улыбнулся. — Хотя правда в том, что я так по ним соскучился, что должен ехать прямо сейчас.

— Как же приятно это слышать. Заскочу к ним немедленно, ни о чем не волнуйтесь, мистер Уайлд, — одобрительно сказал Сирил. — Погодите-ка минутку, сэр, — он отошел к конторке около двери. — Подождите… да, раз уж вы упомянули про сообщения, вам оставили одно. — Он развернул мятый листок бумаги; Тони раздраженно смотрел на него. — Мистеру Чалмерзу пришлось отменить ужин. Сегодня вечером он возвращается из Дорсета и, к сожалению, будет в Лондоне позднее. Но он просил передать, что прекрасно провел время с вашей женой и детьми. — Он посмотрел на Тони поверх записки. — Разве это не чудно, мистер Уайлд, сэр? Очень похоже на мистера Чалмерза, с ним не соскучишься. Очень приятный джентльмен.

Тони скрипнул зубами.

— Очень приятный, — повторил он, опустил взгляд на свои колени и улыбнулся. Какая нелепая ситуация. — Передай, пожалуйста, Гаю и Кеннету. И извинись от моего имени. Надеюсь, они отнесутся с пониманием. Спасибо, Сирил.

Он помахал Сирилу, завел мотор и поехал по переулку Святого Мартина, сверкавшему тут и там огнями театров. Внезапно одна из ламп на вывеске «Театра Гаррика» взорвалась, вокруг полетели осколки, и люди с криками бросились в стороны. Атмосфера в городе была напряженная: хотя в Лондоне давно не было взрывов, но ИРА[31] атаковала бар в Белфасте всего два дня назад. Четверо погибло. В такой обстановке всегда ходишь по краю, но что остается делать, кроме как расправить плечи и посмотреть опасности в лицо? На войне как на войне.

Мюзикл Сондхайма все еще собирал аншлаги в «Театре Адельфи». Солидного вида парочки в тяжелых шерстяных пальто и шляпах толпой двигались в сторону подземки. Окна последней гримерки Тони выходили на станцию «Площадь Святого Мартина», и он всегда мог по походке и манерам определить, кто из прохожих возвращался из бегства в другую реальность, переоценив ценности, подлечив разбитое сердце, доверху наполнив свои уши отголосками смеха и песен… Он любил Вест-Энд за его яркость, за никогда не гаснущие огни над театрами, ему нравились узкие сиденья в зале и лабиринты кулис, где он хоронил себя для того, чтобы возродиться как Ромео или как Иванов[32] или Вилли Ломан[33]. Он играл их всех, и не один раз. Он был космическим Гамлетом, играл в постановках Пинеро в римской тоге, он носил фальшивые бриллианты и ножны буквально тысячи раз, считая со своего первого выступления в скромной постановке «Сна в летнюю ночь» в саду у викария под свист и грохот пронизывающих вечернее небо немецких бомбардировщиков; тогда смерть поджидала его за каждым углом.

Проезжая мимо театра Колизей, Тони в приступе ностальгии вспомнил, что всего в нескольких шагах от него находился офис его первого театрального агента. Он располагался над парикмахерской, вывеска гласила «Таланты Рене». Вспомнил Мориса Брауна, высокомерного гомосексуалиста, красящего свои кудрявые волосы в бледно-фиолетовый цвет, что Тони сначала находил странным, а потом начал втайне завидовать — не самим волосам, а тому, насколько их владельца мало заботило чужое мнение…

Покинув театр «Сентрал», он искал агента много недель, слоняясь туда-сюда по переулку Святого Мартина вместе с сотнями других молодых актеров на развалинах послевоенного Лондона, стуча во все двери, умоляя о единственном счастливом шансе. Морис взялся за него в тот же день, и через месяц Тони уже играл в «Гамлете», в той самой знаменитой новаторской постановке, сделавшей его звездой. В последний вечер им пришлось вызывать полицию, чтобы обуздать толпу почитателей, желающих посмотреть, как новая звезда покидает свою гримерку.

Стоит ли говорить, что он упивался славой сполна. Тони усмехнулся своим мыслям и притормозил, пропуская группу монашек, переходящих дорогу. Они улыбнулись ему, и он в ответ одарил их своей чарующей улыбкой, после чего снова перевел взгляд на офис. В каком году он встретился с Морисом — пятьдесят втором, пятьдесят третьем? Да, это был тысяча девятьсот пятьдесят второй. Сколько, получается, лет назад это произошло?

«Господи, — произнес Тони едва слышно. Двадцать три года назад! Его карьера уже длиной с целую молодую жизнь (он подумал со вновь подступающей к горлу тошнотой: а сколько же лет Розалии?). — Я свое отжил», — так же тихо произнес он, и еще больше обрадовался, что уезжает из города.

Пробок не было. Тони опустил крышу автомобиля, и ночной летний бриз шевелил его волосы; он постепенно успокаивался, как обычно на пути в Боски.

Розалия с его помощью поняла правила игры. Слишком часто они их не понимали, и начинались сложности. Так произошло с Хелен. Или с Джаки, гардеробщицей из «Белого слона», которая писала ему все эти письма. Или с тем мальчиком Брайаном, наставником которому он был некоторое время. Или… с любым из тех красивых и юных людей, которые были ему нужны и появлялись из-за двери его гримерки, или из парадного входа «Театра Гаррика», или, господи, на набережной Сан-Антонио, с заплаканным бледным лицом и измученным взглядом. «Ты обещал мне… Ты сказал, что позвонишь, Тони… Я люблю тебя и ничего не могу поделать с этим чувством… Доктор говорит, двенадцатая неделя».

Что за девушка появилась у них дома несколько месяцев назад? Он мучительно пытался вспомнить это, и, отвлекшись, еле успел увернуться от чуть было не влетевшего в него сигналящего черного такси. Табита? Или Джемима? Что-то такое. Няня детей, что играли с Корделией и Бенедиктом. Она, похоже, вообще не мылась. Пахла землей, со спутанными волосами под мышками, между ног… да еще и гордилась этим. В отношении ее он тоже совершил губительную ошибку. Он обнаружил, что на девушек сексуальная революция повлияла не так, как на молодых людей. В начале шестидесятых он с воодушевлением думал, что все наконец будут вовлечены в нее так же, как и он сам, но ошибся: им все еще нужны были дом с садом, и дети, и кольцо. Они хотели, чтобы он принадлежал им, но он принадлежал только Алтее, в горе и в радости. Последний раз он видел ту девушку у ворот клиники на Девоншир-стрит ранним морозным майским утром, когда пихал в ее руку купюры, — Табита, да, ее звали Табита.

Где-то за Нью-Форест он обнаружил, что уже с трудом соображает от головной боли, а в мозгу словно разверзлась трещина, из которой полились мысли об обнаженных телах, изогнутых, переплетенных, замотанных в шелк и кружева, с приоткрытыми ртами и развевающимися волосами. Рядом же с этими образами гнездилась паника от осознания, что пока он сидел в Лондоне, Саймон побывал в Боски. Она бы не посмела, ведь правда? Пока трещина была крохотной, и при должном усилии он мог бы загладить ее, но с каждой минутой это становилось все сложнее.

Он отчаянно гнал автомобиль под лунным светом, и дороги Дорсета становились все ýже, зеленее и свободнее от дневного движения автомобилей и фермерской техники. Всего через несколько миль он будет дома, проскользнет под одеяло к любимой жене, а наутро дети завизжат от восторга, увидев его, а потом они все вместе пойдут ловить крабов, и плавать, и строить замки из песка, а Алтея просидит до вечера на крыльце с бокалом джин-тоника. Когда же спустится прохлада, она отложит книгу и будет говорить с ним, и на ее тонких молочно-белых пальцах останется конденсат от стакана. Она задерет свои стройные ноги на балюстраду крыльца, станет беззаботно смеяться, и в ее взгляде он прочитает: «Я знаю тебя лучше всех, дорогой, со мной ты в безопасности!» И он действительно был спокоен: он всегда чувствовал, что Алтея оставалась единственным человеком, способным его спасти, когда все это началось.

А потом перед его взором предстало лицо Джулии, так ясно, словно это произошло вчера. «Ну же, — говорила она, перебирая волосы и закусив нижнюю губу, и он увидел пустынные пляжи и баррикады на них, выстроенные для защиты от неминуемой атаки, — иди сюда, никого нет рядом». Он почувствовал ее прикосновения, и свое нетерпение, и как его руки скользят под ее платьем. Секс, ощущение прикосновения к коже, запах летней ночи, и пота, и мыла: Тони яростно затряс головой, клацнув зубами; его руки вцепились в руль, словно это был спасательный круг, а он — утопающим. Нет, нет, нет, только не она. Его лицо искривилось, но он продолжал ехать. Огромная августовская луна была исполосована облаками, кукурузные поля сияли в темноте, словно серебряные. Все вокруг казалось неподвижным. Сгорбившись за рулем, Тони ускорился, торопясь к морю, словно его кто-то преследовал. Домой. Скоро он приедет домой.

Он не взял ключи и, подъехав к дому, не мог открыть дверь. Он боялся разбудить Алтею гораздо больше, чем детей, потому что не хотел навлечь на себя ее гнев и испортить сюрприз. Как можно осторожнее и тише он достал джемпер из багажника, забрался на заднее сиденье, подложил свернутый джемпер под пульсирующую от боли голову и накрылся своим твидовым пиджаком. Последним, что он увидел перед тем, как почувствовать облегчение и заснуть сном мертвеца, были покачивающиеся в лунном свете цветы алтея.

Глава 3

Тони вскочил в шесть тридцать утра. В Лондоне он мог спать до полудня, если его не беспокоили, но в бухте Уорт всегда просыпался в одно и то же время. Тетя Дина была ранней пташкой, привыкшей вставать на рассвете-до того, как пекло багдадского лета развернется в полную силу.

Шишка на черепе все еще оставалась болезненной на ощупь, голова тоже болела. Осторожно вытянув задеревеневшую ночью шею, Тони посмотрел на дом-шторы были по-прежнему опущены. Его язык распух и оброс слизью после сна, а щетина зудела в том месте, где подбородок упирался в ключицу. Он чувствовал себя грязным, покрытым особой лондонской пылью. Тони мечтал развалиться на крыльце и взяться за газету в чистых брюках и свежей рубашке, ощущая на гладковыбритой щеке щекотку утреннего бриза. Но будить ради этого всех остальных… Это слишком эгоистично. Выпрямившись, Тони в задумчивости сжал руль.

Внезапно он понял, как ему следует поступить. Он поедет в Уэрем, заберет там газету и купит несколько булочек прямиком из старинной печи — они продавались в старой гостинице на площади, и он знал Роду, хозяйку, уже много лет. Потом он вернется, усядется на плетеный стул на крыльце и займется газетой, пока они не появятся. Сделает им сюрприз! Удивленное лицо Корди многого стоит… Без лишних раздумий он дал задний ход, но в этот момент раздался глухой стук. Когда Тони посмотрел в зеркало заднего вида, было уже поздно.

Он сбил маленькую девочку. Он понял это по волосам, изливавшимся светлыми струями на пыльную дорогу. Она лежала пластом, на спине, а когда Тони выскочил из машины и подбежал к ней, он увидел кровь, вытекающую из ноздрей ребенка. На мгновение он задумался, не галлюцинации ли это от удара по голове, полученного накануне. Оцепенев, он уставился на крошечную фигурку девочки-та, должно быть, была моложе Бена, ее плоское бледное лицо выглядело безжизненным, а тонкие руки и ноги безвольно раскинулись по сторонам, словно все ее тело стремилось сказать: «Сдаюсь». Кровь застыла у Тони в жилах.

— О боже… Господи… Нет! — Он потянулся к ней, но потом вспомнил урок первой помощи от тети Дины, который гласил: никогда нельзя передвигать того, у кого может быть сломана шея или спина. Тони погладил щеку девочки. — Моя дорогая… Мне так… так жаль. Ты могла бы?… — Он прервался, придя в замешательство, и, уже весь мокрый, залился новой порцией пота. Не мигая, Тони уставился на маленькое личико под волосами — он знал ее, точно знал. В отчаянии он принялся трясти ее за руку. — Ты слышишь меня, крошка? Ты можешь меня слышать?

И тут произошло чудо — она открыла один глаз. Он почти закричал от облегчения, однако девочка снова захлопнула веки, увидев нависающий над нею силуэт.

— Милая, — тихо продолжал Тони. — Я ударил тебя своей машиной. Ты меня слышишь? — Он достал платок и осторожно вытер кровь, стекающую по ее щеке. Что-то заставило его добавить:

— Это не твоя вина, ты ведь понимаешь? Это все я.

Он перевел взгляд с ее лица на маленькое тельце и увидел, как разжались маленькие кулачки, а еще заметил грязь на платье и носках: не заасфальтированная дорога пылила при любом удобном случае. Он взял ее за руку:

— Малыш, если ты меня слышишь, мне нужно, чтобы ты села. Меня зовут Тони. Ты можешь сказать: «Привет, Тони»?

Тут она наконец открыла глаза, села и сказала с негодованием:

— Конечно, я знаю, кто вы.

Выпрямившись и взяв в руку прядь своих волос цвета тусклого серебра, она принялась энергично отряхивать с них пыль, а потом взялась за юбку и носки.

— Правда? Точно-точно?

— Да. Моя тетя рассказывала про вас, — ответила она серьезно, глядя на него своими огромными глазами. — А моя мама видела, как вы играли в «Гамлете». Ей ужасно понравилось. — Она умолкла на секунду, а потом продолжила:

— Она умерла. Она была среднего роста. Мама умерла, рожая моего братика. И он тоже умер.

Непроизвольно он погладил ее по волосам и сжал своей большой ладонью маленький кулачок:

— Мне очень, очень жаль это слышать.

Девочка без особых эмоций пожала плечами.

— Как хорошо вы знаете Бристоль? — спросила она так, словно поддерживала светскую беседу за чашечкой чая у Королевы, и он снова улыбнулся. — Летом я живу здесь с отцом, а когда хожу в школу, за мной присматривает моя тетя. Она специально для этого приехала из Австралии. Вы ей нравитесь. Она живет в Бристоле.

Тони знал множество подобных «теть»: они, как правило, впихивали несъедобные домашние пирожные в твой рот, а липкие тетради для автографов — в твои руки, и пытались развлечь тебя рассказами о том, как смотрели «Гамлета», и всегда стояли слишком близко.

— Я не очень хорошо знаю Бристоль. Слушай, у тебя точно ничего не болит? Где твой отец? Я думаю, мы должны вернуть тебя домой и…

Услышав это, она мгновенно стряхнула руку Тони со своей и поднялась на ноги, худая и неуклюжая, как аистенок.

— Нет. Спасибо, но в этом нет необходимости. Папа все еще спит. И он очень рассердится.

— Тогда где твой дом? Где ты остановилась?

Тони положил руки на бедра и посмотрел на нее сверху вниз.

— Вот там. В тридцати метрах отсюда — я все измерила. Мой отец дома, но я, честно, в порядке. Простите. Простите, пожалуйста. До свидания.

И, прежде чем он успел сказать что-то еще, она ринулась к дороге и исчезла. Тони последовал за ней, мирясь с болью в уставших конечностях, но, добросовестно осмотрев улицу и заглянув за пляжные домики, так никого и не нашел. Девочка пропала без следа.

Тони посмотрел на Бичез[34], дом Йена и Джулии Флэтчер, стоявший неподалеку. Он не видел Йена в этих краях пару лет… неужели эта малышка была его дочерью? Племянница Джулии? Как она сказала? «Моя тетя тоже»… Он потер пальцами глаза, ощущая, как пульсирует боль в голове. Ему нужно поесть, помыться и переодеться. Джулия — вот кого она ему напоминала. Он вернулся в машину, бросил еще один быстрый взгляд на дом и, по-прежнему не обнаружив в нем никаких признаков жизни, снова сдал назад — на этот раз с максимальной осторожностью.

Возвращаясь домой сорока минутами позднее с четырьмя глазированными булочками и стопкой «Обсервер» на заднем сиденье, Тони понял, что, если он хочет по-настоящему удивить домашних, лучше оставить машину на вершине, так что он припарковался и стал спускаться по дороге пешком. Те же островки травы посреди дороги, тот же запах морской соли и диких цветов, стоны чаек и ветра… Он не был здесь с мая — того самого уик-энда с Тилли, костюмером «Трелони из „Уэллса“»[35]. Никаких запретов, отец на флоте, крохотные родинки по всему телу… Потом пришла весна и пленила залив, и ласточки заметались в полях, заскользили по чистому небу первозданного голубого цвета… Но больше всего в этих краях он любил август. Тот напоминал ему о днях, когда он впервые увидел этот дом много лет назад, выцветшую траву, темные деревья, прохладу по вечерам, странное чувство, что нечто вот-вот закончится.

Он обучился трюку передвижения без лишнего шума много лет назад, в театре Сентрал. Достигнув приземистого деревянного здания Боски, он с удовлетворением заметил, что шторы в комнате Алтеи еще задернуты. Тони зашел через боковые ворота, которые вели к крыльцу и пляжу, счастливый от того, что наконец-то вернулся, что он теперь дома и увидит всех. Радость при мысли о милых лицах наполнила все его существо.

На мгновение он остановился, глядя вверх, на крыльцо. Окно кухни было открыто, но он не мог разглядеть ничего внутри, а потом вдруг раздался стук, брякнула похожая на дверную ручка французского окна, и фигурка в бледно-голубом велюровом халатике и с растрепанными волосами бросилась к нему.

— Папочка! Папочка-папочка-папочка-папочка! — заверещала девочка, обвивая его руками. — Ты все-таки устроил нам сюрприз! Мамочка говорила, что ты ни за что не приедешь, а я говорила, что приедешь!

— Корд, любимая, — сказал он, сжимая девочку настолько сильно, насколько можно сжать кого-то не навредив. — И откуда ты выскочила! Привет, Бен, старина, как твои дела, дружище?

— Нормально, пап, — ответил Бен, спеша к нему, волосы торчат вверх, руки скрещены, чтобы, как знал Тони, не сосать большой палец. — Как же здорово тебя видеть!

Тони обнял мальчика-при этом Корд продолжала висеть на нем, пытаясь снова оттянуть отца к себе.

— Ну как, Бен, удалось справиться с двумя притязательными дамами?

— Практически. Ужасно рад, что ты здесь.

— Ох, пап, как же я тебя люблю, — сказала Корд, целуя его в уши, щеки и волосы. — Я тебя прощаю! Прощаю тебе все! Ой… — Она держала его за щеки и с улыбкой глядела ему в лицо, но вдруг посмотрела через плечо и нахмурилась. — Вот досада. Бен, там эта маленькая шпионка. Та, про которую я тебе говорила. Ей-то что тут надо?

Тут Тони снова увидел свою маленькую знакомую, личико которой показалось из-за деревянной ограды. Она разглядывала их всех невозмутимыми серо-голубыми глазами.

— Как тебя зовут, малышка? — спросил Тони.

— Мадлен, — ответила она, сложив руки на груди. — Мадлен Флэтчер.

— Так ты племянница Джулии? — спросил он, кивнув, с улыбкой глядя на нее.

Она кивнула и не сдвинулась с места, словно приклеившись к забору.

— Так и шатается вокруг, — без обиняков прокомментировала Корд. — Эй, отстань, слышишь? Он наш папа. У тебя что, нет своего дома?

— Конечно, есть. — Мадлен прервалась, чтобы показать Корди язык. — Еще как есть.

— Она вечно тут ошивается, — сказал Бен сердито.

— Она шпионит за нами, — добавила Корд.

— Мадлен, — сказал Тони, обернувшись к девочке и облокотившись на брусья ограды. — Будет здорово познакомиться с тобой как следует. Может, заглянешь к нам как-нибудь и поиграешь с Корделией? Что ты думаешь, Корд?

— Вообще-то на данный момент меня зовут Агнета, — ответила Корделия, соскользнув с отца и с глухим стуком приземлившись на ноги. — И мы с ней уже играли, когда изобрели «цветы и камни».

— Цветы и… — Тони замешкался, припоминая, как много времени провел прошлым летом за игрой в последнее увлечение Корд. — А, точно.

— Нам обязательно нужно снова поиграть, у нас так здорово получалось, — сказала Корд отцу, и Тони кивнул, а потом, обернувшись к Мадлен, обнаружил, что та снова исчезла. Он пытался сообразить, была ли она дочерью Йена Флэтчера. Скорее всего, да, она наверняка его дочь. Бедная маленькая замарашка. Он никак не мог отделаться от мысли, что быть дочерью Йена — должно быть, не очень-то веселое занятие.

— Вам следует вести себя дружелюбно с Мадлен, — сказал он.

— Но она чокнутая, пап, — возразила Корделия с жаром. — Ты что, не помнишь тот день, когда я играла с ней? Помнишь, та леди застала ее плачущей на пляже? А потом я нашла нашего ангела, и ты повесил его над дверью?

— Да, — сказал Тони. — Да, я помню. — Он впервые обернулся посмотреть на ангела и приветственно кивнул, но тот лишь бесстрастно таращился на него остекленевшими глазами-сложенные крылья смотрят вниз, взгляд хранит неразрешимую тайну. В детстве он обожал истории о приключениях, особенно если речь шла о затерянных сокровищах и древних богах. Тетя Дина всегда говорила, что нашла панно на рынке в Багдаде, но он не верил ей. Он представил ее стремительно сбегающей под покровом ночи по ступенькам месопотамского зиккурата, увидев лунный свет, играющий на павлиньих оттенках ее старого кимоно. Вот она крадет ангела и еще те маленькие птичьи фигурки, которые потом закапывала в окрестностях дома на удачу. Те, что притащила из древней гробницы, аккурат перед тем, как нацисты пришли и выпотрошили захоронение, и принесла домой, дабы защитить его, а потом и его семью…

Он моргнул, заметив, что Корд тянет его за руку.

— Говорю тебе, пап, она шпионит за нами. Она помнит всякие странные штуки про нас вроде того, какого цвета были мои туфли прошлым летом. Мы ее ненавидим, а еще она никогда не моется.

— Не следует вести себя так недоброжелательно, Корд. Ни тебе, ни твоему брату. Пойдите и извинитесь перед ней, — сказал Тони. — А потом попросите ее поиграть с вами.

— Только если ты пойдешь с нами, — сказала Корд, выдерживая отцовский взгляд. — Пойдем в Бичез с нами. Одни мы боимся — ее отец тоже не в себе.

— Что ж, — ответил Тони, — посмотрим.

— Да! Посмотрим! — дерзко ответила она, насмешив его. — Идем, Флэш Гордон! Идем, пап.

Тони последовал за детьми в дом и вдохнул аромат сосны, дерева, специй, чистоты, тепла. Запах тети Дины, запах безопасности, дома.

— Я очень устал, милая, — сказал он, снимая туфли. — Я помоюсь и побреюсь, а потом вернусь. А пока поешьте булочек.

— Мама сказала, ты приготовишь нам завтрак, — ответила дочь.

— Сомневаюсь — она же не знала, что я приеду, — сказал Тони устало.

— Она сказала, что готова поспорить с каждым из нас на пятьдесят пенсов, что ты вернешься после шоу, устроишь сюрприз, явившись к завтраку, а мы будем изображать удивление, когда увидим тебя, — сказала Корд.

— Корд, я…

— Меня зовут Агнета.

Тони засмеялся, он просто не мог иначе. Он уронил голову на руки и дал волю веселью.

— Ох, дорогие мои, как же я рад вас видеть!

— Как долго ты здесь пробудешь? — спросили они почти в унисон.

— Сегодня, завтра и в четверг до обеда. Я купил глазированные булочки на завтрак. А теперь, пожалуйста, дайте вашему бедному уставшему отцу пойти помыться, а потом мы обсудим наши планы.

— А ты закончишь читать нам «Хоббита»? Саймон пытался, но у него все голоса получаются неправильно, а потом ему пришлось вернуться в Лондон после того, как мы только-только добрались до Ривенделла[36].

— Я… Я закончу.

— А ты купишь еще бекона для крабовых ловушек? Мистер Гейдж говорит, что только это точно сработает.

— Да, Корд.

— Я Агнета. Пап, ты должен запомнить. Мы сменим имя, когда вернемся в Лондон. Официально.

Бен кивнул, а потом потянул отца за собой, продолжая обвивать его руками.

— А можно мы возьмем лодку из пляжного домика?

— А можно мы устроим пляжные гонки? И поиграем в «догони оладушек»? О, а еще мы покажем тебе новый способ играть в «цветы и камни»-я придумал несколько новых правил, и игра стала даже еще интереснее.

Тони снова притянул их обоих к себе.

— Да, — прошептал он в запорошенные песком волосы сына, почувствовав комок в горле. Он был дома, он был в безопасности, и они были рядом…

Он услышал шаги и поднял голову. В дверном проеме появилась Алтея, солнечные лучи создавали светящийся ореол вокруг ее соблазнительного силуэта, заключенного в васильковый шелковый халат… Без макияжа она выглядела молодой, статной, застенчивой девушкой из Шотландии, которую он годами преследовал по всему Лондону, в кафе и прокуренных клубах, которую хотел с яростью, до сих пор удивлявшей его самого. Лицо жены показалось ему непроницаемым, как маска, но, когда их глаза встретились, она прикусила губу, и он понял, что Алтея все еще принадлежит ему — пока.

— Привет, — сказал он, подняв на нее глаза.

Алтея затянула поясок халата потуже, пристально глядя на мужа.

— Здравствуй, — сказала она. — Какой приятный сюрприз!

Дети с интересом наблюдали за ними.

Я скучал по тебе.

А у тебя тут был Саймон.

Прости, что мы снова поссорились.

Тони покачал головой, ненадолго прикрыв глаза.

Он знал, что это его выбор. Если бы он только мог перестать слушать голос в своей голове, который в этом году снова начал нашептывать ему разные вещи; если бы только мог, он сумел бы исправить ошибки — они не катастрофические, пока еще нет. Он знал: способность сделать их всех счастливыми все еще живет в нем. Если бы ему только хватило сил.

Он глубоко вздохнул, потом выдохнул.

— Отвечаю «да» на все. — Он поцеловал свою дочь. — Ух, как же я рад быть здесь, Корд.

— Это был последний раз, папа. Я больше не буду повторять.

Алтея пожала плечами.

— Тебе придется поговорить с ними об этой неразберихе с именами, милый. Я сдаюсь.

— Я поговорю. Так ты скучала по мне?

— Да, — сказала она спокойно. — Глупец, ты же и сам знаешь, что да.

— Маленькая птичка напела мне, что здесь был Саймон.

— Да, и это было потрясающе. Он отлично ладит с детьми. — Она прочистила горло. — Впрочем, он женится и переезжает в Штаты на несколько лет, так что мы какое-то время не увидимся.

Их глаза встретились. Он благодарно кивнул.

— Дядя Берти тоже был здесь. Он привез воздушного змея, но тот сломался, — сказала Корд.

— Я могу его починить.

— Знаю, что можешь.

Тони поднялся, спустился по ступенькам крыльца, встал так, что солнце светило в его непокрытую голову, и широко развел руки.

— ЛИКУЙ, АНЖЕР! — проревел он, и дети затанцевали от радости вокруг него. — И КОЛОКОЛЬНЫМ ЗВОНОМ ПРИВЕТСТВУЙ КОРОЛЯ!

Выходить каждый день на сцену, быть кем-то другим — грязная работенка. Она становится только тяжелее — и никогда легче. Иногда ему казалось, что его мозг вот-вот расколется, раскроется, как орех, и эти мерзкие, аморальные, сводящие с ума мысли выскочат из него, как злобные лепреконы, подпрыгивая, крича, кусая его за ноги, бегая повсюду, круша все вокруг без разбора. Прошлой ночью они почти сделали это. Люди, конечно, придут в ужас, да они просто упекут его в сумасшедший дом, — но тогда-то наконец все и кончится. Так что, возможно, лопнувший череп не такая уж и плохая идея…

Тони покачал головой. Прошлое всегда оставалось внутри, таилось, поджидало часа, когда можно будет до него добраться. Но этот час пока еще не пришел. Пока нет. Не сегодня.

Глава 4

Лондон, июль 1940 года

В больнице были хорошо слышны шаги — даже те, что доносились из дальнего конца коридора. Звуки отражались от красной плитки, которая выглядела обманчиво теплой, но на самом деле была холодна, как лед, и разлетались по всему зданию. Поэтому, даже притворяясь спящим, Энт всегда точно знал, что кто-то идет.

Когда его впервые забрали сюда, он поворачивался к дверям каждый раз, когда в больницу заходил очередной посетитель, хотя спать на боку не мог — из-за хрупкой сухости стягивающих влажно-красные болячки корочек. Каждый поворот был агонией, но Тони все равно вертелся-ему требовалось знать, все проверить, ведь, возможно, они все поняли неправильно, и она еще вернется. Возможно, они просто увезли ее куда-то еще.

Но она не возвращалась.

Старая викторианская больница смердела чем-то тошнотворно сладким, и здесь всегда, даже в разгар лета, было холодно и очень тихо. Другие дети в палате Энта вели себя так же замкнуто, как и он. Одни не могли говорить, поскольку серьезно пострадали, другие не собирались обсуждать то, что видели.

Энт болтал с одной девочкой через проход от него. Ее звали Черри, и она судорожно сжимала в объятиях мишку, которого один из работников Красного Креста принес Энту, но тот передарил его. Он слишком взрослый для игр с мишками, уверил он ее. У Черри были грязные кособокие хвостики — никто не расплетал ленточки и не расчесывал ее с тех пор, как с ней случилось то, что случилось — и, в отличие от остальных, она тараторила без умолку. Разговаривая, она мотала головой, и какой-то порошок, вылетая из ее сероватых волос, создавал вокруг головы нежное облачко, сияющее, как нимб, в холодном солнечном свете. Это была кирпичная пыль, оставшаяся от дома Черри, разрушенного бомбежкой. Когда она наконец заснула, Руби, девочка, койка которой стояла рядом с койкой Энта, прошептала ему, что вся семья Черри погибла: мать, отец, два брата, новорожденная сестра, бабушка и дедушка. Но Черри не говорила ни слова о них. Вместо этого она непрерывно болтала о Микки Маусе-она была в кино и смотрела мультики за день до того, как все случилось. Черри просто с ума сходила по Микки Маусу и даже ее противогаз был выполнен в форме головы мышонка. Впрочем, Энту все равно нравилось говорить с ней — она была милой, и к тому же он предпочитал разговоры с девочками.

Примерно через две недели после того, как его привезли сюда, Энт открыл глаза и посмотрел через проход, но не увидел Черри. Он смутился: он плохо спал, кошмары сковывали его, как цепи, и он просыпался с криками на матрасе, вымокшем от пота и мочи. Кровать Черри была аккуратно заправлена, а новые простыни и колючие одеяла, по-видимому, ждали кого-то еще.

— Где Черри? — спросил он у Руби.

— Ты что, не видел? — Она читала комикс, а теперь взглянула на него поверх с жалостью во взгляде.

— Нет. Куда она исчезла?

— Бедняжка умерла ночью. Разве ты не слышал, как она кричала, пока они не пришли за ней?

Энт сглотнул и еще раз посмотрел на опустевшую кровать.

— Я… я, должно быть, спал.

— Конечно, ты спал, но, даже несмотря на весь шум, который ты обычно производишь, я была уверена, что ты…

— Неужели она была так больна? — Он уставился на подоконник высоко над кроватью Черри, где сидел его мишка.

— Конечно, была. У нее кожа посинела. Шрапнель попала ей в ногу. — Руби не отличалась сентиментальностью. — Они отрезали ее прошлой ночью, и это была последняя надежда. Сестра сказала, что она умерла во время операции. — Руби с удовлетворением покачала головой. — Сердце остановилось.

Колин, толстый нытик, лежавший с другой стороны от Руби, быстро заморгал:

— Заткнись, Руби!

— Пожалуй, это даже к лучшему, — продолжала мудрая не по годам Руби. — Куда бы она делась?

— Я сказал, заткнись, Руби, иначе сердце остановится у тебя! — сказал Колин яростно. — Просто заткнись!

— Но ведь это правда! — Руби заговорщически повернулась к Энту. — Никто так и не пришел за ней, верно? Никто ее не навестил. — Внезапно она умолкла. — Я имею в виду…

Энт снова откинулся на подушку, отвернувшись от нее. Он редко бывал груб, его мать умела прививать отличные манеры, но он больше не мог заставить себя слушать.

— Прости, Энт, — сказала она. — Я просто сказала это, потому что она… Прости.

Прости.

Вдруг двери в конце длинной комнаты с грохотом распахнулись. Кое-кто из детей поднял глаза, но Энт впервые-нет. Он услышал приближающиеся шаги. Его израненная нога снова заныла от того, что он пошевелился — корки саднило каждый раз, когда его поврежденная кожа натягивалась под грубыми простынями, — ион почувствовал, как один из струпьев раскрылся. Шаги стали громче. Он улыбнулся, когда мимо процокала каблуками сестра Эйлин, а за ней — незнакомая дама в серой куртке. Они обе подошли к кровати в дальнем конце комнаты.

— Джон? — сказала сестра ледяным голосом. — Миссис Хейверс здесь, чтобы отвезти тебя в новый красивый дом. Садись, дорогой. Нет, нет, будь добр, не плачь. Давай-ка одевайся.

Никто не придет за ним. Теперь он понимал это, даже если другие не понимали.

Папу убили всего на второй месяц войны. Из-за того, что не было боев и никто не умирал, люди начали называть события сороковых годов Фальшивой войной, отчего Энту стало странным образом легче — только Филип Уайлд умер по-настоящему, когда его самолет сгорел во время учебного полета в Ньюквее, только его отец, инженер и авиационный штурман, погиб на месте.

— Филип Уайлд был героем, — сказал представитель Королевских военно-воздушных сил Великобритании, наведавшись к ним, чтобы сообщить о случившемся. — Не волнуйтесь, он не страдал — он так и не понял, что происходит.

Мама и Энт даже смеялись над этими словами, когда вояка ушел.

— Уж я бы точно сообразила, что происходит, если бы мой самолет превратился в огненный шар, — острила мать, закуривая и вливая в себя остатки джина.

Смеяться над случившимся было ужасно некрасиво, но они все равно это делали-капеллан КВВВ, пришедший на следующий день, сказал, что всему виной шок.

— Вот черт, и я! — вторил матери Энт, обхватив руками колени. Он не мог перестать смеяться, он захлебывался весельем, он просто булькал от хохота. — Уж я-то бы отлично понял, если бы сгорел живьем!

— Не чертыхайся, милый!

И даже глядя, как умирает его мать; даже видя лужицу рвоты, оставленную чистеньким до скрипа новичком-добровольцем Группы противовоздушной обороны[37], который взялся за него первым, бросив мать позади-половина ее тела была оторвана; даже когда они вытягивали его из-под груд кирпичей, труб и тряпок, развевающихся на летнем ветру, — жалких остатков того, что некогда было домом его семьи, Энт не мог перестать шептать: «Уж я-то бы отлично понял, если бы сгорел живьем!» Он был уверен, что ему просто необходимо продолжать говорить это, продолжать шутить-мама ненавидела серьезных людей. Да, одна из медсестер ударила его на следующий день, и он понял, что не должен говорить это вслух. Да, они пришли к нему и сказали, что он пропустил ее похороны, и он начал задаваться вопросом, правда ли это, что она не вернется. Но только когда умерла Черри, он впервые понял по-настоящему: все, что он видел той ночью, было взаправду, это — его жизнь, не морок, не фантазии с картинок, из детских выдумок или кошмаров.

Прошел месяц с тех пор, как он прибыл в больницу, и июль уже почти уступил место августу, когда ему впервые приснилась мама и их маленький домик с красной дверью в Камдене[38]. Во сне он видел ее идущей из крохотного садика — все еще смеющейся над чем-то, и чей-то голос, ясно и твердо, сказал ему: «Дома больше нет. Ее нет. Отца нет. Отныне ты сам по себе». Потом эта сцена и люди, участвующие в ней, пропали, распались, как кусочки магнитного театра, который родители подарили ему на Рождество в прошлом году. Фасад дома, персонажи на сцене, декорации — стены гостиной с фотографиями и радио — все это исчезло, умчалось в никуда, как бумага на ветру. Годы спустя, уже взрослым, он вспоминал об этом осознании как о худшем моменте своей жизни. Часто он думал, что все его несчастья проистекали именно из этих горестных дней — тьма ждала его и, заполучив однажды, уже не желала отпускать. До самого конца своей жизни он боялся темноты.

А потом однажды пришла она.

Энт сидел и читал книгу о затерянных сокровищах Центральной Африки, лениво ковыряя корки на ногах- доктора грозились связать ему руки, чтобы он не делал этого, и не понимали, не желали понимать, почему он продолжал и почему получал такое удовольствие, глядя на то, как струпья вырастают вновь и вновь. В окне над головой Энта громко жужжала синяя мясная муха. Он мог слышать детей, играющих на улице-тех, кто уже достаточно выздоровел, чтобы играть. Забавы были тихими, не похожими на ту уличную возню, которую устраивали дети у его дома.

Стояло лето. Интересно, чем занимались его друзья? Он не знал, чем можно заниматься летом, когда идет война. Забавно, если задуматься. Энт снова попытался улыбнуться, но не смог.

К тому времени он испытывал облегчение каждый раз, когда раздавались шаги и оказывалось, что пришли не за ним. Лучше уж было страдать, чем рассчитывать на что-то большее. Вот почему Энт превратил свое лицо в маску безразличия, думая, как гордилась бы им мама, и улыбнулся женщине, идущей по коридору. Женщина была одета в разнообразные оттенки коричневого и черного — коричневые ботинки, блузка с высоким воротом и длинная коричневая шелковая юбка в складку — все увенчано замысловатым бархатным жакетом с узором в виде павлиньих перьев.

Когда незнакомка наклонилась к нему, Энт как раз лениво размышлял, как она умудряется таскать на себе такую кучу одежды в эту жару. Он кивнул ей, и кончик ее носа дернулся. Нос у нее был длинный, слегка загнутый книзу, волосы растрепались, а тонкие, красные, словно обваренные руки порхали вокруг так, словно не были никак связаны с телом. Но ее глаза — вот что по-настоящему привлекло его внимание. Темно-зеленые, красивые, выразительные и полные жизни, они сверкали, когда она говорила, и смотрели на него так проницательно, что заставляли забыть и про длинный крючковатый нос, и про странную, слегка неряшливую одежду. Она разговаривала с ним, ее рот шевелился, и оттуда вылетали какие-то звуки…

— Дорогой Энт, я очень рада, что нашла тебя и что ты цел. — Оказалось, она крепко сжимает его руку, а медсестра кивает.

Энт слишком удивился, чтобы ответить. Он был уверен, что что-то в ней кажется ему знакомым, но его сломанный мозг никак не мог понять, что же это. Ее глаза непрерывно вращались в глазницах, когда она улыбалась — выглядело это так, словно она пытается околдовать его.

— Извини, что оставила тебя здесь надолго. Возникли сложности с возвращением. В итоге мне пришлось сесть на поезд в Баcру и ждать корабля в Англию. Временами было непросто, — сказала она бодро, словно рассказывала о прогулке в парке. — Но все-таки мы сюда добрались!

Она присела на кровать, убирая за ухо прядь каштановых волос.

— Интересно, — сказала она, кивая на книгу. — «Перстень Царицы Савской». Генри Райдер Хаггард[39]. Замечательно, просто замечательно. Скажи-ка, ты любишь истории о приключениях?

Он молчал.

— Энтони отлично читает и очень любит книги, — сказала сестра. — А теперь, Энтони, поздоровайся со своей тетей.

Комок пульсирующей боли забился у Энта в черепе. Леди — которая выглядела, как ему теперь казалось, немного похожей на пеликана, что он видел в зоопарке, долговязая, с длинными руками, вся какая-то сложившаяся, — просто улыбнулась. Она поставила сверток из мятой коричневой бумаги на кровать рядом с ним.

— Я сказала, поздоровайся с тетей, — повторила медсестра с угрозой в голосе.

— Она мне не тетя. Я никогда ее не встречал раньше.

Женщина кивнула, а сестра цокнула языком от раздражения.

— Не будь дурачком. Конечно, тетя.

Энт сказал максимально корректно:

— Сестра Эйлин, она мне не тетя.

— Ну, вообще-то это почти правда. Я ему не тетя, — подняла глаза странная женщина. — Я его двоюродная бабушка. Филип был моим племянником. Милый Филип. Точности ради, я думаю, кто-то должен был на это указать.

— Понятно, — сказала сестра Эйлин без энтузиазма. — Энтони, поднимайся. Приведи в порядок свои вещи. Мисс Уайлд забирает тебя.

— Но я не… — начал Энт. Его охватила паника, он содрал одну из корок на руке и отодвинул сверток в сторону, чтобы показать сестре Эйлин.

— Смотрите-это кровотечение. Я не знаю, кто она. Я не знаю мисс Уайлд. Вы не можете заставить меня пойти с ней. Кто вы такая? — выпалил он, обращаясь к незнакомке, и понял, что грубит.

Мисс Уайлд, казалось, не повела и бровью.

— С какой стати ты должен это знать? — спросила она. Она постучала по книге. — У нас, однако, одна и та же фамилия, и я, кажется, вспоминаю, что время от времени посылала вам один или два тщательно отобранных подарка.

Энт прищурился, поднеся книгу ближе к лицу.

— Ее тоже подарили вы?

— Вообще-то да. В ней много надуманного, но приключенческая часть отличная. На самом деле мы не знаем ровным счетом ничего о Царице Савской, но зато я бывала в копях царя Соломона[40].

— Серьезно? — против собственной воли Энт сел. — И где они находятся?

— Под Иерусалимом. Медь в шахтах раскрасила песок в разные цвета. Красный, зеленый, синий — как радуга.

— И вы что-нибудь там нашли?

— Много всего, — сказала она, и в ее глазах сверкнула искорка. — Это моя работа.

— Я бы хотел стать искателем приключений. Или расхитителем гробниц, как Бельцони[41].

— Ну… Его методы сейчас не очень одобряют, дорогой Энтони, хотя, если бы не он, Британский музей стоял бы почти пустым. Но я очень рада, что у нас с тобой есть общий интерес. — Она похлопала по свертку, лежащему рядом. — Кстати, у меня для тебя подарок.

— А как вас зовут?

— Дина. Дина Уайлд.

Энтони оценивающе рассмотрел завернутый в коричневую бумагу сверток.

— Дина, — сказал он, прокручивая знакомое имя на языке. — Я знаю вас. Но вы живете не здесь, а в пустыне.

Он был бы счастлив вспомнить больше, но что-то в его мозгу нарушилось в тот день, когда он потерял маму. Однако теперь он припоминал, как его отец восхищался тетей Диной, которая жила далеко-далеко и почти никогда не бывала в Англии. Филип Уайлд был отличным рассказчиком — он рассказывал своему маленькому сыну сказки о ней, переданные ему собственной матерью, которая была намного старше ее эксцентричной младшей сестры и помнила все те ужасные вещи, что творила Дина. Да, это точно была она, непослушная тетя Дина. «Она украла попугая из Лондонского зоопарка». «Она с нашим дедушкой бились об заклад, сможет ли мокрица забраться на церковную лавку во время полуночной мессы». «Однажды в Индии она стреляла из ружья и отстрелила мужчине кончик пальца».

Мама недовольно хмурилась, слушая эти истории. Энта вдруг осенило: когда он был еще маленьким, тетя Дина оставалась с ними однажды, и маме она не понравилась. После этого мама недовольно хмурилась при малейшем упоминании тети Дины, не говоря уже об ее отце, дедушке Филипе, армейском полковнике, Который Плохо Кончил. Вспоминалось что-то еще. — Энт был уверен, но никак не мог припомнить… Мальчик мигнул, накрытый волной воспоминаний.

Великая и Ужасная двоюродная бабушка Дина взяла его за руку, и Энт почему-то даже не отдернул своей ладони.

— Я жила в пещере, это правда. Но теперь я живу здесь, Энт, дорогой. — Она подтолкнула сверток поближе к нему. — Открой его.

Энт слой за слоем развернул коричневую бумагу, достал маленькое каменное панно и уставился на женскую фигурку с раскинутыми руками. У нее были большие глаза, полные губы, огромные крылья — она была раздета, и он странно чувствовал себя, глядя на ее огромные груди, но она определенно была ангелом или феей — не настоящей женщиной. В одной руке она держала сосновую шишку, в другой — сову с круглыми, немигающими глазами.

Сестра Эйлин недовольно фыркнула, тогда как Энт заинтересовался.

— Что это? — спросил он, вращая в израненных руках улыбающуюся фигурку с выпуклыми глазами и толстыми, четко очерченными губами. Она казалась приятной на ощупь.

— Это из древнего города, которому много тысяч лет. Я купила ее на базаре в Багдаде. Я беру ее с собой повсюду, и она охраняет меня.

— Правда?

— Да. — Двоюродная бабушка Дина улыбнулась. — Я была в Ниневии, мы раскапывали Библиотеку Ашшурбанипала[42]. Это, возможно, самая грандиозная библиотека из тех, что знает человечество. Внезапно мне стало не по себе. Обычно я не страдаю клаустрофобией — мы проводим часы в тесноте, на жгучей жаре, света нет, в воздухе запах газовых ламп. Но неожиданно мне стало нехорошо. Я побледнела. Я подняла ее и вышла из гробницы подышать воздухом, но везде были ящерицы. Тысячи их устилали землю, совершенно неподвижные, наблюдающие за мной. Я вернулась в свою палатку, чтобы прилечь. И тут поднялась песчаная буря и заблокировала остальных в гробнице. Еще и три палатки унесло. Погибло пять человек. Я держала ее в руках все это время, и она меня успокаивала. Она охраняла меня. И она сказала, когда нужно уходить. Такое знание дорогого стоит.

Энт перевел глаза с тети Дины на маленькую фигурку.

— Так что я подумала, что и тебе она понравится. Ей очень много лет.

— Больше, чем Иисусу?

Она улыбнулась, проведя пальцем вверх по носу, словно на ней были очки, хотя их не было.

— Намного, намного больше. Ты можешь повесить ее над входной дверью. И она будет отгонять злых духов.

— Но у меня нет входной двери, — сказал Энт, и его голос задрожал. — Она… она взорвалась.

Сестра Эйлин откашлялась, демонстрируя нетерпение.

— Теперь есть. Мы отправимся жить к морю, ты и я. — Глаза Дины засияли. — И там ты будешь в безопасности. Я обещаю.

Глава 5

Конец августа 1975 года

Корд вертелась в кровати — ее ногам было неудобно из-за плотно подоткнутого одеяла. Она посмотрела на бледно-желтую стену, на которую отбрасывали полосатую тень жалюзи, и поняла, что наступил еще один жаркий, безоблачный день.

В соседней кровати посапывал Бен. Корд взглянула на его спящее лицо, все в веснушках после лета в бухте Уорт, на его облезающий обгоревший нос, а потом обняла себя, ощущая голыми руками восхитительную гладкость постельного белья. Дома никогда не стелили такого шелковистого белья, погода никогда не была такой мягкой, а еда — такой вкусной и свежей, даже если ее присыпал пляжный песок. Уезжать отсюда каждый год было невыносимо. Вчера она пообещала Бену, что ему не придется идти в ужасную новую школу, а Корд всегда держала свои обещания.

Прошлым вечером они спрятали провизию и чемоданы в пляжном домике. Чемоданы им не понадобятся до субботы, следующей за Летним банковским выходным[43] — в этот день кончалось лето, дом запирали, а детей затаскивали в машину и везли назад в Лондон. Корд разумно решила спрятать еду сейчас, чтобы не вызывать подозрений ближе к дате отъезда. Папа всегда говорил, что перед тем, как сыграть какого-то персонажа, ему сначала нужно побыть в его шкуре, и в последние дни Корд казалось, что теперь сама нацепила подходящую шкуру: она чувствовала себя непобедимой.

Они и раньше придумывали приключения, но, признаться, большинство их затей были глупыми: ларек с лимонадом разорился после первого же дня работы, а благотворительный концерт в прошлом году отменили после того, как папа в прямом смысле заклеил ей рот скотчем на втором часу исполнения на крыльце дома попурри из репертуара «АББА» и мюзикла «Звуки музыки». Кроме того, этим летом они организовали предприятие по похищению собак с последующим требованием выкупа, но закончилось оно плохо. Текущий план выглядел самым дерзким из всех. Бен все еще боялся, но Корд была уверена, что они справятся.

Они собирались сбежать.

Сбежать, чтобы остаться здесь, — звучит довольно противоречиво, но именно это дети и планировали. Им никогда не придется снова покидать бухту Уорт, и Бену не придется ходить в школу для больших мальчиков в Сассексе, которая так его пугала и на посещении которой так настаивал папа, хотя когда-то сам ходил в эту школу и так же ее ненавидел. Постановка «Антония и Клеопатры» наконец-то состоялась, и два дня назад папа смог вырваться из театра и приехать, чтобы провести с ними последнюю неделю отпуска. Они пытались поговорить с ним о школе, но папа, обычно рассудительный, ко всеобщему удивлению, пресекал любую дискуссию на эту тему. «Тебе там понравится, Бен» — вот все, что он говорил.

Отчаяние Бена все росло. Он плохо спал, потерял аппетит и даже забросил собирать модель самолета. Корд считала это бесчеловечным: достаточно было разок посмотреть на Бена, чтобы понять, что ему не место в той школе. Он разительно отличался от нее самой: слишком маленький для своего возраста, робкий и застенчивый. В школе-пансионе его бы съели заживо, или что похуже, как зловеще заметила миссис Берри, их экономка в Лондоне, хотя Корд не думала, что может быть что-то хуже, чем быть съеденным заживо.

Она даже обсуждала это с Саймоном, когда он гостил у них. Пока мама дремала, Корд нашла его на крыльце грызущим карандаш и вглядывающимся в пространство перед собой, хотя по официальной версии он разгадывал кроссворд.

Саймон был отличным собеседником в те моменты, когда получалось завладеть его вниманием. В остальное время он балансировал примерно на уровне Берти — тот великолепно изображал знаменитостей и рассказывал детям непристойные шутки, но становился совершенно безнадежным, когда нужно было найти ленты для волос или сделать бутерброды; он присматривал за ними полдня в прошлом году, и за это время Корд умудрилась застрять в унитазе, судорожно размахивая руками, ногами и головой и зовя на помощь, пока Берти полчаса висел на телефоне с неким Джонни, обсуждая какую-то глупую пьесу. Впрочем, в отличие от него, Саймон умел слушать и мог дать совет.

— Корди, я знаю, что твой отец очень заинтересован в этом, — сказал он. — Никак не возьму в толк почему.

— Ему самому там не нравилось! Бедный Бен! Это так ужасно!

— Он хочет, чтобы Бен получил образование не хуже, чем у него самого, вот и все, Корди, — сказал ей Саймон, зажигая сигарету. Он выпустил облако дыма и задумчиво уставился на море. — Он считает, что должен воспитать Бена по своему подобию. Боюсь, переубеждать его бесполезно.

Корд задрала голову.

— У меня получится.

Саймон засмеялся и вернулся к газете.

— И горе тому, кто встанет у тебя на пути. Делай, что считаешь нужным. Умная девочка.

Корд восприняла эту фразу как однозначное одобрение ее планов и поспешила ускорить их осуществление. Откладывая понемногу в течение лета, она в конце концов собрала приличный запас еды, более чем достаточный для них двоих. Лежа в кровати, Корд мысленно произвела инвентаризацию:

Х2 консервированных кусочков ананаса

Х2 пакетиков желе (один ежевичный один лаймовый)

Х1 упаковка кукурузных хлопьев

Х5 консервированного супа (х2 томатного х2 минестроне х1 шотландский бульон)

Х1 пакет сублимированного фарша

Х1 пакет изюма

Х1 рулон туалетной бумаги

Х1 кассета АББА «Ватерло».

Она прикинула, что этого им хватит, чтобы прожить как минимум неделю в пляжном домике, после чего, как она надеялась, родители оставят попытки разыскать их и вернутся в Лондон.

Все, конечно, нужно было проделывать очень осторожно: мама на удивление виртуозно разоблачала подобные интриги. Спрятанные за огромными номерами журнала «Санди Таймс», за ее напускной слабостью, с которой она махала рукой, говоря «Иди побегай, дорогая», за черными штрихами подводки, ее зеленые глаза острым взглядом замечали все вокруг.

Бену уже и так досталось за то, что он грубил Саймону, пока он гостил у них, а потом нагрубил папе, когда тот приехал, и за Великое Собачье Похищение, когда он «позаимствовал» милого пса и отвел его в пляжный домик, предварительно даже не сообщив Корд. Они остроумно назвали пса Сэнди[44], играли с ним весь день, а тот проявлял несказанное дружелюбие, вилял хвостом и с радостью разрешал кормить себя печеньем, а потом хозяин, проходя мимо, увидел пса в открытую дверь пляжного домика и позвонил в полицию, обвинив детей в похищении его собаки с его фермы Уорт, после чего начался сущий ад. Это был не обычный дружелюбный фермер в твидовой шляпе и с торчащим изо рта колоском. Это был тощий, злой работяга, который без умолку твердил, что Сэнди — не игрушка, а серьезная рабочая собака, и вообще, что это не «он», а «она». Он таскал Сэнди за собой за ошейник. Кроме того, оказалось, что ее настоящее имя — живодерское «Спам»[45]. Бена это разозлило больше, чем все остальное: «Низко называть ее так. Это просто ужасно. Ее должны звать Гермиона, или Мирта, но никак не Спам».

После того, как все закончилось, Бен долго и грустно размышлял о Спам, о ее тоскливой жизни у противного фермера; раньше они видели его один раз — он вынес со своей фермы мертвого котенка и выкинул его в придорожную канаву, словно мусор. Бен несколько раз говорил Корд о том, как все это несправедливо и насколько дурной человек этот фермер.

История с похищением собаки натолкнула Корд на мысль о побеге. Если бы они закрыли дверь в пляжный домик, то Спам бы не нашли, и она осталась бы у них навсегда. Взрослые никогда не заходили в пляжный домик. Папа всегда говорил о том, что надо бы его продать, но до дела никогда не доходило.

Домик был убежищем для детей, там они хранили свои пляжные принадлежности: лопаты, сита и ветровки, которые заменяли им зонт от солнца. К стене были приколоты листочки: один с правилами игры в «цветы и камни», другой с системой подсчета очков в ней же. В этом мире, который принадлежал только им, они и будут жить, когда взрослые наконец уедут в Лондон. Они повесят на стену постеры с Чудо-Женщиной и игроками в крокет, будут есть консервированный томатный суп и пить чай с желе и кусочками ананаса, а зимой, когда похолодает, станут жечь старые мамины и папины театральные программки, которые они хранили в большой коробке под лестницей и которые Корд также постепенно перетаскивала в домик. Она знала, как морозно здесь может быть. Однажды они приезжали зимой на похороны матери миссис Гейдж, и здесь все выглядело по-другому: песок оказался серым, луг — мертвым, ветки — голыми, а вместо зеленых листьев краснели ягоды. Дорога и поля за ней были усыпаны сосновыми шишками — раньше она их не видела, ведь к лету они исчезали. Куда они девались? Она не знала, поэтому собрала пригоршню шишек и рассовала по карманам зимнего пальто и, вернувшись в Ривер-Уок, разложила их на наружном подоконнике. От ветра они гремели, стучась друг о друга, напоминая ей о зимней жизни Боски, о которой она ничего не знала.

Дорогие мама и папа,

Мы не хотим возвращаться, а ФГ (Бен) не хочет ходить в Даунхем-Холл. Мы говорили вам это много раз. Мы собираемся остаться в бухте Уорт и будем учиться жить на пляже. Как те дети, которые жили в сарае. С нами все будет хорошо. Пожалуйста, не ищите нас, мы напишем вам письмо, чтобы вы знали, что с нами все в порядке. Или чтобы попросить у вас денег или вещей.

Еще раз повторю, мы будем в порядке, пожалуйста, не ищите нас. Увидимся следующим летом.

С любовью, Флэш Гордон и Агнета.

PS. Я все еще хочу балерину Синди[46] и набор одежды к ней на Рождество. Может, ты сможешь оставить их на пороге в сочельник? Спасибо.

Бен плакал, подписываясь под письмом. Он вообще плакса, поэтому на него надежды не было. Корд сказала себе, что будет сильной и непреклонной, что не станет скучать по маме, и даже по папе… Она скрипнула зубами.

— Корд! Бен! — услышали они голос матери из-за двери. — Завтрак готов, мои дорогие! Вставайте, у меня для вас сюрприз.

Корд похолодела и тревожно посмотрела на дремлющего Бена. Она не любила сюрпризы и по голосу Алтеи поняла, что это сюрприз не со щенками и мороженым, а, скорее, в виде очередного ужасного гостя. Дядя Берти уже здесь, а кто еще мог прийти? Вчера за обедом у родителей тоже были гости, этот актер Кеннет и его девушка, модель Лавиния. Кеннет носил бороду, а Лавиния выпила слишком много фруктового пунша и начала флиртовать с папой, пока мама внезапно не пошла в дом вздремнуть. В Боски к ним всегда приходили друзья, с ночевкой либо на весь день; они приносили джин и граммофонные пластинки, из-за них мама и папа поздно ложились спать, они слишком сильно шумели и смеялись глупым визгливым смехом.

— Ребята, просыпайтесь, — снова позвала мама. — Сюрприз в пляжном домике.

— Бен, — прошипела Корд, расталкивая брата. — Просыпайся. Домик! Она все знает!

Но наверху, на кухне, все шло своим чередом, и Корд немного расслабилась, удивившись, что мама в кои-то веки допустила ошибку. Алтея приготовила им особый завтрак: хлопья «Витабикс» с золотым сиропом[47] и каплей молока. Папа пил кофе и изучал сценарий. Погода стояла неплохая, но ветреная.

На крыльце сидел дядя Берти с сигаретой и читал «Таймс». Он гостил у них неделю и уже действовал папе на нервы — теперь тот часто сбегал на крыльцо. Берти всегда мог на ходу придумать, как развлечь детей. В этот раз помогли его новые туфли со встроенными в каблуки антикварными золотыми компасами: стрелки вращались при смене направления ходьбы. Он рассказал им, что купил туфли у приятеля с Края света[48], что чрезвычайно впечатлило детей — они не были уверены, существует ли Край света в действительности или выдуман, как Нарния.

Алтея напевала что-то себе под нос, выстукивая ритм ложками. Она закрутила волосы на затылке и надела шикарное зеленое платье.

— Почему у нас такой особенный завтрак? — подозрительно спросила Корд.

— Мне теперь нужно оправдываться за то, что я делаю для вас что-то хорошее? — со смехом ответила Алтея. — Не будь так сурова ко мне, дорогая. — Она посмотрела на мужа. — Тони, я уезжаю, вернусь завтра.

— Завтра? — Губы Бена слегка задрожали. — А куда ты?

— В Лондон на прослушивание. Меня отвезет дядя Берти, так что со мной все будет в порядке, Бен.

Бен всегда тщательно прочитывал газеты после того, как их откладывали взрослые, и был убежден, что всякого, кто разлучался с ним, взорвет ИРА или раздавит поезд, машина или самолет, в зависимости от того, что в тот день сообщали в новостях, и родителям никак не удавалось убедить его в том, что все эти события крайне маловероятны.

— Прослушивание? Зачем?

— Мне предложили роль в телесериале, — сказала Алтея. — В очень перспективном.

— Но тебе же больше необязательно играть, — недовольно сказал Бен. — Известный актер у нас папа.

— О! — Алтея посмотрела на Тони, тот с улыбкой пожал плечами и отхлебнул кофе. — Видишь ли, дорогой, я все еще актриса, просто у меня был небольшой перерыв: я ждала подходящую роль.

— И ухаживала за нами.

— О, конечно, и это тоже. Но роль, которую мне предложили, подходящая. Берни убедил меня, что я ее получу.

— А что за сериал?

— Драма. И, боже, я бы… Не важно. — Она умолкла, уставившись перед собой.

Бен нахмурил брови:

— Папа говорит, что дядя Берти водит, как маньяк.

Папа ущипнул Бена за мягкую розовую щеку:

— Берти водит нормально, и твоя мама прекрасно проведет время в Лондоне: на прослушивании она немедленно всех очарует, сразу же получит роль, и ее поведут праздновать. Или ты сомневаешься? — произнося это, он встал и обнял маму, которая сразу же залилась румянцем.

Возмущенная Корд слегка толкнула отца локтем:

— Папа, тебе не должно нравиться, что другие мужчины водят маму праздновать.

— О, еще как должно, милая, — беспечно сказал Тони. — Они просто сразу влюбляются в твою маму, ведь она очень, очень красивая.

— Ну, довольно чепухи, — прервала их Алтея с внезапно проскользнувшим в голосе шотландским акцентом. — Я… Тони, с тобой же все будет в порядке?

— Конечно, любимая, — сказал он и поцеловал ее руку, но выглядело это формальностью; они смотрели друг на друга еще несколько мгновений, пока мама не отвернулась.

— Алтея, — размахивая сигаретой, в одном из французских окон возник Берти. — Дорогуша, времени в обрез, пора ехать.

— Буду готова через секунду. — Мама взяла свой шелковый пиджак и еще раз поцеловала погрустневшего Бена. — Я тебя люблю, мой хороший. Корд, присматривай за Беном. В пляжном домике вас ждет подарок. Не забывайте вести себя с папой как следует. Вы меня слушаете?

— Что за подарок? — спросил Бен, остервенело ковыряя ложкой с налипшим на нее сиропом свои хлопья.

— Подарок?… — задумчиво протянула мама, но тут же, увидев кого-то, воскликнула неожиданно тонким голосом:

— Да вот же он! А говорила, что стесняется подняться сюда — я думала, она будет ждать вас обоих в пляжном домике. Заходи, заходи, дорогая! Тони, смотри, кто пришел!

В дверях показалась Мадлен. Она неподвижно застыла на пороге и принялась пристально рассматривать всех со странным выражением лица: Корд не могла понять, страх это был или возбуждение. Щеки ее алели. Часть волос она расчесала, тогда как остальные торчали грязными лохмами в разные стороны. Вся она была одного цвета с серым пляжным песком, поскольку, как позже узнала Корд, летом никто не говорил ей, что надо мыться. На ней были маленькие зеленые льняные шорты, предназначенные для ребенка раза в два меньше ее. Ширинка расстегнулась, и через щель в форме буквы «О» торчали синие трусики. Сверху она надела огромную джинсовую рубашку, а на ноги-сандалии с носками странного горчичного цвета. Ее серые глаза были большими и круглыми, а маленькое лицо-бледным.

Корд всегда будет помнить, как впервые увидела Мадлен вблизи-когда между ними не было препятствий в виде оконных рам, дверей или ограды, когда та стояла на месте и никуда не убегала. Странное чувство падения будет всю жизнь сопровождать Корд в попытках вспомнить подробности этого дня.

Свесившись с края стула, она грубо сказала:

— Это не сюрприз. Это Мадлен.

— А, — вздохнул Бен. — Она.

Тон мамы сразу стал жестким.

— Хватит, Корд. Теперь слушайте оба. — Она перевела взгляд на их отца, и тот кивнул. — Папа встретил Мадлен вчера в пляжной лавке. Ее папа… э-э-э… отлучился, так что она одна.

— Сама по себе! Вот повезло, — сказал Бен. Мадлен посмотрела на него без всякого выражения.

Алтея приобняла ее за худые плечи.

— Я попросила Мадди с вами поиграть, потому что ей не помешало бы завести друзей.

— Нам не нужны друзья, — сказала Корд, скрестив руки на груди.

— Да, не нужны, — вставил осмелевший Бен.

Алтея утомленно вздохнула.

— Тони. Тони, — зашипела она в ухо мужу. — Разберись с этим. Ее нужно помыть и накормить, она была почти что одичавшей, когда я ее нашла. Она просто шла по дороге одна и не ночевала дома, говорит, что ей слишком страшно. Мне пора ехать, действительно пора. Тебе надо будет, черт возьми, поговорить с ее отцом.

— Дорогая, — мягко сказал папа, обращаясь к Мадлен. — Заходи и садись за стол, мы покормим тебя завтраком. — Он протянул ей руку, и она смущенно улыбнулась в ответ. Он стиснул ее пальцы. — Все в порядке, мы не кусаемся, честно. Я твой друг, не так ли?

— Да, — ответила она тихо. — Даже если вы пытались меня переехать. — Тони закрыл рот руками и рассмеялся, от чего его глаза превратились в два полумесяца.

— Что? — спросила Корд, но Мадлен сложила руки на груди и молчала.

— Гэри, не затруднит ли вас присмотреть за ней… — обратилась Алтея к миссис Гейдж, назвав ее именем, которое та ненавидела. — Поищите какую-нибудь старую одежду Корд. О, бедный ягненочек…

— О, конечно, — ответила миссис Гейдж с изрядной долей сарказма. — Потому что двоих мне мало, и…

Алтея проигнорировала ее ответ.

— Бен! Не стой на коленях на стуле. И застегни рубашку.

— Я всего лишь делал то, что мне показала Корд. «Бэй Сити Роллерс»[49] не носили рубашек, а надевали куртки на голое тело. Я видел их в «Вершине популярности»[50] на прошлой неделе, у них были куртки с блестками и…

— Не сваливай это на меня, — злостно прорычала Корд. — Звучит так, словно я заставляю тебя плохо вести себя за столом, Флэш…

— Я завожу машину, Алтея, дорогая. — Дядя Берти снова появился в дверях.

— Дядя Берти, а сделай снова тот трюк, когда у тебя глаз вылезает из глазницы. — Бен снова встал на колени на стуле.

— Бен…

Внезапно раздался звонкий голос, и все удивленно замолкли.

— Прошу прощения! Прошу прощения! — Все уставились на маленькую фигуру Мадлен. Она показывала на Бена и Корд. — Я не хочу играть ни с кем из вас. Я привыкла играть одна. Я не пришла бы сюда, если бы ваши мама и папа не были так добры ко мне, и если бы у меня на кухне было что-то, кроме засохшего риса, и если бы мне не было так страшно одной. Я думаю, вы оба просто ужасные. Вы избалованные и вдобавок самовлюбленные.

Корд смотрела на нее, и ее глаза медленно сужались.

— Что ж… — протянула она, пытаясь придумать достойный ответ.

— Мы и правда самовлюбленные, вот! — выпалила она спустя некоторое время, но тут же скривилась от раздражения, потому что Мадлен ухмыльнулась с явным чувством превосходства.

— Корд! — резко осадила дочь Алтея. С улицы раздался автомобильный гудок. — О, Мадди, дорогая, прости, что приходится покидать тебя. Корд и Бен очень рады тебе, малышка… Я очень надеюсь, что вы подружитесь. Прощай!

Она сбежала по лестнице, хлопнула входной дверью и уехала.

— Ну что ж, теперь вас трое, — сердечно сказал папа в повисшей тишине. — Правда, здорово? Давайте я отведу вас на пляж? Или, может, поиграем в «Счастливые семьи»[51]? — Последовала неловкая пауза. — Или в любую другую старую игру?

— Вам не нужно за мной присматривать, мистер Уайлд, — сказала Мадлен. — Я тоже ухожу. О, смотрите, вы оставили дверь пляжного домика открытой, — добавила она своим звонким тонким голосом. — Все эти консервные банки и прочая еда, которую вы там храните, может пропасть. Можно я возьму что-нибудь из этого себе на обед?

— Еда? — спросил папа озадаченно. — Дорогая, там нет никакой еды.

— Еще как есть. И еще куча театральных программок, и письмо, подписанное Беном и Корд о том, что они сбегают. Это что, все часть игры? — Она деликатно улыбнулась Корд, два ярко-розовых пятна горели на ее чумазых щеках. Она подтянула свою не по размеру большую рубашку. — Я не очень хорошо разбираюсь в играх, ведь я привыкла играть сама.

Папа встал и, не произнеся ни слова, спустился с крыльца и зашагал в сторону пляжного дома-они видели, как он петляет среди высокой травы. Корд зарычала на брата:

— Ты сказал, что закрыл дверь, Бен! Никогда больше тебе не поверю. Глупый ребенок.

Она толкнула его сильнее, чем рассчитывала, брат упал, ударился головой о буфет и заплакал, а потом встал и попытался сам толкнуть Корд, но промахнулся и только снова ударился сам. Миссис Гейдж разняла их, назвав маленькими неблагодарными свиньями, и вдобавок очень болезненно сжала Корд ухо.

Все это время Мадлен Флэтчер стояла со скрещенными руками и наблюдала за ними, стояла со своими колтунами в волосах, с расстегнутой молнией на тесных шортах, с торчащими синими трусами, и, казалось, ей было абсолютно все равно. Папа вернулся мрачнее тучи, держа в руках пакет с едой, письмо, написанное почерком Корд, и запасным плюшевым мишкой, которого Бен оставил в пляжном домике. Он увидел ушиб на лбу Бена и отправил Корд в свою комнату до конца дня.

Он спустился к ней позднее, перед обедом, сел на краю кровати, теребя бледно-розовое покрывало точно так же, как и она. Она все еще притворялась плачущей.

— Ты должна быть добрее, Корд. Такое поведение разбивает мне сердце, — сказал он ей.

— Бен не хочет ходить в эту школу, папа.

Папино лицо было грустным. Корд заметила, что он начинает лысеть.

— Я уже не один раз говорил, что школа начнется только в следующем году. У него будет полно времени пообвыкнуться. Ох, Корд, я сержусь не из-за вранья и не из-за планирования побега за нашими спинами. Милая, ты хоть представляешь, как расстроились бы мы с мамой, если бы вы сбежали?

— Маме было бы все равно. Она говорила тебе, что никогда не хотела детей и что ты забрал ее лучшие годы. Я все слышала, — сказала Корд напряженно.

Папа был ошеломлен.

— Когда?

— На Пасху, когда мама хотела поехать в Венецию с тобой, Гаем, Оливией и Саймоном, а ты отказался.

— Она… она не это имела в виду. Она сказала так в запале.

— Что это значит?

Внезапно папа потерял терпение.

— Не важно. Не переводи тему, мартышка. Ты должна быть доброй, Корди. Я очень печалюсь, когда ты так жестока.

У Корд в горле словно ком застрял.

— Я не жестока. Но мы хотим, чтобы вы были только нашими родителями. Не заставляйте меня играть с Мадлен Как-ее-там, вот и все.

— Ее отец с ней очень плохо обходился, — сказал он, сжимая челюсти и продолжая теребить покрывало. Слова с трудом вырывались из него. — Он оставил ее в доме одну, без еды. Она даже не может достать до водопроводных кранов, не встав на стул.

— Почему? — спросила Корд. Она была мала, жила в любви и в безопасности и не могла понять, насколько жестоко могут обращаться с детьми их родители.

— Он печальный человек. Как и его отец. Его мама умерла, — папа глубоко вздохнул. — А еще война изменила очень много людей.

— Твоя мама тоже умерла, но ты не изменился.

Он потрепал ее волосы.

— Боюсь, что изменился, дорогая. Отец Мадди глубоко травмирован. Мы должны быть к ней добры, пока она не вернется в Бристоль, а там ее тетя за ней присмотрит. Она очень хорошая женщина.

— Ее ты тоже потерял в войну?

— Да, — папа сделал паузу. — Я очень ее любил.

— Больше, чем маму?

— Нет. Я никого не любил больше, чем маму. — Он хлопнул себя ладонями по ногам. — Что ж, хватит историй на сегодня. Ты навредишь только себе, если не будешь добра к ней, Корди. — Он потрепал ее за щеку. — Оставайся здесь, пока мы обедаем, а потом поднимайся и помоги убраться в пляжном домике. А после мы все сыграем в «цветы и камни», чтобы забыть все обиды. Но я все же пойду и поговорю с ее отцом. Я хочу, чтобы Мадлен тебе понравилась. У меня есть должок перед ее тетей, и меньшее, что я могу сделать, — присмотреть за ее племянницей. Ты же для этого еще слишком мала, но я рассказываю тебе все это, потому что ты очень похожа на меня, и когда-нибудь подрастешь и все поймешь.

— Хорошо, — кивнула она, несмотря на то, что он был прав и она ничего не поняла. — Я постараюсь, папа.

Отец закрыл за собой дверь и поднялся по лестнице. Она слышала, как тихо поскрипывают доски под его ногами.

Глава 6

Когда мама вернулась из Лондона на следующий день-одна, без сопровождения дяди Берти, — она сияла от счастья. Обычно она вела себя сумбурно: клевала носом, курила, как паровоз, поднимала панику, теряла вещи, кричала, устраивала беспорядок везде, где оказывалась, — Корд уже привыкла к такой версии мамы и ничего не имела против. Сейчас же Алтея порхала по дому, словно Мэри Поппинс, подпевая Корд, посылая нежданные воздушные поцелуи миссис Гейдж, мелодично, по-птичьи, смеясь («Как глупая женщина в глупом фильме про любовь», — с отвращением сказал Бен) и этим приводя всех в полное замешательство. Корд понятия не имела, насколько мама нервничает, пока не затрезвонил телефон и та, подпрыгнув на месте, не уронила стакан.

Алтея взяла трубку в спальне и пробыла там целую вечность. Когда она вернулась на крыльцо, щеки ее пылали. Она получила роль.

Услышав это известие, папа подпрыгнул на месте и широко раскинул руки для объятий:

— Дорогая, это просто великолепно!

Детям разрешили не ложиться спать и есть орехи, запивая их тоником, пока родители пили шампанское.

— За маму! — сказал папа, чокаясь со всеми. — Все лондонские актрисы пробовались на роль Изабеллы, но мама обошла их всех. Она будет неподражаема в этой роли. — Его глаза светились. Он салютовал бокалом маме, но та покачала головой. — Дорогая, ты этого заслуживаешь. Это твой час, только твой! — Он перегнулся через перила, расставил руки и прогремел: — В ТО ВРЕМЯ КАК ДРУГИЕ ПРЕСЫЩАЮТ, ОНА ТЕМ БОЛЬШЕ ВОЗБУЖДАЕТ ГОЛОД, ЧЕМ МЕНЬШЕ ЗАСТАВЛЯЕТ ГОЛОДАТЬ!

— Какая прелесть, — прокомментировала Алтея, порядочно отпив из своего бокала, — все красотки будут сражены.

Дети захлопали в ладоши, купаясь в веселье.

Оказалось, что мамина роль была для нее важным шагом вперед. Ей дали главную роль в адаптации «Хартман-Холл», бестселлера, вышедшего прошлым летом, повествующего об аристократической семье корнцев[52] на рубеже веков. Мама играла Леди Изабеллу, темпераментную наследницу, которая хотела, чтобы наследство Хартмана отошло ей. Другого главного героя, дальнего кузена Хартмана, также претендовавшего на наследство, играл австралийский актер Рэй Хэррингтон.

— Вся эта история с наследством на самом деле про права женщин. Но мне все равно придется делать сложные прически и плакать на крепком мужском плече, — объясняла мама папе. — А самое ужасное — придется носить корсеты. Я такая толстая.

— Ты?! Дорогая, да ты такая же стройная, как и в девятнадцать лет, — засмеялся папа.

— Фу, — сказал Бен. Он воспринял новость об успехе Алтеи с наименьшим энтузиазмом из всех них. — Сколько тебе было, когда ты познакомился с мамой?

— Я был намного старше. На целых десять лет. Coup de foudre[53].

Бен помолчал, потом спросил:

— А кто такой этот «ку де фудерер»? Тот, кто любит людей моложе себя?

Мама цокнула языком.

— Право, Бен, и чему вас только учат весь день в школе? Нет, ему было двадцать девять. А coup de foudre это… это когда кто-то пленяет твое сердце… Так ваш папа когда-то пленил мое.

— А ваша мама — мое. — Папа чокнулся с мамой бокалами.

Сидя опершись на папины голени с кучкой жареных орехов, в ночной рубашке, натянутой на колени, Корд смотрела вдаль на обрамлявшие залив утесы Биллз-Пойнт[54], розовеющие в закатном свете. На море стоял штиль, лазурная вода была спокойна, а со стороны деревьев у дороги доносилось ленивое воркование голубей. Корд чувствовала себя умиротворенной и очень счастливой, и ей хотелось загнать это чувство в бутылку и закупорить ее. Ей так нравилось жить здесь, ощущать тепло на руках, твердость загорелых костлявых ног отца, слышать легкий аромат маминых духов «Шанель № 19» и едва уловимое шипение пузырьков в шампанском.

— Когда начнутся съемки, мама?

— В октябре. Придется ненадолго уехать. Сцены внутри дома нужно снимать в Корнуолле. Миссис Берри любезно согласилась нам помочь. — Дети недовольно заныли, а Бен издал подчеркнуто громкий стон отвращения. — К тому же надеяться, что за вами присмотрит папа, не приходится.

— Это почему же? — поинтересовался Бен.

— Он… Ему нужно готовиться к постановке «Макбет», — ответила Алтея, мельком взглянув на мужа.

— Значит, вы просто оставите нас одних, — сказала Корд. — Мы будем заботиться о себе сами, как сироты.

— Не драматизируй, Корд. Миссис Берри будет водить вас в школу и делать вам чай по вечерам.

Глаза Корд загорелись:

— Я могу сама пройти вдоль реки до Ричмонда и сесть на поезд. В следующем году мне исполнится десять!

Алтея наклонилась и взяла ее за подбородок.

— Нет, не можешь.

— А я? — спросил Бен. — Я могу ее отводить. Мне уже десять. Я думал об этом: мне ничего не стоит отвести ее по пути в…

— Нет, Бен. В любом случае ты уедешь в пансион через год, — мягко перебила его мама.

— Но ведь я уже говорил вам раньше, — прошептал Бен. — Я не пойду в ту школу. Прости, но я просто не пойду.

— Послушай сюда, старина, — сказал папа. — Давай не будем об этом сейчас. Тебе обязательно там понравится. Вспомни Дженнингса[55]. Ты же обожаешь книги про него.

— Да, но это все… — тонкий голос Бена дрожал. — Но я думал, что «Волшебное дерево» или… или «Лев, колдунья и платяной шкаф»-все это не… ненастоящее. Выдумка. Я не знал, что в реальной жизни ребенка тоже можно отправить в пансион. И что кто-то вообще может этого захотеть.

— Ох, дорогой, — грустно покачала головой мама.

— В любом случае, — папа повернулся к маме, словно Бен вообще ничего не сказал, — это твой звездный час, дорогая. И это прекрасно.

— Я не поеду! — упрямо повторил Бен, закрыв уши руками. Корд посмотрела на него с отвращением и пихнула в предплечье.

— Тихо, Бен, ш-ш-ш! Ты портишь мамин вечер.

Бен демонстративно пожал плечами, но руки опустил. Мама отодвинула от себя орехи:

— Вот. Мне больше нельзя. Теперь я на строгой диете. Тони, дорогой, унеси их…

И тут Бен закричал так, что все подпрыгнули.

— Что ты творишь? — яростно сказала Корд, повернулась и увидела Мадлен Флэтчер, стоящую на ступеньках крыльца. В угасающем вечернем свете та закрывала собой солнце, отбрасывая длинную тень.

Уайлды посмотрели на нее, и Корд почувствовала, как они инстинктивно теснятся ближе друг к другу.

— Я пришла поблагодарить вас за вчерашнее, мистер Уайлд. — Она посмотрела на Корд. — На самом деле я хотела играть с вами. Я была противной, потому что вы плохо со мной обращались. Но я хочу извиниться за то, что наябедничала, и за то, что посеяла вражду между двумя нашими домами.

— Никакой вражды, дорогая, — засмеялся папа.

— Милая девочка, — сказала мама, улыбаясь ей. Она подошла ближе. — Не хочешь ли остаться на ужин?

— Нет! — запротестовал Бен.

— Да пожалуйста, — ответила Мадлен, поднялась на две ступеньки вверх и сказала Алтее, стесняясь: — Спасибо вам большое.

— Не за что. Лучше сбегай домой и скажи отцу, что останешься.

— Его нет.

— О, — Корд бросила взгляд на маму, та качала головой. — Тони, разве ты с ним не поговорил…

— Да, — пробормотал папа. — Мне казалось, я поговорил. Он что, снова оставил тебя одну? — спросил он Мадлен.

— Можете проверить мой дом, если хотите, — ответила та, склонив голову набок. — Я не вру, я вообще никогда не вру. У него встреча в Бирмингеме по поводу стальных стержней. Он инженер. Он оставил мне сосисок, но я не знаю, как их готовить.

Корд почувствовала, как сердце в ее груди забилось быстрее. Она не жалела Мадлен, даже несмотря на нелепый викторианский белый передник с ажурной вышивкой, на ее голые ноги в туфлях на застежках, на обгрызенные ногти и жидкие волосы, обрамлявшее усталое лицо, словно причудливый капюшон. Нет, она не жалела ее, но поняла, что испытывает перед Мадлен благоговейную дрожь. Насколько одиноко, насколько жутко было девочке, до какой степени отчаяния она дошла, если, наступив на горло собственной гордости, вернулась в дом, где с ней обошлись так грубо?

«Я буду доброй», — подумала Корд, вспоминая отцовские наставления. Смутно понимая, что Мадлен не хотела бы, чтобы ее жалели, она встала и небрежно сказала:

— Хочешь, я покажу тебе, где можно вымыть руки перед чаем? Мы с родителями как раз собирались ужинать.

— Мы уже пили чай, — сказал Бен. — О чем ты вообще говоришь? Мы уже пили чай, и она не может здесь оставаться.

Корд вздохнула. Бен никогда не понимал, что битва окончена и армии сворачивают лагеря и перегруппировываются перед следующим сражением.

— Бен, — сказала мама, снимая кухонное полотенце с ужина, который миссис Гейдж уже накрыла для Тони и Алтеи. — Хватит.

— Ну, я считаю, что ей пора домой. — Бен посмотрел на Корд в поисках одобрения.

— Мадлен — гость в нашем доме! — сказал папа, наконец теряя терпение.

— МНЕ ВСЕ РАВНО! Я тоже здесь живу, а вы со мной вообще не считаетесь, — прокричал Бен.

Папа встал с побелевшим лицом.

— Пошел отсюда, — он указал в сторону французских окон. — Убирайся с глаз моих, неблагодарный маленький трус. Жалуешься по поводу каждой чертовой мелочи. Мы делаем все для тебя. Иди в свою комнату и не выходи до завтрака.

Бен в изумлении посмотрел на папу, Корд и Мадлен замерли в дверном проеме.

— Корд… — начал было он.

— Я сказал, сейчас же в свою комнату, иначе я тебя отшлепаю! — В голосе отца зазвучал металл, которого Корд никогда не слышала раньше.

Она похолодела и покрылась потом. Он же этого не сделает? Это ведь тот же папа, что так громко плакал, когда Бен нашел в гнезде черного дрозда мертвых птенцов, или когда Корд пела Ave verum[56] на школьном концерте? Это ведь он?

— Я… простите, сэр, — мягко сказал Бен. — Я не хотел грубить.

— Нет, хотел. Ты старший ребенок, а ведешь себя, словно младенец. Корд водит тебя везде за собой, как побитую собаку. Убирайся, я не желаю тебя видеть.

Мама стояла в дверях, наблюдая за ними. Она подозвала Бена кивком головы и поцеловала его в макушку.

— Иди, любимый, — прошептала она, крепко его обнимая. — Увидимся утром.

— Ему пора взрослеть! — Корд услышала, как ее отец злобно бросил эти слова Алтее, пока Бен спускался вниз. — Ты его балуешь.

— Я его не балую, — едва слышно сказала мама. — Тони, тебе надо быть мягче с ним, и ты это знаешь. Это не его вина.

После нескольких секунд тишины они услышали, как Бен хлопнул дверью своей спальни.

— Мне нужно позвонить, — сказал папа и стал спускаться по лестнице в спальню.

— Мне на самом деле можно остаться? — спросила Мадлен у Корд за спиной, и от неожиданности та подпрыгнула.

— О да, конечно. Идем со мной.

Мадлен, кажется, сомневалась.

— Я хотела сходить домой и забрать кое-что.

— Что? Одежду мы тебе можем одолжить. Если хочешь. Я думаю, ты выглядишь нормально. Пойдем послушаем мои кассеты, пока мама заканчивает с ужином.

Мадлен пожала плечами.

— Хорошо. Спасибо.

— Не стоит. Хочешь посмотреть на мои постеры AББA? Они внизу, в нашей комнате.

Мадлен отказалась. Она считала, что Бену лучше побыть одному сейчас. Корд согласилась, укоряя себя, что сама об этом не подумала.

— Ты видела их в «Сисайд Спешл»[57] по телевизору на прошлой неделе? — продолжала Корд, прислонившись к дверному косяку и отталкиваясь от него скрещенными за спиной руками. — Они спели «Ватерлоо» и «СОС». На следующей неделе мы тоже устроим шоу, прямо тут, на крыльце, но с другими песнями. Тебе обязательно надо…

Мадлен прервала ее:

— Я вообще-то не знаю песен AББA. У меня есть только транзисторный приемник. С наушником. Я слушаю Джона Пила[58] в школьном общежитии.

— О. — Корд на мгновение задумалась над ее словами. — Тебе бы поговорить с Беном насчет пансиона. Он думает, что там ужасно.

— Так и есть, — сказала Мадлен. — Но все равно лучше, чем с папой. На выходные меня забирает тетя Джулс, и нам совсем не скучно. Мы ходим в зоопарк и гуляем по холмам. Она готовит тосты с корицей. А еще у нее есть огромный кот по имени Стадленд… — Она накручивала прядь волос на палец, но резко оборвала себя и потрясла пальцем перед лицом, как будто ей показалось, что она слишком много рассказала. — Не важно. Вы рады новостям от твоей мамы?

— Каким новостям?

— Большая роль на телевидении, — сказала Мадлен.

— Откуда ты об этом знаешь?

— Я… я подслушала ваш разговор. Я подходила к вашему дому, и ветер дул как раз в нужном направлении.

— О да. Думаю, это замечательно.

— Но никто из вас не выглядел радостным! — сказала Мадс. — Я бы прыгала от радости, если бы моя мама стала телезвездой.

— Она не станет, — сказала Корд пренебрежительно. Она слышала рокот папиного голоса из спальни. — В смысле, она всегда была актрисой, но звезда-это папа, — она показала пальцем вниз. — Он — лучший актер своего поколения. Гай так сказал.

— Кто такой Гай?

— Один из их друзей. Он тоже театральный актер, как папа, — попыталась объяснить Корд. — Мама не любит внимание. Она играет, чтобы уйти от реальности. Папа играет, чтобы его обожала публика. Он просто хочет любви, как собака. Бедная Спам, — вдруг добавила она. — Бедная девочка.

— Спам?

— Собака, которую нашел Бен.

— Я видела его с ней.

— Ее звали Спам. — Корд попыталась сосредоточиться на разговоре, но ее отвлекал отцовский голос, долетающий к ним через деревянные перекрытия. Голос был громким — папа на кого-то кричал.

— Я пытаюсь быть разумным настолько, насколько это возможно! Да как ты смеешь? Нет, это чересчур.

Повисла неловкая тишина. Корд затараторила, как всегда, когда нервничала:

— Ну, мы можем пойти послушать АББА, альбом, который тоже называется АББА. Моя самая любимая их песня — «Я ждала тебя». А еще мне нравится «O да, о да, о да, о да, о да». Пять раз! — выпалила она на одном дыхании. — А Бен их ненавидит. Хочу стать певицей, когда вырасту. Или судьей. А еще поменяю имя на Агнета.

— Не понимаю, зачем тебе называть себя Агнета, если тебе больше нравится голос Анни-Фрид.

— А это ты откуда знаешь?

Мадлен замерла.

— О… Я была на пляже с друзьями, и они услышали, как ты это говоришь.

Корд окончательно решила быть доброй с этой странной девочкой. Она села на пол гостиной и вытащила свою корзину с кассетами.

— Смотри, вот номер «ТВ Таймс» с фотографией Анни-Фрид, она в желтой тунике, это реклама «Сисайд Спешл». Дядя Берти пообещал мне, что, если они будут в «Вершине популярности», он подключит свои связи, и я смогу посмотреть на них вживую. Какая, ты говоришь, у тебя любимая песня AББA?

— Никакая, — ответила Мадлен. Она встряхнула головой, и ее длинные волосы упали ей на плечи и на колени. — Мне нравятся Болан[59], «Флитвуд Мэк»[60], Боуи[61]. Не слышала у AББA ничего, кроме «Ватерлоо».

— Боже. Ладно, давай поставлю тебе их, — сказала Корд, пытаясь не выглядеть шокированной. — Идет?

— Да, давай, — сказала Мадлен, улыбаясь из-за завесы своих волос, и Корд начала перебирать свои записи.

Откуда им было знать, что случится дальше?

Спустя пятнадцать минут папа закончил говорить по телефону и поднялся наверх. Он выглядел каким-то наэлектризованным. Все сели ужинать. Папа извинился, взял маму за руку и назвал гениальной, а потом сказал всем, что она рождена стать суперзвездой. Он разговорил с Мадлен, и та рассказала про свою школу в Бристоле и про то, как играла Митиль в школьной постановке «Синей птицы»[62] и искала птицу счастья. Мадлен выглядела так, словно в нее вдохнули жизнь, и опиралась локтями на стол, пока говорила. Пирог с заварным кремом оказался таким вкусным, что папа сказал:

— Отнесу-ка я кусочек Бену. Не стоило мне быть таким суровым.

— Вы не были суровым. Вы заступились за меня, а он грубил, — неожиданно возразила Мадлен, и мама с Корд переглянулись, улыбнувшись рвению, с которым девочка восхищается папой. Пройдут годы, и благоговение Мадлен перед Тони из-за того, что тот ее переехал, станет любимой темой семейных шуток.

Папа отодвинул свой стул, чтобы отнести Бену тарелку, а мама подлила себе вина.

— За ужином дети моют посуду, — сказала Корд, обращаясь к Мадлен, и начала собирать тарелки.

— Корд, она наша гостья, — сказала мама.

— Нет, — сказала Мадлен. — Я с удовольствием помогу. А потом пойду. Огромное вам спасибо.

— Ты останешься на ночь, — сказала мама, прикуривая сигарету и откидываясь на стуле. — Ты не должна быть одна, Мадс.

— Я всегда одна, и я уже привыкла, — сказала Мадлен.

Вдруг они услышали истошный крик Тони.

— Он пропал! — прокричал он, поднимаясь по лестнице. — Бен пропал, он сбежал!

— Нет, папа, это была шутка, мы больше не хотим убежать, — сказала Корд с улыбкой, но ее лицо застыло, когда отец оттолкнул ее, размахивая запиской и направляясь к жене.

— Нет. Все по-настоящему, — сказал он, и капельки его слюны полетели в темный воздух. — Он собрал вещи… оставил вот это, — записка колыхалась в его дрожащих руках. — Бен… Бен пропал.

Смотря поочередно на измученное лицо папы и застывшее в ужасе лицо мамы с широко открытым ртом, Корд почувствовала ужас, которого раньше никогда не испытывала: ее родители не контролировали ситуацию и понимали ровно столько же, сколько и она.

Глава 7

Три года спустя

Воскресенье, 26 июля 1978 года

Когда в этом году я подняла доску на крыльце, чтобы спрятать тетрадку, я почувствовала себя немножко неловко. Я теперь так хорошо их знаю и потому не уверена, что нужно держать дневник здесь. Но я все еще боюсь, вдруг они решат, что я им не нравлюсь, так что пусть он лучше будет в безопасности. Мне спокойнее, когда я думаю о том, что он лежит в маленькой коробочке под домом вместе со странным получеловечком-полуптицей и старой игрушечной машинкой и палочкой от леденца.

Дикие Цветы приедут сегодня. Когда там был последний раз, когда они собирались здесь вместе? И я знаю, потому что я, наверное, знаю про них все — это было, когда Бен исчез!

Не могу поверить, что уже прошел целый год с тех пор, как я их видела. Точнее, Триста Сорок Девять дней.

Письмописец из Корд ужасный. А из Бена еще хуже. У меня столько вопросов, но я, наверное, не могу спрашивать сразу все, они скорее всего испугаются, если спрошу, потому что это так странно, хотеть узнать столько, сколько я хочу, и я все это понимаю, но за остаток года (349 дней) без них я иногда думаю, что просто взорвусь, если не выясню, чем они там занимаются, ведь я вижу только Алтею, да и то по телевизору, а не в реальной жизни.

Интересно, какие наряды купила Алтея? У нее, кажется, сейчас их даже больше, чем раньше. А еще-она расскажет мне что-нибудь интересное про съемки этого сериала, «Хартман-Холл»?

А что сейчас нравится Корд? Ей всегда нравится что-то новое, сначала АББА, потом Бен был в больнице, и она с ним слушала сплошного Дэвида Боуи, у него есть радиоприемник, как у меня. Так что, будучи Корд, она вдруг еще стала и мировым экспертом по нему. Только я узнаю о чем-нибудь, о чем мы могли бы вместе болтать, как она тут же переходит к чему-то еще. После Боуи были космические шаттлы. Все о том, как их делают. В прошлом году она помешалась на шахматах и Гарри Каспарове! Так как я никогда раньше не играла в шахматы, я потратила весь год, чтобы научиться, и вступила в шахматный клуб. У меня получалось на самом деле отлично, так как мой странный мозг любит такие вещи, как шахматы, и вообще-то я теперь лучшая по шахматам во всей школе и даже представляла Бристоль на шахматных чемпионатах и играла против разных других школ, и потом я получила письмо от нее, ЕДИНСТВЕННОЕ за весь этот год, в июне, и она написала, что не играла в шахматы весь год и теперь одержима Брежневым, и Коммунистической партией, и Россией и что теперь она коммунист!!!!!

Все, я сдаюсь!!!

Я не учила ничего про коммунизм. И буду, когда рак на горе свиснет! Я понимаю, что она за фрукт, почему она такая, Корд просто обязательно нужно что-то, о чем можно подумать, и мне это тоже нравится. Но дело в том, что у нас нет ничего общего, кроме нашего смеха. Мы смеемся все время. Она такая шутница.

А как там Бен? И как я вообще к нему отношусь?

(((((Никто не знает про прошлое лето в пляжном домике, и я тоже держала это в тайне весь год. Все равно некому рассказывать. К тому же я не знаю, насколько это понравится Корд. Это было в последний вечер, и я грустила. Бен рассказывал мне, что случилось, когда он пропал, и после этого повисла тишина, а потом вдруг он наклонился ко мне и поцеловал меня и сказал, спасибо, что была моим другом и не жалела меня. Я сказала, что все ОК.

Я вот ненавижу людей, которые меня жалеют. Алтея иногда так делает, и от этого я себя странно чувствую где-то внутри. Мне это НЕ НРАВИТСЯ.

Это было лучшей вещью, которая со мной случалась, и я буду помнить об этом до самого того дня, когда умру, и, надеюсь, это будет здесь со всеми ними, потому что никого и никогда я не любила так сильно, как их.)))))

Это самая-самая секретная вещь, которую я когда-нибудь писала.

Гэри сказала, они приедут к позднему ужину, потому что у Алтеи утром интервью с газетным журналистом. Гэри они называют миссис Гейдж. Алтея любит прозвища: Мадс, Берти, Гэри. Гэри приготовила мясной рулет и салат. Я пряталась за дикими розами и следила за ней. Во дворе растет алтей, колышется на ветру — высоченный, достает почти до крыши. Двери на крыльцо распахнуты, можно увидеть клетчатые занавески лимонного цвета, хлопающие на ветру, и услышать Терри Вогана по радио. А еще можно заглянуть внутрь самого лучшего в мире дома и увидеть: фото двоюродной бабушки Дины на стене напротив, бутылку пальмового вина вместо подсвечника, два деревянных стула, за право посидеть на которых мы все время деремся, огромный шоколадного цвета чайник сбоку, два плетеных кресла, буфет, аккуратно сложенную стопку настольных игр. Спрятавшись за буфетом, я вижу бумажное бальное платье от набора декораций для Королевы фей[63], который мы вырезали и которое Корд потеряла и расстраивалась из-за этого. Забавно, что когда-то мы играли тут с детскими игрушками, в глупые игры и куклы, и никто этого не стеснялся. Бальное платье зажато между плинтусом и буфетом — должно быть, провалилось. Сейчас я доползу и подберу его, и отдам его Корд, когда она вернется, и она будет так мною довольна. А еще нужно выпрямить половицу, я вижу, когда кладу ее на место неправильно.

Оглядываться назад — худшее, что можно делать, когда ты с Уайлдами. Потому что однажды все закончится, и они исчезнут. Всего на день, на один денечек я хотела бы ощутить, каково это — когда ты абсолютно, по-настоящему счастлив, когда в твоем сердце нет ничего, кроме счастья, никаких забот о чем-нибудь другом. Только на один денек, пожалуйста?

Теперь мне нужно идти. Гэри спускается по лестнице. Я захвачу кукольное платье и поправлю доску, словно маленькая фея — это я сама, и никто не узнает, что я была здесь.

Глава 8

Август 1978 года

Тем летом гостей в Боски ждали постоянно, но те так и не появлялись. Шла четвертая неделя жары, когда во время завтрака мама повернулась к папе и сказала:

— Сдается мне, твоя певица не появится здесь до конца недели.

— Кеннет вчера мне звонил, — ответил папа. — Вероятно, она приедет сегодня.

— Вот как? — удивилась Алтея, и Бен заметил, как она нахмурилась. — В таком случае неплохо было бы сообщить мне об этом заранее.

Тони пожал плечами.

— Кстати говоря, где мы ее разместим? Тебе нужно попросить Берти, чтобы он располагался в пляжном домике, если надумает остаться на эти выходные.

— Берти не приедет, — отрезала мама.

— Не приедет? Но я недавно видел его у Клэр, и он сказал, что собирается.

— Он уезжает на несколько дней, — ответила мама. Она начала намазывать маслом тост. — Его позвали в место получше.

— Ты что, все еще сердишься, что он вынудил тебя сыграть в скетч-шоу? Дорогая, ты была просто уморительна.

Слой масла на тосте Алтеи рос с угрожающей быстротой.

— Я никогда не против подурачиться, милый, — сказала мама.

— О-о-о, — сказал папа со смешком. — Да неужели?

— Не сомневайся. И, если хочешь знать, Берти уезжает на пятидесятилетие Саймона, — отрезала она, и ее слова прозвучали почти злобно. Папа откинулся на стуле и сложил руки.

— О-о-о-о, — протянул он.

— Саймон — это тот дяденька, который приезжал и приглядывал за нами? — спросила Корд. Никто не отреагировал. — Он еще умеет делать птичек из бумаги и всякие другие забавные поделки?…

— Не сейчас, Корд, — оборвала ее мама.

— А почему он больше не приезжает?

— Заткнись, Корд, — вставил Бен с вызовом.

— Он теперь женат, — ответила мама, постукивая пальцами по столу. — Какая-то актриса, которую он встретил на репетиции. Не помню, как ее зовут, но вполне милая. Мы выпили по бокалу, когда он приезжал на съемки. Господи, как же ее звали?…

— Узнаю Саймона, — Тони многозначительно приподнял брови, делая очередной глоток кофе.

— Розали! Точно — Розали Бёрн!

Папа закашлялся.

— Она ирландка.

Папа громко выдохнул. Бен внимательно наблюдал за ним.

— Слушайте, я могу пойти домой, а Бен ляжет вместе с Корд, — вклинилась Мадс.

Бен следил за ее встревоженным лицом, за тем, как она переводила взгляд с Алтеи на Тони, и тер пальцы — точнее обрубки, оставшиеся от них. По утрам они пульсировали — особенно, если он только что встал и еще не успел хорошо поесть.

— Не беспокойся, дорогая. Все в порядке, — сказала мама. Она положила тост на стол. — Послушай, Тони, а ты уверен, что она приедет сегодня? Как ее имя, запамятовала?

— Белинда Бошан.

Мама издала короткий смешок.

— Гениальное имя. Оно настоящее или это сценический псевдоним?

— Понятия не имею, Дороти, милая, — ответил папа, открыв газету со звуком, похожим на хруст. «Дороти» было настоящим именем мамы, и Бен был готов поклясться, что она ненавидела это имя всеми фибрами души. — Она приедет, чтобы научить меня петь эту проклятую песню, и единственная причина, по которой она здесь останется, — в том, что она крестница Кеннета и, как он говорит, с ума сходит по «Хартман-Холл». Так что Белинда хочет встретиться с тобой, вот и все. У нее, наверное, и дом весь завешан твоими фотографиями. Довольно странное поведение для тридцатитрехлетней женщины, но что уж тут поделаешь.

— Что ж, ясно. Будет мило, если она приедет, — ответила мама, а Корд, воспользовавшись тем, что про тост все забыли, со смешком стянула его со стола.

— Корд, не будь нахалкой, — одернула ее мама.

— Прости, — невинным голоском ответила Корд.

— Дорогая, на сегодня достаточно. Ты уже съела пять штук, — сказала мама не терпящим возражений тоном, и Корд пришлось отодвинуть тарелку. — Не останется места для обеда, а сегодня у нас ветчина.

— Ух ты! Обожаю ветчину, — вклинилась Мадс, пытаясь снова установить мир в семье, как она всегда это делала. — Корд, может, пойдем переоденемся? Я уже изжарилась в этой одежде.

— Давай, — сказала Корд. — А потом пойдем в пляжную лавку и купим по мороженому.

— Никакого мороженого перед обедом, — крикнула мама ей вслед, но девочки уже скрылись в доме.

— Корд ужасно толстая, — бросил Бен с деланой небрежностью, когда они ушли. — Правильно, что ты не разрешаешь ей слишком много есть.

— Не подлизывайся, милый, — тут же отреагировала мама. — Она растет, и ей нужно питаться. Я была такой же комплекции в ее возрасте, но сначала она объедается, а в обед отказывается от еды, что просто неприлично при гостях, и потом еще эти косички…

— А что с косичками? — спросил Тони с легким любопытством.

— Ох, сущее проклятье. Они похожи на толстые сигары. Лучше бы она остриглась под мальчишку или отрастила их, а то выглядит как малолетняя преступница из «Школы Святого Триниана»[64]. — Мама закатила глаза. — И не смотри на меня так, Тони. Это правда.

— Корди — красавица.

— Разве я сказала, что это не так? Но с фактами не поспоришь… — Она умолкла. — Ладно. Ох уж эта ворчливая старушка мама, верно? — Она улыбнулась Бену. — С другой стороны, ты, мой дорогой, воплощенная безупречность. И всегда был.

Бен почувствовал себя неловко — не только от того, что она погладила его по лицу, чего ему совсем не хотелось, но и из-за быстрого презрительного взгляда, который отец бросил на него.

Папа поднялся.

— Пойду на пляж — поплаваю, пока еще не стало слишком жарко, — сказал он. — Составите мне компанию? — Он посмотрел на Алтею, протянув ей руку.

— Обязательно, — сказала Алтея, встречаясь с ним глазами и вкладывая свою руку в его. — Только дай мне пару минут, чтобы я могла обсудить обед с Гэри, и я к тебе присоединюсь. Хочу приготовить картофельный салат к ветчине.

— Мое любимое блюдо, замечательно! — воскликнул папа. Каждый раз он так горячо приветствовал все попытки мамы приготовить что-то, словно кухня находилась на Эвересте. — Она просто чудо, правда, Гэри?

— Определенно, — сухо ответила миссис Гейдж, с грохотом собирая со стола пустые тарелки. — Не волнуйтесь насчет салата, миссис Уайлд. Будет лучше, если им займусь я.

— Ну что ж, — сказала Алтея таким голосом, будто испытывала величайшее разочарование. — Хорошо, идем на пляж.

Корд отлично плавала — она обожала воду больше всего на свете, могла заплывать дальше, чем остальные, и была достаточно сильна, чтобы плыть против течения. В тот день они плавали все вместе: мама в ее умилительно глупом купальном костюме аквамаринового цвета, украшенном цветами, который на ветру покрывался рябью, Мадлен в одном из прошлогодних купальников Корд и Бен с папой, соревнующиеся, кто плавает быстрее. Пока никто не видел, Корд подныривала и щипала их за пятки — когда они замечали под водой ее голубой силуэт, мчащийся со скоростью морской торпеды, становилось уже поздно.

— У тебя грандиозный объем легких, — заметил папа, шутливо борясь с Корд и пытаясь вытащить ее из воды после того, как она попыталась атаковать его. — Тебе нужно на какой-нибудь конкурс вроде тех, что в Борнмуте, где пловцы соревнуются, кто дольше продержится под водой.

— Знаю, — ответила Корд, отдуваясь, и снова нырнула и дернула брата за плавки, рассчитывая, что они спадут. Бен закричал от неожиданности и свалился, хихикая, спиной в море, и они все присоединились к нему, тоже смеясь, а потом он вдруг обнаружил, что задыхается от того, что хохотал слишком сильно. Мадлен подняла его, а мама погладила по спине, и Бен перестал задыхаться, но зато начал икать.

— Прости, — сказала Корд. — Я не хотела…

— Ничего, — ответил Бен, шлепнув ее по руке. — Я все равно собирался немного посидеть на песке. — Он возвратился на пляж, шлепнулся на полотенце и вскользь осмотрел свое тело. На груди у него росло несколько коричневых волосков, восемнадцать или вроде того, и он мечтал, чтобы они стали чуть темнее или более заметны, а еще о том, что было бы здорово не выглядеть таким худосочным в этих оранжевых плавках.

Было так странно, что он снова здесь. После того, как все произошло, Бен был уверен, что на следующий год они сюда не поедут. Мама постоянно пропадала на съемках второго сезона «Хартман-Холл», а папа дни напролет проводил на репетициях-он пытался научиться говорить с шотландским акцентом, но у него не очень-то получалось. Однако в один из летних дней все изменилось, и уже позже, намного позже, Бен понял, что его отец, по-видимому, отказался от участия в очередной постановке или телерекламе, чтобы отвезти их всех в Боски, и хотя сначала Бен сомневался, что хочет ехать, момент их приезда оказался просто чудесным. Мадс тоже внесла свою лепту в это счастливое ощущение: она все понимала и не суетилась, как сначала делали папа и Корд.

Еще один год мама была занята на съемках третьего сезона, так что с ними остался мистер Гейдж, а она приезжала по выходным. Папа уехал в Нью-Йорк ставить «Макбет» на Бродвее. То лето тоже выдалось неплохим, снова по большей части благодаря Мадс, которая постоянно находилась рядом и с которой можно было делать всякие веселые вещи, — втроем из них вышла банда что надо. И ей, и Бену нравилась одинаковая музыка, они смеялись над одними и теми же шутками и любили сумасшедшие игры. Но самым замечательным в Мадс оказалось то, что она понимала, когда ему нужно было остаться в одиночестве. Раньше он так не делал, но теперь иногда ему хотелось побыть одному-особенно здесь, в любимом доме, где каждый предмет напоминал ему о том, как когда-то он был мальчишкой и верил, что ничего плохого с ним случиться не может. Плохое случилось, и временами он еле сдерживался, чтобы не растолкать Корд в ночной темноте — не разбудить и не втолковать ей, что она не знает, не понимает, насколько чудовищно реальный мир отличается от стерильного пузыря, в котором они выросли. Это страшное место, и здесь происходят жуткие вещи.

Мамина популярность тоже многое изменила-почти столько же, сколько и несчастный случай. Жизнь теперь текла по-другому-они больше не могли спокойно выйти с ней на улицу, а сама она все время пропадала на интервью или телешоу вроде «Паркинсона»[65]. «О, смотри, там мама», — сказала как-то Корд, переключая с канала на канал и наткнувшись на Алтею, которая восседала на диване, как всегда очаровательная. Мама даже приняла участие в одном из скетчей «Моркама и Уайза»[66]: Эрик надел ей на голову ведро, и это выглядело очень смешно, что, впрочем, не удивило Бена и Корд — они и так знали, что мама смешная.

Иногда это получалось даже здорово: вечеринки, которые они устраивали в Ривер-Уок, с шампанским и веселыми друзьями родителей, походы на съемки, одноклассники, расспрашивающие о маме. А иногда — когда ее не бывало рядом недели напролет и они были предоставлены сами себе, пытаясь заполнить чем-то скучные часы в опустевшем доме и скучая по ней, в то время как миссис Берри сидела на кухне за вязанием, — не очень. Так или иначе, правда состояла в том, что теперь они стали другой семьей.

Бен обхватил руками колени. Находиться в Боски означало снова вспомнить все, что он хотел забыть. Корд однажды сказала ему, что мама расцарапала себе лицо от волнения, когда он исчез. Он видел красные рваные раны, обезобразившие ее лицо, когда проснулся в больнице, но ничего не спросил-он был слишком взволнован, слишком растерян. А потом появился папа, и Бен велел ему уйти. Он орал на него, громя все вокруг и вытаскивая из своего тела трубки, пока доктор не попросил отца покинуть помещение.

Мадс помахала ему из воды, и Бен помахал в ответ, вспомнив вкус ее губ на своих губах, ее теплоту на своих иссушенных солью плечах, чувство безопасности и счастья, правильности всего происходящего. Как же ему хотелось остановить время, потому что он уже знал — если он так чувствует себя сейчас, значит, скоро придут и другие чувства, которых он не желал и не ждал, но которые были неизбежны- словно за право на счастье нужно было обязательно платить что-то вроде налога. Он крепче обхватил себя и качнул головой, и вот уже он вспоминал об этом, а когда начал, уже не мог остановить круговорота своих мыслей: он снова переживал все сначала, словно кто-то привязал его к стулу и заставлял смотреть фильм ужасов, который он уже много раз до этого видел. Корд перестала спрашивать его, потому что он попросил ее. Но продолжали ли они думать об этом, как это делал он?

«Со мной все в порядке», — отвечал он маме, папе или кому-то еще, кто интересовался его состоянием. Но прошлое по-прежнему жило в нем. Кадры в его голове, запахи — их было достаточно, чтоб вновь запустить весь процесс. Розовато-белые собаки, похожие на борзых, или запах дегтя, или просто силуэт высокой худой женщины впереди него на улице.

Конечно, у него в мозгу много и других вещей — столько, что иногда он боялся, что скоро там просто закончится место, — его ненависть к школе, его переживания из-за ИРА и бомб, авиакатастроф или того, что Корд собьют на повороте у станции, где мотоциклы ездили слишком быстро; его мысли о том, что будет, если мама умрет от рака, убившего мать Джонса, или же папа бросит их ради другой женщины, более молодой, той, что смогла бы родить ему больше детей, и забудет о них навсегда. (Такое уже случилось с одним из одноклассников Бена-тот перестал получать подарки на день рождения, и в конце концов ему пришлось бросить школу, потому что его мать не могла больше оплачивать обучение.) Но он, конечно, прекрасно понимал, почему беспокоится обо всех этих вопросах: так ему не приходилось думать об остальном — о настоящем, о том, что было правдой.

Он слышал, что папа сказал в тот день по телефону, слышал каждое слово, вылетающее из его рта. Что, если бы он узнал, что Бен подслушивает? Что бы он сказал тогда? Прости, Бен, но это ничего не меняет. Или: Ну вот ты и услышал правду о том, почему я не люблю тебя и почему я отослал тебя учиться в школу подальше. Я не хочу видеть тебя в нашем доме.

Он помнил все так ясно, словно это случилось вчера.

Бен подумывал уйти из дома после ссоры с отцом из-за школы-пойти на пляж, немного поплескаться в море, остыть. Но когда, стоя в коридоре под дверью родительской спальни, Бен услышал слова отца и решил убежать туда, где никто и никогда его не найдет.

Из провизии в тот вечер в его распоряжении оказался лишь шоколадный батончик, который он еще днем купил в деревенском магазинчике. Он держал его в кармане, в секрете от Корд в качестве сюрприза, который взбодрил бы их на обратном пути в Лондон. Теперь Бен добавил к батончику немного бечевки, а в другой карман засунул пару носков, чистый носовой платок и два фунта стерлингов, его карманные деньги, припрятанные загодя, чтобы сходить в кино на «Монти Пайтон и Священный Грааль»[67], который все еще показывали в Суонедже. В свой школьный ранец он положил чистую рубашку, пару шортов и книжку «Робинзон Крузо», которая, как он полагал, могла бы ему пригодиться.

Он все еще слышал, как Тони говорит по телефону. Бен тихо прокрался в коридор и вгляделся в огни крыльца, надеясь в последний раз услышать голос сестры, но ничего не услышал. Тогда, тихо открыв входную дверь, он оставил Боски позади и пошел вниз по улице.

Бен не оглядывался. Он старался ощущать себя храбрецом и искателем приключений, но ничего не получалось. Он чувствовал себя жалким.

Свернув на дорогу, Бен зашагал с высоко поднятой головой, с рюкзаком, небрежно болтающимся на одном плече. Он представлял себя трубадуром, странником. Ему было плевать — пусть даже то, что он подслушал, правда. Отныне ему нет дела ни до кого из них. Никто больше не заставит его ходить в интернат. Он найдет другую семью, станет жить с ними, а когда вырастет, вернется в Боски.

— Видите? — скажет он. — Со мной все отлично. Я прекрасно справляюсь. Мне не нужен ни один из вас.

Когда Бен ушел из Боски, солнце клонилось к закату. Примерно с милю он ощущал себя в полном порядке и даже почти ликовал — его радость омрачало лишь то, что пришлось покинуть Корд и Мадс. Он жевал шоколадку и размышлял о том, с кем поселится. Это непременно должна быть богатая семья, живущая круглый год у моря, со спортивной машиной и гоночным треком на целый этаж. Каждую пятницу они будут есть жареную рыбу с картофельными чипсами, а еще заведут щенка.

Бен шел по дороге, которая, как он думал, вела к Биллз-Пойнт. Он вынашивал смутную идею пойти в Суонедж и зайти к «Уимпи», чтобы что-нибудь съесть, но потом свернул не в ту сторону и оказался выше по холму, вдалеке от скал, где строились новые летние домики, длинной линией тянувшиеся вдоль фермы. Было темно, фонари не горели, луна еще не взошла, так что, когда из какого-то дома вышла женщина, Бен чуть не подпрыгнул от испуга.

— Тебя-то как сюда занесло? — поинтересовалась, затягиваясь сигаретой, женщина в халате и тапочках.

Бену стало неловко. Он посмотрел в пасмурное темно-серое ночное небо и выдавил:

— Гуляю.

— Такой малец, как ты? — удивилась женщина. — Не рановато ли тебе гулять без взрослых? — Она пригляделась к нему повнимательнее и присвистнула: — Батюшки! Да я тебя знаю! Ты мальчишка Тони Уайлда, верно? Видала тебя раньше на пляже.

Женщина рассмеялась, и он ощутил исходившую от нее сигаретную вонь. Чем-то омерзительным веяло от ее крашеных светлых волос с черными отросшими корнями и худого мрачного лица. Он вспомнил голос Корди и ее мордашку, на которой оранжевым и черным играло пламя свечи, горевшей на крыльце. На холме живет ведьма. Я видела ее. Однажды она спустилась с неба и теперь живет здесь. Ее зовут Вирджиния Крипер, и она забирает детей.

Бен сделал шаг назад, к живой изгороди.

— Я знавала его после войны, представляешь? Меня-то он, конечно, не узнал. А ведь мы были приятелями. Тони, Тони, старый Казанова… — Она задумчиво посмотрела на Бена. — Слушай, а не слишком ли я с тобой откровенна?… Отец-то твой ошивался здесь целыми днями после того, как старушка задала стрекача… — Она махнула сигаретой в его сторону. — Старый-добрый Тони Уайлд, охо-хо. Ты бы видел вечеринки, что он тут после войны закатывал. А люди, которых приглашал… Эх, были времена! — Она быстро моргнула. — Не так много осталось тех, кто помнит, что за птица был Тони до того, как повстречался с твоей мамулей. Тоже мне, важная особа, ходит вся из себя, будто у нее кочерга в заднице. Уж прости мой французский…

— Все нормально, — ответил Бен машинально. Ему стало дурно.

— Странная была компания: женщина со шрамом, старая кошелка и он… Что-то с ними было не так, несмотря даже на то, что шла война. — Она ткнула сигаретой в его сторону. — Как по мне, так она была больной на всю голову вместе с ее древними черепками, и цыплятами, и всем остальным. Отец утверждал, что своими глазами видел, как она украла подсвечник из церкви, но он, конечно, был тот еще пропойца, не понимал, что есть что…

Она замолчала и уставилась на него, прищурившись, — Бен понял, что она пьяна.

— Прошу прощения, но мне нужно идти, — сказал он, собирая остатки вежливости. — Извините…

— Брось, не уходи, зайди в дом. В такое время не место тебе на улице, дорогуша. — Она тяжело оперлась на приземистую ограду сада и положила голову на кирпичи. — Я позвоню Тони, мы позовем его сюда, и он тебя заберет… Посидим, развлечемся, выпьем. Будет здорово снова увидеть его — сто лет прошло, как мы встречались в последний раз… — Улыбаясь, она подалась вперед, и он увидел угри у нее на носу. В ее желтых глазах горело любопытство. — Сейчас позвоню ему, отцу-то…

— Он мне не отец! — выпалил Бен и бросился бежать, испугавшись, что она протянет руки, схватит его и заберет навсегда. Он слышал, как она зовет его, но продолжал бежать, ощущая, как звенит в кармане мелочь и гулко бьется сердце.

— Эй! Вернись! Вернись, кому говорят!

Он бежал и бежал мимо домов и остановился только, когда дорога кончилась. Дальше шла узкая тропинка, заросшая ежевикой и кораллово-оранжевыми дикими розами. Она вела к боковому входу фермерского дома, где жил жуткий фермер Дерек, хозяин Спам.

Бен заколебался, но тут услышал голос женщины со стороны дороги:

— Иди сюда! Скажу кое-что!

Голос приближался, и тогда Бен снова побежал.

Он мчался все быстрее и быстрее по узенькой, заросшей дорожке, огибающей задворки фермы, а потом спрятался в сарае.

Здесь оказалось тихо и тепло, и он сжался в комок под соломой, пропахшей мочой и потом — как он надеялся, коровьими. Так или иначе, внутри было безопаснее, чем снаружи, и он сидел очень тихо, пока глаза не стали слипаться.

Его разбудили жуткие звуки, доносившиеся откуда-то поблизости. Сообразив, что заснул, Бен схватил ранец, поднялся и медленно прокрался к двери, тщательно нащупывая дорогу, потому что вокруг уже стояла кромешная тьма. Он открыл задвижку так тихо, как мог, приподняв ее всего на несколько дюймов.

Звук оказался воем, и не таким уж и громким. Визжащий, хриплый лай. После того, как его глаза привыкли к темноте и он окончательно проснулся, Бен увидел фермера Дерека. Тот избивал гаечным ключом собаку, привязанную к столбу во дворе дома. Бен узнал Спам.

Собака была ужасно тощей. Кости торчали из-под розовато-белой кожи, хвост обвивался вокруг ее изможденного тела, словно она хотела сжаться поплотнее, чтобы избежать ударов, а фермер Дерек ревел и лупил ее с такой силой, что Бен не понимал, как она вообще все еще могла издавать какие-то звуки.

Причина избиения голодающей собаки валялась в грязи поблизости. Это был мертвый цыпленок со свернутой шеей.

— Получай, бесполезная тварь! — орал Дерек. — Даже собственных щенков уберечь не можешь, тупая ты сука! Вот тебе!

Несмотря на то что Спам была хрупкой, как перышко на ветру, фермер ухватился за шест, чтобы придать удару больше мощи, и с огромной силой пнул ее в ребра. Собака снова зашлась ужасным, задыхающимся, мучительным лаем, и Бен закричал, не в силах остановить себя. Фермер даже не отреагировал: все выглядело так, словно он обезумел — пиная собаку снова и снова, он бормотал что-то себе под нос. На этот раз Спам рухнула на землю и осталась лежать неподвижно.

«Беги! — кричал голос внутри Бена. — Беги и останови его! Ты можешь укусить его. Ты можешь его ударить!»

Но он ничего не сделал, прикованный к земле ужасом.

Пнув собаку последний раз, фермер Дерек удовлетворенно крякнул и пробормотал: «Теперь-ка попробуй встать и сожрать еще одного из моих цыплят, жадная сука». Он оставил тело собаки лежать и зашел в дом, захлопнув дверь ударом ноги. Бен подождал мгновение, страдая от чувства вины и отвращения к себе, а потом, через кучи грязи и дерьма, которыми был завален двор, прокрался к Спам.

Он гладил ее худое, теплое тело, он шептал ей на ухо, но она продолжала лежать неподвижно. И тогда он понял, что теперь не сможет вернуться домой — возможно, уже никогда, потому что повел себя, как маменькин сынок-смотрел, как фермер убивает собаку, вместо того чтобы остановить его. Отец прав — он это действительно заслужил.

Бен еще долго сидел рядом со Спам, по-прежнему надеясь, что та очнется и он снова услышит ее дыхание. Но она становилась все тяжелее, ее тело окоченело, и он знал, что она мертва.

Он подумывал отнести ее в какое-нибудь укромное место и похоронить там, даже попробовал подняться, держа ее на руках, но цепь, которой собака была все еще прикована к столбу, громко зазвенела — металл о металл, и он оставил свои попытки.

Дверь фермерского дома отворилась, и фермер Дерек появился на пороге. Он был на удивление маленького роста — Корд обратила на это внимание, еще когда Дерек приходил забрать Спам. «Ну и коротышка», — заметила она пренебрежительно. Дерек уставился на Бена, вглядываясь в его силуэт сквозь сумрак, — Бен так и не понял, вечерние это были сумерки или утренние.

— Эй, ты! Кто таков?

Бен опустил голову. Фермер не узнал его.

— Ну-как пойди сюда! — Дерек двинулся к Бену.

Настолько аккуратно, насколько это было возможно, Бен опустил тело Спам на землю. А потом снова побежал — так быстро, что раз или два споткнулся. Он промчался через скотный двор, пронесся мимо тропинки, огибающей владения Дерека, мимо сарая и наконец выбежал за пределы фермы.

— Ну-ка вернись! Вернись, кому говорят! Ах ты, маленький ублюдок!

Может быть, фермер Дерек и был коротышкой, но бегал он быстро, и расстояние, отделяющее его от Бена, сокращалось с каждой секундой. Бен, метнув вперед себя ранец, запрыгнул на забор, тянувшийся вдоль поля. Но когда, подняв одну ногу с нижней планки деревянной ограды, он попытался перекинуть ее на ту сторону, опорная нога соскользнула. Его тряхнуло и швырнуло вперед, и его рука зацепилась за металлическую перекладину, скреплявшую забор в местах, где дерево износилось и потрескалось. В доли секунды, растянувшиеся, как в замедленной съемке, на долгую минуту, он перенес свое тело через забор и упал навстречу свободе. Увы, острый металл перекладины крепко держал его кисть — так крепко, что отпустил, только разорвав ее.

Бен приземлился с глухим звуком, почти довольный собой — он до сих пор помнил это чувство. Да, он был доволен, ему нравилось слышать крики фермера, в которых звучала неукротимая ярость, и радоваться бессилию этой злобы. Только когда он пробежал пару сотен метров, где уже никто с фермы не мог его увидеть, и внезапно упал в высокую, раскачивающуюся на ветру траву — только тогда он посмотрел вниз и почти с удивлением увидел свою липкую от крови и странную, неправильную руку.

Он не чувствовал боли и разглядывал руку, пытаясь понять почему. Но потом боль пришла, и все вокруг стало черным, и боль грызла его, и сотрясала все его тело, и он пытался убежать и от нее тоже, но не мог. И он видел странную женщину на дороге, ту самую ведьму с грязными светлыми волосами, и фермера, и слышал разговор папы, пренебрежительный, отрывистый, по телефону, и все еще чувствовал ощущение рифленых ребер Спам под ее мягкой, тонкой шкурой и тепло ее тела. Потом пришла пустота.

Они нашли его через два дня после того, как он убежал, без сознания в старом каменном сарае на холме Найн-Бэрроу[68]. Он не помнил, как туда попал — должно быть, дополз как-то. Он лежал на земле с «Робинзоном Крузо» вместо подушки, накрывшись пальто.

— Это настоящее чудо, — сказала одна из медсестер Алтее и Тони в Королевской больнице Борнмута. — Инфекция, кровопотеря — он мог бы… Должно быть, ангел-хранитель приглядывает за ним.

Бену оторвало три пальца на левой руке, а потом началась инфекция, ставшая причиной потери сознания.

В каком-то смысле Бену нравилось иметь некий знак, напоминание о том, что все произошло на самом деле. Он рассказал им о сумасшедшей женщине и об ужасном фермере, и полиция пошла поговорить с Дереком — но только сделала ему выговор, не более. Бен написал в «Блу Питер»[69], разрабатывая навыки правой руки. «Люди должны больше заботиться о животных, живущих в плохих домах», — писал он. Мама отправила письмо. Они прислали ему значок и специальную записку от редактора программы. Он несколько недель носил значок, но никогда не рассказывал историю до конца, не сообщал родителям о причине, по которой сбежал. Они понятия не имели, никто из них, и поэтому никогда не спрашивали.

Песок на пляже ослепительно сверкал на полуденном солнце. Сидя с поднятыми к подбородку коленями, Бен зажмурился, отгоняя воспоминания. Закрыв глаза, он видел красноту собственных глазных яблок, а когда открывал их, мир на мгновение становился черным, а силуэты членов его семьи в ясно-синем море медленно превращались в нагромождение пятен желтовато-розового оттенка. Поддавшись внезапному порыву, он вскочил и вбежал в воду, и прохлада заструилась вокруг его покрытого песком тела.

— Привет, дорогой. А я как раз иду назад, — сказала мама, но он схватил ее за руку в неожиданном порыве.

— Нет, пожалуйста, мамочка, останься еще ненадолго.

Она повернулась к нему и увидела его бледное лицо. «Конечно», — сказала она и обняла его в воде, и он позволил ей поцеловать его мокрую голову. Они играли в морские бои, Мадс на плечах Корд, мама на папиных, плескались друг на друга прохладной водой, пока кто-нибудь не падал с громкими криками веселья, и ныряли через ноги друг друга, и папа уплыл — так далеко, что, как он сказал, доплыл до самого танка, оставшегося еще со времен Второй мировой войны. День выдался спокойным и жарким — не таким жарким, как в прошлые годы, но все равно знойным. Когда игры закончились, Бен лег на спину, покачиваясь на волнах, глазея на Боски, забравшийся на холм над пляжем, полотенца сохли на крыльце, прохладные сосны росли за ними, цветы опутывали и обвивали друг друга во дворе старого деревянного дома.

В конце концов мама и папа засобирались домой первыми, дабы помыться и подготовиться к обеду. Корд, Бен и Мадс оставались в воде, пока их пальцы не стали белыми, как воск, и не сморщились. Когда они выбрались, с легким чувством тошноты от того, что наглотались морской воды, песок оказался таким горячим, что на него едва можно было ступить.

— Ой, — сказала босая Мадс. — Как больно!

— Тебе? — удивилась Корд. — Но ты ведь не чувствуешь боли.

— Знаю. Но сегодня, наверное, сотня градусов, — ответила Мадс. Она переминалась с одной босой ноги на другую.

— Сейчас, — сказал Бен, расстроенный видом ее сморщившегося от боли влажного личика. Он сгреб ее в охапку и понес к крыльцу одного из пляжных домиков, где поспешно поставил на землю. Корд наблюдала за ними.

— Спасибо тебе, Бен, — сказала Мадлен и улыбнулась ему сквозь занавесь волос.

— Без проблем, — ответил он, пожимая плечами.

— Смотрите-ка, Мадс покраснела! — завопила Корд. — Боже мой! Мадс влюбилась в Бена!

Бен неожиданно разозлился — жара дня настигла и его.

— Заткнись, Корд, — рявкнул он. — Просто заткнись.

— О,кей! — сказала Корд, примирительно подняв руки.

Бен зашагал впереди них, чувствуя, как сестра изучает его спину, пока они пробираются сквозь грязную траву назад к дому. Эйфория, которую он чувствовал в воде, окончательно растворилась. Он слышал, как они смеются, и, повернувшись чуть вправо, видел их искривленные полуденным светом тени и головы, сросшиеся, как у сиамских близнецов. Внезапно он почувствовал злость на Мадс. Почему ей всегда обязательно торчать тут?

Он вспомнил о ее теплых тонких губах прошлым летом и о том, как их притянуло друг к другу, как магниты, а потом оттолкнуло с такой же силой. Вздрогнув, он ощутил смесь смущения и удовольствия. Он подумал о ее маленьком бледном лице и ее крошечных ступнях, прыгающих по песку, и о том, как мама стояла у окна, наблюдая, как она и Корди бегут к пляжу, и рассказывая Бену, как отец столкнул ее с лестницы, когда был пьян. И как полиция вынесла ему предупреждение, но они, Уайлды, должны были лично убедиться, что с ней все в порядке. Он думал о том, как ему повезло-да, повезло, несмотря даже на тайну, которую он носил в своем сердце, и на побег — все это было, если подумать, не так уж и страшно.

…Он видел ее милое, серьезное лицо, глаза с плотно закрытыми веками, слышал шуршание ее волос, когда она медленно двигалась к нему, желая поцеловать его…

По правде говоря, ему нравилось думать о ней так, даже если это заставляло его чувствовать себя странно и гореть от стыда. Не надо. Ведь это Мадс. Думай о чем-то еще. Цветы. Или камни.

Медленно, опустив голову, он подошел к крыльцу, но, шагнув на ступеньки, вдруг услышал низкий, веселый голос:

— О, добрый день! Как же хорошо, что кто-то пришел, а то я уже начала волноваться. Радио внутри работает, но никто не откликается. Это ведь дом Энтони Уайлда?

Взгляду Бена, моргавшего в непривычном полумраке крыльца, открылись широкополая шляпа, длинные волосы, длинная блуза и длинная юбка. Будучи всегда настороже на случай опасности, он вгляделся в округлую фигуру, насторожившись при звуках низкого голоса и подумав, что это может быть замаскированный мужчина-он слышал, что они иногда так действуют-переодеваются в женщин, но потом он одернул себя. Это был не мужчина.

— Я его… Я Бен. — Он думал, поблизости ли мама и папа. Разве они не вернулись сто лет назад?

Женщина — хотя это скорее была девушка — наклонилась к нему.

— Привет, Бен. Рада познакомиться!

Бен почувствовал себя неловко и понял, что не знает, что делать дальше. Корд смогла бы правильно оценить ситуацию и, если женщина заслуживала доверия, меньше чем через пять минут уже дружески щебетала бы с ней на крыльце.

— Гм, — сказал Бен. — Войдете? — Он осекся. — Простите… Как вас зовут?

— Белинда Бошан. — Она потянула себя за прядь волос медового оттенка. — Я певица и приехала обучать твоего папу для роли в «Джейн Эйр».

— Точно.

— И я уже почти сдалась. Тысячу лет искала это место. — Она сняла шляпу, бросила ее в плетеное кресло и, встряхнув длинными волосами, улыбнулась ему. У нее была щель между передними зубами, как у мамы. — Знаешь, я даже расплакалась от волнения. Шутка ли-сам Тони Уайлд! — Она подавила смешок.

— Да, — только и смог вымолвить Бен.

— Ох, какая же я глупая. — Она пожала плечами и широко улыбнулась, сверкнув зубами. Материал ее блузки был необычным: кружевные нити сверху и снизу, — и он мог видеть… Он переступил с ноги на ногу, снова желая, чтобы Корд оказалась рядом.

Потом он провел Белинду внутрь и дал ей стакан воды, они вернулись на крыльцо, и он предложил ей сесть, и она все время говорила: об обучении в Королевской академии, о том, как она встретила Джоан Сазерленд однажды на школьном концерте, и это был самый великий момент ее жизни, когда та сказала: «Эта девочка рождена петь». И как она стала работать преподавательницей пения, потому что у нее появились проблемы с голосом и, вместо того чтобы петь самой, она учила людей, и это замечательная, интереснейшая работа.

…Она говорила и говорила, и Бен смотрел на нее, как загипнотизированный, смотрел на блузку и ее груди, покачивающиеся под ней, и на щель у нее между зубами, и на ее стройные лодыжки, карамельно-коричневые, в отличие от остальной части ног.

Потом он услышал глухие шаги по расшатанным ступенькам лестницы в доме, оглянулся и увидел родителей: папу на середине лестницы и маму, только вышедшую из спальни.

— Где вы были? — потребовал он ответа.

— Наверху, — ответил папа, разглядывая гостью. — Мы переодевались.

— Мы… Улаживали кое-что, — сказала мама, которая успела переодеться в сарафан и теперь пыталась пригладить растрепавшиеся волосы. — О, — сказала она, выходя вперед. — Прошу меня простить. Дорогой Бен, тебе следовало бы сказать мне, что к нам пришли.

— Белинда Бошан, — сказала Белинда и протянула маме руку. — Я ужасно опоздала, и это мне следует извиняться.

— Мы думали, вы приедете сегодня вечером, — сказала мама и пожала ей руку. — Милый, неужели ты все это время прозябал на крыльце, гадая, куда мы пропали?

— Нет-нет, я не давала Бену скучать, — поспешно ответила за Бена гостья и улыбнулась. — Здравствуйте, мистер Уайлд! Белинда Бошан. Я так благодарна, что вы оба пригласили меня. — Она бросила быстрый взгляд на маму, но тут же снова перевела глаза на отца.

Тот засмеялся.

— Не стоит благодарности, моя дорогая, — сказал он и пожал ей руку. — Кеннет сказал, у вас прекрасный голос. Мне очень жаль, что произошло такое досадное недоразумение.

— Спасибо, — сказала Белинда и посмотрела на пол. Бен, следя за ней, чувствовал себя слегка странно-его сердце как будто переполнялось, и ему хотелось заплакать. Он тайком потянул себя за шорты. Нет, пожалуйста, только не сейчас.

— Мне очень повезло, что вы здесь и научите меня кое-чему, — сказал папа, почесывая шею и жестом приглашая ее снова садиться. — Выпьем? Алтея, дорогая, останься здесь и поговори с Белиндой Бошан. — Он чмокнул маму в голое плечо, и она прикрыла глаза, поймав его пальцы, слегка сжавшие ее сзади за шею.

Бен с неприязнью гадал, чем они занимались сверху. Его родители были ужасны во всем, что касалось этого. Однажды он встал выпить воды поздно ночью и слышал, как они делали это на крыльце. На крыльце-при том что у них отличная спальня.

Когда Бен вернулся с мартини для мамы и имбирным элем — «О, прошу вас, нет-нет, я так неопытна, когда дело касается алкоголя»-для Белинды Бошан, та, поджав ноги и заведя волосы за уши, увлеченно слушала маму. Папа угощал дам вкусными крохотными сырными бисквитами из тех, что Уайлды приберегали для гостей, и они вместе смотрели в сторону моря, где крыши пляжных домиков, казалось, плавились от жары.

— Наши занятия пением, — напомнил папа. — Как вы планируете организовать их?

Белинда Бошан села прямо и разогнула ноги.

— Совсем забыла! У меня с собой небольшая гитара. Я научу вас песне и удостоверюсь в том, что у вас легко получается ее исполнять. Мистеру Рочестеру следует звучать могущественно. Не стесняться. Излучать уверенность. Он из тех мужчин, что…

— Я знаю, каков мой персонаж, спасибо, — перебил ее папа сухо.

Лицо Бошан стало малиновым.

— Я… Простите меня. Я просто говорила про песню.

— А я вас просто поддразнил, — улыбнулся папа.

Что случилось с ее голосом? Почему она стала учителем? Почему ее волосы были светлыми в одних местах и темно-янтарными в других? Был ли у нее бойфренд? Бен пожирал ее голодными глазами, словно она была экзотическим животным, способным в любой момент сбежать, раствориться в этом жарком дне.

К счастью, в это время, вволю наболтавшись с другими детьми у пляжных домиков, вернулись Корд и Мадлен, и он смог позволить себе расслабленно откинуться назад, предоставив им обсуждать Белинду Бошан, ее волосы и ее сандалии, ее ожерелье — «Какое чудесное? Вы сами его сделали?»-«Нет, моя мать привезла его из Марракеша».

В такой болтовне он был совершенно безнадежен. И только когда они мыли руки к обеду, он поинтересовался у Корд:

— Как думаешь, она хорошая? Я надеюсь, что да. Не хочу, чтобы она испортила наш отпуск.

— Она ничего, — мрачно ответила Корд. — Но ей нужно носить бюстгальтер. Нельзя допустить, чтобы они болтались туда-сюда у всех на виду, и мне все равно, что там думают в Движении за освобождение женщин. Маме это тоже не понравится.

Глава 9

Белинда Бошан должна была остаться только на две ночи, но не уехала даже спустя неделю. Дядя Берти объявился после двухлетнего отсутствия, козыряя загадочным фингалом под глазом, который, по его словам, заработал в споре с воинственным молочником, заблокировавшим ему дорогу. Папины старые друзья Гай и Оливия де Кетвиль тоже приехали на выходные: они знали Кеннета, крестного отца Белинды — в мире мамы и папы все знали друг друга. В отличие от реального мира, где, как обнаружил Бен, все совсем не так.

Пока у них гостили де Кетвили, Бен спал на диване, дядя Берти — в гамаке на крыльце, что ему очень нравилось, а Мадлен пришлось отправить назад к отцу, хотя Корд и считала, что это очень жестоко. Мама была непоколебима и сказала, что Мадлен все-таки нужно показаться дома хотя бы несколько раз за каникулы, потому что полностью игнорировать ее отца нечестно. Корд ответила, и, как полагал Бен, вполне справедливо, что, если он так ненавидел бухту Уорт, зачем было вообще приезжать сюда каждый год.

Йен Флэтчер пришел забрать Мадс после чая, и Корд принялась пристально его разглядывать — раньше они его никогда не видели. Он был тощим и жилистым, носил маленькие щетинистые усы на длинном лице, а голову его венчал такой же щетинистый пучок волос.

— Он похож на зубную щетку, — сказала Корд, и Бен подавил нервный смешок. Отец Мадс не проронил почти ни слова, не встречался ни с кем глазами, а с Мадс говорил, уставившись в пол. Мама пригласила его выпить, и он отказался; Бену понравилось, что она попыталась быть дружелюбной.

— Спасибо, но нам пора возвращаться, — сказал он Мадс, и она потащилась за ним с опущенной головой, вяло махнув рукой на прощание. Корд сжала руку Бена. Им очень не нравилось, что она оставалась с ним в доме Бичез. Ее дом теперь был здесь, с ними, а не с отцом.

Гостья делила комнату с Корд, которая вела себя с нею странно. Бен понимал, что сестра влюбляется в Белинду, и это ему не нравилось. Корд частенько западала на людей: на преподавательницу французского и на Каролин, которая играла в школьной пьесе. В то лето она очень увлеклась поэзией и песнями и постоянно цитировала все, что говорила Белинда. Кроме того, она перестала заплетать волосы в косы, даже несмотря на то, что в отличие от стекающих по плечам волос Белинды, напоминающих покрытую рябью морскую гладь на солнечном свету, ее коричневые волосы, высушенные морем и солнцем, торчали во все стороны.

Они вместе пели в их комнате, и Бен все слышал. Это умиляло. Корд редко пела перед родителями. Она пела в доме, только когда мама загорала на крошечном участке песка перед домом, куда попадало солнце. Обычно по утрам Белинда Бошан тихонько бренчала на своей гитаре, ожидая, пока папа выйдет на крыльцо для репетиции, в ходе которой он смеялся, а она мягко его подбадривала. Она была хорошим учителем, Бен это понимал, особенно с учетом его богатого опыта с плохими. Папин голос совсем не годился для пения, хотя для разговоров он, очевидно, был более чем хорош. Начиная петь, он издавал звук, похожий на хрип висельника; это стало чем-то вроде семейной шутки, и, хотя, когда дети были помладше, папа пел часто и громко, с годами он оценил уровень своих способностей. Он даже отказался от нескольких ролей, в которых нужно было петь. Бен удивлялся, почему отец решил сниматься в «Джейн Эйр»[70], разве что только потому, что все вокруг говорили, что это будет следующий «Хартман-Холл». Под новый сериал выделили большой кусок эфирного времени на Би-би-си в воскресенье вечером, а стартовал он спустя неделю после окончания показа «Хартман-Холл».

Гай де Кетвиль тоже получил небольшую роль в «Джейн Эйр». Его жена, Оливия, была прекрасной театральной актрисой. Обычно Бен и Корд избегали театра — в детстве их заставляли туда ходить, и в их памяти осталось только ощущение слишком колючего вельвета, которым были обиты сиденья в их ложе: он мешал им уснуть. Однако в прошлом году им по-настоящему понравилась одна постановка, в которой играла Оливия. Алтея отвела их посмотреть на папу, игравшего Ника Боттома в постановке «Сон в летнюю ночь» в театре под открытым небом в Риджентс-парк. Оливия в тот вечер играла Титанию. На закате в ветвях зажглись сказочные мерцающие огоньки. Это выглядело настолько волшебно, что дети искренне смеялись и над поцелуем сквозь щель в стене, и над грубыми механиками[71]. Папа играл очень смешно, а в конце пьесы помахал прямо им и назвал их по именам, и все повернулись посмотреть на них, и посылали им воздушные поцелуи — Бену это очень не понравилось, а Корд, напротив, упивалась вниманием весь вечер. Оливия в роли Титании была прекрасна — ужасающа и глупа одновременно. В золотом головном уборе, с сине-зеленым гримом; за ее спиной простирались крылья, а голос звучал пронзительно, со страстной хрипотцой. Она совсем не походила на обычную Оливию, элегантную и слегка надменную, немногословную и всегда с идеальной прической. После спектакля, когда они встретились в театральном баре, дети долго стеснялись заговорить с Оливией, хотя она снова стала собой и переоделась в полосатый топ и укороченные брюки.

— Ну разве она не изумительна? — шептала Корд, пока такси везло их обратно в Туикенем; путь был неблизкий. — Разве она не была самой настоящей королевой? Просто невероятно!

В последний вечер пребывания в Боски Гая и Оливии они все сидели на крыльце после ужина, детям разрешили не ложиться подольше, и Мадлен ужинала вместе с ними. Полная августовская луна висела низко на небосклоне, звезды светили ярче, чем обычно, и созвездие Большой Медведицы висело прямо над крышей к северу от дома.

День был тяжелым и жарким, даже ночью не чувствовалось ни дуновения ветерка. Папа разговаривал внизу по телефону со своим американским агентом. Мама и Берти развалились на стульях, Гай и Оливия сидели на диване. Белинда Бошан сидела на ножной скамеечке, нежно перебирая струны гитары, извлекая из нее случайные аккорды. Сверчки стрекотали в живой изгороди позади них, горели свечи, призванные отпугивать комаров. Стояла полная тишина. Дети сидели на старом узорчатом матрасе, прижавшись друг к другу, полусонные, но не желающие двигаться, чтобы взрослые не вспомнили об их существовании и не отправили в кровать. Внезапно Оливия заговорила:

Для тебя не страшен зной,

Вьюги зимние и снег,

Ты окончил путь земной

И обрел покой навек.

Дева с пламенем в очах

Или трубочист — все прах.

Она не продекламировала эти строки и не повысила голоса, просто мягко проговорила, но у Бена по всему телу пробежали мурашки. Строки были ему знакомы — Алтея научила этой строфе детей, как песенке, которую можно петь, когда страшно, или если приснился кошмар, или когда по возвращении в темный дом, до того, как мама включает свет, движущиеся тени заставляют их подпрыгивать от испуга. Но, услышав эти слова сейчас, Бен вместо успокоения почувствовал страх. Мы все умрем и превратимся в прах. Он укусил себя за большой палец, отгоняя плохие воспоминания, но смог остановить их. Когда они возвращались, все происходило так: ему было хорошо в течение нескольких дней, иногда даже недель, а потом что-то случалось, и он снова обнаруживал себя привязанным к стулу, и все разворачивалось перед ним заново. Он сжал свою изувеченную левую руку правой и сглотнул, отгоняя тошноту.

Внезапно Корд, скрытая ночной теменью, подхватила песню.

Не страшись ни молний ты,

Ни раскатов громовых…

Она на секунду остановилась, чтобы прочистить горло. Ее рука обхватила руки Бена и сжала их.

Ни уколов клеветы.

Радость, скорбь-не стало их.

Кто любовь таил в сердцах,

Все, как ты, уйдут во прах.

Она пропела еще два куплета, продолжая сжимать его руки. К последнему куплету ее голос устал, и он получился громче остальных. Белинда Бошан подобрала несложный мотив на гитаре. Когда песня кончилась, наступила тишина, и Бен сжал руки сестры еще крепче.

— Я знаю, ты много чего боишься, — сказала ему Корди так тихо, что даже полусонная Мадс не услышала бы. — Я очень хочу, чтобы ты не боялся, Бен. Я всегда буду присматривать за тобой. Обещаю. Мы же Дикие Цветы.

Он ничего не ответил — его душили слезы.

— Слышишь меня? — так же тихо спросила она. — Я обещаю. Я всегда буду за тобой присматривать. Мы всегда будем вместе.

Он кивнул, все еще неспособный говорить, и снова сжал ее теплую маленькую руку.

Белинда отложила гитару.

— Корд, — спросила она странным голосом. — Кто научил тебя этой песне?

— Мама, — рассеянно ответила Корд, все еще глядя на брата. — Ей нужно было выучить это в театре Сентрал.

— Я в том смысле… — Белинда моргнула. Она повернулась к маме, улыбавшейся Корд. — Кто-то учил ее петь так?

Мама выглядела сконфуженной.

— Нет. Но у нее и правда милый голосок, верно, Корд? Всегда был.

— Да, — тихо сказала Белинда Бошан. — Да, действительно. Мне только интересно…

Оливия легонько захлопала в ладоши.

— Присоединяюсь! — сказала она. — Это было изумительно, Корди. Лови воображаемые букеты, примадонна!

Бен знал, что Корд не понравятся ни аплодисменты, ни лесть; она пела не ради показухи или одобрения, а потому, что пение было частью ее самой столько, сколько он ее помнил. Его первое воспоминание о сестре — Корд в вишнево-красном вязаном кардигане с прикрепленной к нему розой что-то мурлычет себе под нос, лежа в своей детской кроватке и задрав ноги высоко в воздух.

Белинда встала, запнувшись о расшатанную доску в полу. В дверном проеме она остановилась.

— Ты родилась для пения, Корд, — сказала она. — Это твой дар. Ты должна его использовать.

И она спустилась вниз, оставив остальных переглядываться друг с другом. Корд молчала и лишь смотрела туда, где стояла Белинда Бошан. Мадс захихикала.

— Она всегда такая драматичная.

— Белинда? Она веселая и иногда переигрывает. Но мне она нравится, — сказала мама, отпивая из стакана. — Профессиональное пение было ее главной мечтой, знаешь ли. Но у нее появилось новообразование на голосовых связках, и в прошлом году его удалили. С тех пор она не может петь, — глядя на Корд, она добавила: — Это дар, дорогая, она права.

— Она не смешная, — резко сказал Бен.

Он увидел, как его мать повернулась к нему, и тут же покраснел.

— Дорогой, я над ней и не смеялась.

— Она не переигрывает, она просто честная, но тебе не понять… — Он умолк, лицо его горело. Настала тишина. Он не мог сказать то, что хотел сказать маме последние несколько лет. Но все изменилось в эту неделю, когда он встретил Белинду. Несмотря на разницу в семь лет, он собирался сказать ей, что любит ее и что возраст не имеет значения. Папа намного старше мамы, хотя пример из них получился так себе. Бен поклялся, что найдет способ разбогатеть, чтобы Белинде не пришлось больше преподавать, и что найдет кого-нибудь, кто исправит ее голос, и станет присматривать за нею во всем остальном… Ее мягкий голос, ее ласковый характер, ее груди, колышущиеся под блузкой… Она была естественной и живой.

— Она не лжет. В отличие от тебя.

Повисла густая коварная тишина.

— Что это значит? — сказала наконец Алтея с угрожающей ноткой в голосе. Она услышала, как Гай что-то прошептал Оливии.

— Ты знаешь, что, мама! — сказал он дрожащим голосом.

Он знал, что они балансировали на самом краю и что следующий шаг станет шагом в пропасть.

Бен покачал головой.

— Это было всем, чем она хотела заниматься, и у нее это забрали. Вот… вот и все. — Бен пожал плечами, отступая от края пропасти. Но про себя подумал, я знаю все про вас с папой, я знаю уже три года.

Гай пробормотал что-то про явку с повинной, и Оливия кивнула в знак согласия. Бен увидел, как она подняла бровь, глядя на улыбающуюся Алтею. Его обуяла ярость: все они — лгуны и обманщики.

Оливия встала.

— Молодец, Корди, — сказала она, посылая ей воздушный поцелуй. — Это было по-настоящему прекрасно. Когда-нибудь я увижу тебя на сцене Ковент-Гардена[72]. Запомни мои слова. Она зевнула. — Боже, как же я вымотана.

Мама тоже внезапно заметила, который час.

— Мадс, тебе лучше лечь на втором диване, раз уже так поздно, — сказала она. — Бен, иди достань постельное белье из нашей комнаты.

Она подошла к детям, слегка споткнувшись.

— Ну вот, доска в полу выскочила, — сказала она. — Надо прибить ее обратно… О, Мадс, ты же с ног валишься. Сейчас я принесу тебе стакан молока. Корд, помоги Бену с бельем.

Она коснулась подбородка Корд.

— Я тобой очень горжусь. Корди, ты слушаешь? Ну, иди, помоги Бену.

Она слегка потрепала дочь по плечу, и Корд встряхнулась.

— Да, конечно, — сказала она.

Спустя многие годы она станет рассказывать Бену про этот момент, как все вдруг стало ей ясно и понятно, словно она нашла потерянный кусочек пазла и вставила его на место.

Она взяла Бена за руку:

— Давай пойдем.

Она стала спускаться по лестнице, Бен вслед за ней.

Корд дошла до родительской спальни раньше его и положила руку на дверную ручку. Она бесшумно приоткрыла дверь, и, когда Бен подошел, она стояла и безмолвно смотрела в комнату через узкую щель. На нее падали золотые отблески тусклого света от прикроватной лампы. Рот ее был открыт и напоминал букву «О». Она медленно качала головой.

Он подошел ближе, опасаясь, что она может оттолкнуть его. Он встал за ее спиной и уставился в спальню поверх ее плеча, щуря свои усталые глаза и со страхом гадая, что же такого она могла там увидеть.

Через приоткрытую дверь был виден их отец, словно толкавший кого-то, прижатого к дальней стене. Он застонал и отодвинулся в сторону, и Бен увидел, что он прижимался к Белинде. Руки папы лежали на ее талии, ее блуза была задрана, голова-откинута, и он целовал ее. Бен видел ее маленькие ровные зубы. Золотые волосы Белинды были разлохмачены.

— Нет! — бешено говорила она. — Тони, я спустилась сказать тебе…

— Тихо, милая, ш-ш-ш, — говорил папа, целуя ее шею.

Он стянул задранную блузку, оголяя ее прекрасную пышную грудь, которую схватил своими большими руками, слегка приподняв, чтобы мягкая белая плоть обтекала его загорелые пальцы. Он начал целовать сначала одну грудь, затем другую, от чего Белинда слегка изогнулась. Ее глаза были закрыты. Бену показалось, что ей плохо.

— Весь вечер я ждал этого, — говорил папа. — Смотреть на тебя — просто пытка, ты хоть понимаешь…

Корд потянулась к руке Бена, свисавшей позади нее. Он опустил подбородок на ее плечо. Ее пальцы сильно сжали руку брата.

Папины волосы растрепались на затылке, и стало заметно, что он седеет. Раньше Бен этого не замечал. На кровати лежала мамина ночнушка из розового шелка со светло-бежевым кружевом. У нее был домашний халат такой же расцветки. Она купила их в «Хэрродс»[73] со своего первого гонорара за «Хартман-Холл»; Бен помнил, как в тот день она вернулась домой на такси и как размахивала сумками, выходя из машины… Он посмотрел на одежду, потом обратно на них. Теперь Бен мог видеть напряженные розоватые соски Белинды Бошан, и румянец на ее шее. Он лихорадочно подумал о том, что, если бы у него случилась эрекция от этого зрелища, он был бы самым отвратительным человеком на земле.

В первые секунды тот факт, что их не заметили, казался невероятным. Но дверь была приоткрыта сантиметров на тридцать, не больше, и он продолжал во все глаза смотреть на них, напряженно вслушиваясь в исступленный шепот, вглядываясь в первобытно-голодное выражение лица Белинды.

Через секунду Корд тихо отступила назад, не смея закрыть дверь, и повернулась к Бену. Ее лицо побелело. Она спросила одними губами: Что нам делать?

Вместо ответа Бен развернулся и пошел наверх, и Корд молча медленно пошла следом.

— Ты знал? — прошептала она, когда они дошли до конца лестницы.

Бен пожал плечами.

— Вообще-то нет.

Его так и подмывало рассказать ей, что он слышал в ту ночь, когда сбежал. Они оба лжецы один другого хуже. Они слышали, как наверху, в гостиной на солнечной стороне, Мадс и Алтея смеялись над чем-то.

Глаза Корд были огромными после увиденного.

— Это… это просто ужасно. Папа… — Она потерла лицо ладонями. — Как он мог?

— Обычное для них дело, — сказал Бен, холодно пожав плечами.

Ее лицо побелело еще больше.

— Что ж, я точно не стану такой, как они, — сказала она. Бен впервые за весь вечер улыбнулся.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю. — Она снова покачала головой. — От шепота болит горло. Что будем делать с постельным бельем?

Ее пальцы сомкнулись вокруг запястья брата, и она умоляюще смотрела на него. Она хотела, чтобы он вернул все как было, но он не мог этого сделать.

Бен подошел к переполненному буфету и взял старое каменное пресс-папье в форме птицы. Корд с недоумением уставилась на него.

— Что ты делаешь? — прошипела она.

Бен встретился с ней взглядом. Он вытянул руку через перила лестницы и отпустил птицу. Она упала на стол в коридоре, вдребезги разбив чашу, в которой лежали ключи, и грохотом нарушив чернильно-черную тишину нижнего этажа. Спустя несколько секунд послышался голос отца.

— Господи, что за чертовщина? — Папа появился в коридоре, захлопывая за собой дверь спальни. Бен побежал вниз, быстро глянув на Корд.

— Я уронил птицу… Она, наверное, упала с буфета, а я случайно скинул ее через перила.

— Она принадлежала тете Дине. Алулим[74]. Очень старая. — Папа опустился на карачки, собирая осколки. — Она нашла ее во время археологических раскопок. Господи, Бен… Господи Иисусе!

— Это случайность, папа, — сказала Корд, перегнувшись через перила.

— Я знаю, что случайность, но, пожалуйста, в следующий раз будь аккуратнее. Ты мог поранить кого-нибудь.

— Да, мог, — согласился Бен.

Отец смотрел на него.

— Ты бы мог извиниться, дружок.

— Прости, папа, — медленно произнес Бен.

Он поклялся больше никогда не называть его папой. Глупо называть так такого человека, как он.

— Мне… мне надо взять постельное белье из твоей комнаты. Для Мадс.

Тони потер макушку; его волосы распушились, и он загладил их поверх наметившейся лысины. Бен вспомнил, что раньше его отец высмеивал тех, кто так делал, например, дядю Берти.

— Я принесу белье, а ты иди за веником. Тут везде осколки. Птица, к счастью, цела. Старый добрый Алулим. — Он задумался на несколько секунд. — Он царствовал в течение двадцати восьми тысяч лет. Она прижимала им скатерть, когда мы ужинали на улице. Прозаичная концовка. — Он посмотрел на них, потирая переносицу. — Не спускайтесь сюда, порежетесь.

— Да, сэр, — виновато кивнул Бен.

Корд двинулась в сторону кухни. Тони смягчился:

— Все в порядке. Принеси веник, ладно?

В этот момент Бен вдруг почувствовал, что гора свалилась с его плеч. Он не мог любить этого человека так же, как раньше, просто не мог. Он посмел накричать на него из-за какого-то старого пресс-папье его дурацкой старой тети, в то время как сам в спальне вытворял такое… Перед его глазами стояло лицо Белинды, ее раскрасневшаяся шея, ее янтарно-золотые волосы, развевавшиеся вокруг, в то время как ее пальцы вцепились в его отца и притягивали ближе…

Почему он такой?

За углом Корд начала тихонько напевать грустным низким голосом:

Для тебя не страшен зной…

— Прости, — сказал ей Бен едва слышно. — Прости, что тебе пришлось все это видеть.

Отец ползал на четвереньках этажом ниже, собирая осколки чаши, все еще держа пресс-папье. Корд продолжала петь.

Дева с пламенем в очах

Или трубочист — все прах.

Глава 10

Дорсет, август 1940 года

Энт сидел в темно-зеленом «Моррисе-8»[75], отыскивая на теле свежие корочки, а когда нашел одну на голени, толстую и розовато-желтую, — со злорадным наслаждением подцепил ее ногтем.

Машина заглохла рядом с незнакомым домом. В открытое окно салона врывался голос вместе с легким ароматом жимолости и морской воды.

— Давай, старушка. О-о-оп. Оп!

Энт сжал зубы, с отвращением зажмурил глаза и содрал корочку.

— Заткнись, — пробормотал он под нос.

— Вот молодец, девочка. О-о-оп! Боже. Боже, самолеты! Они явно приближаются…

До того как умерла его мать, Энт думал, что ненавидит Гитлера и безымянного солдата, подбившего самолет его отца, но больше всего — ночь, ужасающий саван светомаскировки, каждый вечер окутывавший Лондон и не позволяющий разглядеть даже собственную руку. Это было невыносимо, но все же его ненависть к своему новому опекуну несравнимо сильнее. Мне все равно, пусть она хоть умрет, еле слышно бормотал он. Я даже хочу, чтобы она умерла.

Забавно, но поначалу Дина казалась нормальной — истории о древних гробницах и жизни в экспедиции, которые она рассказывала в больнице, занимали его, и Энт даже проникся симпатией к новой знакомой. Однако теперь он всеми фибрами души ненавидел ее: ее высокий рост, дурацкую болтающуюся соломенную шляпу, огромный размер ноги, делавший ее похожей на клоуна, мешковатую одежду всех оттенков коричневого и серого. Она была неестественной, неуклюжей, словно нарядившийся женщиной мужчина, и близко не напоминала ту мать, которая пекла бы торты, слушала бы вместе с ним радио и рассказывала утешающие истории, когда он не мог заснуть. Мама родила его, когда ей было всего двадцать два, и до самой смерти выглядела эффектной молодой женщиной: нежной, изящной, одетой с иголочки; ее глянцевые ногти всегда были идеальной формы, а блестящие волосы тщательно уложены. Было просто невозможно поверить, что единственным его родственником на всей земле теперь оставалась Дина и что его подтянутый, аккуратный отец имел к ней хотя бы какое-то отношение.

Теперь, когда голова его прочистилась и он немного пообвыкся с опекуншей, он смог понять все обстоятельства ее жизни — не то чтобы их было особенно много. В детстве он слышал о Дине — маме она не особенно нравилась. Она гостила у них в свой последний приезд в Лондон, десять лет назад. Он этого не помнил, но похоже, что она устроила ужасный беспорядок, а еще имела привычку класть ноги на подлокотники дивана. В хаосе, который Дина после себя оставила, мама потеряла серебряную подвеску в виде кошки и потом считала, что подвеску взяла именно гостья.

До того как отправиться в Дорсет, Дина рассказала немного о себе; некоторые вещи Энт помнил из ее редких и причудливых писем. Он привык к людям с интересными профессиями — в конце концов, его собственный отец был актером — не особенно успешным, но все же способным обеспечить себе пропитание (роль Капитана Крюка стала его величайшим триумфом). Однако работа его двоюродной бабушки казалась куда интереснее. Много лет она жила в Дамаске, потом трудилась на знаменитых раскопках древнего города Ур, с его ужасающими ямами смерти и зиккуратами, огромными зданиями размером с пирамиды, которые обычно рисуют в комиксах о великих путешественниках. Тетя Дина сама была таким путешественником.

Теперь она жила в Багдаде и работала на Британский музей, до войны частенько участвуя в раскопках невероятных городов — Нимруда и Ниневии, где некогда строили свои роскошные дворцы ассирийские цари. В Багдаде у нее был дом, облицованный синей керамической плиткой, с внутренним двором, в котором росла финиковая пальма, а на крыше стоял телескоп, через который можно было смотреть на Млечный Путь. У нее имелась ручная обезьянка, умевшая сидеть на плече и есть фисташки из ее ладони. Она бывала в Египте, видела Сфинкса и пирамиды и побывала внутри гробницы Тутанхамона. Она знавала Говарда Картера[76], хотя и неблизко.

Маленький Энт понятия не имел, что такое фисташки, и ничего не знал о Млечном Пути, но рассказы тети Дины звучали волшебно. Да, у Джонсона был осколок немецкой шрапнели, оставшийся после взрыва дома по соседству, а Роджерс знал человека, чей дядя служил в армии и должен был убить Гитлера с помощью отравленного чая — тот, по всей видимости, любил чай. Но только он, только Энт был знаком с кем-то, кто побывал внутри гробницы Тутанхамона.

Там очень, очень жарко, писала тетя Дина.

И все помещения просто крохотные. И все же это очень сильное место. Хотя мои любимые раскопки — это Ниневия, город под названием Мосул. Он полностью находится в пустыне, но когда-то равнины северного Ирака славились своим плодородием. Там бродили львы, которые нападали на людей. Там построил свой дворец древний правитель. Он назвал его Дворец Без Соперников и сделал Ниневию самым могущественным и прекрасным городом на земле. На воротах была вырезана фигура крылатого быка, который оберегал город от врагов. Его высота в три раза превышала наш с тобой общий рост. Я помогала при его раскопках.

— Когда вернется тетя Дина? Она привезет мне подарок? — любил спрашивать Энтони у матери.

В последний раз она ответила:

— Дорогой, я не думаю, что она вернется в Англию, пока идет война. Но после войны она наверняка приедет. Погостить, не навсегда. Ей здесь не нравится.

— Почему?

Он вспомнил, что мама улыбнулась.

— Уайлды не очень хорошо пускают корни. Твой отец хотел, чтобы мы путешествовали по миру, а я хотела жить в Лондоне. Я убедила его, что не гожусь в кочевники. Но Дина ненавидела город. Плохие воспоминания. Когда-то ее семья была богатой, но богатство исчезло, и теперь папа не выносит разговоры о деньгах — говорит, это неприлично. И тем не менее денег больше нет.

— Почему?

— О, дорогой. Ее отец, твой прадед, потерял все состояние. Боюсь, это запретная тема. — Энт ничего не понял, но покорно кивнул. — Но у Дины есть квартира в Лондоне, рядом с музеем естествознания. А еще у нее есть Боски, но сейчас он стоит заколоченный; я не была там с медового месяца. Там очень красиво, и несправедливо, что она никого туда не пускает. Папа говорит, что она ужасный скопидом. Сдается мне, гостя у нас, она прихватила с собой несколько кружевных салфеток. И мне все еще очень интересно, куда делась моя подвеска с кошкой.

— Я бы хотел, чтобы она вернулась.

— Не думаю, что она захочет. Уж слишком ей нравится в тех краях — бог знает почему. Там грязно, и она все время одна — так необычно! Но ей, наверное, по душе. К тому же она делает важную работу. — Он уловил в голосе матери нотку снисходительности. — Она нашла залу или что-то подобное, про которую все забыли, и та была битком набита артефактами. Дорогой, не говори об этом отцу, но он показал мне фотографии тех изображений, и все они выглядят совершенно одинаково. Солдаты, убивающие людей — везде… Впрочем, она очень умна. И всегда обещает вернуться погостить, так что рано или поздно ты ее увидишь, — добавила она.

Знал ли он тогда, что придется принести маму в жертву, чтобы вытащить Дину из Багдада?

Энт пытался не обращать внимания на доносящиеся с неба звуки, напоминавшие отдаленное жужжание мух. К счастью, было еще светло — до светомаскировки оставалось много времени, и пока не приходилось всерьез волноваться о том, насколько плотны шторы у Дины. Он слышал, что ночью в деревне еще темнее, чем в городе, но не мог себе представить, как что-то может быть хуже уже знакомой ему городской тьмы. Он начал тихонько напевать, чтобы заглушить жужжащие звуки.

Тетя Дина была сильной, но недостаточно, чтобы в одиночку сдвинуть машину. «Моррис» упорно не желал вылезать из почти метровой ширины канавы, скособоченно торча оттуда, словно старый пропойца. Через окно снова донесся голос Дины — на этот раз громче.

— Давай, старушка. Только ты и я. О-о-о-оп! Ну давай!

Энт опустил окно чуть ниже и высунул голову из машины.

— Вы уверены, что я не могу помочь вам, тетя Дина? Думаю, нам нужно искать укрытие. С-с-с-самолеты, они приближаются…

Тетя со встревоженным видом выглянула из-за машины и подняла голову.

— Что-что? Помочь? — Она убрала прядь непослушных волос за свое большое ухо. — Ни в коем случае. Оставайся внутри — так безопаснее. Не могу открыть проклятую дверь — машина застряла слишком близко. Ямы на дороге придумал сам Вельзевул. Ладно. Мы в два счета тебя освободим. — Она продолжила тихонько бормотать себе под нос. — Надо бы к старому Алистеру за помощью… Черт возьми! Надеюсь, он не… Черт тебя подери, растрескавшаяся почва южного берега! Ох, дьявол…

Когда Энтони сгибал коленки, заживающие болячки трескались, и корочки слегка сдвигались. В некоторых местах кожа снова расходилась, на ней выступали мелкие капли крови. Он чувствовал странное удовлетворение, ковыряя ногтем край корки и ощущая резкую, острую боль. Было здорово почувствовать хоть что-то.

Болячки на его ногах, хотя и довольно глубокие, все же заживали, а на левую голень наложили швы — на нее упала стена. Они с матерью прозевали воздушную тревогу — спали — и им пришлось прятаться под лестницей. Они знали, что там можно безопасно укрыться, если не получается добраться до убежища, и делали это далеко не впервые. Мама даже нашла липкую, пыльную бутылку вина из ежевики, собранной в Хампстед-Хит[77], которое пару лет назад сделал папа. Они его так и не допили: до войны, когда сахар был самой обыденной вещью и его можно было добавлять куда захочется и в любом количестве, оно казалось им слишком приторным.

В мамин день рождения и за неделю до ее гибели они услышали сирены воздушной тревоги и забрались в шкаф под лестницей. Там она уже припасла стаканы и налила Энту несколько капель вина. Бомбы разрывались всего в нескольких метрах от них, и шум стоял такой громкий, что поначалу казалось, что его просто не вынести — лучше сойти с ума или выбежать наружу и мгновенно погибнуть, чем сидеть здесь и жаться в углу, как свиньи, ожидающие забоя… Невозможно было забыть звук разрывающихся снарядов, сравнивающих с землей магазины, школы, дома. Невозможно было подготовиться к темноте, к нечеловеческому ужасу, охватывающему все твое существо и заставляющего гадать, какая по счету из бомб станет твоей. Но все же они улыбались, и им казалось, что они удачливее других, потому что сидят здесь, в безопасности, и могут посмеяться над ежевичным вином. Казалось, что в один прекрасный день они даже сумеют привыкнуть к аду. Господи, они и вправду верили, что под лестницей с ними просто ничего не может случиться.

В больнице он сидел под щедро накрахмаленными простынями и одну за другой сковыривал корочки с заживающих ран.

— Не делай так, — сказала одна из медсестер, отталкивая его руку подальше от нежно-розовых пятен молодой кожи.

Она была миловидной, с голубыми глазами и пухлой нижней губой. Она расспрашивала Энта об его отце, знала, что он служил в Королевских военно-воздушных силах. Ее парень летал на «Галифаксах»[78], и она часто сидела на кровати Энта, болтая с ним про пилотов, про то, что они самые смелые из мужчин и наверняка выиграют войну, хотя и по-прежнему оставалась непреклонной по поводу шрамов.

— Прекрати ковырять, иначе они не заживут!

Энт не мог сказать ей правду: на самом деле он и не хотел, чтобы они зажили. Струпья связывали его с последней ночью, в которую была жива мама. Если они заживут — все будет кончено, и она умрет окончательно.

— Энт? Энт? Оставайся в машине, дорогой, пожалуйста. Я пойду искать Алистера Флэтчера. Он живет недалеко и сможет нам помочь. Я на минутку, дорогой Энт.

Не называй меня Энт. Энтони знал, что тетя Дина неправа, и «Моррис-8» — последнее место, где безопасно. В конце концов, он был родом из Лондона. Нужно найти убежище, выбраться из машины, забиться в подвал, под лестницу или под стол. Возможно, тетя Дина пыталась проявить доброту, но она была дурой. Она ничего не понимала… Впрочем, ему было все равно, умрет он или нет, поэтому он сжался в комок, наслаждаясь болью, и хотел только, чтобы его перестало трясти.

Из больницы ей прислали телеграмму о необходимости вернуться домой — это заняло у нее месяц: сначала она ехала до Басры в самом настоящем скотовозе, деля повозку с четырьмя лошадьми. Двигалась она мучительно медленно, ехать было опасно, а в Басре ей пришлось ждать разрешения на поездку в Англию несколько дней. Прибыв, она первым делом отправилась в больницу, после чего забрала автомобиль своего друга, который тот одолжил ей, уходя на фронт. В свою квартиру в Южном Кенсингтоне[79] она даже не заглянула. За ней присматривала ее подруга Дафна; ее работа, связанная с войной, занимала большую часть ее времени, а Дина не хотела являться без приглашения за своими пожитками, поэтому она купила кое-каких припасов в «Фортнамс»[80]. Деньги не были проблемой для тети Дины ни тогда, ни сейчас. Потом, сказала она ему, потом, когда все уляжется, мы поедем в Лондон, посмотрим ассирийский зал в Британском музее, полюбуемся на сокровища королей Синаххериба и Ашшурбанипала, некоторые из которых нашла я. Мы остановимся у Дафны. Да-да, с Дафной очень весело. И она будет рада познакомиться с Энтом. Дина говорила с ней, и она так и сказала.

Ему хотелось кричать: «Я не хочу знакомиться с твоей проклятой Дафной. Мне плевать на музейные камни! Я просто хочу, чтобы все снова стало, как раньше!» Но Дину, казалось, это совершенно не интересовало. Ей было наплевать, что пропали все его книги, все игрушки, фотографии с серванта и папин кубок за победу его команды в местном чемпионате по крокету. Или что все горшки и корзины с цветами, которыми мама пыталась украсить маленький задний дворик, были раздавлены, словно на них наступил великан. Дине, похоже, было все равно, и она ни разу его об этом не спрашивала — как и о том, что он чувствует, когда закрывает глаза, когда его снова душит темнота и он не находит в себе сил оторвать руки от лица, и когда мама, его мертвая мама — единственное, что он видит.

В ту ночь он лежал на спине на кухонном полу с задранными вверх ногами, словно перевернувшаяся черепаха, и над ним нависало ночное небо. От стен остались только обломки. Он посмотрел в сторону шкафа под лестницей и увидел, что дверь снесло, как и большую часть лестницы. Его мать лежала в шкафу, опираясь спиной о стену. Одна ее половина все еще была человеком, тогда как вторую полностью оторвало, и ее коричневый вязаный в шотландском стиле свитер тоже разошелся надвое, словно его обладательницу разорвало пополам огромное чудовище. Сухожилия ее шеи и раздробленные кости, торчащие из ее мягких золотых волос, были белоснежными. Синий войлочный пояс лежал рядом, одним концом погруженный в кровавое рыхлое месиво, в которое превратились ее живот и бока. От шока он был даже восхищен этой трансформацией. Он неподвижно смотрел, как пыль, похожая на грязно-серый снег, оседает на свежей крови и белых костях.

Энт оттянул корочку на болячке на сантиметр с небольшим, обнажая тонкую пленку новой кожи цвета сырого мяса. Он видел ужасные вещи, но тетя Дина ни разу о них не спросила. Никто не спросил. Ему отчаянно хотелось кому-нибудь выговориться, хотелось знать, что он не один, что его беду разделит кто-то еще. Своей матери он рассказывал все, даже самые глупые вещи, и она его слушала, и всегда знала, как подбодрить. Энтони с ожесточением сковырнул корку. Она развалилась пополам, и одна половина приклеилась обратно к болячке, а вторая упала на пол. Из открытой раны хлынула кровь, и Энтони с тоской обхватил себя руками. На его колени и руки закапали слезы.

Каким-то чудом кто-то нашел для него школьную форму. Он не надевал ее с момента падения бомбы и не мог вспомнить, где его форма и почему она вдруг появилась у его кровати два дня назад. Теперь она стала его единственной одеждой.

Он ни разу не возвращался домой. Говорили, это бессмысленно.

— От дома ничего не осталось, дорогуша, — сказала ему другая медсестра — не та, у которой возлюбленный летал на «Галифаксах». Ее голос звучал почти радостно. Он должен быть благодарным тете Дине за то, что она приехала и забрала его из больницы. Еще неделя, и он отправился бы в детский дом.

— Я бы хотел остаться в Лондоне, — сказал он Дине, когда она навещала его во второй раз. — Я не хочу жить у моря. Я там никого не знаю.

Он считал, что, раз в Лондоне в него уже попала бомба, то это уже не повторится. В других же местах опасно. Он хорошо знал улицы Камдена и знал, что парк с каналом и качелями ни разу не бомбили. Он знал, как передвигаться в темноте. Он ужасно ее боялся, но с лондонской темнотой он хотя бы мог совладать, ведь город был полон звуков.

— Пожалуйста, не заставляйте меня туда ехать. Я н-н-не хочу… уезжать.

— Послушай, — ответила на это Дина. — Мы не можем остаться в Лондоне. Дафне нужна квартира. А мы едем в Боски. Этот дом построил мой отец, твой прадед, Энт. Это мой дом, а скоро он станет и твоим. Наш дом — вот что нужно нам обоим. Свежий воздух вдали от плохих воспоминаний… и море. Это будет замечательно.

Говоря так, она грызла ногти, и он не был уверен, что она сама верит в свои слова.

В ожидании тети Дины и загадочного соседа он разглядывал проселочную дорогу, массу неспокойной серой воды, отделенной от него рядами обшарпанных пляжных домиков, и забор с колючей проволокой на берегу, тянущийся вдоль бухты насколько хватало глаз. В небе виднелись немецкие «Мессершмитты» и британские «Спитфайры». От Энта их отделяло еще много километров, но расстояние стремительно уменьшалось. Они кружили и падали в воду, словно мотыльки, слишком близко подлетевшие к свече. Он слышал жужжание моторов вместе с птичьим пением, раздававшимся из деревьев позади него. Энт подергал ручку двери, пытаясь выбраться. Ему было плевать, что скажет на это тетя Дина.

Как только он открыл дверь, машина вдруг начала двигаться, и его отбросило к противоположному окну. Он упал, ударившись головой, и небольшой сверток выпал из ее сумки и ударил его по лодыжке.

— Победа! — закричала Дина, увидев, что машина сдвинулась. — Алистер, ты чудо, самое настоящее чудо!

— Я бы так не сказал, — прозвучал размеренный голос с шотландским акцентом. — Но я рад помочь, Дина. Очень хорошо, что ты вернулась. Я думал, ты больше не вернешься после…

Дина перебила его:

— Выходи, Энт, дорогой, выходи и поздоровайся с мистером Флэтчером. Он живет рядом, в доме Бичез. Ты неплохо выглядишь, Алистер. Заходи как-нибудь выпить.

— Хорошая идея, но я не представляю, где ты возьмешь выпивку, — сказал Алистер, приветливо кивая вылезшему из машины Энтони, трясущемуся и прижимающему к себе ударивший его сверток. Рука его кровоточила. Алистер Флэтчер кивнул, и его усы пошевелились, словно волосатая гусеница. — Приятно познакомиться, мой мальчик.

Он повернулся к Дине.

— Слушай, вам бы лучше укрыться внутри. Над Борнмутом идет схватка. — Он слегка подтолкнул Энта локтем, словно сообщал отличную новость. — Смотри-ка, дружок, фрицы вернулись за добавкой! Говорю тебе, Дина, все лето шли жестокие бои. Не представляю, сколько мы еще продержимся. Ну, я пойду в свое убежище. Не хотите со мной?

— Нет, Алистер, спасибо, — искренне сказала Дина, не двигаясь с места. — Мы пойдем в дом, там мы будем в безопасности.

— Ну ладно. Энтони, у меня есть сын и дочь, с которыми ты, я думаю, хорошо поладишь. Йен, он старше тебя на два года, и Джулия. Через пару дней они вернутся из школы, и я попрошу их зайти к вам познакомиться. Ты не против?

Энт смотрел на него безо всякого выражения, вслушиваясь в нарастающий гул самолетов.

— Нет.

Алистер Флэтчер наклонился к нему.

— Ты меня слышал, парень?

— Йен и Джулия, — сказал он, и ему показалось, что его сейчас стошнит от близости самолетов. — Да, сэр. Простите, сэр. Я… Мне кажется, что лучше найти укрытие.

Взрослые внимательно заглянули ему в лицо.

— Точно, — сказал Алистер Флэтчер. — В убежище. Пока, Дина. Рад, что ты вернулась.

— Вот и славно. Бывай, старикашка, — прокричала тетя Дина ему вслед. — И долой фашистов![81]

После его ухода Энт повернул голову и оглянулся на дом.

— Здесь нет подвала, — указал он. Он знал, что это прозвучало грубо, но ничего не мог поделать. — Мы не можем оставаться в безопасности без подвала.

— Гостиная с видом на море — на верхнем этаже, а спальни врыты в песок, так что, если услышим сирены, нам не придется никуда бежать, — сказала Дина, сдувая волосы с лица. — О, смотри, они улетают.

И действительно, самолеты теперь удалялись от них, направляясь вдоль берега в сторону Борнмута. Но Энта это не успокоило.

— Здесь о-очень темно ночью?

Дина кивнула.

— Но это хорошо: немцы тоже ничего не увидят. Поверь мне, здесь безопасно, как дома.

Энтони продолжал смотреть в небо.

— Дома не было безопасно.

Дина приобняла его.

— Я знаю, милый мальчик, — быстро сказала она дрожащим голосом. — Но здесь нам ничего не угрожает. Я гарантирую. А теперь пойдем в дом. Очень хочется выпить чашечку чая. В Камдене я поменяла талоны на сахар на талоны на чай у твоей милой соседки, миссис Галлахер…

— Ненавижу чай, — оборвал ее Энтони. — Мама всегда пила кофе.

— Видишь ли, сейчас война, дорогой Энт…

— Не называйте меня Энт.

— Кроме того, у нас нет кофе.

— А мама знала, где его купить, она…

Тетя Дина, быстро улыбнувшись, перебила его, и в свете полуденного солнца он увидел ее белые, ровные зубы.

— Послушай, Энтони. Мы будем жить гораздо дружней, если каждый из нас будет стараться. Что скажешь? В противном случае ситуация станет изнурительной для нас обоих. И ты, и я много потеряли до того, как оказались здесь. Постарайся помнить об этом, будь так добр.

Он кивнул и повесил голову, и она прикоснулась пальцем к его подбородку, поднимая ее назад и смотря ему в глаза.

— Все забыто. Добро пожаловать в Боски!

Дина открыла дверь, и Энт последовал за ней. Она зажгла свечу и взяла мальчика за руку. Внутри было темно, тепло и тихо, и ощущалось, что человеческое присутствие не беспокоило Боски долгие годы. Дина открыла жалюзи, и косые лучи солнца ворвались сквозь окна, ослепив их обоих. Энт осматривался в кухне-гостиной, моргая в золотом солнечном свете. Поначалу он не мог разобрать, на что смотрит, но вскоре его глаза привыкли к новой обстановке, и он тихо ахнул.

Свободного места, кроме того, на котором они стояли, больше не было видно, а все пространство вокруг занимали вещи. Вдоль голой стены рядом с ними стояли шаткие стопки книг, некоторые из которых уже повалились на пол, окруженные самодельным конфетти из раскиданных повсюду бежевых клочков бумаги, придающих комнате почти праздничный вид.

— О боже! Мыши погрызли книги, — качая головой, посетовала Дина. — Я уж и забыла, сколько я тут оставила. Дафна хотела, чтобы я увезла свои пожитки из квартиры… Так, а где же фигурка оленя?

Рядом с книгами стоял портновский манекен, одетый в парчовый халат, объеденный молью до состояния кружевных заплаток, а у французских окон стопкой были сложены потертые кожаные чемоданы, покрытые багажными наклейками, на которые опиралось множество деревянных панелей и картин в рамах: некоторые из них упали, и он мог видеть, что над многими гобеленами тоже поработала моль. В самом центре комнаты стояло каменное панно с изображением мужчин, ныряющих за рыбой, а вокруг красовались стопка бронзовых чаш, маленькая плюшевая обезьяна в красной куртке, держащая в руках тарелки, подставка для ног с потертыми металлическими львиными лапами, позеленевшими от времени, и стеклянный ящик с парой райских птиц с перьями синего, кораллового и розового цветов, причем хвосты их были длиной с руку Энта.

— Где ты… Где ты взяла все эти вещи? — наконец спросил он.

— Ну, знаешь, там и сям. — Она помахала руками. — Некоторые вещи я привезла из путешествий. Некоторые достались мне от родителей, из Индии, мой дорогой отец служил полковником в армии. Я росла в Северо-Западной пограничной провинции[82] до того, как… как нам пришлось вернуться домой. — Дина с трудом переступила через груды сложенного дамаста[83] с акантовым[84] узором и сине-желтым градиентом. — У отца были кое-какие финансовые затруднения, и нам пришлось все продать, но не от всего получилось избавиться на аукционе. Хо-хо, какие находки! — Дина подняла гладкий отполированный камень с выгравированными крыльями и клювом. — Пресс-папье в виде птицы! Алулим, дорогой Алулим. Ну здравствуй, старая вещица, доброго тебе дня. — Она слегка поклонилась птице, которую держала в руке. — Я нашла ее в Уре. Алулим царствовал двадцать восемь тысяч лет, ты знал это?

— Эм… нет, — ответил Энт. — Нет, не знал.

Дина сняла кимоно павлиньей расцветки и метнула его на спинку стула жестом ковбоя, входящего в бар. Она взяла обезьянку и улыбнулась.

— Его я называю Ливингстоном. Как ваши дела, сэр? — Она увидела, что Энт за ней наблюдает, и неожиданно очаровательно улыбнулась. — Действительно, довольно вздора. Давай откроем двери. С дороги, Энт, дорогой.

— Да, конечно.

Подражая размашистым движениям Дины, мальчик просунул свою пострадавшую, всю в синяках, ногу между коробкой с граммофонными пластинками и самим граммофоном, и наступил на мраморную трубку, которая покатилась и отправила его в полет. С трудом удержав равновесие, он нагнулся и поднял трубку.

— Что это?

— О, это мраморный цилиндр. Он служил в качестве подписи. Скатываешь мокрую глину, и на ней появляется узор — вот, видишь? Человек и бог. Посмотри на его крылья. — Тетя Дина подняла огромную куклу с фарфоровым лицом и пугающе мягкими реалистичными волосами, собранными в пучок. — Здравствуй, Юнис, привет семье!

Она бережно отложила неулыбчивую куклу в сторону.

— Смотри, набор для маджонга! Я купила его в Мосуле, знаешь ли, у ужасного одноглазого малого. Прекрасно. Подозреваю, что он нам пригодится, когда начнутся бомбардировки. — У Энта заурчало в животе, пока она прижимала к груди деревянный ящик с жемчужным узором. — Маджонг — ужасно интересное развлечение. Смотри, заварочный чайник. Кстати, о цилиндрах. В деревне я говорила с мистером Гейджем, и он выхлопотал для нас газовый баллон. Его привезли и установили, и у нас… да, у нас есть огонь, просто волшебство. Очень мило с его стороны. — Она вернулась из кухни, поставив чайник на конфорку, и снова взяла куклу. — Она твоя. Она принадлежала твоему отцу. Он играл с ней, когда был маленьким. Разыгрывал истории. Очень мило.

Она сунула куклу Энту, и он отпрянул.

— Ой.

Он держал Юнис, чувствовал ладонями ее жесткое тело и грубые конские волосы, торчавшие из туловища куклы и царапающие его руки и живот. Его отец точно так же держал ее, дотрагивался до ее холодного фарфорового лица, придумывал истории про нее. Он тоже бывал здесь, знал это место. Так же, как и мама. Этот дом был знаком его родителям. Он погладил Юнис по голове.

Дина с заметным усилием толкала французские окна, и они наконец поддались и открылись, чуть не выкинув ее наружу.

— Иди сюда, посмотри на море!

Следуя за светом заката, Энт медленно прохромал в окно.

— Вот так, — сказала Дина, помогая ему преодолеть последний рубеж в виде нагромождения латунных кастрюль и сковородок. Они стояли на пороге, двери были настежь открыты.

— Посмотри-ка, они все еще здесь.

Море в изогнутой, сверкающей бухте под лучами солнца выглядело серебряно-бирюзовым. Между домом и водой находился поросший деревьями и травой спуск, а чуть правее виднелась гряда белых утесов и скал. А слева в небе танцевали два самолета, на таком расстоянии похожие на жужжащих мух.

Дина шагнула на крыльцо; Энт схватил ее за руку.

— Не надо!

— Здесь безопасно, не волнуйся.

— Но они могут…

Он чувствовал себя беспомощным, и ему уже до тошноты надоело это чувство. Он тонул в запахах и образах этого дома. Новизна была не просто захватывающей, она переполняла его, и ему пришлось закрыть лицо руками, чтобы не расплакаться перед ней. «Я просто хочу домой», — сказал он себе. Но дома больше не было.

Она вытащила из кармана сверток, ударивший недавно Энтони по ноге. Положив его на стол, она развязала бумагу.

— Вот. Повесь, пожалуйста, над входной дверью.

Он смотрел на древнего ангела, равнодушно глазевшего в ответ. В его спокойной, широкой улыбке читалось: Все хорошо. Я здесь. Теперь ты в порядке.

Энтони вышел вслед за тетей на деревянную террасу, сделал большой, глубокий, успокаивающий вдох и впервые в жизни ощутил запах розмарина, исходящий от покрытой песком земли, смешанный с ароматом диких роз, покрывавших наружную стену дома, и со свежим солоноватым морским воздухом… Он закрыл глаза, все еще держа в руках квадратную каменную плиту.

— А теперь открой вот это, — сказала Дина, вручая ему мешок, который взяла с собой из машины. — Там не очень много, но это все, что я смогла достать.

Энт уставился внутрь.

— Откуда?

— Из твоего старого дома. Я побывала там пару дней назад. Подумала, что нужно перепроверить, посмотреть, можно ли что-то спасти.

— Так это была ты! Вот откуда у тебя моя школьная форма!

Она кивнула. В глазах ее стояли слезы.

— Это вся одежда, что у тебя осталась, мой дражайший. Женщина из двадцать первого дома не выбросила ее. Сушила на веревке для твоей матери.

— Миссис Болл, она живет рядом с миссис Галлахер. У нее очень солнечный сад… — Энт медленно открыл мешок. На самом верху, завернутые в кусок ткани, лежали часы, подарок на Рождество от его родителей. У них был темно-синий кожаный ремешок, уже потертый, а стекло треснуло, но они все еще шли. Он поднес их к уху и услышал слабое, ровное тиканье, и впервые за много дней улыбнулся тете Дине с блеском в глазах.

— Мои часы! — сказал он. — Вы нашли мои часы.

Она кивнула. Дрожащими руками он вынул латунную дверную ручку со слегка погнутым длинным болтом, потертый экземпляр «Питера Пэна», покрытый карандашными каракулями и с приклеенными к обложке двумя пуговицами со стеклянными «алмазами»; у мамы в коробке со швейными принадлежностями было полно разных пуговиц. Потом он достал черную бархатную театральную сумочку, прошитую золотой нитью, внутри которой лежал такой же шарф. Кроме того, внутри лежали карточки из «Счастливых семей»: портной мистер Нить, мистер Пятно, сын Красильщика, и миссис Сажа, жена Трубочиста. Серебряная вилка с двумя безнадежно погнутыми зубчиками, и, наконец, чудом сохранившаяся фотография Энта с мамой в Брайтоне.

Он смотрел на фотографию, на ее веселое лицо и светящиеся глаза, на руки, обнимавшие его за плечи. Они улыбались отцу, делавшему снимок. Она прикасалась к этой фотографии, пользовалась вилкой, носила шарф, играла в «Счастливые семьи». Это было все, что от нее осталось. Что осталось от них обоих.

Пытаясь дрожащими руками застегнуть часы, Энт сказал:

— Вы нашли все это на развалинах дома? Как вы туда попали?

Каждый раз, когда они с друзьями пытались подобраться к месту бомбежки, их прогоняли рьяные члены Группы противовоздушной обороны и полицейские. Тетя Дина пожала плечами.

— Я — археолог. Я частенько карабкаюсь по руинам и нахожу там всякое. И когда я хочу, я умею быть убедительной. Правда пластична, и это можно использовать, но только в самом крайнем случае.

Часы показались ему тяжелыми после многих недель, что он их не носил. Он снова посмотрел на фотографию, и слезы защипали ему глаза.

— Ты знаешь что-нибудь из Шекспира? — спросила тетя Дина, прервав наступившую тишину.

— Отрывки.

Она перегнулась через перила крыльца и притянула к себе росток розмарина.

— Вот розмарин, это для воспоминания; прошу вас, милый, помните[85].

Она размяла между пальцев листья, формой напоминавшие иглы, и дымно-сладкий аромат проник в его ноздри.

— А теперь повесь этого ангела на место. Он присмотрит за тобой, как я тебе и обещала.

Энт потянулся и поставил фигурку на дверной косяк.

— Нормально? — спросил он.

— Мы сделаем там крючок, чтобы как следует все закрепить, — сказала она. — Ох, какой же ты высокий. И как похож на отца. Ему здесь очень нравилось. Думаю, ты мог бы ставить пьесы на этом крыльце по вечерам, как делал он.

Она посмотрела на ангела, глубоко вдохнув, и Энту показалось, что это вздох облегчения.

— Ну что ж, дорогой Энт. Вот мы и здесь.

Глава 11

Сентябрь 2014 года

Корд почти удалось проигнорировать звонок в дверь, раздавшийся в ее квартире ранним сентябрьским воскресным утром. Никто из знакомых больше не звонил в дверной звонок, как и на городской телефон, кроме случаев, когда мошенникам нужны были ее деньги и она, как всегда в таких ситуациях, кричала в трубку: «Как вам не стыдно выманивать у людей сбережения?! Как не стыдно?! Больше сюда не звоните!»

На самом деле Корд бы обрадовалась, если бы позвонил старый друг или кто-то, с кем она вместе пела много лет назад. «Как дела, Корделия? Вот нашел в записной книжке твой номер и решил позвонить…» Но знакомые никогда не звонили. Никогда. «Глупо на такое надеяться», — строго говорила она себе. И от этой строгости чувствовала себя старой, как, впрочем, и от множества других вещей. «Снэпчат», «Фейсбук», мемы. На прошлой неделе она заезжала в свой любимый музыкальный магазин в Кентиш-Таун[86] в поисках малоизвестной партитуры Брамса. Она ничего не нашла, да и какой смысл было покупать новую музыку для ее испорченного голоса? Выходя оттуда, она мягко прикрыла за собой дверь, которой посетители обычно хлопали. Снаружи мужчина, молча ковыряющийся в телефоне, облокотившись на до нелепости огромный и по-дурацки блестящий черный внедорожник, вдруг обратился к ней:

— Этот магазин просто обдираловка!

— О? — удивилась Корд.

— Да. — Он яростно жевал жвачку. Корд догадалась, что ему просто скучно. — Покупал здесь своему ребенку ноты для фортепиано, пока не вспомнил про «Амазон».

— Ужасно глупое отношение, — услышала она свой ответ, сказанный голосом Строгой Женщины. Он был моложе ее всего лет на пять, но все равно. — Там может быть и дешевле, но какова цена в долгосрочной перспективе? А?

Мужчина посмотрел на нее безо всякого выражения.

— Нет никакой долгосрочной перспективы. Этот магазин закроется через пару лет.

— И вам не все равно? — набросилась на него Корд.

Он выглядел изумленным.

— Конечно, все равно. Почему должно быть иначе?

— Почему?

Почему? Корд поразилась тому, как внутри ее вскипает злость. «Потому что все вокруг неправильно!» — захотелось ей выкрикнуть ему в лицо. Малый бизнес разоряется, годы и годы профессионального опыта испаряются, и все это из-за крупных корпораций. Лорелея, владелица магазина, точно знала, какая струна для контрабаса вам нужна, или какой медиатор подойдет к вашей гитаре, но нет, нет, профессионализм не имеет значения, если дешевле покупать в «Теско», или на «Амазоне», или черт знает где-везде, где решит этот идиот, управляющий хедж-фондом, что водит огромную машину, блокирующую узкие лондонские улицы и выделяющую мерзкий дизельный выхлоп, которым дышат дети…

Дыши, Корд.

В большинстве случаев она находила в себе силы внутренне улыбаться, когда замечала, что превращается в ворчливую каргу, остервенело бичующую виноватых.

«Возьмите-ка пакетик для дерьма вашей собаки, — говорила она с широкой улыбкой, догоняя удивленных собачников, чьи питомцы гадили на улице. — Вы, должно быть, забыли свой, поэтому в этот раз я не пожалуюсь на вас».

Или: «Пожалуйста, не кричите на официантку-не ее вина, что у них нет миндального молока. Непереносимость лактозы продвигается неуклонно растущей индустрией здорового питания. Если вам не диагностировали аллергию, коровье молоко вам не повредит. На производство миндального молока уходит безответственно много ресурсов».

Или: «Эта мазня превосходно дополняет железнодорожный мост. Надеюсь, вы не станете возражать, если я укажу вам на ваши орфографические ошибки. Я собираюсь сделать несколько фотографий, поэтому снимите, пожалуйста, ваш капюшон, чтобы было видно ваше лицо. Нет, туда я не пойду, спасибо большое».

Однажды, когда маленький невзрачный мужчина в синей куртке-бомбере и джинсах начал тереться о Корд в автобусе, она просто отпихнула его, потом взяла за руку, подняла ее вверх и громко объявила: «Внимание, на борту извращенец! Как насчет пойти домой и потереться там о дверной косяк, неудачник?»

Двадцать мучительных секунд тот стоял абсолютно неподвижно, после чего выбежал из автобуса на следующей остановке, обозвав ее «проклятой жалкой шлюхой», на что Корд, в свою очередь, проорала: «Да! Да, черт возьми, это так, и мне плевать!» («Извращенец?» — спросила ее подруга Налах в наступившей неловкой тишине.)

А Корд и правда было плевать. В какой-то момент своего существования она просто перестала чувствовать неловкость. Жизнь становилась труднее с каждым годом, и жалость к себе легко могла свести с ума.

Но в эту субботу звонок прозвонил снова после того, как она проигнорировала его в первый раз, а затем затрезвонил еще, так долго и с такой решительностью, что ей начало казаться, что металлическое дребезжание износится до дыр. Отставив кофе и перешагивая через груды бумаг на полу, Корд осторожно вышла в коридор и нажала на кнопку домофона.

— Да? — спросила она пустоту.

— А-алло? — отозвался тонкий голос.

— Представьтесь, пожалуйста, — безучастно сказала она.

— Это Корделия Уайлд?

— Кто это?

— Так вы Корделия?

— Черт возьми! — ощетинившись, сказала Корд. — Представьтесь, и я скажу вам, здесь ли Корделия Уайлд. И должна вас предупредить, что ответом скорее всего будет «нет».

Последовала пауза, после чего голос произнес:

— Я ее племянница. Меня зовут Айрис Уайлд. Она не видела меня много лет. Я дочь Бена и…

— Да, — сказала Корд, прислонив лоб к домофону. Внезапно ее горло болезненно сжалось. Она смогла продолжить. — Я знаю, кто ты такая. Что тебе нужно?

— Папа попросил меня прийти, — сказала она уже громче. — Он говорит, что вы не отвечаете на его звонки. Он сказал, что нужно попробовать зайти. И бабушка просила меня кое-что вам передать.

— Послушай, я…

— Тетя Корди, пожалуйста!

Тетя Корди. Даже спустя столько лет это имя от нее не отстало. Она заморгала, прогоняя выступившие на глазах слезы, и выпрямилась в полный рост.

— Заходи. Третий этаж. Заранее извини за беспорядок, — сказала она, нажимая кнопку домофона.

Все, чего Корд когда-либо хотела от своей семьи, — это забвения. Забвения и уверенности в том, что они не узнали ничего из тех вещей, что видела и знала она, — и не могли даже подозревать об этом. В ожидании звука шагов на лестнице она лихорадочно оглядывала свое жилище, впервые пытаясь оценить его глазами незнакомца, и не видела ничего похожего на ту солнечную, уютную, элегантную квартиру, куда она въехала так давно, привезя с собой столько счастливых планов на будущее. Теперь в ее квартире обои отклеивались от стен, в одном оконном стекле виднелась трещина, а все свободные поверхности были завалены мусором, приведенными в порядок обломками несчастной жизни жертвы патологического накопительства: высокими стопками газет и нотами той музыки, которую она больше никогда не споет. Корд ждала гостью и лихорадочно прикидывала, есть ли еще время, чтобы спрятаться.

Я могу подождать в шкафу, пока она уйдет.

* * *

Айрис и Эмили были близнецами. Обе блондинки, одна с прямыми волосами и родинкой на щеке, похожей на сердечко, другая со спутанными мягкими кудряшками. Но это было двадцать один год назад, когда им только исполнилось по восемнадцать месяцев. В течение нескольких лет после смерти их матери Корд исправно отправляла им подарки на день рождения и рождественские открытки с туманными обещаниями наверстать упущенное, и, когда они уже достаточно подросли, чтобы рисовать, получала в ответ их детские рисунки, похороненные сейчас где-то в шкафу или в ящиках буфета. Несмотря на это, с тех ужасных последних выходных в Боски она их не видела.

Корд уставилась на свою племянницу сразу же, как только та появилась в последнем пролете лестницы. Это была та, что с родинкой. Она больше не была блондинкой-ее короткие волосы стали теперь угольно-черными. Глаза девушки подчеркивала черная подводка, ее обувь, джинсы, несколько слоев футболок, жилет и джемпер были всех оттенков черного, серого и белого. Из всего этого цветом выделялась только кораллово-красная губная помада. По ее гибкой фигуре и тому, как открыто, почти до озорства, она подалась вперед, чтобы пожать руку тете, Корд поняла, что она как две капли воды похожа на свою мать. Это будет сложнее, чем она думала.

Всего пять минут назад я пила кофе, читая туристический раздел и представляя все эти места, куда я никогда не попаду. Я смотрела в окно, гадая, пришла ли уже осень. Я собиралась полежать в ванной, а потом прогуляться по Вест-Энд-Лейн и побаловать себя стейком. Я собиралась сходить на тот концерт в церкви…

— Хочешь кофе?

Девушка кивнула.

— О, спасибо.

Корд села и жестом пригласила сесть Айрис, смахнув со старого потертого плетеного стула несколько партитур.

— Молоко?

— А у вас есть миндальное молоко?

Корд подняла брови.

— Нет. Неужели ты не знаешь?… — Начала она, но, прикусив язык, оглядела племянницу и вдруг увидела, как та бледна и как трясется ее рука, поднесенная к губам. Корд тут же забыла обо всем и порывисто тронула девушку за плечо.

— О, Айрис, я очень рада тебя видеть. Ты такая взрослая. Конечно же, да… Как дела у Эмили?

— У нее все хорошо. Она в Лос-Анджелесе, учится там на сценариста. Она хочет быть, ну, сценаристом. — Она состроила неловкую самоироничную гримасу.

— Твой папа тоже там, верно?

— Он только что туда уехал. А Лорен здесь. Она… она работает над чем-то, — сказала она. — Знаете Лорен? Она его жена.

— Не знакома с ней, нет.

— Она очень хорошая. В прошлом году заново отделала дом. — Айрис откашлялась. — Она хочет и Боски отремонтировать. Бабушка ей разрешила, до того, как она… Бабушка любит Лорен.

Ей были в новинку новые члены семьи, новые отношения между ними. Она плохо помнила свою мать в качестве бабушки. Кажется, та была на удивление хороша: терпеливая, веселая, бесхитростная. Это была милая сторона маминого характера, ее приземленная шотландскость и отсутствие эго, так расходившиеся с ее красотой. Корд обнаружила, что схватилась за живот — настолько болезненным стал приступ воспоминаний. Было ли ей больно? Хорошо, что ей нравится Лорен. Надеюсь, Бен с ней счастлив. Все, что ему нужно, — это любить кого-то…

Головная боль, тошнота и смятение навалились на нее.

— Хорошо. — Корд поднялась с места. — Вы с отцом все еще живете в доме в Примроуз-Хилл?

— Да, я не могу позволить себе квартиру в Лондоне, а папа не хочет мне помогать до того, как я найду работу. Все нормально, мне повезло. К тому же их все время нет дома.

Корд помнила дом Бена в Примроуз-Хилл-просторную, но ветхую викторианскую постройку. Он купил его после первого брака, еще до того, как из района для людей с интересной работой Примроуз-Хилл превратился в район для людей с огромным заработком.

— Значит, ты там сама по себе?

— Ну, типа того. Иногда в подвале ночует его друг. Как его… Хэмиш? — сказала Айрис, допивая свой кофе. — Они с отцом знакомы… Ой, ой, тетя Корди, чашка! Вы разливаете кофе повсюду.

— О, как глупо с моей стороны. — Корд смахнула капли со своей юбки на ковер цвета грязи. Когда она въехала сюда двадцать пять лет назад, этот ковер подогнали по размеру в «Хэрродс». В те времена «Хэрродс» еще приносил пользу, например, там подрезали ковры. Она внимательно посмотрела на этот ковер в первый раз за много лет. «Ну он и грязнющий», — подумала она.

— Вы знаете Хэмиша? — с любопытством спросила Айрис.

— Знала много лет назад, — кивнула Корд.

Айрис не замечала ничего неладного.

— Мне и Эмили нравится Хэмиш. Он недавно развелся, и он слегка неудачник, но он милый. Когда он оставался в первый раз, он только и делал, что сидел в подвале, слушая французские песни о любви…

— Шарля Трене[87], — очень тихо сказала Корд.

— А вы и правда его знаете. Мне казалось, он говорил, что однажды виделся с вами. Но там был папа, и…

— Это было очень давно. Он актер. Он знал моего отца.

— О, а я думала, он бухгалтер, — озадаченно сказала Айрис.

— Хэмиш Лоутер?

— Ой, я и не знаю его фамилию, — сказала Айрис неопределенно. — Он бухгалтер, это точно, потому что в последний год он помогал бабушке с налогами и там возникли какие-то трудности. С вами все в порядке?

Корд заложила руки за голову, потягиваясь.

— Я в порядке. В таком случае это не он.

Она глубоко вдохнула, почувствовав огромную волну облегчения: бухгалтер Хэмиш не был очередным призраком, всплывшим из ее прошлого.

— Так, Айрис, все это очень хорошо, но я знаю, что пришла ты сюда не за чашечкой кофе. Зачем ты здесь?

— О. — Глаза Айрис расширились. Она неловко теребила сумку, стоявшую в ногах. — Папа… Папа сказал, что лучше зайти, чем звонить по телефону, потому что вы все равно не берете трубку. Я принесла вам кое-что.

Она начала опускать руку к сумке, но замерла.

— Сперва я должна сказать вам: бабушка очень надеется вас увидеть. По поводу дома. Надеется переписать его на вас…

— Я знаю, и я уже говорила им, что не хочу.

— Не хотите? — Айрис выглядела ошеломленной. — Как можно не хотеть? Это лучшее место во всем мире.

Лучшее место в мире. Корд старалась оставаться спокойной.

— Не могу объяснить. Я писала ей об этом.

Айрис бросила на нее быстрый взгляд.

— Да. Но она ведь при смерти. Вы… вы же знаете об этом?

— Да, я… я знаю.

Она подумала о том, когда в последний раз виделась с матерью, в Ривер-Уок, после того как умер папа. Алтея внимательно разглядывала себя в коридорном зеркале, похлопывая кожу под подбородком, когда думала, что никто на нее не смотрит. У нее образовались мешки под глазами, кожа стала морщинистой и пористой, словно кусок хлеба, оставленный на солнцепеке, а губы искривились книзу. Уже тогда она начала увядать. Встретиться с ней сейчас означало сидеть напротив нее и лгать ей в глаза об этих годах молчания.

Корд поняла, что ей невыносимо думать о маме. Эти мысли влекли за собой только боль и проблемы.

Придерживайся старого плана. Гораздо лучше, если она будет меня ненавидеть. Лучше, если вся вина останется только на мне.

Юное бледное лицо Айрис выражало презрение. Она сомкнула губы в тонкую нить.

— Как вы так можете? Я… я знаю из папиных рассказов, что вы все обожали это место. Папа говорит, что вы были самой счастливой девочкой на свете.

Корд встала и подошла к окну. Сквозь немытое окно она смотрела на город поверх крыш Западного Хэмпстеда.

— Айрис, — сказала она. — Я на самом деле не могу тебе всего объяснить, но я не хочу иметь никакого отношения к Боски. Или к семье. Прости меня.

— Но вы же посылали нам подарки ко дню рождения. — Лицо племянницы вспыхнуло под слоем косметики. — Папа сохранил каждую поздравительную карточку. Зачем вы это делали, если не хотели иметь с нами ничего общего?

— Не знаю. Наверное, я хотела, чтобы вы знали, что я еще… еще жива. — Она переплела пальцы. — Что если бы все сложилось иначе, то я была бы рада…

— Если бы все сложилось иначе, вы были бы рады нам в своей жизни? — Айрис издала смешок. — Но вы не говорите, что именно должно было…

— Я не могу.

— Почему не можете? — продолжала допрашивать Айрис. — В смысле, неужели это так плохо?

Корд потерла переносицу.

— Мы выросли с верой в то, что они боги, что наша жизнь идеальна. А потом он все разрушил. Все. Прямо там, в доме. Поэтому я и не могу туда вернуться.

— Что же он сделал? — спросила Айрис упавшим голосом. — Боже. Он вас… Вы… Он делал вам плохо?

— Нет! — сказала Корд и задумалась. — В некотором смысле да. Но не так, как ты думаешь. Ничего подобного.

Она подошла к Айрис.

— Дорогая, лучшим вариантом — клянусь, наилучшим из всех — будет тот, в котором мы оставим эту тему. Пожалуйста, не дави на меня, потому что иначе мне придется попросить тебя уйти, а я этого не хочу, — сказала она умоляющим тоном. — Ну что, показывай, что ты принесла.

Лицо Айрис побелело еще сильнее, чем раньше. Она подняла сумку на колени и достала сверток, туго завернутый в кусок ткани.

— Вот. Она хочет, чтобы это осталось у вас. Она передала это папе на прошлой неделе. Они нашли это во время оценки дома и подумали, что лучше передать вам.

Она взяла сверток и развернула его, оборачивая ткань вокруг руки, словно бинт. Частички материи отваливались и падали на пол с необычно громким стуком. Она достала небольшую терракотовую панель и увидела ангела, который висел над входной дверью все эти годы, с огромными глазами, большими пышными крыльями и двумя совами.

— Ну здравствуй, — сказала она ангелу.

По ее спине пробежал холодок. Глубоко запрятанные воспоминания вдруг начали яростно трепыхаться в ее голове.

— Знаешь его значение? — наконец спросила она. Айрис пожала плечами. — Конечно же, не знаешь. Твоя мать знала. Она понимала.

Она аккуратно поставила панно на стол.

— Что понимала?

— Что дом проклят. Ангел должен был принести нам всем удачу, но не принес и не уберег нас.

— Откуда вы знаете? — спросила Айрис.

«Она считает, что ты свихнулась», — подумала Корд.

— Не знаю. Не помню. — Она слегка постучала пальцами по голове. — Видела во сне? Он… Его там не было, вот в чем дело. Когда я была маленькой, его там не было, а потом в один прекрасный день он появился. Ангел был папин. Двоюродная бабушка подарила.

— Простите, но я все равно не понимаю, — вежливо сказала Айрис.

— Нет-нет, ты и не должна понимать, — пробормотала Корд. — Зато твоя мама знала. Мне кажется, это ее и убило.

— Моя мама совершила самоубийство, — сказала Айрис тоном, лишенным всякого выражения.

— Я знаю, — сглотнув, сказала Корд. — Я была там.

Ангел, казалось, внимательно рассматривал ее.

— Я ее очень любила, знаешь ли, — начала было она.

— Любили? — тихо спросила Айрис.

Корд кивнула, глядя в пол.

— Знаю, ты это постоянно слышишь, но она и правда была ни на кого не похожа. Когда у нее родились близнецы, я подумала, что это естественно, потому что только две дочери могли адекватно воспроизвести всю сложность ее… Ее… — Она осеклась. — Прости, я не могу правильно это объяснить.

Судя по выражению лица, Айрис жаждала продолжения.

— Вы уже это делаете. В смысле, объясняете. Больше никто о ней не говорит.

— Твой папа…

— Да, но теперь он счастлив с Лорен. Не знаю, был ли он счастлив с моей мамой. — Айрис поджала губы, от чего стала выглядеть совсем юной. — Я просто хочу, чтобы кто-то побольше рассказал мне о ней. Папа не рассказывает, а бабушка уже многого не помнит. Вы наш единственный другой… — Она осеклась, наклонив голову.

— Твой отец был с ней счастлив, Айрис. Я это знаю.

— Правда?

— Конечно. — Корд продолжала, отринув все свои опасения. — Что еще тебе рассказать? Ей нравился Стинг, когда он еще был в «Полис»[88], а не после, когда он стал весь из себя серьезный. Боуи. И «Бриолин»[89]. В смысле, фильм, а не средство для укладки. Мы все его любили. У твоего папы была кожаная куртка, в которой он выглядел как Дэнни Зуко…

Она улыбалась.

— Но больше всех она любила Кейт Буш[90]. А еще маршмэллоу, могла съесть их целую пачку. Она была меньше меня и Бена. Ее волосы были длинными, густыми и блестели на солнце, словно она носила накидку. Она походила на фею. Она читала быстрее, чем кто-либо, кого я знала. И была очень, очень, очень умна, папа тебе об этом рассказывал? Ты такая же умная?

Айрис пожала плечами, глядя в пол.

— У нее было тяжелое детство, отец ужасно с ней обращался, поэтому каникулы она проводила с нами. Она была счастлива, по крайней мере тогда… — Корд почувствовала во рту едкий металлический привкус и сглотнула. — Нет, не могу. Прости, больше я ничего не смогу сказать.

Бледное лицо племянницы посерьезнело.

— Я просто хочу знать…

Корд прервала ее и снова сглотнула, гадая, не больна ли она.

— Я бы с радостью была той, кто тебе нужен. Но не могу.

— Наверное, очень печально быть вами, — сказала Айрис срывающимся голосом. — Жалкая жизнь: ни с кем не видитесь, и карьера не удалась, если верить папе. Вы очень эгоистичны. Папа говорил, что, став певицей, вы изменились. Папа говорил, вы такой не были. Ну и ладно. Да пошли вы!

Она держала руку так, словно действительно собиралась показать Корд средний палец, но вместо этого вяло взмахнула ладонью. Ее маленькое бледное лицо исказилось печалью. Она вышла из комнаты, а потом и из квартиры, напоследок громко хлопнув дверью.

Корд, казалось, много часов просидела в старом знакомом углу, ничего не делая, лишь слушая звуки города, доносившиеся через открытое окно, словно белый шум. Она думала. Наконец, она встала и включила лампу — время было уже предвечернее — и споткнулась о кучу материала, в которую риелторы завернули ангела. Среди ткани виднелось что-то еще. Корд подняла ее, и оттуда выпали кусок картона и книга.

Название гласило: «Дневник наблюдений за Дикими Цветами Великобритании». Это была детская книжка с изображением кучно растущих лютиков и ромашек на обложке. На задней обложке сохранилось что-то вроде крепления для папки, как у рабочей тетради. Кажется, мама купила ее им в подарок в «Вулворте» за день до их отъезда из Боски, чтобы детям было чем заняться в дождливую погоду… Она продолжала разглядывать ее.

Тетрадь была заклеена потрескавшимся высохшим скотчем.

Трясущимися руками Корд отлепила еле державшийся скотч и открыла тетрадь.

Дневник наблюдений за Дикими Цветами Великобритании

Мадлен Флэтчер

ЭТО СЕКРЕТНЫЙ ДНЕВНИК

Корд перевела взгляд с каменного ангела на потертую старую тетрадку.

— Эх вы, двое, — прошептала она. — Эх вы!

Она прекрасно понимала, что найдет в дневнике, даже не открывая тонких отсыревших страниц. До того, как их пути разошлись, они с Мадс были близки настолько, что не оставалось ничего, чего бы она про нее не знала. Ей не требовалось читать дневник, чтобы снова пережить все, что произошло. Но ангел… колючий привкус во рту, похожий на песок, росток давно похороненных воспоминаний, пытающихся снова пробиться на поверхность… Вы — Дикие Цветы. Не забывайте об этом.

Она так долго смотрела на тетрадку не моргая, что ее глаза пересохли. Она осторожно взяла ее дрожащими руками, словно та была тысячелетним манускриптом и могла рассыпаться в прах.

Пришло время вернуться назад, осознанно пройти через короткую и грустную жизнь Мадс, полную боли и предательства. Корд пролистнула несколько страниц и прищурилась, разглядывая мелкий и неразборчивый почерк, оставшийся детским, даже когда его обладательница повзрослела, словно и не прошло всех этих лет. Она моргнула, пытаясь сосредоточиться, и позволила страницам открыться там, где им захочется. «1981». То лето, когда она прогнала Мадс, лето, когда по-настоящему начались их взрослые жизни, хотя Мадс и Бен поняли это куда раньше ее…

Сердце Корд бешено стучало. Она съежилась в углу дивана. Все вокруг померкло, кроме мягких пожелтевших страниц, исписанных паутиной букв. Слова, написанные Мадс, надежно въелись в бумагу и все эти годы ждали, когда же Корд их прочтет.

Глава 12

1 августа 1981 года

Дневник наблюдений за Дикими Цветами Великобритании

Привет, Дневник! Каждый год я думаю, что тебя здесь уже не будет, и каждый год ты по-прежнему здесь. Это так странно, что потребовалось больше 300 дней, чтобы просто продолжить с того места, где я остановилась — просто добавить еще пару строчек. 1980. Большую часть времени я была слишком озабочена своими наблюдениями и еще кое-какой чепухой в школе, но когда я думаю про прошлый год, я вспоминаю вовсе не об этом. Я вспоминаю лето, и как мы с Корд ходили в одинаковых тонких рубашках из «Литлвудс»[91], и как часами торчали на крыльце пляжного домика, слушая «Рэдио Уан Родшоу»[92], и конечно, как в один прекрасный день отгадали все-все из «Битз энд писэз»[93]! В этом году, судя по письмам и телефонному разговору с Корд, наступит время «Полис». Ей нравится Стюарт Коупленд, а мне Стинг. Хотя мне больше по душе Кейт Буш, а Корд совсем ее не любит. Я пыталась склонить ее послушать записи Кейт, но она ни в какую. А меня, если честно, уже подташнивает от «Лунной прогулки».

Между прочим, Бену тоже нравится Кейт Буш. Я слышала, как он упоминал ее в разговоре. Мне тогда было пятнадцать, а теперь почти семнадцать. Теперь я еще взрослее.

Знаешь, дневник, когда я не могу уснуть в школе, я думаю о том, что ты лежишь здесь, под домом в своей жестянке, закутанный, в безопасности. Мне так нравится думать о тебе в течение года, знать, что ты ждешь меня, что ты единственный, кому я могу все рассказать. Девчонки в школе считают меня чокнутой. А я не чокнутая.

Так хочется, чтобы тетя Джулз снова оказалась здесь и поинтересовалась, как у меня дела.

Я так по ней скучаю. Я не могу даже сказать насколько, потому что тогда она останется, и я знаю, что она хотела бы вернуться в Австралию. Она по горло сыта этой страной. Она ненавидит Миссис Тэтчер. Она хочет, чтобы снова было солнечно. Она приехала, только чтобы приглядывать за мной, и вот я взрослая. Ну, почти. Я так скучаю по ней и…

Они помешали мне! Я сидела на крыльце и писала, когда они приехали. Мы долго болтали и гуляли по пляжу. Корд все так же громко реагирует на любые изменения, как то: Харрисоны покрасили входную дверь в красный цвет, водоросли разбросало по всему берегу, а рядом с Биллз-Пойнт повалило большое дерево. Я быстро забежала с ними в дом, а потом ушла в Бичез, чтобы не путаться под ногами, пока они распаковывают вещи. Я все еще немножко побаиваюсь, что я им мешаю и что они не хотят, чтобы я тут появлялась.

Но вот что я заметила.

Воздушная юбка Алтеи с цветочным узором — из магазина на Бич-Хэм-Плейс[94], я слышала, как она сама говорила это. Золотой оттенок ее волос стал еще насыщеннее, она явно их покрасила.

Полусапожки Корд купила в C amp;A[95], и они очень стильные.

Бен читает «День триффидов» Джона Уиндема[96], их я посоветовала ему в письме, и это здорово.

Тони приехал через два дня после того, как закончились показы его пьесы. Он сказал мне, что это «Чайка», которую, наверное, мне стоит прочитать, хотя она написана русским и депрессивная. Но все-таки лучше я прочитаю. На всякий случай. Причина всегда одна — на всякий случай.

Напоминания:

Расслабиться в их компании и ПЕРЕСТАТЬ сходить с ума. Тебе уже шестнадцать, и ты, возможно, самая умная девочка в своем классе, а может, и во всем потоке.

Королевская свадьба[97]:

Вот от нее-то я сходить с ума не собираюсь, в отличие от всех остальных этим летом. Лично я считаю, что ее платье выглядело глупо и вообще странно носить шлейф такой длины. Представьте, если ей понадобится немедленно бежать от пожара — что она будет делать? Но когда я сказала об этом в доме у Гвендолин, все были в ужасе. Гвендолин заявила, что я веду себя непатриотично, и я чуть не захлебнулась от смеха. У мамы Гвендолин в кухне даже висит портрет Королевы. Так или иначе, надо показать им памятную серебряную монету, которую мне подарил папа — совсем непохоже на него, но ему кто-то дал ее на работе, и он вручил ее мне. Она лежит в голубом пластиковом футляре («ТиЭсБи», не «Мидланд»[98], у «Мидланд» футляры черные), и она очень большая и толстая, и я хочу потратить ее, потому что она стоит 25 пенсов, но все почему-то против моей затеи. Я пыталась заплатить ею за мороженое вчера в магазине, но они сказали, что нехорошо использовать для этого памятную монету. Я не могу признаться Диким Цветам, что добиралась сюда сама и остановилась в нашем доме и что у меня не было денег, пока они не приехали. Потому что уж лучше я буду ждать их в Боски одна и без денег, чем сидеть у отца с тикающими часами, боясь, что он снова вернется злой как собака… Эх, как же я скучаю по тете Джулз. Когда подрастешь, не будь стадом, как другие, говорила она. Да ведь только каждый из нас когда-то — стадо.

2 августа

Они уже здесь, так что еще напоминания:

Бен может не захотеть поцеловать тебя, поэтому сама постарайся, чтобы это случилось. Ты-то хочешь его поцеловать?

(Да.)

Бен изменился, я могу сказать это наверняка, хотя видела его всего один день.

Он ненавидит Тони, и я пыталась поговорить с ним об этом вчера. Он говорит, что видит его насквозь. Я знаю, что Тони слаб, но отчасти поэтому он мне и нравится. Он заставляет тебя чувствовать себя человеком. Корд такая же. Иногда они довольно эгоистичны и любят внимание, но на самом деле им нужно, чтобы их любили и говорили, что они поступают правильно. Я это знаю, но Бен смотрит на это не так, как я.

И Алтея другая. Слава наконец изменила ее. Она уже не так весела и все больше думает о себе и своей внешности. Она вечно на диете, и я уверена, что все это ей уже не нравится так, как раньше. Я вырезала интервью с Алтеей из «Гуд Хаузкипин». Его сделали в их доме у реки, там есть фото, где она сидит, раскинувшись в кресле, в шелковой рубашке с бантом на шее и шелковых брюках. Комната просто очаровательна, большие окна, повсюду семейные снимки, картины на стенах, позолоченные канделябры, обои все в цветах. Как Боски, но только элегантнее. Я была в их лондонском доме всего раз. Я глазела и глазела на фото, чтобы впитать их все. Да, Алтея стала обаятельнее, когда созрела, но теперь она уже не выглядит такой счастливой, как раньше.

И наконец-то Корд — я улыбаюсь, когда пишу это. Мой дорогой Дневник, это так здорово — снова ее увидеть. Она все такая же, и ее слишком много в эти дни, но каждый из них того стоит. Я могу греться весь остаток года, проведя в ее солнечной компании всего несколько недель. Она интересуется, как у меня дела, и хочет знать все на свете, а я лишь хочу, чтобы она говорила или пела… это так странно, что я часто не знаю, что сказать, что у меня нет никого и ничего, кроме них — только учеба в школе. Наверное, я должна лучше изучить сама себя (шутка только отчасти — вдруг и правда должна?).

Пока, Дневник х х х

3 августа

Я люблю Диких Цветов очень крепко, но я все время забываю, что привыкаю к ним из года в год. Я как горошина, отбившаяся от стручка, — так тетя Джулз однажды назвала меня, и это правда. Каждый год я провожу столько времени, мечтая о них, и реальность становится слегка ошеломляющей. Иногда мне кажется, что они рвут себя на куски этими внутрисемейными битвами, которые я не очень понимаю. Возможно, потому что я старше, я замечаю их лучше. Тони и Бен. Бен и Алтея. Корд и Алтея. Алтея и Тони.

Они ругаются из-за того, что Корд идет учиться — она уже рвется на учебу, а они хотят, чтобы она закончила школу. Или эта история с приходом друга Тони Саймона на обед: Алтея не хочет, чтобы он приходил, а Корд говорит, это потому, что у них был роман несколько лет назад. А еще Тони по-прежнему в ярости из-за платья, которое Алтея надела на его посвящение, и называет его непристойным. Какой-то член парламента даже поднимал вопрос в Палате общин по поводу дресс-кода для женщин, выполняющих официальные функции. Господи, КАКАЯ ТРАТА ВРЕМЕНИ. Ладно, оно слегка коротковато, ну и что с того?

Тони сказал, что Алтея украла внимание, которое должно было достаться ему, в день его посвящения в рыцари. Это было 3 недели назад, и даже я, человек, который никогда не сомневается в правоте Тони, полагаю, что на этот раз он вел себя как ребенок. Корд на его стороне — конечно. Бен на стороне Алтеи, хотя и сказал, что она ничем не лучше отца.

Девчонки из школы сгорают от любопытства, так хотят знать, какая Алтея. Мы продолжаем смотреть «Х-Хилл» каждую неделю, пусть в последние три недели он и пошел под откос. Я ничего не говорю, чтобы не удовлетворять их любопытство, и мне это нравится. Я люблю секреты. Я собираю летние воспоминания, чтобы перебирать их самой, когда они мне понадобятся. Подложки по бокам старых картин. Футболка Корд с улыбающимся солнцем. Лица королей и королев на липких старых картах, которыми мы играем в «скачки с дьяволом»[99], когда за окном сыро. Новые кружки, из «Хэбитат»[100], коричневые с зеленым, ужасно роскошные. Вкус «Бенсон и Хеджез»[101], который мы с Беном курим. (Мы покупаем их, потому что «Бенсон» — «Бен Сон» — потому что Бен продолжает смеяться над этим. Не хотел бы я быть его сыном, повторяет он.)

Это как открыть банку, в которой кто-то спрятал солнечный свет. Или как пробудиться от спячки с первым солнцем. Я думаю о том, что происходит сейчас, весь конец года. Тетя Джулз говорила, что вещи утрачивают магию, что они не могут быть волшебными всегда. Что Рождество не длится вечно. Но для меня — с ними — длится.

5 августа

Бен, Корд и я ездили сегодня на автобусе в Суонидж. Бен ходил в кино на «Битву титанов». Все, что он делает, — это смотрит фильмы и говорит о фильмах! Мы зашли за косметикой, и Корд купила отвратительную помаду под названием «Розовая норка», она видела ее еще в Лондоне и насобирала на нее деньги, которые ей дарили на день рождения, и я не могу сказать, что цвет ей не подходит, ведь она так радуется, что купила ее. Помада ей совсем не идет, а еще Корд просто выпячивает губы и обводит их вокруг, думая, что так и надо, — ни зеркала, ни практики. И она завязала с «Полис». Ее музыкальный вкус стал еще хуже, чем в прошлом году. Если честно, он просто чудовищный. Теперь она без ума от Шейкин Стивенс, Оливии Ньютон-Джон и Элейн Пейдж! У нее даже есть сингл «Мемори» из «Кошек»[102]! Я пытаюсь заставить ее слушать наконец остальных. Нам обеим до сих пор нравится АББА, и мы разглядываем их фото, хотя они и сдали в этом году. Мы можем петь «Один из нас» вместе и даже не фальшивить, ну, или по крайней мере я просто мычу мелодию, а она поет. У нее действительно приятный голос. Иногда мне хочется плакать, когда мы поем… это так красиво. А любовь — и правда ужасная штука, честно.

(Но «Мемори»… ни за что. Хотя, когда мы его слушаем, все равно приходится притворяться, что он мне нравится.)

Корд выглядит моложе, чем я, и совсем не разговаривает о мальчиках. Я думаю об этом так: она предпочитает держать свои чувства при себе, а во мне столько нерастраченной любви, она копится внутри, как монетки в свинке-копилке, и я очень хочу поделиться ей с кем-нибудь. Я будто Барышников. У меня была его фотография в школе, и она разрешила мне повесить еще одну над нашей кроватью. Он красавчик. И Адам Энт[103] тоже. А еще мне нравится

Ее волосы стали намного лучше в этом году (косички исчезли, локоны отросли и красиво завиваются), и она немножко похудела и загорела. В прошлом году она была ужасно пухленькая (все без конца твердили про «младенческий жирок»), но, кажется, в этом году дела пошли на лад. Я, конечно, ни за что не скажу ничего такого Корди, тем более она все равно очень красивая — чего только стоят ее глаза, точно такие же, как у отца, серебряно-серые, ужасно серьезные и с пышными темными ресницами и бровями. На самом деле Корд нет особенного дела до того, как она выглядит. Ей, конечно, нравятся и помада, и тени, и разная другая приятная мелочовка, но она никогда не будет торчать часами перед зеркалом. Особенно она красива, когда улыбается или смеется (а делает она это все время), но ей куда интереснее петь, чем болтаться по магазинам. Она бы пела весь день, если бы ей только дали, но так нельзя, потому что можно испортить голос.

Интересно, каково это быть Корд, которая точно знает, чем хочет заниматься и у которой вся жизнь уже расписана на десять лет вперед? У меня перед глазами такая картинка: Корд — звезда, певица с мировым именем, жена красавчика-дирижера, живущая в огромном поместье, окруженная толпою детей и слуг, — дает большой концерт на следующей Королевской свадьбе, где женится уже принц Эндрю.

10 августа

К Алтее и Тони на пару коктейлей заглянули друзья-актеры, которые играли в какой-то старой пьесе с Тони, а теперь остановились в Стадленде[104], а еще их друг Саймон и его жена и двое старых друзей Алтеи, какие-то жуткие бывшие модели. Глубокая ночь. Мы мешаем гостям джимлеты[105]. Вдруг на ступеньках крыльца появляются две незнакомые женщины и просят у Алтеи автограф! Алтея, конечно, расписалась, но Тони был явно не в восторге. Сказал, что им не следует никого беспокоить. А Алтея ему: ты им не нужен, милый, им нужна я. Гости потом долго над этим смеялись.

Еще факты:

У Тони новая футболка от «Остин Рид»[106]. Отличная! Вообще-то их три: клетчатая, зеленая и коричневая.

Еще есть новая соломенная шляпа, которую, по его словам, он купил где-то рядом с отелем «Риц». «Как-нибудь, когда ты будешь в городе, я отведу вас с Корд выпить чаю в „Риц“». Он сказал это вчера — думаю, чтобы позлить Алтею после ночных гостей. Насколько я знаю, после этого был большой скандал.

У Алтеи множество красивых головных платков, которые она завязывает таким хитрым образом, что только маленькая полоска ее золотисто-рыжих волос остается снаружи. Она читает «Принцессу Дейзи». (Nota Bene: прочитать тоже?)

Миссис Гейдж сегодня делает сэндвичи с коронационным цыпленком[107], чтобы мы могли взять их с собой на завтрашний пикник в Уорбэрроу-Бэй. Я сказала ей: «Вы делали такие же бутерброды для пикника в прошлом году».

А она: «Нет, не делала».

А я: «Нет, делали».

А она (противно так): «Ничего ты не знаешь. Не делала, и все тут».

Но я-то знаю. Я это записала. Я все записала. И о вас, миссис Гейдж, я знаю и то, что, когда вы были маленькой, вы страдали косоглазием и ковыряли в носу. Тони и тетя Джулз и папа прозвали вас Элиза Праудфут[108] и не хотели с вами играть. Видите ли, тетя Джулз все это прекрасно помнит и рассказала мне. Она была тогда влюблена в Гэри Купера, и Алтея называла ее Гэри. Интересно, знают ли остальные Дикие Цветы об этом и есть ли им до этого дело? Нет, она всегда была для них Гэри. Один раз миссис Гейдж видела, как тетя Джулз плачет, спрятавшись у живой изгороди, потому что с ней случилось что-то ужасное, и она отругала ее, и сказала, что та это заслужила. Сдается мне, я больше никогда ее не увижу.

13 августа

Сегодня я поцеловала Бена. Как надо, как целуются взрослые.

Точнее, я позволила ему поцеловать меня. Я сто лет собиралась с духом — хотела узнать, каково это. И я позволила ему пощупать мой лифчик. Мы были у пляжного домика, и Корд не захотела курить из-за голоса, так что она вошла внутрь, а мы остались еще на чуть-чуть, и я стала флиртовать с ним, чтобы посмотреть, будет ли он тоже флиртовать. Это так просто — управлять мальчишками, надо только знать как. Уж чему-чему, а это я хорошо поняла!

Потом я подалась вперед и позволила себе слегка потереться о него. А потом погладила его по руке и сказала «спасибо».

У Бена то и дело эрекция — какой же он все-таки еще мальчишка, даже несмотря на куртку а-ля Я Такой Взрослый, которую он купил на каком-то рынке в Камдене. Я уже изучила, когда у него стоит — он сразу начинает прикрываться диванной подушкой, или номером «Бизер», или «Дэнди»[109], которые всегда где-то под рукой, что очень мило, потому что кто еще в таком возрасте читает малышовые комиксы?

Мы целовались минут 10. Спустя какое-то время стало скучно. Он нервничал так, что руки тряслись, но продолжал облизывать меня и мое лицо. Сказал, что ему нравятся мои тени (подводка). Шептал «спасибо». И мне почему-то стало грустно. Не знаю почему.

Он так мне нравится, но теперь он другой. Теперь он взрослый.

Странно, но, пока мы это делали, я думала только о Корд и о том, как она рассердится, если застанет нас. Не знаю почему, но я уверена — ей не хотелось бы, чтобы мы целовались. Бен пытался уговорить меня прилечь на кушетку в пляжном домике, но я притворилась оскорбленной и отказала ему. Мне бы хотелось сделать это с ним, но я не собираюсь терять девственность так. Конечно, может, это и неплохой способ покончить со всем, но я не уверена, что уже готова получить удовольствие. Так что пока я сказала «нет».

Бен такой милый. Сказал, что я стала первой девушкой, которую он поцеловал. Я удивилась: серьезно? Это твой первый поцелуй? (У меня он уже третий, еще были парень на танцевальном вечере в Клифтон-Колледж и кое-кто на рождественской вечеринке у Бетан). Он пробубнил что-то, чего я так и не поняла, — что-то о других временах и новой жизни. Иногда он ведет себя странно и уходит в себя. Он попытался взять меня за руку на пути назад, но я не согласилась — вдруг нас увидят? Но я ответила, что встречусь с ним завтра.

18 августа

Теперь мы с Беном держимся за руки, когда прогуливаемся по пляжу — за спиной у Корд, чтобы она нас не поймала. Иногда, на качелях у крыльца, мы трогаем друг друга под одеялом — но только если уверены, что нас никто не видит. Мне это нравится: теперь и у нас секреты, а не у одной только Корд. Корд командует мною еще больше, чем раньше, а я задаюсь вопросом: что было бы, если б она все узнала?

Сегодня мы ушли по пляжу далеко-далеко, туда, где причаливают паромы. Целый час мы просто болтали о всяком. Когда мы были уверены, что никто нас не увидит, мы держались за руки. Мы сидели на пляже, опустив ноги в воду. Наши туфли соприкасались. Бен гладил меня по лицу, а я держала его за руки и рассматривала пальцы — точнее, обрубки — в тех местах, где они когда-то были. Я целовала его руку и обрубки, целовала и терлась о них щекой. Я чувствовала, как под кожей стучит его пульс.

Мы оба знали, что у нас отпускной роман, как у леди в колонке советов «Вуменс Оун»[110] миссис Гейдж — той, что встретила испанского официанта. Корд нравится читать эту колонку вслух, и мы все время шутим о ней.

Сейчас я бы с ним «переспала». Теперь я думаю о нем больше, чем о других. Даже больше, чем о Тони, хотя тот был моим героем всю мою жизнь. Теперь-то я вижу, что он просто старичок.

У Бена красиво горят глаза, когда он улыбается. У него большие ладони, а еще он куда выше, чем я представляла — когда мы лежим на диване в пляжном домике, его ноги упираются в стену. Когда он на мне, его светлые волосы закрывают ему лицо. У него загорелые руки с маленькими белыми пятнышками на них. Полоска пушистых светлых волос сбегает от пупка к паху.

28 августа

Эти упражнения в письме могут скоро закончиться, потому что они меня нашли. Все кончено, и это, наверное, последний раз, когда я пишу в тебя, Дневник.

Я нарисовала ручкой букву М на руке. Я обвожу ее несколько раз в день. Она растет день ото дня.

Господи, как же я ненавижу себя.

М — Мадлен. Мрак, мерзость, молчание.

Когда я вернусь в школу, я возьму нож и выцарапаю букву как следует. Тогда останется шрам, на который я буду смотреть и произносить, снова и снова: «Ты наказана за ошибку».

Все разрушено.

Тони сошел с ума — думаю, у него болезнь мозга. Бен был груб с ним, но Тони схватил его за руку и ударил, а ведь Бен теперь едва ли не больше его. (Он качался в школе. Сказал мне об этом накануне вечером в пляжном домике. Сказал, что это потому, что в прошлом его толкали те, кто старше, и он больше этого не хочет.)

Бен прихватил немного виски. Я уже пробовала виски — одна из девчонок в школе пронесла немного в бутылке из-под косметики. Бен поднялся в гостиную ночью, когда все уже спали, и выпил огромный стакан, опьянев вдрызг, и его рвало на крыльце. Тони услышал шум, поднялся и нашел его. Думаю, Тони и правда вел себя с ним ужасно. Он разбудил всех — так орал на него. Говорил, что он слабак и посмешище и никогда не превратится из жалкого мальчишки в настоящего мужчину. И все в таком духе — множество ужасных вещей, которые мы слышали от него впервые. Алтея кричала на Тони, Тони кричал на Алтею и оскорблял ее. Корд кричала на них двоих, а Бен просто стоял рядом, сложив руки, пошатывающийся, бледный, жалкий. Пахнущий рвотой (не очень-то приятно). Но Тони, конечно, был просто в ярости. Красное лицо, налитые кровью глаза, желваки ходят ходуном. После этого я его больше не люблю. Бен сказал, что он просто попробовал что-то новое и извиняться не собирается. Он сказал, что Тони даже ни разу не поинтересовался, каково ему было после побега, что ему просто плевать на всех, кроме собственной персоны.

А потом он показал на отца и сказал:

— Жду не дождусь того момента, когда мне не придется больше притворяться.

— О чем, черт возьми, ты говоришь? — спросил Тони и вытаращился на него.

— Ты знаешь, о чем, Тони, — сказал Бен.

Тони прикрыл лицо рукой, словно защищался от Бена.

— Дорогой, прекрати. Прошу, прекрати, — сказала Алтея, но я не поняла, к кому она обращается.

Тони принялся орать, мол, все это ему уже осточертело. Мол, никаких гостей больше этим летом, никаких людей, шарахающихся вокруг, это его дом, и он не потерпит, что она выставляет его дураком…

На следующий день мы с Корд и Беном ускользнули из дома пораньше — отправились на холмы, чтобы устроить пикник. Алтея уехала в Лондон на прослушивания для пьесы. А вечером, когда мы втроем сидели в пляжном домике, Бен сказал мне, что вскочил посреди ночи из-за того, что плохо спит по ночам. Он сказал, что ненавидит спать один и мучается кошмарами, и поэтому больше не возражает против пансионата, где делит комнату с двумя другими парнями. (Так что теперь я еще и причина его кошмаров, ведь если бы я не осталась с ними, он спал бы в одной комнате с Корд. Когда она рядом, он всегда в полном порядке.)

Другая причина, по которой я ухожу рано и помечаю себя, намного хуже. Это 2) Корд застала нас. Она оставила меня и Бена одних покурить в пляжном домике (странно, но наказания для Бена не последовало, словно Тони понимал, что зашел слишком далеко), а потом, видимо, подождала за домом, чтобы через пять минут ворваться и поймать нас с поличным.

В этот раз я наслаждалась, что случалось со мной все чаще. Днем я фантазировала о том, как он прикасается ко мне, как целует меня все жарче и жарче, и наконец дни стали тянуться невыносимо медленно в ожидании темноты, когда мы снова будем вместе. Той ночью мое отношение к нему переменилось. Я впервые увидела, что передо мной совсем другой человек. Не мальчишка, с которым я когда-то играла. Я так хотела, чтобы он меня целовал — мы оба хотели. Я хотела прижиматься к нему, вжиматься в его тело, гладить его кожу, чтобы чувствовать, понимать, как далеко мы могли бы зайти.

Его рука была у меня под юбкой, и я позволила ему погрузить один палец внутрь меня. (Было о, кей, но мне больше нравятся поцелуи и прикосновения, чем игры с пальцами.)

Итак, Корд не то чтобы в полном смысле ворвалась к нам — все было не так драматично. Она просто открыла дверь, и мы полулежали на кушетке. Я увидела ее первой. Через плечо. Я увидела выражение на ее лице, и теперь я буду помнить его всю жизнь. Она выглядела так, будто не понимает, что происходит. Будто не может поверить собственным глазам. Две маленькие морщинки пролегли между ее бровями. Она спросила:

— Что тут такое? Чем вы занимаетесь?

А я расхохоталась. И, если я о чем-то и буду жалеть до конца своей жизни, так это об этом смехе. Но я была так напугана выражением ее лица и тем, как она посмотрела тогда на меня. И я ответила:

— Ничем.

— Вы — пара?

Я сказала, что нет, одновременно с Беном, который сказал «ДА», очень громко. (Думаю, нам следовало бы предварительно обсудить все это.)

Я сказала:

— Корд, ничего не изменилось.

Но она просто ответила:

— Нет, изменилось. Вы все разрушили. — И она повернулась и вышла.

После этого она не говорит со мной уже два дня. Притворяется спящей, когда я ложусь в постель. Игнорирует мои вопросы, когда мы собираемся за завтраком. Идет напролом, будто не видя меня, толкает локтем так, что я ударяюсь о стену коридора. Никто не заметил этого, и я ничего не скажу, ведь я все равно не одна из них, и я никогда не забуду об этом в благодарность за их доброту все эти годы.

Так или иначе, я рано ушла домой. А две ночи назад я пришла спать и обнаружила на подушке записку. Вот она:

Дорогая Мадлен,

Я пишу это письмо, дабы попросить тебя оставить Бена в покое и покинуть Боски. Я больше не желаю быть твоей подругой. Папа сказал как-то, что быть соседом твоего отца и твоей тети Джулз во время войны было странно, потому что они совсем не похожи на него и, сколько он ни старался, он не мог понять их. Я думала, это хорошо, что мы с тобой такие разные, но теперь вижу: мы слишком непохожи, и это плохо.

Раньше мы были счастливы, а теперь нет, и жаль, что никто не замечает, что во всем виновата ты. Прости, что это случилось.

Корделия Уайлд

Я наврала Алтее и Тони и сказала, что в школе будет научный конкурс и мне надо готовиться, поэтому я уезжаю на неделю раньше срока. Тони не проявил особого интереса к моим словам, и это было ужасно, но Алтея мне поверила. Она даже расстроилась, что я уезжаю. И вот теперь я на крыльце, пишу все это. Скоро начнется дождь. В кресле тепло, оно чуть проседает под моим весом, и я чувствую запах цветов, и сухой жар, и металлический привкус приближающегося дождя. Подставка для ног, то и дело цепляющаяся за половицы. Волны внизу. Сверчки. Шум радио. Все родные для меня звуки.

Мне придется спрятать тебя на лето, Дневник. Алтея пока внутри, готовится отвезти меня на станцию. Водит она ужасно.

— Мы же увидимся в следующем августе, правда? Не планируй ничего другого. Мы будем скучать, если тебя не будет с нами.

Тем утром я была в нашей спальне, заглядывала под кровать, когда вошла Корд.

Я сказала:

— Вот, я сделала тебе подарок. Прости. — И я передала ей сверток, совсем маленький.

Но она даже не распаковала его. Она просто швырнула его на кровать и сказала:

— Мы не хотим видеть тебя здесь. Так что не вздумай возвращаться.

Я думаю, это худшее из того, что мне когда-либо говорили. Потому что я любила Корд больше, чем кого-либо из них. Когда мне было страшно по ночам, она ложилась рядом со мной в постель и обнимала меня, и наши пальцы на ногах соприкасались. Она умела расчесывать мои волосы, не причиняя мне боли. Она понимала, когда мне грустно, находила мою руку и сжимала ее. Когда она смеялась, она откидывала голову назад, широко раскрывала рот и потирала ребра.

Корд такая понятная, определенная во всем. Конечно, я люблю их всех, но ее — особенно. И все же я не думаю, что то, что мы с Беном делали, было так уж неправильно. Бен был грустным, а я дарила ему счастье. И наоборот.

М становится больше и четче, чернила проникают внутрь и под кожу, каждый раз, когда я царапаю чуть сильнее.

Интересно, распаковала ли Корд ожерелье? Интересно, наденет ли она его? Это раковина, которую я нашла на пляже — в ней что-то проело дыру, и она стала похожа на сердце. Я надела его на цепочку от ожерелья, которое мне подарила тетя Джулз, когда мне было десять. Она золотая.

Я не знаю, куда я пойду. Позволят ли мне вернуться в школу за неделю до начала семестра? Наверное, к отцу, хотя он на какой-то конференции в Швеции. Я не знаю, где ключ. Мне придется вламываться в мой собственный дом. Что ж, если задуматься, это даже забавно.

Она идет. Больше не могу писать. Спасибо, Дневник.

Ххххххх

Глава 13

Алтея поняла, что Тони снова ей изменяет, когда он пригласил ее сестру пожить у них летом. Выбор потенциальных гостей оказался невелик: Гай и Оливия уехали в Нью-Йорк, где Гай играл в цикле исторических пьес, Саймон был в доме персоной нон грата, а на Берти лежал неофициальный запрет посещать Боски. Тони не объяснял причин последнего, но хорошая подруга Алтеи, актриса, рассказала, что как-то Берти оставил за кулисами пустую бутылку из-под шампанского в качестве запоздалого подарка на день рождения Тони и приложил к ней загадочную записку: «Безвозвратно выдохлось».

Остальные друзья отдалились, и Уайлды виделись с ними все реже, поэтому, раз Тони не мог пригласить Берти, он пригласил Айлу. Когда-то он восхищался Айлой, которая во все предыдущие школьные каникулы, пока дети еще не повзрослели, бывала редким, но желанным гостем как в Туикенеме, так и в Боски. Их с Алтеей отец был художником, чрезвычайно харизматичным, но очень темпераментным, и, возможно, именно из-за него она не слишком восторгалась театральной богемой. Было время, когда Айла даже поддразнивала Тони на этот счет, а тот искренне смеялся. Было время. В какой же момент все изменилось?

Теперь Тони не особенно пытался очаровать Айлу, равно как и кого-либо еще. На сцене появился новый персонаж, не актриса и не учительница пения. Впрочем, впервые в жизни Алтее стало все равно, с кем именно у Тони роман. Достаточно было знать, что таинственная незнакомка юна, гибка и обольстительна — полная противоположность ей самой в ее нынешнем состоянии.

В детстве Айла любила играть в куклы и строить игрушечные домики из всего, что подворачивалось под руку в мастерской отца или в большом, загроможденном вещами доме. С точки зрения Алтеи, эти куклы жили в чрезвычайно суровых и скучных условиях: вовремя ложились спать, питались скучно и правильно и постоянно принимали ванну, где в качестве мочалок использовались обрезки кухонных тряпок. Айлу никогда не интересовали ни ловля крабов на пристани с другими детьми, ни игра в прятки в длинном саду, спускавшемся к реке, ни выдумывание всякой ерунды.

— Иди сюда, давай представлять, что на иве сидят феи!

— Нет. Флосси скоро захочет чаю.

Она стала хорошей теткой и дружелюбным, располагающим к себе человеком. Фигурой она напоминала сдобную булочку, ум ее был острым и ясным, а зеленые глаза — в точности такие же, как у сестры. Она работала директрисой школы для девочек, жила одна и отличалась абсолютной невозмутимостью. Ее общество одновременно притягивало и отталкивало Алтею. Айла хорошо знала младшую сестру — своими глазами-бусинками она буквально видела ее насквозь. Она никогда не называла ее Дороти (настоящее имя Алтеи, которое та сменила, поступив в театральное училище) — разве что по случайности, но каждый раз, когда Айла произносила «Алтея», последней слышалась нотка удивления в ее голосе. В отличие от Тони, Айла рано вставала, любила крепкие напитки и находила разговоры о театре утомительными. Алтея знала, что лучше всего ее сестра чувствует себя на кухне, помогая миссис Гейдж.

Тони тяжело давался средний возраст. Манеры его ухудшились, он все больше пил и все сильнее уставал от людей. Но самым серьезным шоком для Алтеи стал случай, когда несколько месяцев назад Тони застыл на сцене. Они играли злободневную пьесу Королевского национального театра, посвященную политике Маргарет Тэтчер, и Тони ее ненавидел. Но все же такого раньше с ним никогда не случалось. Мало того — он всегда сам потешался над теми, кого сковывал страх сцены.

Увы, отныне все изменилось. Мюзикл «Парни и куколки»[111], до сих пор самая успешная постановка в Национальном, теперь шел в соседнем театре «Оливье». Овации и свист публики были отлично слышны в антракте «Молока матери», а недавно за попыткой пробраться за кулисы, чтобы посмотреть «Парни и куколки», поймали бригаду монтировщиков. Вынырнув через бетонный вестибюль в ночной Саут-Банк[112], было несложно отличить тех, кто побывал на знаменитом жизнеутверждающем мюзикле, билеты на который разлетались как горячие пирожки, от тех, кто вышел со злой, затянутой пьесы о гибнущем моногороде, стареющей паре и их недееспособных детях. Раньше Тони все это не волновало: он бы порадовался за актеров из «Парней и куколок» ну или хотя бы притворился, что радуется. Однако сейчас он ненавидел мюзикл всей душой: скрипел зубами, если о нем заходил разговор, кисло улыбался, когда друзья интересовались, смотрел ли он его, и один раз даже вышел со званого ужина в честь уходящего на пенсию режиссера, когда кто-то внезапно запел «Старейшее учреждение»[113]. Тони вернулся спустя десять минут, источая запах виски и сигарет, извинился и объяснил, что ему понадобилось проветриться — слишком уж часто он слышал эту песню. Но процесс уже был запущен — дошло до того, что люди начали расспрашивать Алтею, все ли в порядке с Тони и нормально ли он себя чувствует — словно речь шла о банальной простуде.

На выходные Тони снова стал уезжать в Боски. Каждый раз дело касалось интрижки — Алтея была не настолько глупой, чтобы обманываться на этот счет. Вскоре его отлучки стали для нее привычным делом — за несколько недель до конца показа пьесы он появлялся перед ней в гостиной или в саду и будничным тоном спрашивал:

— Не возражаешь, если я съезжу в Боски на несколько дней, моя девочка? Было бы неплохо прочистить голову.

— О, отнюдь, — отвечала она, даже не поднимая головы от журнала, который читала, или от розового куста, который поливала. — Бедный мой Тони, как же тяжко тебе трудиться без отдыха!

Он не замечал язвительности в ее словах, но ей почему-то становилось легче. Интересно, кто на этот раз? — думала она. — Та темненькая, что играет Долль Тершит[114]? Похожая на мальчика, без бедер и груди, но с большими глазами? Или блондинка-монтировщица с кольцом в носу и выбритыми висками?

В этом году Тони побывал в Боски уже трижды — два раза с шумной компанией прилипал из театра, о которых он, как ни странно, предупредил ее. В остальное время Тони ездил за город один, чему Алтея ни на йоту не верила. Ей исполнилось уже сорок два, и она прекрасно понимала, насколько это для него много.

Много лет назад, когда Тони впервые отвез Алтею в Боски, он усадил ее на кровать и рассказал ей всю правду обо всем, после чего она отдала ему всю себя — отдала прямо там. В те выходные они принесли свои клятвы — те, которые что-то для нее значили, а не те, что были даны во время свадьбы несколько месяцев спустя. В тот день она сказала ему, что никогда не будет удерживать его силой и что он волен делать то, что хочет. То же самое касалось и ее. Потом началась их совместная жизнь, и, несмотря ни на что, они в конце концов всегда оказывались вместе. Но не пришло ли время для сомнений? Не утратило ли давнее соглашение силу?

Через неделю после их прибытия разразился страшный шторм, с молниями, рассекающими ночное небо, и беспощадным дождем, хлеставшим прутьями струй старый деревянный дом. На следующее утро, когда небо покрылось пушистыми белыми облаками, несущимися над проливом на крыльях пронизывающего ветра, Алтея подняла глаза на мужа во время завтрака и обнаружила, что он внимательно разглядывает свое отражение в блестящем ноже, слегка постукивая себя по начинающему расти второму подбородку. Он вертел головой в разные стороны, даже не подозревая, что за ним наблюдают, и в выражении его лица не проявлялось ни следа веселья — ничего, кроме слепой сосредоточенности на себе. Алтея смотрела, как Тони проводит пальцем по брови, как раздувает ноздри, строит недовольные гримасы — и это было бы почти забавно, если бы не получалось настолько страшно.

Ее сестра, поглощенная чтением газеты, не поднимала глаз, пока Алтея наблюдала за мужем, чувствуя, как на нее накатывает холодная волна ужаса. Куда исчез тот жизнерадостный, обворожительный, безумно красивый человек-ураган, в которого она влюбилась и в котором растворилась без остатка? Замечал ли он свою жену? Замечал ли детей, один из которых совершенно отстранился от них, а другой свел все свои интересы к пению? А как же она сама? Разве Тони интересовался съемками «Хартман-Холл» — ее мечтами, ее планами на будущее? Ему, казалось, наплевать, в то время как она постоянно думала о нем и его потребностях. Он был мелочным и хотел все время быть правым, хотя почти никогда не был… Другие актеры его возраста и с примерно таким же опытом основывали свои театральные компании, маршировали за мир, писали проникновенные письма протеста, вступали в конфронтации с правительством. Тони волновал только его второй подбородок.

От порыва свежего ветра, влетевшего в открытое окно, по рукам Алтеи пробежали мурашки, и она вздрогнула, все еще не отрывая глаз от мужа. Она поняла, что у нее уже довольно давно болит голова.

— Что ты читаешь, Алтея? — спросила Айла, показывая на сценарий, который сестра держала в руке. Алтея подняла на нее взгляд, стараясь не выглядеть раздраженной.

— Просто сценарий. Прислали вчера. Это для новой постановки. Переработка… одной вещи.

— Это для тебя, милая? — спросил Тони, подняв взгляд. — Пьеса?

— Сериал или пьеса. Они еще не уверены… — Она собиралась продолжить, но передумала и пожала плечами.

— Как интересно. Дай-ка мне посмотреть. — Он зажал во рту кусок тоста и, не спросив, вырвал у нее из рук стопку листов.

— Тони! Что ты делаешь?! — воскликнула Алтея, забирая у него сценарий. Корд внизу занималась вокалом, и до них доносились звуки восходящей гаммы.

— Прости, дорогая. — Тони виновато поднял руки. — Прости.

— Не знала, что ты подумываешь снова вернуться на сцену, Алтея, — сказала Айла, бросив на тост кусок мармелада размером со сливу и аккуратно размазывая его. — Ты собираешься уйти из «Хартман-Холл»?

— Ну, — сказал Тони. — «Хартман-Холл» прекрасно подходит Алтее, но его же не будут снимать вечно.

Алтея услышала собственный голос:

— Какая жалость, не правда ли? Медленно катиться по наклонной — сначала к посредственности, а потом и к полному забвению. О, тебя бы это вполне устроило! — Алтея встала, не обращая внимания на Айлу, чопорно поджавшую губы, и взяла сценарий в скованные напряжением руки. — Допью кофе на террасе.

На улице было прохладно, солнце все еще пряталось за домом, и дул сильный ветер. Алтея накинула на колени плед и некоторое время сидела, глядя вдаль на бурлящее море. Ей было тошно.

На прошлой неделе ей стало известно, что из «Хартман-Холл» ее героиню скоро уберут. Больше никто об этом не знал — новость хранилась в строжайшей тайне. Планировалось шокировать зрителей в предпоследнем эпизоде сериала, чтобы поднять рейтинги перед финалом — леди Изабеллу должен был убить ее новый брутальный муж-американец, при загадочных обстоятельствах избежавший ареста прямо перед отправкой в Лондон на сенсационное судебное заседание.

— Прекрасно, что ты уходишь в зените, дорогая, — прокомментировал ситуацию Тобиас, ее новый агент. — Пришло время перемен. Это отличные новости.

Но она не считала, что новости отличные. Не станут же они убивать главного героя, если все идет хорошо? Обычно убивают кого-то случайного, а убийство вешают на главного героя. Но она знала, почему ее выкинули — им был нужен кто-то помоложе. Новая главная героиня, вокруг которой можно построить новую историю, чтобы вдохнуть жизнь в надоевший всем сериал, словно в старого скакуна, несколько лет назад утратившего прыть.

Со времен выхода «Хартман-Холл» появились исторические драмы, причем намного лучшего качества — например, «Джейн Эйр», где роль мистера Рочестера играл Тони, и Алтея улавливала в этом особую для себя иронию. Чтобы выдержать конкуренцию, сценаристы «Хартман-Холл» стали хвататься за любой избитый сюжет и наблюдать, понравится ли он зрителю. Алтея раздумывала, в какой момент сериал окончательно потерял свою правдоподобность. Возможно, это произошло, когда леди Изабелла начала видеть призраков или же когда в течение четырех серий промышляла контрабандой, что выглядело просто смехотворно.

Алтея так долго «отдыхала» до того, как начать играть в «Хартман-Холл», что практически не обладала опытом, на который могла полагаться. Ее репертуар определял ее, и без него она была ничем. В сорок два года ей предстояло начать все с начала, но, как оказалось, многое изменилось за то время, что она была телезвездой. За прошлую неделю ей отказали уже дважды, похоронив ее мечты о главной роли в драме, идущей по воскресным вечерам в театре «Гранада», и о роли жены в новом ситкоме. Первое «нет» не удивило ее, да и Тобиас говорил максимально откровенно: «Ты слишком стара, дорогая. Им нужны свежие лица, знаешь ли. Кто-то более… из восьмидесятых». Однако второй отказ стал для Алтеи настоящим ударом. Речь шла о роли жены и матери двоих подростков, живущей в зеленом пригороде Лондона и после пятнадцатилетнего перерыва возвращающейся на работу… в тот же офис, что и муж. Алтея действительно была матерью двоих подростков, и действительно жила в зеленом пригороде Лондона, пусть и в доме постройки восемнадцатого века… И все же ей опять сказали, что она не подходит для роли, а Тобиас снова заверил ее, что все дело в возрасте.

— Вообще-то я завела детей довольно рано, — возразила она. — Большинство матерей подростков еще старше меня, если ты можешь себе такое представить, дорогой.

Но Тобиас лишь нервно рассмеялся.

Алтея скучала по Берти, по его прямоте, честности и отсутствию лицемерия, по тому, как они всегда находили общий язык. Ей пришлось избавиться от него, чтобы успокоить Тони. Она уже отчаялась найти себе роль, гадая, не скатится ли снова в безвестность и не останется ли ее единственной ролью роль леди Уайлд, в которой она будет встречать гостей и глуповато улыбаться, держа Тони под руку. Эта мысль приводила Алтею в ужас. А потом она получила текст «На краю».

Она все еще сжимала сценарий в руке, понимая, что тот или окончательно закрепит ее репутацию, или разрушит ее карьеру. Дерзкий, двусмысленный, смелый сценарий не походил ни на что, что она видела по телевидению раньше.

Алтея должна была играть Джейни, разведенную женщину, ищущую себе любовника гораздо моложе ее. В первой сцене она выбирала себе бюстгальтер — кроме того, намечалась постельная сцена после секса. Диалоги в сценарии были настоящими — без вздора, как в «Династии»[115], где на мужчин накладывали столько же макияжа, сколько и на женщин, и все герои непременно возлежали на простынях синего шелка. Но главное — все происходящее в сериале было невыносимо смешным, что ей особенно нравилось. Джейни получилась настоящей, ведь сценарий писала женщина, и Алтея предвидела, что сериал понравится всем ее друзьям, а это, судя по ее скудному опыту, предрекало большой успех. Но как велики были риски…

Прислать сценарий — дерзкая идея Саймона. Он скорее всего сделал это лишь затем, чтобы позлить Тони… Но как же он умен… И как же ужасно будет, если она провалится. Алтея снова почувствовала тошноту. Ей требовалось решить, браться за роль или нет.

«О, горе! О, горе!»

Приглушенный голос Корд доносился сквозь открытое окно, она репетировала арию из «Дидоны и Энея»[116] для прослушивания в Королевскую академию музыки в следующем месяце. Корд занималась минимум два часа в день, включая записи на плеере, подаренном ей дядей Берти столько лет назад — том самом, над которым они с Беном когда-то, склонившись, слушали кассеты.

Алтея потрясла головой, прогоняя слезы — каждый раз, когда она думала о Бене, ее глаза заволакивало влагой, — достала маленькое зеркальце, которое хранила в ящике стола на крыльце, и начала пристально себя рассматривать. Молочно-белая кожа с синими венами, похожими на карандашные штрихи. Глаза, еле заметно выражающие неодобрение. Она всегда выглядела так… разочарованно?

«Когда-то мужчины останавливались посреди улицы, чтобы посмотреть на меня. Не то чтобы я по этому скучаю», — печально сказала она себе, и, внезапно почувствовав холод, подняла колени к подбородку и плотнее укуталась в плед. — «Конечно нет, нисколько. Для женщины погоня за юностью выглядит жалко. Моя молодость была прекрасной, но она уже закончилась».

За обедом она встретилась с Рэем Харрингтоном, австралийским актером, игравшим ее мужа. Его персонажа убили в конце второго сезона. Он ей никогда не нравился: беспокойные руки, вызывающее поведение после выпивки и полное отсутствие актерского таланта. Рэя взяли только из-за внешности. Съев полпорции мусса из лосося, он, с повисшей на подбородке слюной, наклонился к Алтее и сказал мягким, ядовитым тоном:

— Тебе будет очень тяжело стареть — тяжелее, чем остальным. Для такой богини, как ты, это настоящий крах.

Он явно испытывал наслаждение, говоря это. Ей хотелось влепить ему пощечину прямо там, посреди ресторана «Ланганз». Он, с его брюшком и носом с разбухшими венами, бахвалится тем, какие роли ему предлагают, роли настоящих героев, полные содержания, не то что все эти вышедшие в тираж актриски, у которых есть только их внешность… С того обеда Алтея стала одержима идеей молодости. Она стала замечать, что десятки известных актрис просто пропали после определенного возраста, который определялся для каждой уровнем ее известности. Мужчин это не касалось, мужчина мог быть востребован на экране и в шестьдесят, и даже в семьдесят. Это нечестно, черт возьми… Алтея подпрыгнула от неожиданности, когда одно из французских окон с грохотом распахнулось, и на крыльце появился Тони.

— Послушай, дорогая, прости, что я так дурно с тобой обошелся. Наверное, я вчера слишком много выпил. Паршиво чувствую себя с утра. — Тони поцеловал ее в макушку. — Я совершенно отвратителен. Давай не будем ругаться сразу же за завтраком.

Она продолжала смотреть вдаль, еще не чувствуя готовности его простить.

— Что это за новый сценарий? Пьеса? Хочешь, я прочитаю? — Он присел и взял ее за руку. — Алтея? Что стряслось?

Она очень хотела рассказать ему, но не могла. Она хотела, чтобы они оставались командой, как Гай и Оливия: они всегда знали, что будет лучше для другого, они хотели успеха и счастья для другого больше, чем для себя. На глазах Алтеи выступили слезы.

— Ты грустишь из-за Бена, дорогая?

— Нет, — сказала она, но прозвучало это неубедительно.

— Он вернется. Я обещаю.

— Я… — Алтея покачала головой и разжала кулаки.

Тони взял ее за подбородок и очень нежно развернул лицом к себе. Он хорошо загорел, и его лицо выглядело здоровее, чем обычно. Он встретился взглядом с Алтеей, и в его глазах вспыхнул огонек.

— Алтея, — тихо заговорил он. — Дорогая, ты так же прекрасна, как и раньше. Даже еще прекраснее.

Она смотрела на него сквозь полузакрытые веки. Ей было трудно дышать.

— Не надо врать, Тони.

Но в его взгляде читалась абсолютная искренность, словно он смог прочитать ее мысли и знал, что у нее на сердце. Этим трюком он пользовался всю жизнь, черт бы его побрал.

— Это правда, дорогая. У тебя теперь есть то, чего не было тогда.

— Что, морщины? Тони, ради всего святого, ведь речь не только о внешности. Я не манекен в универмаге, а актриса, и чертовски хорошая актриса.

Он рассмеялся и поцеловал ее, положив руку ей на затылок.

— Моя прекрасная девочка, ты лучшая из всех, кого я знаю, — сказал он. — Мне жаль, что ты так расстроена. Могу я чем-нибудь помочь?

Алтея прочистила горло.

— Это все из-за «Хартман-Холл», — сказала она правду. — Меня выгоняют.

— О, — кивнул Тони. Он не стал имитировать сочувствие, вместо этого с минуту стоял и размышлял, прищурившись. — Думаю, это к лучшему. Да, бесспорно. Ты обязательно найдешь что-нибудь другое. — Он осекся. — Господи, я так виноват! Я был таким мерзавцем, пока ты проходила через это.

Она утомленно пожала плечами.

— А ведь когда-то мне было не все равно, — холодно сказала она. — Я так терзала себя, когда мы только начали встречаться… Когда я думала: я могу ему помочь, после всех этих обещаний, что мы дали друг другу…

— Алтея, дорогая, не говори так. — Его словно пронзило молнией. — Мне так жаль.

Она слышала, как Айла гремит тарелками в доме, как утренний прибой омывает песчаный берег. Совершенно обычные звуки. Они успокаивали ее.

— Все это больше не имеет значения, — туманно сказала она. Она думала про «На краю». Он возненавидит эту пьесу. Тони смотрел на нее, обнимая руками за талию. — Мне не грустно, и я не злюсь. Я в порядке.

— Не грусти из-за меня. Я люблю… — Он прочистил горло. — Черт возьми, Алтея, я люблю тебя, и ты это знаешь. Всегда любил.

— Господи, опять буря и натиск[117] сразу после завтрака, — сказала она мягко, и он улыбнулся.

— Не грусти из-за «Хартман-Холл». Они тебя не достойны.

Алтея посмотрела на него и сказала:

— Вообще-то это не так. Я буду сниматься в ситкоме — мне предложили роль. И довольно непристойную роль. Много людей расстроится, Тони… — Она пошарила вокруг себя. — Вот, почитай сценарий…

Она повернулась, чтобы дать ему сценарий, но обнаружила, что он уже не слушает. Тони смотрел на море, о чем-то задумавшись, затем вынул из кармана большой платок и вытер им лицо. Сначала она почувствовала запах духов, а затем увидела помаду на бледно-голубой ткани. Просто небольшое пятно, которое могло быть от чего угодно: джем, чернила, его сценический грим, но она знала, что это не так. Это всегда было не так.

— Сейчас все немного сложно, — сказал он без выражения. — Мне жаль. Становится еще хуже.

— Прости, дорогой, ты о чем? — медленно сказала Алтея.

— Кошмары. Продолжаю их видеть. Ужасно утомительно.

— Она возвращается?

— Каждый раз.

Ее сердце заполнило привычное сочувствие, но спустя мгновение горячая волна жалости схлынула. Первый раз в жизни Алтея увидела будущее, в котором не было ни Тони, ни грязных платков, ни бросания телефонной трубки при ее появлении в комнате, ни чеков из ресторанов, где с ним обедала не она. А главное — в этом новом мире не было той неопределенной, но абсолютной непоколебимой уверенности: в ее спальне побывала другая женщина, которая прихорашивалась у ее зеркала и лежала на том же самом месте, где спала она.

Алтея подняла на Тони взгляд и взяла его за руку. Тихо и устало она сказала:

— Ты прекрасный актер, лучший в своем поколении. У тебя было ужасное детство. Невообразимо ужасное. Тебе будет больно всегда, но помни, дорогой, именно это сделало тебя тем, кто ты есть.

— Ты правда так думаешь?

Она так же утомленно кивнула, вымученно изобразив добрую улыбку. Тони поцеловал ее в лоб, радуясь, словно ребенок, из-за того, что ему удалось все уладить.

— Мне нужно на станцию, встретить Хэмиша. Вернусь к обеду.

— Кого?

— Хэмиша Лоутера, ты помнишь его, дорогая. Принц Хэл. Я приглашал его на неделю, и ты одобрила эту идею. — Лицо Тони приобрело упрямое выражение, которое раньше забавляло ее. — Насколько я помню, ты сама предложила позвать его.

Алтея выпрямилась.

— Да, но я не думала, что ты пригласишь его, ничего не сказав мне. Что нам теперь делать с ним целую неделю?

Он нетерпеливо вскочил на ноги.

— Дорогая, это ты набросилась на него в «Орсо» и настояла, чтобы он принял приглашение. Мне пришлось просить его. В любом случае его только что бросила невеста, и он в ужасном расположении духа. Нужно его подбодрить. Он приятный малый, и к тому же он может… понравиться Корд, и… — Тони осекся, вспомнив про отсутствие Бена и Мадлен. — …Он может составить ей компанию.

Внезапно Алтея увидела иронию в том, что в их доме окажется именно этот красивый молодой человек, с которым она, без сомнения, слишком много флиртовала в ту ночь — отчасти потому, что Тони, очевидно, трахал подружку Хэмиша, классную молодую блондинку по имени Эмма, игравшую Екатерину Валуа, а отчасти просто оттого, что Хэмиш действительно привлекал ее. Он был забавным и неторопливым, с крупными серыми глазами, темно-русыми волосами и мягким пограничным[118] акцентом, напоминавшим ей о доме и о тех милых и добрых мальчиках, которые хотели поцеловать ее, когда она была девочкой, и о теплых ночах, аромате соснового леса и криках рыбаков, выгружающих свой улов на берег реки Ди по утрам. Ветер всколыхнул страницы закрытого сценария и нежно пошевелил ее волосы, словно целуя.

— Что ж, он довольно милый, — сказала Алтея, впервые за долгое время искренне улыбнувшись мужу — будто признавая несовершенства их обоих. — И ты прав, он может составить компанию Корд.

Глава 14

Хэмиш оказался столь же красивым, сколь и застенчивым — точь-в-точь таким, каким она его запомнила. В противоположность Тони, который каждый раз забирал с собой со сцены частицу актерской харизмы, Хэмиш абсолютно не походил на актера.

— Удивительно неприметный паренек, — отметила Айла на второй день пребывания Хэмиша в Боски, глядя на него с одобрением и немалой толикой восхищения. — Кажется, он буквально сливается с пейзажем.

Алтея не могла не замечать румянца, выступавшего на щеках Хэмиша всякий раз, когда она с ним заговаривала. Он брался за все обдуманно и спокойно, будь то столовые приборы, заклинившая дверь или потерявшийся ребенок, в слезах бродящий вокруг дома. Однажды вечером они пошли в паб, и она изумленно наблюдала, как он нес к столику в саду четыре кружки разом, по две в каждой гигантской руке. Он неизменно был вежлив, сдержан и добр и лишь иногда, когда она глядела на него и видела, что он смотрит на нее в ответ, она чувствовала, что и сама краснеет.

И все же никто не мог предположить, что Корд влюбится в Хэмиша и ее чувства будут так болезненно очевидны. В свои семнадцать она еще ни разу не проявляла интереса к мальчикам — за исключением обычной девчачьей болтовни про Джона Траволту. Молодой мужчина подействовал на Корд, словно удар молнии, но, как бы страстно Алтея ни желала обсудить с ней эту тему, видя, как щеки дочери при виде Хэмиша наливаются болезненно-красным румянцем, она была бессильна. Они с Корд никогда не принадлежали к той категории матерей и дочерей, что, дружески шепчась, выбирают в торговом центре косметику, и начинать было уже поздно.

В отличие от них, Хэмиш, казалось, был абсолютно спокоен и наслаждался отпуском. Алтея думала, что он, вероятно, поставлен в тупик ее холодностью по отношению к нему, но не собиралась запутывать ситуацию еще сильнее, чтобы сохранять над Тони моральное превосходство. Она заметила, что Хэмиш делает небольшие паузы перед тем, как что-то сказать, а через несколько дней Тони объяснил ей, что подростком тот заикался и актерская работа помогла ему преодолеть недуг. Теперь Хэмиш тщательно обдумывал все, что собирался сказать, в отличие от Уайлдов, без перерыва галдящих, словно стая ворон.

С тех пор как Хэмиша бросила невеста, прошла всего пара месяцев. Эмма ушла от него к своему режиссеру во время национального турне «Норманнских завоеваний»[119], и, по словам Тони, он до сих пор ужасно страдал из-за этого.

И все же было неплохо, что объектом первой влюбленности Корд стал милый, вежливый мужчина, который не зевал от скуки, слушая, как та громогласно и возбужденно излагает ему свои взгляды на современную музыку и рассуждает, кого из певцов она любит и почему… Алтея в таких ситуациях смотрела на дочь остекленевшими глазами, тогда как Хэмиш, неожиданно демонстрируя гораздо более выдающиеся, чем у нее, актерские способности, олицетворял собой неподдельное внимание. Да, Алтея была, несомненно, рада, что Тони пригласил Хэмиша.

— Я, конечно, не говорю, что вся современная музыка никуда не годится, но от большей ее части у меня болят уши! — распалялась Корд, размахивая в воздухе ломтиком чипсов.

— Думаю, в этом и суть, — улыбаясь, ответил Хэмиш. — Нужно произвести как можно больше шума. Хаос звука — вот за что я ее люблю.

— Ну а я нет! Взять хотя бы эту чепуху, где кто-то включает одновременно три радиоприемника и просто оставляет их играть на пять минут. Или ту, где четыре с половиной минуты все просто сидят и молчат. Это же просто лениво! Музыка должна нести смысл — ну или хотя бы красоту!

Хэмиш захохотал.

— Как буржуазно, Корд. Ждал от тебя большего.

— Он прав. Новизна необходима. Когда-то и Моцарта считали ужасной безвкусицей, — смеясь, поддержал его Тони.

— Может быть! Но не сегодня. Сегодня мы должны сохранять классическую музыку! — не сдавалась Корд. Ее лицо пылало. — Вы не представляете, насколько это нужно! Другой музыки становится все больше, и я думаю… она… Она… Не важно.

Растерявшись, она замолчала, уставившись себе под ноги и по-юношески неловко закусив губу. Сердце Алтеи заныло.

Хэмиш с улыбкой кивнул.

— Классно, что ты так увлечена музыкой. Мне нравится. Здорово интересоваться чем-нибудь по-настоящему.

— Спасибо, — ответила Корд официозным тоном и взяла со стола миску. — Хочешь еще арахиса с изюмом, Хэмиш?

— Да, спасибо, Корд.

— Гм… Не за что… Ерунда. — Она бросила на него смущенный взгляд. — Ну так вот… Как я уже, говорила, колоратура — это ужасно интересно! Потому что… Потому что… — Она осеклась. — Ох. Я забыла.

— Еще мартини, Хэмиш?

— Я бы с радостью, Тони, но нет. Ты делаешь их слишком крепкими.

— Крепкими? Разве? Школьникам наливают больше.

— Отстань от Хэмиша, папа! — Корд, снова покраснев, слегка стукнула отца по руке. — Он не хочет больше пить!

Хэмиш улыбнулся, и его взгляд встретился со взглядом Алтеи.

— Поберегу силы на будущее, — медленно выговорил он, и Алтея почувствовала, как тело пронзает горячий импульс влечения. Подобного не случалось с ней уже множество лет, и она засомневалась: вдруг все происходящее — просто плод ее воображения?

— Хорошая идея, Хэмиш, — сказала Алтея и подарила ему мягкую кошачью улыбку. Хэмиш покраснел, и его взгляд снова вернулся к Корд.

Этого не может быть. Неужели кто-то молодой снова нашел ее привлекательной? Алтея ощутила укол ревности, но совсем небольшой — она уже решила, что не станет ничего предпринимать и что ей приятно будет увидеть, как дочь впервые влюбляется. Она заметила, что Айла смотрит на нее, и пожалела, что спустя все эти годы сестра все еще знает ее так хорошо.

— Пойду проверю, как там пирог, — сказала Айла, поднимаясь. — Не хочу наедаться на ночь — завтра рано вставать.

— Ох, тетя Ай, — вздохнула Корд. — Лучше бы вы не ехали.

— Ну… да, — согласилась Айла, скрываясь на кухне.

Чувствуя себя виноватой, Алтея встала и последовала за ней. Обычно миссис Гейдж отлично знала, когда придет время вынимать пирог, но в последние месяцы глаза подводили ее, и она путалась со сроками готовки и количеством ингредиентов, а на прошлой неделе так густо обмазала коронационного цыпленка карри, что тот стал несъедобным. Размышляя обо всем этом, Алтея вгляделась в глубь духовки.

— Даже не знаю, Айла. Что ты думаешь? Готов или нет? — Она потерла допотопную облупившуюся дверцу из стекла и эмали.

— Более чем, — ответила Айла. Она потянулась к перчаткам для духовки. — Позволь мне.

— Спасибо. — Алтея достала из буфета кетчуп. Повисла короткая пауза. Если бы только она могла придумать, что сказать сестре, но время, казалось, только углубило пропасть отчуждения между ними. — Ты не передумала ехать утром? Может быть, останешься на обед?

— Нет. — Айла открыла дверцу духовки, и они услышали шипение горячего воздуха. — Я отправлюсь после завтрака. Мне нужны пустые дороги, чтобы добраться до Ланкастера к чаю. Сделаю где-нибудь привал, устрою хороший пикник с сэндвичами… — Глаза Алтеи потемнели, и она стала рассеянно оглядываться, думая, что еще сделать. — Вдоль шоссе M5 много интересных мест, есть территории Национального фонда[120], которые я хотела бы… Алтея, с Тони все в порядке? Я волнуюсь за него.

Алтея сначала ее не услышала, а потом рассмеялась.

— Тони? Конечно, с ним все в порядке. Все как обычно. Что-то случилось?

— Ничего. — Сестра улыбнулась хорошо знакомой ободряющей улыбкой, держа в руках пирог. — За тебя я тоже волнуюсь. Я твоя сестра, а он сильно изменился. В нем появилось что-то, чего не было раньше.

Алтея хохотнула.

— Брось, Айла, ну что за странные вещи ты спрашиваешь.

— Странные? Знаешь, Дотти, иногда мне кажется, что ты живешь на другой планете. Есть Корд, которая так старается хоть как-то дистанцироваться от вас обоих — она уже почти женщина, а вы по-прежнему обращаетесь с ней так, будто ей девять и она спит с плюшевым мишкой. Есть Мадс, которая исчезла, будто ее здесь и не было…

— Она не исчезла, а решила работать летом, и это ее выбор, — перебила Алтея. — Мы ее не выгоняли, Айла, она сказала, что хочет остаться в Бристоле этим летом, и прошлым тоже…

— Вполне возможно. Но она нуждалась в тебе. Есть Бен, который почти не разговаривает, будто он уже умер. А еще есть ты, бродящая по дому, как сомнамбула, в ожидании, что кто-нибудь позовет тебя на съемки… — С внезапной яростью она схватила сестру за руку.

Алтея вырвалась.

— Я… со мной все будет хорошо.

— О, конечно, дорогая, с тобой всегда все хорошо. С чего бы мне беспокоиться о тебе? Ты сильная, — раздраженно заметила Айла.

— Говоришь так, будто я кукушка. — Алтея покачала головой. — Айла, не стоит. Я — мама Корд, и я знаю ее лучше всего. И я скучаю по Бену, н-н-но… он вернется. Что касается Мадс-она никогда не была одной из нас, и мы не можем заставить ее прийти сюда… Дети выросли, вот и все, что произошло.

— Пойду принесу все, что нужно, — сухо ответила Айла. Она обернулась и оставила Алтею одну на кухне.

Как и предполагалось, пирог получился пересушенным, рыхлым и недосоленным, а курица — полусырой. Алтея решила поговорить с миссис Гейдж о ее готовке и о положении дел в целом, но еще не знала, как подойти к этому вопросу. Все ели в тишине, и она исподтишка посматривала на Хэмиша: на сильные челюсти, пережевывающие пищу, на большие деликатные руки, на длинные ресницы.

Она гадала, насколько выглядело бы дурно с ее стороны, если бы она поцеловала его. Она этого очень хотела, но ей было противно от мысли, что она может вот так предать сама себя и собственную дочь.

Тони говорил с Хэмишем о новой постановке «Отелло» в театре «Олд Вик», в которой Отелло играл белый актер, а остальные актеры — чернокожие.

— Я думаю, это очень смело, но я отнюдь не уверен, что это сработает. Кроме того…

— А мне понравилось, — перебил его Хэмиш. — По-моему, это просто замечательно-не только сама идея, но и актерский состав. Шанс увидеть целую плеяду настоящих черных актеров на сцене, а не только одного или двух приглашенных шутов. Довольно захватывающе, верно? И, насколько я знаю, критики думают так же… — Он оборвал себя, видя, как Тони пробормотал что-то пренебрежительное и осушил свой стакан. Хэмиш поймал восхищенный взгляд Корд и улыбнулся ей.

— Критики! — Тони закатил глаза. — Чем дольше я живу, дорогой Хэмиш, тем больше убеждаюсь, что большинство отзывов уже давно не являются упражнением в критическом мышлении и предназначены для провинциальных идиотов, не имеющих ни малейшего представления о культуре, и для старых дев, только и ждущих, чтобы кто-то сказал им, что думать.

— Не будь таким напыщенным, — сказала Алтея, отодвигаясь на стуле и закуривая.

Корд засмеялась, стряхивая волосы с лица, и ее серые глаза сверкнули.

— Ага. Ну и чушь, пап! Ты не говоришь ничего подобного, когда тебя называют величайшим актером соседи по купе или продавцы в магазине.

Тони улыбнулся дочери.

— Когда-нибудь ты поймешь, о чем я говорю, Корди. Ты поймешь, что обзор какого-то идиота-журналиста и гроша ломаного не стоит. Разве он может понять, какой это восторг — перевоплощаться, на износ работать над ролью? Какой это восторг — становиться ролью…

— Что ты имеешь в виду? — тихо спросил Хэмиш.

Тони подался вперед.

— Видишь ли, ты бежишь от всего, когда вступаешь на сцену. И вечер за вечером проводишь там сам по себе, делая то, что делает твой персонаж, веря во все то, во что верит он, становясь с ним одним целым, одним сознанием. — Он несколько секунд внимательно смотрел на Хэмиша, потом перевел взгляд на Корд. — Ты — тот, кто контролирует их всех, кто крепко сжимает их всех в своей ладони. Макбет — не более чем отмороженный бандит, жалкий убийца. И ты, только ты, можешь заставить их поверить в то, что на самом деле он поэт, мученик, гений. Если ты не умеешь привлечь их внимание и давать каждой аудитории день за днем, спектакль за спектаклем то, что хочет именно она, ты не артист. Единственный путь им стать — искренне верить в то, что ты — и есть тот, кого ты играешь.

— Но ты не сможешь поверить в это полностью, Тони, как бы ни хотел, — возразила Алтея, отодвинув от себя стакан, чтобы его снова наполнили, и старательно избегая внимательного взгляда Айлы с другого конца стола. — Ты сойдешь с ума, если будешь серьезно думать, что каждый вечер становишься Макбетом.

— В каком-то смысле да. — Он подлил вина сначала ей, потом себе. — Здесь есть уровни, понимаешь? И на одном из этих уровней тебе действительно придется сойти с ума. — Он взглянул на нее, и его некогда красивое лицо, зловеще отсвечивающее фиолетово-черным в лунном свете и напоминавшее теперь дешевую маску из репертуара Гран-Гиньоль[121], напугало ее. — Поэтому тебе нужно научиться прятать оставшуюся часть своей души, чтобы не исчез шанс остаться в своем уме. — Он усмехнулся. — Наверное, это тоже звучит напыщенно. Но это правда.

После ужина Айла вымыла посуду и быстро ушла спать. Корд, с которой они делили комнату, тоже удалилась, чтобы помочь тете собрать вещи, а потом помогла ей отнести в машину самую большую сумку — приятельски болтая, они стащили ее по лестнице. Тони тоже рано лег, заявив, что очень устал, и со злорадным торжеством признав, что выпил слишком много. Алтея осталась убирать со стола в одиночестве. Она видела, что Хэмиш бродит вокруг, курит на крыльце и разглядывает полную луну. Он предложил помочь, она отказалась, но он все равно оставался поблизости — его длинная худая фигура подсвечивалась луной, уже залившей всю бухту Уорт фосфоресцирующим серебром.

Алтея тихонько напевала и порхала по кухне, убивая время, прежде чем сделать следующий шаг. Она наконец-то ощутила, что волнение отпускает ее. Через пять или десять минут после того, как на первом этаже все стихло, она выключила свет в кухне и направилась к двери, задержавшись на мгновение, чтобы снова взглянуть на Хэмиша. Обещание молодости. Обещание ошибок, порока, отверженности, но вместе с тем шанс снова, спустя все эти годы, почувствовать что-то по-настоящему. Разве плохожелать всего этого? Приоткрытый рот и сердце, бьющееся где-то в горле, — такой Алтея бесшумно распахнула дверь.

Хэмиш исчез.

Она застыла, потом увидела движение и поняла, что он шагнул в заросли диких цветов и побрел в темноте по песочной дорожке, ведущей к пляжным домикам, в серебряную, сверкающую ночь.

Алтея последовала за ним. Сделав несколько шагов, она наступила на расколотую сосновую шишку, и зазубренные края врезались в тонкую кожу на своде ее ступни, вызвав приступ жгучей боли. Ей пришлось остановиться на секунду или две, прикусив руку, прислонившись к пляжному домику, стоявшему в двух домах от их собственного. Она чуть было не позвала его, но все же что-то остановило ее — вдруг за ними наблюдают?

И она пошла, а точнее похромала дальше, преодолевая последние десять метров и стараясь не улыбаться, потому что чувствовала себя нелепо и чудесно одновременно. Раз или два ей казалось, что Хэмиш знает, что она идет за ним. Дойдя до пляжного домика Уайлдов, он остановился. Замерла на месте и она.

— Эй? — Ей показалось, что она услышала в его голосе озорной смешок. — Это ты?

С сердцем, выпрыгивающим из груди, Алтея мягко прошептала:

— Да…

Но он не услышал ее и стал подниматься по ступенькам.

— Я здесь, — сказал он. — Долго ждала?

Алтея уже хотела ответить и почти уже опозорила себя, но тут ей на ум пришли слова Айлы.

Ты живешь на другой планете.

Она остановилась, спрятавшись за соседним пляжным домиком, и выглянула из-за угла, чтобы увидеть, как он поднимается по лестнице. Наверху, ожидая его, застыла фигура — силуэт в черных тонах с лицом, подсвеченным с одной стороны луной.

— Тебя не было целую вечность, — сказала фигура с коротким нежным смешком.

Нет. Алтея ухватилась за стену домика, застыв, словно налетел арктический ветер и обратил ее в ледяную статую. Ее глаза защипало, а живот скрутило.

— Ждал, пока твоя мама уйдет. Целую вечность. О, Корделия… — Ступеньки заскрипели, низкий голос Хэмиша звучал требовательно. — Я хотел тебя весь вечер.

— Я тоже, но тебе все равно не следовало прикасаться ко мне так за ужином. Уверена, мама что-то подозревает.

— Вряд ли. По-моему, она решила, что я влюбился в нее.

— О нет. — Веселый смешок. — Бедная мама. Но если начистоту, раньше многие в нее влюблялись.

Силуэт Корд повернулся к Хэмишу, тот поймал его в объятия, обнял за талию, стал целовать волосы, шею, руки. Алтея отступила назад — так далеко, как могла.

— Я не хочу говорить о твоей матери.

— Не ври! Уверена, что хочешь. Мои родители-актеры, так что я прекрасно изучила вашу братию.

— Ты только посмотри на нее? Зачем мне она, если есть ты? Нет, мой ангел, не хочу. Совсем. И ты мне тоже не нравишься.

Было так тихо, что Алтея услышала, как едва заметно дрогнул голос дочери:

— О боже!

— Я не говорю тебе, что ты мне нравишься, потому что это для тех, кто играет в игры. Я тебя люблю. Я влюблен. И ты это знаешь.

— Дорогой Хэмиш… — Она услышала, как скрипнула, открываясь, дверь пляжного домика. — Хватит нести чепуху. Пойдем внутрь. Здесь холодно.

— Я не в силах пережить день. Я с-с-схожу с ума. Так хочу снова быть с тобой…

Его голос звучал хрипло, он изо всех сил пытался побороть заикание. «Он и правда влюблен в нее, — подумала Алтея, совершенно ошеломленная. Она смотрела на силуэт своей стройной дочери, счастливой, расслабленной и взрослой. — А ведь я совсем ее не знаю».

— Я думала, они уже никогда не уйдут, но потом Айла придумала, что мне нужно вынести ее сумки и проникнуть в пляжный домик с парадного входа…

— Она была скалой! Я напишу и поблагодарю ее, когда все раскроется. Когда ты скажешь родителям?

— Никогда.

— Не шути так, Корделия…

Ее голос не выдавал напряжения.

— Хэмиш, мы с тобой говорили об этом еще в самом начале. Ты, конечно, можешь рассказать им о том, как меня любишь, и все в таком духе, но это не сделает вещи проще.

— Не понимаю, как ты можешь так говорить.

— Понимаешь, тебе двадцать пять, а мне семнадцать, Хэмиш. — Чистый голос Корд звенел в ночи. — Я начинаю учебу в Академии в сентябре, и это для меня все.

Хэмиш спросил ее о чем-то нежно, но решительно.

— Хэмиш, неужели ты правда не понимаешь? Мама и папа! Да, они чудесные, но родители из них… так себе. Поверь, это так. Отец воспримет это все как оскорбление его возрасту и внешности, выставит тебя из дома, а мама как-нибудь саботирует эту ситуацию. Они оба — дети, вот в чем беда, они ведут себя совсем как дети. Бен понял это уже давно, а вот у меня ушло куда больше времени. — Ее голос звучал сухо и рассудительно. — Мы уже взрослые. Я взрослая, и я отправляюсь в лучшее место на земле для вокалистов, и все, чего я хочу, — это петь. Я совершенно точно не собираюсь вести себя как мама и папа — смешивать сцену и реальную жизнь, чтобы потом совсем запутаться во всем.

«Нужно идти, — подумала Алтея, — идти, пока я не услышала еще больше…»

Но она по-прежнему не могла пошевелиться, хотя ее щеки пылали от стыда.

— Д-д-да черт возьми, перестань уже, Корд. Неужели мы даже не увидимся в Лондоне?

Алтее хотелось кричать: «Ну скажи же „да“, не будь идиоткой!»

Она не смогла расслышать ответа Корд, а потом повисла пауза, и Хэмиш сказал:

— Неужели ты не хочешь?

— Я просто хочу быть с тобой.

— Это не то, что я имел в виду.

— Не надо, — сказала она; затем послышалось какое-то бормотание и смех. — Я… О, Хэмиш, я просто не верю, не верю, что все по-настоящему, что мы здесь, ты и я…

Голос дочери растворился в тишине ночи. После минутного молчания Алтея поклялась себе, что никогда-никогда не расскажет никому о том, что слышала здесь. С этого момента она станет притворяться, что все как обычно. Она сыграет роль в фильме «На краю», даже если ей будет страшно играть отчаявшуюся стареющую актрису — ту, что рассматривает себя в зеркале в нижнем белье, ту, что напивается и целует молодого человека, ту, которой на все попытки получить роль отвечают отказом. Они должны увидеть, что она умеет смеяться над собой. Она смело сыграет роль гламурной, веселой, озорной щебетуньи, от которой отвернулась удача… И для этого она выжмет из себя все до последней капли, чего бы ей это ни стоило. Тони неправ — нет, ты не просто примеряешь роль, как костюм, ты растворяешься в ней, исчезаешь в ней без остатка, дабы не быть собою хотя бы еще немного, еще пару часов. Она растворится в роли Джейн, и этот вечер полностью исчезнет из ее головы. Теперь оцарапанная нога пульсировала, и боль затмила все чувства. Задрожав, Алтея обвила себя руками. Она никогда не должна никому рассказывать, какую ошибку чуть не совершила, и как это было больно, намного больнее почти всего, что случалось с ней.

Алтея спустилась к заливу, туда, где море набегало на пляж. Здесь ей стало совсем невыносимо, и ее стошнило жидким месивом из остатков курицы и вина прямо на песок, и она еще долго стояла согнувшись, а нити слюны свисали из уголков ее рта, как у старой собаки. Потом она вернулась в дом, все еще тонувший в темноте. Она ударилась пальцем ноги о дверную раму и выругалась, сначала тихо, потом громче — какое ей теперь дело, услышат ее или нет?

Поднявшись наверх, она включила свет и снова долго смотрела на свое лицо в зеркало, ища признаки подкравшейся старости. Она увидела изгиб бровей, яблочки щек, бездонные, обескураживающие зеленые глаза, — все эти маленькие детали, создающие ее красоту. Каждый день, час, секунду она старела, меняясь, превращалась в гниющую развалину на собственных же глазах… Она все еще чувствовала легкий запах рвоты в своем дыхании. Продолжая разглядывать себя в зеркале, Алтея медленно провела ногтем по щеке. Выступила кровь, а на белой коже осталась почти идеально прямая ярко-красная линия.

В доме царили тишина и мрак, лишь тонкая золотая полоска света мерцала под дверью в их с Тони спальни. Она напомнила себе, что скоро все закончится — лето уже подходило к своему неизбежному финалу, и она была этому рада. Что-то изменилось в ее жизни навсегда, но она никак не могла понять, что именно.

Глава 15

Восемь месяцев спустя

Весна 1984 года

Большую часть дней Бен проводил, гуляя по Бристолю, чтобы отогнать чувство одиночества. Он вырос высоким, как и его мать, но, хотя и слыл общительным молодым человеком, готовым завести новых друзей, командным спортом не увлекался. Его соседи по студенческому общежитию напоминали ему ужасных бывших одноклассников из пансионата: они соревновались, кто выпьет больше пива на регбийных матчах, или спорили о том, кто лучше всех играет в крокет. Большинство из них не взяли в Оксбридж[122], и они притворялись, будто псевдоготическое викторианское общежитие на самом деле и есть Оксфорд. Они устраивали балы и званые ужины, на которых девушки с волосами цвета «блонд» надевали пышные платья ярких цветов из тафты, а парни — точно такие же бабочки, призванные изобразить их веселыми безумцами, готовыми на все.

Бен рано просыпался из-за тоски по дому. Он скучал по старому особняку у Темзы, по тому, как пела Корд, собираясь в школу, по запаху плетеных ковров и маминому аромату. Его сердце саднило в комнате общежития — этой крошечной тюремной камере с каменными стенами, и, чтобы избавиться от неприятного чувства, он вставал и шел куда глаза глядят.

На рассвете он выдвигался на прогулку через холмы, смущенно обнаруживая пятна грязи на брюках — по какой-то причине вещи не желали становиться чистыми, если приходилось стирать их самому. Добравшись до широкой площади на вершине города, он направлялся к спиральному спуску, ведущему в Клифтон мимо ущелья Эйвон, апокалиптической пропасти, вступавшей в великолепное визуальное противоречие с георгианскими террасами кремового и сахарно-розового цвета, которые, словно намазанные клеем, лепились к склонам скалы. Бену нравилась эта бристольская драма, городские контрасты, сохранившиеся до сегодняшних дней. Он бродил по городу, ожидая открытия кафе для строителей, где подавали полноценный английский завтрак с шести утра, и где он мог засесть с тетрадью и чашкой сладкого чая и начать писать. Но он никогда не начинал.

Одно из заданий в первый год курса «Театр и кинематография» заключалось в написании сценария. Бен задумал изложить историю мальчика, который сбежал из дома и на три дня был заперт в сарае, пока его семья не находила себе места от беспокойства. Бен собирался чередовать сцены изоляции мальчика и паники дома и понимал, что идея вполне добротна. Однако, сколько он ни старался, ничего путного не выходило — мешал его личный опыт, с точки зрения которого все написанное не волновало и не пугало Бена. На лекциях ему постоянно твердили о том, как важно помещать героев в опасные ситуации, но сцена побега получалась совсем не рискованной, и казалось, что бóльшую опасность для героя представляет как раз семья, от которой он сбегает. Персонажи Бена не слушались, он не мог заставить их вести себя так, как ему хотелось, и вдобавок говорили голосами его отца, Мадс и миссис Гейдж.

Оказавшись вдали от Ривер-Уок и Боски и освободившись от школьных оков, Бен надеялся начать все с чистого листа, стать, наконец, самим собой, выйти из тени своих известных родителей и честолюбивой сестры. Но теперь он не мог думать ни о ком, кроме них, и о том, что он никогда не был частью семьи — не был и не будет.

Он очень хотел полюбить Бристоль, чтобы получить полноценный опыт, но с недавних пор с опаской ощущал, что начинает его ненавидеть.

Но тут случилось чудо.

* * *

В очередное проходящее без пользы утро, сидя в кафе, Бен наблюдал, как под порывами резкого ветра стучится о стекло подвешенная за окном корзина. Он увидел, как мимо пронеслась закутанная в плащ женщина, обутая в красные туфли, с развевающимися за спиной волнистыми волосами цвета жженого сахара.

Не смотри он тогда в окно, увидел бы он ее снова? Столкнулись бы ли они где-то в другом месте? Если верить в судьбу, то ответ определенно «да», но Бен тем не менее сомневался. Став старше, он попытается написать об этом, написать о ней, и так и не сможет в полной мере уловить ее образ. Она всегда оставалась для него недостижимой, и всю последующую жизнь ему казалось чудом, что он увидел ее в тот день.

— Мадс! — Он оттолкнул столик, опрокинув белую чашку из китайского фарфора вместе с блюдцем, и бросился к двери. — Эй, Мадс!

Он преследовал ее по головокружительно закрученному переулку, проходящему через самое сердце Клифтона, мимо скрытых аллей и высоких фасадов, покрытых белой штукатуркой и окруженных черными оградами. Она периодически исчезала из его поля зрения, темно-синий плащ колыхался вокруг нее, словно колокол, ее туфли сверкали красным далеко впереди среди зелени аллей. Он не переставал звать ее, но она так и не повернулась; очевидно, не хотела его больше видеть. Он даже начал сочинять письмо Корд:

Черт тебя возьми, Корди. Мадс даже не захотела со мной поздороваться. Ты что, возомнила себя Господом Богом? Какое тебе дело до того, что мы с ней несколько раз целовались? Мы не делали ничего плохого, но ты все равно ее прогнала, словно преступницу. Она ведь даже мухи не обидела.

— Мадс! — выкрикнул он в последний раз.

И это случилось. Она остановилась на краю дороги, сняла наушники, аккуратно обмотала провод вокруг красного, как и ее туфли, кассетного плеера, повернулась и посмотрела на него, сидевшего на тротуаре. Серебристые волосы, о которых он мечтал, словно порхали вокруг ее маленького нахмуренного лица. Она оглядывалась, пытаясь понять, кто же ее окликнул, и наконец увидела Бена.

— Ой! — вскрикнула она и вскинула руки, отчего ее плащ покрылся мелкой рябью. — Бен? О боже мой, Бен, это действительно ты!

Он беспомощно смотрел, как она бежит к нему по крутому подъему, смотрел в ее сине-голубые глаза, напоминающие расплавленное серебро или море в бухте после шторма, на ее залитые румянцем щеки, маленькие руки с обкусанными ногтями, крошечными искусными пальцами, которыми она могла осторожно поднять жука за лапку или снять со щеки ресницу. Он не знал, что сказать. Сейчас он ощущал только пульсирующую боль в обрубках пальцев, а нахлынувшие на него чувства буквально парализовали его.

Жизнь научила его быть прагматичным, но он не переставал думать о Мадс все полтора года, прошедшие с их расставания. Теперь же она стояла прямо перед ним, и он не мог вымолвить ни слова.

— Что слушаешь, Мадди? — спросил он, когда она перешла на его сторону дороги, кивнув на красный плеер.

— Кейт Буш, — сказала она, пытаясь отдышаться.

— «Никогда навсегда»? — спросил он.

— «Удар внутри». Подарила себе кассету на день рождения. Я забыла, насколько это удивительный альбом. Особенно «Мужчина с детскими глазами».

— Я перестал ее слушать и очень скучаю по ней.

— О, Бен, неужели? Это правда? Я просто помешана на ней сейчас. Думаю, она настоящий гений.

Он кивнул.

— Я тоже так думаю. Но «Никогда навсегда» лучше, чем «Удар внутри».

— Ничего подобного, — сказала она с улыбкой, и он улыбнулся в ответ. Они стояли друг перед другом совсем взрослые, хотя не виделись не так уж и много времени. — Бен, ты знал, что она записывает новый альбом? Так сказали по радио на прошлой неделе… — Она замолчала, опершись на стоявшую поблизости ограду, и посмотрела на него. — Хватит об этом. Почему ты в Бристоле? Ты же здесь не живешь.

— Учусь в университете, «Театр и кинематография».

— Серьезно? Я тоже. «Инженерный дизайн».

— Но ты же из Бристоля!

— Ну что я могу ответить. — Она пожала плечами. — Я домосед. Немного страшно ехать куда-то, и к тому же я могу жить в старой квартире тети Джулс.

— А как же твой папа?

Она покачала головой.

— Он умер. Ты этого не знал?

— О нет. Не знал. Мои… мои соболезнования.

Мои соболезнования? Он моргнул. Ему хотелось быть взрослым мужчиной, который может выходить из сложных ситуаций вроде этой. Он потер обрубки пальцев.

— Мне, э-мм… Мне правда очень жаль. Что произошло?

— Сердечный приступ, — сказала Мадс, покачав головой. — Он возвращался из Филтона на машине и въехал в кювет. Его нашли спустя два дня. Мертвым. Мне пришлось ходить на опознание. Пришлось все организовывать, и, ты знаешь, хотя мы и не были близки… — Она снова качнула головой и посмотрела на него с полуулыбкой. — Он был не очень-то милым, ты знаешь. То же самое сказал мне кто-то на похоронах. Его старый коллега. Тетя Джулс даже не приехала. Было всего семь человек: я, священник, двое его коллег с завода в Филтоне, его двоюродный брат из Данди, старик, чьего имени я не знаю, и соседка с нашей улицы.

Она склонила голову.

— Он был не очень милым, и похороны получились жалкими. Тетя Джулс говорила, что это не совсем его вина, что их травмировал отец. То, что его так подкосила мамина смерть. Но я все еще… я не могу простить его.

Она закашлялась и надела на спину свой холщовый рюкзак, украшенный символами химических соединений и пацификами. Бен обнаружил, что держит ее за руку.

— Мне так жаль. Я знал, что все было плохо, но не думаю, что мы с Корд когда-нибудь по-настоящему это понимали. Нас слишком оберегали от этого.

— Вам и не надо было знать. Никто не должен был знать. Твои родители пытались оберегать и меня, и за это я их любила. — Она кивнула с серьезным видом. — Но даже они не понимали, насколько все плохо. Знаешь, однажды он морил меня жаждой — запер меня в своей комнате в самый жаркий день года из-за того, что я помешала ему, когда он работал… — Она улыбнулась, увидев выражение на лице Бена. — Да, именно так. Я просила его принести воды, но он не принес. Мне было пять лет, Бен. Я провела там целый день, не пошла в школу, ничего не ела и писала на ковер, потому что мое горло пересохло, как наждачка. Я могла думать только о воде. В конце концов я потеряла сознание.

— Мадс… — Бен покачал головой, его сердце заныло. Он сжал кулаки. — И никто ничего не сказал? В школе тебя не искали?

— Я и сама не понимаю, как так получалось. Они будто не замечали, когда я прогуливала школу или приходила с фингалом после того, как он побил меня или спустил с лестницы. — Она заговорила быстрее. — Однажды он и правда так сделал, но мои волосы настолько перепутались, что зацепились за стойку перил внизу лестницы. Это остановило мое падение, но выдрало клок волос. До этого я не знала, что такое стойка перил. Мне объяснили в больнице. А потом отправили домой к нему. Знаешь…

Она устала потерла глаза.

— Он просто не рассчитал. Он не садист. У него просто не было эмоционального запаса, он не умел успокаиваться. Если его что-то бесило, он сразу выходил из себя. Однажды он ударил меня в мой день рождения. Он сказал, что я плохая, и поэтому он ничего мне не подарит. И он ударил меня, Бен. Прямо в лицо. Кулаком. Мне было семь, и он выбил мне зуб. — Она оттянула губу и показала дыру в ряду зубов. — Это был коренной зуб, и я очень им гордилась. Потом я спустилась вниз, а он плакал. Очень тихо всхлипывал, издавал этот свистящий звук, а глаза закрывал руками. Он был очень несчастным человеком. Мне кажется, именно тогда он позвал тетю Джулс. Они заключили соглашение на десять лет. Она вернулась из Австралии, чтобы присмотреть за мной, а потом меня отправили в пансион. Думаю, он понимал, что рано или поздно убьет меня. И…

Ее лицо побелело, она крепко сцепила руки.

— Не могу поверить, что рассказываю тебе все это после стольких лет. Я бы хотела остановиться, но не могу. Я никому и никогда про это не говорила. Как ты? Как все? Расскажи мне, как…

Он прервал ее.

— Все хорошо, — услышал Бен свои слова. — Забудь про них на минутку. Забудь, Мадс.

Он скользнул обрубком руки в ее ладонь, сжал указательным и большим пальцами ее большой палец и повел ее по крутой извилистой дороге, где сам блуждал несколько дней назад. Его сердце колотилось. Его переполняли злоба, грусть и неподдельное удовольствие от встречи с Мадс. У него кружилась голова, но в то же время он был абсолютно спокоен.

Они подошли к пабу, приткнувшемуся на краю ветхого квартала, расположенного полукругом, в котором сидр был таким крепким, что его подавали в полупинтовых стаканах. В это время дня паб еще не работал, окна скрывали ставни, а пустые пепельницы на столах были перевернуты. Они сели на ближайшей скамейке, с который открывался вид на Брэндон-Хилл и ниже, на порт.

С минуту они сидели молча. Бен нарушил тишину первым:

— Все это ужасно. Мне очень жаль.

В ответ она лишь покачала головой.

— Ужасно не грустить, когда умирает папа. И еще, без этого несчастья я бы не встретила всех вас. А теперь я свободна.

Бледное солнце осветило город под ними.

Мадс повернулась к Бену.

— Знаешь, мой друг Джонни сказал мне кое-что в пабе на следующий вечер после похорон. Джонни действительно мудр. Он сказал: «Из всего, что ты рассказала про отца, следует, что он не давал тебе по-настоящему жить. Не давал влюбляться, мечтать о будущем, делать карьеру, планировать семью… Он был словно знак „стоп“ в твоем сердце». А еще он сказал: «Теперь его нет, и ты можешь начать жить». Ровно так и получилось. Он был таким от рождения, несчастным и жестоким. Он не был хорошим человеком.

— Знаешь, не уверен, что это поможет, но мой папа говорил о нем примерно то же самое, — сказал Бен и прикусил губу, чтобы ненароком не спросить, кто такой Джонни.

— Милый Тони. — Она сжала ладони и улыбнулась, от чего сердце Бена запело. — Он был прав, как и всегда. Папа ненавидел его, и это всегда выглядело жалким. Он доставил столько проблем Тони и тете Джулс во время войны. Она его так и не простила.

— Что он натворил?

— Я думаю, это больше, чем его действия, если ты понимаешь, о чем я, — сказала Мадс и снова посмотрела на него, подняв брови. Он засмеялся.

— Да, в этом есть смысл, раз мой уж отец имеет к этому отношение, — сказал он.

— Ну, тетя Джулс всегда была вольным человеком, тебе бы она понравилась. — Ее улыбка померкла. — Расскажи, как там твоя мама?

— Отлично, спасибо. Новый ситком, в котором она снимается, просто нечто.

— Я читала интервью с ней в «Таймс» на прошлой неделе, — сказала она. — Они все ужасно недовольны.

— Просто раньше такого никто не делал. Женщина в возрасте, которая разговаривает с зеркалом, ходит на свидания и слишком много пьет, представь себе! — Бен улыбнулся. — Я был на съемках. В одном кадре она появилась в лифчике, весь ажиотаж из-за этого. Будь это маленькое бикини, ни у кого не возникло бы вопросов. Двойные стандарты.

— Он хорош? — серьезно спросила Мадс.

— Да. Просто фантастика. Новаторский и отличается от всего, что было раньше. Но это ее заслуга, она что-то вроде национального достояния, и, видимо, от ее дерзости консерваторы и бушуют. Шоу держится на ней одной.

— Твой папа…

— О да, он ею восхищается, — поспешно ответил Бен. — Говорит, что это он убедил ее согласиться на роль.

Мадс кивнула.

— А как… как Корд?

— Наверное, хорошо. — Он покачал головой из стороны в сторону, демонстрируя неуверенность. — Не знаю. Не видел ее с Рождества. Я приезжаю к ним в Лондон, но… не слишком часто с ними вижусь. — Он посмотрел вдаль поверх крыш. — Она поступила в Королевскую академию в сентябре. Ей есть чем заняться.

— О, это же прекрасно. — Мадс понимающе кивнула. — Я не знала, она не отвечает на мои письма. Мне просто хочется знать, что у нее все хорошо. — Она кашлянула.

— Она в полном порядке. — Он потянулся к ее руке. — Я постоянно спрашиваю ее, похоже ли это на «Славу»[123]: нужно ли ей носить желтое трико и гетры, распеваются ли люди в коридорах и репетируют ли танцы на главной лестнице. Она от этого просто в ярости. Она очень серьезно подходит к обучению.

Мадс рассмеялась — мелодично, как ручеек. Бен помолчал, после чего сказал:

— Знаешь, я говорил ей, что она вела себя как полная идиотка по поводу всего этого, и она, кажется, согласилась.

— По поводу чего?

— Тебя… и меня… — Он почувствовал, что краснеет, вспоминая исступленную неловкую возню с Мадс в пляжном домике, трепет, с которым он убирал тяжелую копну шелковых волос с ее шеи, сдирал с нее футболку, трепет их пересохших губ, ее мягкую и прохладную кожу и восторженную невинность их обоих… — Это было не ее дело. Она вела себя так, словно ты принадлежишь ей. Как будто ты была только ее другом. Я говорил ей, что это полная ерунда, что ты была членом семьи.

— Члены семьи не занимаются тем, чем занимались мы с тобой, Бен, — сухо сказала она, но глаза ее светились весельем. Он заерзал на месте со смущенной улыбкой.

— Хм. В любом случае с тех пор она немного смягчилась. У нее есть парень.

— Правда? Кто он?

— Папин друг, актер. На несколько лет старше ее, ему двадцать пять, и он просто без ума от нее, — сказал Бен с деланым равнодушием старшего брата. — Странная история. Мой отец играл с ним в «Генрихе V», когда его оттуда выкинули. Отец пожалел его и пригласил в Боски прошлым летом. Так все и случилось.

— Это лучшая новость за весь семестр. — Мадс поерзала на скамейке, откидывая волосы назад. Он забыл, что она не любит говорить о себе, и насколько больше она радовалась за них, чем за себя. — Он хороший? Как его зовут? Им хорошо вместе?

— Хэмиш. Приятный парень. Очень веселый. Считает Корд самым забавным существом на планете. Добрый. И обожает ее.

— Как замечательно! Корд повезло.

Бен сомневался.

— Это странно… Мадс, я не думаю, что она так же им увлечена. Пару недель назад от нее пришло письмо. Он пытается взять ее за руку, когда они идут по улице.

— Боже мой. Это не для Корд.

— Все так. Она говорит, что хочет посвятить себя искусству и не может позволить себе влюбиться. Любовь — враг женских амбиций. Один из ее профессоров, низкорослый итальянский тип, кричит на нее, звонит родителям и кричит на них тоже, если она перестает заботиться о своем голосе. Он считает, что она не должна жить у реки, там слишком большая влажность для голосовых связок. По его словам, она должна сосредоточиться только на пении, а для всего остального в ее жизни места быть не должно.

— Ну ничего себе, — сказала Мадс, качая головой.

Дверь дома рядом с пабом открылась, и на пороге показалась хозяйка. Она подозрительно посмотрела на них, закрыла дверь на два замка и поспешила по своим делам. Воздух внезапно стал прохладным.

Бен услышал свои слова:

— Тебе же никуда сейчас не надо? Позавтракаешь со мной?

— У меня лекция через пять минут, — ответила она. — Я уже опоздала.

— Подумаешь, лекция, — пренебрежительно сказал он. — Можешь ее прогулять.

— Вообще-то нужно ходить на лекции, если учишься на прикладной специальности, это и отличает нас от вас, гуманитариев, просиживающих целыми днями в кафе и глазеющих в окно. — Она прикусила губу, чтобы не засмеяться. — Но… о, Бен!

Она все поняла, все. И всегда понимала.

— Не глазея в окно, я бы не заметил тебя, и это стало бы катастрофой, — сказал он, сжимая ее руку. Он заметил, что она слегка подрагивает. — Может, позже? Я приготовлю тебе ужин, если хочешь. Я приду к тебе домой. Если… если ты хочешь.

— Милый Бен, — сказала она, сверкая глазами и склонив голову набок. — Ты здесь. Прямо передо мной. Мы тогда просто играли, разве не так? Прошло столько лет, и теперь все по-другому.

— О чем ты? — спросил он, ощущая, сердцебиение где-то в горле.

В ответ она просто покачала головой и написала свой адрес и номер телефона на клочке бумаги.

— Мне пора идти. — Она вложила бумажку в его руку. — Приходи вечером. Или раньше. Приходи, как только сможешь.

Она побежала по улице, стуча каблуками своих ярких туфель по мостовой. Он посмотрел на бумажку с адресом, записанным ее неразборчивым почерком. От радости его сердце выпрыгивало из груди.

— Я приду сразу после похода в магазин. Принесу еды.

Он засомневался, потом снова добавил:

— Т-т-ты не против?

— Не против, я буду очень рада, — прокричала она ему, убегая все дальше. — Да, да, приходи, пожалуйста.

Глава 16

Июнь 1941 года

Он умел определять, что будет хорошая погода, заранее — по единственному солнечному лучу, который, если на улице было ясно, проникал в спальню через маленькую прореху в светомаскировочной шторе и ложился на пол, прямой, как лазер суперзлодея из комиксов. 21 июня 1941 года, день летнего солнцестояния, выдался как раз таким днем. Кроме того, это был тринадцатый день рождения Тони, и он проснулся очень рано, разбуженный шаркающими звуками, доносившимися из-за окна его спальни.

Он полежал в кровати какое-то время, раздумывая, чем занята Дина и стоит ли ему разобраться с загадочными шорохами — или же попробовать снова уснуть. Было слишком темно, чтобы разглядеть время на часах, чему Тони обрадовался. Уже прошел почти год с тех пор, как умерла мама, но, по счастью, трещина на циферблате часов не увеличивалась, и они продолжали отменно работать. Хотя он носил часы ежедневно с тех пор, как приехал в новый дом, сегодня Энт планировал оставить их на туалетном столике. Часы подарили ему родители на его двенадцатый день рождения. Если бы он только мог перенестись на год назад и сказать двенадцатилетнему себе, где окажется меньше чем через год, он… Что ж, он предпринял бы все, чтобы умереть рядом с мамой в ту ночь. Когда ему не было слишком плохо, он выдавливал из себя грустную улыбку, вспоминая решение тети Дины увезти его из опасного Лондона в безопасный Дорсет. В Дорсете сигналы воздушной тревоги раздавались куда чаще, чем в Кэмдене, а сирены в Суонедже вопили почти каждую ночь.

Тем временем шарканье за окном становилось все громче.

— Она была презренна! Презренна и умалена! Перед людьми![124] Веревка слишком тонкая, Дина. Да какая разница, разве кто-то его украдет? Он все равно проснется через пару часов.

Пауза.

— Да, но ведь ты не знаешь, кто тут шляется — может быть, мошенники только и ждут, чтобы его стянуть… Боже… Чем раньше мы отдадим его ему, тем раньше он окажется в доме. Жена скорбей… изведавшая болееееееееезни… О… Какой чудесный день!

Энт прикусил кончик пальца и моргнул. Он поднялся, погладил бархатный манекен, стоявший, словно часовой, у его кровати, и выглянул в окно, щурясь через щель в шторе. Да, это тетя Дина, скребла грязь под окном: юбки собраны в одну руку, огромные ноги в больших плоских туфлях направлены носками в небо под прямым углом, как у клоуна, маленькие маргаритки и поздние фиалки выглядывают из трещин у стен дома, кивая свежему легкому ветерку.

Энтони покачал головой. Если бы он вышел из дома и поговорил с тетей относительно шума и возни в такое раннее время (конечно, мягко — они были предельно деликатны друг с другом), она бы непременно нашла что ответить. Она всегда знала что сказать — Энт в жизни не встречал никого упрямее и увереннее в своей правоте, чем Дина, и этот факт странным образом успокаивал его, хотя иногда он и задавался вопросом, насколько она с ним честна. Так или иначе, а с прошлого августа он стал относиться к Дине куда теплее, чем раньше. Наверное, она даже ему нравилась — немножко.

Первый год в Боски выдался тяжелым. Дни стояли мрачные, и иногда Тони просто не чувствовал в себе сил жить дальше — не важно, здесь или где-то еще. Труднее всего было зимой: в доме царил холод и ветер, они оба получили обморожения, а тоска по матери и отцу, казалось, поселилась в его сердце навсегда-словно осколок льда, застрявший в груди, она не давала ему дышать. Дом был битком набит хламом, и, хотя тетя Дина и вздыхала, она не предпринимала ни малейшего усилия, чтобы навести порядок. Для человека, постоянно чем-то занятого, ее хлопоты оказывались на удивление безрезультатными.

Первым его летом в Боски они любили прогуливаться по песку, но осенью и зимой доступ к пляжу перекрыли: его заминировали, завалили «ежами», а пространство выше щерилось «зубами дракона»-прочными рядами бетонных блоков-противотанковых препятствий, призванных замедлить наступление врага. Атака ожидалась со дня на день, с недели на неделю, с месяца на месяц-ходили слухи, что, если немцы решат напасть, они непременно высадятся именно в бухте Уорт. И несмотря на то что Энт убедил себя, что ему все равно, умрет он или нет, было очень трудно не испытывать страха каждую секунду. Боялись все-хотя, конечно, тоже притворялись, что не трусят. Каждую ночь в небе шли бои, немецкие самолеты сбивали над деревней Харманс-кросс и здесь, над заливом, а последнего пилота так и не нашли. В одиночестве, в ужасной, густой, коварной темноте, дрожа от холода и при этом покрытый липким потом, Энт думал: а что, если пилот не утонул в заливе? Что, если он все еще где-то там-затаился и ждет, пока они уснут, чтобы убить их прямо в постелях?

Потом пришла весна, и каким-то образом его страдания, хотя и неспешно, пошли на убыль благодаря светлым вечерам, сладости теплого воздуха, ягнятам в полях и местным жителям, с которыми он уже успел познакомиться и которые были добры к нему, потому что им нравилась Дина и они искренне радовались, что Уайлды вернулись. Некоторые из них даже помнили его отца, еще молодым. Филип Уайлд ставил пьесы и приглашал людей смотреть их, а Тони любил слушать истории об этом-точно так же ему нравилось слушать истории и об отце Дины, полковнике Уайлде, который, когда садилось солнце, имел обыкновение, выйдя на крыльцо, постреливать из ружья в сторону пляжа.

— Мы тогда и не боялись совсем — знали, что это полковник Уайлд палит, бедняга, — рассказывала мальчику миссис Праудфут. Ей нравился Энт: он приходил к ней подметать подъездную дорожку, а она всегда награждала его вкуснейшим завитком вареного сахара, завернутым в вощеную бумагу. (Когда же Энт спрашивал о дедушке Дину, та молчала, что было вполне объяснимо.)

Другой сосед, мистер Хилл, даже разрешил Энту собственноручно выбрать себе котенка, когда разродилась его кошка. Энт искренне полюбил свою новую питомицу и назвал ее Чистюля. Кошка, в свою очередь, проделала просто великолепную работу, разогнав мышей и крыс, наводнявших Боски, жевавших книги, живущих среди хлама, оставшегося от родственников тети Дины и ее прежней жизни.

Но по большей части причиной преображения Энта была все-таки Дина — тетка, которая делала его жизнь лучше благодаря простой добродетели — умению быть феноменально уверенной относительно всего на свете. Несмотря на то что теперь он понимал ее ничуть не больше, чем год назад: она ела руками, говорила на странных наречиях, когда мыла посуду, не имела понятия о кинозвездах и радиопередачах, но зато знала сотни песен, причем некоторые совершенно непристойные, — их она собирала в местах раскопок. Она любила сыр и пробовала делать его из творога, который ей дарили фермеры. Она пыталась разводить кур и пчел, но обе попытки закончились катастрофой: крысы съели яйца, лисы съели кур, а рой улетел. Она выращивала овощи, которые либо не появлялись совсем, либо тут же бесследно исчезали — тогда она стояла в крохотном огороде у дома и, опершись на лопату, с сильной худой рукой на лбу и прядями волос на лице, хмурилась, глядя на пропаханную землю. Она пыталась вступить в ряды гражданского ополчения и была вне себя, когда ее со смехом выставили.

Энт никогда не чувствовал уверенности в том, насколько тетя Дина понимает, что творится в его душе. Но каким-то образом она смогла распознать, что он боится темноты, и научила его играть в маджонг у него в спальне (уже спустя многие годы Тони понял, что игра, так хорошо ему знакомая, на самом деле не имела никакого отношения к настоящему маджонгу, что Дина нарушила правила, чтобы сделать возможной игру вдвоем, и придумала особую версию реальности только для них двоих — как она делала и со многими другими вещами). Они засиживались допоздна, перекладывая изысканные кости красного дерева, украшенные перламутровыми узорами, пока он не начинал клевать носом, а фитиль масляной лампы не сгорал практически до основания. Тогда Дина осторожно выползала из кровати и уходила, а он мгновенно засыпал. Она научила его азам астрономии с помощью древнего телескопа, который загадочная Дафна неохотно выслала ей из квартиры в Южном Кенсингтоне, и специализированных книг-тех, что можно было найти в библиотеке Суонеджа. Ее способность впитывать знания изумляла его — но при этом простые вещи, как то: расчистить от хлама проход из гостиной на крыльцо, не забыть закрыть курятник, убрать молоко в чулан — оказывались выше ее сил. И каждый раз, когда Энт думал, что вот-вот раскусит ее, поймет, почему она смотрит на вещи и действует именно так, а не иначе, она снова сбивала его с толку.

Поначалу она лгала — обычно по мелочи, но и этого он предпочел бы избежать. Например, Дина не признавалась ему, где недавно побывала. Она говорила: «Я была на Биллз-пойнт», но он видел ее в деревне, потому что гулял там сам. Еще иногда она лгала о том, где достает еду, или рассказывала нелепые байки о своей жизни в Багдаде. Энт знавал в школе одного мальчика по имени Питер-тот лгал только, когда нервничал или был очень возбужден, а если его расспрашивать, то он обманывал еще усерднее. Видимо, что-то подобное происходило и с Диной: когда жизнь в Боски входила в ровное русло, все больше напоминая рутину, спокойнее становилась и тетя, обманывая его реже и реже. К тому же Энт сомневался, что ложь тети Дины так уж вредила ему. В конце концов, это просто очередное развлечение-и только. Да, жизнь с нею могла веселить, удивлять, кружить голову и расстраивать. Но навевать тоску и скуку — никогда.

Когда Энт снова залез в кровать, пнув по пути подсунутый под нее набор для маджонга, шарканье и пение за окном прекратились. Он уставился на фотографию, стоявшую возле его кровати и запечатлевшую его вместе с мамой на Брайтонском пирсе[125], и с унынием и ужасом задумался о том, как именно его бабушка обычно празднует дни рождения и дни солнцестояния. У нее отлично получалось создавать поводы для праздника — серьезные и не очень.

Несмотря на то что сама Дина редко посещала церковь, она заставляла Энта ходить с ней туда по большим праздникам, таким как Рождество и Вознесение Господне, и в эти дни он страшно за нее стыдился. Ее колени стучали по узкой скамье, куда она садилась, а ее мощный голос разлетался по храму, отражаясь от древних витражей. Он был красивым, низким и чистым, но пела она слишком громко, усердно чеканя слова. («Когда я поднимаааааю взор… Христианин! Зришь ли ты сию тьму на свяяяятой землееее?…»[126])

Викарий, преподобный Эмброуз Гоудж, был приятным человеком с подвижными бровями. Заброшенный войною из прихода Высокой церкви в Пимлико[127] в сонное английское захолустье, жители которого еженощно боялись и свирепого нападения врага с воздуха, и немецкого вторжения на земле, он поставил перед собой серьезную задачу отвлечь умы паствы от войны любым доступным ему способом. Он уже организовал местный драматический кружок, который с аншлагом поставил «Матушку-гусыню», и теперь был полон идей относительно того, чем еще можно заняться.

Викарий очаровал Дину и принял приглашение зайти как-нибудь на чай. Энт уже давно заметил, что большинству мужчин нравится Дина, хотя и каким-то особенным образом, не так, как им, например, могла бы нравиться его мать. Они обращались с Диной на равных, и это не имело ничего общего с деликатными поцелуями ручки, которыми награждали других женщин вроде его матери. Мама вежливо смеялась над их шуточками, а потом спрашивала, скоро ли, по их мнению, пойдет дождь, или не могли бы они быть так любезны и принести побольше молока, тогда как тетя Дина не демонстрировала ничего похожего. Она заявила мистеру Хиллу, опытному адвокату и уважаемому местному историку, что верит в фей и даже видела в детстве ведьму, которая приземлилась, да, вот на эту самую крышу, — ведьму, которая унесла с собой ростки розмарина для того, чтобы приготовить из них зелье. Мистер Хилл покивал и попросил доказательств, сложив руки и внимательно выслушав, что Дина рассказала ему о случаях появления белых ведьм в Дорсете. Она, в свою очередь, попросила викария привести ей доказательства Пресуществления[128], на что тот только рассмеялся и сказал, что, раз ей нужны доказательства, то она упускает самую суть.

В ту Пасху на обед у них был маленький кусочек курицы, любезно предоставленный Алистером Флэтчером из Бичез. На своем большом огороде он не только выращивал овощи, но и содержал цыплят. Энт побаивался Алистера, который, хотя и казался добрым, мог вести себя жестко и бездушно. Он умел делать разные полезные вещи вроде починки воздушных змеев, и, как только они приехали, предложил им сыграть с ним в боулинг на песчаной дорожке. Но в то же время он имел неприятную манеру железной хваткой хватать тощую руку Энта и говорить тому, что неплохо бы нарастить немного мускулов, или что его бросок просто жалок. Это было неприятно, и спустя какое-то время Энт стал сторониться Флэтчера.

Как и преподобный Гоудж, Алистер был слишком стар для призыва в армию и посему сделался заядлым ополченцем. И точно так же, как преподобный Гоудж, он любил посиживать на крыльце светлыми летними вечерами перед наступлением темноты, глядя на залив и смеясь над чудными Диниными историями. Алистер изучал классическую литературу в Оксфорде, а значит, владел латинским и греческим и, как отметил Энт, мог часами болтать о местах с экзотическими, волшебными именами: Галикарнасский мавзолей[129], древний минарет Мечети Омейядов в Алеппо[130], Храм Баала в Пальмире[131]. В такие моменты он выглядел счастливым, хотя на самом деле был человеком суровым, интересующимся серьезными вещами.

Дина, которая много лет знала семью Флэтчера, сказала, что тот не всегда был таким. Его жена умерла от гриппа несколько лет назад, и ее смерть, дети и забота о них легли на его плечи тяжким бременем. Он был очень строг с дочерью Джулией, обращаясь с ней, как с ученицей школы благородных девиц, и никуда не отпуская без сопровождения, хотя ей едва исполнилось двенадцать, и терялся перед замкнутостью сына Яна. Энт был не в восторге от обоих: Джулия раздражала его, болтая без умолку и декламируя стихи в ужасной всезнающей манере, а Йен просто пугал — его волосы стояли торчком, как щетина на зубной щетке, говорил он отрывисто и ворчливо, если вообще говорил, а глаза сверлили Энта с почти неприкрытой неприязнью.

— Никто не любит бедного Йена, — заметила как-то Дина. — У него, конечно, должны быть и хорошие стороны, но трудно понять, где они.

И тем не менее первую пару лет Алистер оставался вполне сносным соседом. А посиделки на крыльце и болтовня о несущественных вещах, не связанных с войной или детьми, подбадривали его — так считала Дина. Что же касается милого и приятного во всех отношениях викария, тот получал одинаковое удовольствие как от обсуждения деревенских слухов, так и от дискуссий о древних гробницах и осколках глиняной посуды. К тому же, по наблюдениям Энта, он был единственным человеком, который выносил приготовленное тетей Диной ужасное вино из бузины. Энт же мог слышать всех троих, лежа в своей кровати в нижней части дома, и не так боялся темноты, зная, что, если он и проснется, голоса все еще будут доноситься до его комнаты.

В те дни Энт засыпал сразу, как только его голова касалась подушки, без маджонга, так как очень уставал от учебы. Уроки, которые давала ему тетя Дина, и отдаленно не походили на занятия в его прежней школе. Английский язык они изучали по Шекспиру, и только по нему. География представляла собой ползанье по холмам в поисках бабочек и их куколок, исследование растений и разглядывание камней. А занятия историей получались самыми лучшими из всего, потому что были полны сказаний о султанах, убитых собственными сыновьями, о зачатых в инцесте сумасшедших королях с языками, длинными, как змеи, или о Марии-Антуанетте, томящейся в темнице: никаких тебе «хлебных законов»[132] или нудных морских сражений. Ничто, что касалось жизни с Диной, не бывало нудным.

Энт посмотрел на лежавшие рядом с ним часы. Внезапно тоска по матери, которой никогда больше не будет рядом, чтобы поздравить его с днем рождения, легла на его сердце таким тяжким грузом, что он едва смог пошевелиться. Он решил, что пора вставать. Он возьмет кусок хлеба в кладовой, сходит поищет Чистюлю, часто спавшую на кухне, и возьмет ее назад в постель, вместе с хлебом и книгой. Это снова был «Хоббит» — он уже прочел его дважды.

Молча, хотя и не без труда, Тони натянул халат — тот был ему мал и пропах машинным маслом с тех пор, как Дина пыталась починить машину и использовала халат вместо тряпки. Она прополоскала его в раковине, но без особого успеха, и, хотя Энт никогда бы этого не признал, ему нравилось не забивать себе голову аккуратным складыванием одежды и прочей возней с вещами, которые всегда должны были быть только такими и никакими иначе.

Прокравшись наверх по лестнице, которая славилась своим скрипучим нравом, он вошел в гостиную и, раздвинув шторы, залюбовался видом восходящего солнца. Перламутровые цепи облаков бежали по малиново-бирюзовому небу, и он улыбнулся им, поплотнее укутавшись в халат.

— И… рраз-два-три-четыре-ррраз-два-три-четыре! Вверх-вниз, вверх-вниз!..

Энт обернулся и увидел на полу комнаты свою двоюродную бабушку. Дина сосредоточенно смотрела в потолок и словно не замечала его присутствия, чередуя подъемы корпуса со странными движениями, с которыми выворачивала руки назад. Она поднимала себя с пола с помощью одной руки.

— Вверх и вниз и р-раз и два! Давай, старушка, поддай жару!

Энтони сказал:

— Доброе утро, тетя Дина!

Дина подскочила от неожиданности, ее рука подломилась, и она упала на пол. Вид у нее был крайне удивленный.

— Господи, ну ты меня и напугал!

— Нет, это ты меня напугала, — возразил Энт, обидевшись на несправедливый упрек. — Я думал, ты во дворе.

— А я и была во дворе. Глупая я! — Она покачала головой и вскочила на ноги, как кошка. — С днем рождения, дружок! — Она схватила его за плечи и крепко поцеловала в лоб. — Дорогой мой мальчик!

— Спасибо, — пробормотал он.

Сияющая от радости тетя Дина отступила назад.

— Какой славный денек, чтобы родиться! Твоя дорогая мама сделала умнейшую вещь, произведя тебя на свет в день летнего солнцестояния. Что ж, у нас запланировано множество мероприятий. Для начала пикник. Ветчина, дорогой Энт. Я раздобыла нам немножко ветчины. Не спрашивай где. — Ее глаза блеснули. — И помидоров из сада.

— Не может быть, — сказал он, удивившись. — Настоящих помидоров? Из нашего сада?

— Это, наверное, чудо, но да. Из нашего сада! Я собрала целых четыре штуки. А еще у нас есть торт на настоящих яйцах.

Он вытаращился на нее с недоверием.

— Но откуда?

— Миссис Праудфут принесла его вчера вечером. Это ее тебе подарок. — Она хлопнула в ладоши. — Но торт оставим на потом. Викарий и мистер Гоудж и еще куча разного народу придут этим вечером на чай. И Алистер придет. Его дети вернутся рано, школу эвакуировали. — Энт нахмурился. — Милый, я думала ты обрадуешься — будет с кем поиграть.

— Они не те, с кем я бы хотел играть. От Йена у меня мурашки по коже. А его сестра ненормальная.

— Но ты же не можешь праздновать только со мной! Ты уже живешь только со мной и учишься только со мной!

Даже не задумавшись, Энт ответил:

— Но ведь я не против. Мне нравится быть только с тобой.

Щеки Дины комично вспыхнули, и она приложила к ним ладони.

— Милый Энт! Хочешь узнать, куда мы отправимся на пикник?

— Туда? — Энт смущенно указал на островок песка перед «зубами дракона» и колючей проволокой пляжа где-то в сотне метров отсюда. Он старался не улыбаться: куда еще они могли пойти? Бензин был ужасно дорог, так что машина стояла без дела уже месяц, покрышки они сняли, чтоб не испортились, а автобусы ходили с перебоями.

Тетя Дина покачала головой.

— А вот и нет! Думаю, мы отправимся в Сент-Альдхельм.

Так называлась древняя часовня, взгромоздившаяся на верхушку одной из скал на другой стороне Суонеджа. Виды оттуда открывались потрясающие, они тянулись на мили в любом направлении, и гулять там было тоже удобно, но Энтони засомневался. Он не особенно интересовался видами, а кроме того, хорошо помнил, как Дина заставила его тащиться в деревню Уорт-Матраверс[133] недалеко от Сент-Альдхельма в жуткую жару прошлым сентябрем. Ее саму жара не особенно беспокоила, годы жизни в Ираке сделали ее устойчивой перед большинством неудобств: отсутствием электричества, горячей воды или холодной погоды. Энт же натер ноги до крови, но она все равно продолжала идти вперед, прижав шляпу к голове, размахивая руками, показывая на показавшиеся ей интересными курганы и пласты породы и воркуя от восхищения, когда перед ними открывались панорамы Пурбек-хиллз[134]. В конце концов Энт упал в слезах у каменного указателя, отказываясь идти дальше, в изнеможении, почти в истерике и очень злясь на нее. Ей пришлось поймать машину, чтобы та отвезла их обратно. Как только они вернулись домой, он сильно заболел, и весь следующий день ему пришлось провести в постели.

— Но… Как мы туда доберемся? Знаешь, тетя Дина, я не хочу жаловаться, но это скорее поход, а тому, у кого день рождения, возможно, не хочется… — Он осекся. Она смотрела на него со странной улыбкой.

— Понимаю. Но почему бы тебе не пройти со мной? — сказала она, осторожно ведя его за руку. Они вышли на улицу.

Велосипед-рама темно-синего цвета, руль отливает тусклым серебром-был прислонен к стене дома. Она завязала на нем бант из шелкового шарфа. На грязном песке рядом красовалась надпись, сделанная палкой или чем-то подобным:

С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ ДОРОГОЙ ЭНТ ХХХ

Изящные завитки обрамляли шаткие буквы.

Всю оставшуюся жизнь, даже спустя много лет, всякий раз, выглядывая из окна Боски, Тони будет видеть тот островок дороги, видеть буквы, снова проступающие на песке цвета охры, слышать, как Дина выцарапывает их тем утром в разгар лета.

Энт посмотрел на нее.

— Он правда мой?

— Он правда твой, — сказала она, улыбаясь ему, и он снова подумал, как мило ее длинное, нетерпеливое лицо, когда она улыбается.

— О, тетя Дина… — Он позвонил в звонок, чтобы узнать, как тот звучит, потом пощупал руль. — Спасибо. Это просто невероятно. Но как?…

— Некоторые вещи стоят каждого цента, который ты в них вложил, — только и ответила тетя Дина.

Подарок был не новым, но сохранился в отличном состоянии — дочь торговца скобяными товарами вступила в Женскую сельскохозяйственную армию[135], наказав продать велосипед, который купила совсем недавно. До конца войны и к неудовольствию Чистюли велосипед был лучшим другом Энтони за все время его пребывания в Боски.

Тетя Дина подготовилась к пикнику так основательно, что Энт почувствовал гордость. Холодная ветчина, горчица, хлеб и выращенные в собственном огороде помидоры — все, что нужно для настоящего пира, а еще странный напиток, приготовленный Диной из садовой мяты и небольшого количества сахара, получившийся очень вкусным, даже несмотря на то, что кусочки мятных листьев они выковыривали из зубов до самого вечера. Помидоры тоже оказались вполне съедобны, хотя и местами зеленоваты, а финальной нотой кулинарного триумфа Дины стали пять крохотных клубничин и — вот так сюрприз! — два леденца и шоколад, нашедшиеся в ее большом мужском шелковом платке, — по квадратику каждому из них. Сладости были очень дороги, на них уходило огромное количество купонов на сахар. Энтони растрогался.

Потом они лежали, зарывшись спинами в объеденную овцами траву и наблюдая за парящими над скалами чайками и рычащими, могучими бирюзовыми волнами в сотнях футах под ними, и Энт впервые за долгое время чувствовал себя спокойно. Он ощущал теплое солнце, пробивающееся сквозь порывы бриза, ощущал, как оно прокладывало себе путь ему под рубашку, а потом под майку, ощущал его на своих голых коленях и на лбу, щурился на него в небо. Он знал, что вокруг Канала бушует война и идут бои, но об этом не следовало волноваться в такой день, и пружина судорожного страха больно, до дурноты коловшая его сердце, впервые за долгие дни не распрямлялась.

Небеса чистого голубого цвета были бесконечны. Энт задумался о маме и папе. Могли ли они видеть его оттуда, где находились, могли ли наблюдать за ним? Он ненавидел мысль о том, что они теперь на небесах и беспокоятся о нем, потому что и сам бы волновался, если бы умер и оставил маму одну. Ему хотелось вскочить и закричать в это море, в это небо: «Со мной все в порядке-е-е-е! Я в безопасности-и-и-и, все хорошо-о-о!»

Он взглянул вверх: «Я скучаю по вам обоим. Как бы я хотел, чтобы вы были здесь», и вдруг что-то почувствовал: ветер шевельнул ему волосы и что-то нежно прикоснулось к его лбу. Брызги, скажет он себе позднее, но в тот момент ему показалось, что кто-то поцеловал его, кто-то невидимый. Он аккуратно потрогал свою голову. Лежащая рядом тетя Дина вздохнула от удовольствия.

— Мне тут нравится, — обратился он к ней.

— Отличное место, правда? — обрадовалась она, не поняв, что на самом деле Энт вложил в свои слова. Колокольчики кивали ветерку, ослепительно-белые бабочки порхали вокруг. Он улыбнулся. Он хотел сказать: «Спасибо, что присматриваете за мной». Но не сделал ничего.

Через минуту или две он перекатился на живот:

— Тетя Дина, можно вас спросить?

— Конечно.

— Вы любите Алистера Флэтчера?

— Алистера? — Она засмеялась и тоже перевернулась на живот. Пряди мягких темных волос обрамляли ее лицо, она смотрела на Энтони, и ее глаза сияли:

— Господи, нет, конечно. Почему ты так решил?

Он поскреб затылок.

— Не знаю. Он всегда предлагает свою помощь. Мама говорила: опасайся человека, предлагающего помочь.

Ее лицо посерьезнело.

— Лавиния была права — впрочем, как всегда.

— И он все время сюда приходит. И вы хохочете вместе.

— Ну… Он меня смешит. — Она села. Дина никогда не сердилась, и не было темы, на которую с ней было бы нельзя поговорить. — Он ранимый и серьезный, но и весельчак тоже. Вот бы он…

— Вот бы что?

— Я хотела сказать, вот бы он не был так одинок. Но у него, конечно, есть дети, и я думаю, никто не одинок, когда есть дети, пусть даже они все время в школе.

— Думаете?

— Не знаю. Мне всегда казалось, что это так.

— А в Багдаде вы были одиноки?

— Не особенно. Если ты можешь сбежать в другой мир, это тоже значит, что ты не одинок. Видишь ли, там я — это я. А здесь я — эксцентричная особа и дочь ни на что не годного игромана.

Его горло сжалось, и он спросил:

— Ты туда вернешься?

— Да, милый. Я всегда говорила, что вернусь. Но не раньше, чем через несколько лет.

— Но ведь он в руинах. Мы его снова взяли. То фото в «Таймс» у преподобного Гоуджа, помните? Не думаю, что вам следует возвращаться. Может, у вас уже и дома-то нет.

Но Дина уже смотрела вдаль, на море, где два далеких корабля нарушали ровную линию горизонта.

— Я рассказывала тебе историю Гильгамеша? — Она покачала головой. — Это один из величайших эпосов Ниневии. Когда-нибудь я отвезу тебя туда. Дворцы лежат в руинах, у подножия новых городов, но то, что осталось… чудесно. Врата в три человеческих роста. Их охраняют каменные львы с широко расправленными крыльями, абсолютно устрашающие. И короли, и удивительные письмена, оставшиеся после них, истории их деяний… Невероятно. Гильгамеш правил одним из таких городов. Он был горд и жесток к своему народу, и он страдал под его гнетом, хотя он и слыл сильнейшим из царей. Но у него был друг. — Она сделала паузу. — Друг, которого звали Энкиду, мудрый, добрый человек. Он был создан богами, чтобы показать Гильгамешу, как себя вести. Он был лучше всех людей на земле. И Гильгамеш полюбил его, и они стали лучшими друзьями. Энкиду сделал его хорошим человеком. Понимаешь?

Энт смотрел вниз на жесткую коротко остриженную траву.

— М-м-м… Может быть. Друг сделал его лучше. — Он хотел спросить, имеет ли это какое-то отношение к ней, но каким-то образом понял, что так делать не следует.

— Вот и все. Тебе просто нужно надеяться. Надеяться, что ты встретишь когда-нибудь такого друга — того, кто сделает тебя лучше во всем. Кто поможет тебе стать хорошим человеком.

— Жену?

— Да, или друга. Или ребенка, как ты. Я никогда… у меня никогда не было… словом, что я пытаюсь тебе сказать? Что ты сделал меня лучше, чем я есть — в этом я совершенно уверена.

— Ох! — Энт почувствовал себя неудобно — между ним и его тетей никогда не возникало никаких чувств, только практичные разговоры о еде, древнеегипетских гробницах и подобных вещах. Она никогда не приходила в ярость из-за бытовых мелочей. Он никогда не видел ее расстроенной. Все время, что он знал ее, она была одинаковой — всегда жизнерадостной. И вот впервые в жизни он подумал: а что, если ей тоже нравится эта жизнь вдвоем и дружеские отношения, которые из нее выросли?

— А вам хорошо удавалось находить вещи в пустыне, тетя Дина? — спросил он, когда они убирались после пикника.

— Да, — ответила она. — Это как раз то, что у меня получалось. Я не хватала звезд с неба в школе и была совсем беспомощна, когда дело касалось математики или значения какого-нибудь стихотворения. Но у меня была хорошая память, а шестое чувство — думаю, я все-таки обладаю им — помогало мне догадываться, где могут быть спрятаны артефакты. — Ее глаза засветились под широкополой шляпой. — Самое лучшее — это момент, когда твои руки смыкаются вокруг какой-нибудь вещицы, которая лежала в земле тысячи лет и могла упоминаться еще в Библии. Храм, который покоился в песках веками и будет покоиться еще века. Это волшебно. Все остальное в жизни гораздо более непредсказуемо.

— Понимаю, — сказал Энт серьезно.

— Конечно, понимаешь, — сказала она, улыбнувшись ему, и они продолжили уборку, аккуратно завернули все в чайные полотенца и положили в плетеную корзинку, устроенную над передним колесом велосипеда тети Дины.

Она поймала его руку.

— С днем рождения, Энт. Сегодня был чудесный день.

Энт смущенно почесал колено и кивнул, не в силах поднять на нее глаза от смущения. На пути домой они без остановки пели «Путь далекий до Типперери»[136], вытянув ноги в стороны и наслаждаясь свободным ходом велосипедов вниз по узким, зеленым улицам. Ветер, хлеставший Энта по щекам, был холодным, но он все равно ощущал тепло и полноту жизни в своем сердце.

По пути Дина собирала полевые цветы на холмах и в живых изгородях. Теперь она привязала их к рулю и багажнику старого велосипеда, и, пока мчалась на велосипеде, листья, лепестки и бутоны летели во все стороны, образуя нежный цветочный вихрь позади нее, словно осенние листья кружились, покидая родное дерево.

Он никогда не сравнивал ее со своей матерью, но в более позднем возрасте понял, какой предсказуемой всегда была мама, плача, когда льняная скатерть рвалась, злясь на неглубокую царапину на комоде; как она всегда хотела, чтобы он был рядом, словно он какой-то домашний зверек, и как это раздражало его. С Диной он мог расти так, как хотелось ему, выбирать свой собственный путь. В более позднем возрасте, когда он думал о ней, он вспоминал именно этот момент, когда ему исполнилось тринадцать лет, момент, украшенный дикими розами, ромашками и лавандой, снова видел павлинье кимоно, развевающееся позади нее, как плащ, раскинутые ноги и широко раскрытый в блаженной улыбке рот.

Он смотрел, как она приближается к нему, и чувствовал ясную, чистую радость уверенностив том, что все вокруг знакомо и безопасно, наконец-то, снова. Он знал эту улицу, эти дикие цветы, угол Боски справа от него, воркование голубей на деревьях. Он чувствовал себя защищенным.

«Вы можете быть свободны здесь, тетя Ди, — шептал он про себя, когда она приближалась. — Вам не нужно никуда уезжать. Здесь свобода, и здесь хорошо. Нам хорошо. Прошу, не бросайте меня!»

Глава 17

В тот вечер Энт сел на край кровати и медленно выдвинул ящик прикроватной тумбы. Из черной коробки он достал часы, подаренные ему родителями, и застегнул пряжку. Он завел их и установил точное время, а затем накрыл запястье ладонью, вспоминая день, когда получил их в подарок, и ощущая пальцами мягкое тиканье, отсчитывающее секунды, все больше отдалявшие его от старой жизни.

Наверху надрывался большой радиоприемник. Служба внутренних новостей передавала, что бомбардировщики атаковали прибрежные города на юге. Какие именно — не уточнялось: этого никогда не сообщали. Впрочем, все было и так понятно: они с Диной слышали самолеты, пока та готовила чай.

Он уловил звуки, доносящиеся с крыльца — кто-то пришел, и он подумал, что это викарий. Руки Энта стали теплыми и шероховатыми от летнего солнца, он устал от долгой езды на велосипеде и хотел побыть один, но все-таки поднялся вверх по лестнице, по пути прикасаясь к стенам, — он любил теплоту деревянных панелей, целый день освещенных солнцем.

Внезапно он услышал отрывистые звуки, похожие на выстрелы, и замер с болезненно колотящимся сердцем. Потребовалось время, чтобы он догадался, что это аплодисменты, а не артиллерийская атака, и вышел на крыльцо. Там стоял манекен, который вытащили из его комнаты и нарядили в бумажную шляпу, а на приставном столике были гармонично расставлены Алулим, древняя каменная птица, ставшая пресс-папье, Ливингстон, игрушечная обезьяна, кукла Юнис и ящик с райскими птицами.

— Они все пришли поздравить тебя с днем рождения, — сказала Дина, убирая волосы с глаз и улыбаясь ему. Энт озадаченно уставился на нее, а потом увидел чуть поодаль группу людей.

Пришли преподобный Гоудж и его жена, и миссис Праудфут с тортом в руках, их дочь Элиза, страдавшая от косоглазия, ее молодой человек Джо Гейдж, и Алистер Флэтчер с детьми: Джулией, прыгающей с перил крыльца и машущей вслед закатному солнцу, и Йеном, державшим руки в карманах. Также там были Фиби и Рой, двое детей из деревни одного с ним возраста, с которыми он общался, и второй священник прихода Боб, и… он не видел, кто еще пришел. Все они захлопали, увидев именинника, и Энтони почувствовал, что его щеки горят от смущения, словно ему дали пощечину. Миссис Праудфут передала торт с тринадцатью горящими свечами Дине, и все хором запели «Какой хороший он парень».

Толстый слой сливочного крема, покрывавший торт, был украшен засахаренными розовыми лепестками желтого и розового цветов. Они образовывали букву «Э». Торт покоился на плетеной подставке, принадлежавшей еще бабушке, сестре Дины по имени Розмари.

Джулия Флэтчер пела громче остальных, добавляя к песне раздражающе резкие вибрации и низкий грохочущий рокот. Энт не обращал на нее внимания.

Когда песня закончилась и Энт задул свечи, Дина сказала, затаив дыхание:

— Каждый внес свою лепту. Джейн сделала прекрасные сахарные лепестки. — Она указала на жену викария. — Яйца дала миссис Праудфут, Джо и Алистер поделились своим пайком сахара, а я достала сливки и масло со старой фермы Роджера Харди, что за деревней. Их принес его сын Дерек.

Она улыбнулась тощему мальчику с кислым выражением лица, сидящему со скрещенными руками на краю крыльца. Тот явно хотел находиться сейчас где угодно, но только не здесь.

— Все постарались, как я уже сказала, Энт. Это все для тебя. С днем рождения! — Она обняла его, сверкая глазами и звеня бусами. — С днем рождения, дорогой мой мальчик!

— О, Энт, счастливейшего тебя дня рождения! — воскликнула Джулия, бросаясь ему в объятия.

— Замолчи и прекрати позориться, Джулс, — пробормотал Йен.

Он попытался оттащить сестру, и она с хихиканьем поддалась.

Энт же не обратил на нее внимания. Она действительно раздражала, но не так сильно, чтобы испортить ему настолько чудный день.

Он никогда не пробовал такого замечательного торта и отчетливо запомнил вкус свежих яиц, сливок и сливочного масла, и помнил их всю жизнь, даже когда торты перестали считаться исключительным явлением. Также на столе были два вида сэндвичей на тонко нарезанном хлебе «Победа»: с местными крабами, которых Джулия — к восхищению Энта — наловила в бухте Чэпмана, и с тонким слоем паштета и жира от жарки, которые принес викарий. Еще можно было отведать клубники и почти совсем не пропекшегося овощного пирога, приготовленного Алистером; из-за кулинарной неудачи все над ним подтрунивали, но он парировал шутки со сравнительно неплохим юмором.

Царила теплая, почти волшебная атмосфера. Солнце тем вечером отказывалось заходить, и их могли с легкостью разбомбить или подстрелить, но Энту виделось в этом нечто героическое. Некоторые гости отнесли старые плетеные стулья вниз, на песок, остальные же остались сидеть на крыльце или на лестнице. Дерек, сын фермера, извинился и ушел, Йен бродил вокруг с несчастным видом, а Джулия горячо обсуждала с Диной их общую веру в фей.

После захода солнца они поставили на перила крыльца зажженные свечи и парафиновые лампы, и каждый выступил со своим номером. Миссис Праудфут с жаром спела «Когда отец красил заведение», чем заслужила восторженные аплодисменты. Алистер с серьезном видом прочитал вслух «К северу от Катманду стоит одноглазый желтый идол»[137], чем заслужил благоговейную тишину. Джулия, немного стесняясь, пропела куплет «О, крылья голубя»[138] низким и на удивление приятным голосом.

— У вас хорошо получилось, — сказал ей Энт, когда она спрыгнула с крыльца.

— О, мой милый, вы так добры! — ответила она, пытаясь его обнять. Он отстранился, сожалея, что на секунду забыл про ее надоедливость.

После этого, по многочисленным требованиям гостей, на сцену вытолкали самого именинника и заставили его произнести речь. Хотя он с каждым днем заучивал с Диной все больше строк из Шекспира, единственным отрывком, который он знал назубок, была речь Просперо из «Бури», которую его отец всегда зачитывал на прослушиваниях:

Окончен праздник. В этом представленье

Актерами, сказал я, были духи.

И в воздухе, и в воздухе прозрачном,

Свершив свой труд, растаяли они.

Вот так, подобно призракам без плоти,

Когда-нибудь растают, будто дым,

И тучами увенчанные горы,

И горделивые дворцы и храмы,

И даже весь — о да, весь шар земной.

И как от этих бестелесных масок,

От них не сохранится и следа.

Мы созданы из вещества того же,

Что наши сны. И сном окружена

Вся наша маленькая жизнь[139].

Он нервничал, так как не привык выступать перед публикой, хотя и любил играть в школьных постановках до того, как умер папа. Ему прошлось дважды прочистить горло перед тем, как продраться через «И даже весь — о да, весь шар земной». Папа в этом месте всегда слегка взмахивал руками, чтобы изобразить распад всего сущего, но он заставил себя перестать об этом думать и просто притворился, что он и есть Просперо, стоящий на парадной лестнице своей полной чудес и загадочной лачуги и глядящий вдаль на море, на горизонт, вместе со своими странными, не от мира сего, подданными, наполовину реальными, наполовину воображаемыми.

И вдруг его греза стала реальностью. Он больше не был мальчиком-подростком с дрожащими ногами, стоящим на крыльце дома летним вечером. Он был чародеем, графом в изгнании, хозяином стихий, способным управлять приливами и вызывать штормы. Вдалеке, на фиолетово-персиковом небе, размеренно светила Венера. Он приковал к ней взгляд и, когда закончил, услышал полные уважения аплодисменты. Дина смотрела на него с любопытством.

Тони спустился по ступеням и стоял среди гостей, чувствуя себя неловко.

— Ты был очень хорош, — сказала Джейн Гоудж, целуя его в щеку.

Остальные гости встали, тихо переговариваясь. Дина подлила всем еще вина из бузины.

— Спасибо, — ответил Энт. — Я просто запомнил слова, вот и все…

— Нет, мой дорогой мальчик, это нечто большее, — сказала миссис Гоудж, сидя в обнимку с диванной подушкой и оценивающе глядя на него. — У него прекрасная дикция, не так ли, Эмбруаз?

— Не могу не согласиться, — ответил викарий.

— Да, старина, это действительно так, — раздался голос из закатной тени.

Энт подпрыгнул от неожиданности. Рядом с углом Боски стояла женщина с кожаным чемоданом в руках.

— Добрый… вечер, — сказал он. Викарий и его жена уставились на нее. — Чем… могу вам помочь?

— Вообще-то можете. Я ищу Дину Уайлд. Она здесь?

Оба Гоуджа ушли искать ее на кухню, оставив Энтони наедине с незнакомкой. Она подошла ближе, подняла к нему лицо, и Энт не смог удержаться и вскрикнул.

Ее светлые вьющиеся волосы были элегантно уложены в пучок, опускавшийся на шею. Голубые глаза, белая кожа и скошенные скулы могли бы придать ей вид принцессы, или духа, или ангела Ариэль, если бы все это не компенсировалось квадратной челюстью. В ней проглядывало что-то мужское, почти безобразное, хотя глаза были почти бирюзовыми и блестели. В тусклом свете он видел только ее серую одежду.

Но шокировало его совсем другое. Ее правую щеку перечеркивал шрам, тонкий и ровный, как морщина, но в уголке рта, где он кончался, были ясно видны следы хирургической нити. Энтони на пару секунд прикрыл глаза, пытаясь справиться с нахлынувшими возбуждением и эмоциями от прошедшего дня, и кивнул гостье.

— Ты, должно быть, знаменитый Энтони, — сказала она на удивление глубоким, четким голосом. — Это чертовски мило. Вечеринка, да? Я — Дафна. Дафна Хэмилтон. — Она протянула ему белую руку с темно-красным маникюром. — Старинная подруга твоей тети. Ты же Энтони, да?

Алистер Флэтчер оценивающе смотрел на Дафну.

— Это Энтони, верно, — кратко сказал он.

— Да, — медленно произнес Энт, но звучало это так неубедительно, будто он лгал. Он пожал протянутую руку, она была прохладной и мягкой, но какой-то обмякшей, словно Дафна не желала тратить усилий на рукопожатие.

— Я много о тебе слышала, Энтони. Где же она? Не говори мне, что она опять сбежала.

В этот самый момент на крыльце появилась Дина, улыбаясь чьим-то словам. Она повернулась, чтобы уйти в дом, но заметила Дафну и замерла на месте, держа в руках два хрустальных бокала, сверкающих зелеными лучами в свете лампы.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она. Энт с удивлением посмотрел на нее: он никогда раньше не слышал таких интонаций в голосе Дины.

— Добрый вечер, дорогая! — весело отозвалась Дафна. — О, я просто приехала повидать великую охотницу за сокровищами, которая одной ногой уже на пенсии, если ты не против. — Она продемонстрировала полупустую бутылку джина. — Привезла с собой горячительное. Подумала, что будет здорово поболтать и наверстать упущенное. В городе сейчас ужасно скучно. Все или на фронте, или эвакуированы, или убежали, как последние трусы, или безобразно мертвы.

Она апатично рассматривала масляные лампы, подставку под торт, на которой остались одни крошки, перевернутые набок стаканы.

— Очень хорошо, что я приехала, несмотря на то что поезда ходят просто ужасно. Мне пришлось сменить целых четыре. Это заняло целый день, и вот я опоздала. У тебя отросли волосы. Должна заметить, мне больше нравились короткие. — Она осмотрелась вокруг и рассмеялась. — Наверное, нужно спросить, можно ли мне остаться?

— О. — Дина поставила бокалы. — Ну конечно, конечно, можно, дорогая Дафна! Это не слишком удобно, но…

— Мне пришлось умолять чрезвычайно подозрительного типа на станции, чтобы он меня подвез, — сказала Дафна так, словно Дина ничего не говорила. — Глазел на меня так, словно я фашистка. — Она осмотрела крыльцо еще раз, подмечая все своими птичьими глазами. — Ладно, не важно. Дорогая, я хотела поговорить с тобой об Иштар.

— Иштар? — сказала Дина, нахмурившись.

— Именно так. Ты понимаешь, о чем я.

— Понимаю, — сказала Дина, раздраженно кивая. — Само собой, я понимаю. Давай сначала пройдем внутрь, дорогая, и я покажу тебе твою комнату…

Разговоры между гостями постепенно затихли, и повисла тишина. Дафни огляделась вокруг — она всегда все контролировала, что он понял несколько позднее.

— Здравствуйте. — Она помахала рукой собравшимся гостям. — Мне нравится ваша брошь, — сказала она миссис Гоудж, вышедшей из дома.

— Это моя хорошая подруга, Дафна Хэмилтон, помощник куратора по ассирийским реликвиям в Британском музее, — сказала Дина громче, чем следовало. — Дафна, входи же, дорогая!

Они прошли в дом. Рука незнакомки лежала на талии Дины, словно она показывала ей путь в ее собственном жилище. Энтони остался на крыльце один.

— Кто это, скажите на милость? — раздался голос за его спиной. Он обернулся и увидел, как Джулия Флэтчер рядом с ним делает руками балетные па.

— Подруга моей тети, — сказал он. — Из Лондона.

Он облокотился на перила и посмотрел на потертые буквы поздравления Дины, написанного на песке, при свете закатного солнца. Оно почти село. Из дома доносились тихие голоса и приглушенный смех. Непонятно почему он постоял в нерешительности, а затем проследовал внутрь.

Глава 18

Лондон, 2014 год

Спустя неделю после появления племянницы Корд впервые за много лет посетила Королевскую академию музыки. Ее старый преподаватель пения, профессор Мацци, один из немногих, кто верил, что ее голос в один прекрасный день вернется, пригласил ее на дискуссию, посвященную последипломной карьере певцов. Корд была готова на что угодно, лишь бы избежать этого.

Старая тетрадка со сломанным переплетом держала ее в заложниках. В воздухе уже чувствовалась осень, но каждый вечер против собственной воли она осторожно открывала случайную страницу и читала убористый, неразборчивый почерк Мадс по второму, четвертому, восьмому кругу. Только чтение дневника приносило ей подобие умиротворения, и только оно пугало ее до смерти — прочитав и пережив все еще раз с точки зрения той, кого она любила и кого так сильно обидела, она раз за разом содрогалась от острой боли.

Она не могла вернуться назад и все исправить, так же как не могла никому рассказать о том, что знала. Этой осенью она снова начала видеть сны, задумываться, обнаруживать закономерности, которых не замечала раньше, и ей стало страшно. Когда-то ей пришлось задвинуть множество воспоминаний в самый дальний угол своего сознания — все, связанное с родителями, Беном, Мадс, Хэмишем, ее голосом, Боски, и с ее тогдашней версией себя. Только так у нее оставался шанс выжить. Корд была достаточно умна, чтобы не подавлять воспоминания полностью, но отрезать большую часть своей прежней жизни — ту, которая делает нас теми, кто мы есть, — от настоящего. Теперь же, казалось, ей это больше не удавалось.

Сны приходили странными и страшными. Ей снилось, что она снова в Боски и встречает на пляже старую ведьму, выглядящую точь-в-точь как папина тетя, снились дикие цветы, исполинские, разросшиеся, душащие дом, снились отвратительные образы, которые подсовывало ей воображение: как целуются ее брат и мать, как поднимается из бухты вода, смывая Боски, цветы и пляжные домики… Каждый вечер она приходила домой и перечитывала слова Мадс — дневники, написанные до смерти напуганной маленькой девочкой. Каждый раз она все отчетливее понимала: ничего уже не исправить.

Тем временем в новостях только и говорили, что о появлении устрашающей группировки под названием ИГИЛ, захватывающей огромные территории в Сирии и северном Ираке и не встречавшей почти никакого сопротивления. Телевизоры сыпали кадрами мужчин, отправляющихся в Мосул, чтобы взрывать руины древних ассирийских городов, таких как Нимруд и Ниневия, уничтожать крылатых львов, ибо считали их идолами, и статуи царей, живших за тысячи лет до пророка Мохаммеда, ибо считали их неверными. Корд беспокоилась за своего маленького ангела — она воображала, что его спасли из такого же ассирийского города. Она расчистила для него место на загроможденной вещами каминной полке. Теперь он следил за всеми ее действиями: за тем, как она завтракала, как копалась в беспорядочно наваленных повсюду бумагах в поисках нот или статей, как поздно вечером лежала на старом диване, перечитывая дневник. Ей нравился зловещий взгляд совы, почему-то напоминавшей ей профессора Мацци. Но больше всего ей нравилось, как аккуратно маленькая фигурка вписалась в ее беспорядок, словно там ей было самое место. Иногда Корд ловила себя на мысли, что ангел и вправду за ней наблюдает, ожидает от нее каких-то действий, пытается ей что-то сказать. В такие моменты она чувствовала себя так, словно действительно сходит с ума. «Я не собираюсь встречаться с мамой. Я не вернусь туда. Ничего не изменилось», — твердила она себе, но с каждым разом все яснее понимала, что отдаление и изоляция уже не кажутся ей столь необходимой мерой для самосохранения и защиты близких и все более походят на удобную отговорку.

Двумя другими участниками дискуссии у профессора Мацци были робкий и стеснительный молодой фальцет, а также весьма успешный баритон, который гастролировал, записывал альбомы и появлялся в ток-шоу, хотя Корд полагала, что успешным он стал благодаря своей напыщенности, а не таланту. Вопросы обсуждались самые разные, и технические — как распеться перед исполнением камерной музыки в большом зале? — и оптимистические — когда мне нужно нанимать менеджера? — и она была рада, что ей задают столько же вопросов, сколько и баритону, чья самоуверенная, эгоцентричная манера держаться, вкупе с коммерческим успехом, не слишком располагала к нему аудиторию, состоявшую из серьезных молодых студентов. Ей нравилась их уверенность, они понимали, насколько они хороши — иначе они не попали бы в Королевскую академию музыки. Корд жалела о многом, но ее не удручали старение и сопутствующие ему седина, боли в суставах и отсутствие представлений о современной поп-культуре, потому что она и так всегда чувствовала себя постаревшей раньше времени. И все же здесь, в теплом зале, обитом деревянными панелями, окруженная портретами бывших директоров и успешных студентов, она внезапно почувствовала первобытную, жгучую зависть ко всем этим молодым людям, их еще не начавшимся карьерам, которые могли выбрать тот путь, который захотят. Она бы многое отдала за это — не за гладкую кожу без морщин, но за шанс вернуться назад и начать все с чистого листа. Сделать что-то по-другому… все еще обладать своим голосом. Уметь снова извлекать из себя красивые, совершенные звуки. Наступил полдень, высокие окна отбрасывали столбы солнечного света, и она прикрыла глаза, внезапно неспособная справиться с нахлынувшими чувствами.

Мой дорогой Дневник, это так здорово — снова ее увидеть. Она все такая же и ее слишком много в эти дни, но каждый из них того стоит. Я могу греться весь остаток года, проведя в ее солнечной компании всего несколько недель. Она интересуется, как у меня дела, и хочет знать все на свете, а я лишь хочу, чтобы она говорила или пела…

— Последний вопрос, — объявил профессор Мацци, раздраженно поправив очки на носу. — Да, прошу. — Он указал на нетерпеливую девушку в огромных круглых очках во втором ряду.

— Вы. О, — его голос изменился, в нем появились уступчивые нотки, — Су-джин. Какой у вас вопрос?

— У меня вопрос к мисс Уайлд, — сказала Су-джин, наклонившись вперед. — Спасибо, что пришли сегодня, мисс Уайлд.

Она сделала паузу, и Корд, подумав, что это и есть вопрос, неловко рассмеялась.

— Пожалуйста. Хотя я не совсем уверена, что это…

Су-джин перебила ее. Сокрушительно четко она произнесла:

— Я хотела спросить, как и почему вы испортили себе голос?

В заднем ряду кто-то изумленно выдохнул, после чего повисла тяжелая тишина.

— Простите, не могли бы вы сформулировать более конкретно? — мягко ответила Корд. Она почувствовала, как напрягся сидящий рядом с ней фальцет, а баритон даже отложил свой телефон и поднял голову. Профессор Мацци стал похож на сову больше, чем когда-либо, но молчал.

— Ваш голос был идеален. В прошлом месяце на занятии по англоязычной песне нам показывали видеозапись вашего исполнения партии Дидоны, когда вам было двадцать два, очень вдохновляюще.

Интересно, каково это быть Корд, которая точно знает, чем хочет заниматься, и у которой вся жизнь уже расписана на десять лет вперед?

Су-джин все еще говорила. Корд снова прикрыла глаза, пытаясь вернуться в реальность.

— Но я слышала, как вы исполняете «Страсти по Матфею» в июне. Ваш голос уже не звучит, как раньше. Было очень плохо. Вы сорвались на высокой ноте и не смогли дотянуть партию до конца, и…

— Достаточно! — профессор Мацци свирепо смотрел на севшую на место со скрещенными руками Су-джин. Она была спокойна, лицо выражало небольшое любопытство. — Прошу прощения, Корделия, вам не обязательно отвечать.

Последовала неловкая тишина. Казалось, дорога за окном шумит все оглушительнее, словно сюда приближается рой разъяренных пчел. Корд захотелось зажать уши руками. Только не это, не сейчас, не вдобавок ко всему остальному. Она продолжала идиотски кивать, пытаясь выиграть время…

— Кто-нибудь хочет задать другой вопрос? — внезапно сказал баритон, за что Корд была ему очень благодарна.

Но она подняла руку и, к своему собственному удивлению, услышала, как говорит:

— Я в порядке. Правда. Послушай, Су-джин, ты знаешь, что такое эпителий? — Су-джин покачала головой. — Нет? Тогда я тебе расскажу. Это мембрана, покрывающая голосовые связки. Восемь лет назад у меня возникло образование на нем. Мне пришлось удалить опухоль, но во время операции задели эпителий. Такое случается, операция очень тонкая. Если бы я была учителем, или бухгалтером, или работала на любой другой нормальной работе, я бы ничего не заметила. Мой голос при разговоре остался бы прежним. Но его повредили, и чуть позднее я обнаружила… — Ей было трудно договорить, и она сглотнула. — …Что мой певческий голос пострадал. Вот как все произошло.

Наступила тишина, нарушаемая только шарканьем ног по полированному деревянному полу. Люди смотрели себе под ноги, чтобы не встретиться с ней взглядом, словно она грязная или заразная.

Тем не менее Су-джин кивнула:

— Понятно. Спасибо. — И добавила: — Это очень паршиво. Сожалею.

— Спасибо.

— А вы не знаете, что вызвало само новообразование?

Корд снова сглотнула.

— Я… я просто однажды его обнаружила.

— Каким образом?

Я любила Корд больше, чем кого-либо из них. Когда мне было страшно по ночам, она ложилась рядом со мной в постель и обнимала меня, и наши пальцы на ногах соприкасались.

Корд посмотрела на свои трясущиеся влажные ладони, стиснувшие деревянный стол, и положила их на колени.

— Я накричала кое на кого. Плохой выдался день.

Корд бросила взгляд на сидящих в зале. Они смущенно смотрели на нее.

— Тогда у меня уже были узелки на связках, но совсем небольшие. Несмотря на это, я уже наблюдалась у врача и думала об операции. Врачи не были уверены, что она необходима, потому что риск слишком велик. Но я очень расстроилась, и я… — Она прервалась, не в состоянии продолжать.

— Получается, мы не должны кричать на людей, правильно?

Кто-то издал нервный смешок. Корд вжала голову в плечи, почти доставая ими до ушей.

— Я страшно разругалась с отцом. — Она почувствовала ком в горле и выступающие на глазах слезы. — Я кое-что о нем узнала и от потрясения потеряла контроль над собой. В любом случае причина не важна. Для вас. Но произошло все именно так.

Неожиданно она почувствовала облегчение. Наконец она произнесла это вслух.

— Какое невезение, — шепнул баритон ей на ухо, погладив по руке. — Бедолага.

Невезение. Она никогда не рассматривала случившееся в отрыве от собственной личности — профессиональных достижений, семейных неудач, мыслей о неизбежном возмездии. Но что, если дело было вовсе не в них? Что, если ей просто-напросто не повезло? Она повредила голос, ей сделали операцию, операция не удалась. Ничего более.

Она улыбнулась Су-джин, увлеченно писавшей что-то в тетради, и позволила плечам опуститься. «Как странно, — подумала она, — они спросили, и я ответила правду. И все нормально».

Корд всегда такая целеустремленная. Это так успокаивает — иметь рядом того, кто знает, что делать. Корд знает.

Она не хотела ехать в метро: день был прекрасный. Корд задержалась в коридоре после окончания мероприятия, чтобы ее не сбили с ног расходящиеся студенты. Когда она уже вышла из здания и такая знакомая тяжелая дверь громко захлопнулась за ней, она услышала, как кто-то окликнул ее. Она опустила голову и направилась в парк через Йоркские ворота, прошла по мосту, под которым лениво текла мутная зеленоватая вода. Был штиль, деревья стояли безмолвно, а осеннее небо сверкало синевой.

Неожиданно перед ней со скрипом затормозил мопед, и профессор Мацци, снимая шлем, сварливо сказал:

— Я чуть не попал под машину. Так себе смерть. Корделия, ты меня не слышала? Я звал тебя несколько раз.

— Я думала, это очередной студент с очередным каверзным вопросом. — Корд с улыбкой взяла у него шлем. — Мне так жаль, профессор. Чем я могу вам помочь?

— Послушать, как раньше, когда мне приходилось умолять тебя об этом, потому что, даже будучи юной, ты была невероятно самоуверенной особой и всегда оставалась при своем мнении, — сказал профессор Мацци. — «Так и так, я пою вот так, а хожу вот так». — Он покачал головой, нахмурившись. — Может быть, присядем, если у тебя есть минутка? — Он указал на скамейку около моста и откинул подножку мопеда.

— Хорошо. — Корд посмотрела на часы.

— Что? — спросил профессор Мацци. — Ты занята? Куда торопишься? На концерт? На интервью? Нет. Ты торопишься домой, чтобы «погрязнуть в трясине», как писал какой-то поэт.

— Я веду класс сегодня, — солгала Корд.

— Не говори мне неправду. А теперь послушай, пожалуйста. Я возглавляю Голдсмитовский хоровой союз. Они получили заказ на следующее лето от Альфреда Гатека; ты его знаешь? Он — блестящий молодой композитор, — Корд кивнула, — они выступают в Королевском праздничном зале. Событие будет грандиозное. Произведение называется «Ниневия».

— Ниневия?

— Да, ты уже об этом слышала?

— Нет… — Корд покачала головой. — Моя двоюродная пра-пра-бабушка… ох, не важно.

— Я предложил тебя в качестве меццо-сопрано. Сказал, ты об этом подумаешь.

— Я? Нет, — сказала Корд, положив руку на плечо профессора. — Профессор Мацци, вы очень добры, но мой голос… — Она горько улыбнулась. — Та девочка была права, мой голос погублен.

— В том-то и дело. Видишь ли, ты не права. Просто плохое послеоперационное восстановление.

— Нет. — Корд покачала головой. — Связки порвали, их невозможно восстановить. Разве вы не помните?

— Да, я помню, конечно же, я помню, я помню, что одна из моих лучших — нет, лучшая моя студентка? — лишилась голоса, я это помню, — яростно сказал профессор Мацци. — Stupido. È molto incredible — Chiedere questa domanda. Allora, una donna che… Incredible?… Certo, certo… Bah[140].

Он злобно пнул скамейку.

— Ладно, — мягко сказала Корд. Ей безумно хотелось покончить с разговором и уйти домой, чтобы снова почитать дневник.

— А мне кажется, тебе это просто неинтересно. Тебе все равно! Ты однобока. Ты один раз приняла решение и — è finito[141], — он разрезал воздух обеими ладонями. — Как тот бедный мальчик, из-за которого у тебя разбито сердце.

— Мое сердце не разбито из-за него, профессор Мацци, — сказала она, мягко улыбаясь. — Мы просто разошлись. Он уехал за границу… Это было к лучшему.

— Нет, нет, cara mia[142]. — Профессор смотрел на нее в упор. — Я помню другое.

Она на мгновение закрыла глаза и отвернулась, но он продолжал:

— Ты меня всегда очень интересовала. С того момента, как я тебя увидел и сказал себе: ага, это дочка сэра Энтони Уайлда, и, возможно, она родилась с талантом ее отца. Я видел его в «Макбете», когда приехал жить в Londra[143], в тысяча девятьсот семьдесят седьмом. Такое искусство! Такое мастерство! Потом я встретил тебя и увидел то же самое. Самоотверженность, управление голосом, все было совершенством.

Корд сжала зубы.

— Ты не хочешь этого слышать и притворяешься, что не слушаешь. Но я помню. Помню концерт в конце года, где тебя выбрал для сольного прослушивания сэр Брайан Линтон. И когда мы ждали за кулисами, ты помнишь, что ты мне сказала?

Корд покачала головой.

— Ты сказала: «А мне нужно переживать? Потому что я не переживаю. Мне хочется для них спеть». Понимаешь? Это было самое важное выступление в твоей карьере, там присутствовали все, от кого она зависела, и ты знала… — Он указал на нее пальцем. — Ты знала, насколько хороша ты была, carissima[144].

Корд кивнула, пытаясь пропустить его слова мимо ушей, но все оказалось тщетно. В своей голове она слышала громкий, жалобный голосок Мадс:

Всего на день, на один денечек я хотела бы ощутить, каково это — когда ты абсолютно, по-настоящему счастлив, когда в твоем сердце нет ничего, кроме счастья, никаких забот о чем-нибудь другом. Только на один денек, пожалуйста?

Она зажмурила защипавшие глаза и заставила себя продолжить слушать.

— Я просто не могу поверить, Корделия. Я просто не могу поверить, что ты не думала об этом, хотя это могло бы тебе сильно помочь.

— Не думала о чем?

— Феноменально! Ты даже меня не слушаешь. Не думала об еще одной операции. Вероятность успеха вполне приемлема. Даже для тебя.

— Что за операция?

— Дорогая моя, — сказал профессор Мацци. — Ты — словно суровое испытание, посланное мне свыше. Операция на голосовых связках.

— О, операция. — Она покачала головой. — Вы так добры. Но в этом нет смысла.

— Я уже далеко зашел: позвонил и поговорил с Ханом из Императорского колледжа здравоохранения. Он заверил меня, что тебе следует сходить туда на прием.

— Что? Нет! — Корд накрыла ладонями пылающие щеки. — Дорогой профессор Мацци, зря вы это сделали. Это очень мило с вашей стороны, но…

— Доктор Хан тебя помнит, и он еще раз проверил результаты операции. Он говорит, все легко поправимо. Он считает, что ты перенесешь небольшое изменение диапазона — вместо сопрано станешь меццо-сопрано — но я всегда мечтал услышать тебя в качестве Керубино[145], cara mia. В любом случае я донес до тебя, что доктор Хан полон надежд.

— Мистер Хан, — сказала Корд чуть погодя. — Он хирург. Мистер Хан, не доктор Хан.

Профессор Мацци обессиленно поднял глаза к небу.

— Я не знаю, зачем помогаю тебе, Корделия. Ты невыносимо упрямая молодая женщина.

Она наклонилась и поцеловала его в щеку.

— Конечно, молодая. Спасибо, профессор!

Он потянулся к ней через скамейку и взял ее за руку.

— Ты ведь правда понимаешь, о чем я говорю? Хан полагает, что может вернуть тебе голос. Если ты и правда хочешь этого — просто скажи. — Он ослабил хватку, голос его смягчился. — Но ведь в том-то и вопрос, не так ли, Корделия? Хочешь ли ты, чтобы голос вернулся? Хочешь ли ты снова запеть?

Корд отправилась домой через Риджентс-парк. Было удивительно жарко, словно на дворе стояло позднее лето, а не осень. Она свернула в розовый сад. Забавно, что она вновь говорила о Хэмише; именно здесь они часто обедали, когда он приходил проведать ее в перерывах между репетициями. Сад выглядел славно, последние розы были еще красными и полными жизни, опавшие на землю лепестки испускали тонкий аромат, а деревья тихо шелестели зеленой листвой. Хэмиш собирал для нее розы. Он выбирал открытые, лимонно-желтые в середине, с матово-розовыми краями лепестков. «Мы помогаем им цвести, — говорил он. — Их нужно срывать, чтобы они расцвели снова».

Просторные дома кремового цвета, окружавшие сад, сияли на полуденном солнце. Она вспомнила, что один из папиных друзей, ветхий старик-актер, к которому они однажды заходили на чай, жил в одном из них, но в каком точно, она не помнила. Она полагала, что ничто так не говорит о ее возрасте, как то, что она еще помнит времена, когда в Риджентс-парке жили лондонцы, а не вечно отсутствующие миллиардеры или шейхи. Как же его звали? Он играл Клавдия и Призрака отца Гамлета и очень любил Тони, игравшего его сына. Каждый вечер он гулял вдоль зубчатой стены, напевая под нос мелодию «У Гитлера всего одно яичко»[146] — папа обожал эту историю, и разве что не катался по полу в приступах хохота, рассказывая ее. Это был детский смех, очень заразительный. Одним из первых воспоминаний ее жизни стал смех отца.

«Я бы вам дала фиалок, но они все увяли, когда умер мой отец. Говорят, он умер хорошо»[147].

В парке она задержалась у касс «Театра под открытым небом». Поездка сюда стала одним из первых в их с Беном жизни театральных опытов. Тогда они видели Оливию в роли Титании, а папу в роли Ника Боттома. Ей пришлось держать Бена за руку на протяжении всего спектакля — так он всего боялся. На нее нахлынули воспоминания о том, как папа, когда они выходили на поклон, подтолкнул Оливию и Гая вперед, держа их за руки, как он вглядывался в зрительный зал, ища взглядом неистово машущих ему детей, и как он раскинул руки и закричал на весь театр: «Здравствуйте, дорогие! Вам понравилось?», а Корд вскочила на ноги и потянула за собой Бена, и они захлопали еще громче, и брат был счастлив, и они сложили руки рупором и закричали ему в ответ «Да! Да, папа!». Другие зрители тогда поворачивались на их крик и, улыбаясь, шептали: «Смотрите, его дети, разве это не мило? А какие воспитанные! Счастливый он человек!»

Яркий солнечный свет высушил слезы Корд, но ощущение легкости оставалось. Она не вспоминала об отце с любовью так много лет, совсем не вспоминала о человеке, к которому раньше испытывала только чистое и подлинное обожание и, сверх того, — настоящее понимание. Simpatico — так называл это профессор Мацци. Она дошла до конца парка, миновав играющих в футбол детей, оставив позади крики птиц и рев, доносившиеся из зоосада. Он водил их туда на дни рождения Бена, когда мама уехала куда-то, и входил в роль каждого из животных. Даже палочников…

«Вот розмарин, это для воспоминания; прошу вас, милый, помните»[148].

Хочешь ли ты снова запеть?

Корд перешла дорогу и, вместо того чтобы направиться в сторону дома, стала взбираться на холм Примроуз-Хилл. Сев на скамейку на самой верхушке парка, она оглядела город, положив руки на колени. Ее трясло. Не спросив себя о причинах своего состояния, она вышла из парка и направилась к дому Бена. «Я могла бы сделать это сейчас, — думала она. — Пока у меня есть силы. В конце концов, на вопрос о голосе я сегодня ответила правду, а не убежала».

Улица, на которой жил Бен, была богемной, если не сказать захудалой, когда он покупал дом после переезда в Лондон: много лет там обитали книгоиздатели, актеры, академики. Теперь же она стала роскошной, вокруг появились аккуратно подстриженные живые изгороди, а на каждой подъездной дорожке стояло по блестящему черному джипу. Было пустынно и очень тихо, дети не играли на улице, шторы во всех окнах были задернуты, и отсутствовали всякие признаки того, что дома вокруг обитаемы.

Корд постучала в ярко-красную дверь дома своего брата. Руки ее тряслись. Пожалуйста, будь дома… Нет! Нет, не будь.

— Привет, — сказала она, когда Айрис открыла дверь.

Айрис сжала дверь длинными тонкими пальцами, ее бледное лицо зарозовело в полуденном солнце. Она удивленно смотрела на свою тетю.

— Что вы здесь делаете?

— У меня были дела неподалеку, и я решила заскочить, — Корд покачала головой. Заскочить, как будто она была их соседкой-мультимиллионершей, которой нужно одолжить чайный пакетик.

— Так, значит, вы передумали, — сказала Айрис нейтральным тоном.

— Я не знаю, — просто ответила Корд. — Слушай, можно мне войти?

Айрис молча развернулась и пошла по коридору. Корд последовала за ней.

Она не узнавала дом. Внутри все выглядело шикарно — так, как и должно было, но Корд все равно не могла не удивляться. Бен стал большой шишкой, его жена работала — кем? художником по декорациям? Конечно, он не стал бы оставлять постеры альбомов восьмидесятых годов, кучу фотографий прошедших дней без рамок и плакаты в стиле ар-нуво из шестидесятых с изображениями концертов и обложек альбомов, которые так любила Мадс. Теперь все вокруг было оформлено со вкусом, в приглушенных тонах, а на стенах висели дорогие репродукции. Корд вспомнила, что Лорен работала кинодекоратором. Дом напоминал съемочную площадку.

Корд опустила руки в карманы, гадая, не было ли ошибкой прийти сюда. Она остановилась в пролете небольшой лестницы.

— Пройдемте на кухню. — Айрис сделала приглашающий жест рукой. — А, вот и Эмили.

Ее сестра появилась у начала лестницы и недоуменно взглянула на Корд.

— Простите?… — сказала она.

— Это тетя Корд, — представила ее Айрис.

— О Господи, — проговорила Эмили, застыв на месте. Своими прерафаэлитскими изгибами ее фигура составляла резкий контраст черно-белой геометрии Айрис. — Простите. Здравствуйте.

Эмили повернулась к сестре и сжала челюсти, едва намекая на недовольство, но Корд заметила этот знак и сразу же пожалела о своем решении.

— Кажется, мне пора, — сказала она. — Я зашла всего лишь повидать… Повидать… — Она осеклась. — Я выберу другое время…

— Ты была права, Айрис, — сказала Эмили, повернувшись спиной к Корд. — Теперь вы, конечно, уходите, потому что поняли, что здесь вам больше не удастся молчать. Вау! — Она тряхнула головой, отбрасывая в сторону копну рыже-золотых волос. Ее волосы настолько походили на волосы Алтеи, что Корд захотелось улыбнуться.

— Я всего лишь хочу сказать, что было ошибкой заходить вот так. Мне следовало позвонить… — Загнанная в угол, Корд отрицательно мотнула головой.

— Эмили, помолчи, — сказала Айрис и протянула Корд свою тонкую руку. — Пожалуйста, оставайтесь на чашечку чая. Отлично, что вы пришли, тетя Корд.

Могла ли она сказать это прямо сейчас?

Ты не понимаешь. Я не твоя тетя.

Корд потерла лоб ладонью.

— Хорошо.

Близняшки посмотрели друг на друга. Она видела, насколько они похожи, несмотря на все их различия.

Я единственная, кто остался в живых и знает правду. Я должна сделать это ради них.

Она проследовала за ними на кухню, где Эмили села за барную стойку, сложив руки под подбородком, а Айрис поставила чайник и копалась в холодильнике, доставая еду и поочередно предлагая ее Корд, которая раз за разом отказывалась.

— Чашечки чая будет достаточно. Спасибо. — Она села на барный стул рядом с Эмили. — Итак. Что именно ты хочешь знать? Чем я могу тебе помочь? Это не слишком формально?… — Она замолкла. — Ох, не знаю, как будет лучше. Просто скажи, о чем ты хочешь поговорить.

Они переглянулись, и по их скользящим неловким взглядам она поняла, насколько они еще юны. Через несколько секунд Айрис, явно говорившая за них обеих, сказала:

— Начните, пожалуйста, с того, как умерла наша мама.

Ее голос едва уловимо дрогнул. Желудок Корд сжался. В кухне, в этой идеальной стеклянной коробке, было слишком, слишком жарко. Могла ли она рассказать им, что они сами подарили ей дневник матери, в котором написана правда? Нет. Никогда.

— Видите ли, есть причина, по которой я не показывалась вам на глаза… — начала она, но тут же умолкла. Горло ее пересохло, словно что-то царапало его изнутри. Она сглотнула и попыталась снова заговорить. Уставившись в стол, тихим голосом она продолжила: — Я убила ее. Это невозможно доказать, но я уверена, что это так.

Я убила ее. Это звучало так мелодраматично в столь безупречно обставленной, залитой солнцем комнате. И все же Эмили вдруг задрожала и посмотрела на сестру, кусая губы. Ее глаза наполнились слезами.

— Что вы имеете в виду? — потребовала ответа Айрис. — Что вы с ней сделали?

— Я сказала ей правду, — сказала Корд. — То, что считала правдой.

— А в… чем на самом деле правда? — Эмили подалась вперед.

— Я больше не уверена в этом, — сказала Корд. Она снова сглотнула и посмотрела на них обеих, таких юных, так похожих на свою мать, которую она любила больше, чем кого-либо в жизни.

О, Мадс. Зачем ты сделала то, что сделала? Зачем ты разбила нашу семью?

Ее сердце переполнялось любовью к ним, потому что сидящие перед ней создания были ее плотью и кровью, и не важно, что случилось — дело уже сделано, все закончилось, как и ее изоляция. Она больше не могла отвернуться от них, так же, как не могла забыть дневник. Однако она все еще может разрушить их жизни, если позволит правде раскрыться.

Корд протянула к ним руки.

— Послушайте. Я хочу рассказать вам одну вещь про ваших маму и папу. Я всегда отталкивала тех, кто меня любил. Я никогда не знала, как принять их. Не знаю почему — может, из-за отца. Но, девочки, я скажу вам вот только одно, а вы постарайтесь понять: они действительно были без ума друг от друга. До того, как все развалилось, они были счастливы. По-настоящему счастливы.

Глава 19

1986 год

Корд по рекомендации профессора Мацци забронировала столик маленького итальянского ресторана в узком переулке рядом с Брюер-Стрит. После того как похожий на артритного больного официант убрал кофейные чашки — все четверо смущенно пили эспрессо, отмечая, как тот им нравится, — он принес четыре бокальчика, каждый величиной с наперсток, наполненных мутноватым желтым напитком. О том, что в них, догадался только Хэмиш.

— Это лимончелло, — сказал он с видом знатока и показал большой палец владельцу ресторана, который стоял перед навесными дверями в кухню, наблюдая за их реакцией с почти комичной обеспокоенностью. — Спасибо! Очень вкусно.

Он улыбнулся Корд — они частенько шутили между собой, что ему нравятся старушечьи напитки наподобие хереса или мятного ликера.

— Так вот, я впервые попробовал его в Неаполе, когда снимал античную эпопею. У меня была только одна реплика: «Ваше величество, одумайтесь, этой фаланге не устоять!», но я хихикал каждый раз, когда мне приходилось повторять ее, и в конце концов ее вырезали. Я был раздавлен. Но зато на крохотной piazza[149] рядом с отелем стоял чудесный ресторанчик, а владелец был женат на шотландке… — Он чинно поднял свой бокальчик:

— Ура!

Все засмеялись.

— Стоп! — вдруг вскрикнула Корд и приложила руку к его губам. — Не пей. Нам нужно сказать тост… С днем рождения, Мадс!

Мадс вжалась в кресло, пока остальные разбирали бокалы.

— Не надо, — пробормотала она, опустив голову так, что волосы закрыли ей лицо. — Я ненавижу дни рождения…

Но Бен завел волосы ей за ухо и нежно поцеловал.

— Ну, брось, Мадс. — Он обвил ее руками. — Мы все равно скажем тост.

— Да, — подтвердила Корд. Она протянула руку и взяла подругу за ладонь. — С днем рождения, дорогая Мадс!

Пока они звенели бокалами, играющая фоном ария достигла кульминации. Понимающе улыбнувшись друг другу, они выпили. Как же легко нам вчетвером, поймала себя на мысли Корд. В задней части ее шеи вдруг что-то кольнуло, и у нее заболела голова.

— Это ты, Корд? — спросил Бен, указывая на магнитофон. — Звучишь печально.

— Я собираюсь сброситься с крыши, — ответила Корд. — Моего возлюбленного убили.

— Вот незадача, — прокомментировал Хэмиш. — Не нужно тебе было связываться с художником. Художники — худшие любовники в мире.

— О, актеры, конечно, лучше?

— Конечно. Надежность. Стабильный доход. Эго нормальных размеров. Ищете партнера на всю жизнь? Актер — вот ваш выбор!

Корд засмеялась, слегка сжав его бедро. Он взял ее руку и спрятал ее в своих ладонях.

— Опять вы трое, Тони, Алтея и ваши странные профессии, — вставила Мадс. — Не упущу случая напомнить, что я здесь — единственный человек с настоящей работой.

— Ты устроилась на работу? — удивилась Корд. — Где? Это же здорово!

— Да! — улыбнулась Мадс. — В «Роллс-Ройс». Начинаю в следующем месяце, когда мы вернемся из Австралии.

— Вы едете в Австралию? — переспросила Корд, решив, что ослышалась.

— Да. Собираемся навестить тетю Джулз. Она хочет познакомиться с Беном.

Бен кивнул, Мадс кивнула ему в унисон, а Корд удивилась, как они стали похожи. Светлые волосы одинакового цвета, глаза — его голубые и ее темно-серые — с одинаковым выражением, у обоих решительные подбородки и подвижный рот, на котором так легко появлялась улыбка.

— Мы едем в Мельбурн, потом в Сидней, потом в Голд-Кост[150] и оттуда домой. На четыре недели. Мне уже не терпится.

— И мне, — сказал Бен.

— Вы останетесь в Бристоле? — спросил Хэмиш.

Она кивнула:

— Бен хотел переехать в Лондон, но я сказала «нет». К тому же в Бристоле у него две постановки и работа над фильмом…

— Кем? Где? — потребовала подробностей Корд. — Это же просто чудесно!

— Вторым ассистентом режиссера, — смущенно ответил Бен. — В комедии, ее снимают в Пайнвуде. У друга Саймона. Ты его знаешь, Корд. Саймон Чалмерс, старый приятель мамы с папой. — Он колебался, будто не знал, продолжать или нет. — Кто знает. Но в любом случае это хороший опыт. И он оплачивается, что нам точно не помешает.

— Саймон Чалмерс — режиссер что надо, — сказал Хэмиш. — Я видел, как он поставил пьесу Шеффера[151]. Сильная вещь. Неужели вы, Дикие Цветы, и правда знаете всех на свете?

Возникла небольшая пауза, и Корд сказала:

— Может, попросим счет?

— Можно пойти выпить куда-нибудь, осмотреть Сохо, — сказал Бен с надеждой. — Мы остановились у мамы с папой, так что чем позднее вернемся, тем лучше.

— Не говори так, — попросила Мадс, когда Хэмиш с любопытством поинтересовался, что Бен имеет в виду.

— У них все время какая-то драма, — ответил Бен будничным тоном. — Отец опять станет пить, матери не понравится новый сценарий, который ей прислали для «На краю», но они по-прежнему будут делать вид, что все хорошо… — Он умолк и посмотрел через стол, покрытый клетчатой скатертью, на сестру. Та улыбалась.

— Куда хочешь пойти? — спросила она.

— Не знаю. Как насчет паба, в который папа водил нас перед спектаклем по «Золушке»?Мы проходили мимо, когда шли сюда. Странно, но он почти не изменился.

Корд кивнула.

— Отличная идея. Надеюсь, на этот раз тебя не стошнит от волнения в туалете?

Бен рассмеялся.

— Надеюсь, что нет. Вообще-то… — Он вопросительно посмотрел на Мадс, и та кивнула. — Можно мы скажем вам кое-что перед тем, чем пойдем? Хотим объявить это вам двоим прежде, чем скажем родителям. — Он подвинулся ближе к Мадс.

— Мы обручились, — сказала она и откинулась назад, словно уклоняясь от удара.

Хэмиш вскочил, с восторгом прижав ладони к лицу.

— Мадлен! Бенедикт! Какие великолепные новости! — Он обошел стол, задев одного из гостей заведения. — Извините. Прошу прощения. — Он положил руку на плечо женщины, которую зацепил, и она улыбнулась ему. — Ну же, обнимите меня! Это просто отлично! — Он обнял Бена, обхватив одновременно и Мадс. — Я так рад за вас!

Корд сидела неподвижно, с улыбкой наблюдая за Хэмишем. Бен вырвался из его объятий и похлопал его по спине.

«А ты довольна, Корди?»-спросил он, глядя на сестру через стол. Мадс, все еще в руках Хэмиша, оглянулась на нее, ее взгляд метался от брата к сестре.

Корд моргнула.

— Конечно, — сказала она и встала, слегка запнувшись. — Конечно, я просто чертовски рада.

Она обошла стол и обняла Мадс, ощутив хрупкость ее тела, шелковистость ее волос у себя на щеке и ее запах — аромат миндаля.

Бен обернулся, чтобы принять поздравления от одного из посетителей ресторана. Корд наклонилась как можно ближе к Мадс и прошептала:

— Я люблю тебя, как будто ты моя собственная сестра, ты это знаешь. — Она прикоснулась своим лбом ко лбу Мадс, и ей захотелось плакать, хотя она даже не знала, почему именно.

Потом она обняла брата.

— Мы думали, тебе может это не понравиться, — сказал он.

— Это не так, — сказала Корд, вытирая один глаз. — Я больше не ревнивый подросток. Я… — Она посмотрела на часы. — Знаете, похоже, я не смогу пойти с вами выпить, — сказала она, убирая волосы с глаз. — Вот черт.

Остальные оцепенело смотрели на нее.

— Серьезно? — спросил Хэмиш первым.

— У меня утром прослушивание, — объяснила она. — Первым делом.

— Ты никогда не говорила об этом.

— Это совершенно секретно.

Мэдс вежливо кивнула.

— Как здорово. Ты не можешь нам ничего рассказать?

Корд колебалась.

— Нет, не могу.

— Удобно… — тихо заметил Хэмиш.

Она повернулась к нему.

— Что это значит?

— Ничего.

Их глаза встретились.

— Мне жаль.

— Я не лгу, — тихо сказал Корд. — Это правда.

— Она не лжет, — подтвердил Бен. — Она никогда так не делает.

Хэмиш намотал шарф на шею.

— Нам нужно обязательно отпраздновать. Пойдем найдем этот паб? Корд, ты можешь выпить хотя бы бокал?

— Я… — Корд разрывалась. — Мне жаль, но я обещала им. Правда. Я пойду с вами к Чаринг-Кросс-Роуд. Сяду там на автобус.

Они шли по улице Бервик, переполненной в пятницу конца июля. Усталые, безвкусно одетые молодые женщины стояли в дверях. Мерзкая жижа скапливалась в лужи на мостовой. Дальше по улице в стороне Пикадилли сверкали огни «Ветряной мельницы»[152] и «Рэймонд Ревьюбар»[153].

— Не очень уютное место, — заметила Мадс, с интересом оглядываясь по сторонам. — Где мы?

— Сохо, — ответил Хэмиш. — Раньше тут было уютно, а теперь грязновато. Но все же тут кипит жизнь. Где паб вашего папы?

— Но Уордур-стрит. «Пьяная луна», — сказала Корд, и дальше они пошли в тишине, Мадс и Бен спереди.

Обстановка изменилась.

«Это моя вина, — думала Корд. — Но я не могу рассказать им о прослушивании. Они бы сошли с ума, если бы я… Все равно это кончится ничем… Но на всякий случай…»

Она сжала руку Хэмиша, словно пытаясь с помощью какого-то шестого чувства сообщить ему, что ей жаль, что она плохо себя ведет. Он сжал ее руку в ответ — теплые пальцы на ее коже — и принялся напевать La Mer[154]. Он всегда напевал-обычно франкоязычные песни, намеренно исполняя их на жутком французском. Его пальцы крепко держали ее. «А ведь я могу просто прижаться к тебе и никогда не отпускать», — подумала она и снова почувствовала покалывание в шее.

— Что ж, прекрасная ночь! — заметил Хэмиш. — Как же я рад, что мы всей компанией можем отметить вашу новость…

Уловив сарказм, Корд по-детски выкрутила руку, освобождаясь от его хватки.

— Вот и паб.

— Но… — сказал Бен. — Это не тот паб, о котором я говорил.

— И он битком, — с сомнением добавила Мадс.

Корд внезапно почувствовала себя ответственной за вечер.

— Знаете что. Я, пожалуй, выпью газировки с черносмородиновым сиропом. Только давайте посмотрим, есть ли столики…

Она перешла дорогу и встала на цыпочки, чтобы заглянуть в окно паба, и оцепенела, прижавшись носом к грязному стеклу и часто дыша. Через несколько секунд она отступила назад. Мотоциклист чуть не налетел на нее и просигналил.

— Мест нет, — торопливо проговорила она. — Давайте…давайте пойдем куда-нибудь еще.

Но больше пойти было некуда — стрелки часов подбирались к одиннадцати, а значит, открытыми оставались только бордели и питейные заведения.

— Уверена? — спросил Бен. — Неужели нет даже маленького столика, где мы могли бы?… — Он сошел с тротуара.

— Нет! — Повысила голос Корд, разозлившись. — Господи, да почему вы мне не верите? Почему?

— Я только хотел…

Она кивнула.

— Прости. В любом случае вам лучше ехать, если хотите попасть на последний поезд в Ричмонд. Иначе придется тащиться на ночном автобусе.

Она поймала брата за руку, отводя его от тротуара, так что он оказался спиной к пабу.

— Слушай. Что, если мы поедем ко мне в общежитие? У меня припрятана бутылка виски тети Айлы. Мне нужно спать, но вы можете…

— Напиться на улице? — съязвил Хэмиш.

— Было бы неплохо, — сказала Мадс, — но уже и правда поздно…

— И я не знаю, где нам садиться на ночной автобус, — начал Бен. — Лучше, наверное, поехать на метро. Просто…

Корд с облегчением выдохнула.

— Я покажу вам, как добраться до Набережной[155]. Ты разве не помнишь, где это, Бен?

— Я не знаю. — Бен выглядел опустошенным.

Хэмиш смотрел на Корд с выражением разочарования на лице.

— Скоро мы обязательно все отметим! — сказала Корд. — После того, как вы скажете маме и папе. Что думаете?

— Да, — ответил Бен. — Завтра наш последний вечер здесь. Может, вы заедете?

Корд рассмеялась.

— Я не могу. Знаю, вы думаете, будто я избегаю вас, но я правда не могу.

— А что все-таки завтра? — спросила Мадс с любопытством. — Ты такая загадочная. Ты летишь на Луну? Или поешь для Королевы?

Но Корд просто покачала головой.

Они пошли дальше по Чаринг-Кросс-Роуд, мимо театров, окруженных толпами публики, мимо мерцающих огней. Корд проводила их до линии Дистрикт[156], а потом они с Хэмишем пошли назад к Ковент-Гарден[157] и пустынным улицам вокруг Севен-Дайелс[158].

— Хочешь, поедем ко мне? Правда, тогда нам нужно было сесть на метро вместе с ними.

— Нет, я лучше вернусь.

— Ты можешь сказать мне, в чем дело? Только мне?

— Нет, Хэмиш.

— У тебя есть кто-то другой? — Он шутил, но в голосе отчетливо улавливалась нотка напряжения. Его челюсти сжались. — Просто скажи мне, если это так, ладно?

— У меня никого нет, не говори глупостей.

Они шли по тихой улице, застроенной домами в георгианском стиле, в сторону крохотного тупика. Она в растерянности оглядывалась по сторонам — ей прежде не приходилось бывать в этих местах.

— Я не говорю глупостей. Ты не хочешь встречаться, не перезваниваешь. Ты любишь меня, ты хочешь меня, я это знаю, ты не могла бы так притворяться. — Он сжал кулаки. — Я знаю, какая у тебя семья и как тебе временами тяжело. Я знаю, ты думаешь, что я для тебя слишком стар. — Она отрицательно замотала головой. — Но… Ты рушишь такой прекрасный вечер, хочешь, чтобы все плясали под твою дудку и делали, как удобно только тебе, но это уже не работает, Корд. Пора взрослеть-это реальная жизнь.

Она сглотнула и прижала руку к горлу.

— Я уже взрослая.

— Тебе двадцать. Ты еще малышка.

— Тогда почему ты со мной? Почему ты говоришь, что любишь меня, если считаешь меня сопливым младенцем?

— Потому что ты сейчас себя так ведешь! Отказываешься идти в паб, странно реагируешь на новость об их помолвке, выдумываешь нелепые отговорки, чтобы пойти домой.

— Я не хотела туда идти. И мне нужно лечь пораньше.

Голос Хэмиша звучал мягко:

— Я знаю, почему не хочешь, знаю, что сигаретный дым может повредить твоему голосу. Это нормально, но ты не можешь себе запретить…

Она засмеялась.

— Я не могу? Не говори мне, что я могу, а что нет, хорошо?

Он хотел что-то ответить, но она сжала ему руку.

— Никогда не говори мне таких вещей. Никогда! Пение — моя жизнь, и я уже объясняла тебе это. Оно всегда будет для меня важнее всего. Всегда!

Она чувствовала себя так, будто где-то в ее душе прорвало плотину — наконец-то она смогла высказать то, что сидело в ней так давно.

— Это моя жизнь, а ты все время пытаешься заставить меня делать то, что хочешь ты, то, что, по-твоему, правильно, что «будет лучше для меня»! Мне нужно сделать это завтра, о, кей? Когда придет время, ты все узнаешь. А что касается паба, я вообще не хотела туда идти, и это не твое дело!

Ее трясло, он встал перед ней, его глаза потемнели.

— Я желаю тебе лучшего, потому что думал, что мы любим друг друга. Я хочу ухаживать за тобой и хочу, чтобы ты ухаживала за мной. И ты это делаешь, ты — самый добрый человек из всех, что я знаю. Но тебе нужен кто-то, кто будет присматривать за тобой, тот, на кого можно положиться, Корди! Я хочу, чтобы ты была счастлива. Тебе нужен кто-то, чтобы…

Корд шагнула назад.

— Вот! Вот оно! В этом все дело! Я ни в ком не нуждаюсь! На самом деле мне вообще никто не нужен! — Она смотрела на него, и слезы текли по ее щекам. — Я не хочу больше быть с тобой. Я хочу быть сама по себе. Мне нужно… Мне нужна свобода делать, что я хочу. Прости, Хэмиш. Голос…

— Голос — это не все в жизни. Это не живой человек, и он не сможет полюбить тебя.

— Господи, какое клише! Неужели ты не видишь, Хэмиш, милый… — Это доброе угловатое лицо перед ней, густые волосы песочного цвета, вихор, торчащий не в ту сторону… Она вытерла нос рукавом, опустила глаза и прокашлялась. — Профессор Мацци как-то сказал, что, если ты хочешь и дальше заниматься пением, ты должен навсегда расчистить место за столом для своего голоса. И я это сделаю. Это все значит для меня.

— Все? — Его голос прозвучал опустошенно.

— Все.

Он протянул к ней руку, но потом уронил ее, и они еще долго стояли и молча смотрели друг на друга на залитой лунным светом серебряно-темной улице.

На следующий день в восемь утра Корд поднималась по широким ступеням Альберт-холла[159], высматривая дверь номер одиннадцать. Утро выдалось теплым, но она все равно обмотала шею шарфом. За дверью ее ждали профессор Мацци и сэр Брайан Линтон, директор Променадных концертов[160]. Увидев ее, они вскочили и бросились горячо ее приветствовать.

Сэр Брайан сжал ее руки.

— Моя дорогая Корделия, — сказал он. — Надеюсь, вам удалось поспать.

Корд улыбнулась:

— Немного. Боюсь… Боюсь, я не смогла заснуть.

— Это не важно. Удивительно, если бы смогли. Теперь пройдемте с нами, моя дорогая. Оркестр ждет.

И они пошли изогнутыми коридорами огромного круглого здания, прибавляя шаг.

— Не все смогли вырваться сюда в столь ранний час, и у нас не так много времени — нужно подготовить концертное оборудование. Ну, вот мы и пришли.

Он открыл пару дверей, и они спустились вниз бесконечными рядами красных бархатных сидений, через открытую зону для промеров, и Корд засмотрелась на «грибы» — огромные акустические диффузоры, свисающие с высоченного потолка, словно летающие тарелки.

— Что-нибудь слышно от Изотты Чианфанелли? — спросила она.

Сэр Брайан покачал головой.

— Ни черта. Моя дорогая, я полон надежд, что она придет в себя и сумеет появиться сегодня вечером, но мы не можем быть ни в чем уверены-никто не слышал о ней ни слова с того момента, как она приехала, а это было два дня назад. Боюсь, она очень на нас злится.

Впервые заговорил профессор Мацци.

— Она-артистка. Такое поведение в их стиле.

Он протянул Корд руку, и та поняла, что они достигли края сцены — места, где ступеньки вели наверх — туда, где будет стоять она. Корд последовала за мужчинами на сцену, и оркестр принялся аплодировать и стучать смычками по пюпитрам, пока сэр Брайан не призвал к тишине.

— Мы не знаем, сможет ли мисс Сианфанелли петь сегодня вечером, — сказал он. — А ее дублер, как вы можете знать или не знать, находится дома со сломанной лодыжкой. У Променадных концертов есть хорошая традиция дебютировать с новыми артистами. Мы попросили мисс Уайлд присоединиться к нам и спеть партию графини в «Женитьбе Фигаро». Она только что закончила Королевскую музыкальную академию и несколько раз исполняла там аналогичную роль, но тем не менее мы просто обязаны попросить вашей снисходительности. Большое спасибо за вашу поддержку!

Зал еще немного поаплодировал. Глаза оркестрантов рассматривали ее: кто-то застенчиво, кто-то с откровенным любопытством.

Дирижер Пьер Бессон кивнул.

— Моя дорогая, для меня большая честь дирижировать во время вашего дебютного Променада. — Он снова повернулся к оркестру. — Я слышал, как эта девушка пела графиню раньше, в Академии, и я уверен, что она станет одной из величайших певиц своего возраста. Если, конечно, будет продолжать… — Из зала раздался восхищенный шепот. — Мы попали в невероятную ситуацию, но сделаем все, что необходимо. Спасибо за столь ранний визит для репетиции. — Он постучал палочкой, профессор Мацци пожал ей руку, и они с сэром Брайаном словно растаяли в воздухе.

— Это музыкальное представление, поэтому здесь нет режиссуры. Но если бы кларнеты могли подчеркнуть походку мисс Уайлд, как мы договорились, я был бы очень благодарен. И в конце Sull’Aria[161] помните, что мы все еще allegretto[162], а не rallentando[163], поскольку мисс Уайлд не замедлится… Вы обычно замедляетесь в конце вот здесь, прежде чем мы возвращаемся к речитативу, мисс Уайлд? Мисс Уайлд?

Но Корд осматривала огромный викторианский зал, воображая, что он заполнен людьми, видя их лица, ожидающие, когда она откроет рот и запоет. Чувство покалывания, влажная, удушливая паника, — все, что она чувствовала раньше, каждый раз, когда Хэмиш говорил о встрече с его родителями, или с ее, или о том, что неплохо бы съездить на выходные к Бену и Мадс, или даже о том, что им пора съехаться и жить вместе — все это исчезло. По правде говоря, все разрушилось, как только она заглянула в окно паба прошлой ночью и увидела отца, целующего в углу «Пьяной луны» какую-то девушку. Корд знала, кто это-молодая актриса, дочь старого папиного друга, получившая роль леди Энн, жены монарха в «Ричарде III». Еще она была на двадцать пять лет моложе папы. Конечно, иначе быть не могло…

Казалось, его не особенно волновало, где он находится — что публика в том прокуренном, грязном пабе — сплошь вдрызг пьяные офисные работницы в белых рубашках и с красной помадой, да яппи в мешковатых костюмах. Она видела, как руки отца двигались по телу Джорджины, скользили под ее одежду, возвращались, держали ее за лицо, когда они страстно целовались. Корд видела, как какой-то мужчина у бильярда ткнул локтем в бок своего приятеля, и оба улыбнулись. Она знала, что они не узнали его. Она знала, что они смеются над этим пьяным растрепанным мужиком, тискающим молодую женщину на публике.

В ее голове закружились образы минувшего дня — милая улыбка Мадс, нежная гордость ее брата, их отец… Долгая-долгая прогулка по Альберт-холлу к этой сцене, ощущение утренней прохлады… Она закрыла глаза, и доброе, заботливое лицо Хэмиша появилось перед ней. Тебе нужен кто-то, кто будет присматривать за тобой, тот, на кого можно положиться…

Она изо всех сил попыталась сморгнуть слезы, стиснула зубы и тихо откашлялась. Одной мне будет лучше.

— Да, сэр Брайан. Простите. Я готова начинать, — сказала она.

Дирижер кивнул ей, поднял палочку, и оркестр заиграл.

Глава 20

1941 год

Третье по счету Рождество военного времени выдалось для Энта тяжелым. Лондон казался ему далеким сном — он все еще мог припомнить свою жизнь там, но воспоминания становились как бы расплывшимися, словно рисунок цветными мелками после дождя. Такое предательство памяти беспокоило Энта, и по ночам он занимался ее проверкой, пытаясь выяснить, сколько он еще помнит о Келли-стрит и тех днях, когда были живы отец и мать. Он не помнил уличный туалет на заднем дворе дома и цвет глаз внучки владельца кондитерской — девочки с толстыми каштановыми косами, любительницы шербета. Зато ему хорошо запомнились стоявший в воздухе запах угля и аромат жареных орехов, которые продавались в бумажных кульках рядом со станцией метро Морнингтон-Кресент, — они пахли как жженый сахар. Помнил Энт и исцарапанные синие сиденья в шикарном кинотеатре «Бедфорд», куда ходил, когда получалось улизнуть от матери (она не одобряла его походы и говорила, что он может подхватить вшей), и висевший там в воздухе дым турецких сигарет, и старую тощую билетершу, проверявшую у него билет. При этом он совершенно позабыл, как выглядел «Бедфорд» снаружи и где именно он находился на главной улице Кадмена. Он не помнил, были ли у его отца усы, когда тот последний раз приезжал домой на побывку, и этот факт его особенно беспокоил. Они спорили об отъезде Энта в пансион — его отец был непреклонен и считал школу лучшим вариантом, потому что нельзя вечно оставаться дома с матерью. Энт накричал на отца и отказался попрощаться. Это он помнил.

Он, конечно, скучал по Лондону, но все же теперь его дом был здесь. Он любил море, любил песок, любил проселочные дороги, по которым можно было доехать на велосипеде куда угодно, и парк развлечений в Суонедже, где можно было покататься на аттракционах, поиграть в игровые автоматы с шумной стаей друзей, мальчиков и девочек, которых ты встретил по пути в город, причем многие из них временно переехали в Суонедж из-за того, что эвакуировали их школы. Да, люди все еще умирали, гибли каждый день, и над головой с жужжанием проносились самолеты, но он быстро к этому привык. Иногда он немного стыдился этого, но иного пути не было. Ты должен расправить плечи и двигаться дальше — это все, что ты можешь сделать. К тому же у него была тетя Дина, которая всегда знала, как обратить вещи к лучшему, — прошло время, и он всей душой в это поверил.

И все же иногда… Взять, например, Дафну. Тетя Дина говорила, что Дафна — ее давнишняя подруга, с которой они довольно редко встречались. В день рождения Энта она осталась у них и оказалась весьма милой: помогла приготовить говяжьи котлеты, а потом очаровала миссис Праудфут настолько, что та дала им стакан сахара. Дафна нагрела сахар на газовой конфорке и ловко свила из него длинные нити, закрутив их в пучки карамельного цвета. Большую часть, как заметил Энт, она съела сама, продемонстрировав явную слабость к сладкому.

Потом Дафна сказала, что ей нужны тишина и уединение для занятий парусным спортом, и пропала на несколько недель. Она делала так не раз и не два, и каждый раз Энт недоумевал, как ей это удается — обстановка стояла тревожная, а плавать было негде — пляж и бухта щетинились войсками и фортификационными укреплениями.

И тем не менее Дафна продолжала приезжать. Она привозила свою продовольственную книжку, но толку от нее получалось немного, потому что большая часть ее карточек всегда была уже использована. Она была ленива, лжива, и с каждым днем Энт чувствовал к ней все большую антипатию. Кроме того, даже не желая это признавать, он чувствовал разочарование из-за того, что Дина благоговела не только перед умом, но и перед более высоким социальным статусом Дафны — ходили слухи, что она была из аристократической семьи, в восемнадцать лет тайно вышла замуж за итальянского графа в Монте-Карло, из-за чего семья отказалась от нее.

— Когда-то она была сказочно богата, но они лишили ее всего, оставив без единого пенни. Она вращалась в самых высших кругах, дорогой Энт, — однажды сказала ему Дина. — До войны мы с ней были в Венеции на конференции по Месопотамии, и Дафна жила во дворце на Гранд-Канал. Гостила у герцога. Маллоуэн, Десмонд и я жили в ужасном pensione[164] на острове Лидо, и нас всех покусали клопы. Ей не хватает богатства, и ей надо посочувствовать. А скольких людей она знала! Однажды я видела, как на вечеринке она целовала Освальда Мосли[165].

— Не самый лучший пример, тетя Дина.

— О, брось, Энт, ты знаешь, о чем я, — сердито сказала Дина. — Я хочу сказать, что она вращается в лучших кругах. Я знаю, она может быть слегка эгоистичной, но она не умеет по-другому, так уж она привыкла. И я обязана ей кое-чем. — Он увидел в ее глазах отчаяние. — Я очень серьезно ей задолжала. Я никогда не смогу рассчитаться с ней.

Энт не поверил ни единому слову. Он полагал, что Дафна приезжала, потому что хотела чего-то от Дины, но та никак ей это не уступала.

В сочельник было страшно холодно, и песок на пляже покрылся инеем. Дина и Энт вместе выкопали остролист, росший у дороги рядом с церковью, и старательно обвили его гирляндами, коробки с которыми возвышались в мирной тишине гостиной Боски. После того как на улице стемнело, раздался яростный стук в дверь.

— Мария и Иосиф? — с любопытством предположила Дина, спускаясь вниз. — О! — услышал он ее восклицание. — Дафна! Как… как чудесно, что ты здесь.

У Тони сжалось сердце, но он успел придать лицу выражение вежливого удивления. Дафна спустилась в гостиную. Она утопала в большой меховой шубе и принесла с собой обычную ауру беззаботности и зудящего любопытства. Она упала на диван и потянулась.

— Что ты здесь делаешь, дорогая? — сказала Дина, суетлива помогая ей с вещами. — Я думала, всем рекомендовали не ездить поездами в это Рождество, если только вопрос не срочный.

Дафна стянула перчатки.

— Понимаешь, дорогая, в музей попал снаряд. Совершеннейшая мясорубка, — сказала она почти что с наслаждением.

— О Господь всемогущий, о нет! — Дина побледнела. — А как же мраморы, барельефы, статуи? Где… где они хранили экспонаты?

Дафна оглянулась по сторонам и сказала тихо:

— Кроме нас, здесь никого, верно? И его? — Она кивнула на Энта. — На станции метро Олдвич.

— Правда?

— Да, конечно. Разве это не уморительно? Бесценные сокровища Британского музея, Мраморы Элгина[166], большая часть ассирийских барельефов — и все это лежит в целости и сохранности в старых тоннелях, ведущих к музею. Что-то отправили на Запад, и нам не говорят, куда именно.

Дина потерла руки и выдохнула.

— Как чудесно, как они умны! Их никогда не найдут, даже если мы проиграем. Можешь себе только представить, что будет, если они захватят Мраморы Элгина?

— О, они бы облепили ими один из этих жутких дворцов фюрера. — Она сбросила с плеч свою норковую шубу и сказала: — Ужасно. Боюсь, старое здание здорово пострадало. Дела хуже некуда.

— Мистер Черчилль сейчас в Вашингтоне, — сказала Дина, обладавшая огромной, граничащей с религиозностью верой в премьер-министра. — Мы должны надеяться, что его встречи с мистером Рузвельтом принесут пользу нашим народам.

— Что за вздор! Нас всех застали врасплох, Дина. От Лондона остались одни только тлеющие развалины. Все кончено — и все, что нам осталось, — это пить и веселиться, потому что завтра мы будем мертвы. — Она широко зевнула, при этом шрам на ее щеке сморщился. — Что на ужин? Умираю от голода. Энт, дорогой, есть ли у нас джин?

Энт холодно посмотрел на нее.

— Джина нет, извините. Вы не очень-то расстроены из-за музея, Дафна.

— Энт! — яростно сказала Дина. — Не груби.

Дафна сделала вид, что не услышала его. Она опустилась на диван и посмотрела на Дину своими большими, ясно-голубыми глазами, потирая руки странным жестом, словно после удачной аферы.

— Послушай, старина. Боюсь, я приехала не поэтому, Дина, куколка. Мне ужасно жаль приносить плохие известия. Квартиру разбомбили.

— Какую квартиру?

— Твою, дорогая.

Дина замерла в середине процесса прикрепления ветки остролиста к оконной ручке. Она обернулась с открытым ртом.

— О… о боже. Она уничтожена?

— Все здание превратилось в груду камней. Все, кто был внутри, погибли. Совершенно дрянное зрелище, Ди, мне так жаль.

Она перестала потирать руки, вытянула пальцы, и Энт увидел ее ладони. Они были неровными и покрытыми черными и серыми пятнами, словно она собственноручно разбирала обломки здания.

— А как же заградительный аэростат? — недоуменно сказала Дина.

— О, дорогая, как будто от них есть толк. Ты разве не слушала новости? Не знаешь, насколько все плохо? Елизавета Синиор погибла две недели назад, ты слышала об этом? Прямое попадание в квартиру, ее сестра была в другой комнате, и на ней ни царапины.

Дина в ужасе прикрыла рот руками.

— О, дорогая Елизавета… о нет.

Дафна опустила руки на колени и сказала:

— Не представляю, что будет с секцией эстампов и рисунков. Тот ужасный Стэнли Робинсон отправился на фронт, а старый Гэдд не годится для этой работы, и теперь она перейдет мне, я знаю… — Она увидела выражение лица Дины и быстро сказала: — Прости, Ди.

Дина словно застыла.

— Неужели все, совсем все уничтожено?

— Дорогая, это была зажигательная бомба. Обычно такие успевают обезвредить, но не эту — сожгла все дотла.

Дина рухнула на диван, глядя в пустоту, и через несколько секунд сказала:

— Я так эгоистична. Расстраиваюсь из-за своей квартиры в то время, как у остальных не осталось вообще ничего. Но это такой неожиданный удар. Там остались дорогие сердцу воспоминания и… и деньги, знаешь ли… не пострадала ли ты сама, дорогая Дафна?

— Меня не было, я танцевала в «Кафе-Ройал», слава богу. Со мной был Бойо, он большой молодец, помог мне взобраться на обломки и поискать там что-то, что еще можно спасти… — Дафна слегка улыбнулась. — Слушай, я обещала людям из Группы противовоздушной обороны, что скажу тебе. Тебе нужно съездить на место и самой посмотреть, что уцелело… не думаю, что много. — Она внимательно смотрела на Дину. — Думаю, большинство твоих бумаг, все исследования по Ниневии — все это погибло.

Дина пнула стоящую рядом с ней коробку.

— Не все, кое-что здесь. Это личные вещи. Некоторые из них были очень… необычные.

Она повернулась к Энту, чтобы заодно украдкой посмотреть, слушает ли он их разговор. Она встала и вышла в гостиную с веткой остролиста в руках. Через пару минут Энт услышал, как она поет, поет громче, чем он когда-либо слышал.

«Остролист и плющ! Выше всех в лесу!..»[167]

— Это так ужасно. — Энт не понимал, почему Дафна так грубо разговаривала с его тетей. — Это ее квартира. Там был ее дом, а теперь он полностью… — Он осекся.

— Твоя тетя не грустит так же, как ты, из-за потери дома, Энт. Ее дом — весь мир, не волнуйся так о ней, — тихо сказала Дафна.

— Но ведь она почти все потеряла.

— Я бы так не сказала. — Дафна окинула жестом захламленную гостиную, затем встала. — Война — это страдания. — Она подошла к Энту и взяла его за подбородок холодной и твердой рукой. — Тебе нравится жить с Диной?

— Да, — ответил Энт.

Дафна наклонила голову набок и с любопытством посмотрела на него своими блестящими глазами.

— Почему?

— Потому что мы — одна семья. И она меня любит. И я ее люблю.

— Мило. — Она состроила презрительную гримасу.

— У меня не осталось никого, кроме нее. И у нее тоже. Только она и я, и мы держимся вместе.

— Да. Я знаю, Энт, твоя тетя… — Дафна зажмурилась, словно пыталась сказать что-то сложное, но вместо этого просто открыла рот и замерла.

— Что?

— Потеря квартиры многое для нее изменит. У нее будет меньше пространства для маневра. Она не любит быть чем-то связанной. Для нее это как ловушка.

— Нет, не ловушка! — горячо сказал Энт. — Мы просто… мы хорошо ладим с ней, вот и все.

— Нет-нет-нет, конечно, речь не о тебе! Я понимаю. Но, видишь ли, теперь я тоже буду жить здесь. Надеюсь, ты отнесешься к этому с пониманием. Мы с тобой должны стать друзьями, Энт, — сказала она.

— Только Дина зовет меня Энт, — сказал он. — Вообще-то я Тони.

Он уставился в ее васильковые глаза, и она нежно шлепнула его по щеке.

— Сбегай и принеси мне выпить, будь добр, Тони, дорогой. Не обязательно джин — что угодно, что у вас есть.

Он почувствовал ее аромат, своеобразную смесь запаха цветов, мускуса и чего-то еще. Годы спустя он понял, что это был запах тминного семени и сигарет — видимо, именно поэтому он не узнал его в прошлом. С другой стороны, он не знал и Дафну, не знал, кем она была, откуда взялась, и не понимал, почему она сделала то, что сделала.

— Как вы с Дафной познакомились? — неожиданно для самого себя спросил он Дину однажды. Прошло несколько месяцев, и стоял прекрасный мартовский весенний день. Дина и Энт на улице аккуратно расплетали старые мертвые ветви дикого винограда и роз, усики вьюнков и жимолости, которые росли на стене дома и у крыльца и каждую зиму спутывались так, что их приходилось тщательно подстригать.

Дина оторвалась от выдергивания скелетообразных длинных сросшихся сучков дикой розы, взбиравшейся по стене Боски и цветущей солнечно-желтым цветом каждый май, но сейчас скорее напоминавшей ногти Степки-растрепки[168].

— Я познакомилась с ней в Британском музее. Я вернулась туда после поездки в Ур[169] перед тем, как поехать в Багдад. Она помогала мне каталогизировать ассирийские печати. Она тогда только приехала из Самервилльского колледжа, где с отличием окончила курс древней истории и к тому времени уже успела избавиться от того ужасного итальянского графа — ну, ты знаешь. — Энт не знал. — Во всем музее работали еще только две девушки. Раньше было еще двое, но обеих заставили уволиться, когда они вышли замуж. — Она покачала головой. — Все эти мозги, все способности, что они могли дать музею, просто… пропали. Не важно. Я никого не знала в Лондоне, и милая женщина, дорогая Елизавета, которая умерла на прошлое Рождество, работала тогда в отделе эстампов и рисунков. Она взяла нас под свою опеку. Дафна была совсем не похожа на меня — аристократичная, эффектная, кутила, — но мы сдружились. Иметь закадычного друга было просто прекрасно.

— И вы вообще больше никого не знали?

— Ни души. Я выросла в Индии. Мой отец был полковником в армии. Вазиристан, потом Кашмир, а потом мы жили в Дамаске.

— С вашей сестрой. Моей бабушкой, — сказал Тони.

— Я не очень хорошо знала Розмари, она ведь на одиннадцать лет старше. Она переехала назад в Англию, когда мне исполнилось пять. Я выросла как единственный ребенок, Энт. Видишь ли, я была ошибкой.

— Что вы имеете в виду?

Она засмеялась.

— Скоро узнаешь. Или, лучше сказать, надеюсь, что не узнаешь. Я не бывала в Англии до восемнадцати лет. Я выросла, мечтая о ней. И когда я приехала, все вокруг оказалось таким зеленым, словно равнины древней Месопотамии, когда львов и удодов было в избытке, пока они не вымерли в прошлом веке — такая трагедия! Там, где Ашшурбанипал охотился на благородных львов, где росли деревья и травы, сейчас пустыня… — Она принялась грызть ноготь. Энт терпеливо ждал. — Не важно. Когда я впервые приехала, Англия показалась мне раем. Риджентс-парк походил на висячие сады Семирамиды.

— Никогда не задумывался об этом, — сказал Энт.

— Ну, там не хватает гранатовых деревьев и водопадов, но растительность такая же буйная. Я поначалу думала, что мы будем очень счастливы там. Я правда думала, что что-то изменится. — Она замолкла. — Мой отец привез нас сюда, в Боски, сразу же, как мы вернулись, в первое лето 1908 года. Он построил его для мамы. Это был сюрприз.

Энт выдирал крепко вцепившийся в навес над крыльцом усик дикой розы.

— Целый дом? Это действительно отличный сюрприз.

— Тогда папа был богат, но потом удача отвернулась от него. Где-то в Биаррице[170], думаю. Но не уверена. — Тетя Дина отвернулась и принялась мотыжить землю. — Мы так часто переезжали. Из-за карточных долгов и всего остального его часто просили покинуть полк, но он был так харизматичен, что почти сразу же находил новую работу.

— У него было много долгов?

Она кивнула, прочистила горло и заправила за ухо непослушный локон волос.

— О, не то слово, и долг чести был для него самым серьезным. Нам иногда приходилось уезжать совсем внезапно. — Она улыбнулась, причем глаз ее улыбка не коснулась. — Но когда ему везло… — Дина улыбнулась. — Мы жили на широкую ногу. Не то чтобы в Сирии или Индии было где разгуляться, но… Он был очень щедрым человеком. Это, видишь ли, отличительная черта всех картежников — зачастую они играют, чтобы их любили, чтобы почувствовать себя счастливыми. Бедный папа. Даже после его смерти мне отчаянно его жаль.

— Как он умер?

Она покачала головой.

— О, Энт. Ты не знаешь? Он застрелился.

— Не знал. — Энт был шокирован.

— Боюсь, что так. — Она сглотнула, прикрыв глаза. — Он провел здесь месяц, обустраивая дом. Сам все выбирал и заказывал. Папа! Он всегда прекрасно знал, как создать в доме уют и красоту, а маму такие вещи не интересовали, вместо этого она предпочитала проводить время на улице с лошадьми. Папа нашел строителя, который строил виллы в Шимле, высоко в горах Индии. Он выбрал не только всю мебель, но даже столовый сервиз и столовые приборы. Все сам. Грандиозный проект. А после этого мы вместе поехали сюда на лето. Я не видела Розмари многие годы. Там я впервые увидела твоего отца, тогда он был совсем малышом, маленьким ангелочком. Мы тогда чудесно провели время. Я никогда не видела своего отца счастливее, чем тогда. Но, видишь ли, это все равно было обманом.

Она смотрела вдаль, на море, рассматривая одну ей известную точку горизонта.

— Мы ловили крабов. Мы бесконечно играли в маджонг, по настоящим правилам для четырех игроков.

— В каком смысле «настоящим»?

— Не важно. А еще мы плавали под парусом недалеко от острова Браунси. Он был отличным моряком… Он получил новое назначение в полк в Йоркшире. Думаю, маме казалось, что худшее позади. — Она откашлялась и огляделась вокруг, вернувшись в реальность. — А потом однажды утром он пропал. Уехал на Лазурный берег. Проиграл в карты оставшиеся деньги, а потом попал в долговую тюрьму. Когда его доставили в Англию, оказалось, что дом и вся обстановка в нем куплено на деньги, которые он задолжал… Ему могли бы просто дать пистолет в руки. Мы были здесь… устраивали пикник на пляже… Мы услышали выстрел и побежали в дом… Мама нашла его на крыльце… Нельзя не злиться на него за то, что он сделал это прямо здесь. Очень глупо.

Она закончила и уронила руки вдоль тела. Он смотрел, как она повернулась и стала разглядывать дом так, словно видела его впервые.

— Мне так жаль, тетя Ди. Я не знал. Папа никогда не рассказывал…

— Мы просто никогда об этом не говорили. — Тетя Дина грустно улыбнулась. — Но то первое лето… Господи, после него все переменилось. Он умер, а Розмари переехала в Нортгемптоншир, и мама переехала вместе с ней, а я осталась в Лондоне, училась в колледже Бедфорд. Я не видела их долгие годы… — Она осеклась. — После этого наша семья распалась.

Последовала тишина.

— Бедные мы, — сказала она через некоторое время. — Не играй на деньги, Энт, даже не пробуй. Это приводит к крови. Ничего хорошего в этом нет. Ладно, может быть, сменим тему?

— Как вы стали археологом?

— Хороший вопрос. Много приставала к людям. Мы гостили у старого друга семьи в Дамаске. Это было после того, как я получила диплом. Началась Великая война[171], и я там надолго застряла. Там я сдружилась с приятным парнем, изучавшим колонны храма Баала, а потом отправилась по Великому шелковому пути в Вавилон, а потом в Ур. Я ехала на верблюде, Энт, и города были великолепны. Ворота Иштар[172], дворцы Навуходоносора, полные сокровищ, — он осаждал Иерусалим, знаешь ли. Там начиналась сама история, и все наследие лежало там, под землей, и с каждым днем проступало все яснее. Я осталась помочь, поехала в Ур на один сезон и неожиданно стала чем-то вроде талисмана — кому-то посчастливилось найти несколько ценностей, пока я была рядом, и с тех пор я пользовалась всеобщим расположением. — Она пожала плечами так, словно в одинокой женщине, путешествующей на верблюде по Сирии, чтобы участвовать в раскопках древнего Вавилона, не было ничего необычного. — А когда я вернулась в Лондон, чтобы помочь с каталогизацией артефактов, мне дали работу в Британском музее, и там я и познакомилась с Дафной. Она жила в ужасной квартире в Кенсингтоне, за которую платила баснословные деньги, а швейцар норовил засунуть руку ей под юбку. Правда, Энт. Прямо в лифте. Не делай так с девушками, когда вырастешь, ладно? Никогда так не делай.

— Не буду, — горячо пообещал он.

Дина дала ему ветку.

— Пожалуйста, в ту кучу, где дерево, которое можно высушить, а не в ту, где мокрые листья, они для перегноя. На чем я остановилась? Ах да. Она общалась с довольно отвязной компанией, не очень-то милой, если честно. Она довольно легко… Не важно. Я спросила, не хочет ли она переехать ко мне. Мы жили вместе два года, до того, как… — Она замолкла. — Смотри-ка, незабудки уже цветут. Как прекрасно.

— До того, как что?

— Как я уронила каменную скрижаль на кофейный столик у дивана. На диване спала Дафна. Столик был стеклянным.

Энт непонимающе покачал головой.

— Я помню, как открылась рана на щеке, идеально прямая линия. Такая особенность стекла. Это из-за меня у нее шрам. — Энт выронил ветку. — Очень плохо вышло. Врачам пришлось сшивать щеку, и они прекрасно справились. Но, несмотря на это, она подхватила инфекцию и болела целую вечность.

— О господи… Как это случилось?

— Я была пьяна, — твердо сказала Дина. — Все произошедшее — только моя вина. Мы из-за чего-то поругались — кажется, из-за скрижали, которую я держала. Я очень сожалела об этом. Глупая ссора. — Ее глаза наполнились слезами. — Не могу вспомнить, из-за чего, а так хотела бы. Бедная Дафна.

— Я поругался с папой, когда виделся с ним в последний раз, — сказал ей Энт в попытке утешить. — Из-за пансиона. Он хотел, чтобы я там учился, а я не хотел. Я ужасно с ним обошелся, а потом он уехал и через две недели умер. Мне так хотелось бы это изменить. Всего лишь один глупый поступок…

— Но ты не можешь, верно? — Она задумчиво наклонила голову и поправила отделанную бахромой шелковую шаль на плечах. — Твой отец был очень настойчив насчет пансиона, ведь так? Он писал мне об этом, как твоему опекуну, когда началась война. До этого он не выходил на связь много лет. Думаю, он хотел, чтобы ты имел самое лучшее… — Энт сжал зубы, а Дина отбросила с глаз локон волос. — Послушай, все мы совершаем ошибки. От своих я сбежала в Багдад. Для меня нашлась работа на раскопках в следующем году, а я всегда любила царя Синаххериба — он перенес столицу в Ниневию, построил дворцы, разбил сады необыкновенной красоты… Там я нашла ангела, — она посмотрела на панно, висящее над дверью. — На чем я остановилась? Ах да. Я оставила квартиру Дафне, с учетом произошедшего мне показалось, что так будет правильно. А она… она и я… — Она замолчала. — Мне постоянно приходится напоминать себе, что все в прошлом и я свободна.

Она слегка улыбнулась.

— Свободны?

— Свободна от определенных обязательств. Это была та еще передряга, но теперь все в порядке. — Она прочистила горло. — Энт, не хочешь вернуться в Багдад вместе со мной?

Он подумал, что она спятила.

— Я? В Багдад? Как это, тетя Ди?

— Не сейчас! Когда эта варварская война закончится. — Она потирала руки на холодном весеннем ветру. — Багдад прекрасен. Можно срывать персики прямо с деревьев, мосты сделаны из лодок, а по петиметру города стоят минареты, и каждая похожа на рог единорога. На базаре можно купить все, что угодно, даже то, что тебе не нужно, вещи, пропитанные самой историей: ковер, сотканный в Исфахане для королевы, или глазурованный изразец, служивший украшением в вавилонском гареме, или хорошенького удода в клетке — у меня жил такой долгое время. Золтан придерживал для меня интересные вещи, он был очень милым, а еще он венгр, прямой потомок Аттилы. А какая там еда! Свежие арбузы, финики, мясо, приготовленное так, что тает во рту.

У Энта потекли слюнки. Они жили в постоянном голоде и могли только мечтать о вкусной пище. Обычно они не обсуждали еду, которой им не хватало.

— Цыплята, жаренные на вертеле, ягнятина, такая мягкая, что, снятая с кости, разваливается на кусочки… Можно купить золото, благовония, мирру, Энт. Мы жили, как древние цари. Тебе там понравится, да, да, обязательно. Я куплю тебе верблюда, если захочешь. — Она улыбалась. — Честно. Я знаю бедуинского паренька, продающего верблюдов на окраине Дамаска. Верблюдов и серебряную посуду.

— Разве на них удобно передвигаться?

— На посуде? А, ты про верблюдов. Нет, они очень удобные. Я могу сидеть на них часами.

— Никогда не мог понять, говорите ли вы правду или нет, — сказал он дерзко, поскольку она выглядела спокойной и они могли поговорить откровенно.

Она печально улыбнулась.

— Верь мне, дорогой. Подумаешь над этим?

— Я подумаю… Я… — Он был взволнован, но знал, что все это ложь и что они никогда не поедут в Багдад. — У Дафны ведь на вас ничего нет?

— О… Она хочет получить от меня кое-что, но не получит. — Она замешкалась, а затем сказала бодро: — Тебе не стоит ни о чем волноваться, милый мальчик. Я обещаю.

Он не поверил ей, но все равно взял ее за руку.

Глава 21

В 1942 году, после того как Дафна переехала к ним окончательно, Дина стала просто одержима образованием своего племянника. Отец Энта учился в известной школе для мальчиков в Сассексе, и в ней оказалось свободное место на полный пансион в следующем сентябре. Школа считалась хорошей, и ее еще не нужно было эвакуировать. Почти никто из учителей не воевал, а значит, учебная программа не страдала.

— Я не могу учить тебя вечно, знаешь ли, — впервые подняла этот вопрос Дина на Пасху.

— Можете, — возразил он, похолодев от страха. — Я не хочу в школу и никуда не хочу отсюда уезжать.

— Такова была воля твоего отца, Энт. Ты сам признал это.

Почувствовав тревогу, он скрипнул зубами. Прошло всего несколько месяцев с тех пор, как он проговорился о последнем разговоре с отцом, но уже много раз пожалел об этом.

— Вряд ли я научусь чему-то полезному, если меня запрут в школе с несколькими сотнями других мальчиков, — ответил он. — А вы всегда говорили, что частные школы — пятно на духовной культуре Великобритании.

— Не исключено.

— Может, вы просто хотите отослать меня подальше? — Энтони перевел взгляд на Дафну, с головой погруженную в чтение книги и держащую в повисшей руке сигарету. Несмотря на это, по некоторому напряжению ее неподвижной фигуры он понимал, что она слушает.

Глаза Дины расширились.

— Нет, нет, Энт, дорогой. Я не хочу никуда тебя отсылать, но думаю, что тебе стоит поехать. Школа Даунхэм-Холл очень хороша, и твой отец мечтал, чтобы ты там учился, ты и сам это знаешь. К тому же у меня есть деньги…

— Откуда? Откуда у вас внезапно взялись деньги?

— Не думай об этом.

— Пожалуйста, не заставляйте меня, — тихо сказал он.

— Энт, дорогой, ты не можешь оставаться здесь вечно, — мягко ответила она.

— Я знаю. Но мне не по душе оставлять вас одну, пока идет война.

Она повернулась к нему спиной, поправляя салфетки на буфете.

— У меня есть Дафна.

— Не думаю, что Дафна вам поможет, если нападут немцы.

Дафна подняла голову от «Унесенных ветром» — роман одолжила ей жена викария.

— Дина хочет для тебя только самого лучшего, Энт…

— Тони. Пожалуйста, Дина… — Но его двоюродная бабушка уже напевала какую-то мелодию, словно его здесь и не было.

И тем не менее не все было так уж плохо. Пришло лето, и Энт все чаще слышал, что Британия впервые оказывает серьезное сопротивление врагу и что, возможно, есть даже шанс на победу.

Годы спустя он попытается объяснить своим детям, что исход войны оставался неизвестным многие месяцы и даже годы и что все они ожидали, что в любой момент битва за Британию может быть проиграна или что бомбежки нанесут такой урон, что страна больше не сможет обороняться. Они ему не поверят.

— Не будь глупеньким, папа, битва за Британию окончилась нашей славной победой, — деловым тоном проинформирует его Бен.

— Да, но лишь потому, что мы были на волосок от поражения, — возразит ему Тони.

— Это очень непатриотично. Мисс Бил говорит, что патриотизм помог нам дать отпор Гитлеру и победить в войне, — со знанием дела заявит Бен.

Тони промолчит. Он не сможет объяснить девятилетнему мальчик ужас, который он испытывал, когда над головой пролетали самолеты. Он не сможет рассказать, как каждый раз гадал, не станет ли очередной воздушный налет последним в его жизни. Или о голоде и мучительных, непрекращающихся снах о еде. Или о холоде — постоянном, пробирающем до костей. Или о жутких кошмарах, в которых он снова и снова переживал смерть родителей. Или о том, как однажды он спросил Дину: «Мы же не победим, правда?», а та ответила: «Не знаю, Энт, дорогой. Боюсь, что для нас все уже кончено»…

И тем не менее ночные налеты стали реже, хоть и ненамного. Немцы терпели поражение в СССР — ходили слухи, что они не смогли взять Сталинград и армия пришла в плачевное состояние еще до того, как наступила русская зима. К боям с фашистами присоединились американцы — еще не воевавшие, а потому полные сил. С наступлением лета страна перешла на двойное летнее время[173], чтобы у людей появилось больше свободного времени вечером, и от этого в миллионах душ воскресла надежда — ее сладким ароматом пропитался воздух, а вкусом — даже скудный военный паек. Многие из эвакуированных медленно потянулись назад в Лондон.

Самым большим событием лета стала пьеса, которую собирался поставить преподобный Гоудж. Драматический кружок деревни пострадал от военных действий и почти распался — в прошлом году сельский клуб, в котором проходили поминки, свадьбы, репетиции церковного хора, собрания Гайдовского движения[174] и драмкружка, обстрелял низко летящий «Мессершмитт», после чего загорелся и сгорел дотла. Теперь же преподобный Гоудж со свойственным ему энтузиазмом решил, что ради блага всех жителей следует возродить кружок. Он собирался поставить «Сон в летнюю ночь».

Сцену построили из досок, которые прибило к берегу, и ящиков из-под пива, пожертвованных деревенским пабом. Июль в том году выдался неестественно жарким, безветренным и влажным. В труппу вошли участники всех возрастов, разнородная компания из эвакуированных и местных жителей — либо непригодных для фронта, либо слишком старых для работы. И все же Энт был очень польщен и удивлен, когда узнал, что ему дали роль Ника Боттома.

— Мне же только четырнадцать, — слабо запротестовал он.

— Нам не хватает мужчин, дорогой, — быстро ответил викарий. — Тебе четырнадцать, но выглядишь ты на все двадцать, а твой голос просто великолепен. Роль Боттома — ключевая во всей постановке. Ты прекрасно справишься. Представь, что разыгрываешь одну из тех пьесок, что ты ставил на крыльце.

Позднее он снова сыграет Боттома, и Лизандра, и Оберона, и зрители станут восторженно ему аплодировать. Поработает он и режиссером, но ничто не будет иметь для него такого значения, как постановка в саду у викария. Он запомнит ее на всю жизнь, запомнит все детали, которые другие позабудут. Запомнит голову осла, изготовленную из старой коричневой диванной подушки, запомнит запах грима, пота и влаги, трепет, который он испытывал перед перевоплощением в совершенно иного человека — болвана, похотливого дурака, избавившегося от грусти и потерянности. Новый чувственный опыт вызовет у него почти что наркотическое привыкание, с одним лишь недостатком: на протяжении трех вечеров ему придется притворяться, что он влюблен в Джулию Флэтчер, игравшую Титанию.

Тем летом Джулия стала выглядеть еще взрослее — теперь она декламировала поэзию, нарядившись во множество слоев пышной полупрозрачной одежды, рано утром прогуливалась по холмам, собирала цветы, давала им имена и тут же сочиняла про них стихи. Она всегда здоровалась с ним и пыталась завлечь к себе домой на чашечку чая или на велосипедную прогулку. Энта это смущало. Она вела себя назойливо, несмотря на свой милый естественный смех и на то, что всегда делилась сэндвичами. Дина говорила, что жить с Алистером Флэтчером — задача не из легких.

— Она еще молода. Все примеряют на себя разные образы прежде чем решат, кем станут. Кому какое дело, что она носит длинные платья и взмахивает руками, притворяясь Верной Нимфой[175]? Она это перерастет. Она не приносит никому вреда. Лично я думаю, что она милая девушка.

Йен, брат Джулии, был еще хуже. Он выскакивал, словно чертик из табакерки, в самые неподходящие моменты. Казалось, что он все время следит за Энтом своими глазами-щелочками с нависающими веками. Кроме того, он постоянно задавал странные вопросы вроде: «Твоя тетя рада, что теперь живет с этой ее подругой? Ну, с этой Дафной? А? Ты меня слышал, Уайлд?»

После каждой репетиции Энт старался уйти как можно быстрее, чтобы избежать необходимости идти домой с ними. Между Алистером Флэтчером и тетей Диной поддерживался миф о том, что их подопечные прекрасно ладят. Если не получалось сбежать достаточно быстро, он оставался до тех пор, пока они не уходили, беседовал со старушками, помогавшими с постановкой, или с викарием, а потом помогал убирать декорации. Ему нравились старушки и нравился викарий. Энт любил мягкое спокойствие деревенской жизни и чувство общности, сплотившее людей в эти непростые дни. Иногда кто-то из жителей делился с ним куском торта, или тепло целовал его, или рассказывал ему историю из детства его отца.

Однажды вечером, когда он в сумерки шел домой, до этого мило пообщавшись с парой старушек, изготавливавших его костюмы, удача отвернулась от него. Внезапно прямо перед ним возникла Джулия Флэтчер, до этого явно просидевшая в засаде не менее получаса. Не давая ему опомниться, она втащила его в придорожные заросли.

Энтони попытался вырваться из зарослей плюща, образующего живую изгородь, но она крепко схватила его за плечо.

— Эй! Отпусти, — взмолился он, стараясь оправиться от шока, испытанного при таком дерзком похищении, которое, ко всему прочему, совершила девчонка. Беспокоило его и кое-что другое — а именно предстоящее наступление ночи. «Скоро стемнеет. Нам нужно вернуться до темноты», — хотел он втолковать ей, но промолчал.

Джулия тоже молчала, только смотрела на него, откинув свои растрепанные волосы назад. Он заметил, что ногти на ее руках обгрызены.

— С тобой все в порядке? — спросил Энтони, встревоженный странным выражением ее лица и молчанием.

— Посмотри, это же розовые незабудки? — неожиданно спросила она, размахивая перед ним маленьким цветком, который выдернула из живой изгороди. — Самоцвет надежды, прекрасная незабудка[176]. Разве они не прекрасны? А? Как ты думаешь? Я просто обожаю цветы.

— О, не знаю. Не обращал внимания.

— Не обращал внимания! Ха! — Она издала чересчур громкий и чересчур презрительный смешок. — Сразу видно — мальчишка!

— Моей тете они нравятся. Она их использует. Ромашку кладет в чай и тому подобное. — Энт уставился на цветок, которым она размахивала. — В любом случае это не незабудка. Это белладонна. — Он аккуратно взял цветок из ее руки. — Тебе стоит научиться различать такие цветы. Они адски ядовиты, Джулия, я бы не… о!

Он не успел договорить — Джулия вдруг прислонила его к изгороди и поцеловала — неуклюже и сумбурно. Застигнутый врасплох Энтони стоял неподвижно, ожидая, пока она закончит, а когда она от него оторвалась, то засмеялась и сказала:

— Господи! А ведь я насчет тебя ошиблась!

— Что ты имеешь в виду? — спросил он, чувствуя себя уязвленным.

— Ну, мне хотелось страстной интермедии, и казалось, ты идеально для этого подойдешь. Но ты раньше никогда ни с кем не целовался, так?

От неожиданности Энт честно покачал головой:

— Конечно, нет. С кем здесь целоваться?

Джулия снова театрально засмеялась и вновь поцеловала его, и Энтони обнаружил, что в этот раз она стояла как-то по-другому, и ему это понравилось. Ему нравился ее мягкий, но настойчивый язык у него во рту, и он слегка наклонил голову, чтобы получился настоящий поцелуй, а потом обхватил ее руками и почувствовал, что она сильнее прижалась к нему, и это было еще лучше. На вкус ее губы отдавали чем-то горьковатым и затхлым, но, несмотря на это, они были влажными и налитыми, и он обнаружил, что отвечает на ее поцелуй, проскальзывая своим языком в ее рот: у него не было времени все обдумать, он просто действовал.

Прошло ужасно много времени, в течение которого его эрекция была сжата чересчур узкими шортами, отчего ему стало больно, и он переживал, что опозорится перед девочкой, если она не остановится. Он отстранился от нее, и она отступила, очередным драматичным жестом откинув волосы с глаз.

— Вот так, черт тебя возьми, — удовлетворенно сказала она. — Молодец! Разве это не то, чего ты хотел?

— Нет, — искренне сказал Энтони. — Совсем не то. Но мне понравилось, когда я пообвыкся.

Джулия выглядела слегка сконфуженной и раздраженной; этого ответа явно не предполагала та пьеса, что она заранее сочинила в своей голове.

— И это все, что ты мне скажешь?

— О, ну… — сказал Энтони. — В таком случае я скажу «спасибо». — Он окинул взглядом сине-фиолетовое небо. — Нам пора возвращаться…

— Ты боишься темноты?

— Конечно, нет, — поспешно ответил он. — Не глупи.

— Если ты боишься, у меня есть банка со светлячками, которых я собрала. Могу дать их тебе, если хочешь.

— Зачем?

— Ну, они же светятся. Я держу их на крыльце, чтобы, когда я возвращаюсь с ночных прогулок, было светло. Иногда ставлю их в свою комнату. Они просто… светятся.

Он не смог сдержаться и рассмеялся. Она улыбнулась в ответ.

— Светлячки светятся, — сказал он. — Я запомню.

— Они милые. Вырабатывают свет, но не так много, чтобы помешать светомаскировке, — запальчиво сказала она и улыбнулась, на этот раз естественно, отчего лицо ее просияло. — Но достаточно. Я найду парочку и покажу тебе.

Он пожал плечами.

— Ладно. Хорошо. Но найди в библиотеке что-нибудь про белладонну или попроси подарить тебе на день рождения книгу о цветах, или что-то такое. Можно умереть, если съесть ее ягоды, честное слово.

— Эх ты, маленький дурачок, — сказала Джулия, ничуть не взволнованная услышанным предостережением, и пошла чуть впереди него.

Энт размышлял, откуда она берет фразы для разговора — она говорила так, словно выписывала их из книг и потом повторяла. Он проследовал за ней до ее дома по покрытой листьями дороге, густо пахнущей жимолостью. Он был скорее удивлен исходом вечера, чем недоволен им. Энт рассеянно провел костяшками пальцев по своему паху, гадая, повторятся ли когда-либо события последнего часа, и чувствовал пощипывание в губах. Когда Джулия повернула к своему дому и радостно помахала ему на прощание, он помахал в ответ и остановился, глядя ей вслед. Темные волосы девочки слегка подпрыгивали между ее тонкими лопатками. «Боже, — подумал он, — уж чего-чего, а этого я не ожидал».

Он шел домой, слушая плещущееся в бухте море и неизменные звуки разбивавшихся о сушу приливных волн. Он думал о том, как сливались губы его и Джулии, как ее тело прижималось к нему, гадая, почему же она вела себя так — и тут услышал голоса.

— Я уверена, дорогая Дафна, нет. Я не могу.

— Можешь, Дина. Всего один. Давай, дорогая.

— Я все уже сказала, и ты отлично знаешь это! Не будем больше об этом. Я не хочу с тобой ссориться…

Шум от ветра и волн был слишком сильным, поэтому он подошел к дому поближе. Звук шуршащего под его ногами песка казался невыносимо громким.

— …Должна сделать это еще один раз. Мне жаль, но ты должна. Ради него.

— Да, — последовала долгая пауза. — Ради него. Тебе нужно быть крайне осторожной.

— Конечно. Они не станут подозревать такую милую английскую девушку, как я.

Они, кажется, перешли в другое место, потому что следующие их фразы было не разобрать, но, как только Энт тихо забрался на балюстраду крыльца и напряженно прислушался, Дина сказала:

— Думаю, в военное время каждый делает то, что должен.

— Почаще говори себе это, дорогая. — Дафна рассмеялась низким, веселым смехом, от которого у Энта в жилах застыла кровь.

Французское окно открылось, и он, сжавшись, спрятался за домом. Он увидел, как из окна что-то выкинули прямо в дрожащую гущу диких цветов, растущих у дома вперемешку с крапивой. Что-то, что развевалось на ветру.

Волосы. Человеческие волосы.

Энт начал громко свистеть, а затем поднялся по лестнице на крыльцо. Он неспешно зашел в гостиную, хлопнув дверью чуть громче, чем обычно. Дафна посмотрела на него с раздражением и тревогой.

— Ты рано вернулся.

— Ну… — начал было он, а потом увидел тетю. От ее волос остался только неровный ежик. Серые и коричневые пряди лежали на паркетном полу. Дина хлопала себя по шее.

— Ощущения странные. Это Дафна придумала. — Она повернулась к Энту.

Она казалась очень хрупкой со своими огромными глазами и выступающими скулами. На остатках волос блестело больше седины, чем раньше, шея была напряжена.

— Когда-то у меня была такая прическа, и очень хорошо вернуться к ней… Как я выгляжу, Энт? Не слишком драматично?

Он злился — Дина совершенно не походила на себя.

— Замечательно, тетя Ди. Очень эффектно. — Он повернулся к Дафне: — Зачем вы это сделали?

Та пожала плечами.

— Мне было скучно.

Она слегка улыбнулась, и Энт понял, что ненавидит ее.

Глава 22

Первым его талант оценил преподобный Гоудж в последний вечер постановки «Сна в летнюю ночь». Прислонившись к стене и смакуя сливу, он повернул к мальчику свое пухлое, блестящее от пота лицо и сказал:

— Тебе следует подумать об актерской игре, дорогой Энтони!

Энт не понял. Пытаясь стянуть с себя тугое, плотное трико, которое миссис Гоудж откопала на барахолке и очень этим гордилась, он решил, что преподобный за что-то критикует его.

— Я… да, сэр. Я пытался, — смущенно ответил он, дергая непокорные брюки за ластовицу.

Преподобный Гоудж едва не подавился сливой.

— Я имел в виду актерскую карьеру, Энт. Ты очень хорош на сцене и сделал Ника Боттома по-настоящему интересным. Уж не знаю, что ты там такое сотворил, но оно сработало: этот идиот даже стал мне небезразличен.

Энт покачал головой, улыбнувшись своей обезоруживающе очаровательной улыбкой, которой Дафна однажды посоветовала ему пользоваться в случае необходимости. Как часто бывало с ее советами, этот оказался полезным, хотя и получалось, что он играет вне сцены, чего ему совершенно не хотелось.

— О, спасибо вам. Спасибо большое, сэр!

— Это чистая правда. — Викарий оценивающе смотрел на него. — Так же было и с теми маленькими пьесами, что ты разыгрывал на крыльце — с каждой из них. Не важно, играешь ли ты юную деревенскую девицу, или горбуна, или толстого старого викария вроде меня, ты всегда делаешь их живыми, дорогой Энт.

В импровизированном шатре, воздвигнутом в саду викария и служившем «кулисами» в духе труппы бродячих актеров эпохи Реставрации, царил богемный хаос. Это был последний вечер постановки (последний из трех, но они все равно уже мнили себя профессионалами), и атмосфера сложилась возвышенная. Елена и Деметрий, которых играли, соответственно, директриса деревенской школы и одноногий почтальон Джим из Суонеджа, медленно танцевали друг с другом перед двумя подсвечниками, свечи в которых шипели и потрескивали в сумерках. Джо Гейдж помнил весь текст своей роли, чем вызывал непрекращающиеся овации. Джейн Гоудж приготовила вина из бузины, и Энту даже разрешили выпить стаканчик. Солнце не спешило скрываться за горизонтом.

От аплодисментов и направленного на него внимания Энт находился в приподнятом настроении. Несмотря на то что к Боттому он был безразличен, сама пьеса ему нравилась. Он знал наизусть все реплики, обожал находиться за кулисами и наблюдать, как девушки преображаются в своих героинь, любил слушать их взволнованную болтовню и подглядывать, как публика рассаживается по местам. Сирена воздушной тревоги прервала представление лишь однажды, в середине второго вечера, и он успешно выполнил поручение отвести труппу за собой в подвал викария, а затем вернуться и направить зрителей в безопасное место.

— Какой милый молодой человек, — сказал кто-то Дине и Дафне, когда они выходили из первого ряда «зала».

— Это мой внучатый племянник, — услышал он гордый ответ тети.

Сценический успех, ломающийся голос и регулярные сеансы поцелуев с Джулией Флэтчер, ставшие неотъемлемой частью возвращения домой с репетиций — благодаря всему этому Энт впервые в жизни чувствовал себя сильным и уверенным, — хозяином собственной судьбы.

Однажды за завтраком Дафна назвала его большой шишкой, и Дина расхохоталась.

— Что это значит? — спросил он, обескураженный их смешками. Он не любил, когда они говорили загадками или вдвоем смеялись над ним.

— О, мой дорогой Энт, — ответила тогда Дина. — Она всего лишь дразнится. Ты так внезапно вырос этим летом, вот и все.

Тем временем лето продолжалось, жаркое и удивительно безветренное. Он и сам не заметил, как Дина выиграла битву за образование, и в сентябре он против своей воли должен был уехать в Даунхэм-Холл. Энт даже не помнил, как согласился на это: Дина мастерски управлялась с разговорами на неприятные темы. Он не понимал, как она это делала, но каждый раз ей блестяще удавалось добиваться своего, а те, кто недооценивал ее и видел в ней только эксцентричную простушку в длинной мешковатой одежде, болтающую без умолку, были просто дураками.

Для начала тетя Дина вовсе не была старой. По сравнению с викарием или Алистером она была еще юна, и ее лицо, теперь не скрываемое длинными волосами, оказалось моложавым и симпатичным. Не была она и глупой. Она знала и понимала больше, чем Боб Долни, напыщенный молодой помощник викария, коммунист с плоскостопием, который постоянно говорил о Сталине, или мистер Хилл, местный юрист, заявлявший, что знает все о древней истории, которого Дина вежливо выслушивала, даже когда он рассказывал ей об артефактах, которые, возможно, извлекла из земли именно она… Знала тетя и множество других вещей — например, как торговаться в автомастерской, и пусть в роли домохозяйки она была безнадежна, Энт иногда задумывался, не намеренно ли Дина — чуть-чуть, совсем слегка — культивирует слухи о собственной эксцентричности.

Возвращаясь домой под багряным покровом ночи, слушая пение цикад в живых изгородях и раздававшиеся из дома викария еле слышные звуки веселой возни, затихавшие при приближении к затянутому колючей проволокой пляжу, Тони молчал и думал о прошедших славных днях постановки и о словах преподобного Гоуджа.

Тебе следует подумать об актерской игре, Энтони.

Джулия и Йен шли рядом. Было заметно, что Джулия отчаянно желает избавиться от общества младшего брата: периодически она делано вздыхала и предпринимала неловкие попытки от него отделаться.

— О! Милый братик, я забыла свою сумку! Не будешь ли ты так добр, Йен, не сбегаешь ли назад к шатру?

Йен не обращал на ее слова никакого внимания и продолжал плестись за ними так же, как и раньше.

Тони погрузился в глубокую задумчивость, вполуха слушая рассказ Джулии о поэме, которую та писала — опусе, посвященном символическому значению мака в английских садах — и странные, не к месту комментарии Йена. Болтая, Джулия постоянно поправляла красный шарф, который совсем не подходил к ее красивому ситцевому платью.

Энту никогда раньше не приходило в голову, что он может стать актером, как и его отец — Филип Уайлд так часто бывал в разъездах, что у Энта не осталось четких воспоминаний ни о нем самом, ни о том, чем конкретно он занимался. Сам же он вечно зацикливался на себе, а мать обращалась с ним, словно с принцем, хотя он ничем не отличался от других мальчишек.

Из всех больших ролей отца Энт помнил лишь одну — тот играл Капитана Крюка в «Питере Пэне» в Вест-Энде, щеголяя саблей и париком. Филип Уайлд репетировал фехтовальные приемы прямо на кухне, что приводило Энта в восторг: он читал книгу и поэтому хорошо понимал эту часть работы отца, чего нельзя было сказать обо всем остальном.

К тому же никто не знал, когда кончится война, и даже если кончится — останутся ли тогда театры, и понадобятся ли им актеры, или все захотят смотреть только на танцующих девушек и ходить в кино, а не на старомодные пьесы. Он не помнил жизни без войны: буквально на прошлой неделе Дина и Дафна рассмеялись, а Дина вдобавок обняла его, когда он спросил: «А что станет с газетами после войны? Им же нужно продолжать их печатать?» Он был уверен, что газеты изобрели, чтобы освещать войну, и уже не мог припомнить времени, когда в них печатали другие новости. Впрочем, с другими детьми дела обстояли так же: Джулия рассказала ему, что на Рождество она спросила Алистера, всегда ли Гитлер возглавлял Германию, и очень удивилась, когда суровый отец со слезами на глазах обнял ее. Нет, ответил он, нет, и ему недолго осталось, я обещаю.

Перспектива предстоящего отъезда в школу и окончания жизни с тетей Диной нависала над Энтони черной тучей — он не мог избавиться от страха, а теперь, когда постановка закончилась, боялся еще больше. Там, в пансионе, будет темно и холодно, там он никого не знает. Он не чувствовал в себе сил снова стать Уайлдом, слоняющимся без дела с другими глупыми мальчишками и слушающим их глупые истории, — ему перестало нравиться общество мальчиков, да и вообще атмосфера мужского коллектива. Все, чего он хотел, — находиться среди женщин и продолжать жить с тетей Диной.

— Ногу свело! — прокричал Энт вслед Джулии и Йену, опускаясь на дорогу и развязывая шнурки. — Из-за ботинок! Идите без меня!

— О, Тони, — сказала Джулия удивленно и остановилась, поставив банку со светлячками на землю. — Тебе помочь?

— Черт с вами. Я ухожу, — не выдержал Йен и раздраженно зашагал вперед. Тони услышал, как он ругается себе под нос.

— Ну вот, — проговорила Джулия, встряхнув волосами и улыбнувшись.

А потом они остались наедине и продолжили заниматься тем, что начали раньше — и Тони даже удивился, как гладко у них снова все вышло. Впрочем, на сей раз порядок действий немного изменился: оба проскользнули в свое укрытие у живой изгороди, оба лихорадочно прижимали друг друга к воротам, и уже он сам неуклюже возился с одеждой Джулии и говорил ей, что делать. Поначалу Джулия была нерешительна — ей хотелось режиссировать все самой, — но, к удовольствию Тони, довольно быстро поддалась. Спустя несколько минут платье в цветочек было расстегнуто, а она направила руку Тони в свои хлопковые трусы и позволила поиграть там пальцем. Теплое естество Джулии оказалось влажным и волнующим, своими неуклюжими руками она довела Тони до кульминации, и его пенис так и остался торчать из шорт — все произошло слишком быстро.

— Теперь ты должен сделать то же для меня, — сказала она, пока он приходил в себя, бессильно опустив голову и тяжело дыша.

— Что сделать? — Он потянулся к ней, гадая, смогут ли они проделать это еще раз, а пока просто поцеловаться.

— Довести меня до таких же ощущений. Ты должен это сделать. В школе мы делаем так друг для друга.

Тони выглядел растерянным.

— Что делаете?

— Господи, прекрати спрашивать! — Джулия показала на обмякший пенис Тони и на свое платье, липкое от его семени. — Вот это! Девушку тоже можно довести до такого. И ты сможешь — нужно просто постараться, потереть чуть сильнее.

— Я не знал. — У него возникло ощущение, что он только что допустил серьезную оплошность — очевидно, что все люди умели делать что-то, а он этого не понимал. — Прости. Покажи мне. — Он потянулся к ее бюстгальтеру, но она начала застегиваться.

— Нет, не сегодня. Мне нужно возвращаться. Йен расскажет папе, если я не вернусь как можно скорее. Он был бы не прочь нас застукать, знаешь ли.

— Твой отец? Но я ему нравлюсь, — с уверенностью сказал Тони.

— Может быть, но лишь потому, что ты племянник Дины. Если он узнает, чем ты занимаешься со мной в живой изгороди, он скорее всего задушит тебя. Он из тех викторианцев, которые считают, что даже ножки у пианино должны быть прикрыты. Ему везде мерещится секс, бедный неудачник. Наверное, это потому, что он давно не был с женщиной.

— Джулия, не надо, — сказал он. — В конце концов, он твой отец.

— Боже, ты говоришь совсем как он, особенно когда делаешь такой суровый вид. Это всего лишь наши тела, разве не так?

Она улыбалась ему, а он думал о том, какая она милая, когда не пытается быть драматичной. У нее ровные белые зубы, а на веснушчатых щеках играл румянец. Внезапно он почувствовал прилив дурацкой привязанности к ней. Ему не хотелось, чтобы она уходила.

— Что мы будем делать теперь, когда спектакли закончились? — подумал он вслух. Ему вдруг стало ужасно тяжело, будто его придавило огромным валуном уныния.

— Может, покатаемся завтра на велосипедах? — сказала Джулия. — Или можем сплавать на остров Браунси. Я все равно туда собиралась; там есть старый форт, который я хочу нарисовать и показать преподавателю живописи. Она говорила, что нам нужно рисовать памятники архитектуры на тот случай, если их разбомбят. Заодно устроим пикник и поплаваем, хочешь?

Это было сказано с таким безыскусным энтузиазмом, что он только улыбнулся и ответил:

— С удовольствием. Спасибо.

— А Йена мы не возьмем, правильно? Он все равно собирает вещи для школы.

— Не надо о школе, — сказал Тони, чувствуя, как возвращается тошнота. — Я не хочу туда ехать.

— Хорошо, тогда вообще не будем поднимать эту тему и просто хорошо проведем день. Захвати с собой хлеба, если сможешь, у меня есть рыбный паштет и куча слив и клубники. Ну, пока, — сказала она почти весело, словно они собирали полевые цветы или что-то в этом роде, и убежала в ночь.

Энт пошел за ней по дороге, подняв лицо к небу и ощущая на коже прохладный ветерок. Ночь стояла темная и безлунная, но он успешно преодолел и извилистый путь к дому, и ступеньки крыльца — он уже привык ходить в темноте, хотя раньше и боялся ее. Войдя в дом со стороны дороги, Энт обнаружил свою тетю — она смотрела на крыльцо через открытую дверь. Руки ее лежали на бедрах, и она слегка согнулась, словно хотела наклониться вперед, но не смогла.

— Привет, тетя Дина.

Она не слышала, как он вошел, и только сейчас медленно повернулась к нему, хотя он по-прежнему не видел ее лица.

— Дорогой Энт… да, конечно. Как все прошло?

— Просто замечательно. Преподобный Гоудж сказал, что мне нужно задуматься… Вы в порядке, тетя Дина?

Посмотрев на нее, он первый раз в жизни понял, что означает выражение «бледный, как полотно». Кожа ее была жуткого мертвенно-белого цвета и выглядела так, словно принадлежала старухе. «Я бы не узнал ее, если бы увидел на улице», — подумал он.

— Прости, что мы не пришли, дорогой Энт. Мы были дома, но мне следовало прийти.

— Что случилось?

Он осмотрелся вокруг. Чувство эйфории ослабло, и он впервые заметил, какой беспорядок царил в гостиной. На полу валялись два разбитых вдребезги стакана, погнутые и сломанные очки тети Дины лежали на книге, выглядевшей так, будто ее топтали ногами. Диванные подушки кто-то разбросал, а огромный деревянный радиоприемник повалился набок и прерывисто шипел в пространство. Все коробки были открыты, а их содержимое вывалено на пол.

Дина ничего не говорила. Энт бросился к книге и поднял ее очки.

— Тетя Дина, — сказал он, подав их ей, и увидел капли крови на старых потрепанных диванных подушках.

— Что это такое? — спросил он. — Вы порезались?

Больше всего его пугала ее неподвижность — она застыла, как ледяная скульптура.

— Что произошло? Что вы сделали?

Наконец, она ответила:

— Она обманула меня. Она пыталась заставить меня, но я не поддалась. — Она посмотрела на него. Лицо ее выглядело изможденным и несчастным. — Мы поругались.

— Из-за чего?

— Из-за правды. Я больше не могу. Ты должен простить меня, Энт, я тебе лгала. И я лгала… — Она вытерла нос рукавом, совсем как ребенок. — О многих вещах…

— Вам не за что извиняться, тетя Ди… — Он подошел к ней и сел рядом, обняв ее за худые плечи. Ее бесформенная блузка цвета хаки была покрыта въевшейся грязью. Она всегда спустя рукава относилась к стирке и личной гигиене, но с недавних пор даже он, мальчик-подросток, понимал, что от нее слишком сильно пахнет.

— А где Дафна? — спросил он, морща нос. — Почему бы нам не отметить…

— Она уехала в Лондон. Она… она злится на меня. Я не сделала то, о чем она меня просила. — Ее плечи затряслись. — Она говорила, что это в последний раз, а потом просила снова и снова…

— О чем вы? — Энт прикусил палец и смотрел на Дину, видеть ее такой расстроенной было невыносимо.

— Я… я допустила ошибку. Сыграла вдолгую и проиграла. Пожалуйста, Энт, дорогой… — Она прервалась и прижала дрожащую руку ко рту, пытаясь сдержать всхлипы. — Не надо, не сейчас.

Она оттолкнула его и побежала вниз по лестнице, сотрясая шагами весь дом. Входная дверь захлопнулась от внезапного порыва ветра, и он остался один в кромешной темноте.

Глава 23

В день свадьбы Бен проснулся в пять утра и понял, что заснуть снова не сможет. Он лежал в своей детской спальне, оклеенной обоями в зигзагах пастельных цветов и завешенной истрепавшимися плакатами Дэвида Боуи и Роджера Мура в «Живи и дай умереть»[177], слушая, как голуби воркуют в парке Марбл-Хилл[178], и вдыхая далекий, но отчетливый запах осенней сырости с реки. Наконец он встал, еще полусонный, и выглянул в маленькое окно. Утро было солнечным, и он вспомнил, что именно в такие осенние дни, как этот, река в полную силу раскрывала свое великолепие.

Бен полежал еще немного, размышляя, что нужно сделать сегодня. Он, как и его родители, отлично знал, что Мадс очень болезненно, на грани с истерикой, переживает малейшие изменения привычного жизненного ритма. Большие скопления людей повергали ее в ужас, но он не понимал этого до тех пор, пока они не начали выходить из дома в Бристоле. Этот новый мир совсем не походил на бухту Уорт, где повседневная жизнь текла относительно спокойно: его родители, как он теперь понимал, обладали замечательной способностью создавать иллюзию того, что все идет гладко — не важно, насколько плохо обстояли дела на самом деле. Ему пришлось отвергнуть их заботу и отстраниться, чтобы понять, насколько сложный они проделывали трюк.

В многолюдных студенческих пабах или на концертах Мадс была бледна и молчалива, хоть и пыталась сделать вид, что все хорошо.

— Я в восторге! — восклицала она, подпрыгивая с усиленным энтузиазмом среди затянутых в кожу волосачей и улыбаясь во весь рот. — А как ты, Бен? Правда ведь тут отлично?

Вместо ответа он брал ее за руку и обнаруживал, что та холодная и липкая.

Постепенно он понял, что Мадс идет на подобные жертвы ради него-хочет доставить ему удовольствие, позволить и дальше наслаждаться жизнью. Она совершала много вещей, призванных сделать его счастливым. Полный юношеского бахвальства Бен сначала насторожился, но потом растрогался, расценив такое поведение Мадс как привилегию быть любимым ею. Зная теперь больше о ее мрачном детстве, он посчитал чудом тот факт, что она все еще может кому-то доверять.

Увы, долгое время он и Корд были слишком молоды, чтобы понять до конца правду о странной одежде, которую Мадс носила, или о том, почему она была вечно голодной, тощей и грязной. Однажды летом Мадс рассказала ему, как убежала от своего отца, когда Йен Флэтчер оставил кухонное окно открытым. Это случилось сразу после их помолвки, когда они заехали в Бичез перед тем, как продать его. Бен вошел в безликий, убогий дом и увидел то самое окно-размером с лист бумаги А4 — высоко над землей.

— Я залезла на старые книги, чтобы вылезти, — рассказала ему Мадс, когда они стояли на пахнущей сыростью кухне. — Думаю, именно поэтому он и ударил меня, когда я вернулась. Ему не понравилось, что я брала его книги.

— И куда ты побежала?

— В том-то и дело… Я еще не знала вас, поэтому не могла прибежать в ваш дом. Так что я просто бегала взад и вперед по пляжу целую вечность, а потом так устала, что заснула прямо на песке. Утром я проснулась, и все эти семьи пришли на пляж, чтобы играть и веселиться, и все они смотрели на меня, будто я… — Она качала головой, и волосы развевались вокруг ее лица. — …Мусор. Урод. Там была одна мама в красивом цветочном фартуке — она угощала детей грушами, и это выглядело так мило. Она и сама была милой — ну я и улыбнулась ей. Я была вся в песке, и она притянула детей к себе, будто я могла заразить их какой-то страшной болезнью. — Он прижал ее к себе, и у него заболело сердце. — Потом я просто вернулась домой — не знала, как мне еще поступить. Кто мне поверит? Куда я пойду?

— О, бедная… Сколько тебе было лет?

— Семь. Может быть, шесть. — Она задумалась, остановив невидящий взгляд на кухонном окне. — Все дело было в ее лице… Видишь ли, я поняла, что никто мне не поможет. Но потом я нашла всех вас… И тебя… И тетя Джулз вернулась. — Он крепко обнял ее, но она отстранилась. — Мне очень повезло, правда. Я такая счастливица! — Она всегда повторяла это, но он не верил ей ни на йоту.

С первой работой — скромной должностью второго ассистента режиссера комедии, которую предложил ему Саймон, все сложилось удачно, и Бен продолжал поддерживать связь с режиссером даже после окончания съемок. В свободное время он писал сценарии и принимал все без исключения предложения о встречах. Несмотря на юный возраст, он уже твердо знал, что хочет быть режиссером; большие, эпатажные фильмы в духе «Челюстей» или маленькие, проникновенные арт-хаус-картины — он хотел снимать все. По рекомендации комедийного режиссера ему предложили поработать ассистентом режиссера на очень успешном «мыле» производства «BBC Уэльс». Все говорили, что там он получит ценнейший опыт, но это означало, что ему придется переехать в Кардифф на три месяца, и они решили перенести свадьбу на год. Сделав это, Бен обнаружил, что, переключившись на работу и написание очередного сценария, он испытывает огромное облегчение, а Мадс, которая только начала работать инженером-конструктором на заводе «Роллс-Ройс» в Филтоне, призналась в один из их совместных бристольских выходных, что чувствует себя точно так же.

— Как бы я хотела, чтобы все поскорее закончилось, — сказала она, сжимая его руку, когда они сидели на улице у переполненного паба «Клифтон» и пили крепкий сидр-это было первое место вне дома за долгие годы, где им удалось спокойно поговорить. — Представь: мы уже женаты, живем в нашей уютной квартирке и не нужно беспокоиться ни о чем, кроме друг друга.

Несмотря на это, Мадс хотела пышную свадьбу, что было совершенно нормально, хотя Алтея и не упускала случая заметить: в ее времена свадьбы ничуть не походили на цирк с конями — не то что сегодняшние. «Я выходила замуж в сером костюме из букле[179], в ЗАГСе в Челси, без подружек невесты. Мы просто пообедали в клубе искусств и разошлись по домам, а тот костюм я носила потом еще много лет», — рассказывала она абсолютно всем, кто слушал, когда поднималась тема свадьбы. А обращаясь к Бену, добавляла: «Мадс затеяла пышную церемонию, потому что она думает, что так положено, а вовсе не потому, что ей на самом деле этого хочется».

Бен соглашался, но думал, что дело тут все-таки в чем-то большем. Лучше всего это обозначила Корд, заметившая, что свадьба для Мадс — это что-то вроде тематической вечеринки «Смотрите-ка, теперь я тоже член семьи!». Она сказала это достаточно резко, и все же Бен с трудом мог отказать ее словам в правдивости.

Итак, подружками невесты стали четыре старые подруги Мадс из школы, которых Бен никогда не встречал, да и сама Мадс почти не видела, и они обязательно должны были нарядиться в пышные платья из тафты и венки из гипсофилы[180]. Церковь выбрали огромную: достаточно просторную, чтобы вместить всех друзей мамы и папы по театру, и как раз подходящего размаха для голоса Корд, которая, хотя и категорически отказывалась быть подружкой невесты, петь неохотно соглашалась.

— Я не хочу, чтобы люди смотрели на меня в твой день, — слабо сопротивлялась Корд их просьбам.

— А я хочу, — упиралась Мадс. — Чем больше людей смотрит на тебя, тем меньше их смотрит на меня. Я это ненавижу.

Прием должен был состояться в Марбл-Хилл-Хауз[181], в нескольких сотнях метров от Ривер-Уок, а потом они собирались вернуться в дом его родителей, чтобы еще выпить и послушать музыку. Обед для близких друзей и семьи запланировали на следующий день. Бен сделал пометку — проследить, чтобы ребята из магазина поставили шампанское в погреб, но тут же задумался, хватит ли времени, чтобы оно охладилось. В конце концов режиссер внутри его решил, что будет лучше, если он встанет и сделает все сам — все равно спать больше не хотелось. Бен натянул джинсы и футболку и тихо спустился вниз, мимо вместительной гостиной — сцены, на которой разворачивались драмы бесчисленного числа вечеринок, а ныне тихой, серо-желтой в утреннем свете. В прихожей он надел свои старые резиновые сапоги, глядя на лестницу и огромное окно в задней части дома и снова вспоминая Мадлен. В первый раз она вернулась в Ривер-Уок всего несколько месяцев назад, и, так как они не очень часто бывали в Лондоне, слишком разволновалась.

— Я останавливалась здесь однажды вечером, перед тем, как отправиться по обмену во Францию, и запомнила, что дом очень большой. Но, господи, он же просто пугающе огромный! — ужасалась она, сжимая его руку, пока он вел ее с крыльца на кухню.

Что касается Бена, для него это был просто дом, где он провел большую часть своей жизни. Нельзя сказать, что он ненавидел его так, как школу, где надпись Huc Venite Pueri Ut Viri Sitis («Они приходят сюда мальчиками, но уходят мужчинами»), сделанная огромными буквами на воротах, приветствовала каждого прибывшего ученика. Нельзя утверждать и обратное — что он обожал его так же, как Боски, и грезил о нем, как делали все они, мечтая скорее прогнать скучные серые зимние месяцы и молясь о грядущем лете, чтобы скорее очутиться там… Нет, Ривер-Уок стал для него не более чем местом, где хранился его «Лего», где школьные учебники были аккуратно сложены в книжный шкаф в его комнате и где он спал большинство ночей. А когда он ушел из дома и поступил в Бристольский университет, он почти перестал вспоминать о нем и тем более приезжать. Проще было держаться подальше.

Шампанское оказалось в полном порядке в прохладном, влажном погребе, выкопанном под садом на заднем дворе. Не совсем понимая, чем бы ему заняться в столь ранний час, Бен пересек длинный, унизанный бусинками росы сад, и ноги сами привели его к воде. Было очень тихо, и, достигнув Темзы, он увидел, что речка совершенно неподвижна. Казалось, что плакучая ива провалилась под воду — такой гладкой, такой застывшей выглядела отражающая ее поверхность чернильно-черной реки. На другой стороне пылал в красных лучах восходящего солнца Хэм-Хауз[182]. Бесшумно скользила по воде камышница[183]. Где-то далеко лаяла собака. Бен сунул руки в карманы пиджака и глубоко, до дрожи, вздохнул.

Ему двадцать три года, и сегодня он станет женатым человеком. Это случится, и все будет совсем иначе. Многие друзья его возраста даже и не думали остепениться. Некоторые из них все еще учились, двое никогда не бывали на свадьбах и теперь лопались от скепсиса.

— Зачем тебе жениться? — спросил его давнишний и фактически единственный школьный друг Бингхем прошлой ночью. Они пошли выпить в «Белого лебедя» на берегу реки. Бингхэм фанател от метала: он даже ездил в Берлин на концерт «Моторхэд»[184], а еще вытатуировал на спине туз пик[185], которым он безмерно гордился. Днем Джордж Бингхэм был адвокатом-стажером; он встречался с девушкой по имени Луиза, тоже из округа Хоум, настоящей панкушкой с булавкой в ухе-Бен встретил ее как-то, и она вынула булавку и продемонстрировала ему, в красках рассказав, как делала прокол сама себе. Она готовится стать медсестрой, поэтому знает, что делает, объяснила тогда Луиза. При этом и ей, и Бингхему казалось совершенно нормальнымжить такой жизнью: днем работаешь, вечером — развлекаешься, и тебя несильно заботит все остальное.

— Зачем? — переспросил Бен. — Затем, что я люблю ее, а она любит меня, и мы хотим прожить нашу жизнь рядом. Ну знаешь, идти на горизонт друг друга…

Так Мадс объяснила это ему.

— Ты — горизонт. В небе столько пустоты, но впереди был ты, и я стремилась к тебе всю свою жизнь, — сказала она ему одним морозным зимним вечером в маленькой спаленке бристольской квартирки.

Большинство друзей Бена из тех, кто изучал драму и кино, жили в сквотах у Глостер-роуд[186], ходили на марши протеста, развешивали плакаты Нельсона Манделы на своих стенах и смотрели «Куклы»[187], когда приходили в себя от похмелья в воскресные вечера: этим тогда занимались все. Мадс же обзавелась огромным южноафриканским флагом, вывешенным из окна ее крошечной квартиры, которую она делила с другим студентом-инженером, и календарь, где отмечала дни, когда мистер Мандела отбывал тюремное заключение. Каждый месяц она писала письма в южноафриканское посольство, и еще китайцам о политзаключенных и туркам о курдах. Мадс чувствовала вещи глубоко — еще с той поры, как была ребенком.

Бен сидел на изогнутой ветви ивы, дрожа от холода и наблюдая за игрой света на поверхности Темзы. Он ощущал себя странно — точнее, не совсем правильно. Он чувствовал, что нужно поговорить с Корд, объяснить ей все, но ее никогда не бывало рядом. Со времен триумфа в «Женитьбе Фигаро» она работала без перерыва. Оглядываясь назад, Бен понимал, что все это получилось вполне закономерно: Корд рождена, чтобы стать звездой, дивой на собственных условиях. И она использовала свою славу и занятость как щит, чтобы держать их всех на расстоянии.

Корд стала спокойнее, челюсть расслабилась, тусклые сине-серые глаза выглядели утомленно, а красиво приподнятые уголки губ поникли. Бен с Хэмишем вместе отправились в Альберт-холл после того, как она позвонила ему в день премьеры, чтобы рассказать о прошлой ночи.

— Я так виновата. Я не могла ничего сказать. Не в том ресторане-я была уверена, что за нашими спинами критик. Но меня взяли, Бен, меня взяли! Изотта не покинет свой номер в отеле. Она заявила, что в Лондоне чересчур холодно, и ей не предоставили личного водителя, а ехать в такси она не рискнет.

Мадс слишком переживала за Корд, чтобы пойти на спектакль, а мама и папа не смогли раздобыть билеты и поэтому довольствовались организацией вечеринки в Ривер-Уок. В итоге Бен и Хэмиш стояли вместе с другими выпускниками позади овальной сцены, и Бен обрадовался, что встретился с Хэмишем — тот ему нравился.

В первом акте оперы графиня не появилась, но зато второй открыла одной из самых красивых и трудных арий в опере, Porgi, amor. Оркестр заиграл, и Бен с Хэмишем, к неудовольствию публики, принялись протискиваться вперед, но, когда Корд запела, они замерли на месте.

Корделия была в длинном, сером шелковом платье с металлическим отливом, ее темные черно-каштановые локоны обрамляли сердцевидное лицо, а серьезные глаза смотрели с такой тоской, что синий в них почти исчез. Ее пение рождало удивительное чувство: настроение странного спокойствия, «правильности» всего сущего и одновременно глубокую тоску.

Бог любви, сжалься и внемли

Воплям горьким моей души!

Возврати мне сердце друга

Иль пошли скорее смерть!

Строки субтитров, которые появлялись над сценой, когда она пела, пронзали его сердце, как и легкий надрыв в ее голосе, еле заметные движения головы, сжатые руки… Она была Корд и одновременно не Корд, а ее голос звучал чисто, зрело и совершенно.

В этот момент Бен любил сестру всем сердцем, но знал, что она оставила его, что теперь она навеки другая. Он не смог, да и не стал бы указывать ей на ее претенциозность: она была особенной, чтобы так держаться, ее голос — удивительный дар свыше — давал ей такое право. Он же, Бен-обычный человек, хотя и неглупый, с идеями и стремлениями. Он понимал это, но также понимал и то, что всецело принадлежал Мадс, а она — ему, во веки веков.

Еще одним озарением того триумфального, но грустного вечера стало осознание отцовской судьбы и характера. Его сестра пока еще не поняла этого, а он вдруг явственно прочувствовал, что Тони был особенным человеком, отмеченным печатью некоего гения, которого не было ни у него, Бена, ни у Алтеи, какой бы талантливой она ни была. Этот гений причинял ему страдания, но именно он в каком-то смысле делал его тем, кто он есть. С тех пор Бен стал искать в себе силы простить отца за проступки, которые тот совершил. Он очень старался.

На следующий день в «Ивнинг Стандарт»[188] обнаружилось три независимых друг от друга упоминания Корделии Уайлд, дочери сэра Энтони Уайлда, и восхитительного выступления, которое она дала вместо чудесным образом исцелившейся теперь Изотты Чанфанелли. Они называли ее следующей Кири Те Канавой[189], а критик «Таймс» писал, что у нее вышла самая гипнотическая и трагичная графиня, какую он только мог вспомнить, — благодаря сочетанию актерской игры и пения в идеальных пропорциях.

«Я не представляю, как ей удалось так завладеть моим сердцем — при том, что я сидел более чем в тридцати метрах от сцены, в мертвящей акустике Альберт-холла. И тем не менее она это сделала. Потрясающе, невероятно, электризующе трогательно. Я не знаю, как у нее это получается».

Но Бен, едва дышащий, придавленный толпой рядом с непривычно притихшим Хэмишем, знал. Он понял, что там, на концерте, он слышал ее — настоящую Корд — она просто стала собой и воспела любовь, к которой так стремилась и которую по какой-то причине не могла принять.

После концерта они молча вышли из театра, но у входа в метро Хэмиш пожал его руку.

— У меня завтра прослушивание, так что я не смогу поехать с тобой к твоим родителям. Не беспокойся, я уже позвонил им, — сказал он.

Он похлопал Бена по плечу, высокий и сильный, и это заставило Бена вздрогнуть.

— Пока, Бен, передавай Корд мою любовь!

— Сам передашь, — сказал Бен, стараясь говорить громче.

— Нет, нет, — ответил Хэмиш, стиснув зубы. — Ничего не выйдет. Все кончено, Бен.

Он достал кошелек и стал копаться в нем, избегая встречаться глазами с Беном.

— Я говорил себе, что она могла бы полюбить меня в другой жизни — там, где она бы не пела. Но я не хочу лишать ее этого, понимаешь?

Бен неуверенно покачал головой.

— Ох, Бен. Удачи тебе, приятель, и красавице Мадлен. Будьте счастливы. Присматривай за ней.

И он ушел, скользнул мимо Музея Виктории и Альберта[190]. Высокий рост выделял его среди толпы пешеходов. Некоторые смотрели на него восхищенно, но он ничего не замечал, и это свойство — столь скромное отношение к самому себе — было одним из его лучших качеств.

Прослушивание, о котором говорил Хэмиш, проводилось для сериала «Царский полдень», который вышел на экраны в следующем году и сделал его знаменитым. На семь месяцев он уехал в Индию, где встретил Саниту, на которой женился год спустя в Бомбее. Бен получил от него потрепанную открытку, отправленную пару недель назад, в которой Хэмиш рассказывал о своей женитьбе и предстоящем родительстве, а также желал Бену удачи с его собственной свадьбой. О Корд он не написал ни строчки, и у Бена сложилось впечатление, будто Хэмиш намеренно старался создать между ними максимально возможное расстояние — будто бы знал, что должен исчезнуть, пока мог…

Бен одернул себя. Не стоит думать о грустном в такой день, как сегодняшний. Взмахнув руками, он поднялся, улыбнувшись при мысли о Мадс, которая, если повезет, все еще сладко спала. Он надеялся, что Мадс не проснется в беспокойстве, кусая тонкие, подвижные пальцы, которые никогда не прекращали свою деятельность, не важно-поправляли ли они волосы, трогали ли все, что под руку попадется, или заставляли его стонать в экстазе. Однажды он видел ее в лаборатории в Бристоле, совершенно неподвижную, застывшую, как танцовщица, опускающую металлическую нить в пробирку, которую она держала в руке. Все остальное время она оставалась напряженной, нетерпеливой, нервной, а когда спала, то напоминала ребенка — сворачивалась калачиком, ноги путались в ночной рубашке, волосы обвивались вокруг шеи, а лицо становилось по-младенчески умиротворенным. Она была его будущим. Он и она.

— Бен? — вдруг раздался голос из-за его спины, издалека, и он подумал, что ему показалось. Но голос позвал снова:

— Бен, дорогой мальчик, это же ты?

Бен подпрыгнул от этих слов, ощущая себя так, будто его застали за чем-то неприличным.

— Папа?

Сквозь влажные ветви ивы он увидел отца — тот стоял на берегу и разглядывал его. Он надел старые резиновые сапоги и выцветший синий халат, а на плечи накинул видавший виды плащ, висевший обычно на стене у задней двери дома.

— Что, во имя всего святого, ты делаешь здесь в такой час?

Бен поднялся.

— Не мог уснуть.

— Логично.

Тони достал из кармана сигареты.

— Хочешь одну?

— Нет, спасибо.

— Тогда глоток? — Он взмахнул фляжкой, извлеченной из другого кармана халата.

Мимо, уставившись на Тони, проехал на велосипеде какой-то старик. Бен покраснел. Да уж, его отец выглядел более чем эксцентрично.

— Сейчас шесть утра.

— Это «да» или «нет»?

— Нет, спасибо, пап.

— Не против, если глоток сделаю я?

Бен пожал плечами. Не сговариваясь, они медленно побрели в южном направлении под золотым светом восходящего солнца.

— Как самочувствие?

— Неспокойно. Немного тошнит, если честно.

— Да, хорошо помню это чувство.

— Правда?

— Конечно. В день свадьбы у твоей мамы болело ухо. Я отвел ее к доктору и почему-то обрадовался, хотя, конечно, и жалел ее. А потом я сидел там, в крошечной съемной квартире, и чувствовал себя все хуже и хуже, а когда она позвонила, чтобы попросить отвезти ее на операцию в Хаммерсмите, я, и это не преувеличение, уже был на полпути к тому, чтобы сбежать.

Бен посмотрел на отца.

— Ты не думал, что это плохой знак?

— Что именно?

— То, что ты увидел ее в день свадьбы.

— Ах, это. Что ж, мы, актеры, конечно, суеверны, но, к счастью, такого рода суеверие рода обошло стороной нас обоих.

— А я и не знал, — задумчиво проговорил Бен. — Я имею в виду поездку к врачу.

— Серьезно?

— Да, — ответил он, хотя хотел сказать другое: «Я не знал ничего о вас обоих, папа». — Разве у нее не было родственников, которые могли бы позаботиться о ней?

— Слушай, свадьбы тогда еще не превратились в шоу, как сейчас. Толпы подружек невесты, двенадцатиярусные торты, музыкальные группы из восьми человек… Все было скромно. Мы сами хотели, чтобы все прошло тихо. Небольшой обед в клубе искусств в Челси. Берти произнес речь… Около пяти ее родственники ушли, а мы не спеша отправились на машине в Боски. — Голова Тони поникла, губы сжались, он задумчиво поднял глаза. — Я помню все, как вчера. Интересно, помнит ли она.

— А что насчет твоей семьи? — неожиданно спросил Бен.

— А что насчет нее?

— Я имею в виду, кто из них был на твоей свадьбе?

— А… Саймон и еще, конечно, Берти, Гай и Оливия, и старый добрый Кеннет…

— Но они не семья. Неужели у тебя никого не было?

Возникла короткая пауза.

— Нет, не было. Мои родители умерли, а тетя Дина — что ж, она не пришла.

— Она тоже умерла?

Отец выдавил улыбку.

— Ты знаешь, я так и не узнал. Но теперь знаю. Нет, она была жива. Но не пришла. Это все происходило очень давно. — Он посмотрел на Бена. — Знаешь, это твой день. Мадс не слишком огорчается, что с ее стороны никого не будет? Старина Йен умер — и невелика потеря, — но, думаю, она может переживать из-за тети, так?

— Тетя Джулз? Да, она для нее много значит.

— О, Джулз была девчонка что надо. Я трахал ее, знаешь ли. Настоящий фейерверк в постели.

Бен почувствовал, как кровь прихлынула к лицу. Щеки закололо, и он выдавил:

— Боже… Папа.

— Да. Она соблазнила меня. Старушка отлично знала, чего хочет, скажу я тебе. То еще лето мы провели вместе! Красотка Джулз. — Он хохотнул и снова отхлебнул из фляжки, а Бен почувствовал, как на него накатывает старый, хорошо знакомый гнев.

— Сегодня день моей свадьбы, папа, — сказал он резко. — Притормози со сладострастными воспоминаниями, ладно?

— Прости, Бен. Извини меня. — Он затих, а потом безрадостно улыбнулся. — Нам тогда было совсем не весело. Совсем. Мы боялись непрерывно. Когда холодная война была в разгаре и сопляки жаловались, как они напуганы, я хохотал им в лицо. Ничего похожего. Это был настоящий страх, тот, который скручивает тебе кишки, страх полного непонимания, что будет завтра. Нас оккупируют? Возьмут в плен? Убьют в собственных постелях? Мы знали, что такое тоже вполне реально… — Он осекся. — Бен, тебе известно, как умерла моя мать?

— Нет, пап. Конечно, нет. Ты никогда не говорил о ней.

— Так получилось, что я выжил, а она нет. Бомба. Мы жили в Камдене, — добавил он зачем-то. — Когда она вышла, у нее было… у нее не было… — Он оборвал себя.

— Не было чего?

— Мне было двенадцать. Это было давно. Но я до сих пор вижу эту картину так, словно все случилось вчера. Бен, у нее не было лица с одной стороны, просто не было… И не было рук, не было плеч. Я видел ее кости, ее… ее кости, расколотые, как бы… О… О… Очень белые. Острые. Торчащие сквозь ткань… ткань ее платья. Меня чуть не вывернуло. Я не переставал думать: разве это не глупо? Она так ненавидела беспорядок, и вот… — Он посмотрел вниз. — Они вытаскивали ее, а я смотрел, и они сказали, что я счастливчик. — Он улыбнулся сыну. — Счастливчик, представляешь? Самолет моего отца сбили за несколько месяцев до этого, и вот здесь, на земле, в двух метрах от меня, лежала моя мать, и единственным, по чему мы могли опознать ее, было обручальное кольцо, а они продолжали твердить мне, что я счастливчик. Я даже не смог вспомнить, были ли у отца усы, когда я последний раз его видел. Не смог. — Он прикурил новую сигарету, захлебнувшись кашлем.

Бен взял его за руку.

— Мне очень жаль, пап.

— Ну, видишь ли. В этот момент в игру вступил Боски. Меня отослали жить с тетей Диной, и, ох, она была чудесной. Это длилось несколько лет, я души в ней не чаял, а потом она исчезла.

— Что с ней случилось?

— Я правда не знаю. — Его отец оттолкнулся от стены. — Давай не будем говорить об этом, не сегодня. Ты подготовил речь?

— Ну, в общих чертах. — Бен колебался, потирая руки, чтобы немного согреться в прохладе осеннего утра. — Я хочу показать ее Корд, и хотел спросить тебя о ней, папа, — сказал он, поддавшись импульсу. — Тебе не кажется, что она стала… тихой?

— Что ты имеешь в виду?

— Она какая-то отстраненная. Похудела и выглядит грустной.

— Ушел младенческий жирок, разве это плохо? Она прекрасна.

— Да, но она кажется такой грустной. Ты так не думаешь?

Отец покачал головой.

— Нет.

— В самом деле? Не думаешь, что она скучает по Хэмишу?

— Она не ты с Мадс, Бен, дорогой. Она не хочет любви. Я думаю, она наслаждается своим теперешним положением. — Тони бросил камень в реку, и несколько секунд они оба наблюдали, как на серебристой воде расходятся и исчезают круги. — Те слова насчет облачиться в костюм и сбежать от самого себя… Видишь ли, это высшая форма реальности, в которой нет ничего вне сцены — своего рода управляемый сон, и ты полностью в него веришь. — Он прервался. — Не бери в голову.

— Нет, — сказал Бен. — Нет, папа, продолжай. Управляемый сон-ты имеешь в виду, что ты по-настоящему становишься собой, только когда находишься на сцене?

— Я так полагаю. Думаю, с ней происходит примерно то же самое.

— Но, мне кажется, она не очень счастлива.

— Да, да. — Отец, казалось, принимал это как факт — без сожаления. — Боюсь, что так оно и есть.

— Мы такие разные, — сказал Бен. — Я никогда не понимал этого, но это так.

— Да. Вы такие. Больше, чем вы думаете.

Сердце Бена забилось сильнее.

— Я знаю, — сказал он.

Тони оценивающе вгляделся в Бена.

— Знаешь? — сказал он, говоря словно сам с собой.

Внезапно тишина изменилась, словно расстояние между ними наэлектризовалось. Бен прокашлялся, — его захлестнули переживания, накрыло адреналином.

— Я знаю, — сказал он и накрыл своей ладонью руку отца. — Знаю, пап. И знал это много лет.

— Как долго?

— Долгие годы, пап.

А как ты думаешь, почему я убежал той ночью? И почему ты даже не спросил меня об этом?

Бен потер обрубок пальца. Он вспомнил, как Корд, увидев его в больнице, взяла его за руку с черными швами, стягивающими края разорванной кожи, и поцеловала его ладонь. «Я так рада, что ты не умер», — сказала она три раза подряд, ее мягкая щека терлась об его пальцы, а огромные серые глаза, устремленные на него, дрожали от слез. — «Я так рада, Бенни. Кстати, я съела все твои леденцы, я не хотела, но боялась, что они станут липкими, и если ты умрешь, то не захочешь их».

— Как ты узнал?

— Не важно, папа. Это было так давно.

— Разве ты не хочешь знать?…

— Нет, — сказал Бен. — Как ты сам только что сказал, давай не будем говорить об этом, не сегодня.

Тони начал:

— Бен, дорогой, послушай… — Он посмотрел на реку, сверкающую на утреннем солнце. — Я знаю, что облажался. Я всегда хотел лучшего для тебя и продолжал думать, что знаю, как это сделать, пока в один прекрасный момент не понял…

Бен сглотнул, продолжая поглаживать обрубок, и положил другую, «хорошую» руку на колено Тони.

— Папа. Не надо. Я серьезно. Я знаю, ты не хотел причинить мне боль.

— Я не могу себя контролировать, вот в чем проблема.

— Я знаю. — Бен почувствовал прилив раздражения. — Мы все знаем. Но… — Он взглянул на Тони и почувствовал, как что-то изменилось — баланс сил, что-то фундаментальное. — Мне очень важно, чтобы ты понимал, что я не хочу, чтобы это на нас повлияло. Я потратил годы, пытаясь забыть об этом. Не сегодня, хорошо?

Тони слегка улыбнулся.

— Конечно, дорогой. А ты не хочешь поговорить об этом со своей матерью?

— Ни в коем случае. — Бен энергично мотнул головой.

— А как насчет Мадс?

— Я не сказал ей… Пока нет. — Бен поднялся на ноги. — Думаю, это нужно сделать.

Тони кивнул, неожиданно посерьезнев.

— Да. Обязательно. Корд знает?

— Я так не думаю. Но я не разговаривал с ней по душам целую вечность. Странно, — сказал он, снова вернувшись к мыслям о сестре. — Она теперь другой человек. Голос делает ее особенной. Как будто теперь ты должен заботиться о ней, защищать ее. Интересно, откуда это взялось? Мама говорит, что от нее.

Тони взревел от смеха, обнимая колени.

— Дорогой, я очень люблю твою мать, но, когда я впервые услышал ее пение, я чуть не отменил свадьбу. — Он сморщил нос, довольный собой. — Кошачьи кишки, что из людей вытягивали души. Или как там? «Много шума из ничего». В общем, что-то вроде того.

— Овечьи кишки.

— Как-как?

Бен уверенно сказал:

— «Не странно ли, что овечьи кишки вытягивают душу человеку?»[191] Это он про струны лютни, а не про то, что какая-то женщина орет, как кошка, которую потрошат живьем.

— Ты уверен?

Бен хохотнул.

— Абсолютно. Я режиссировал постановку в прошлом году.

— В самом деле?

— Да, пап. В театральном пабе в бристольском порту. Публика восприняла ее довольно тепло.

— Ты на самом деле это сделал? — Отец не мог скрыть изумления.

— Да… Я… — «Я говорил тебе. Я отправлял тебе афишу», — хотел сказать он, но знал, что это бесполезно. Вся его ярость к Тони, которую он копил, холил годами, исчезла — будто панцирь, покрывавший их обоих, наконец раскололся.

Бен смотрел на него, когда они возвращались в Ривер-Уок, старательно избегая встречи с очередным велосипедистом. Профиль в точности, как у Корд, великолепный прямой нос, волевой подбородок, морщинки у глаз, седина в волосах. Увы, теперь он старик.

Тони повернулся и поймал руку Бена.

— Я горжусь тобой, Бен, любимый, — сказал он. — Ты отличный сын. Мой сын.

Ладони его были огрубевшими и холодными, но сами руки оказались неожиданно сильными: Бен вздрогнул, ощутив всю мощь отцовского рукопожатия.

— Спасибо, — сказал он и хотел сказать больше, но в проеме задней двери появилась Корд, затягивая пояс халата на талии.

— Привет, дорогие мои! Прогулка отца и сына перед свадьбой?

— Корд… — Тони поцеловал ее в щеку. — Что-то вроде того. Как ты, дорогая?

— Замечательно, — воскликнула Корд, наматывая локон темных волос на палец. — Кажется, день для свадьбы выдастся отличный, Бен. Пойдем позавтракаем, мама уже встала.

Двое мужчин вошли в кухню, радуясь теплу после обжигающего холода осеннего утра. Алтея сидела за кухонным столом, отщипывая кусочки круассана, отправляя их в рот и одновременно читая какие-то бумаги.

— Привет, — сказала она. — Я поступила экстравагантно и купила нам всем круассаны у «Гарродс». Решила, что нужен особый завтрак. И миссис Берри сказала, что специально зайдет сегодня приготовить тебе яичницу с беконом, Бен. Хочет поцеловать тебя и пожелать удачи. Ты всегда был ее любимцем.

Бен пожал плечами от смущения, обнял мать и сел за стол.

— Странное чувство, не так ли? — спросила Алтея, с улыбкой наливая ему кофе.

Корд прислонилась к буфету, сложив руки, наблюдая за ними.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Бен.

— Знать, что ты сегодня женишься, и при этом мир не сошел с ума. Чувствуешь себя как ребенок в Рождество, уверенный, что вокруг непременно должны порхать ангелы. Или в день рождения.

— Или в день приезда в Боски, когда ждал этого так долго, а на деле — обычная рутина, чистка зубов, завтрак, — добавила Корд, и Бену на секунду показалось, что он услышал ее прежнее «я». Она осеклась. — Ну или что-то в этом роде.

— Именно так, — сказал Бен, улыбаясь ей. — Это именно то, что я чувствую.

— Ну вот мы и вместе, — сказала Алтея, похлопав по сиденью рядом с собой. — Корд, подойди и сядь, дорогая. Давай позавтракаем.

— Я не буду, — сказала Корд. — Ограничусь кофе, спасибо.

Она обхватила подбородок руками. Несмотря на слова отца, Бен все еще полагал, что его сестра слишком худа, ее глаза слишком огромны, темные пухлые синяки под ними слишком велики, а впадины под щеками чересчур выражены.

— Когда мы в последний раз были вместе-я имею в виду нас четверых?

— Не могу припомнить, — ответила Алтея.

Тони поднял голову.

— Не знаю, дорогая.

Бен тоже пожал плечами. Прошло много, слишком много времени, и именно он оказался тем, кто ушел — не убежал, как в детстве, а просто дистанцировался от них, оставив позади великолепие Ривер-Уок и удушающие семейные тайны, чтобы попытаться обрести себя и стать личностью. Да, он бросил их, но все же сегодня, в день своей свадьбы, он снова здесь, и это хорошо, потому что он любил их всех, и, пусть ни один из них не совершенен, все трое находились рядом. Кто тогда мог объяснить ему, что это в последний раз?

Глава 24

15 октября 1987 года

Привет, Дневник Диких Цветов, старина!

Эх, если бы я только знала, писала бы в тебя пореже. Осталось всего десять страниц… Меня пугает мысль закончить дневник, словно что-то неизменное вдруг подойдет к концу. Вопрос в том, куплю ли я новую тетрадку взамен? Буду ли я все еще писать в тебя через двадцать лет, спускаться вниз, чтобы сидеть на ступеньках и строчить, пока все остальные заняты своими делами? Приедем ли мы еще сюда? Станем ли мы играть в «цветы и камни» и будут ли правила все еще висеть в пляжном домике, или же появятся другие игры? Как мы будем выглядеть как семья, как ты думаешь? Как бы я хотела, чтобы ты мог сказать мне. За эти годы я открыла тебе так много секретов, что, по-моему, пришло время получить что-нибудь и от тебя.

Я вышла за него замуж. Теперь я могу называть себя Мадлен Уайлд. Я вышла за него замуж, он был рядом, он все время улыбался мне, и я до сих пор не могу поверить, что все это счастье-мое. Кто-то или что-то отнимет его, я уверена. Мы поженились в прохладной викторианской церкви у парка в Туикенеме-я никогда здесь не бывала, я практически не знала никого из прихожан, и не имела никакого отношения к планированию всего этого. Но мне было все равно. Я вышла за него замуж, а прямо за ним, после того, как я произнесла мои клятвы, стояли Тони и Корд и улыбались мне всю дорогу.

Корд пела для нас. Алтея надела шляпу размером со стол, накрытый для чаепития, цветы и коробочки и всякая всячина облепляли ее со всех сторон и будто переливались через края, и конечно, на следующий день ее фото появилось в «Таймс». Заголовок гласил: «Дикие Цветы бросили букет», и там была фотография Алтеи и Корд, и еще одна, где мы держались под руки с Тони и Беном, только я вполоборота — передаю Энни букет и лицо не разглядеть из-за вуали. Они выбрали именно это фото, потому что я не такая важная птица, как остальные, но моему восторгу нет предела — мысль о том, что мое фото теперь в газете, наводит на меня ужас, даже если никто не знает, что я — это я.

Ах да, Уайлды.

Этот день пришел.

Отныне Дикие Цветы — это мы.

Я пишу это три дня спустя в Боски. Лето, конечно, кончилось, но здесь теплые деньки задерживаются подольше, и мы большую часть времени гуляем по пляжу. Это так странно, находиться здесь только с Беном вдвоем, ощущать, что Боски принадлежит только нам. Странно снова мчаться в пляжный домик, чтобы записать все эти мысли, Дневник. Странно выходить замуж. Мне это не очень понравилось. Я продолжала ловить свое отражение в зеркалах. Я недостаточно хорошо знаю лондонский дом Уайлдов, чтобы понять, как избегать зеркал. И Бен не знает.

Я боюсь смотреть в зеркала, я боюсь увидеть себя, я боюсь того, кто посмотрит на меня оттуда.

Он понимает, что спас меня, но я уверена, что он понимает, насколько я неправильная.

Вчера я напомнила Бену, что не хочу медлить с детьми. Я хочу их, пока молода. Мы все время говорили об этом, когда снова встретились в Бристоле. В тот первый день он пришел ко мне в квартиру, и мы поцеловались и занялись сексом, и мы уже все знали, и, если я напишу больше об этом, то это развеет всю магию нашего секретного особого мира. Но он все узнал тогда, я не побоялась сказать ему, потому что это Бен.

Он сказал:

— Но я думал, что ты собираешься заниматься дизайном космических кораблей и самолетов.

— Я собираюсь строить их, а не заниматься дизайном, — ответила я. — Да, я хочу детей как можно скорее, а потом вернусь к работе. Я хочу, чтобы у них была собака, и большой сад, и каникулы, как у нас. Я хочу, чтобы у них были мамочка и папочка, которые занимаются любимым делом, и чтобы они понимали, как это важно. Я хочу читать им каждый вечер милые сказки о добрых вещах, чтобы они не боялись темноты, чтобы сладко засыпали и им никогда не снились кошмары.

— Кажется, ты все хорошенько продумала, — сказал Бен, а я в тот момент могла думать только о тете Джулз, которая говорила мне, что я просыпаюсь с криками, а еще о девочках в школе, которые не хотели жить со мной в одной комнате, и меня поселили отдельно, что было лучше для них, но мне стало только страшнее. Отец кричал, чтобы я заткнулась, когда я делала так в Бичез, но я просто не могла остановиться. Единственным местом, где я могла спать спокойно, был Боски.

Тетя Джулз прислала телеграмму на свадьбу, и они зачитали ее вслух. Забавно, но никто не знал, кто она такая, ведь там были только друзья Тони и Алтеи. Они принялись бурно обсуждать послание из Австралии, а я подумала о том, что это единственная часть свадьбы, которая имеет для меня значение. Вот эта телеграмма:

Моей дорогой племяннице в ее особый день. Ты заслужила это счастье, а я так долго молилась за него! Хотела бы я оказаться рядом с тобой и Беном, чтобы все отпраздновать, но болезнь держит меня в Австралии. Шлю тебе свою любовь и отпускаю в небо воздушные шарики переполняющей меня радости. Никогда не забывай, что ты золото, и Уайлдам повезло с тобой.

Люблю, скучаю, твоя тетя Джулия Флэтчер.

Конечно, тетя Джулз всегда была полна драматизма и даже писала стихи, и я подумала, что в части с воздушными шариками она немного перестаралась, но все равно было очень приятно. А еще было приятно, что телеграмму зачитал Тони. Правда, он читал ее тихим и полным печали голосом, и все зашумели, и соседи, эти незнакомцы, стали перебивать его, что очень необычно в случае с Тони — кажется, он последний человек, которого захочется перебивать.

Так вот, мы почувствовали вместе с Беном, что оба хотим создать собственную семью и что мы движемся по правильному пути. Я знала, что он мечтал стать отцом, воспитать новое поколение. Мы — не беглецы, не неудачники, не выродки, не последствия чьих-то ошибок. Мы — заботливые люди, которые смогут посвятить себя счастью детей и проследить за тем, чтобы у них было все, абсолютно все, что им нужно.

Февраль 1989

Что ж, Дневник, забавно читать то, что было написано восемнадцать месяцев назад. Один год замужем. (Бумага. Пришло ли время для новой тетради, когда место в этой закончится? Или ты останешься единственной?) Мы не делали ничего, кроме как занимались сексом в медовый месяц. Ну, еще гуляли, пили в «Кок-Армс», забрались на Биллз-Пойнт и ели, как львы. Каждое утро я одевалась и смотрела в окно на грунтовую дорогу, где находится Бичез. Теперь это дом престарелых. Они переименовали его в «Коряги». Иногда видно, как они шаркают по лужайке. Боюсь, это по-прежнему удручающее место.

Ох, все меняется… Сегодня День святого Валентина и наш первый день в нашем новом доме на Примроуз-Хилл. Здесь пять старых комнат и странное скопление запертых дверей. Бен любит дорогу. Ему нравится район. Я ничего не знаю ни о том ни о другом и поэтому надеюсь, что это будет приключение.

Я все время вспоминаю наш медовый месяц. Мы были счастливы. И я вдруг задумалась: нет ли в этом влияния места? Какой-то темной магии, которая заставляла нас хотеть этого вновь и вновь. На крыльце, где мы сидели, пока в небе не зажигались звезды. В гостиной — где витали призраки прошлых летних дней, пока мы обнимались на крохотном диване желтого шелка — том самом, где так любили развалиться в детстве, с разбитыми коленками и загорелыми руками, и смотреть Эшес[192] или старые вестерны. Где теперь мы были мужем и женой и пытались создать собственную семью. Мы делали это, и иногда я чувствовала себя странно — будто бы вышедшей из собственного тела, взирающей на все со стороны и размышляющей, не чувствует ли Бен себя так же, как и я. Тишину, кроме нас, нарушали только звуки волн и ветра и голубей, зовущих друг друга.

«Мы начнем с чистого листа», сказали мы себе, когда медовый месяц начался. Я не сомневалась, что, когда мы соберем вещи и вернемся в Бристоль, ребенок уже будет расти у меня в животе. Мы всегда думали, что дети будут зачаты здесь, Дневник, — в месте, где мы впервые встретились. Где я обрела мою семью. Где ты спас меня, Бен, и где они меня спасли…

Но вот прошло уже восемнадцать месяцев, а детей у нас по-прежнему нет.

15 августа 1990 года

Я всегда начинаю словами о том, как много времени прошло с тех пор, как я последний раз в тебя писала. Что ж, место кончается, Дневник. И когда я оглядываюсь назад с твоей помощью, туда, где все это началось, мое сердце болит. Ты — как мой ребенок, Дневник, и я так же аккуратно заворачиваю тебя, чтобы уберечь от вреда. Ты мой единственный ребенок…

Сегодня звонили из лаборатории.

Они прислали мне результаты теста. Энни сказала не говорить никому-ее могут уволить за то, что делала тест для подруги. Я сказала, ну, они не могут этого сделать, мы не друзья. Я попыталась пошутить об этом. Трудно обсуждать такое, когда ты в Боски, здесь, в коридоре, где всегда кто-то может подслушать. Я не думаю, что Тони есть до этого дело, но Алтея — мастер вести себя бесшумно, и Бен должен заподозрить, что что-то не так, верно?

Скажу ли я Бену, Дневник? Хотела бы я, чтобы ты мог решить за меня. Я думала, что хорошо знаю его, ноэто ожидание, это непонимание просто невыносимо. Для нас обоих: я привыкла к тому, что наука может объяснить то, что мне непонятно, и он привык действовать, «режиссировать» свое будущее. Так что никто из нас не может взять в толк, что происходит.

Хотя, если начистоту, Бен более чем когда-либо убежден, что это случится. Он такой с тех пор, как мы принимаем эти новые таблетки — с тех пор, как актриса из его нового фильма втянула его во всю эту чушь. Ты идешь к китайскому травнику на Уилсден-Грин[193], и она отсылает тебя назад с огромным пакетом странно пахнущих трав. Все эти женщины в комнате ожидания — чтобы ты не теряла надежды. Ведь вдруг это правда выход-кто знает? Ты смотришь на женщин, но те прячут глаза — ни одна из них не хочет признавать, почему она здесь. Ответ известен — она сломана, не работает должным образом, потому что не способна родить ребенка.

Итак, ты платишь 50 фунтов за этот пакет трав. Ты варишь из них огромную кастрюлю отвара и пьешь его, и это заставляет ребенка прийти — опля! Бен в этом убежден. Ох, Бен. Иногда я хочу, чтобы ты Я делаю это для него, но я не верю в это сама. Мне бы радоваться, что он не трахается на стороне, как Тони, но крошечная часть меня начала желать, чтобы он трахался, вместо того чтобы заставлять меня пить это мерзкое пойло каждое утро.

Иногда, когда он касается меня, я хочу кричать. И когда он гладит мой живот и нашептывает мне в ухо, что однажды в нем появится ребеночек… Теперь меня просто тошнит от этого, вот и все. Он из тех, кто не пойдет на ЭКО и не будет рассматривать донорство спермы, он хочет провернуть все естественно и даже слышать не хочет о том, что что-то может пойти не так. А уж подумать, что дело в нем самом… Забавно: он не будет говорить об этом, но он заставит меня проделать всю работу за двоих. Он хочет, чтобы все вещи были отсортированы, отмечены галочками, как в анкете. О, Бен, я думала, что ты идеален, но это, конечно, не так.

Вот почему я стала действовать за его спиной. Потому что я должна знать. Я не могу больше ждать.

Я ведь не так много прошу, верно, Дневник? Я просто хочу сидеть здесь, на крыльце, с моими детьми. Кормить их обычной едой — макаронами, сыром, супом, вышивать имена на их одежде, читать им сказки. И я буду делать это отлично. Я буду делать это лучше, чем Алтея, которая потратила все их детство на коктейли и флирт с Саймоном и Берти. Это ужасно, это очень плохо. Прости, Дневник. Прости, прости, прости.

Но так нечестно.

Я должна создать семью, я не могу жить так, как живу сейчас.

Каждый месяц думать, что моя грудь болит больше, чем обычно, и обнаруживать, что это просто ПМС. Каждый месяц измерять температуру, как требуют того женские журналы, и деловито выбирать, когда самое подходящее время сделать это. Что совсем сексуально, надо сказать. Каждый месяц на две недели завязывать с алкоголем, чтобы люди удивленно поднимали брови и невзначай бросали: «Не будешь вино, Мадлен? Ну хорошо».

Как бы я хотела, чтобы рядом был кто-то, с кем я могла бы поговорить — кроме тебя, Дневник. Ненавижу жить в Лондоне.

Мы живем в Примроуз-Хилл, потому что так решил Бен. Мы живем там два года, и я до сих пор не уверена, что знаю хотя бы одного человека на нашей улице. Бен всегда в отъезде: сначала он снимал ирландское кино, а теперь в Лос-Анджелесе делает этот идиотский фильм о роботах. Так что я все время одна. Я к этому привыкла, но я скучаю по Бристолю. В Бристоле у нас были его друзья-актеры и режиссеры, друзья из моей лаборатории, и я знаю этот город со школы. И я вспоминала тетю Джулз. Я хотела бы общаться с ней больше. Я недостаточно часто ей звоню.

Работа скучная. Я не хочу работать на «Глаксо»[194], не люблю ездить в Брентфорд каждый день и бродить по парку в свой обеденный перерыв. Я хочу решать задачи, разгадывать загадки, изучать болезни. А не делать богатых еще богаче.

И как только я стала такой? Вот что забавно. Все мечты, которые я лелеяла на заре нашей совместной жизни, никуда не исчезли, но теперь они поблекли, измельчали и не приносят ничего, кроме грусти. Теперь я их ненавижу.

Так что хотелось бы мне с кем-нибудь поговорить. И мы в Боски, замечательно снова быть здесь, но я никак не могу расслабиться. А расслабляться нужно — это помогает, вместе с чаем из диких трав, отдыхом с голыми ногами и приемом витаминов. (Снова от какого-то доктора из Лос-Анджелеса, которого на этот раз ему посоветовал сценарист его нового глупого фильма. Ненавижу жителей Лос-Анджелеса. Я знала, что это случится — и вот, случилось.) Расслабляться необходимо — потому что у расслабленных рождаются дети.

По крайней мере так говорят. Расслабься. Успокойся. Не занимайся аэробикой, не принимай горячие ванны, не ешь то, не пей это — но прежде всего — расслабься.

И знаешь что? В ответ мне просто хочется орать. ОРАТЬ НА НИХ. Я ни разу в своей жизни не была расслабленным человеком!!! Я была слишком занята, оглядываясь по сторонам, наблюдая, вычисляя, что будет дальше и что я могу предпринять, чтобы защитить себя до того, как мир полетит в тартарары.

Мне было шесть, когда я впервые увидела Корделию и Бенедикта — они играли на пляже, когда я убежала. Я никогда не рассказывала им об этом. Я сидела на ступеньках чьего-то пляжного домика и наблюдала за ними, как мне казалось, часами напролет. Они играли в «волны» — мы часто играли в эту игру в те годы. (Ты должен уклоняться от волн. Вот и все.) Я тренировалась, пока их не было. Просто на случай, если они заметят меня и захотят со мной поиграть. Просто, чтобы быть во всеоружии. Наготове. Я всегда была наготове. И сейчас тоже. Но ничего не происходит.

Забавно, но я и сейчас чувствую себя одиноко. Бен так занят своим сценарием и продолжает то и дело бегать вниз, отправлять факсы продюсеру в Лос-Анджелес. Аппарат жужжит и медленно выплевывает бумагу, пищит и угрожает. Завтра должна приехать Корд…

Может, мне стоит рассказать ей. Я должна хотя бы попробовать. Если не сделать этого, я просто сойду с ума или взорвусь — все эти мысли, бьющиеся внутри, так желающие быть высказанными, — это хуже, чем когда-либо, Дневник. Но у меня все еще осталась моя старая привычка расспрашивать их всех, и особенно ее, и ее это жутко раздражает, и я это вижу, когда интересуюсь, не собирается ли она снова сыграть Дидону, или подробно расспрашиваю о партитуре, или о пении с Томасом Алленом[195], или о том, каково это — повстречать Королеву. Я не знаю ничего об этих вещах. Но я всегда собираю их заранее и прячу на потом, как белочка, запасающая орехи.

«Не нужно заискивать, Мадс, — сказала она мне как-то. — Мы теперь семья, поэтому не стоит передо мной пресмыкаться». От этих слов мне стало ужасно обидно, но я все равно ничего не могу с собой поделать. Мне нужно знать. Раньше я думала, что она не понимает, как ранит меня своими необдуманными и резкими словами. Но теперь вижу — она все прекрасно понимает. Также я знаю, что она видит меня насквозь — видит, что я сломана и не подлежу ремонту. Испорченный товар — мамаша, что тогда так посмотрела на меня на пляже, была права.

Господи, как безумно все это звучит!

Поговорить с Алтеей я тоже не могу. Я обожаю ее, но она, как красивая картинка на стене: приятно смотреть, но невозможно поговорить по душам. Она чокнутая, правда, часами смотрит на себя в зеркало или валяется в качелях на крыльце, репетируя акцент — этой осенью она играет в «Стеклянном зверинце»[196]и большую часть времени проводит, репетируя с Тони. Он испуган, я знаю, потому что она хороша. Он снова играет Гамлета, играет свою первую лучшую роль. В его-то возрасте. Я не перестаю думать, что это странное занятие, но… Ставит он его тоже сам.

Может, стоит поговорить с Тони? Да, я люблю его, но не могу на сто процентов положиться на него в делах такого сорта. «Привет, Тони, милый. Я? О, все отлично, спасибо. Сегодня я говорила с Энни из Имперского колледжа. Она подтвердила, что у меня эрозия шейки матки, но это только часть того, что со мной не так. Видишь ли, куда более актуальная проблема — это сперма Бена. (Собранная в презерватив, когда он хотел секса, а я сказала ему, что переживаю из-за молочницы — да-да, я очень хитрая, когда нужно, Корд абсолютно права.) Их ненормально мало, как говорит Энни, и подвижность и морфология тоже оставляют желать лучшего. Короче говоря, сейчас нет никаких шансов, что мы зачнем естественным путем… Ну да ладно, что мы все обо мне… Как дела на репетициях?»

Тем не менее завтра приезжает Корд, и мы снова будем вместе, все втроем, целых три недели. Я должна заставить себя поверить в то, о чем так мечтаю в глубине души: все снова будет так, как раньше. Ей нужен отдых, я точно знаю. А Алтее и Тони нужно учить свои реплики, так что у нас есть все шансы отдохнуть. И кто знает — может, мы с Беном все еще сумеем зачать ребенка? Я, конечно, видела анализы и понимаю, что они далеки от идеальных, но воля к победе может сдвинуть горы. Мы все еще можем завести ребенка, просто нам будет тяжелее. Но это должно произойти. Я сделаю все, чтобы это произошло.

17 августа 1990

Ужасные новости с другого конца планеты, Дневник. Тетя Джулз умерла.

Ее больше нет.

Мертва.

Упала в саду, разбита ее голова. Рифма.

Она чувствовала себя хорошо, а на следующий день внезапно умерла в машине «Скорой помощи». Ей было всего шестьдесят, и, знаешь, я всегда думала, что она вернется и я снова буду ее семьей. Буду присматривать за ней. Она бы помогала мне ухаживать за детьми — так, как когда-то ухаживала за мной. Мы говорили об этом. Было бы здорово заботиться о ней и снова обрести свой кусочек семьи.

Странно думать, что я ее никогда не увижу. Похороны уже прошли-говорят, церковь была битком набита, и ее пес Шмитти тоже пришел, с черным бантом на шее. Он завывал во время гимнов-Джулз учила его петь, играла на пианино, когда мы болтали, и он подвывал. О, тетя Джулз! Она была не такой, как другие, в ней жил мятежный дух. Ей было все равно, что думают другие. Правда…

У нее были вьющиеся волосы, щель между передними зубами и розовые щеки. Она была худышкой и ни минуты не сидела не месте, писала разгневанные письма, ходила по делам, устраивала рейды на сорняки в саду.

Она любила Австралию и ненавидела Англию. Она читала «Оз»[197]и «Прайват Ай»[198]и не доверяла правительствам. Она писала стихи, и у нее был прекрасный сад. Я сохранила ее фото в саду-она в розовом и бирюзовом, как и ее цветы.

Я должна была встретиться с ней. Встретиться, а не гнить здесь, каждый месяц из кожи вон вылезая из-за каждого малейшего шанса на зачатие. Я должна была снова с ней увидеться.

20 августа 1990

В завещании тети Джулз есть одна необычная вещь. Я — единственный бенефициар, хотя это не то, что меня беспокоит.

«Моей дорогой племяннице Мадлен Флэтчер я оставляю свое имение. С единственным указанием, что она должна меньше переживать и больше есть».

И далее:

«Я хочу, чтобы после моей смерти сэр Энтони Уайлд (если он пожелает выполнить эту просьбу) рассеял мой пепел на пляже в бухте Уорт на острове Пурбек в Дорсете. Пусть он сделает это в память о тех летних днях, которые мы провели вместе. Также прошу его зачитать известный ему стих из „Бури“, который он декламировал давным-давно, в один из первых наших вечеров. Теперь окончен праздник.

(Ведь это был праздник, верно?)

Пожалуйста, сообщите ему о моем желании и примите извинения, если он откажется выполнять мою просьбу».

Тетя Джулз и Тони? Похоже, что так. Я помню, как после нашей свадьбы Бен сказал, что Тони намекнул ему на что-то подобное, но я не обратила внимания, так как была слишком занята церемонией и связанной с нею чушью. Милый Тони. Милая Джулз. Интересно, что случилось? Я действительно вижу их вместе, хотя они такие разные. У них есть интерес к жизни… Был интерес.

Дорогая тетя Джулз, как же я по тебе скучаю! Что-то умерло во мне вместе с тобой. Что-то, чего нельзя вернуть.

Я попрошу Тони сегодня-и сегодня тот день и время, когда Бену нужно исполнить свой долг.

Глава 25

Дорсет, июль 1943 года

Он протащил свой чемодан по пыльной улице, а потом — через знакомый красивый маленький лужок, где дикие цветы усердно кивали головками: там росли и ярко-желтый крестовник, и оранжевые и красные маки, и голубая, как глаза младенца, скабиоза — тетя Дина называла их «подушечками для иголок», поэтому Энт не знал их официальных имен. Он провел в дороге уже двадцать четыре часа и начинал сомневаться, сможет ли вообще когда-нибудь добраться до дома, но вот наконец-то оказался здесь после многих и многих месяцев тоски по любимому месту. Небо было бледно-голубым, как цветок барвинка, ласточки кружили над его головой. С места, где стоял Энт, бетонные «зубы дракона» на берегу были не видны, а море напоминало о себе лишь шелестом волн внизу. Ветер играл в траве. Вместо того чтобы войти в дом с улицы, Энт поспешно поднял чемодан по ступеням крыльца, надеясь удивить тетю Дину — вот она, возится с чем-то на кухне. Он поднял руку, чтобы постучать во французское окно, но неожиданно остановился и огляделся. Что-то было не так.

Теперь он увидел, что крыльцо покрывает грязь — птичий помет вперемешку с крысиным, если он не ошибался, и оно сплошь завалено растерзанными книгами с вывернутыми корешками. У одной были даже вырваны страницы: их прибило ветром ко всем четырем углам деревянных перил.

Желтые розы, густо обвивавшие одну из стен Боски, тоже исчезли — их срезали начисто. Все, что от них осталось, — жесткая щетина коричневых обрубков у основания дома, из-за чего тот теперь казался голым, открытым всем ветрам.

Дина напевала, двигаясь странными мелкими движениями, так не похожими на ее обычную экспансивность. Она взяла цилиндрический кусок мрамора из деревянной коробки, завернула его в муслин[199], положила в другую коробку на полу и прошептала что-то, улыбаясь сама себе. Он пристально посмотрел на нее, внезапно и необъяснимо почувствовав себя не в состоянии оповестить ее о своем присутствии. Потом она подняла глаза, выражение ее лица изменилось, и Энт испугался, сам не зная почему.

— Никого не было здесь целую вечность, и я ужасно заленилась, — сказала Дина виноватым голосом, будто пыталась объясниться по поводу немытой посуды, несвежего воздуха, ссохшихся трупиков цветов в вазе на буфете. — Я потеряла счет времени, дорогой Энт — мне следовало откормить к твоему приезду теленка, да и чай закончился. — Она нервно рассмеялась. — С едой сейчас ужасная напряженка. Я пыталась разводить цыплят, но они прожили всего несколько дней, а потом их сожрали лисы. Если это были лисы. — Она непонимающе посмотрела по сторонам и плотнее закуталась в павлинье кимоно. Моль уже хорошо поработала над ним: огромные проплешины сияли тут и там. — Положу его в твоей комнате. — Она взяла за ручку чемодан и потянула его по полу, прочерчивая на паркете длинную царапину.

— Тетя Дина!.. Осторожнее! — выкрикнул он предостерегающе.

— Что?

— Пол.

— Не ворчи, как старая дева, Энт, это моя работа, — ответила она неожиданно резко.

Энт очень устал. Он приехал из Лондона, куда вместе с двумя школьными друзьями ездил смотреть «Веселое привидение»[200], подарок на день рождения одному из них, Кэмпбеллу. За сутки он сменил шесть поездов, большую часть которых приходилось ждать больше часа. Последний поезд, в котором они ехали, более получаса простоял на путях у Саутгемптона в ожидании сигнала, разрешающего тронуться в путь. Все это время Энт был зажат между группой грубоватых женщин-вояк, которые пытались флиртовать с ним, отчего ему было ужасно неудобно — к тому же он не понимал большую часть их шуток, — и зловеще выглядящей семейной парой: муж и жена выглядели одинаковыми, словно близнецы, и одолевали его расспросами о том, куда он держит путь и точно ли с ним все в порядке. Он не был уверен в себе в достаточной степени, чтобы иметь дело и с первыми, и со вторыми, и вконец измучил себя попытками интерпретировать поведение других людей.

Спектакль оказался великолепным, а Маргарет Рутерфорд — ужасно смешной. Но вернуться в Лондон — увидеть его в руинах, уловить напускное веселье и жуткое спокойствие, царящие в городе теперь, когда бомбардировки наконец-то почти прекратились, — оказалось более чем странно: он был обеспокоен до глубины души. Теперь Энтони понял, как чудовищно много времени прошло и как сильно все изменилось. Его одноклассники, Кэмпбелл, хоть сколько-нибудь достойный человек, и идиот по имени Бэйли, пошли в аптеку и купили презервативы-он отправился с ними и купил один сам, потому что они дразнили его за то, что он ничего не купил, тыкали кулаками в плечо, хохотали и ерошили его волосы. Именно это он просто ненавидел в школе, — грубость, жестокость. Он никогда бы не рассказал никому из них о Джулии и подозревал, из-за осторожного, полувопросительного бахвальства, с которыми они себя вели, что никто из его одноклассников не имел опыта общения с девочками (то, что Элвуд, который жил в замке, однажды заставил горничную поцеловать его, вряд ли могло считаться). Что касается Камдена, туда он так и не вернулся — как бы он объяснил эту поездку своим одноклассникам? Да и что там осталось, кроме призраков и аккуратной, словно щербинка в детской улыбке, щели в плотном ряду домов?

— Могу я взять стакан воды? — смущенно позвал он тетю, двинувшись по направлению к кухне. Муха недовольно жужжала между складками кухонных штор.

— Прости, — сказала Дина, снова появляясь на кухне. — Я была немного занята. Хотела привести все в порядок к твоему приезду, милый Энт. Но не удалось.

— Удалось, — вяло возразил он, оглядывая грязную кухню с наглухо зашторенными окнами, разбросанными тут и там огрызками и многодневной коллекцией немытых тарелок. — С вами… у вас все нормально?

— Лучше всех! Привожу дом в порядок — словом и делом… — Она смотрела на него почти голодными глазами. — Господи, я так по тебе скучала! Как же ты вырос! Я едва тебя узнаю, милый. Едва-едва.

На новый год школу эвакуировали в Озерный край[201], и он не смог вернуться домой. От Лондона до Дорсета был целый день пути, но из Дорсета в Уиндермир[202] приходилось добираться даже дольше.

«Конечно, я изменился. Вы ведь отослали меня отсюда», — хотел сказать он, но промолчал, почувствовав, как что-то теплое и вибрирующее коснулось его ноги.

— Чистюля! — Он подхватил пушистый, неуклюжий комочек на руки, и тот заурчал еще усерднее, тыкаясь мордочкой в его руки. — Чистю-ю-юля! — Тони прижался носом к мягкому месту между ее разодранными ушами. — Как ты выросла.

— Она составляла мне компанию. Хорошая девочка. Спит в огромном шкафу в твоей комнате.

Энт аккуратно опустил кошку на пол, и она тут же запрыгнула в коробку старых книг и уселась, глядя на него немигающими глазами бутылочного цвета.

— Как Дафна? — спросил он без промедления.

— Откуда мне знать? Энт, дорогой, я не видела ее уже сто лет, с тех пор, как она бросила нас в прошлом году.

— Я подумал, вы могли что-то слышать о ней.

Она смотрела на него, ссутулив худые плечи. Волосы, которые Дафна так коротко обрезала прошлым летом, теперь опустились уже ниже плеч. Они стали еще седее и еще растрепаннее, чем когда-либо, и она не зачесала их вверх, как делала раньше, так что они висели жидкими космами вокруг ее лица. Но ее зеленые глаза сверкнули, как только она сказала:

— Я не хочу знать о ней. Я тебе и так могу сказать, чем она занимается, милый Энт. Она развлекается. Танцует. Ищет, кто купит ей ужин. Ты же знаешь Дафну. Она и дороги не перейдет, если не видит выгоды для себя, зато ради вечеринки готова океан переплыть. Ах да! Я обязательно должна тебя накормить! — Она устроилась у кухонного стола и принялась неуклюже резать хлеб толстыми ломтями. — Мы перекусим тостами с маслом и чаем — у меня есть настоящий чай — преподобный принес.

— Старый-добрый преподобный, — сказал Энт.

— О, он приятнейший мужчина и отличный друг! И, редкостное везение, Энт, у нас есть несколько слив, которые он притащил утром из своего сада. У нас будет настоящий пир! А потом… — ага! — Она хлопнула в ладоши. — Как насчет пары партий в маджонг?

Он довольно кивнул, и их взгляды встретились:

— Звучит отлично!

Ее глаза засияли, и она снова стала той самой Диной — Диной, живущей моментом. На какое-то мгновение Энт даже поверил, что все еще может быть по-прежнему хорошо.

Они сидели на кухне и допивали чай. Усыпляющее тепло стелилось вокруг, а дневное солнце дарило деревянной кухне свои золотые лучи. Ярко-розовые и бархатно-красные георгины медленно умирали в вазе, сгибаясь под собственным весом и разбрасывая пыльцу по липкому столу. Энт неожиданно заметил, что бардак не доставляет ему неудовольствия. Он улыбался, глядя из окна на пляж и на небеса, а когда смотрел на свою двоюродную бабушку, та улыбалась в ответ.

Дина вытерла глаза рукавом кимоно:

— Я хочу поговорить с тобой кое о чем, милый Энт.

Она встала и распахнула французские окна.

— Так-то лучше. Свежий воздух.

— Что такое, тетя Ди? Хотите проверить, в какой еще игре я вас разгромлю? «Счастливые семьи» — вот там…

Она засмеялась, поколебалась секунду, посмотрев на море, а затем снова взглянула на него.

— Ох-хо, спасибо, милый. Слушай, Энт. Я боюсь, это довольно серьезно. — Тетя Дина прочистила горло. — Помнишь, я рассказывала тебе о моем отце? Твоем прадеде? Он купил этот дом в подарок моей матери.

— Да, помню.

— Он был азартным игроком, я упоминала это?

— Да, упоминала.

— Хорошо. Не забывай об этом, милый мальчик. — Внезапно она взяла его за руку. — Ох, Энт. Он играл, он победил, он купил этот дом, а потом играл снова и проиграл. Потерял все. И это его уничтожило. Так вот, я дала клятву в храме богини Иштар. Я стояла там, воздев руки, и это было ужасно драматично. Я сказала: «Я никогда не стану такой, как он». — Она поднялась. — А потом я ее не сдержала. Я же его дочь, в конце концов. Я играла, Энт. И мы потеряли все.

Энт не понял.

— Вы потеряли дом?

— Не дом. Пока еще нет. Это и есть то, о чем я хотела с тобой поговорить.

Она встала и медленно проковыляла к серванту, будто была хромоногой или страдала от сильной боли. Из серванта она достала несколько бумаг.

— Энт, дорогой, я бы хотела, чтобы ты подписал их. Я получила их от мистера Хилла. В любом случае это место и так бы перешло к тебе, но, если ты подпишешь, все точно будет в порядке. — Она пробормотала что-то еще, но он не расслышал. — Все будет в порядке.

Энт подошел к ней, взял у нее бумаги и, положив их на кухонный стол, бегло взглянул на текст.

— «Право собственности». «Передача имущества». Я не понимаю…

— Я передаю тебе Боски, — сказала она, подняв голову. В ее глазах горела решимость. — Только так они не смогут отобрать его у меня.

— Кто — «они»? — спросил он, чувствуя нарастающее тошнотворное беспокойство.

— О, люди, которые хотят меня уничтожить. Она вернулась за этим, — сказала она медленно. — Не смогла найти. Хотя все это было у нее под носом, болталось тут все это время. Точнее, над ее носом.

— Тетя Дина…

Она протянула к нему дрожащую руку:

— Он твой. Теперь у тебя всегда что-то будет. Не важно, что произойдет. Не важно, что они попытаются сделать.

И она подтолкнула к нему толстую стопку бумаг.

— Ох, — сказал Энт, пожимая плечами и чувствуя себя все более неуютно при виде официозных слов и огромной печати в конце письма. — Тетя Дина, давайте не будем пока об этом беспокоиться. Вы поставьте чайник, а я пойду надену свои старые брюки. Почему бы нам не прогуляться, не обсудить наши планы на лето?…

Дина шлепнула по стопке бумаг перед ним.

— Нет, пожалуйста, дорогой. Вот, — сказала она, найдя нужную страницу и расправив ее ладонью. — Подпиши здесь, и тогда все будет сделано, и никто не сможет ничего изменить.

— Но это ваш дом, а не мой.

— Пожалуйста, — повторила она настойчиво. — Дорогой Энт, для меня. Сделай это для меня…

Она смотрела, как он нетвердой рукой нацарапал свое имя рядом с поставленным черными чернилами крестиком, а затем тяжело вздохнул.

— Замечательно, — сказала она и улыбнулась ему, подняв плечи и опустив их, словно освобождая себя от большого веса. — Вот и все!

Энт вернул ей авторучку.

— Хотел бы я этого не делать.

— Ничего не изменится, — сказала она, встала и положила пачку бумаг на сервант. — Совсем ничего, дорогой. Это место по-прежнему будет моим домом для всех намерений и целей, но если они придут за мной или попытаются отнять его…

— Кто захочет отобрать его у тебя?

Она слабо улыбнулась и почесала нос.

— Никто! Это просто болтовня, предосторожность. Но что, если мне придется уехать, а тебе-остаться здесь? Тогда это место твое. Дом и все, что внутри. Мы просто продолжим жить как обычно. Ты понимаешь?

Нет, он не понимал и не собирался, не сейчас, но все равно кивнул, а потом во французском окне замаячило чье-то лицо, и он подпрыгнул от неожиданности.

— Ага, — сказала Дина с удовлетворением в голосе. — Она говорила, что зайдет. Входи, милая! Он здесь!

Деликатно постукивая в окно и улыбаясь широкой улыбкой, за окном стояла Джулия. Увидев ее, Энт покраснел, а бесстыдные мысли, которые не оставляли его с прошлого лета, нахлынули снова. Она грохотала металлической рамой двери, пытаясь открыть, ее кудри колыхались вокруг головы, и, видя, что все усилия Джулии не дают результата, Энт поднялся помочь ей. Он потянул за тяжелую холодную ручку, окно наконец-то распахнулось, и Джулия ввалилась в гостиную и упала бы, если бы не схватилась за руку Энта.

— О, большое спасибо, — повиснув всем телом у него на руке, улыбнулась она, а глаза ее заблестели восторгом.

Энт улыбнулся в ответ. Кожа Джулии была загорелой, а завязки купального костюма, который был ей уже явно мал, глубоко врезались в пухлую, золотистого цвета плоть. Он пытался не пялиться на ее грудь. С прошлого года Джулия подросла, стала выше, чем раньше, и ее грудь тоже увеличилась. Ее тонкие, сильные пальцы сжимали его руку, а на щеках и носу он заметил россыпь веснушек.

— Привет, Джулия! — сказал он, и она чуть сильнее сжала его руку.

— Привет… — сказала она своим низким, чистым, полным смеха голосом. — Привет, старина Энт!

— Джулия появлялась здесь почти каждый день — спрашивала, когда ты приедешь, — сказала Дина, и девушка согласно кивнула, ничуть не растерявшись. Энт вспомнил, что именно это ему в ней и нравилось — она никогда не была высокомерной и не пыталась изображать безразличие.

— Мы закончили учиться десять дней назад и сразу вернулись, и Йен уже успел довести отца почти до безумия. Мне было так скучно, пока я ждала тебя, Энт, — сказала она, и он почувствовал запах соли, смешанный со слабой сладостью ее собственного аромата. — Мы пропустили все веселье. Ты слышал про истребители, упавшие у Смэдмора[203] в мае? — Она повернулась к Дине. — Вы ведь видели их, мисс Уайлд?

— Да, — сказала Дина уклончиво. — Ужасно.

Она взяла старый, украшенный позолотой книжный том и принялась что-то искать в нем. Энт видел только изображения гробниц, уложенных рядами скелетов, золотых головных уборов-блеск фотографий озарял полумрак комнаты.

— Ты подстриглась, — сказал Энт Джулии, касаясь копны ее кудрявых волос. — Тебе очень идет.

— Сходите на улицу, — сказала им тетя Дина, подняв глаза. — Почему бы вам не прогуляться у «зубов дракона»? Ты, должно быть, уже умираешь без свежего воздуха, Энт, — все в поездах и поездах. Да, остерегайтесь колючей проволоки — они переместили ее часть, и возможен неприятный сюрприз, если вы не будете осторожны. И я знаю, что это не нужно говорить, но не ходите на пляж. Они эвакуировали всех в Шелл-Бэй, представляете? Джо видел, как они таскали бетон на днях. Большие армейские шишки лично осматривают залив. Там что-то происходит, я в этом уверена.

Она постучала по носу[204], и Энт кивнул, хоть и не был уверен, говорит она правду или нет.

— Может, они скоро придут и за нами, — сказала она. — Скажут, что пора уходить.

— О, мисс Уайлд, я уверена, что они этого не сделают, — возразила Джулия. Она посмотрела на Энта. — Ну что? Пойдем?

Он не хотел оставлять Дину одну, но понял, что не может находиться в душном, грязном, жарком доме, который был теперь его домом, ни минутой дольше.

Он кивнул.

— Увидимся позднее, тетя Ди, — сказал Энт тете, взяв пиджак. — Мы ненадолго.

— Не торопитесь, все в порядке, — ответила она нараспев, встала и снова принялась исследовать коробки, вынимая и убирая что-то. — Не бойся, Энт, ничего не бойся.

Глава 26

Он не потерял девственность c Джулией ни в тот вечер, ни на следующий. Это произошло несколькими днями позже, после заката. Энт провел в бухте Уорт уже пять дней, пытаясь снова обвыкнуться с жизнью в обществе Дины. Дни стояли ясные и жаркие, на море — штиль, небо плотно усеивали звезды, а над Ла-Маншем можно было разглядеть Млечный путь, яркий, как никогда, благодаря светомаскировке. Пройдет много лет, и Тони будет выходить на крыльцо теплыми безоблачными ночами, пытаясь, как в те дни, увидеть бледный водоворот бесчисленных звезд — но так ничего и не увидит.

Они сделали это среди песков и «зубов дракона» высоко у Биллз-Пойнт. Джулия оценила наличие у него презерватива, а он так отчаянно, почти дико, желал ее, что оба решили — время пришло.

То, что они делали, казалось им вполне естественным занятием в мире, где берег был загроможден бетонными столбами и противотанковыми ежами, где самолеты обстреливали пески, а опасность была повсюду. Они не думали, что это неправильно, они слишком молоды или кого-то обманывают. Это было так же естественно для них обоих, как поцелуи.

Когда все закончилось и он все еще был внутри ее, тяжело дыша и боясь потерять сознание, она начала хихикать, а потом, откинув голову назад так, что локоны заструились по песку, расхохоталась в полный голос, сверкая маленькими белыми зубками в сгущающемся мраке.

— Почему ты смеешься? — спросил он ее.

— Даже не знаю. Потому что сделала это с тобой. Ты просто святой, Энт, и, похоже, понятия об этом не имеешь. Невероятно.

— О чем?

Она приподнялась, чтобы он выскользнул из нее, натянула трусики и снова к нему прижалась. Он погладил ее веснушчатые предплечья.

— Если бы у тебя был выбор получше, ты не выбрал бы меня, — тихо проговорила она ему в грудь. — Но я бы всегда выбрала тебя.

Он почувствовал кончики ее сосков, снова отвердевшие, ее колотящееся сердце и крепче прижал ее к себе.

— Что за глупости, Джулия! Не говори так. В конце концов, мы вместе, и это все, что имеет значение.

— Да, — согласилась она и медленно закрыла глаза. — Вместе против всего мира. Нацистов. Отца.

— И школы.

— И школы. И эгоизма. И мелочности. За общее благо! — Джулия села, и он понял, что сейчас она снова начнет говорить о равенстве — она просто зациклилась на равенстве и идее несправедливого обращения с женщинами.

— Нам обязательно нужно бороться сообща! Знаешь, у мисс Брайт есть подруга, работающая на заводе по производству боеприпасов в Ливерпуле. Она кладет серу в снаряды, отчего ее лицо и руки стали ярко-желтыми и ее называют канарейкой, но она любит работать, по-настоящему, она дома раньше ничем не занималась, кроме уборки и готовки для своего мужа, который вдобавок сам сидит дома и ничего не делает. Так вот, она любит свое дело, но в ту минуту, как война закончится, она потеряет свою работу — вот увидишь. Мужчины захотят все вернуть, они всегда хотят всего для себя — власти, денег, и удерживают женщин в рабском положении. Когда ты выходишь замуж, тебя заставляют увольняться? Ты можешь себе это представить, Энт? — Теперь она в прямом смысле потрясала в его сторону кулаком. — Эти ужасные журналы, «Вуман» и прочие, рассказывают девочкам разные глупости — что им нужно носить чулки, отращивать волосы и делать другие бесполезные вещи, которые мужчины ни за что делать не будут. Женщины же — просто объекты!.. — Энт кивнул, и она вдруг замолчала, рассматривая его сквозь ресницы. — Кстати, об объектах… Ты теперь ужасно красив, знаешь?

— Теперь!

— Ты понимаешь, что я имею в виду. Ты был мальчишкой, когда мы встретились. А сейчас нет. Сейчас ты ловелас. Кумир. Любимец женщин. Кстати говоря, как актерство?

— В прошлом семестре играл роль слуги в «Антонии и Клеопатре».

Он не рассказывал никому в школе, что ему нравится играть. Его выбрали на роль солдата в итоговом спектакле года из-за высокого роста.

— Вступил в стан гомиков, Уайлд? — осведомился Джонсон, увидев его в костюме римского солдата, стоящего в очереди, чтобы войти в бальный зал старого особняка на берегу озера Уиндермир, куда они были эвакуированы.

— Ха! Посмотрите на Уайлда, парни! У него макияж! Снова нацепил шмотки своей мамаши, Уайлд? Она была бы на седьмом небе от счастья, увидев, как ловко ты орудуешь карандашом для глаз!

«Как жалко, как ничтожно быть этим Джонсоном», — подумал тогда Энт. Джонсоном с его незатейливыми историями о жизни в большом доме в Суррее и отце, научившем его стрелять, и о старшем брате, который в Каире «выполнял свой долг». Теннисный корт, который «каждую неделю лета ровнял наш садовник Филпот», каникулы на юге Франции перед войной, утомительные рождественские семейные традиции, истории о которых он заставлял всех выслушивать. Из него вырастет человек с красным, вечно недовольным лицом, недалекий, лицемерный, мелочный, подлый идиот — Энт был в этом просто уверен. В последнее время он обнаружил, что знал больше, чем его сверстники, словно трагедия расширила его мировоззрение, заставила его увидеть и понять множество вещей. В тот самый момент Энт пообещал себе, дрожа в своем костюме в прохладе кембрийского июля, что никогда не станет Джонсоном. Он будет диким, любопытным и открытым для всего.

— Уверена, ты был изумителен.

— Не совсем, Джулз. Меня задвинули в задний ряд, и я просто стоял там с копьем.

— Держу пари, ты хорошо держал копье.

Она засовывала свои полные груди в бюстгальтер, возясь с крючками.

— Нет, нет, не волнуйся. Тебе лучше избавиться от этого, — сказала она бодро, указывая на презерватив, растянутый и нелепый. — Заверни его в носовой платок — выбросишь позже.

— Ты уже делала это раньше? — спросил он и улыбнулся ей, закинув руки за голову.

Она с негодованием шлепнула его.

— Нет! Конечно, нет. Ты — первый, и если бы папа или Йен знали, что мы этим займемся… Он даже не хотел, чтобы я ходила в школу, но тетя мамы заплатила, поэтому ему пришлось согласиться. Он просто не может вынести тот факт, что я умнее Йена. Я! Думаю пойти в Гиртон, если они меня возьмут. Хотя, конечно, он никогда меня не отпустит.

— Серьезно? — Тони удивился. — Твой отец? Но ведь он за образование и все такое…

Джулия отыскала свое хлопковое платье с цветочным принтом и розовый кардиган.

— С тех пор как мы вернулись, все стало намного хуже. На днях по дороге со станции одна из женщин-военнослужащих починила ему машину. Я думала, он умрет от злости, так его это взбесило.

— Но он же любит тетю Дину. И она… Ну, она во многом похожа на мужчину. Делает именно то, что хочет. И он гордится ею из-за этого.

— Он лицемер. Не думаю, что он понимает, что происходит, весь этот новый мир и войну, и это выводит его из себя. По крайней мере так говорит мисс Брайт в школе. Она говорит, что мужчины ненавидят нас за то, что у нас есть те же свободы, что и у них, и поэтому мы точно знаем, что за них стоит бороться. Знаешь, мисс Брайт сидела в тюрьме за то, что боролась за женские избирательные права. И я тоже пойду в тюрьму, если понадобится.

Она наклонилась к нему, и запах ее соленого, потного, сладкого, как розы, тела, ощущение ее упругой кожи снова свели его с ума.

Она поцеловала его.

— Нам надо быть поосторожнее, но, господи, идет война, и жизнь так коротка. — На ее лице играли блики отраженных от воды лучей закатного солнца. — Тем более это было так здорово. Ведь правда, здорово?

— Еще бы. — Он сел, застенчиво улыбаясь, и принялся шарить в кармане пиджака. — Вот. Хочешь сигарету?

— Нет, спасибо, — сказала Джулия, натягивая платье через голову — пружинки ее упругих волос выскочили оттуда первыми. Она втискивалась в сандалии, а он вдруг подумал, насколько же нелепо все это одевание-раздевание, и как естественно быть голыми, как они пять минут назад, лежать на ней, раскрывшей свое естество для него одного, убирающей волосы с глаз и сдвигающейся чуть ниже, чтобы он втолкнул себя в нее, и они в унисон выдохнули: «Как приятно».

Все вышло совсем не так, как он себе это представлял, — все получилось нежным, милым и трогательным… Джулия, несмотря на всю свою тягу к драме и напыщенности, вела себя совершенно естественно.

— Не уходи. Останься ненадолго. Прошу тебя, — сказал он.

Ее пальцы ловко застегивали ремешки сандалий.

— Было бы ужасно романтично сидеть с тобой здесь, наблюдая за последним закатом, но я обещала отцу сварить репу. Проще пареной репы — это, кажется каламбур? Мы проходили в последнем семестре, но я забыла. — Она надела свою соломенную шляпку и подмигнула ему. — Сегодня мне все ужасно понравилось. До завтра?

Энтони обхватил пальцами ее лодыжку и кивнул:

— До завтра.

— Великолепно, — ответила Джулия, и ее улыбка была сногсшибательна. — Лето будет что надо.

Глава 27

Лондон, август 1990 года

О, какой замечательный новый ковер! И шторы тоже новые, с узором павлиньего пера в сиреневом, бирюзовом и бледно-зеленом цветах, на великолепном шелковом полотне. Корд купила их в универмаге «Либерти» на гонорар от альбома, стоили они страшно дорого, но она могла себе это позволить. В свете, льющемся из широких окон ее прекрасной новой квартиры, обновки смотрелись просто шикарно.

— Эти шторы — последние, что вы покупаете в своей жизни, — заявил ей установщик, закончив работу. — Гарантирую, вы будете закрывать ими окна, даже когда вам стукнет семьдесят.

Корд позабавило, что он так думал. Неужели он считает, что она будет жить все в той же квартире и с теми же шторами еще сорок пять лет? Впрочем, осмотрев дом вечером накануне отъезда в Боски, она была вынуждена признать, что ей нравится эта идея — она искренне любила свое гнездышко, где жила уже полгода, и, уехав, с нетерпением ждала возвращения. Ей хотелось вдоволь наиграться в дочки-матери: побыть взрослой, послушать (новенький глянцевый стерео) приемник в своем (новеньком синего бархата) халате, распахнуть французское окно и насладиться свежестью воздуха и едва заметным вкусным ароматом свежей краски.

До того как в квартиру въехала Корд, в ней сделали серьезный ремонт. Раньше здесь много лет жила старушка, и здесь же она и умерла. Корд оставила некоторые декоративные элементы: витражные окна со шпингалетами, украшенными завитушками, изогнутые дверные ручки, плитку с подсолнухами на камине, но избавилась от всего остального, что ассоциировалось с предыдущим владельцем. Она перекрасила стены в светлые цвета оттенков бежевого, голубого и желтого. Она хотела, чтобы квартира стала солнечной, теплой и безопасной, такой же, как Боски для нее в детстве, с одной лишь разницей: это — ее и только ее квартира, и заработала она на нее сама.

Ее подруга Аманда, тоже певица, увидев квартиру, сказала:

— Корд, тебе нужно начинать карьеру дизайнера интерьеров.

— О, мне очень понравилось. — Корд потерла руки и улыбнулась. — Если с пением не сложится, то начну.

— Ха-ха, — сухо сказала Аманда, лишь недавно вернувшаяся с очередного неуспешного прослушивания. — У Корделии Уайлд наступили тяжелые времена, и она стала дизайнером интерьеров. Звучит вполне правдоподобно.

Квартира выглядела словно чистый холст. Теперь Корд предстояло превратить это место в свой дом. Она уже думала, как станет проводить здесь музыкальные вечера, как завесит все стены фотографиями, заставит книгами полки. Она пригласит всю семью: мамин ситком уже закончился, и она сможет приехать, и они вместе сходят в галерею и вернутся сюда на чай. А для Мадс и детей Бена, если они, конечно, когда-нибудь появятся, это место должно стать вторым домом. В коридоре в прелестном шкафу с вырезанным на дверце сердечком лежал ее новенький чемодан, ожидающий поездок за границу. Крючки для верхней одежды тоже были в форме сердечек. Над столиком начала века, на котором стоял телефон, висело прекрасное зеркало в стиле ар-нуво, найденное на распродаже частной коллекции в Глазго в доме, построенном Чарлзом Ренни Макинтошем[205]. В холодильнике она всегда хранила бутылку шампанского, а в кухонном шкафу лежали консервные банки с паштетом и упаковки печенья. На свежепокрашенной каминной полке Корд оставила лишь одну открытку — поздравление с новосельем от Бена. Фотография Агнеты в шелковых спортивных шортах, вырезанная то ли из газеты, то ли из книги, была приклеена к открытке.

«Дорогая Корди, мой Супер Трупер[206], — написал Бен в открытке своим неразборчивым почерком. — Желаю тебе прожить много счастливых лет в твоей прекрасной новой квартире. С любовью, БиМ». Марка на открытке была из Лос-Анджелеса.

Уже собранный чемодан стоял у двери, но в этот раз она уезжала в Боски. Она не могла дождаться завтрашнего утра, на которое запланировала отъезд. Лето в городе, даже в ее тихом зеленом районе Западный Хэмпстед, все равно казалось пыткой, особенно для нее, в детстве каждый год проводившей июль и август у моря. Недавно она заметила, что впервые начала уставать после выступлений, и усталость сопровождалась болью в горле. В свои двадцать шесть последние шесть лет она без перерыва выступала. Ее график был расписан до 1993 года и охватывал концертные залы и оперные театры по всему миру. На прошлой неделе она в сороковой раз пела в роли графини Альмавивы[207] — каждое свое выступление она записывала в блокнот с черной кожаной обложкой, верная старой-доброй Корди, любившей списки и организованность. Она не скучала — ей никогда не смогло бы наскучить пение. Но с недавних пор начала хандрить от самой себя. Ей наскучило постоянно говорить только о себе, постоянно думать о своем голосе. Статус звезды раздувал самооценку. Она подумала, что хорошо бы съездить в Боски и для разнообразия побыть обычным человеком. Повидаться с Мадс, поговорить с ней без спешки, узнать об ее делах. Последний раз, когда они виделись, что случилось очень давно, Корд выяснила, что у той не все гладко.

Корд шла на кухню, чтобы побаловать себя бокалом вина, когда зазвонил телефон. Она ответила, гадая, кто бы это мог быть — на часах половина десятого, поздновато для телефонных звонков.

— Алло?

— Бен? — сказал голос. — Алло, это Мадс?

Ответ последовал сразу же, и Корд почувствовала, что насторожилась.

— Кто это? — спросила она, взяв в руку телефонный провод и разглядывая себя в зеркале. Она к нему еще не привыкла, и виделась себе незнакомкой: в кои-то веки без сценического грима, высокие скулы залиты румянцем, рот приоткрыт от удивления, а темные, непослушные, густые волосы ниспадают на плечи и спину. «Я худая, — непроизвольно подумала она. — Я больше не коренастая десятилетка. Я и есть та стройная девушка в зеркале».

— Полагаю, вам дали номер не того Уайлда. Это не Бен…

Последовала пауза.

— О, боже. Корд. Прости. Конечно, я знаю, что ты — не твой брат. Я нашел этот номер в телефонном справочнике — должно быть, набрал тебе по ошибке.

— Все нормально, — ответила она.

— Ты меня узнала?

— Да, Хэмиш, — сказала она, пытаясь изобразить оживление. — Конечно, я тебя узнала.

— Прекрасно. — Голос его был теплым, мягким, мелодичным. Она прижала трубку ближе к уху. — Как ты, Корди?

Зазвонил домофон, и она быстро нажала на кнопку.

— Все замечательно. Отлично, — дополнила она. — Я только что переехала. Наслаждаюсь летом. Стараюсь не простудиться и, конечно, не заболеть коровьим бешенством… Купила новые шлепки. Эм… — Она залилась краской.

— Все еще поешь? — последовала тишина. — Господи, какой глупый вопрос. Прости. Я взволнован. Ты меня взволновала, Корделия, но так было всегда, ты это знаешь.

Она не могла не засмеяться.

Интересно, он все еще блондин? С россыпью веснушек и бледно-серыми глазами? С ямочкой на подбородке и с улыбкой… О, эта улыбка… С лестницы послышались шаги, и Корд откашлялась.

— О, да ты флиртуешь. — Но это было нечестно: он никогда не флиртовал и не гонялся за женщинами. — Как ты? Как… ее же зовут Санита?

— Да, все верно. Она в порядке, спасибо. Мы вернулись в Британию. Нашей дочери почти годик, Корди.

— Ах, — сказала она. — Как мило. Как ее зовут?

— Амабель, — ответил он.

— Аннабель?

— Амаб. Амабель.

— Я слышала. Аннабель. Очень милое имя.

— Нет. А-ма, «м» как «мама». Амабель. Амабель Хестер Чадри-Лоутер.

Корд почти обрадовалась такому нелепому имени. Ей хотелось засмеяться в трубку: «Что за имя такое Амабель?» Она хотела видеть Хэмиша глупым, смешным, совершенно чуждым ей человеком, несмотря на то что раньше он был для нее лучше всех.

— Эм… очень мило, — глуповато ответила она и отвернулась от зеркала.

— Ее… Санита выбрала имя, ей хотелось шотландского колорита.

— Амабель — прекрасное имя.

— Да. Корди… — Он осекся. — Зачем мы повторяем «Амабель» снова и снова? Теперь оно звучит абсолютно бессмысленно. Из-за тебя имя моей дочери потеряло всякое значение! Боже милостивый!

— Дорогая? — раздался громкий, глубокий голос за ее спиной. — Я принес фиш-н-чипс. Все правильно? Купил в кафе рядом с Марилебон[208]. Тот парень, что там работает, налил туда уксуса, хотя я говорил ему, что не уверен. Но он налил, и…

Джей, прекрасный и запыхавшийся после четырех лестничных пролетов, стоял перед ней, держа в вытянутых руках белый полиэтиленовый пакет с едой навынос. Он поморщился, увидев, что она говорит по телефону, и прошептал:

— Я подожду здесь.

— Спасибо, — сказала Корд одними губами.

— Без проблем, — ответил он.

Корд вернулась к телефону. Он подошел к ней сзади, обнял за талию и поцеловал в шею. Она видела их отражение в зеркале, видела, как его темная кожа касается ее бледного тела.

— Мне нужно идти, — сказала Корд в трубку, пока Джей продолжал целовать ее шею.

— Да, я слышу, что к тебе кто-то пришел. Судя по звукам, кто-то голодный, — сказал Хэмиш.

Корд улыбнулась его словам и почувствовала, как заныло ее сердце. Она перенесла вес с одной ноги на другую, оттеснив Джея.

— Передать что-нибудь Бену? Я увижусь с ним завтра.

— Я хотел поговорить с ним насчет сценария. Передай ему, что я не уверен, что смогу забраться на строительные леса на каблуках. — Последовала пауза. — Шучу.

— О… я… прости, — извинилась Корд. — Я…

— Я нервничаю, — сказал он. — Это так глупо.

Оба замолчали — никто из них не знал, что сказать дальше. На кухне, доставая еду из пакета, насвистывал Джей. Она наблюдала, как работают мускулы под его кожей, пока он открывает шкафчики и достает тарелки. Позже они с Джеем лягут в новую кровать с сине-желтым стеганым покрывалом, и она будет слой за слоем медленно снимать с него одежду, наслаждаться его телом, его руками, его такой непохожестью на нее. А утром она оставит его в кровати и уедет в Боски, не имея ни малейшего понятия, когда в следующий раз увидится с ним. Так все было устроено.

— Мне пора, — сказала она тихо. — Хэмиш, было очень приятно снова с тобой поболтать.

На заднем плане в телефонной трубке слышался тонкий голосок, щебечущий что-то про щенка. Она напряглась и попыталась расслышать получше, но он уже прощался:

— Прости, что снова тебя побеспокоил. Береги себя, милая, — сказал он.

В трубке зазвучали короткие гудки.

— Эй, иди поешь, — позвал Джей. Корд не ответила, и он несколько раз повторил приглашение, каждый раз громче, пока она, наконец, не встряхнулась и не улыбнулась ему.

— Прости.

Они встречались от случая к случаю уже больше двух лет, познакомившись в Чикаго, где вместе пели в «Травиате»[209]. Вечно пессимистичный профессор Мацци просил ее не связываться с ним: «Только не Джей Вашингтон! Нет! Он затмит тебя», но ее агент и чикагская опера были очень заинтересованы их совместным выступлением и оказались правы. А вот профессор Мацци ошибся, и она получила неподдельное удовольствие от того, что может проигнорировать его слова, сказать: «Я знаю, что делаю, и, пожалуйста, хоть раз в жизни не лезьте не в свое дело». Мацци всегда считал, что лучше всех знает, как поступить, и временами это очень ее раздражало.

Между Корд и Джеем сразу же проскочила искра, и это помогло вдохнуть новую жизнь в старую, признанную всеми критиками постановку. Джей был родом из Детройта, и сочетание местного паренька и английской звезды сразило всех наповал. Очередь за билетами растянулась на целый квартал.

Джей походил на нее: ему не нужно было ничего, кроме секса. Плюс оба получали побочную выгоду в виде человеческой близости. Он заезжал, когда бывал в Европе, а она летала к нему, когда ей этого хотелось, и ее не напрягали ни перелеты, ни постоянное нахождение вне дома. Но так было до того, как у нее появилась новая квартира. Вероятность того, что рядом с ней на диване спустя десять лет будет сидеть Джей, казалось ей не более реальной, чем присутствие на упомянутом месте принца Уэльского. Она и Джей, смотрят телевизор или толкают тележку в Уэйтроуз[210]? Нет, невообразимо.

Корд наблюдала, как Джей напевает что-то себе под нос — он постоянно пел, так же как и она сама. Джей не был знаком ни с кем из ее семьи, а о его семье она знала лишь то, что где-то в Окленде живет его сестра, а мать, которой он каждый месяц отправляет деньги, пока остается в Детройте и, по словам Джея, обещает умереть на месте, если тот приведет домой белую девушку. Еще Корд знала, что в пять лет Джей потерял отца в аварии, что он любил стейки на ужин, смотрел английский футбол, предпочитал гулять в парках и вообще на открытых пространствах. Где бы они ни были, он тащил ее за собой в местный парк, так что в Риме они бродили по Вилле Боргезе[211], в Сиднее, где они вдвоем пели в «Тоске»[212], по Гайд-парку, но больше всего он любил Риджентс-парк[213]. «Господи, насколько же он английский! Я сейчас умру от смеха от этой британскости. Эй, тут Мэри Поппинс не проходила?» — каждый раз Джей отпускал подобные комментарии, и каждый раз Корд бесилась, а он смеялся над ней.

Джей посмотрел на Корд, потом на новые шторы, слегка колеблющиеся от ветра.

— Все в порядке?

— Да. Прости. Это был… — Она осеклась.

— Бывший бойфренд, я прав?

— Вообще-то да, именно он. — Она вошла на кухню и поставила на стол тарелки.

— Ха! — Джей хлопнул в ладоши. — Я так и знал. Уверен, он бывал в твоем доме на побережье, ты знакомила его с родителями, а потом вы там трахались.

Она с улыбкой качнула головой.

— Он друг моего отца. Я познакомилась с ним именно там. И да, там мы и трахались.

— Ого. — Джей восхищался ее семьей и тем фактом, что ее отцом был сам сэр Энтони Уайлд. Он достал рыбу из бумажного свертка. — Вот это да.

— Папа пригласил его погостить. Им нравилось подбирать людей и вводить их в круг общения. Невеста Хэмиша с кем-то сбежала, и папа пожалел его.

Джей пожал плечами.

— Парень просто рохля.

— Это не так. — Она улыбнулась. — Он милый. Самый милый из тех, кого я когда-либо знала.

— Чертовски грубо заявлять такое мне, — невозмутимо сказал Джей. Она улыбнулась ему. Он отправил в рот горсть жареной картошки. — Ваша британская картошка-фри отвратительна, но в то же время просто невероятна. У вас очень странные предпочтения в еде: вы готовите что-то, что называется «гороховый пудинг», и выглядит это, как желтый понос, но зато делаете такую картошку. Восхитительно. Так что у вас пошло не так? Я имею в виду тебя и рохлю.

— Он хотел сделать меня счастливой, — сказала Корд, обращаясь больше к себе. — Вот что пошло не так. Он хотел заботиться обо мне, но я была слишком молода, а он взрослым, и это неправильно.

Она села за маленький обеденный стол и налила им обоим вина. Джей покачал головой и отодвинул свой бокал, но она все равно выпила, чувствуя, что от алкоголя притупилась боль в голосовых связках.

— Это отговорка, милая, — сказал Джей, с жадностью поедая рыбу. — Он тебе не подходил, вот и все.

Корд смотрела в окно.

— Нет, это я ему не подходила.

Глава 28

— Ха-ха! Вы добродетельны?

— Мой принц?

— Вы красивы?

— Что ваше высочество хочет сказать?

— То, что, если вы добродетельны и красивы, ваша добродетель не должна допускать собеседований с вашей красотой.

— Разве у красоты, мой принц, может быть лучшее общество, чем добродетель?

— Да, это правда…[214]

— Хм, Алтея.

— Да, дорогой? — спросила Алтея немного едким тоном. Тони положил ее руку ей на предплечье.

— Прекрасно, просто прекрасно.

— Но?…

— Немного пококетливей. Офелия — крепкий орешек.

— Гамлет доводит ее до безумия, Тони. Она не крепкий орешек.

Тони с серьезным видом кивал, пропуская все мимо ушей.

— Да, да. Попробуй по-моему…

Алтея коротко вздохнула.

— Я добавлю кокетства, если это кажется тебе правильным, но Дэлия должна сделать то же самое на репетиции…

Тони равнодушно кивнул и нагнулся, чтобы сделать заметку. Алтея не закончила фразы и бросила пьесу в бумажной обложке на кресло-качалку. Она провела ладонью по шее, по оранжево-черному платку, повязанному на ее блестящих волосах. Тони посмотрел на жену, и Корд уловила в его взгляде что-то, похожее на раздражение, а возможно даже и безразличие, словно он пригласил незнакомую женщину порепетировать с ним роль.

Все это так фальшиво. Черно-белые фотографии, которыми были увешаны стены в Боски, казалось, увеличились в размере с последнего ее визита. Они выглядели как части общего полотна, изображающего, как все когда-то было чудесно: молодые мама и папа держатся за руки на берегу моря, дети стоят на пороге пляжного домика, Оливия, Гай и Берти сидят на крыльце с бокалами мартини в руках, Мадс и Бен в день свадьбы — все выглядели такими расслабленными и непринужденными, что приходится очень пристально вглядываться, чтобы разглядеть мастерскую постановку. Уайлды всегда выглядели идеально: нет ни одной фотографии, где у Алтеи был бы неидеальный макияж среди бессонной ночи, или на которой Тони целовал бы учительницу пения, или где было бы заметно, что на руке Бена недостает пальцев… Гадко было сидеть здесь и притворяться, что все хорошо. Лицо Бена выглядело уставшим и ничего не выражало, а Мадс вела себя еще более странно, чем обычно, и с ней невозможно было вести осмысленный разговор.

Корд приехала после обеда. Мадлен утром съездила в Суонедж и привезла крабов. Вечером они съели их с домашним майонезом.

— Если вам интересно, то нет, — сказала она со своей обычной натянутой, грустной улыбкой.

Корд ничего не поняла.

— Что она имела в виду? — спросила она мать, когда они мыли посуду, Мадс с Тони беседовали о чем-то на крыльце, а Бен ушел спать.

— О… — Алтея оглянулась на открытую дверь. — Ей нельзя есть майонез и крабов. Плохо для… — она перешла на шепот. — Ребенка.

— Но ведь нет никакого ребенка, — сказала Корд, прикидываясь дурочкой.

Алтея с грустью посмотрела на нее.

— Нет, дорогая.

Корд обняла себя за плечи.

— Бедная Мадс. Ты говорила с ними об этом?

— Немного. Если честно, мне кажется, она слегка одержима всем этим. Не видит леса за деревьями.

— О чем ты?

— У нее есть Бен, который очень успешен: он только что подписал контракт на съемку сиквела той штуки про роботов… Ей больше не нужна ненавистная работа в Лондоне… Знаешь, учитывая ее детство, она многого добилась. Вряд ли мы когда-то узнаем, насколько ей было плохо, бедняжка никогда не говорит об этом…

Корд вспомнила, как однажды летом проснулась и увидела в соседней кровати маленькую Мадс, напряженную, дрожащую, вытянувшуюся, словно швабра. Она жевала пряди своих волос лунного цвета.

— Я просто лежу в кровати и думаю про всякое, это помогает мне заснуть, — сказал она тогда Корд.

Корд прилегла рядом с подружкой, обняла за дрожащие плечи и начала тихонько напевать ей.

— Я уже засыпаю, честно. Я очень хорошо сплю в вашем доме.

— Бедная Мадс, — с грустью сказала Корд. — Она хочет новую семью, не такую, как та, в которой выросла. Однажды у нее получится.

Мать слушала ее вполуха.

— О, дорогая, не падай духом. Ты тоже встретишь кого-нибудь.

Корд покачала головой и улыбнулась сама себе. Она подумала о Джее, попыталась представить его здесь, среди старых тарелок с синим узором в китайском стиле, у потертого ситцевого дивана, раскачивающимся в плетеном кресле или глядящим на море. Ему бы очень понравилась Алтея, а он — Бену. Да, здесь Джей почувствовал бы себя на своем месте.

В последнюю пару дней Корд все чаще задавалась вопросом: «Что со мной не так?» Уехав из квартиры, она наконец поняла, насколько пуста ее жизнь. «Почему я не хочу быть с кем-то рядом? — лихорадочно думала она. — Разве это нормально?»

Корд заметила кухонное полотенце с изображением руин замка Корф, пытаясь подсчитать в уме, сколько тарелок им вытерли. Уезжая, они забывали про множество вещей в этом доме — но лишь затем, чтобы вспомнить о них на следующий год: настольные игры, старые книги Джорджетт Хейер[215] и другие детективные издания «Пингвин букс» в книжном шкафу, салатница в форме листа латука, разделочная доска, на которой миссис Гейдж однажды отрезала себе небольшой кусок пальца… Бедная миссис Гейдж! Старушка умерла больше трех лет назад, и Корд пропустила похороны, потому что выступала на фестивале Баха в Лейпциге.

Сейчас Боски казался частью ее прошлого — таким же, как и черно-белые фотографии на его стенах. Она смотрела на тщательно подкрашенное лицо матери, на жирный слой подводки, окружавший ее когда-то светящиеся глаза, на ее беспокойные руки, постукивающие по кухонному столу. Увы, подумала Корд, ее мать завершила стадию превращения, так же как это происходит у бабочек. Она стала таким человеком, каким всегда боялась стать, и Корд опасалась, что ее ожидает такая же участь.

На следующий день Корд встала пораньше, туго повязала вокруг шеи шарф и отправилась прогуляться вдоль пляжа. После позднего завтрака родители продолжили репетировать, хотя Алтея и не участвовала в режиссерском дебюте Тони — новой постановке «Гамлета». Сама она вскоре должна была приступить к репетициям «Стеклянного зверинца» и считала постановочные идеи Тони ужасными. Мадс писала что-то в своей тетради-дневнике, с которым ни на минуту не расставалась. Корд не знала, что она записывает. Бен снова самоустранился, разговаривая по телефону с кем-то очень важным. Потом был обед, после которого все легли вздремнуть, а в начале вечера Мадс и Тони уехали развеять прах тети Джулии. Их не было довольно долго.

— Мы поднялись на Биллз-Пойнт, развеяли большую часть праха, а порывистый ветер подхватил его и донес до самого моря, и это было так странно, — радостно рассказывала Мадс. — А еще там гнездились сапсаны. Ей бы это очень понравилось.

— Ей там действительно нравилось, — сказал папа, пристально оглядывая всех собравшихся за столом. Корд показалось, что он делает так оттого, что не понимает, где находится.

— Кто здесь? — сказал он. — Ладно, давайте выпьем.

Он открыл шампанское, которое заранее охладил в ведерке со льдом, и разлил в пять бокалов, как всегда одной рукой, держа бутылку у основания — дети раньше находили это крайне впечатляющим. Они произнесли: «За Джулию». Тони и Мадс чокнулись первыми, улыбаясь друг другу. Потом чокнулись все, и Алтея закатила глаза, но ничего не сказала.

— Ей бы все это понравилось, Тони, — сказала Мадс и поцеловала в щеку сначала его, потом Бена. — Она была бы очень рада, если бы видела нас сейчас.

Но отец Корд смотрел на море и, похоже, не слышал ее.

На ужин подали рыбный пирог и еще вина. Алтея пила и почти не говорила, Тони тоже молчал и часто подливал себе в бокал: произошедшее днем не шло у него из головы. Мадс выглядела грустной и подавленной. Только Корд и Бен поддерживали оживление за столом. Бен рассказывал про знакомых голливудских знаменитостей, про актера боевиков (выпивали вместе) — он носил парик, который наполовину съехал с его головы во время съемок, и никто ему ничего не сказал. Бен обнимал себя, когда смеялся, и иногда потирал лицо тем же милым движением, что и всегда. От его историй смеялась и Корд, в ответ рассказывая о своих путешествиях — не то что бы они были примечательны, но Бен хотел узнать о них, пусть даже Алтея почти сразу заскучала. «Мы в порядке, мама, — хотела сказать Корд. — Посмотри на своих детей, мы неплохо справляемся. Совсем неплохо».

Придя после ужина в спальню, она легла на свою половину кровати и лежала очень тихо, прислушиваясь, как ресницы шуршат о подушку и как стук сердца отдается в матрасе. Она представляла, что бы сказал Джей, если бы увидел их всех вместе. Вот бы кто-то чужой смог оценить все увиденное и услышанное, потому что у нее самой это больше не получалось. В тишине своих мыслей Корд поняла, что, как и в прошлую ночь, слышит из соседней комнаты Бена и Мадс. Ритмичный скрип кровати сменился вздохом облегчения, изданным ее братом, и взволнованным бормотанием Мадс. Потом стало тихо.

Корд попыталась уснуть, но очень долго ей это не удавалось.

К концу третьего дня в Боски Корд почувствовала, что в ней снова нарастает злость. Алтея терпеливо продолжала репетировать «Гамлета», но Тони, казалось, не желал понимать, что она не участвует в его постановке. Когда она в очередной раз говорила: «Тебе следует сказать об этом Дэлии на репетиции», он пропускал ее слова мимо ушей и отвечал: «Давай-ка повторим эту сцену с начала». Впервые в жизни Корд увидела свою мать такой — сдавшейся, смирившейся, идущей по пути наименьшего сопротивления, и зрелище ей не понравилось.

— Ну все, хватит на сегодня, мой принц, — заявила Алтея, когда пришло время пить чай, и посмотрелась в маленькое зеркало, висящее на одной из деревянных перекладин. Корд заметила, что зеркала теперь развесили повсюду. — Сегодня я успела побывать и Офелией, и Гертрудой, а это слишком для любой женщины. Давайте выпьем!

— Я бы очень хотел прогуляться, пока не стемнело, — сказал Тони, откладывая в сторону текст пьесы и потирая затылок. Корд заметила, что он совсем недавно постригся. От постоянных потираний волосы на его затылке растрепались, напоминая собой серо-коричневый утиный хвост, что было почти забавно.

— Дорогой, стемнеет с минуты на минуту. К тому же скоро вернутся Бен и Мадс, и тогда мы поужинаем, — возразила Алтея. Корд знала, что на самом деле мать имеет в виду, что сможет беспрепятственно напиться. — Прошу, не уходи.

— О, ради всего святого, Алтея! — воскликнул Тони, распаляясь. — Я знаю! Вчера я был на улице с Джулией, и все прошло нормально. Пожалуйста, оставь меня в покое. Если хочешь выпить — выпей, кто тебе мешает. Мне нужно прогуляться, прочистить голову. — Через мгновение его голос смягчился: — Прости, старушка! Выпей, если хочешь. Скоро увидимся.

Он зашагал к морю сквозь надвигающуюся тьму. Корд заметила, как Алтея вздохнула, снова посмотревшись в зеркало, и взглянула вслед отцу с болью в сердце. Ей захотелось погнаться за ним, как делала она когда-то, догнать и попросить: «Папа, можно прогуляться с тобой?», и его лицо просияло бы в ответ, потому что она была для него всем: «Конечно, Корди».

— Сегодня годовщина, — тихо сказала мать за ее спиной. — В этот день он всегда плох. Но хоть раз он мог бы… а, к черту его.

Корд повернулась к ней.

— Какая годовщина?

— Со дня ухода его тети. Семнадцатое августа.

— Тети Дины?

— Он однажды рассказал мне, что чуть не умер в ночь, когда погибла его мать, но Дина вернула его к жизни. Когда она его оставила, часть его умерла навсегда…

Корд нахмурилась.

— Что случилось, мама?

— Она ушла. — Ее мать пожала плечами, словно речь шла о пустяке. — Это теперь не новость. Много лет назад, когда я начала приезжать сюда с ним, кто-то из местных жителей рассказал мне, что она сама накликала на себя беду. Но папа никогда не говорит о ней.

— И он никогда больше ее не видел?

— Не знаю. Иногда я сама задаюсь этим вопросом.

Корд почесала щеку. Глаз ее задергался.

— Она что, просто растворилась в воздухе? Никогда с ним не связывалась? Она разве… разве она его не любила?

— О, дорогая, эта Дина была сущей катастрофой. Ей нельзя было доверять ребенка. Рассказы про нее звучат очаровательно, но она безнадежна. Повсюду бардак, приводила странных друзей, очень туманное прошлое… Она забросила отца в пансион и была такова, и это лучшее, что она могла сделать. Но он ее очень любил. И день ее ухода здорово его подкосил…

— Вот уж не думала, что тетя Дина сбежала. — От мысли о том, что папа сейчас один гуляет по пляжу, заперев себя в клетке молчания, которую сам же и построил, у Корд разрывалось сердце. Она встала и надела шлепанцы. — Я догоню его, пройдемся немного.

— О, как мило с твоей стороны. Убеди его побыстрее вернуться, а я пока накрою на стол. — Алтея начала напевать себе под нос.

Корд быстрым шагом спустилась по лестнице и прошла мимо первого ряда пляжных домиков. Она увидела одинокую фигуру на пляже, бредущую на юго-запад в сторону Биллз-Пойнт и заката. У нее возникло ощущение, что она пытается догнать прошлое, догнать человека, каким он когда-то был.

Несколько минут она шла за ним, прищуриваясь в попытке понять, один он или кто-то идет рядом, но было слишком далеко, чтобы сказать наверняка. Она обхватила себя руками, прокручивая в голове последние дни, размышляя о том, как странно снова находиться здесь. С каждой проходящей минутой сумрак все больше скрывал ее.

Чувствовал ли он себя так только раз в году или носил в себе это постоянно? Что случилось с его двоюродной бабушкой? Корд ломала голову, пытаясь вспомнить, что же она слышала о загадочной тете Дине и почему от мыслей о той у нее оставалось такое странное послевкусие — словно от прустовских «мадленок»[216], но с привкусом бухты Уорт? Что она знала и забыла?

Корд вдруг поняла, что потеряла фигуру отца из виду — та растворилась в сгущающихся сумерках. Раздумывая, стоит ли идти дальше, она остановилась в нерешительности. До дома было довольно далеко, и она повернула назад, ступая по собственным следам. Солнце почти скрылось за Биллз-Пойнт, и горизонт приобрел янтарно-золотой, переходящий в латунно-серый оттенок. Добравшись до пляжного домика, Корд по старой привычке взглянула на него. «Цветы и камни», — подумала она. Пойду туда и освежу в голове старые правила, завтра нам предстоит играть. Будет весело. Старые добрые детские забавы…

Она заметила свет из-за приоткрытой двери и удивилась. Корд пошла к лестнице, не задумываясь, стоит ли это делать. В ее голове всплывали истории из прошлого: детство отца, его странная тетя, пугающее ощущение, что они где-то встречались, эти мурашки по коже, когда мама описывала Дину. Корд подошла ко входу в домик. Ей не хотелось возвращаться в Боски. Возможно, ее брат…

Внутри кто-то был. Уже открыв рот, чтобы спросить, кто здесь, и взявшись за дверную ручку, она услышала шум, а потом против собственной воли увидела, что происходит внутри.

Сначала увиденное сквозь пятисантиметровую щель показалось ей логичным, хотя она и отшатнулась в смущении. «Ой, — подумала Корд, увидев фигуры на диване и туфли Мадс на потертом деревянном полу. — Здесь Бен и Мадс». Здесь они впервые поцеловались, сюда же тайно наведывались по вечерам вдвоем, без нее. Несколько секунд ее переполняли воспоминания о тех прошедших летних днях. Она хорошо слышала разговоры в домике, и голос Мадс зазвучал громче. Она что-то торопливо отвечала.

Корд заглянула внутрь еще раз и увидела затылок и волосы. Короткие, темные, с сединой. Торчащие, словно утиный хвост.

— Вот так… Вот так… — голос Мадс звучал низко, резко, исступленно. — Не останавливайся… Еще… Еще… О-о-о…

Корд нахмурилась, ничего не понимая. Она почувствовала себя ужасно глупо. И только уловив движения на диване, она поняла, что происходит.

С Мадс был не Бен.

НЕ БЕН.

С Мадс был ее отец.

Она узнала его затылок, такой родной и знакомый, и целый вихрь образов закружился перед ее глазами. Плечи Тони, согнувшиеся над Мадлен, ее серебристые волосы, разметавшиеся по старым изношенным подушкам дивана, задранные вверх худые коленки, стискивающие его бедра, неразборчивое бормотание и иступленные вздохи отца… — все это промелькнуло перед Корд за считаные секунды. Одна крохотная щель в двери открыла ей куда больше, чем она хотела увидеть.

Корд почувствовала в груди странную силу, заставившую ее, покачиваясь, отступить. Она схватилась за перила, сбежала по лестнице и снова оказалась на песке. Звуки из домика все еще доносились до нее сквозь неподвижный вечерний воздух.

— О, Тони…

Она заметила, что уже стемнело, а на чистом фиолетово-голубом небе одна за другой зажигаются звезды. Корд бросилась было бежать, но песок хватал ее за ноги, не желая отпускать…

До конца жизни она станет переживать этот момент в своих снах, слышать усиливающиеся и достигающие апогея звуки секса, хриплые приглушенные голоса, будет видеть босые ноги, сине-серые в свете луны. Она попытается убежать, но каждый раз будет увязать в густом, тяжелом песке.

На следующий день Корд уехала, сославшись на внезапную срочную репетицию. Попрощавшись только с братом, она покинула дом сразу после завтрака. Родители продолжали есть мюсли в полной тишине. Мадс, по словам Бена, еще спала.

— Так жаль, что тебе приходится уезжать, — сказал Бен, но в его глазах читалась злость, и тон его был таким, какого она раньше не слышала. — Мы едва повидались.

— Прости, Бен, — ответила она, забираясь в свой старый, видавший виды «Гольф». — Мне… мне надо ехать.

— Ты всегда уходишь, Корди. Хоть раз пропусти репетицию. Я отказался от многого, чтобы приехать сюда. Сейчас я должен присутствовать на конференции сценаристов в Лос-Анджелесе, но я выбрал Боски, чтобы мы могли побыть вместе.

Она захлопнула дверцу машины, опустила стекло и смотрела на Бена не моргая. Вот он, ее старший брат, которого она должна была любить и защищать, чью руку она держала, когда он пугался.

— Прости, Бен. Прости меня за все.

Машина, покачиваясь, поехала вверх по неровной дороге, и поднявшиеся за ней пыльные облака скрыли фигуру брата в зеркале заднего вида. Когда пыль рассеялась, Корд увидела, что его уже нет.

Корд ехала почти до самого Лондона без единой остановки, однако, миновав Ричмонд-парк, где летнее солнце выжгло траву почти до желто-белого цвета, а громогласные и довольные дети играли в прятки среди резных папоротников, резко остановилась на обочине. Ее снова стошнило, и желудок еще долго рефлекторно сжимался, хотя в нем совсем не осталось еды. В пыльном воздухе висел густой запах соломы, папоротника и бензина. Несколько раз Корд казалось, что все закончилось, но приступы тошноты возвращались, хотя извергаться было больше нечему. Ярко-желтый желудочный сок обжег ее горло, после чего оно болело несколько дней. Когда следующим вечером Корд исполняла арии Генделя в Вигмор-Холл, она чувствовала эту боль, и после концерта получила первые в жизни негативные отзывы.

Хоть Корд и твердила себе, что это не ее вина, какая-то часть ее натуры не соглашалась с нею. Она продолжала думать о почтовой открытке из туалета в Боски с изображением старика, навещающего умирающего друга — очевидно, актера. В детстве она не понимала этого рисунка, потом едва замечала его. Так было до прошлой ночи, когда ее беззвучно тошнило в унитаз, а горло жгло огнем. Тогда, подняв голову и вновь увидев открытку, она впервые осознала ее смысл. Она смотрела на грубо нарисованное черно-белое изображение, на котором один человек сидел у постели другого. «Умирать тяжело, старина, — говорил больной человек, глядя на своего приятеля в галстуке в стиле клуба „Гэррик“[217]. — Но нет ничего тяжелее фарса».

Глава 29

Апрель 1991 года

Весна в тот год выдалась великолепной. Днем она часами сидела на крыльце в своем древнем ворсистом синем свитере с жеваными, растянутыми манжетами, завернутая в одеяло, как кит, выброшенный на берег, а ее длинные густые волосы покрывали ее дополнительным слоем брони. Она ела бесконечные тосты с сыром и тунцом, которые готовил Бен, и читала детективы, пока он работал над сценарием. Весенние дикие цветы в Боски совсем не походили на летние, и дом тоже казался не таким, каким был знойным летом. Маслянисто-желтые примулы и глянцевитый чистотел росли вокруг Боски и на обочинах дороги — там, где трава еще не сменилась песком, а в переулках покачивали головками нежные светло-голубые незабудки и ярко-розовая смолевка. Черные дрозды пели в живых изгородях за домом; она могла слышать их голоса утром и ночью, когда, скорчившись в неудобной позе и дрожа, лежала в постели.

Старый деревянный дом не удерживал тепло, и Мадс страдала. Вечерами было все еще очень холодно, и над заливом ярко сверкали звезды. К концу их пребывания в Боски растущая луна рано восходила над морем и долго висела перед домом, а ее белоснежный свет устилал зубчатой дорожкой морскую гладь. Дни стояли тихие и мирные, но, когда Мадс вставала ночью — а она делала это часто, — дом сотрясал шум мощных весенних приливов, с грубой силой терзающих берег.

В те дни они могли ходить на пляж только во время отлива. Но это и к лучшему: врачи сказали, что два ее малыша могут появиться на свет в любое время. Медики не могли точно измерить время их пребывания в животе Мадс и поэтому не были уверены, когда именно они появятся на свет. В любом случае покорять пески ей не рекомендовалось. Так что они оставались дома, ожидая окончания лондонского строительства и рождения таких желанных детей.

— Разве это не странно, что весной здесь все совсем по-другому? Как будто совсем другой дом, — сказала она Бену в их последний здесь вечер, когда они сидели в уютной, отделанной деревом кухне-гостиной, глядя на залив и нависающую над ним луну. Она ерзала в своем кресле, пытаясь освободить еще немножко места для пасты. У нее никак не получалось устроиться — одна упрямая ножка настойчиво колотила ее по ребрам, будто пытаясь устроить побег.

— Да, — сказал Бен. — Когда я был маленьким, мы приезжали сюда на Пасху. Это и правда было странно. До сих пор помню те дни. Свежая зеленая трава, цветы и все остальное.

— Когда это было? Я не знала, что вы бывали здесь на Пасху.

Он улыбнулся ей.

— Разве ты не вела дневник с точными датами всех наших приездов сюда?

Мадс шлепнула по выпирающей из живота пяточке, и он рассмеялся, но она горячо проговорила:

— Не надо дразнить меня этим. Я просто люблю порядок. И все было совсем не так.

Бен взял ее за руку, все еще улыбаясь, и погладил ее.

— Все именно так — за это я тебя и люблю так сильно.

Он поцеловал ее руку, потом притянул к себе кресло и положил ладони на ее огромный живот.

— Один из них пинается. Вот ножка, прямо здесь.

— Привет. Это папа, — сказал Бен ее животу. — Хватит пинать нашу маму. Я могу научить тебя карате, когда ты родишься. Если хочешь, мы даже вместе посмотрим «Малыш-каратист»[218]. Ну а пока сиди тихо и будь спокоен. Не стоит брать пример с мамы. — Он посмотрел на нее с озорством во взгляде.

Руки мужа все еще лежали на ней. Она крепко прижала их к своему животу.

— Бен… Мне страшно.

— Я знаю, — сказал он, глядя на ее живот. — Знаю, что ты боишься. Дело и правда важное — как-никак близнецы. — Он потер лицо и теперь очень походил на Алтею — та же смесь ужаса и вымученной радости на лице. — Но у нас теперь есть деньги. Мы больше не нищие студенты, питающиеся консервированными бобами. Мы можем позволить себе обратиться за помощью. Няня. Няни…

— Нет, — сказала она, тряхнув гривой, как чудовище в сказке — ее волосы становились все гуще и все ярче блестели с каждым днем беременности. — Я уже говорила. Я не хочу нянек. Я хочу заботиться о них сама. И я не дура и понимаю, что это будет сложно. Но я… Я никогда не знала своей мамы. Мне было два. Я знаю, что ее звали Сюзанна и она родом из Уэртинга, и была замужем за отцом шесть лет, прежде чем умерла, рожая еще одного ребенка… — Ее губы задрожали — в последнее время она только и думала, что о своей матери. Она ничего не помнила о ней, кроме смутного образа крошечной фигуры с длинными волосами, жесткими тонкими пальцами и легкого запаха сирени. Вещей на память тоже не осталось, за исключением нескольких вежливых коротких писем, написанных тете Джулии, которые потом унаследовала Мадс («Дорогая Джулия. Спасибо за Ваше письмо. Я рада слышать, что в Сиднее все хорошо. У нас тоже все в порядке. Йен здоров. Твою племянницу зовут Мадлен Энн. Она очень хорошая. Я прилагаю фотографию. Будем рады увидеться летом. С любовью, Сюзанна»), и причудливой фотографии шестидесятых годов со свадьбы ее родителей: аккуратная, застенчивая мать в кружевном свадебном платье робко улыбается в камеру, а отец бесстрастно взирает в объектив из-за стекол очков в роговой оправе. — У наших детей будут любящие мама и папа. Зачем им люди, которые делают это за деньги?

— Я все понимаю, и ты знаешь это, — кивнул Бен, и она уловила нервозность в его голосе. — Но меня не будет рядом, я буду снимать эту вещь про ирландского священника и уеду в Пайнвуд[219], а тебе понадобится помощь…

— Конечно, мы же договорились, я это знаю. Я сделаю все сама. А у тебя будут перерывы между съемками, когда ты сможешь приезжать к нам. Это мои дети, и я хочу, чтобы они были моими, хочу присматривать за ними сама. — Она приподнялась. — Я — их мамочка.

— Я знаю. Но… — Бен взял ее тарелку с пастой и принялся загребать ее в рот, а она наблюдала за ним с отвращением. — Ты не можешь контролировать все, милая. Я знаю, тебе нравится узнавать, как все устроено, изучать все вокруг, делать списки и готовиться ко всему загодя, но… Господи, ты только представь, когда я был у Хэмиша с Санитой, они потратили битые полчаса, собирая малышку на прогулку в парк, а потом та покакала — да так, что дерьмо было везде: на ее одежде, на коляске, — и им пришлось все проделывать заново. Они потратили все два часа, которые я был там — переодевали ее, кормили, вычищали все вокруг. Я думал, что Хэмиш просто свалится в какой-то момент, так он был измучен. А ведь их двое, и ребенок только один. — Он побледнел. — Это… это было просто жутко.

Мадс смотрела на него. Она очень устала. Бен прикончил пасту.

— Скажи что-нибудь, — попросил он.

— У тебя рагу на губах, — сказала она наконец и, собрав тарелки, медленно пошла к кухонной мойке. — А мне нужно прилечь.

— Ты в порядке?

— Если честно, мне нехорошо.

— Ох. Давно?

— Только началось. — Она оперлась на стойку. — Только началось.

Он подошел ближе, и она положила голову ему на грудь.

— Я не могу тебя обнять, — сказал он, целуя ее волосы. — Но могу сделать вот так. — Он обвил ее плечи руками.

— Я… я не уверена, что мы поступаем правильно, — сказала она очень тихим голосом.

— Это нормально.

Ее кровь превратилась в лед, подобное часто происходило с ней в последние месяцы. Нормально. Он запустил руки в ее волосы — так же, как делал, когда они были детьми, когда они снова встретились — и ей немедленно стало лучше: мягкое, сладкое щекочущее ощущение успокоило ее. Нормально. Она отбросила воспоминания, которые вспыхивали в ее мозгу все чаще и сильнее.

… Вот он перед ней в тот вечер, опускается на колени и тихо рыдает, прижимая ладони к глазам, как ребенок.

— Джулия, — слышит она нежный, дрожащий голос. Она помогает ему подняться на ноги и поддерживает его, целует в щеку, но промахивается, и поцелуй задевает губы, и он длится слишком долго, куда дольше, чем следовало, и они смотрят друг на друга, вдруг осознав что-то, чего никогда не понимали раньше…

Немая, безмолвная сцена в пляжном домике, море бьется в берег снаружи, а он кладет руки ей на бедра и осторожно толкает к стене… Эти немолодые руки с переплетениями вен-она вдруг понимает, что совсем не знает их-ложатся ей на грудь — туда, где она привыкла ощущать искалеченные пальцы Бена… А потом — застывшее, испуганное выражение его лица, когда он погружается в нее…

И точка невозврата. Слишком поздно, теперь она наслаждалась его телом, и это худшее из всего. Нет, это не ошибка — этого она всегда хотела, с тех пор, как начала понимать и кропотливо изучать собственные чувства, сопоставляя их с информацией о желаниях женщин, почерпнутой из бесчисленных библиотечных книг, из романов Виктории Холт и Ширли Конран[220]. Ей нравилось прочитанное, и она знала, что хотела Тони, и он тоже ее хотел — он давно уже не чувствовал себя собой, знала, что от того, каким он был когда-то, осталась одна оболочка… Что это могло бы помочь ему. Она понимала, что хочет его, и это чувство не походило на ее потребность в Бене, ее любовь жены к мужу. Она сгорала от жуткого, невероятного стыда.

Спустя две недели ее научные знания ничем не смогли ей помочь — на выручку пришел инстинкт. После возвращения в Лондон она вышла на пробежку в Риджентс-парк. Неожиданно ей стало дурно, она села на скамейку и почти сразу же поняла, что беременна. После этого она ни разу не оставалась наедине с Тони, ни разу не говорила с ним об этом, но чувствовала, что он тоже все знает. Это же очевидно, не так ли? Неужели Бен и Алтея ничего не замечают? Видимо, нет. Они счастливы, а счастье, как уже знала Мадс, делает человека слепым. Но это случилось, и она наконец получила то, что хотела. Это она повторяла себе каждый день, каждый час.

Теперь она осторожно отстранилась от своего мужа.

— Я собираюсь спать. Уберешь на кухне? Я думаю, завтра нужно выехать заранее. Мне нужно ходить в туалет каждый час.

— Конечно. Скоро мы вернемся домой, и все будет уже доделано и готово для нас, и тебе не придется ни о чем беспокоиться — только наслаждаться. Принимать гостей. Ходить по магазинам. Расслабляться.

— Гостей?

— Ну… Друзей, семью.

— Вся моя семья мертва. У меня нет друзей в Лондоне, я безнадежна в шопинге и ненавижу, когда меня просят расслабиться, — перечислила она, загибая пальцы.

Он в раскаянии прикрыл глаза.

— Я знаю. Прости.

— Нет, это ты меня прости. — Она прикусила губу. — Дорогой Бен, ты такой добрый. Я люблю тебя… — Она положила руки на свои горящие щеки. — Иногда-да, иногда я от всего сердца хочу, чтобы мы с тобой снова оказались в нашей маленькой постели в Клифтоне: тепло и уют, и никаких денег, кроме моей работы, и твой прекрасный диван, который ты привез из дома. Ты не задумываешься о том же? — Она пристально посмотрела на него.

Бен проговорил медленно:

— Слушай. Давай я попрошу маму и папу навещать тебя раз в неделю? Они свободны после провала отцовского «Гамлета». И им особо нечем заняться, пока мама не уехала в Америку играть в «Стеклянном зверинце».

— Нет, — ответила Мадс. — Не нужно родителей. Не сейчас.

Он обеспокоенно посмотрел на нее.

— Мадди, через две недели я уезжаю, и мне невыносима мысль, что ты останешься тут одна…

— Корд?

Он скривил губы в гримасе.

— Не отвечает. Пытался связаться с ней, но она будто исчезла.

Мадс принялась переставлять утварь на кухонной стойке.

— Я тоже. Ты думаешь?…

Непрошеная догадка проникла в ее разум, и она энергично отогнала ее. День ото дня она становилась все более умелой в этом искусстве-искусстве насильственного изгнания нежелательных мыслей из собственной головы.

— Неужели она против? Ведь этого не может быть? Я просто не знаю… Я не понимаю, в чем дело, — закончила она, повысив голос, чтобы скрыть его дрожание.

Смех-вот о чем она скучала больше всего, вспоминая Корд и каникулы в Боски. Они смеялись и смеялись, а Корд буквально захлебывалась от смеха — он всегда поглощал ее с головой. Они смеялись над гримасами, которые Алтея строила себе в зеркале, когда думала, что никто не видит, или над тем, как Тони пытался очаровать миссис Гейдж, доводя ее в результате до апофеоза сухости и безразличия, или над маленьким мальчиком на пляже, исподтишка пописавшим в ведро с морской водой, которое его ничего не заподозривший брат бросил потом в своих родителей. А еще над любовью Корд к песням АББА, над ее стихами о коммунизме или над тем случаем, когда ее обсыпало после того, как она распылила на себя слишком много духов «Чарли-Герл»[221]…

Мадс почувствовала себя ужасно усталой. Как же я скучаю по ней. Господи, когда же все успело превратиться в такое дерьмо!

— Мне нужно позвонить твоим родителям. Я просто хочу побыть одна, вот и все. Они были так добры, я им многим обязана, но иногда… иногда они… — Слезы наполнили ее глаза от мысли о том, как она далека от них, далека от семьи, которая была ей так дорога. Как же я облажалась. Чертовски облажалась. Каждого из них я так любила, каждого, а теперь я все испортила. — Сама не знаю, что пытаюсь тебе объяснить…

— Ты действительно любишь нас всех без исключения, правда? — спросил он, глядя на нее. — Ты единственная так делаешь. Нет… Я не скажу тебе… В конце концов, это не имеет значения.

— Не скажешь мне что?

Бен встал под лампой, и вокруг его головы засиял золотой ореол.

— Почему я тогда сбежал. Почему потерял пальцы. — Он поднял руку, и свет от лампы драматически озарил ее. — Я никогда не говорил тебе почему.

Она сглотнула.

— Скажи мне. Скажи сейчас.

Бен молчал. Затем он протянул руку и задернул шторы, и вид на залив исчез.

— Нет, не будем об этом. В конце концов, это не имеет значения.

— Бен…

— Я не понимаю, как это все изменит. — Он снова поцеловал ее. — И я просто хотел, чтобы мы все забыли. Не стоит будить лихо. Он… — Он закашлялся, прочищая горло. — В конце концов, он мой отец.

Мадс надавила на ножку, которая снова вонзилась в ее живот изнутри.

— Да, — ответила она, и воспоминания снова затанцевали свой мучительный танец в ее ноющей, пульсирующей голове. — Да, он твой отец…

Сообщение о рождении

Поздравляем Бенедикта и Мадлен Уайлд с пополнением! 15 апреля 1991 года в больнице при Университетском колледже Лондона у пары родились девочки-близнецы ЭМИЛИ СЮЗАННА и АЙРИС ДЖУЛИЯ, 2 килограмма и 2 килограмма 200 граммов, соответственно. Счастливые бабушка и дедушка — сэр и леди Энтони Уайлд, счастливая тетя — мисс Корделия Уайлд.

Крещение состоится 29 мая 1991 года в церкви Святого Павла, Ковент-Гарден, WC2.

Глава 30

29 июля 1992 года

Сегодня кое-что случилось.

Айрис пошла — сделала первых три шага, очень неустойчиво, будто пьяная (но это не то, что случилось). Эмили следит за ней из угла кухни озадаченно. Тони и Алтея были там же — они очень преданные бабушка и дедушка. Алтея хлопала в ладоши и фотографировала — она любит девочек так сильно, что даже странно, а Тони наблюдал за Эмили, и я вдруг поняла: он видел все. Видел то же, что и я.

У Айрис кривые ножки. Доктор, с ноткой раздражения в голосе, которую он не пытается больше скрывать, говорит, что это нормально, дети так ходят, но я все равно гадаю, вдруг с ними что-то не в порядке — с ними обеими… Все эти переживания… Я очень переживаю, Дневник. Эмили смотрит на Айрис, не двигаясь, — доктор говорит, что это тоже нормально — и Алтея подхватывает Эмили и покрывает ее поцелуями, воркуя и шепча секреты ей в ушко. У Эмили кудряшки вокруг головы — они мокрые, когда она просыпается. Ее щечки как прохладные, пухлые, мягкие подушечки. Еще две недели — и съемки Бена кончатся. Я спала всего три часа прошлой ночью. И это еще не самая плохая ночь. Знаешь ли ты, что такое нехватка сна, Дневник? Позволь мне попытаться и объяснить это тебе. Неделями ты просто отвратительно себя чувствуешь, а потом начинаются игры разума, потому что ты все такая же уставшая, но тело уже привыкло к этому, чего не скажешь о мозге. И вот ты ощущаешь себя по-человечески какое-то время, и вдруг ни с того ни с сего начинаешь орать на кого-то из них, когда они плачут, орать прямо им в лица, а они смотрят на тебя недоуменно, а ты вонзаешь ножницы в поверхность стола, потому что не можешь открыть чертово молоко. А еще водитель фургона чуть не сбивает тебя, когда ты машешь своим родственникам, и ты прижимаешься к ветровому стеклу, и со всей силы лупишь по нему кулаками, и кричишь на него, пока он не уезжает, но и тогда ты продолжаешь кричать. Соседи думают, что я сумасшедшая. Это правда. Я и есть сумасшедшая. С самого начала они возлагали на нас большие надежды: сын Тони Уайлда, его невестка и их восхитительные дочери-близнецы. Вместо этого они получили меня. Я выгляжу как наркоманка или бомжиха, в мешковатых потертых спортивных штанах с дырками, с колтунами в волосах — я не успеваю расчесываться, поэтому теперь мне все равно. У меня синяки под глазами: я прекрасно знаю о них, но не могу перестать вдавливать пальцы в глазницы, когда снова начинаю видеть то, чего не хочу. Например, лицо Тони. Или кривоногую Айрис. Или Бена перед его отъездом. Или хорошенькую головку Эмили, прижимающуюся к моей груди. Осталось всего восемь страниц. Что я буду делать с тобой, мой Дневник, когда закончу писать? Наверное, натворю что-нибудь. Отец всегда говорил, что я выгляжу как чучело. «Мое маленькое пугало». Однажды он ударил меня, потому что, как он сказал, я была грязной. Я играла в «цветы и камни» с Беном и Корд большую часть дня, то залезая в заросли цветов у дома, то вылезая из них, а затем еще в «тошниловку» у берега от прилива и до самого отлива. Я упала пару раз. Мы почти что заболели от смеха (Бен на самом деле заболел и вернулся домой после обеда), промокли и обсыпались песком, а потом пошли смотреть на кроликов в поле, где за переулком жила серая кобыла, я не могу вспомнить ее имени, Дневник. И вот я сидела на грязном песчаном поле, пытаясь уговорить одного из кроликов подойти поближе ко мне, но они все такие стеснительные. Они ни за что не подойдут близко, даже если у вас есть шоколад, который они так любят (Корд сказала, что это так). Потом я пришла домой вся грязная, пропахшая морскими водорослями и кроличьими какашками и, вероятно, больная, но я была счастлива — действительно, по-настоящему счастлива — и устала так, как можно устать, только хохоча весь день (плач имеет тот же эффект). Только вот моему отцу нравился обычный ход вещей. Всегда. Он был пьян, когда я пришла. И он ударил меня. Он сказал, что я маленькая потаскушка, потому что ошиваюсь с ними целыми днями, и что Бен Уайлд сделает со мной то же, что его отец сделал с тетей Джулз, из-за чего ей пришлось бросить школу раньше времени и остаться без аттестата. Он все говорил и говорил. Он сказал, что из-за этого она переехала в Австралию на все эти годы и стала толстой и жалкой и унылой и никогда больше не приезжала в Боски. Он ударил меня так сильно, что я упала на угол стола, и еще он сказал, что я больше не его проблема. Ему надоело беспокоиться обо мне. На следующий день он пожалел. Он даже поцеловал меня в голову за завтраком. «Подумаешь, небольшая шишка. Слушай, мне жаль, что я тебя избил, но это для твоего же блага. Я просто хотел предупредить тебя. Ты действительно должна понимать, что они собой представляют, эта братия». О, папа, что бы ты сделал, если бы увидел меня все эти годы спустя, делающей то же самое, что тетя Джулс делала с Тони Уайлдом? Совершающей ту же ошибку. Они ведь это делали, да? Только вот в чем загвоздка — это не было ошибкой, просто не могло быть, потому что посмотри на все то, что есть у меня сейчас. Это кульминация всего. И к тому же, возможно, они не от него. Возможно, они от Бена. Я никогда не спрашивала Тони об этом. Я знаю Тони и знаю, что у него и в мыслях не было обойтись со мной дурно. Даже спустя годы, даже когда мы были в самом разгаре этого и он лежал на мне сверху и уже входил в меня, глядя на меня беспомощно и весь в поту, он спросил: «Ты уверена, дорогая?», и в его глазах я увидела слабые проблески сомнения, но я кивнула и слегка вздохнула, давая понять, насколько мне это нравится. И мне это правда нравилось, пусть он был медлительнее и старше и синюшнее, чем в моих фантазиях. Я все еще верила, что он делал это не ради личного рекорда, не ради того, чтобы вычеркнуть меня из списка. Он просто нуждался в этом. Я не знаю, понимал ли он, что это я, а не тетя Джулз. Бедный Тони. Застрял где-то в прошлом, там, где ему 14 лет.

Я не могу вспомнить, как все произошло. Я просто знаю, что люблю Тони, всегда любила, и ему было так отчаянно грустно, и я хотела его тогда и сейчас. Я начала спрашивать себя: может быть, я не смогла забеременеть от Бена просто потому, что не хотела его ребенка? Потому что мое тело каким-то образом искало правильную сперму, чтобы зачать, и это моя вина. Потому что я ПЛОХАЯ и создана, чтобы терзать их, чтобы мстить им за то, что произошло с Джулз годы назад — вот и все? Наградить меня близнецами, посмеяться над нашей совместной плодовитостью… Мужчины получают то, чего им хочется, и никаких последствий — только легкое чувство вины. Женщины получают удовольствие и расплачиваются за него всю свою жизнь. Я взяла имя Бена, когда мы поженились, но, боже, лучше бы я никогда этого не делала. Так что все эти доктора вместе с медицинской статистикой и полезными брошюрками, все они ошибаются. Мне понадобился всего один вечер, всего один день месяца, один бросок костей — и посмотрите-ка, все сработало. Я не получила одного ребенка, я получила двоих! Я получила семью, двух девочек, и они мои — и его. Я уверена, что они его. Иногда я смотрю на мою толстушку Эмили, с ее пышными кудряшками, носом-кнопкой и странными темными глазами с искорками света в них, и маленький Тони Уайлд смотрит на меня в ответ, и я не могу понять, почему больше никто, кроме меня, этого не замечает. Почему Алтея, или Бен, или Корд ничего не говорят? Ведь она так похожа на Тони, что просто удивительно — такая же подвижная, обаятельная, все время витает где-то в облаках. А Айрис похожа на меня. Я гляжу на ее остренькое, внимательное личико и беспокойные маленькие глазки и ее серьезное выражение лица и как она даже и не думает впечатлять остальных просто ради того, чтобы впечатлить, гулением и гуканием, и мне хочется кричать от счастья. Она так аккуратно берет вещи между бледненьким худеньким указательным пальчиком и большим. Но она похожа и на него тоже — полна решимости, донкихотства и обаяния. Конечно, обе они очаровательны, я поняла это в тот самый момент, когда только увидела их, а еще я поняла, насколько неправильно и ужасно то, как я всего добилась. Грех — пусть я не верю в Бога, но я верю в грех. Я согрешила. Тони тоже, но я — та, благодаря кому все это произошло, и теперь я живу с этим. Я никогда не давала ни Тони, ни Бену никаких поводов для подозрений, мы никогда не говорили о том, что произошло тем вечером. Но я видела, как он смотрит на Эмили. Он видит все, что вижу я. Да, я получила их. Я получила то, чего хотела. Но теперь мне придется жить с тем, что я делала, до самого конца моих дней. Не смотреть, не замечать осколков вещей, которые я разрушила, когда шла к своей цели. Мне просто придется принять жизнь и правду такими, какие они есть.

Но вот в чем проблема: я не уверена, что смогу.

5 августа

Бен вернулся, завтра мы едем в Боски. Он говорит, что «думал». Он говорит, что все должно измениться. Он настаивает на няне. Он не хочет слушать меня. Мне уже гораздо лучше, чем в последние несколько недель, но он говорит, что я не справляюсь. Я надеялась, что почувствую облегчение, но не почувствовала. Не почувствовала, потому что все мои опасения оправдались, и я действительно ужасная мать. Айрис была со мной в кровати, когда он вернулся, крепко спала под пуховым одеялом — она ворочалась ночью, Дневник, она никак не могла заснуть в своей кроватке, и я уложила ее с собой. Бен накричал на меня. Он сказал, что она могла задохнуться. Я не знаю. Не знаю, прав ли он. Он принес девочкам огромных кукол в оборках, которых ему подарила студия. Одна из них в розовом кружеве и с розовым обручем для волос, ее зовут Маленькая кокетка, а другая — в зелено-коричневом комбинезоне, ее имя Линда, и у нее есть совочек и лейка. Я не знаю почему, но я смотрю на них и смеюсь, смеюсь и смеюсь, и не могу остановиться, а Бен — что ж, я вижу, какое у него лицо, — он совсем не думает, что это смешно. Интересно, когда девочки вырастут, взглянут ли они еще на кукол и спросят ли себя, почему мы выбрали каждой именно ту, что выбрали?

7 августа

Когда я пишу, я чувствую твердую заднюю обложку. До нее осталось всего три страницы. Я возвращаюсь к началу и вижу, что 18 лет прошло с тех пор, как я решила записывать свои наблюдения за Уайлдами. Теперь дневник почти закончен.

17 августа

Что-то странное происходит со мной, и мне никак не удается это записать, что неплохо- все равно страниц почти не осталось. Мы приехали сюда 3 дня назад. Бен все еще командует мной. Он даже заставил приехать Корд — это наша первая встреча за несколько месяцев. Он говорит, что она должна помочь с малышами. И она помогает. У нее получается, она все умеет, в отличие от меня. Она знает, как их держать и как сделать, чтобы Айрис не ворочалась в постельке. Когда никого нет рядом, она поет им, переодевая на ночь. «Не спи» из «Мэри Поппинс»[222]. «Маленький Иисус сладко спит»[223]. Все идет как обычно, и все же что-то не так. Я оставляю эту тетрадь под досками на крыльце. Со странным игрушечным птицечеловеком, который там похоронен. У него птичье лицо и крылья, и он очень стар. Именно здесь, на крыльце, мы с Корд часами сидели на ступеньках, предсказывая волны, придумывая истории про облака, крася ногти на ногах в забавные цвета, разгадывая викторину на «Радио 1 Роудшоу».

Видишь ли, Корд так мила. Она даже сказала мне, что я сама должна исправить все, что натворила. Я благодарна ей за то, что она сделала, это здорово облегчает все. Я видела ее прошлой ночью в пляжном домике, когда сидела там, пытаясь понять, что делать. Чувствуя вину, потому что оставила детей с Беном и Алтеей. Она знает-я не имела понятия, что она знает о Тони, обо мне и девочках. Она наговорила мне ужасных вещей. Она сказала, что я потаскушка.

Потаскушка. Это гадкое слово, так папа называл меня за то, что я ошивалась с ними в те давние времена. Она сказала, что я нездоровый и злой человек, что я проникла в семью и пожирала ее изнутри. И именно из-за меня все пошло не так. Она обвиняет меня во всем, о мой бедный Дневник.

Она сказала, что наблюдала за купанием девочек и поняла, что больше не может этого выносить. Она сказала, это потому, что они такие красивые и невинные. Но что они отмечены печатью греха, и эта печать- моя вина, и, если я все еще буду рядом, это разрушит их жизнь, что в конечном итоге я их уничтожу. Она сказала, что не приезжала, потому что не хотела причинять боль Бену, но теперь он притащил ее сюда, и она не будет больше молчать, только не со мной.

«Все, чего ты касаешься, становится гнилым, — сказала она. — Я думала, что ты — хороший человек. Но это не так. Ты солгала нам, и ты ползала вокруг в надежде стать нашим другом. Ты солгала Бену, ты невинно хлопала глазами и притворялась жалкой и беспомощной, чтобы потом отравить его своим поцелуем. Ты заставила мою маму желать, чтобы у нее была такая дочь, как ты, с длинными волосами и приторной улыбочкой, вместо той дочери, которая у нее уже была. Ты пыталась и не могла заставить Бена дать тебе ребенка. Думаю, ты и моего отца обрабатывала годами. Не удивлена, что он связался с тобой». Я СКАЗАЛА ей: «Корд, все это неправда», — но шум, разрывающий мою голову, громкий, оглушительный шум, не прекращался. Я сказала ей: «Корд, я люблю тебя больше, чем кого-либо из них. Ты мой друг». «А ты мне не друг, — ответила она, плача. — Ты — змея. Ты проскользнула в семью и отравила нас. Мы были в порядке, пока тебя не было. Нас было четверо. Мы были счастливы». Она настолько побледнела, что я видела голубые венки на ее лбу и щеках. Ее большие-большие серые глаза, ее густые черные ресницы. Обычно в ее глазах прячется улыбка, как бы она ни грустила. Но не теперь. Больше нет. Она продолжала говорить все эти вещи там, на диване в пляжном домике, а я стояла у двери, дрожа от холода: «Ты отравила нас. Ты разрушила нашу семью. Ты ужасный человек. Ты ужасный человек».

Теперь я понимаю все это — все, что она сказала тогда, и это так больно, так остро и реально, как сама Корди, как Бен или Тони, или сладкий запах моих малышей… Как же ужасно любить кого-то так сильно, что они бегут от этой любви, бегут так далеко. Теперь я будто смотрю на них через толстое-толстое стекло. Или пластик. И, знаешь, так легче, Дневник.

Потому что, когда я думаю о том, что может случиться с моими девочками… Как они пострадают от ужасных одноклассниц, дразнящих их за одежду, как меня дразнили. Как противные мальчишки воспользуются ими и попытаются заставить их делать то, чего они не хотят. Как они возненавидят свое тело и часами будут в отчаянии смотреть на себя в зеркало. Как они упадут и порвут свою идеальную мягкую кожицу или попадут в аварию на велосипедах или роликах или сядут в небезопасную машину или, хуже всего, будут нелюбимыми, грустными и одинокими и сломленными еще в детстве, какой была я… Мысли путаются. Мне так больно думать о том, как я ранила их. Я уже причинила им боль, и, боюсь, я сделаю намного хуже, если останусь.

Я должна спасти их от пропасти. Закрыть ее собой. Я плохая мать. Я плохая жена и сестра, и боль от осознания этого накатывает и накатывает на меня, словно волны. Боюсь, на этот раз волна слишком высока. Она накрывает меня с головой.

Осталось 2 страницы, и я хотела довести свои наблюдения до конца, но это не так просто, верно? Вот и все. Спасибо тебе, Дневник.

Еще один список. Чтобы использовать пространство.

На Корд: синее шелковое платье с завязками на шее и туфли на пробковой подошве и с каблуком. Солнечные очки. Она грызет ногти — они жеваные. У нее дорогие часы. Она читает книгу «Моя семья и другие животные»[224]. Она привезла Алтее стопку книг Розамунды Пилчер и Мэри Уэсли[225] — Алтея очень рада. Еще она купила Бену такую штуку — ты надуваешь ее в полете, и у тебя не болит шея. Мелочь, но ему уже помогла — у него постоянно болит шея, хрустит и немеет. Она заботливая. И добрая. Но совсем другая в своем нарядном платье и солнечных очках. Ее паспорт всегда в сумочке. Она постоянно щиплет себя за горло во время разговора — утверждает, что это ей полезно. Щиплет очень сильно. Она оставила нас в прошлом, и теперь я понимаю почему, понимаю, все понимаю…

Дальше.

Тони: Вчера он был одет в темно-синюю рубашку-поло и синие брюки из саржи. В его льняной куртке лежит красный пятнистый платок, он вытирал им лицо. Его сильно трясет. Я думаю, что он болен. Публика возненавидела «Гамлета», и это совсем выбило его из колеи. У него есть тетрадка со всеми рецензиями. «Плоды больной фантазии». «Запредельно оскорбительно». Он читает ее каждый раз, когда я вижу его.

Алтея одета в шелковое платье из джерси от «Йегер»[226] с винно-красным/коричневым тигровым принтом, на ней сандалии и очки от солнца, а ноги как всегда стройные и загорелые, и все, что она делает весь день, — это лежит на крыльце и читает свои книги, курит и пьет ромашковый чай или джин. Она выращивает здесь ромашку, собирает ее, сушит и заваривает. Она абсолютно ничего не замечает. Я поняла это давно. Она хочет замечать только то, что приятно. Она сделает все для детей. Она сделает все для Бена.

Бен… Бен в своей старой футболке «Псы любви»[227] Кейт Буш, которую мы купили ему и мне на Кенсингтонском рынке во время поездки в Лондон. Мы думали, мы такие крутые, такие влюбленные, и, черт возьми, я правда любила его и его классные шорты с рынка в Провансе тем летом, когда мы поженились. Его грудь покрыта пушистыми светлыми волосами. Он поднимает девочек на руки и подкидывает их над головой. Он читает книгу Франсуа Трюффо про Хичкока и пишет сценарий о своем детстве… Только я знаю об этом… Вчера он порезался, убирая осколки стакана, и я заклеила ему палец пластырем. Он так и останется на нем, когда все кончится. Его волосы нуждаются в стрижке, но ему идет, когда он такой лохматый и взъерошенный. Помоги мне, милый, помоги. Вот что она поет. Помоги мне, милый, помоги. Я так его люблю, но ему придется убирать осколки и за мной, а он устал. Я тоже устала. То, что случится, будет облегчением.

Глава 31

Январь 1993 года

У Мадс было мало одежды. В детстве она всегда носила школьную форму либо сборную солянку из вещей, купленных в благотворительных магазинах, и подарков тети Джулии, а став молодой девушкой, увлекающейся наукой и экспериментами, а не собственной внешностью, не проявляла ни малейшего интереса к моде, что Бен считал странным, поскольку сама Мадс всегда замечала, что надели его мать и сестра. «И все же, — сказал он себе, — разобрать ее гардероб будет несложно».

Спальня находилась в передней части дома, и Бен мог слышать приглушенный шум машин или доносившуюся снизу возню дочерей с Эльзой, няней. В остальное время в доме было очень тихо. Он взглянул на часы. Десять тридцать. Через пару часов состоится ланч, на который его, дабы попрощаться, пригласила компания друзей — они забронировали стол на десятерых в Le Caprise[228]. Это были киношники, друзья по цеху, которых он все равно увидит в Лос-Анджелесе, приятели, которые никогда не знали ее и у которых не было детей. Они понятия не имели о его жизни, но этот жест выказывал их любезность — к тому же один из них был продюсером предстоящего фильма «Робот-мастер 3: Атака роботов». Трагедия не избавила его от работы-он этого, собственно, и не хотел, но усложнила переговоры и заставила его ощущать себя прокаженным. Бен с болью узнавания вспомнил то чувство, которое испытал, когда убежал из Боски и с ним произошел несчастный случай, — горечь осознания, что люди боятся всех, которые отличаются от них хоть как-нибудь. Прошло уже шесть месяцев, но его по-прежнему подмывало снабдить собеседников карточками с подробными инструкциями.

1. Во-первых, называйте мою жену по имени. Ее звали Мадлен. Не называйте ее «трагическим событием».

2. Пожалуйста, спросите меня о моих детях. То, что их мать убила себя, не означает, что они тоже мертвы. Не называйте их «несчастными детьми».

3. Пожалуйста, смотрите мне прямо в глаза. Я не заразный. Вы не подхватите мою болезнь.

4. Пожалуйста, отвечайте на мои звонки. Мне нужно работать. У меня двое детей (см. пункт 2).

Шкаф для одежды был махиной красного дерева, которую они забрали из старой комнаты Бена и Корд в Боски. Бен расправил плечи и сделал глубокий медленный вдох — так иногда делал его отец, появляясь на сцене. Потом он открыл огромную дверь и, чувствуя себя Люси Певенски[229], протиснулся в шкаф, насколько мог.

Запах его умершей жены висел в темном воздухе внутри: сладкий, мускусный, с тонкой кислой ноткой. По мере того как его глаза привыкали к темноте, вокруг сердца все туже завязывался узел боли, и он заморгал, и его глаза от знакомого аромата снова наполнились слезами. Внутри царил хаос: одежда, засунутая кое-как, вывернутые наизнанку джемпера, бесформенная куча футболок и клетчатых рубашек. Он аккуратно принялся выкидывать вещи на пол, раскладывая по кучкам. Здесь была футболка с Кейт Буш, одна из тех, что они купили вместе, и свободные клетчатые рубашки, так ей нравившиеся: они не привлекали внимания к ее особенной, озорной красоте; и потрепанные джинсы, и бесформенные платья для беременных, и мешковатый бледно-голубой свитер, в который она умудрялась забираться целиком, колени прижаты к подбородку, пока он не стал ее любимой вещью на последних сроках беременности. Все это принадлежало его Мадди, только ей одной, и задача прорваться через эти вещи оказалась почти невыносимой. Теперь он понимал, почему избегал этого — он ощущал ее присутствие так, как не ощущал никогда с тех пор, как ее не стало. Он чувствовал боль, почти физическую боль. В самой задней части шкафа он нашел зеленое шелковое платье-рубашку, которое она надевала на крещение девочек — оно лежало там засунутым в пластиковый пакет. Он вытащил его, и оно оказалось сплошь перепачкано грудным молоком и кровью — Мадс кровоточила в течение нескольких недель после рождения малышей. Бен начал методично сортировать одежду, но большинству вещей не хватало пуговиц, они были либо грязными, либо рваными — так, что уже не починить, а слабый запах Мадс все еще витал над всем этим, а если приложить мягкую флисовую подкладку свитера к щеке, можно было представить, что он снова вдыхает аромат ее тела, снова касается ее. Поэтому, когда через пять минут появилась его мать, Бен сидел на полу, окруженный одеждой Мадс, опустив голову на руки, и рыдал, захлебываясь хриплыми звуками, контролировать которые было выше его сил.

Алтея опустилась на колени.

— О, дорогой, — сказала она, обняв его. — Я понимаю, милый. Понимаю…

Бен вытер глаза. Он не хотел останавливаться. Когда он плакал, когда рыдал в голос, он понимал, насколько черным и окончательным все стало на самом деле, видел это со всей ясностью. Так он мог примириться с жизнью день за днем, без нее, жизнью, которая стала так мучительно тяжела.

— Они все грязные, — сказал он. — На большинстве джинсов и футболок кровь.

Алтея вздрогнула.

— Ужасно…

— Ей было так больно. И я не знал, — прошептал он, должно быть, в сотый раз с тех пор, как потерял ее. — Я знал, что ей нелегко, но понятия не имел насколько. И я не слишком старался, чтобы это выяснить.

— Ты старался. Ты нанял Эльзу, — терпеливо сказала Алтея. Она осторожно села на пол, и Бена впервые пронзило осознанием скованности, закаменелости ее движений.

Горе поглотило все. Оно походило на сгусток черных чернил, который всегда был рядом, висел, слегка покачиваясь перед его внутренним взором, а потом что-то происходило, и сгусток вдруг поглощал его целиком, впитывался в него, как клякса в промокательную бумагу. Айрис и Эмили никогда не узнают свою мать. Никогда не увидят, как она состарится. И он никогда не увидит, как она меняется, она застыла, как насекомое в янтаре, застыла такой, какой он видел ее в последний раз: бледный призрак с пустым взглядом, почти мертвая, хотя еще не умерла, медленно двигающаяся, искалеченная неведомой болью, которая пригибала ее к земле, сгибала почти пополам. Чем ярче расцветали девочки, чем старше они становились, тем меньше оставалось от нее. Он думал, что понимал ее лучше, чем любой другой Уайлд, но был неправ.

Алтея начала с силой заталкивать одежду в полиэтиленовый пакет.

— Нет, — остановил ее он. — Ее нужно постирать или зашить.

— Я знаю, — сказала она, продолжая свое занятие. — Поэтому я и здесь, верно? Я сказала, что помогу тебе разобраться, и я помогу. У меня есть машина, и я отвезу ее в благотворительный магазин — ты не против? — Она положила руку ему на плечо. — Дорогой, лучше сделать это сейчас. Ты уезжаешь через три недели. Тебе необходимо привести все в порядок. — Она посмотрела на мягкую кремовую шелковую рубашку. — Посмотри-ка. Какая маленькая. Она была просто крошка, правда?

Бен только начинал привыкать к мысли, что Мадс ушла навсегда, хоть эта фраза и звучала глупо — как жалкий, шаткий фасад, за которым он пытался спрятать факт настоящей ее смерти. Так или иначе, а Мадс всегда была таким живым, таким непохожим ни на кого человеком, с всегда серьезным, слегка напоминающим мордочку обезьянки, но все же красивым лицом, с быстрыми движениями и одновременно умевшей сохранять неподвижность. Она много спала, прежде чем покончила с собой, иногда с младенцами, свернувшись калачиком в постели, когда он уезжал, и ее сон был самым глубоким — если уж она что-то и делала, то всегда делала на совесть. Когда он впервые нашел ее в то утро, он сначала просто не поверил, что она мертва — так часто ему приходилось раньше трясти ее, чтобы вывести из глубочайшего сна.

В последний раз, когда он видел ее, перед ним лежала свернувшаяся, сгорбленная фигура: плотно сжатые руки, волосы, рассыпавшиеся по покрывалу и почти достающие до пола, нежное бледное лицо, темно-золотые ресницы спокойно сомкнутых глаз.

Они похоронили ее в свадебном платье. Это была идея Корд, и она очень настаивала на ней.

— У нее так долго не было хороших вещей, — говорила она, стоя в дверях гостиной и грызя ногти. — И свадебное платье было ей не по карману, но она все равно сама заплатила за него.

— Да? — Бен не знал этого и никогда не спрашивал. Но платье он помнил-простое плотно облегающее фигуру кремовое платье из тафты с длинной юбкой и бархатным болеро, серебряно-свинцового оттенка. Он вспомнил ее сияющие волосы, обрамлявшие лицо, ее розовые щеки, ее улыбку, когда она подошла к нему у входа в церковь… «Только мы, — кажется, сказала она. — Только ты и я»…

— Да, и у нее было три дополнительные примерки в «Либерти», потому что она продолжала терять вес. — Корд оторвала заусеницу и поморщилась-Бен помнил ее привычку совать истекающую кровью руку в карман. — Она использовала все свои сбережения, чтобы позволить себе это. Она хотела бы, чтобы ее похоронили в этом платье. Я знаю, что хотела.

Теперь, заглядывая в гардероб, Бен очень хотел найти здесь платье, что-то из того, что Мадлен могла бы оставить девочкам, что-то не старое, невзрачное и покрытое пятнами. От нее ничего не осталось, кроме этих вещей. Как еще он мог заставить их запомнить ее?

Раздался плач одной из дочек, и он закрыл глаза, на мгновение ошарашенный мыслью о них обеих, осознанием их потребности в нем. Он вдохнул, ощущая запах Мадс в последний раз. Он уже стал ослабевать, и Бен поспешно захлопнул дверь шкафа, словно хотел сохранить то немногое, что осталось от нее. Возможно, он еще раз откроет эту дверь перед отъездом в Лос-Анджелес.

Алтея завязывала узел на втором пакете. Она встала, отряхиваясь, и из ее сумочки выпало на пол письмо. Она быстро подобрала его. Бен с любопытством посмотрел на конверт.

— Даунинг-стрит? — спросил он, стремясь сменить тему и остановить боль хотя бы на секунду. Она сунула письмо в свою сумку. — Почему Джон Мейджор пишет тебе, мама? Он приглашает тебя на свидание?

Она покачала головой.

— Нет.

— Тогда что это за письмо? — Он изучал ее лицо, игриво коснувшись ее руки. — Ну же, скажи мне!

Алтея отвернулась от него, глядя на шкаф.

— Да так, ничего важного, милый. Давай поговорим о чем-нибудь другом.

— Они дают тебе орден, — сказал он. — Не так ли? Какой именно?

Его мать снова покачала головой.

— Я не хочу об этом говорить.

Она похлопала себя по затылку, где блестящие волосы, как всегда, были убраны в шиньон, а затем взяла сумку для мусора.

— Давай положим это в машину.

Бен с любопытством посмотрел на нее. Он протянул руку и взял письмо из ее сумки, она не протестовала.

— Дама? — удивленно спросил он, просматривая страницу. — Они хотят сделать тебя Дамой Большого Креста[230]? О, мама. Это прекрасно. Дама Алтея Уайлд-звучит просто здорово. Дама Алтея… — Он взял ее за руку. — Могу ли я снять тебя в моем следующем фильме? Ты бы добавила ему глубины…

— Нет, нет, — быстро перебила она. — Я сказала «нет». Я позвонила им сегодня утром. До того, как пришла сюда. Я отказалась. Пожалуйста, пожалуйста, не упоминай это снова.

Ее лицо покраснело. Она взяла письмо и принялась складывать его, сгибая снова и снова.

— Но почему, мама? — Он сжал ее руку. — Это из-за отца?

— Я сказала им: может быть, в другой раз. Они не особенно настаивали. — Она убрала бумажный клинышек письма в сумку. — Не думаю, что удастся отложить получение ордена на ближайшие два года только из-за того, что вчера у тебя было плохое настроение. Но я смогу с этим справиться. Я смогу сделать это для него. — Она решительно мотнула головой, и Бен услышал, как у нее хрустнула шея. — Он нуждается во мне.

Бен задумчиво смотрел на мать.

— Ты имеешь в виду — он нуждается в том, чтобы ты не была лучше его?

— Все совсем не так. Он ужасно гордится мной. Но сейчас он так расстроен из-за «Гамлета». Ты знал, мы знали, что он рискует, делая такую постановку: спальный район, маски животных… Но ох… — Она закрыла руками лицо. — Я не могла сказать ему, что считаю эту затею нелепой, что публика не поймет, что он имеет в виду. Я так боялась сказать ему правду — а ведь должна была, могла бы спасти его от унижения.

— Ты не обязана это делать, мама.

— Но теперь он больше нигде не снимается с тех пор, как появился в рекламе зеленого горошка, и это была еще одна идиотская ошибка после «Гамлета», которая только сделала все еще хуже. Почему газеты обошлись с ним так жестоко? — Она уже плакала, слова получались отрывистыми. — Как будто все недостаточно ужасно с Мадс и всем остальным. Зачем им нужно было так издеваться над ним? Ему плохо… Я так долго была далеко с «Зверинцем». Они хотели сделать рождественский выпуск «На краю», но я отказалась. — Она перекинула сумку через плечо — они с сыном были одного роста — и встала перед ним лицом к лицу. — Ему плохо, и он такой упрямый. Он не хочет выходить из дома с друзьями, ходить на обеды, не хочет звонить и звать в гости Корд, хотя все время говорит о ней-все, что он делает, это спрашивает, когда она придет, но она никогда не появляется. Я уже почти отчаялась увидеть ее.

Бен поднял второй пакет.

— Я не знаю, что с ней, — сказал он мрачно. — Но знаю, что ей не все равно. Я уверен в этом.

Вес сумки тянул его руку вниз, ему казалось, будто вес самой Мадс клонил его к земле, и он выпрямился.

— Кто знает, о чем она думает, — сказала Алтея, уставившись на что-то очень далекое в окно, за которым низко нависало зимнее небо. — Пойдем, милый.

Внезапно она повернулась к нему:

— Езжай в Лос-Анджелес. Возьми девочек. Беги отсюда. И не возвращайся. Я буду часто приезжать к вам в гости. Я приеду в следующем месяце, после того, как вы доберетесь. Только не возвращайся. Пусть они растут там: дай им солнечный свет, заставь их забыть обо всем. — Она обвела рукой комнату. — Обо всем этом.

— Я бы не хотел, чтобы они забыли, — мягко сказал Бен. — Я хочу, чтобы они знали о нас, знали о том, откуда они появились.

— Нет, — сказала его мать. — Ты не прав. Пожалуйста, не спрашивай меня почему и, пожалуйста, поверь мне. Ты делаешь все правильно. Я буду с тобой. Я буду часто приезжать. Но тебе нужно ехать. Папе и Корд ты не нужен, они уже дали это понять. Но дети — дети нуждаются в тебе.

Бен поцеловал руку своей матери.

— Мама, ты лучшая жена, которая только могла у него быть. Я бы взял орден на твоем месте.

Она сжала его пальцы.

— Я не скажу ни слова об этом ни ему, ни Корд.

Он поколебался, затем взял вторую сумку с одеждой.

— Корди приедет, я уверен. Она просто чертовски упряма.

Алтея посмотрела на Бена.

— Она дочь своего отца, мой дорогой, — сказала она почти печально. — Мы оба знаем это.

Глава 32

Март 1993 года

— Что ж, это очень странно. — Алтея возникла в дверном проеме, держа в руке телефонную трубку, за которой тянулся витой провод. — Никогда не угадаешь, кто звонил, дорогой.

Тони уловил необычную нотку в ее голосе, но решил не обращать внимания. Он вытянулся в плетеном кресле и поплотнее закутался в плед, продолжая смотреть на длинный, еще не успевший покрыться зеленью сад. Он наблюдал, как в бело-золотом свете полуденного весеннего солнца черный дрозд борется с толстым червяком.

— Понятия не имею.

— Угадай.

Тони дернул головой — в последнее время он так реагировал, когда ему перечили.

— Я не хочу гадать, — сказал он.

— Просто угадай, дорогой. — Алтея слегка повысила голос. — Она только что сошла с поезда на Сейнт-Маргаретс. Она едет сюда, и она… она хочет с тобой увидеться.

Он оживился и заметил, как жена порадовалась тому, что он продемонстрировал хоть какую-то реакцию — в последнее время он едва замечал ее. Спустя несколько месяцев после смерти Мадс она устроила истерику и накричала на него. Она была единственной, кто остался, подчеркнула Алтея злобно: он не мог уделить невестке побольше внимания? Она была права: со временем все от него отвернулись. Не только критики, оставившие его после «Гамлета», или безотказные, мягкие, податливые девушки, теперь не желавшие иметь ничего общего с измученным стариком с трясущимися руками, или жизнерадостные друзья-единомышленники, которых он сам оттолкнул от себя много лет назад. Не только те, кто писал и звонил ему с предложениями огромных гонораров за крохотные роли, — нет; все, кого он любил, тоже исчезли.

Бен скрылся в Лос-Анджелесе, где работал над идиотской серией фильмов «Повелитель роботов». Он купил дом на бульваре Лорел-Каньон. Говорил, что хочет пожить там несколько лет. Малышек он забрал с собой.

Алтея навещала Бена, чтобы присмотреть за девочками. Она обожала своих внучек. Тони поморщился: мучительная боль, заставившая его содрогнуться и едва слышно застонать, сковала его грудь. Алтея не знала об этом — или догадывалась? В последнее время она снова стала непостижимой для него, такой же, какой была в самом начале их отношений, когда он так отчаянно жаждал ее, гонялся за ней, одержимый страстью, думал и мечтал только о ней, о ее длинных стройных ногах, ее холодной, своенравной манере держаться, ее причудливой, протяжной речи. Он потерял ее, как он считал, много лет назад, когда она в первый раз предала его, но он тогда был слишком занят, трахая все, что движется, чтобы заметить… и какую цепную реакцию это запустило…

Он поерзал на стуле, пытаясь заставить боль уйти. Она стала посещать его слишком часто, иногда поднимая среди ночи.

Корд он не видел с похорон Мадлен, мрачной церемонии в деревенской нормандской церкви. Прах ее развеяли над пляжем позднее, в конце лета.

Он помнил, что Мадс сказала ему в ту ночь, которую они провели вместе, лежа на узком диванчике, завернувшись в узорчатое индийское покрывало. Урна с прахом Джулии стояла на полу у приоткрытой двери, постукивавшей на легком ветру.

Они предали беззаботный дух Джулии и ее тело, ставшее теперь прахом, ветрам и морям. В тишине они брели по пляжу, догоняя закат, и Тони слишком долго смотрел на заходящее солнце, от чего его глаза подернулись пеленой, а перед глазами все начало расплываться; и вдруг он остро почувствовал ее худую фигуру рядом с собой, ощутил всю силу ее присутствия и того, как она напоминает ему Джулию…

Джулия, бегущая через заросли к пляжу, Джулия, перелезающая через противотанковые заграждения, Джулия, смеясь сидящая на нем сверху, со сверкающими белыми зубами и непослушными волосами, которые солнечный свет превратил в золотистые шелковые нити… Он вспомнил ее сильные стройные ноги, вспомнил, как они ели вишню, сидя бок о бок на ступенях крыльца, а Дина сидела на плетеном стуле и слушала радио или читала вслух свои дневники, или просто наблюдала за ними…

Он был одержим Алтеей, но Джулия стала его второй половиной. Тогда он и увидел в ней Джулию, и когда они дошли до пляжного домика в лучах заходящего солнца, девушка, шедшая подле него, повернулась, держа его за руку, и с глазами, полными слез, сказала, как она любит его и как много его присутствие значит для нее, и как Джулия любила его… И он поцеловал Мадс, а она притянула его к себе, и он обнял ее и снова поцеловал…

Она стояла и смотрела на него внимательно, пристально, и она была одновременно Джулией и Мадлен, но по большей части — для него — Джулией.

Ее волосы, ее исступленное выражение лица — все это поразило его, пронзило, словно удар током, и впервые за долгие годы он снова почувствовал себя мужчиной.

Но после, когда все закончилось и он обнял ее одной рукой, а другой провел по ее волосам, пытаясь прошептать что-то на ухо, иллюзия разрушилась. Он всегда знал, что делать после каждого подобного свидания: он успокаивал, мягко шептал умиротворяющие слова, флиртовал. Но в этот раз все вышло по-иному. Это была Мадс. Жена его сына. Он трахнул дочь Йена, которую знал еще девочкой. И она вышла замуж за его сына.

Все его старые реплики, которые он привык произносить в такие моменты, вылетели у него из головы. Он сидел, дрожа и покрываясь холодным потом.

Позднее, когда она села, а он смотрел на бледную серебристую копну волос, ниспадающую на ее залитую лунным светом спину, он почувствовал, как на него нахлынули отвращение и вина. Как в первый раз. В самый первый, много лет назад. И она сказала: «Это все, чего я хотела». Не вкладывая в это чувств — просто констатируя факт. Сказала — и собрала волосы в хвост.

Он поспешно ответил:

— Дорогая, мы не должны были этого делать. Нельзя… нам нельзя это повторять.

Словно не слыша его слов, она встала, подняла с пола белье, нырнула в оковы лифчика и непринужденно поморщилась, двигая лопаткой.

— Ты меня слегка придавил. Я и забыла, какой неудобный тут диван.

— Ты слышишь, что я говорю? — Тони почувствовал подступающую тошноту. На улице стемнело. Дверь открыта, все остальные в доме…

Она покачала головой и натянула платье, и, когда из-под него вновь показалась ее голова, она сильно побледнела, сжала губы, а пряди волос, которые он наматывал на пальцы, были все еще взъерошены…

«Что я наделал? — Тони было нечего сказать. Он смотрел на нее и думал: — Но ты ведь такая же, как я, правда? Ты меня понимаешь. Ты тоже сломана».

— Мадс, когда я увидел тебя на пляже… — Он вытер лоб трясущейся рукой. — Я… я думал, что ты — это она. Джулия. Мне не следовало… — Он сжал ее руки. — О боже! Что я наделал?

— Я хотела этого. Не волнуйся. И мы больше никогда не будем об этом говорить, — просто ответила она.

Никогда не будем об этом говорить.

Однажды, когда Айрис уже начала ходить, он встретился с ней взглядом. Мадлен стояла в углу и грызла ногти, и за ту долю секунды, что они глядели друг другу в глаза, он понял, что все, чего он так боялся — или чего так хотел, он уже не был уверен, — правда. Но она отвела взгляд и начала вытирать со стола. После рождения девочек она стала одержима чистотой.

С рождением малышей она переменилась: стала еще бледнее и тоньше, чем раньше, словно они высосали из нее часть жизни. Она неустанно за них переживала, и он знал, что все это началось той ночью. Та ночь свела ее с ума.

…Бен нашел ее в пляжном домике словно уснувшей, свернувшейся калачиком, как ребенок. Всех интересовало одно и то же: где она взяла фенобарбитал и противорвотное, и почему она это сделала. Что ж, с ее родом деятельности раздобыть медикаменты было несложно, а причина… причина тоже казалась очевидной. На самом деле только он один не удивился произошедшему. Он понимал Мадлен лучше всех остальных. Лучше, чем старинный друг, лучше, чем муж. Она жила потерянной.

Глаза Тони словно налились свинцом; он натянул на себя плед, и боль пронзила его бок. Он слышал через открытую дверь, как Алтея напевает что-то на кухне. Она почти никогда не бывала на кухне, разве только когда готовила суп из пакетика или растворимый кофе. А еще она никогда не напевала. Теперь в доме царила тишина, в отличие от тех дней, когда он был полон жизни, детей, славы, гостей, друзей.

— Тони? Тони!

Видимо, он дремал, когда она приехала. Открыв глаза, он внезапно увидел перед собой свою дочь. Он не мог вспомнить, была ли она уже здесь, когда он уснул — нет, кажется, нет.

— П-привет, дорогая, — осторожно сказал он. — Приятно тебя видеть.

Корд кивнула.

— Привет.

Она опустила руки в карманы длинного темно-синего пальто, а нос порозовел от весенней прохлады — зимой она всегда ходила с розовым носом, внезапно вспомнил он; в его воспоминаниях теперь остались только летние дни. Локоны темных волос обрамляли ее лицо, формой напоминавшее сердечко. От любви и гордости за нее в груди Тони что-то болезненно щелкнуло. Он почувствовал тошноту, давно отвыкнув находиться в компании. А еще внезапное бешеное желание, чтобы она уехала: для него это было уже слишком.

Алтея стояла позади него.

— Дорогая, хочешь чашечку кофе?

— Нет, мама, спасибо.

— Тогда, может быть, чего-нибудь покрепче? Кажется, у нас оставался джин… — Алтея посмотрела на часы.

— Нет, ничего не надо, спасибо. — Корд оперлась о край стала и прочистила горло. — Я ненадолго. Вечером у меня концерт. «Мессия»[231].

— Я знаю, Искупитель мой жив[232], — сказал Тони с усилием, и вступительные аккорды арии зазвучали у него в голове.

— Твоя любимая часть! — радостно сказала Алтея.

Корд и Тони одновременно кивнули, и он знал, о чем подумала дочь: каждое Рождество в большой, просторной гостиной наверху они ставили старую, почти затертую пластинку Хорового общества Хаддерсфилда[233]. Теперь они почти не заходили в ту комнату.

— Ибо вострубит… — добавил Тони, подняв руки в попытке изобразить игру на трубе. — Помнишь, Корди?

Но его дочь уже не смотрела на него.

— Я ненадолго, у меня репетиция в Южном Кен… — сказала она.

— О. — Алтея мельком взглянула в зеркало. — Я понимаю. Хочешь что-нибудь…

— Мама, можешь оставить нас наедине, пожалуйста? Мы поболтаем чуть позже. Мне надо кое о чем спросить папу, и времени у меня не так много. — Она снова откашлялась: ее голос был сорван.

Она встала и положила руку на предплечье Алтее.

— Пожалуйста, мама.

Когда они остались одни, Корд, не глядя на него, сказала:

— Мы можем пойти прогуляться? Сегодня хорошая погода. Можно пойти в парк.

Прогулки стали пыткой для него, но он не хотел отказывать дочери. Тони прошаркал к вешалке с верхней одеждой, спустился по ступенькам, миновал длинный сад и вышел на улицу, ведущую к парку Марбл-Хилл. Она молча шла позади него.

Шли пасхальные выходные. На детской площадке в конце улицы с криками носились дети, и Тони с интересом наблюдал за ними.

— Дети издают столько шума! Больше, чем ожидаешь, верно? — сказал он. — Я всегда забываю об этом. Вроде бы обычная беготня, но крика столько, словно кого-то режут.

Он взглянул через разлившуюся реку на Хэм-Хаус, нависавший фиолетово-черной массой над берегом, залитым нежным весенним солнцем.

— Смотри, уже ходят паромы, — заметил он, пытаясь заполнить тишину. — А еще они убрали те лодки вдоль берега. Бездельник, что там жил — что ж, уверен, его выселили.

— Когда ты в последний раз выходил из дома, папа? — поинтересовалась Корд.

— О, я не… Довольно давно, если честно. Чувствую себя не очень.

— Что с тобой? — спросила она безо всяких эмоций.

— Врачи не знают. Боли в боку. Они делали снимки. Ничего не нашли. Но эта штука порой укладывает меня в кровать, — ответил он будничным тоном, забрасывая наживку для диалога.

— Вот как? — Корд продолжила бодро шагать в сторону парка. Он следовал за ней так быстро, как мог.

— Ты, случайно, не общалась с братом в последнее время? — спросил он, когда она сбавила шаг.

— Нет, ни разу с тех пор, как он уехал.

— Он пытался с тобой связаться.

— Тогда ему не следовало переезжать в Лос-Анджелес.

— Ему одиноко, Корди.

— Я знаю… — Что-то попало ей в горло; она схватилась за него и потерла шею. — Я знаю об этом, папа.

Он почти наслаждался тем, как она понемногу начинает трепыхаться. Наконец-то.

— Ты ему нужна. Ты сильнее, чем он. Думаю, ты могла бы съездить проведать его и немного задержаться — твоя мама пробыла там месяц, но она не может остаться там жить.

— Я не могу с ним видеться, — сказала она. — Даже не проси.

— Не можешь видеться? — Тони озадаченно покачал головой. — Я не понимаю.

Корд смотрела на него, и глаза ее сузились.

— Не понимаешь? Правда? — Она оборвала себя. — В любом случае я не могу ехать сейчас.

— Ты могла бы, если бы захотела.

— Нет, папа. Мне нужна операция. Она назначена на следующий месяц, когда я вернусь из Штатов.

Страх окатил его, словно кипяток.

— Что? Что… что за операция?

— Удаление узелков из горла. Но… это еще не до конца решено. Мне могут сделать операцию. Но вопрос еще открыт. Видишь ли, есть риск необратимых последствий.

— Дорогая, я… Это ужасно.

— Ну, может, этого и не случится. На следующей неделе у меня обследование. Мне просто следует быть осторожней. — Она снова потерла свое горло. — Слушай, папа, мне нужно быть там сегодня в четыре…

— Я знаю. — Она не смотрела на него, но он все равно кивнул, как будто знал ее расписание, ритм ее жизни, словно она не была для него незнакомкой, его милая, талантливая, одинокая дочь. Ему вдруг пришло в голову, что он даже не представляет, какой у Корд дом. Я никогда не был у нее. Я даже не знаю, где она живет. Моя родная дочь.

— Дело в том… — начала она, и он снова повернулся к ней. — Дело в том, что этим утром я проснулась в слезах. И это не в первый раз. — Она открыто смотрела на него. — Один человек на прошлой неделе признался мне в любви. Хороший человек, милый, а я прогнала его, сказала ему, что он сошел с ума. А этим утром я поняла, что все это, ну, происходит из-за тебя, понимаешь? А из-за того, что завтра я уезжаю, а потом ложусь под нож… я поняла кое-что еще. Что я не смогла бы жить дальше, не повидавшись с тобой.

Он протянул ей руку.

— О, дорогая. Я тоже по тебе скучал.

Но лицо Корд превратилось в застывшую маску.

— Я по тебе не скучаю. В смысле, я приехала, чтобы ты рассказал мне правду. — Она яростно кивала в такт словам, достав руки из карманов и потирая щеки костяшками пальцев. — Ты их отец?

— Чей? — какое-то мгновение он действительно не понимал.

— Дочерей Бена. Точнее, дочерей Мадлен.

Тони поднял руку к лицу, закрывая глаза от солнца, а заодно и от ее взгляда — словно не сумев вынести ее наглой лжи.

— О чем ты говоришь? — воскликнул он. — Корд, ты сошла с ума?

Повисла тишина. Они застыли друг перед другом на вершине пологого холма. Спустя несколько мгновений Корд убрала руки обратно в карманы.

— Значит, так и есть, — резюмировала она через некоторое время. — Хорошо. Теперь я хотя бы уверена в этом. А ты больше не сможешь этого сделать, так ведь?

— Что сделать?

Она проигнорировала вопрос.

— Бен знает?

— Корд, я не понимаю, о чем ты говоришь. — Он схватился за спину, моля ее о пощаде, но она лишь кивнула. Ее лицо совершенно побелело, а серые глаза, метавшие молнии, теперь казались спокойными. Тони беспомощно заморгал. Его переполнял ужас.

— Что, черт возьми, ты имеешь в виду?

— Я видела тебя, папа. Видела тебя с ней.

— Корди, дорогая…

— Твоя ложь делает все только хуже, папа. Не надо, — очень мягко сказала она. — Не надо больше лгать. Мы видели тебя с Белиндой Бошан, еще детьми. Это было наше детство, папа. Один раз я застала тебя с Хелен О’Мэлли, когда мы пришли к тебе в театр, но я ничего не поняла. А потом настал вечер перед Променадными концертами, когда я должна была… когда мы вместе с Мадс, Беном и Хэмишем праздновали — и я обнаружила тебя в пабе с какой-то девушкой, и твоя рука торчала у нее под юбкой, и ты облизывал ее, а она тупо смотрела в пространство — видимо, ей хотелось, чтобы все побыстрее закончилось.

Тони наморщил лоб, пытаясь вспомнить…

— Ты был моим отцом, когда я росла. Я знаю, кто ты такой. Говорят, можно или принять это, либо сойти с ума. И я приняла. Изолировала себя от всего.

Ветер трепал ее волосы, и они хлестали ее по лицу — она убрала их.

— Я забыла то, что видела, забыла, что значит быть частью этой семьи, и сосредоточилась на пении. На своем голосе и на себе. Потому что так гораздо легче.

— Хелен, я не понимаю, честно…

— Корделия, — сказала она, с пугающей нежностью положив руку на его предплечье. — Меня зовут Корделия, папа. Просто… Да, ты вел распутный образ жизни, но ты был прекрасным отцом, и… о, папа, ты ведь им был!

Она осеклась, закусила губу и уставилась на него. Лицо ее было белым, а губы алыми.

— И вот, ты занимаешься всем этим, а потом берешь и трахаешь жену своего сына. Его лучшего друга. Твою невестку! И она беременеет. И твой сын думает, что это его дети. Хотя на самом деле они его с-с-с… — Ее голос дрогнул. — Сестры! Мои сестры. Ты грязный человек. Это инцест. Ты… надругательство. Ты над ней надругался. Лучше бы я этого не знала… но я знаю… И с этой мыслью я просыпаюсь каждое утро. — По ее белым щекам потекли слезы. — Каждое утро я вспоминаю все заново, и это убивает меня. Вот почему она умерла. Я это знаю. И я тоже приложила к этому руку. Господи, папа, я не могу думать больше ни о чем! Думаю только о тебе. Как только ты мог!

— Они не его сестры, — хрипло сказал Тони. — Честно, дорогая. Я абсолютно честен с тобой. Клянусь.

Она топнула ногой и издала яростный рык.

— Почему? Почему ты такой?

— Клянусь тебе, Корд. Корд! Они Бену не сестры. Ты должна мне верить, Корди, дорогая. — Его голос дрогнул — он никак не мог заставить ее поверить его словам. Стоило ли вообще пытаться? — Послушай, Мадс была не в себе, она была сломана, поверь мне. Думаю, она все равно рано или поздно убила бы себя. Честно.

— И это значит, что все в порядке? Если бы не ты сломал ее, это все равно бы случилось?

— Послушай меня. Я знаю ее семью. Я знаю, какое у нее было детство, как тяжело ей приходилось…

— Она была моей лучшей подругой, гнусный ты идиот, извращенец — она была моей лучшей подругой! — Корд почти кричала. — Хочешь сказать, что ты знал ее лучше, чем я?

— Да! — прокричал он почти воодушевленно, разведя руки. — Да, я знал ее лучше! Я понимал ее. Я знал ее с тех пор, как она была ребенком, я наблюдал, как она взрослеет вместе с вами, и я видел… некоторые люди рождены для грусти, Корд, это так!

— Никто не знал ее так, как я знала! — сказала Корд дрожащим от злости голосом. — Даже Бен.

Это действительно убило ее. Я в этом уверен. Тони похолодел. Он понял, что это правда.

— Что ты ей сказала до того, как она отравилась? — спросил он. — Ты виделась с ней тем вечером, ведь так? Я слышал, как вы о чем-то спорили в пляжном домике, когда возвращался с прогулки — я уверен, это была ты.

Корд в недоумении уставилась на него.

— Да. Мы были там. Я спросила ее о тебе. Она все признала. Я спросила ее, как она могла, почему, черт возьми, ты… Я сказала ей… — Она всхлипнула и снова потерла шею. — Господи. Я рассказала, что я о ней думаю — что мы все тогда думали. Она заплакала. А я оставила ее там в слезах.

Слезы по ее щекам теперь лились ручьем; он подошел к ней ближе, но она оттолкнула его руку с такой силой, что он оступился.

— Я сделала все это из-за тебя. Это не ее вина. Ты был старше ее, ты был ей вместо отца, и ты… — Она покачала головой. — Ты соблазнил ее. Ты изнасиловал ее. Это изнасилование, ты принудил ее к этому своими старыми как мир уловками. Я тебя знаю.

— Нет, не знаешь, — обливаясь потом, он достал носовой платок. — Это была она… мы оба… как же ты не понимаешь! — Он закашлялся. — Давай присядем. Мне нехорошо, Корд.

— Почему ты такой? — вновь спросила она. — Я не понимаю. Что с тобой случилось, что сделало тебя таким? Как ты мог не понимать, папа, что так поступать нельзя?

От яркого солнечного света у него потемнело в глазах.

— Послушай, все совсем не так, понимаешь? — Он протянул ей руку. — Давай найдем, где присесть. Я все объясню. Все, чего я хотел — чтобы у всех вас была полноценная семья. Хотел создать для вас идеальные условия.

Он замолчал. Она смеялась, словно происходящее представлялось ей просто уморительным.

— Ты больше не можешь выступать на сцене, правильно? Вспомни все рецензии на «Гамлета». Я говорила всем, что критики к тебе несправедливы, но теперь понимаю, что они были правы. Ты как цирковое животное, которое знает, как ползать по опилкам на арене в такт музыке, но уже не помнит, зачем все это нужно.

— Ты говоришь ужасные вещи.

— Ты просто посмешище, — злобно выплюнула она. — Но это не имело бы значения, если бы ты понимал, насколько все серьезно, если бы понимал, что ты натворил. Мы были так счастливы…

— Я все понимаю, — прокричал Тони. — Я хотел, чтобы Боски стал для вас лучшим местом на земле, так же как и для меня когда-то, чтобы вы были там в безопасности, чтобы чувствовали себя любимыми и чтобы вас не бросили, не оставили, как меня. Я знал, что если смогу дать вам все это, обеспечить вам счастливое детство, то дальше с вами все будет в порядке, несмотря ни на что. У т-тебя, у Бена и у Мадс, — да-да, у Мадс тоже, хоть ты мне и не веришь. Она тоже этого хотела… — Но она снова смеялась над ним, смеялась так громко, что он перестал себя слышать. Он хлопнул в ладоши. Ему очень хотелось, чтобы прошла головная боль — от нее мутилось в глазах. Он продолжал хлопать. В сотне метрах от них остановился человек, выгуливающий собаку, и уставился на него. Парочка на вершине холма тоже глазела на них.

— Смотри-ка, у тебя появилась публика, — сказала Корд, скривив губы в попытке снова не расплакаться. — Это то, что тебе и нужно, правда, папа? Чтобы люди смотрели на тебя. Ты превратил дом в сцену, на которой разыгрывал свои интрижки, а мы были благодарной публикой. Все это было фальшивкой! — Она охрипла. — Все было ложью!

— Для меня все было взаправду. Всегда, — с трудом сказал Тони.

— Нет! Раньше я верила. Но ты утратил что-то, папа, не знаю, что именно, но больше этого нет. Я просто хочу знать, что сделало тебя таким? Что? Война? Ты никогда не говорил о том времени. Тетя Дина? Слушай меня! — Он покачал головой. Она перешла на крик. — Слушай меня! Говорю тебе, слушай! Что тебя изменило? Почему ты такой?

Он слышал, как вдалеке лаяла собака. Тони в ярости оглядывался по сторонам, ища ее. Черные тени плясали перед его глазами. В конце концов, он уставился в пространство.

— Где ты?

— Я ухожу, — внезапно сказала она, выпрямившись. Ее изображение тускнело с каждой секундой, а он так и стоял с вытянутой в ее сторону рукой.

— Я тебя не вижу.

Но она уже уходила.

— Я не могу. Прости. Если ты мне ничего не расскажешь и если ты даже не признаешь своих поступков, не извиняешься за них — я не могу остаться. Мне пора.

— Нет, — сказал Тони ей вслед, но голос его прозвучал совсем слабо. Ноги словно превратились в желе. — Не уходи, Корделия, вернись. Вернись.

Теперь он заметил собаку, черное существо, возможно, лабрадора, но была ли она настоящей? Правда ли он видел ее? Корд отошла, между ними уже был с десяток метров.

— Если бы она просто вернулась — если бы просто сказала мне почему, если бы вернулась, всего один раз, Корди…

Тони упал на колени. Теперь ему было все равно. Ему хотелось только одного — чтобы ужасная, мучительная, сводящая с ума боль в боку прошла.

— Она спасла меня. Я так сильно любил ее, а она ушла.

Он чувствовал привкус кислоты во рту; он открыл рот, чтобы она вытекла на траву, и увидел, что она красного цвета — алого, опасного, атласного.

— Папа… — Корд успела схватить его за руку. Она опустилась на землю рядом с ним, убрала поредевшие волосы с его лица. — Вот черт! Черт. Слушай, я побегу домой и вызову «Скорую». Эй! — прокричала она в морозный воздух. — Эй!! Помогите! Моему отцу плохо! Помогите!

Она поддерживала его спину рукой, и он откинулся на ее колени; такая поза была на удивление успокаивающей: множество раз он точно так же умирал на сцене.

«Я — Энтони, и я снова на сцене, — думал он и улыбался. — Вот и кончен мой труд дневной, и я могу уснуть»[234].

Корд продолжала кричать, и он слышал, как срывается ее голос.

— Эй! Вы! Вот вы! Да!! Спасибо вам большое, поторопитесь, пожалуйста. Пожалуйста…

Она замолкла. Тони закрыл глаза и снова услышал звуки летящих самолетов, различил заклеенные скотчем окна и цветочный узор на платье Джулии, почувствовал запах духов Дафны. Потом он увидел лицо тети Дины, нависшее над ним, лежащим в больничной кровати, впервые за столько лет.

— Вот ты где, Энт, дорогой, — говорила она. Ее прическа выглядела точно так же, как тогда, и ее лицо, и родинка над губой была на месте. Зеленые глаза так же ярко горели, и она была по-прежнему красива. Ее фигура источала едва уловимый запах сандала и еще чего-то столь же экзотического.

— Ага! Вот и ты. Наконец-то. Я пришла отвести тебя домой.

И она отвела. Глаза его были закрыты, он слышал голос своей дочери, но больше не разбирал ее слов. Он слышал ее пение, ее голос, каким он был много лет назад, слышал переливистые, непорочные ритмы вековой давности:

А я знаю, Искупитель мой жив,

и Он в последний день восставит из праха

распадающуюся кожу мою сию…[235]

Темнота снова навалилась на него — так же, как в юности, когда мягкая пыль оседала на его теле, укрывая от шума и боли. Голоса умолкли. Наступила тишина.

Глава 33

Дорсет, 1943 год

Какое-то время все шло нормально, хотя положение дел было далеко от идеала, и он знал это. Странности продолжались. Чистюля исчезла, и ее больше не видели. Еще вчера она была здесь, мурлыкала, свернувшись умиротворенным клубочком на диванчике у окна, а на следующий день пропала без следа. Погода стояла странная: суровая, холодная, непредсказуемая. Дина вдруг яростно взялась за уборку, опустошив все коробки и пожертвовав половину вещей для церковной распродажи. Еще она починила свой велосипед: завтра они должны были отправиться в свою любимую поездку к Сент-Альдхейм. Дина собиралась в Лондон на следующей неделе, и Энт не хотел, чтобы она уезжала, хотя Блиц[236] уже закончился. В те дни он боялся за нее — она казалась ему хрупкой и ранимой, пусть даже и была женщиной, выигравшей пари, чтобы попасть на последнюю лодку из Басры, пережившей бури в пустыне и избежавшей укусов ядовитых змей и, наконец, спасшей его самого — спасшей и забравшей подальше от Лондона.

В начале каникул Энт отправился в Суонедж и нашел на Стейшн-Роуд аптекаря, согласившегося продавать ему презервативы. Часы их свиданий с Джулией то и дело менялись: они случались как в разгар дня, так и поздно вечером — если ей удавалось ускользнуть от отца, — но они продолжали видеться ежедневно и бродить вместе по пляжу, пока не находили уединенное место подальше от «зубов дракона» и колючей проволоки.

Пройдут годы, и Тони непрерывно будет пытаться вернуть наслаждение и радость тех встреч — увы, безуспешно. Он познал тело Джулии лучше, чем она сама, — познал складочку между ее ногой и пахом, ее округлые груди, веснушки на предплечьях и лице, длинную шею, родинки на ключицах, ее зеленые глаза и то, как ее тело принимало его, когда он входил и двигался внутри ее. Позднее у него будет гораздо более взрывной секс, более запретный, более волнующий, более яростный, но он никогда не испытает ни с кем того же единения, не ощутит такого же радостного трепета, тайного, сакрального, но в то же время абсолютно невинного наслаждения, которое испытывал когда-то с Джулией. Весь остаток жизни Тони потратит на то, чтобы воссоздать его в гримерных, в чьих-то квартирках, в номерах отелей.

— Смотри, — сказал Энт Джулии в один из вечеров, лежа в изгибе ее руки и ощущая, как щекочет лопатки холодный песок. — Там, наверху.

Ее пальцы ласкали его ухо и волосы.

— Что там?

— Млечный Путь. Его сейчас видно. Дина говорит, что при светомаскировке намного легче увидеть звезды.

— Она много чего говорит. — Она отодвинулась от него. — Ну и холодрыга сегодня, правда?

— Это август. По вечерам тут всегда прохладно. Помню, в первое мое лето в Боски я чуть не окоченел от холода… Вот, надень свое платье.

— Какой ты пуританин, — сказала она, но все-таки натянула платье через голову. — Надо бы возвращаться поскорее.

— И где же, как он думает, ты находишься сегодня вечером?

— О, как и всегда, я в Боски с тобой, и мы вместе читаем Шекспира… Я не вру ему, так и говорю, что мы вместе. Он думает, что дом твоей тети-обитель знаний и прибежище интеллектуалов, так что я вне подозрений. Она ведь ничего не скажет ему, правда?

— Нужно беспокоиться не о Дине, — сказал Энт. — А о Дафне. Она вот-вот вернется.

— Эта ужасная старая пиявка? Вот невезуха. Зачем?

— Она написала на прошлой неделе, и с тех пор… Ох, не знаю. — Как объяснить непрекращающуюся уборку, таинственную возню в любое время дня и ночи, бормотание, выдвигание ящиков и бесконечную сортировку вещей? Он притянул Джулию ближе к себе, желая, чтобы в этом мире всегда были они, только они одни, чтобы она никогда-никогда не отрывалась от него. — У нее есть какая-то власть над тетей Ди, но я никак не могу понять, в чем она заключается.

— Это как любовницы в женской школе? — Он выглядел озадаченно. — Из тех, что селятся вместе и играют в гольф — вроде того?

— Нет… Ну, не уверен. Не Дафна, нет. — По крайней мере это он знал. — Хотя с тетей Ди ничего не знаешь наверняка.

— Да, — сказала Джулия. — Она загадка. Она могла бы оказаться замаскированной египетской принцессой, и это не стало бы ни для кого сюрпризом. — Раньше, когда вы только здесь появились, я хотела быть похожей на нее, — вдруг добавила она.

— На Дину? Правда? — недоверчиво переспросил он.

Она опустилась на колени рядом с ним, погладила его грудь, прошлась руками по его голым бедрам и ягодицам.

— О да. До тебя мне нравились девушки. Мисс Брайт. Ужасно сексапильная. И Дина.

Энт был потрясен.

— Тетя Дина? Что-то сомневаюсь, что она сексапильная. Не уверен, что она когда-нибудь даже думает об этом… о сексе.

Она слегка потянула его за член, погладила бедра, затем провела ладонью по его щеке.

— Мой прекрасный обнаженный дурачок, как мало ты понимаешь, — сказала она тем тоном, которым любила его дразнить. — Она держит все в себе. Она ужасно себя подавляет. Тебе нужно читать Фрейда.

— Вот бы ты еще не говорила то и дело о Фрейде, — проворчал Энт. — Я не хочу его читать. Эй, не уходи, — сказал он, увидев, как она подбирает с песка туфли.

— Я должна, — ответила она, подняв руку, и тонкие пальцы с обгрызенными ногтями послали ему воздушный поцелуй. — Не оставайся здесь слишком долго, голым и одиноким. Тебя арестуют, и я буду очень по тебе скучать.

Энт услышал, как она насвистывает, уходя, сел и начал одеваться, думая о Дине и гадая, когда появится Дафна и чего она захочет на этот раз. Вдруг слабый свист Джулии прекратился, и он уловил звук приближающихся шагов. Он как раз надевал свои парусиновые туфли, когда Джулия снова появилась среди папоротников. Ее лицо выглядело бледным.

— Привет еще раз, — сказал он. — Все в порядке?

— Конечно, — ответила она быстро. — Просточасто, когда я ухожу или ты уходишь, я хочу сказать тебе кое-что, но не говорю, а потом думаю, что просто может не быть другого времени.

— Сказать мне что?

— Сказать, что… Ладно… — Она прочистила горло. — Ну… Дело в том… Что я люблю тебя.

— Ох. — Тони вскочил на ноги. — Джулия…

— Позволь мне закончить. Я давно хотела тебе признаться. Прекрасно быть с тобой. Я чувствую себя живой, и со мной такое впервые. Да, впервые. Мне нравилось играть, потому что это придавало вещам драматичности, вещам серым и ужасным, но теперь у меня есть ты, и мне наплевать на драматичность. Я просто хочу, чтобы вещи оставались такими, какие они есть. Я не хочу, чтобы ты уходил от меня. Не хочу, чтобы нас убило бомбой. Я не хочу, чтобы мой отец узнал. Я не хочу забеременеть случайно.

Он поймал ее руки.

— Я люблю тебя. Тоже. Я тоже тебя люблю.

Он смотрел на нее, чувствуя, как сердце все быстрее стучит в груди. Ее рот пылал розово-красным — как всегда после того, как он долго ее целовал. Он снова поцеловал ее, притянул к себе как можно ближе и пробормотал ей в шею:

— Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж. Ты выйдешь за меня, когда мы станем достаточно взрослыми?

Из ее горла вырвался тихий стон, когда его губы скользнули по ее коже.

— Энт… Тони, неужели ты не понимаешь? Меня здесь не будет, мне не нужно все это. Я убегу. Я не могу оставаться здесь с отцом… и с Йеном.

— Можешь, — сказал он яростно. — Можешь, если я с тобой. Можешь.

— Нам пятнадцать, — сказала она, взяв одну его руку и положив ее себе на грудь, и он сжал ее нежную плоть, снова возбудившись, но потом отпустил. — Они не позволяют людям нашего возраста делать то, что мы хотим.

— Есть парни, которые всего на пару лет старше нас и уже воюют на фронте. Это не важно.

— Важно. Я не хочу оставаться здесь вечно. Война скоро закончится. Я хочу жить, чтобы уйти отсюда, сделать что-то полезное. А ты хочешь пойти в театральную школу, твоя тетя организует прослушивание…

— Ничто из этого не важно, — сказал он дрогнувшим голосом. — Мы должны быть вместе, это самое главное.

— Черт, — вдруг сказала она. — Ты слышал это?

Из-за песчаных наносов донесся слабый голос.

— Джулия! Где ты?

Вместе они быстро скользнули мимо баррикад и пляжных домиков. Он попытался взять ее за руку, но она убрала его пальцы. — Не сейчас, Энт, прошу.

Они прошли мимо Боски к переулку, где стоял Алистер Флэтчер, положив руки на бедра. Увидев их обоих, он сделал шаг назад.

— О, — сказал он. — Привет, привет, Энт.

Он повернулся к своей дочери.

— Я искал тебя в Боски, Джулия. Мисс Уайлд сказала, что вы пошли гулять.

— Мы гуляли по пляжу, — сказал Энт и сразу понял, как ему сыграть эту ситуацию: скрыться за правдой, а не за ложью, что было куда легче. — Извините нас. Мы, конечно, должны были следить за временем, но сегодня такой прекрасный вечер. Мы залюбовались на звезды. И заболтались.

Он взял Джулию за руку и сжал ее, улыбнувшись. Ее глаза расширились от ужаса, и она перевела взгляд на отца.

— Прости, папа, — сказала она. — Со мной все в порядке.

Но ее голос звучал деревянно, руки, такие живые и игривые, безжизненно висели по сторонам, плечи поникли, и она всем телом источала неубедительность. Тони понял, что ему нужно как можно скорее перевести внимание их обоих на себя, и знал, что ему это под силу.

— Все в порядке, хотя вы, наверное, волновались. Сожалею, сэр.

Алистер Флэтчер смотрел на них обоих, желваки под его кожей ходили ходуном.

«Пожалуйста, поверьте мне», — мысленно взмолился Энт, изо всех сил желая, чтобы у него все получилось.

— Ну, — сказал Алистер Флэтчер в конце концов. — Я полагаю, вы оба разумны, верно? Ты хороший мальчик, Энт. По крайней мере я всегда думал, что ты такой.

— Да, сэр, — сказал Энт и внезапно испугался самого себя, собственной способности лгать так легко.

— Пойдем, Джулия. За мной. — Он осторожно втолкнул свою дочь в переулок.

— Доброй ночи, Энт! — сказала Джулия, похлопав отца по плечу. — До завтра.

— Доброй ночи! — ответил он, буднично помахав обоим, а потом смотрел, как они уходят, произнося одними губами: «Я люблю тебя».

Когда он вернулся домой, тетя Дина уже ушла в свою комнату, и внизу было темно.

— Привет, Энт, — окликнула она его, когда он спустился по лестнице.

— Привет. Я гулял, надеюсь, ты не против.

— Супер. С нетерпением жду нашей поездки завтра, — ответила она приглушенным голосом.

— Какой поездки?

— Поездки на велосипеде к мысу Святого Альдхельма, — сказала она. — Ты разве забыл? Мы договорились об этом несколько недель назад. Но если ты не хочешь…

— Хочу, конечно, — ответил он и обрадовался возможности остаться одному в темноте, чтобы никто не увидел его пылающих щек и мокрых от пота рук.

Ему снились ромашки, и компасы, и головки одуванчиков, и туфли Джулии, которые росли и росли, и топали по пляжу и дороге так громко, что ему пришлось уговаривать ее ходить на цыпочках, а когда он проснулся, солнце уже не показывалось в дырах светонепроницаемых штор. Энт посмотрел на часы. Десять утра. Он не мог вспомнить, когда в последний раз вставал так поздно: жизнь с Диной, а затем в школе-интернате перенастроила его внутренний хронометр, и он привык просыпаться засветло.

Тщательно умывшись и побрившись — он все еще чувствовал себя не совсем уверенно с бритвой, — он оделся, напевая под нос, хотя и не понимая, почему так счастлив сегодня.

— Дина? — позвал он, заходя на кухню, но ее нигде не было видно. Наконец он услышал ее голос на крыльце и с облегчением вышел наружу.

— Вот ты где! — сказал он. — Я проспал и, конечно, пропустил завтрак, но не хочешь ли… Ой! Здравствуйте.

Там, рядом с Диной, ничуть не изменившись и, как и всегда, источая равнодушие, сидела Дафна в сине-зеленом шелковом платье и с мехом лисицы, изъеденным молью, вокруг плеч. Она курила сигарету, обхватив рукой подбородок. Другая ее рука вытянулась вдоль задней части тростникового дивана так непринужденно, словно Дафна никуда и не уходила. Лиса смотрела на Энта мертвыми немигающими глазами. Дафни поманила его пальцем, затем похлопала по подушке дивана.

— Иди-ка сюда и присядь, дорогой Энт, — сказала она. — Как приятно снова тебя видеть. Ты хорошо выспался, не так ли?

— Да, я немного проспал, — сказал он, потирая подбородок. — Привет, Дафна.

Он наклонился, чтобы поцеловать ее, чувствуя острые кости ее щеки, ощущая, как складка ее шрама касается его кожи. Дина наградила ее этой складкой. Дина уронила что-то на стеклянный стол и разрезала ее…

Неожиданно Дафна протянула руку и погладила его по щеке. Он отпрянул, словно она могла ударить его.

— Вижу, теперь ты бреешься, — сказала Дафна, убирая руку и снова откидываясь на диван. — Такой большой мальчик, правда, Дина?

— Точно, — сказала тетя Дина, и Энт вгляделся в ее лицо в надежде уловить хоть какую-то реакцию, хоть какой-то знак, который он сумеет расшифровать. Но ее лицо выглядело неподвижным, зеленые глаза сфокусировались на чем-то вдалеке.

«Почему она здесь? — хотелось закричать ему. — Почему ты позволила ей вернуться?»

Вместо этого она отвела глаза и встала.

— Бедная Дафна проделала путь от самого Лондона. Она просила парня из музея подвести ее, но тот выкинул ее в Корфе, и ей пришлось преодолеть остаток пути пешком. — Она сжала плечо Энта. — Мы отправимся в наше велопутешествие позднее, — сказала она бодрым голосом. — Я… Ну да, я пойду в дом и принесу чай. Энт, милый, расскажи Дафне, как идут твои дела в школе.

— О, будь так добр, — сказала Дафна, гася сигарету, когда Дина исчезла в доме. — Расскажи мне все. Французский? Биология? Что еще должен знать молодой человек, чтобы вырасти образованным и воспитанным?

Она выглядела свежее, чем когда-либо, ее короткие волосы пепельного оттенка были уложены волосок к волоску и сияли, а ногти представляли собой идеальные блестящие овалы кораллового цвета. Она ничуть не походила на человека, который брел пять миль кряду холмами и пыльными переулками. «Я не верю ничему, что она говорит. Ни единому ее слову», — подумал Энтони. Она улыбнулась ему. Щель между ее зубами напоминала третий глаз, внимательно наблюдающий за ним.

— Все как всегда, — сказал Тони, пожав плечами. — Если честно, я мало думал о школе с тех пор, как вернулся.

— О, но ведь наверняка есть какие-нибудь веселые истории, которые ты можешь мне поведать, Тони. — Ее взгляд словно прижимал его к земле.

Он подумал было рассказать ей об избиениях, о больших мальчиках и о том, что они делали с теми, кто помоложе, о сидячих ваннах с ледяной водой, о режущей боли в обмороженных руках и ногах, о рыданиях по ночам… о тьме, которая была такой же ужасной, как в его первые ночи у тети Дины, и о том, как одинок он в школе, не имея возможности никому излить свою душу. Дине он тоже ничего не рассказывал, потому что знал, что в этом нет никакого смысла. Она не будет слушать. Так что он просто задвинул эти воспоминания в дальний угол сознания и старался не касаться их. И уж точно он ничего не скажет Дафне. Энт снова улыбнулся ей.

— Ты уже минуту пялишься на меня, — сказала она, снимая с зубов крошку табака. — Как будто у меня две головы или что-то в этом роде.

— Нет, — ответил Энт. — Вы изменились, но я не могу точно сказать как. Простите меня.

— Подойди. — Дафна поманила его одним пальцем и, когда он был в нескольких сантиметрах, повторила: — Иди, иди сюда. Я кое-что тебе скажу. Ближе. Вот так…

Он подошел как можно ближе. Свежий утренний воздух покалывал и щекотал его кожу. Он мог видеть тонкие золотистые волосы на ее щеке, чувствовать запах меда, мускуса, исходивший от ее тела. Лиф ее платья был толстым, тяжелым, взгляд Энта скользнул по ее телу, и он увидел кружевную окантовку ее бюстгальтера, набухшие выпуклости ее грудей…

— Да, — вежливо сказал он. — В чем дело?

— Это секрет! Но скоро ты все узнаешь, — прошептала Дафна ему на ухо и довольно хихикнула, а он отступил назад, стараясь не показывать ей своего отвращения, возбуждения и стыда за него.

Чайки торжествующе кричали над головой. Энт сел на стул подальше от Дафны и взглянул на море. Он уже сгорал от нетерпения-наступил заветный день прогулки с его двоюродной бабушкой, день поездки на велосипеде к святому Альдхельму, день разговоров и размышлений, но теперь он обижался на ее нерасторопность, ведь он мог быть с Джулией, мог обнимать ее, смотреть в ее зеленовато-голубые, как море, глаза, считать веснушки, которые день ото дня множились у нее на носу… Энт чувствовал тоску, как всегда при мысли о том, что пройдет целый долгий день, прежде чем он снова увидит ее. Она любит меня. Я люблю ее, а она любит меня.

Так они и сидели в тишине, пока Дина не толкнула дверь одной ногой и не возникла на крыльце с подносом.

— Чай! На завтрак кекс, если хочешь, дорогой мой.

Это был некрепкий чай, приготовленный из вчерашних чайных листьев, и кекс, который миссис Хилл принесла только на днях; она, как и многие другие, любила Дину, носила ей маленькие съедобные подарки, поощряла и подбадривала, будто точно зная, что она в этом нуждается.

— Как же хорошо! — сказала Дина.

— О, просто замечательно, — ответила ей Дафна, и от Энта не укрылся презрительный взгляд, который она бросила на Дину, пока та ставила поднос на стол.

Дина завладела беседой и в красках рассказывала Дафне об Энте и о том, что они делали этим летом. По правде говоря, он давно не видел ее настолько оживленной, бодрой и веселой. Энт заметил, что она что-то сделала со своими волосами, возможно, вымыла их, и теперь они были закреплены заколками по бокам головы, а не свисали на лицо. Дина надела относительно чистое темно-синее хлопчатобумажное платье с заниженной талией и сиреневое бархатное кимоно. Выглядя в новом обличье почти что элегантно, она расспрашивала Дафну о музее, о коллеге, недавно погибшем в Италии, и о том, над чем та сейчас работает.

Дафна, напротив, говорила очень мало.

— Удивительно, как им удалось достать льва, учитывая все трудности ландшафта, — тараторила Дина. — Я хотела бы когда-нибудь вернуться в Египет. И в Сирию, если время позволит. Ты, случайно, не знаешь, какие планы раскопок, если таковые имеются, вынашивает сейчас музей?

Дафна возилась с коробком спичек. Энт заметил, что она едва скрывает раздражение.

— Не будь глупой, Дина. Ни в Египте, ни в Уре[237] сейчас нет никаких раскопок. Ровным счетом ничего.

— Да, но в прошлом году англичане вернули Багдад. Теперь там все по-прежнему, — возразила Дина невозмутимо.

— Едва ли!

— И тем не менее я уверена, что найду их. — Энт услышал странную пустоту в ее голосе, и ему стало не по себе. — Кстати говоря, это напомнило мне кое о чем, что нужно сделать. — Она обернулась и замерла, глядя на двери.

— Посмотрим правде в глаза, дорогая, тебе не разрешат уехать, — продолжила Дафна.

— Что это значит? — начал Энт.

— И даже если ты покинешь Англию, тебе так и не удастся добраться до Ирака, Дина. — Она подняла свою чашку. — А теперь, дорогая, принеси мне еще одну чашку чая, или как ты там называешь эту жидкость. Да, кусочек торта тоже не повредит.

— Она тебе не служанка, — сказал Энт злобно, ощутив, как что-то щелкнуло у него в голове. Он ударил рукой в стену, и деревянные балки дома затряслись. — Честно, Дина, с какой стати ты позволила ей приехать сюда и…

Дина мычала какую-то мелодию себе под нос, положив руки на колени, и, казалось, ничего не слышала.

— О, милый мой Энт. Милый, милый Энт, — проговорила Дафна. — Ты ничего не знаешь об этом. Ты ни о чем ничего не знаешь. Дина, милая, ты же проследила, чтобы мальчишка помалкивал?

Дина по-прежнему не отвечала.

Энт посмотрел на тетю. Ее глаза были спокойны, руки не дрожали. Она наполнила чашку Дафны, все еще тихо напевая, и протянула ей немного кекса.

Своим мелодичным голосом она сказала:

— Хочу напомнить всем нам, что Джейн Гоудж приезжает, чтобы забрать остатки вещей для Летнего базара, Энт, и ты удостоверишься, что она знает, где ящики, если меня здесь не будет.

— Да, — ответил Энт. — Ты уже говорила мне это. Они внизу, в холле — первая коробка с мелочовкой, вторая-с игрушками, третья-с сувенирами.

— Замечательно. Теперь я переобуюсь, и мы отправимся на нашу велосипедную прогулку.

Она протянула руку и сняла ангела с крючка над дверью. Она держала его в руках и внимательно смотрела на него. Дафна немного выпрямилась, и Энт подумал, что она собирается протянуть руку, будто ожидая, что Дина передаст фигурку ей.

— О, тетя Ди, панно так хорошо там смотрится, — попросил Энт под воздействием внезапного импульса. — Не снимай его.

— Да, но балка расшатана, — возразила Дина, игнорируя Дафну, которая смотрела на ангела, и Энт услышал резкий вдох, похожий на шипение. — И на сове есть небольшой скол, который нужно осмотреть — панно упало пару месяцев назад, когда ты был в школе.

Дина повернулась к мальчику и тихо сказала:

— Она твоя, но я должна за ней присмотреть. Я никогда не говорила тебе этого раньше, Энт, но она довольно ценная, и Дафна это знает. Я не перенесу, просто не перенесу, если ее повредят или не будут любить и ценить… Она ведь сердце этого дома, разве ты не помнишь?

Дафна смотрела на нее с каким-то яростным любопытством. По ее шее медленно расползалось пятно красного цвета.

— Разве ты не помнишь, Энт? — повторила Дина, поднеся ангела поближе к нему, а потом почесала нос, убирая волосы с лица, и ее прекрасные глаза засияли. — Я верну ее. Даю слово. Я ведь обещала, что она присмотрит за тобой, ведь верно?

Энт молчал.

— Ведь верно? — громко повторила Дина, а он смотрел в ее зеленые глаза и на ее покрасневшие щеки. — Она ведь уже присматривала, да? Присматривала за нами? Ты веришь мне? Ты веришь, что я верну ее?

Энт кивнул.

— Да, — сказал он, улыбаясь ей. — Конечно.

Он наклонился вперед и коснулся протянутого ему ангела, погладил направленные вниз крылья. Дина быстро поцеловала его в лоб.

— Хорошо, — сказала она, завернула ангела в огромный платок и вернулась в дом. В дверях она остановилась.

— Я просто переобуюсь, Энт, и мы… мы можем идти. Дафна, возможно, тебе придется остаться здесь. На случай, если Джейн придет за вещами.

Ее рука нежно легла ему на плечо, слегка сжав его. Затем она повернулась и вошла внутрь. Через несколько мгновений в доме заверещало радио, очень громко.

— Нельзя ли потише, Дина, дорогая, — крикнула Дафна, но ответа не последовало. Она посмотрела на часы. — Я хотела поговорить с ней как следует-вы скоро вернетесь?

— Я предпочел бы вернуться сегодня днем, — сказал Энт, думая о Джулии. — Примерно к чаю.

— Потрясающе, — с удовлетворением сказала Дафна, сняла очки и откинулась на диване. — Мне нужно поспать. Треклятое радио. Она невыносима, твоя тетя, все хуже и хуже с каждым днем.

— А где вы сейчас живете в Лондоне? — неожиданно спросил он. — Ведь квартиры Дины больше нет.

— О, в разных местах. Жуткая скука. Приходится унижаться, просить.

— Могу представить, — сказал Энт. — Но я не понимаю, почему у вас нет чего-нибудь своего.

— Потому что, Энт, я ленива и спускаю все деньги на то, чего мне хочется. Жизнь так бессмысленна. Я покупаю хорошие вещи, и хорошую еду, и хорошую одежду, и напитки. И я уговариваю других людей платить за остальное. Это легко, когда ты уже разобрался, как это сделать. — Она надела очки. — Хотел правды — получил чертову правду. Взять хотя бы эту фигурку над дверью. Она солгала мне-сказала, что это дешевый гипс. Но в конце концов она будет моей. Я ее заслуживаю.

Она тряхнула головой, стиснула острые зубки и замолчала. Затем сказала:

— Послушай, я совершенно разбита. Ты не возражаешь, если я вздремну немного?

— Конечно, нет, — вежливо ответил Энт.

Несколько секунд он ждал, глядя на волны, а затем встал и вошел в дом, прихватив чашки. Он выключил радио и услышал звук автомобиля на улице, плач чайки, чей-то разговор в отдалении. Он подумал о предстоящей поездке на велосипеде, об их совместном с тетей Диной времени, о бесконечном голубом небе, о близости с Джулией вечером… Насвистывая, он переобулся и сходил в туалет, а затем сел на лестницу и только минут через пять позвал тетю, а, когда не услышал ответа, заглянул в ее спальню.

Дина исчезла. Ее не было ни в спальне, ни в ванной, ни где-либо еще. Он даже залез в огромный шкаф в своей комнате, где, как говорила Дина, недолго и потеряться. Несколько коробок с вещами тоже пропали-куда? Куда делись все ее пожитки? Комната пустовала, а когда с тошнотворным чувством страха Энт посмотрел на улицу, он увидел, что машина больше не стоит у дома. Она исчезла — остались только следы от колес. Энт последовал по следам к Бичез, к дороге, увидел слабые полосы от скольжения, оставшиеся, когда она свернула за угол, и… больше ничего. Ни записки, ни сообщения. Никаких следов ангела тоже. Она ушла, так же, как ворвалась в его жизнь три года назад, словно песчаная буря, призванная из ниоткуда.

Глава 34

— Я говорил со школой на случай, если Дина выйдет на связь. Увы — ничего. — Викарий принялся пыхтеть, раскуривая свою трубку, и Энт, сидящий на ступеньках крыльца, закрыл глаза, вслушиваясь в успокаивающее попыхивание.

— Буду откровенен с вами, мисс Хэмилтон.

— Дафна, пожалуйста, викарий.

— Дафна… — пых-пых. — Видите ли, иногда я ловил себя на мысли, что Дина слегка — м-м-м… как это слово?

— Эксцентричная? Ненадежная?

— И то и другое. — Энт уловил улыбку в его голосе. — Но, знаете, я был уверен, что она искренне заботится о мальчике и никогда бы не бросила его вот так… Надо признаться, я немного разочарован.

Повисла пауза.

Тишину прервал голос Дафны.

— Не стоит, викарий. Я знаю ее лучше, чем многие, и должна была действовать раньше. Я приехала слишком поздно, чтобы остановить рецидив.

— Рецидив?

— Да. Видите ли, с Диной это давно. Долгое время — иногда даже годами-с ней все в порядке, а потом вдруг что-то щелкает, и она уже не в себе. Дина не выносит прикованности к одному и тому же месту. Ей нужна свобода — думаю, так она все это видит. Я слышала о ней еще до того, как встретила ее в Британском музее. В Вавилоне и Уре ее называли не иначе как Заклинательницей, просто потому что ей всегда доставались лучшие артефакты. У нее была сноровка, и, я думаю, остальных это просто бесило — работаешь до седьмого пота, а потом Дина вдруг вытаскивает настольную игру, которая пролежала в земле тысячелетия и в которую, возможно, играл какой-нибудь древний правитель, или золотую посмертную маску царицы, или резную шумерскую панель с изображением батальной сцены… При этом все ее любили, не любить было нельзя. Они похлопывали ее по плечу, сажали на почетное место, поздравляли, когда она возвращалась с добычей, а потом однажды она просто… исчезала.

— И куда же она направлялась?

Дафна пожала плечами.

— В другое место. Не знаю. Понятия не имею. Я не встречала ее, пока она не вернулась в Лондон. Она пробыла там какое-то время, снова исчезла, а затем появилась в Ниневии. Она ненавидит сидеть в четырех стенах. — Дафна посмотрела на Энта. — Самой счастливой я видела ее в пустыне по дороге в Мосул верхом на верблюде — голова обмотана платком, а впереди никого на мили и мили. — Дафна закурила еще одну сигарету. — Так что Дина просто удрала или попала в неприятности, пытаясь удрать, — помяните мое слово.

— Что ж, — сказала миссис Гоудж, — что касается меня, я видела Дину самой счастливой здесь, рядом с Энтони. Надо сказать, она была ему замечательной опекуншей.

— О, но ведь вам не с чем сравнивать, любезная миссис Гоудж, — елейным голосом возразила Дафна.

— И тем не менее, — твердо сказала Джейн Гоудж.

Не обращая внимания на ее слова, Дафна продолжала:

— Когда я приехала несколько дней назад, она уже была в одной из ее… «фаз». Я раньше думала о них. — Она остановилась. — Полагаю, каждая фаза завершается неким срывом. А здесь к тому же застрелился ее отец, можете себе представить… Дина рассказывала, что ее матери после похорон отца пришлось даже продать фамильную брошь, чтобы оплатить возвращение в Лондон. Они голодали два дня, пока какой-то мужчина решался на покупку. Ей тогда было всего десять.

Стоял ранний вечер. Над неподвижным розово-серым морем взошла полная луна, огромная и белая, как молоко, а над ней зажглась единственная звездочка, неподвижная и немерцающая. Энт смотрел в небо и гадал, где может лежать телескоп тети Дины — очередная ее вещица, очередная оборванная нить, оставшаяся после ухода, — одна из множества. Церковный базар имел огромный успех — возможно, потому, что большую часть товаров для него пожертвовала Дина. Игрушечная обезьянка. Кукла по имени Евника. Старый мраморный набор для игры в кости… Люди, у которых не было ничего, выстраивались в очередь, чтобы попасть в садик викария и приобщиться к диковинному паноптикуму Дины Уайлд. «Как же я по тебе скучаю», — тихо прошептал Энт в ночное небо.

В голосе викария послышалось замешательство.

— Спасибо, мисс Хэмилтон, — сказал преподобный Гоудж. — Что ж, полагаю, первый вопрос нашей сегодняшней повестки — что делать с Энтони, оставшимся без законного опекуна.

Миссис Гоудж, обычно молчавшая и во всем соглашавшаяся с мужем, снова заговорила.

— Лучшее место для Тони — это школа, — твердо сказала она. — Я получила оттуда ответ на письмо. Мисс Уайлд уже оплатила обучение до конца года, а семестр начинается в четверг. Не подходящий ли это день, Эмброуз? Энтони совершенно определенно не стоит оставаться в Боски.

— Но почему же не стоит? — возразила Дафна. — Бедняжка ненавидит школу.

— Вы очень добры, мисс Хэмилтон, — сказала миссис Гоудж. — Но мисс Уйалд была непреклонна в этом вопросе. Она хотела, чтобы Энтони получил приличное образование. И кроме того, ему не помешает немного порядка. После того, что с ним случилось.

— Да, но возможно, она знала… — произнес преподобный Гоудж задумчиво. — Знала, что…О Господи…

Услышав эти слова, Энт еле сдержал желание накричать на них всех. «Конечно, знала! — хотелось вопить ему. — Она знала — знала, что сбежит, вот и затеяла всю эту возню со школой! Она планировала это с того самого момента, как пришла ко мне в больницу! Но почему она учила меня? Почему помогала? Почему заставила полюбить себя?!»

— Что теперь станется с домом? — спросила миссис Гоудж. — Нельзя же оставить его без присмотра. Никто не знает, когда Дина вернется.

— Я не против остаться, — ответила Дафна, и он почти поверил нежеланию, звучавшему в ее голосе. — Мне нужно работать над книгой, но с тех пор, как ее старая квартира была разрушена при бомбежке — я снимала ее у нее, — мне негде жить. — Она грустно пожала плечами. — Да и вообще, кто знает, что было на уме у Дины?

— Она оставила Боски Энтони, — сказала миссис Гоудж едко. — Так что вам стоит спросить у него.

Дафна постучала сигаретой по столу.

— Простите. Оставила что?

— Дом. Она записала его на мальчика. Этим летом, чуть раньше. Она сказала об этом после службы за неделю до того, как уехала. Забавно, но она очень настойчиво искала меня, чтобы все обсудить. Выглядело так, словно она все продумала. — Она взглянула на Дафну прищуренными глазами. — Разве вы не знаете?

Повисла крохотная пауза.

— Нет, я не знала. Но это же замечательно! Я ужасно рада. Ну что ж, я спрошу Энта — или, если дом теперь его, может, у него самого есть какие-то мысли. Бедная Дина, трудно понять, чего она от нас хочет…

— Все вы знаете, — сказал Энт, повышая голос. — Вы знаете, почему она ушла. Не лгите, скажите правду хотя бы сейчас…

Дафна прижала руку к груди и взглянула на него широко распахнутыми голубыми глазами:

— Энт, это, конечно, ужасно, но…

Энт больше не мог этого выносить. Он поднялся, кивнул викарию и бросился бежать. Он мчался через увядающие заросли крестовника и мышиного горошка по дороге, ведущей к Биллз-Пойнт, и кровь стучала у него в висках. По пути он увидел свежепостроенные доты[238] и пару солдат, прогуливающихся по пляжу. Солдаты его не удивили — он уже встречал их в Борнсмуте, когда они с Джулией ездили туда на целый день.

Джулия ждала его — она всегда ждала его именно там.

— Привет, — сказала она, укладывая его на коврик, который предусмотрительно разложила на песке, и он лежал, глядя на нее. Она села ему на ногу и начала снимать с него рубашку. Он поднял колено, и ее подбросило вверх и вниз, словно жокея на скачках, и она сползла в сторону и засмеялась, а он поймал ее. — Я видела тут пару летучих мышей. Красивые.

— Тс-с-с, — сказал он и начал расстегивать ее блузку.

— Как дела? — спросила она, пока он возился с ее бельем и подвязками.

— Я не хотел бы об этом говорить, если ты не против, — сказал он. — Эта женщина… она… она дьявол. Я уверен, что она как-то заставила Дину уйти, но не могу доказать как… — Он наклонил голову, целуя ее шею. — Прошу, давай не будем об этом.

Она с улыбкой кивнула и, продолжая смотреть ему в глаза, выскользнула из юбки. Потом Джулия помогла ему с презервативом и сама сняла блузку, чтобы их обнаженные тела могли беспрепятственно соединиться друг с другом. Впервые с тех пор как Дина ушла, Энт почувствовал себя свободным: его разум был чист, а тело свободно от пут одежды. Он положил руки ей на бедра и направлял ее движение, и она прижималась к нему и улыбалась.

— О-о-о-стонала она. — О-о, Энт, ты не мог бы двигаться немного глубже, чтобы я?… Эй! ЭЙ, КТО ТАМ?!

Внезапно Джулия спрыгнула с него, и они услышали чью-то возню в камышах. Надев блузку и юбку, Джулия отправилась в погоню. Эрекция Энта растаяла, как снег в июле, и он принялся натягивать штаны.

Когда он догнал Джулию на дороге, они увидели одинокую фигуру в камуфляже, удаляющуюся от них вдоль скал.

— Могу поспорить, что это солдат, — сказал он, на всякий случай подтолкнув ее так, чтобы она оказалась у него за спиной. — Я видел двоих на пути сюда.

— Ух, — сказала Джулия, застегивая блузку. Она тяжело дышала. — Эти солдаты — просто грязные свиньи. Один из них на днях подошел к Фиби на остановке и попытался ее поцеловать, представляешь?

— Американец?

— Один из них. Один из сотни, что разгуливает вокруг.

Они вернулись к коврику. Обессиленная погоней, Джулия рухнула вниз и подложила руки под голову.

— Что это за звезда?

— А? — Он слушал ее вполуха.

— Вот же. Одна-единственная на все небо. Ты же все знаешь о звездах.

— Да, но об этой не знаю.

Он сел рядом с ней.

— Посмотри повнимательнее.

Он покачал головой, и тогда она обвилась вокруг него и положила голову ему на колени. Он погладил ее по волосам, глядя в милое круглое личико. Вверх ногами оно было неузнаваемым-отдельные черты никак не хотели сопоставляться в единое целое.

— Я уверена, что она вернется, — сказала Джулия через некоторое время, сжав его пальцы.

— Она взяла ангела, — сказал Энт. — Не думаю, что она придет. Думаю, ей пришлось уйти.

— Почему?

Он пожал плечами, глядя на одинокую звезду.

— Не мерцает. Это, должно быть, планета. Может, Венера? Дина бы точно знала.

Он молчал, Джулия тоже, и он никогда не чувствовал себя ближе к ней, чем тогда. Она была добрым, полным жизни, эмоциональным, а еще удивительно чутким человеком.

— Я думаю, что она вернулась в Багдад, — сказал он в конце концов.

— Не будь глупым. Как она туда вернется?

Он снова пожал плечами.

— Это же Дина, она найдет способ. Военный поезд, или контрабанда на подводной лодке, или что-то в этом роде. Она выиграла пари, чтобы добраться сюда… — Его лицо исказилось. — А может, и нет. Может быть, все, что она говорила мне, было ложью. Так или иначе, она не вернется. Она переписала дом на мое имя.

— Но почему? — спросила Джулия.

— А почему нет?

— Да, но какая разница, у кого дом, если ее все равно здесь нет? Она твой опекун, а значит, он, так или иначе, будет твоим. Почему же она захотела, чтобы именно ты владел домом? Она попала в беду?

— Я не знаю. Она… — Энт потер лицо и прикусил губу, изо всех сил стараясь не заплакать. — Я скучаю, — вырвалось у него. — Она отправила меня в школу, потому что этого хотел мой отец, но у нее не было денег, и я до сих пор не знаю, где она их взяла. Я ненавижу, что ей пришлось так поступить, и я думал, — я знаю — что ее тоже от этого тошнит, но она все равно это сделала, потому что думала, что так будет лучше. Она приехала, потому что я был один и мне было страшно. Она уехала, потому что решила, что так будет лучше. Но я не могу, просто не могу перестать думать, что я нужен ей сейчас, а меня нет… — Его лицо скривилось, и Джулия села и обняла его.

— Я знаю, — повторяла она снова и снова. — Я знаю, знаю.

— У меня никого не осталось, — сказал он.

— У тебя осталась я. — Она поцеловала его в мокрую щеку. — Я рядом. Я всегда буду рядом. Мы станем стариками, и ты будешь хромать, но мы все равно вернемся на пляж, и ты снова прижмешь меня к себе и поцелуешь. — У нее покраснели щеки, а глаза мерцали в сумерках. — Мы еще устанем от мирных дней. Наши дети будут лазить на «зубы дракона», и кувыркаться в песке, и будут с ног до головы покрыты мхом. И я побываю везде и увижу все, а ты станешь знаменитым актером…

Она встала на колени и погладила его по волосам.

— Не сейчас. Еще нет. Ты должен пойти в театральную школу. Занимайся как можно лучше. Особенно для нее, но и для меня тоже.

Он засмеялся, и она тоже рассмеялась, но затем сказала серьезно:

— Если ты станешь знаменитым и начнешь выступать на сцене, она всегда будет знать, где тебя искать. И если ты будешь продолжать приезжать в Боски, тоже.

— Я люблю тебя больше всех на свете, — сказал он просто.

— Знаю. И я тебя.

И она взяла его за руку, положила себе на грудь и поцеловала его, покачиваясь у него на коленях.

— Джулия.

Голос прозвучал на расстоянии вытянутой руки, холодный, четкий, и они оба подпрыгнули.

— Ты, ты. Подойди-ка сюда.

Сердце Энта сжалось от омерзения.

Джулия вскочила на ноги, и он встал за ней, и там, на пустыре перед ними стояли Алистер Флэтчер, отец Джулии, и ее брат.

С видом кота, почуявшего сметану, Йен указал на Джулию и Энта.

— Я же говорил, что это они, — сказал он, отступил назад и скрестил руки.

Алистер смотрел куда-то вдаль, на море.

— Джулия, возьми свои туфли, мы уходим, — едва слышным голосом произнес он.

— Но папа-мы не…

— Мы уходим, — перебил он ее голосом, холодным, как лед.

Она начала поднимать противогаз, коврик, юбку, которую она только что сняла. Но она была неуклюжей и уронила вещи, и Энт попытался помочь ей, но тут использованный презерватив и упаковка от него упали с коврика на землю прямо на одну из туфель Энта.

— Минутку, — сказала Джулия совершенно спокойно, хотя ее лицо побелело. — Мне нужно собрать все это, папочка. Папочка, мы ничего плохого не делали.

— Ты шлюха, и ты знаешь это, не так ли? — сказал Алистер непринужденно. — Шлюха — значит, распутная женщина, и это ты. Как же я рад, что твоя мать умерла и не может видеть, какой шлюхой стала ее дочь. — Его голос дрогнул. — Как ты могла?… Нет, мы не будем это обсуждать. Ты возвращаешься в школу — неделей раньше. Я больше не хочу видеть тебя в доме. По крайней мере пока ты не выйдешь замуж. Что касается тебя… — Он повернулся к Тони. — То я понимаю, почему Дина ушла. Ты опасен, а твой ум извращен. Ей по горло хватило этой истории с вещами, которые даже не ее, а тут еще ты с твоим девчачьим страхом темноты и жалобами на школу. Она потакала тебе все эти годы, и так ты отблагодарил ее. Ты дрянной мальчишка, Энтони. Дрянной до мозга костей.

Он схватил свою дочь за руку, а другой рукой указал на Энта.

— Ты. Остаешься здесь. Ждешь, пока мы исчезнем из виду.

— Сэр, пожалуйста, послушайте… — начал Энт, но они уже двинулись в путь. Алистер пошлепал по руке дочери и указал пальцем на Энта:

— Я серьезно, Уайлд. Одно движение — и я сделаю ей очень больно.

Энт остановился, ошеломленный, будто Алистер ударил его. Он просто сидел и смотрел, как она уходит, и его неспособность помочь Джулии запятнала его навсегда.

Когда Алистер, Йен и Джулия вернулись в переулок, Джулия споткнулась в расстегнутых туфлях. Энт увидел, как Йен резко толкнул ее, чтобы шла быстрее, и она споткнулась еще раз. Ее отец шел рядом со своим сыном, опустив голову, держа руки в карманах изношенного твидового пиджака.

Энт смотрел им вслед и через минуту или две последовал за ними так тихо, как только мог. Он видел, как она вошла с ними в дом, но не обернулась.

Уже почти стемнело, а луна теперь висела высоко в небе. Венера спокойно сияла, когда Энт, уставший так, как еще не уставал никогда, поднялся по ступенькам крыльца. В воздухе стоял пьянящий розмариновый аромат.

«Вот розмарин, это для воспоминания; прошу вас, милый, помните», — воскресли у него в мозгу строки, процитированные Диной годы назад, в его первый день здесь, когда он поставил ангела над притолокой, а она поведала ему, что однажды он вырастет.

Глава 35

Он толкнул дверь и увидел Дафну, которая сидела на диванчике у окна с опущенной шторой, курила и читала. Очертания ее головы подсвечивались слабыми лучами солнца, но лицо было в тени, и Энту на мгновение показалось, что она похожа на злобную паучиху, притаившуюся в углу комнаты, чтобы сцапать его.

— Привет, — сказал он. Ему почудилось, что она подпрыгнула от звука его голоса, но тут же нашлась:

— Привет, Энт, входи.

Энт тяжело опустился за кухонный стол. Он очень устал и чувствовал себя стариком. С ужасом он представил, какого это — прожить семьдесят или восемьдесят лет, вставать каждое утро, все сильнее и сильнее сгибаясь под грузом прошлого — прошлого, что никогда не отпускало его — разве что в те моменты, когда он был с Джулией, или на сцене, притворяясь кем-то другим.

Свет масляной лампы искажал и преувеличивал черты Дафны: ее круглые щеки и выступающие скулы казались более выраженными, чем когда-либо, а корона из светлых волос выглядела грязно-желтой. Она похлопала по сиденью рядом с ней.

— Садись сюда, Энт.

— Мне и здесь неплохо, спасибо, — пробормотал он. — Все равно я собираюсь спать.

— Они застукали тебя с Джулией, верно? — спросила Дафна так, будто интересовалась чем-то обыденным вроде чистки зубов или погоды за окном. — Я слышала, как этот гадкий мальчишка звал отца после того, как обнаружил вас. Надеюсь, ты был благоразумен и спросил ее разрешения?

Энт поднял глаза.

— Конечно, спросил.

Дафна засмеялась.

— Просто интересуюсь. Знаешь ли, некоторым девушкам по душе фривольное обращение.

Она встала, подошла к нему и, опершись своими тонкими белыми руками на спинку стула, встала рядом.

— Некоторым нравится притворяться, что они не хотят, но на самом деле сгорают от желания. — Она поскребла его подбородок ногтем. — Сам еще увидишь.

— Но я никогда не стал бы… Это не так! — горячо возразил Энт, вставая и отступая от Дафны. Виски онемели от боли, будто кто-то зажал его голову тисками. — Я иду спать, а вы… Когда я отправлюсь в школу, думаю, вам лучше уехать. Если вы не против, — добавил он неуверенно.

Дафна издевательски расхохоталась.

— «Если вы не против». О, какая учтивость! Дине бы это понравилось.

— Если честно, я не понимаю, почему вы были подругами, — произнес Энт с раскалывающейся головой, уже сам не осознавая толком, что именно говорит, не умея отличить тишину от звуков собственной речи.

— Что ж, — ответила Дафна беззаботно, — может, и не понимаешь. Я тоже долго этого не понимала. — Она затушила сигарету в стоящем на столе блюдце — это было блюдце из китайского чайного набора, который, обставляя Боски, купил отец Дины, дабы сделать сюрприз жене и дочерям. Энт почувствовал непреодолимое желание ударить Дафну по пальцам, что яростно вдавливали окурок в сверкающий фарфор. — Вообще-то я привыкла думать, что Дине нравятся девушки, но теперь я уже не так в этом уверена. Думаю, она просто фригидна. Бедная старушка.

— Пожалуйста, — простонал Энт, сопротивляясь желанию закрыть руками уши. — Пожалуйста, не говорите о ней так.

— О конечно. — Глаза Дафны сверкали в тусклом свете. — Посмотрите-ка — сама невинность, несмотря даже на грязные делишки в песочке. Но все-таки у нас с тобой есть и кое-что общее — и это бедность, Энт. У нас плохо с деньгами, а я люблю деньги, милый — о, если честно, я просто обожаю их. А когда их нет, это такая скука — особенно если вырос в роскоши. Война — жутко скучная штука, а мне, знаешь ли, хочется одеваться, обедать в ресторанах, ходить на танцы…

Энт подумал, что она, возможно, не в себе.

— Никто не может себе этого позволить. Мы в одной лодке, Дафна.

— Но я хочу делать то, что мне хочется, я просто должна! — Ее глаза уставились на него, огромные, синие, лишенные всякого выражения. — И твоя тетя очень помогала мне в этом.

— Моя тетя добрая, а вы кровопийца, — сказал Энт дрожащими губами. Он был так зол на нее, так взволнован, что едва сдерживался, чтобы не пробить кулаком дыру в стене. — Мерзкая кровопийца…

— О, ты так думаешь? Что ж, тогда вот кое-что, чего ты не знал о своей любимой тетушке. Она воровка. Поганая грязная воровка. Когда она вернулась в Лондон десять лет назад или около того, она была разорена. Ну она и продала небольшую статую, которую не следовало забирать из Ура — из урского храма, с зиккурата.

— Неправда.

— Еще какая правда, дорогой. Видишь ли, дилер связывался со мной-мы договорились, что он будет звонить мне, если кто-то попытается сбыть ему артефакты, добытые преступным путем. Человек более компетентный, чем Дина, воспользовался бы услугой посредника-возможно, продал бы товар в Багдаде, но она была дурой. Понимаешь, моя работа в Британском музее состоит как раз в том, чтобы пресекать подобные инциденты с сотрудниками, отправленными на раскопки. Мы отнюдь не в восторге от того, что ушлые археологи снуют по развалинам и тащат все, за что только ухватятся их грязные пальцы. — Ее руки скользнули по грубому материалу светомаскировочных штор. — Я решила, что с Диной можно провернуть много всего интересного, потому что, конечно, она была в отчаянии, узнав, что я вывела ее на чистую воду. Она сказала, что это случилось только один раз… Типичная в таких случаях чушь.

— Зачем ей это делать? Вы врете. Это не она, она бы никогда… — Энт умолк.

Не играй, Энт. Это отравляет кровь.

— Неужели? В таком случае не думаю, что ты знал ее достаточно хорошо, милый. Разве ты сам, выпади тебе такой шанс, не захотел бы рискнуть, поставить на карту все? Представь, вот ты нашел в песке древнюю львиную лапу или царский головной убор из золота, которому тысячи лет. Ты вообще представляешь, каково это-держать такую вещь в руках, каково думать… — Она подвинула лицо к нему и вдруг прошипела: — Это может быть моим, я могу просто взять эту вещь, и никто не узнает!

Дафна злобно расхохоталась.

— Она воровка, дорогой мой. Она припрятала множество вещиц, о которых следовало сообщить музею, и я это знала… Так что мы пришли к соглашению — она отдала мне квартиру, а сама вернулась в Багдад, и не должна была никогда, никогда возвращаться в Англию. Знаешь, мне действительно нравилось жить в ее квартире — было очень удобно добираться до «Хэрродс» и до парка. Но потом пришел ты и все испортил.

— Нет, это вы! — закричал он срывающимся голосом. — Вы все испортили! Вы прогнали ее!

Дафна продолжала, будто не слыша его слов:

— Видишь ли, мой дорогой Энт, теперь у меня нет ни квартиры, ни этого дома, и Дина нагрела меня, улизнув с остальной добычей и этим ангелом, который, если, конечно, он подлинный, стоит кучу денег. О, я была бы обеспечена на всю жизнь — стоило только найти подходящего парня, чтобы сплавил его покупателю. Но, увы, Дина оставила меня ни с чем, и сейчас я возьму все, что мне причитается.

Сказав это, она подошла к Энту, стоящему у стены, взяла его за руку и рывком сунула ее под свою шелковую блузку. Пальцы Тони автоматически сомкнулись на ее маленькой, мягкой груди, он почувствовал, как сосок напрягся, и его рот слегка приоткрылся. Незаконченное дело с Джулией сделало его менее терпеливым, чем обычно. Дафна заметила это; огонек триумфа сверкнул в ее голубых глазах, и она приблизилась к нему, держа руку поверх блузки, поверх его руки под блузкой, лежащей на ее прохладной обнаженной груди.

— Твоя тетя — плохая женщина, сладкий, — сказала Дафна и, просунув ногу между его коленей, надавила ему на промежность — так, что он немедленно начал твердеть. — О, — удивилась она тихим, довольным голосом. — А я-то думала, ты всего лишь маленький мальчик. Впрочем, ты ведь такой и есть, верно? Скажи. Скажи это.

— Нет… — прошипел Энт сквозь стиснутые зубы. — Нет, это не так.

— Для меня — да. Всего лишь малыш.

Стыд охватил Энта, но все же он не отодвинулся от твердой, тяжелой ноги, вдавливающей его плоть. Она видела, как ему стыдно, видела, что смущение сжигает его, и ее глаза светились.

— Слушай-ка внимательно, милый, — сказала она ему. — Этот ангел — мой. — Она слегка пошевелила коленом, дразня Энта, очень медленно, чтобы он распалился еще сильнее. — Это даже не ангел, Энт. Это богиня Иштар. Месопотамия, три с половиной тысячи лет… Почти бесценная. Я не знаю, откуда она взялась, но не верю, что Дина купила ее на рынке, как всегда заявляет. Это чрезвычайно ценный предмет, в отличие от всего остального-он не должен висеть над порогом какой-то грязной деревянной лачуги у моря. Если ты-тот, кто нашел его, твое место в истории гарантировано… — Ее глаза блестели, она неглубоко и быстро дышала, и в выражении ее лица, в ее напряженном теле чувствовалось что-то манящее и отталкивающее одновременно… — Она устремила на него свой кошачий взгляд. — Эта вещь должна быть в музее, а не у Дины.

— Она купила его, заплатила за него, и она верит, что у нее есть какие-то особые силы, что она охраняет ее… — Энт прогнал нахлынувшие воспоминания, пытаясь не смотреть на Дафну, не показывать, как сильно он хочет ее… — Ей… она не обязана отдавать ее музею.

— Чушь. Это уникальная вещь. Она древнее, чем все предметы в этом мире — она переживет даже Гитлера, я уверена… — Ее рука сменила колено, и она терла его, и он подумал, что, наверное, болен-желание было настолько сильным, и Дафна терла его так быстро, слишком быстро, и кусала нежные, пухлые розовые губы, и он по-прежнему не мог заставить себя остановиться, просто не мог.

Энт закрыл глаза.

— Тебе нравится это, не так ли? Просто мальчишка, сопливый мальчишка, а уже понял, что к чему. Только вот вещи бывают не тем, чем кажутся, Энт. Возьмем плату за твою школу. Она не могла себе ее позволить, и я помогла ей продать красивую печать, найденную в Нимруде. — Ему стало жарко, жарче, чем когда-либо еще, а ее пальцы и кожа — о, они источали такую прохладу, — и он беспомощно терся об нее. — Она пришла в отчаяние, желая, чтобы ты получил это глупое образование, желая, чтобы ты вырос, стал настоящим мужчиной, воспитанным в доброй традиции британских государственных школ-она боялась, что слишком много времени, проведенного с ней, повлияет на тебя неправильно, сделает тебя таким же, как она, — разве это не смешно?

Ее лицо смеялось, ее розовые губы вкрадчиво произносили жалящие его слова, а волосы падали на лицо. Она отбросила локоны, наклонилась вперед, позволяя шелку соскользнуть с ее плеч, и поцеловала Энта. Он поцеловал ее в ответ.

— Ты еще не мужчина, не так ли? — спросила она, и поэтому он снова поцеловал ее, сильнее, руками сжав обе ее груди, и затем раздался вой сирены, громкий и чистый, эхом разносящийся по пустому пляжу, и он отступил назад, тяжело дыша. Нужно прекратить… Это прекратится сейчас же… Но Дафна снова потерла его, сильнее, пока он не утратил остатки воли, а затем резко прервалась и взяла его за руку.

— Вниз, — сказала она. — В твою комнату.

Она провела его в комнату и закрыла дверь, и он увидел искорку в ее глазах, ее стиснутые зубы, квадратную челюсть и почти сошел с ума от желания взять ее, желания показать себя ей, вычеркнуть все, что было до этого, просто закончить, что началось.

Она сняла одежду, ее бледное гладкое тело светилось в лунном свете, как кость. Он тоже попытался раздеться, но она положила руку ему на рубашку.

— Оставь одежду, малыш. Трусы, оставь их. Сыграем в игру, ладно? — Тони поспешно кивнул. Дафна схватила его за запястье, ее челюсти были крепко сжаты, а взгляд колюч. — Я твоя учительница, понимаешь? Я твоя любимая учительница. А ты-ты плохой ученик. Я очень расстроена. Ты должен меня успокоить.

Она заставила его спустить трусы:

— Просто спусти их и не снимай, понял?

— Да.

— «Да, мисс». Скажи «да, мисс», Тони, или тебе не понравится, что я сделаю.

Она все время трогала его за член, следя за тем, чтобы он все еще стоял, и Энт так сильно возбудился, что едва не кончил, когда забирался на нее, а затем все завершилось очень и очень быстро, так быстро, что он отключился и пришел в себя только двадцать минут спустя, когда она похлопала его по плечу. На этот раз она надела шелковый халат, а губы накрасила бордовой помадой, слегка размазавшейся в уголке, словно она спешила. Она говорила с ним, и ее голос взвивался вверх, словно она была легкомысленной учительницей, а он-маленьким мальчиком.

— Непослушный, — бубнила она приторным голосом. — Гадкий мальчишка. Ты извинился, не так ли? И ты обожаешь трогать мисс Хэмилтон там, верно? Она больше не злится на тебя, негодник, ей нравится, когда ты прикасаешься к ней, и тебе нравится, когда она тоже прикасается к твоей штучке, верно? — Ее кривой рот вяло обвисал, когда она жадно шарила в его трусах.

Но все это оказалось лишь началом. Она говорила ему ужасные вещи — вещи, которые он пытался забыть всю оставшуюся жизнь вместе с воспоминаниями о ее жилистом теле, вытаращенных глазах и абсолютной непохожести на Джулию. Он все время твердил себе, что должен просто оторваться от нее и убежать из комнаты, но она снова и снова доводила его до экстаза, и он извергался на себя и на нее, и она тщательно обшаривала их тела, заставляя его притворяться ребенком, который ушибся на детской площадке, а он стоял там со своими трусами вокруг лодыжек и капал на пол, и она улыбалась, повторяя «О, как ему это нравится, вы только посмотрите», и действительно, ему нравилось, и он был виноват в этом, виноват не меньше, чем она.

Когда все закончилось, Энт отвернулся в сторону. Его глаза горели от слез, он положил голову на подушку и начал тихо плакать, а Дафна увидела это в зеркале и засмеялась. Она велела ему повзрослеть, а затем сделала с ним еще больше вещей, которыми, по ее словам, ему следовало бы наслаждаться, но они унижали и мучили его — и ее. Было больно, должно было быть больно вставлять это туда, но ей нравилось. Тони понял кое-что из того, о чем говорили его одноклассники, и понял, насколько мало они знали, эти напыщенные, глупые мальчишки, играющие в мужчин, но не имеющие ни малейшего, самого смутного представления, насколько отвратительным, жестоким и безобразным может быть экстаз.

Наконец Дафна уснула, и ее лицо выглядело спокойным, будто она умерла, и, глядя на нее, Энт задавался вопросом, что случится, если он убьет ее, задушит подушкой… Он выполз из комнаты, поднялся на крыльцо и провел там ночь, дрожа от холода, под старым одеялом, ожидая солнца наступающего дня.

Наступило утро, и он предложил ей немного яичного порошка и горелый тост и нерешительно сказал, что она должна уйти.

— Конечно, я уйду. Что мне здесь делать? — ответила Дафна с хохотом.

— Куда вы пойдете? — спросил он.

— Вернусь в Лондон, в музей. Найду кого-то еще, кто сделает жизнь более терпимой.

— Вы… я напишу им и расскажу все, что вы сделали с Диной.

— Нет, ты этого не сделаешь, — хихикнула она, забираясь на велосипед Дины, который он по глупости предложил ей забрать. — Я заставлю музей сообщить о ней в полицию. Я та, кому они доверяют, а Дина не более чем обуза. Твоя тетка будет числиться в каждом списке и никогда не сможет вернуться назад. Что до тебя — ты просто слабак. Испуганный жалкий мальчишка, и всегда будешь таким — это в твоих глазах.

Она села на велосипед и укатила, и ему невыносимо было смотреть ей вслед, невыносимо видеть ее на велосипеде, на котором Дина каталась по окрестностям — вывернутые при езде колени и развевающиеся волосы, из-за которых ее мгновенно узнавали.

Где ты сейчас? Куда ты пропала? Почему ты оставила меня?

Позднее он пойдет к семье преподобного Гоуджа и спросит, может ли он остаться с ними. Они позаботятся, чтобы он не голодал, проследят, чтобы в безопасности вернулся в школу. Они позаботятся о нем, хотя у них немало и других обязательств, как и у всех остальных.

Оглядев пустую темную комнату со смятым махровым покрывалом розового цвета, Тони поймет, что теперь он совсем один. Той ночью он повзрослеет-но повзрослеет неправильно, и всю оставшуюся жизнь будет пытаться искупить, исправить то, что сделал. Он никому не скажет об этом, поэтому никто не скажет ему, что он не виноват — что он хороший человек, заслуживающий счастья.

Глава 36

Пятнадцать лет спустя

1958 год

Она говорила, что не любит быструю езду — но он видел, как она задерживает дыхание — нет, не от страха, а от восхищения, — когда, не сбавляя газа, вписывался в повороты. Своими маленькими руками в кораллового цвета перчатках она хваталась за кремовую обивку салона его новенького «Остина», пока он на огромной скорости преодолевал узенькие улочки Уэрема, лишь изредка отрываясь от руля, чтобы с улыбкой коснуться ее бедра.

— Я хочу, чтобы тебе это нравилось так же, как и мне, — говорил он.

Он не в первый раз произносил эти слова, но теперь ему казалось, что они звучат искренне.

Алтее Морэй исполнилось девятнадцать — на десять лет меньше, чем ему, и Тони нравилась ее юность. Она была ребенком войны и едва помнила что-то, кроме постоянного холода и национального дня банана в 1946 году, в который каждый ребенок в Великобритании получил по банану. Ее первые отчетливые воспоминания относились к Фестивалю Британии[239], проходившему семь лет назад. Ради него она приехала в Лондон со всей семьей. Она часто говорила про него, словно подкрепляла этим свою квалификацию светской дамы, чем вызывала у Тони особое умиление.

Алтея родилась в Шотландии, а в Лондоне пробыла всего полгода. Она училась в Королевской центральной школе сценической речи и драматического искусства и жила в хостеле в Марилебон, деля комнату с несколькими соседками. Она никогда не бывала в Дорсете, никогда не слышала про Энтони Уайлда, ничего не знала про его роль в «Гамлете» и посему восхищения не испытывала.

— Я сыграл в ней восемь лет назад, и критики хорошо приняли пьесу. Оказался в нужное время в нужном месте. Такая вот штука, — объяснил он ей за ужином, разбавив рассказ толикой самоуничижения и неловкости: он знал, что умеет не переборщить с ними, чтобы не вызвать тошноту, и в то же время показать себя кротким человеком, скромно принимающим восторженное внимание публики.

— Да, но тогда я сидела в Дамфрисшире[240] и поэтому вряд ли могла знать о постановке, — сказала она, смеясь. — Кто приходил на тебя смотреть? Мэрилин Монро? Марио Ланца[241]?

Он не мог напрямую заявить ей, что она непременно должна была слышать про него: ведь критик написал целую книгу и про его игру, и про саму постановку — сокращенную версию пьесы, где все актеры носили черное, а единственной декорацией служила огромная, изогнутая, частично ржавая, частично позолоченная металлическая конструкция, призванная изображать Эльсинор — наполовину тюрьма, наполовину птичья клетка. Марио Ланца действительно приходил, а еще Оливер и Денни Кэй, а также Вивьен Ли, приславшая ему впоследствии необычайно милую записку. Для того чтобы сдержать толпу, пришлось задействовать полицию. Новость об этом попала на первую страницу «Ивнинг ньюс», а один полицейский сказал Тони, что не видел настолько экзальтированной публики с самых похорон Айвора Новелло[242].

— Ты должна была слышать о постановке, потому что она имела успех. Нас почтила присутствием даже принцесса Маргарет… Ну да ладно. Я, наверное, выгляжу ужасно нескромно с такими рассказами, — сказал Тони, будто бы сдавшись, и поцеловал ее руку. — Ты просто дитя.

— Несомненно, я была им, когда ты играл Гамлета. — Ее глаза сверкнули. — Скажи мне, она была очень красива?

Алтея была поглощена собой, но не чуждалась самоиронии, что ему нравилось — в этой черте он узнавал себя.

Их познакомил в клубе «Феникс» Берти Хоар, смутьян и бедокур.

— Тони, дорогой, у меня для тебя сюрприз, — сказал он, растягивая слова. — Знакомься — Алтея Морэй. Она отчаянно хотела узнать тебя поближе.

Тони, конечно же, польстило внимание очаровательной девушки с золотисто-рыжими волосами, и он, встав из-за стола, вежливо протянул ей руку, хотя и держался с небольшой долей скуки, предназначавшейся его друзьям в качестве демонстрации того, как он устал от подобных преследований. Он посмотрел новой знакомой в глаза, пожал ее ладонь и промурлыкал: «Ужасно рад с вами познакомиться, Алтея», после чего невероятно удивился, когда та ответила с мягким шотландским акцентом: «Прости, Берти, но я уже говорила тебе, что понятия не имею, кто этот джентльмен».

Тони сел обратно под веселые выкрики друзей и радостные похлопывания по спине. Он метнул полный ярости взгляд в Берти, понимая, что тот провернул трюк, призванный сбить с него спесь, а потом еще раз бросил взгляд на девушку, на ее зеленые глаза и нежную кожу, белизну которой подчеркивали черная водолазка и густо подведенные черным глаза.

— Энтони Уайлд — опасный человек, дорогая, — заметил его друг Гай, обращаясь к холодной юной красотке.

Та отреагировала коротким равнодушным «О», и он понял, что его имя все еще ничего не значит для нее.

Пока Алтея пожимала руки Гаю и Дугу Беттериджу, Тони обратился к Берти:

— Могу я угостить вас обоих выпивкой?

Берти не успел ничего ответить, как вдруг заговорила Алтея:

— Шампанского, пожалуйста!

После этого она уселась в кабинку, расправив пышную юбку, словно лепестки цветка.

— Разве мы не торопились на представление? — спросил Берти, не садясь.

— Смотреть на полуголых извивающихся девчонок, тратящих по десять минут на то, чтобы, умирая от скуки, стянуть одну перчатку, — не лучший способ закончить вечер, Берти, — ответила Алтея, с сожалением качнув головой. — Я бы лучше осталась с этими джентльменами. К тому же один из них, похоже, знаменит. — Она улыбнулась Тони. — Ты же не будешь возражать?

Берти закатил глаза, а Тони наблюдал, как его друзья с открытыми ртами смотрят на нее, пораженные новизной ее слов, ее харизмой и ошеломительной красотой, освежающей, норовистой, словно волны в разгулявшемся море. Его мгновенно очаровали ее манеры, ее улыбка, ее чувство юмора и искорки в ее глазах. Он не понимал почему, но ему захотелось смеяться.

— Мне нужно отойти освежиться, — раздраженно сказал Берти. — Считай, что я вручил тебе черную метку. Ты должна мне ужин, дорогая, за то, что променяла меня на этих трех негодников.

Впервые за вечер ее глаза широко раскрылись, а на лице отразилось сомнение.

— Да-да… — задумчиво ответила Алтея, и Тони заметил, как она пытается решить, стоит ли ей оставаться наедине с тремя незнакомыми мужчинами, про которых, как она с гордостью заявляла, ей не было известно ровным счетом ничего. Берти поступил по-хамски: заметив знакомого, он окликнул его и просто растворился в толпе. Алтея взволнованно вцепилась пальцами в шелковую черно-золотую выходную сумочку.

— Мисс Морэй, я — Тони Уайлд, и я джентльмен, а не какой-нибудь негодяй, уверяю вас. А эти ребята — мои друзья, Гай де Кетвиль и Дуглас Беттеридж.

Они обменялись с ней официальными рукопожатиями, и Алтея кивнула, сжав губы, словно старалась не рассмеяться.

— Если вы не против, я бы хотел проводить вас домой. Мы тоже собираемся на ночной автобус, а на остановке полно людей, так что, как видите, я едва ли замышляю убийство.

— Но разве вы сами не подвергаетесь опасности? Что, если к нам пристанут обезумевшие поклонники, возжелавшие оторвать кусок ткани от вашего пиджака?

Он нахмурился, но, увидев, что она больше не сдерживает улыбку, против воли улыбнулся сам.

— Что ж, придется рискнуть.

Через некоторое время они добрались до хостела Алтеи на площади Дорсет. Тони взял у нее ключ и открыл дверь, после чего, сняв шляпу и не обременяя себя долгими раздумьями, предложил:

— Не хотите ли как-нибудь съездить со мной на море? У меня есть там дом, очень хороший.

На секунду Алтея задумалась, держа руку в перчатке на дверной ручке и спокойно глядя на него, после чего ответила:

— В субботу я работаю, но в следующее воскресенье свободна и с удовольствием приму ваше приглашение.

Когда он рассказал об этом Гаю, своему соседу по полуразвалившейся квартире на площади Онслоу, тот сказал:

— Тони, ты сошел с ума. Везти девушку, которую видишь впервые в жизни, в Боски? Разве это вариант не для тех, с кем точно выгорит?

— Да ладно тебе, Гай, — вклинился в разговор Саймон Чалмерс, еще один их сосед, присоединившийся к ним позднее в тот вечер и тоже видевший Алтею. — Девушка того стоит, старина. И к тому же она прекрасная актриса.

— Актриса?

— Да. Она играет в «Сентрал», но этим летом появится и в Театре под открытым небом. У нее специальное приглашение.

— Как же тогда получилось, что она никогда о тебе не слышала, а, Тони? — спросил Гай издевательским тоном и засмеялся.

— Оставь его в покое, — ответил Саймон, доставая сигарету из кармана Тони, и тот с благодарностью улыбнулся ему, ничуть не удивившись: Саймон был известен тем, что уводил девушек прямо из-под носа друзей при любой представившейся возможности. Между собой они называли Саймона Вальсирующей Змеей — эта кличка прицепилась к нему после того, как он буквально увальсировал одну из первых влюбленностей Гая, стройную блондинку-дебютантку по имени Кандида.

— Спасибо, старина Саймон, — поблагодарил Тони соседа, на что тот с невозмутимым видом заметил:

— Ты же знаешь, Гай, как это тяжело для Тони. Бедняга просто не успокоится, пока лично не дефлорирует всех девственниц Лондона. Может, приведешь ее сюда, старик? Я что-то не разглядел ее в первый раз.

— Держи карман шире, Саймон, — ответил Тони, глядя в окно на сад на площади, где уже царило первое весеннее цветение. — Только не ее.

Они почти добрались до Боски, и сердце Тони привычно переполнилось радостью при виде ласточек, вылетавших из живых изгородей, огромного кургана, возвышавшегося за ними, и изогнутых проселочных дорог, заросших цветами. Подъехав к дому, они свернули на узкую подъездную дорожку, и Тони заглушил двигатель.

— Мы на месте. Это Боски, — сказал он.

Алтея сжимала колени руками. Она слегка улыбнулась ему, и он понял, что она нервничает.

— Давай, — сказал он. — Я не кусаюсь. Пойдем внутрь и выпьем по стаканчику.

Они прошли в дом, и Тони преисполнился уверенности, что получит ее. Конечно, это случится не сразу — сначала он подождет, пока она достаточно расслабится и будет уверена, что сама этого хочет, а то и вовсе решит, что происходящее — ее идея. Его затея с Алтеей была новой частью игры, в которую он долго и неустанно продолжал играть. Он постоянно грузил себя делами: работал, выходил в свет с друзьями, развлекался в Боски, но ему все равно с трудом удавалось избегать мыслей о Дафне. Однажды ему показалось, что он видел ее на Коптик-стрит, рядом с Британским музеем. Он развернулся и пошел в другую сторону, и в ту ночь она ему приснилась, причем сны были ужасными, тошнотворными, и он проворочался в кровати до самого утра. Впрочем, сказал себе Тони, теперь все это забыто — так же как и Дина. Он редко думал о ней.

Тони с Пасхи не бывал в Боски с девушкой — тогда это была пухлая, смешная секретарша конторы его агента по имени Энн. Она приехала из Довера, а ее отец работал — как бы неправдоподобно это ни звучало — клоуном, что, по словам Тони, могло бы стать сюжетом отличного лимерика. Энн любила повеселиться, и он отвез ее в парк развлечений в Суонедже, а по пути домой выступил со своим обычным монологом о «тяжелой судьбе» и умерших родителях — монологом, после которого девушки обычно захлебывались слезами и клятвенно обещали никогда больше его не беспокоить. Энн же достала пудреницу и спокойно начала краситься, а когда он закончил, сказала:

— Тони, у меня уже есть парень. Он сейчас в армии, возвращается в следующем месяце. Я и так не хотела бы с тобой больше видеться.

— О… я не знал.

— Да. Мы поженимся, когда он встанет на ноги. Он интересуется обувью, хочет открыть свой магазин. Так что не надо рассказывать мне душещипательных историй, милый.

— Я просто хочу, чтобы ты поняла, что я…

— Я знаю таких, как ты, Тони. Мы с тобой одинаковые. Было весело, правда? Я тебе чрезвычайно благодарна. Не волнуйся, я не стану болтать, но я не смогу сделать это еще раз, как бы мне ни хотелось.

Предположение, что они одинаковые: оба готовы к сексу, веселью и ничем не отягощенному общению, удивило и задело его. Она сказала правду, и это получилось самым обидным. Ему моментально захотелось сделать ей больно или наговорить колкостей — он просто возненавидел ее за то, что она поняла, кто он на самом деле. Он высадил ее в Ричмонде и холодно попрощался, а когда наступили майские банковские каникулы, пригласил в Боски труппу из пьесы и уложил в постель как самого мальчика Уинслоу[243] (вне сцены тринадцатилетнего мальчика сыграл молодо выглядящий двадцатилетний юноша), так и актрису, сыгравшую его сестру. Его не заботило, что оба они расстроились и разозлились, обнаружив, что за выходные он воспользовался ими обоими. Он просто произнес каждому свою речь о сиротстве и дважды был вознагражден — причем чем меньше он усердствовал, тем щедрее получалась награда. То были выходные чистого распутства, рекордные для Боски, и в какой-то момент Тони даже наткнулся на Саймона, обрабатывавшего на крыльце маму мальчика Уинслоу. Это показалось ему излишним, но он промолчал — ему никогда не нравилось выставлять себя блюстителем нравов, особенно если речь шла о Саймоне.

Прошло время, и от произошедшего в Боски не осталось и следа. Тони нанял недавно вышедшую замуж дочь миссис Праудфут, Элизу, чтобы та поддерживала чистоту, пока он отсутствовал, и, пусть даже миссис Гейдж была глубоко консервативна, она никогда не задавала вопросов ни по поводу его требований, ни по поводу бесконечного потока ярких молодых людей, собирающихся в доме на банковских каникулах и оставляющих после себя бутылки из-под шампанского в розовых кустах, простыни, испачканные омлетом, или вынутые из конвертов граммофонные пластинки, которые она молча убирала на место. Никто не мог догадаться, что кого-то из предыдущих гостей стошнило на крыльце или что десять человек набилось в деревянный пляжный домик на предыдущих банковских каникулах… Тони вытер лоб ладонью. Он был рад, что Алтея еще не слишком хорошо знала Саймона.

Пока Энтони отсутствовал, двор Боски преобразился. Теперь тут распускалась первая жимолость, а из трещин у дома пробивались душистые лаванда и розмарин. В доме на деревянном столе красовалась ваза с крошечными солнечно-желтыми розами с куста, который вновь начал взбираться по стене после долгих лет сна. На кухне стоял холодный куриный салат, их ожидал накрытый к обеду стол, а диванная подушка, на которую пролили стакан красного вина, стала снова чистой, словно по волшебству. Алтея бродила по дому и интересовалась всем увиденным, однако обходилась без восторженных восклицаний и не суетилась вокруг Тони, пока он открывал ставни и окна. Она просто смотрела: бросала взгляды в зеркало, смотрела из окна, заглядывала в шкафчики — без излишнего любопытства, спокойно, с явным интересом, но не показывая, что у нее на уме. Тони чувствовал, что Алтея нравится ему все больше и больше, и это казалось необычным — он утратил веру в то, что может не только хотеть женщину, но и испытывать к ней симпатию с тех пор, как… Спустя все эти годы.

Они прошли на кухню, и Тони приготовил джин с лаймом — не очень крепкий, так как не преследовал цели напоить Алтею. Взяв стаканы, они впервые в жизни вместе расположились на крыльце Боски, и аккомпанементом этому событию стали звуки ветра и стучащей о стекло соломинки для коктейля.

— Получается, это твой дом? — спросила она немного времени спустя.

— Мой, — ответил он.

— Семьи нет?

— Нет. Родители умерли.

— Берти рассказывал… — (значит, Берти ввел ее в курс дела?) — Прости. Я имела в виду кого-нибудь еще из родственников.

— Не-а.

— Совсем никого? — Она стукнула соломинкой по стакану.

— Черт возьми! — ответил он громче, чем планировал. — Нет. Я же сказал, никого. — Последовала неловкая тишина. — Прости, пожалуйста. Тебе налить еще?

— Чуть позже. — Она встала и посмотрела поверх перил. — Когда я была маленькой, мы с сестрой, несмотря на запрет отца, ловили форель с пристани в конце нашего сада.

— У вас был сад?

Она повернулась и взглянула на него, облокотившись на перила, и ее волосы развевались на ветру.

— Да. В доме, где я выросла, в Керкубри. Длинный сад, ведущий к реке Ди. Мой отец — художник, и в конце сада у него была студия. Он целый день напевал, пока рисовал.

Тони кивнул. Ему нравилось, как шею покалывает ветер, как позвякивает металл о влажный стакан.

— Мы жили рядом с замком и крохотной бухтой. Красивое место. Небо там выше, чем здесь — уж не знаю почему. Однажды у моей сестры начало клевать, но она потеряла равновесие и упала в реку, и мне пришлось нырять за ней. То еще удовольствие — сестра большая, а мне только девять. Когда мы вернулись домой, насквозь промокшие и вонючие, отец выбежал из студии и спросил, почему с нас течет вода. «Лучше не вспоминать», — ответила Айла, а папа решил, что это самая смешная шутка на свете, и дал ей ириску… Я это к тому, что иногда надо забывать. — Она наклонилась к нему, все еще держась за перила. — Просто забудь, что это случилось.

— Миссис Галлахер, наша соседка в Лондоне… — сказал Тони задумчиво. — Потеряла сына в Первой мировой. Она никогда о нем не говорила, будто его никогда и не было. Мне ее дочь рассказала.

— Что ж, это лучший из вариантов, — откровенно ответила Алтея, протягивая Тони пустой стакан. — Я передумала насчет добавки, раз уж ты предложил.

Он встал и с задумчивым видом отнес стаканы в дом, чтобы приготовить еще по коктейлю. Его заинтересовала идея никогда больше не думать о маме и о том, как он до сих пор по ней скучает, не вспоминать о папе и о его смерти, не гадать, жива ли Дина, в безопасности ли она и счастлива ли (хотя он знал, что счастье невозможно — ведь ее здесь не было), не представлять лицо Дафны, когда она покидала дом на следующее утро. Когда в тот день Тони вернулся в свою спальню, он обнаружил, что Дафна оставила там свое нижнее белье, и знал, что она сделала это намеренно: чтобы ему пришлось от него избавляться, чтобы он думал о ней без белья в течение всего дня. С тех пор он никогда больше не заходил в свою спальню — ни разу, но вот прошло пятнадцать лет, и, стоя уже взрослым мужчиной в темноте кухни-столовой, Тони вдруг понял, что нашел решение, которое пытался отыскать с того самого дня, когда остался один. В его голове закрытая дверь спальни, где они с Дафной занимались сексом в ту самую ночь, когда он потерял Джулию, стала метафорой: а что, если просто выбросить все это из головы и захлопнуть дверь? Почему бы не притвориться, что ничего этого не было, вместо того чтобы испытывать приступы боли, ведущие к непомерной выпивке, омерзительному поведению, забыванию реплик на сцене и невозможности сосредоточиться из-за постоянной дрожи? Что, если просто… утрамбовать все это, как табак в трубке, поджечь и оставить гореть?

Как она сказала? Лучше не вспоминать? Он налил себе и Алтее еще по коктейлю, едва заметно улыбнулся и вернулся на крыльцо.

Алтея с кем-то разговаривала, и он остановился в дверях, наблюдая за тем, как грациозно она развернулась от перил, держась за них молочно-белой рукой так непринужденно, будто находится в собственном доме. Он подался вперед, чтобы разглядеть ее собеседника. Преподобный Гоудж, приютивший его и сопровождавший до того самого момента, как он попал в театр «Сентрал», умер несколько лет назад, его добрая супруга съехала, и в деревне осталось не очень-то много тех, кого он знал. Война разбросала людей, и многие просто не вернулись. Чуть дальше вдоль береговой линии построили отель. Люди начали приезжать сюда на каникулы вместо того, чтобы жить круглый год. Тони понял, что узнал незнакомца. Алтея говорила с Йеном Флетчером.

Флэтчер сильно постарел. Копна торчащих во все стороны непослушных черных волос начала седеть, а в его курчавых, неопрятных бровях проступали белые вкрапления. На лице Йена уже виднелись признаки беспутного образа жизни — в частности, краснота, которой не было заметно раньше. Тони уже привык, что Флэтчер болтается неподалеку каждый раз, когда у него компания, но никогда с ним не заговаривал. Йен проходил мимо под предлогом похода на пляж и поднимал брови так, словно хотел зайти, но так ни разу не вошел в дом и даже не поздоровался. Должно быть, прошло больше десяти лет с тех пор, как Тони глядел ему в глаза, и еще больше — с их последнего разговора.

— А где в Шотландии? — вежливо спрашивала Флэтчера Алтея.

— Стерлинг, но мы переехали в Бристоль, когда мне было восемь лет, после смерти моей мамы. А потом купили дом неподалеку отсюда.

— Значит, детьми вы играли вместе? — поинтересовалась Алтея, посмотрев на Тони, который приближался к ним со стаканами в руках.

— Я и Тони, да, и моя сестра Джулия. Хотя, конечно, была война, мы разъехались по школам, и случилось еще много всякого, — сказал Йен, так и не посмотрев на Тони. — Кстати, вчера я получил письмо от Джулии.

Тони вручил Алтее стакан. Взяв его, она слегка прикоснулась к его руке, и ее спокойное достоинство показалось ему плотом среди бурного моря — чем-то, за что можно ухватиться, пока на периферии зрения пляшут черные точки.

— И как она?

Йен качнулся на каблуках. Тони надеялся, что тот уберется как можно скорее, но похоже, он готовился что-то сказать.

— Она в порядке, — ответил Йен.

— Это хорошо. Где она сейчас живет? — спросил Тони.

Йен взглянул прямо на него.

— Она живет в Мельбурне, она замужем, и у нее есть собака по кличке Бастер, в честь Моттрама[244].

— Вот как, — вежливо ответил Тони. Сердце его бешено стучало, а в горле застрял ком.

— Ее муж до мозга костей англичанин, и он без ума от тенниса — это их личная шутка для оззи[245], знаешь ли. А она работает в заповеднике диких животных, — сказал Йен. Он обратился к Алтее, которая выглядела слегка заскучавшей. — Очень любит летучих мышей, собирает средства на их защиту. Летучие мыши, подумать только!

— Они ей всегда нравились, — согласился Тони. — Она искала их по вечерам, когда мы шли домой с репетиций… — Он осекся.

— Ей было нелегко, — внезапно добавил Йен. — Ты хорошо знал ее, не так ли, Тони? Они дружили в войну, он и Джулия.

— О-о, — протянула Алтея. — Понимаю.

— Она не была плохой девочкой, — невинно продолжал Йен. — Она не была… ну, знаете, одной из этих девчонок. Просто сбилась с курса в то очень и очень нелегкое время. — Он пожал плечами.

— Она мне ни разу не ответила, — вставил Тони. — Я писал ей сюда. Не знаю, получала ли она письма…

— Отец отправил ее учиться в Шотландию, а потом она, конечно, осталась там до конца войны. Джулия неважно себя чувствовала после того лета, но шотландский воздух ей помог. А потом, потом… — Его лицо помрачнело. — Она одной из первых уехала в Австралию после войны — знаешь, они искали учителей. Уехала и никогда не возвращалась. Не знаю, вернется ли…

Алтея, дойдя до противоположного конца крыльца, смотрела вдаль на Биллз-Пойнт и спокойное серое море.

— Мне жаль слышать, что она была больна. Надеюсь, она выздоровела, — тихо сказал Тони Йену.

Тот повернулся к Тони, сгорбил плечи и неспешно растянул губы в жутковатой, неестественно широкой ухмылке.

— Она сделала аборт, — сказал он. — И чуть не умерла. Вроде бы высококлассное место, в Лондоне, на площади Шеперд-Маркет. Отец отвез ее туда. Но они сделали все плохо — она заболела, подцепила инфекцию и чуть не умерла, да, и отец не захотел оставлять ее дома после этого. Она осталась в школе. Училась в одиночестве — отец не хотел, чтобы она росла среди других девочек, — но так и не получила аттестат. Я видел ее один раз перед отъездом… — Он понизил голос, то ли чтобы Алтея не слышала, то ли чтобы привлечь внимание Тони. — Вскоре после этого умер отец. Она с ним так и не увиделась.

— Она не отвечала на мои письма… — Сердце Тони стучало, а ладони стали влажными.

— Забавно, ведь она писала тебе и в школу, и в Боски, но не знала, правильный ли у нее адрес, потому что ты ни разу не написал ей в ответ… — Он пожал плечами, и Энт понял, что без Йена тут не обошлось: может, он дал ей неверный адрес, а может, рвал его письма. — Она была очень расстроена, особенно во время болезни… Ты, наверное, уехал в театральную школу после всего этого. Мы ничего не слышали про тебя здесь.

— Я поступил на год раньше… Они разрешили мне, потому что… — Тони потер глаза. — Я должен был дать ей знать, где я был… Я не знал, почему она не отвечает, и, конечно, ее здесь больше не было…

Йен продолжил бубнить своим неприятным монотонным голосом:

— Все уже в прошлом, не так ли? Она ужасно рада, что уехала из Британии. Говорит, что эта страна мертва, и, наверное, она права. Она уехала как можно дальше отсюда.

Все уже в прошлом, не так ли?

Тони кивнул, используя все резервы самообладания и актерского мастерства для того, чтобы удержать в узде собственные чувства. Алтея вернулась к нему и по очереди бросала на них вопросительные взгляды.

Вдали прозвучал автомобильный гудок, и Йен встрепенулся.

— Мне пора. Это моя жена.

Он пожал Алтее руку.

— Увидимся, если вы сюда вернетесь, — сказал он почти радостным тоном. — Моя жена любит развлекать гостей. Она будет рада с вами познакомиться.

Он кивнул Тони и заметил, что его лицо искажено болью.

— Ну, пока, Энтони, — сказал он.

— Очень занятный человек, — сказала Алтея после того, как он ушел.

Тони покачал головой. Он убрал все всплывшие воспоминания так далеко, как только мог, и запил большим глотком коктейля.

— Никогда не был близко с ним знаком.

— Но знал его сестру, — сказала она с усмешкой. — Уж это ясно как день.

Я бросил тебя, Джулия. Ты не отвечала на письма, а я не писал снова, и я был слишком занят выживанием. Я бросил тебя.

— Надеюсь, она счастлива, — сказал он.

Алтея очень пристально посмотрела на него.

— Я тоже.

Запри, запри все как можно дальше… Тони на секунду прикрыл глаза и, открыв их снова, сфокусировался на шве чулок Алтеи и на рыжих кудрях на затылке, где ее волосы были убраны в шиньон.

— Заходи в дом, — с трудом выговорил он. — Забудь про него. Я хочу показать тебе, что еще тут есть.

Она улыбнулась ему через плечо, и он выпил под ее взглядом. Ее понимающая улыбка, ее невероятная красота, серьезность, мягкий шотландский акцент — все это было для него в новинку. Она казалась странноватой и еще не знала его, и он мог оставаться собой или той версией себя, которая ему нравилась, и поправки были не нужны. Возможно, с ней необходимость в них отпадет на какое-то время.

— Мне очень повезло, что ты доверяешь мне настолько, что позволила привезти сюда, — сказал он, пытаясь изобразить радость в голосе, но внутри его тошнило и трясло, пока они спускались к спальням.

Он соблазнил десятки женщин, многих из них здесь, и такие мизансцены отрепетировал в совершенстве. Только в этот раз ему было тошно. Он вцепился в перила.

Алтея шла впереди.

— Ты мне нравишься. Понравился сразу, как я тебя увидела. Вот и все, — сказала она в своей обычной беззаботной и спокойной манере.

Она пожала плечами, словно все действительно было так просто. Она повернулась к нему, и Тони споткнулся на последней ступеньке, держась за перила.

— Боже, — сказала она, пока он выпрямлялся. — Ты весь позеленел. Тебе плохо? Вот. — Она взяла его за руку. — Пойдем… о господи, свет выключен. Где выключатель?

Он слышал ее едва-едва. Гораздо безопаснее было оставаться на лестнице, держась за перила и слегка раскачиваясь, пока волны темноты и тошноты омывали его.

— Вот, — сказала она, снова беря его за руку. — Наверное, ты что-то не то съел. Заходи. Заходи и ложись.

— Нет. — Он вырвался, и на его глазах выступили слезы. — Нет!

— Пойдем, — настойчиво сказала она и попыталась мягко втолкнуть его в комнату. — Тебе надо присесть или прилечь, Тони…

— Нет. — Тони грубо пихнул ее, и она отлетела к стене коридора. — Я туда не пойду. Нет. Я не войду в эту комнату. Пожалуйста. — Он прочистил горло — все это было ужасно, и он только что своими руками все разрушил. Если бы он только мог убрать эти черные извилистые линии из своего поля зрения, а заодно и предобморочное чувство… — Прости, — сказал он, сжав руку Алтеи. — Мне так жаль…

И наступила милосердная темнота.

Тони очнулся, лежа на кровати в своей старой комнате. Узелки на розовом ворсистом одеяле щекотали его шею, словно пальцы, и это успокаивало. Он встал, потряс головой, и волна головокружения снова накатила на него.

Алтея сидела на краю кровати и с чем-то играла. Она посмотрела на него и сглотнула.

— Прости. Я нашла глазированные каштаны в кухонном шкафу. Очень вкусные. Боюсь, я почти все уничтожила. Вот, держи. Тебе нужно восстанавливать силы. — Она протиснула липкую карамельного цвета сладость между его губ. — А вот вода, запей.

— Спасибо. — Он приподнял голову и попил, после чего снова лег, глядя на нее. — Что это у тебя?

— Старая игра.

— О. — Он привстал, его сердце все еще выпрыгивало из груди. — Где ты ее нашла?

— Под кроватью. Прости, если я зря сунула туда свой нос, но она очень красивая. Эти плитки и эти металлические цветы. Что это?

Тони осторожно положил плитки и цветы назад в коробку из красного дерева, погладив рукой перламутрового дракона.

— Это набор для маджонга. Принадлежал моей двоюродной бабушке. Мы играли во время авианалетов.

Он убрал коробку обратно под кровать и улыбнулся ей. Не было смысла смущаться или играть свою обычную роль. Он пихал ее, он кричал, а потом потерял сознание.

— Прости за все это. Я… мне не нравится эта комната.

— Я уже догадалась. — Она отправила в рот очередной каштан. — Мой отец покупал сладости каждый раз, когда садился на поезд до Глазго. Прямо на станции, нигде больше. Но дед однажды избил его прямо там, на глазах у всех. Он забыл про это, пока брат не напомнил. Разум способен на удивительные вещи, не находишь?

Тони кивнул. День уже заканчивался; на улице не было ни дуновения ветерка. Запахи нафталиновых шариков, плесени, старых книг и дерева обволакивали и успокаивали его.

— Так что произошло в этой комнате? Или ты не хочешь рассказывать?

Он скривил рот, но ничего не сказал и покачал головой.

— Я был еще мальчиком… Я… прости.

— Ничего страшного. И это не мое дело. — Она встала и расправила длинную синюю юбку. В ее золотисто-каштановых волосах играл солнечный зайчик. — У тебя есть выбор, Тони. Можешь быть мальчиком из спальни до конца своих дней, а можешь оставить его здесь и выйти. Будет очень грустно, если ты выберешь первое.

— Да, — подтвердил он, глядя на нее. — Да, ты права.

Она съела еще один глазированный каштан и аккуратно закрыла коробку. Он продолжал смотреть на нее, в первый раз с момента их приезда ощущая покой. А потом открыл рот и, запинаясь, рассказал ей про все, что произошло в комнате, про Дафну, про Джулию и, конечно, про Дину.

Позднее, когда уже стемнело, он привел Алтею обратно вниз, и в темноте снял с нее пояс для чулок, корсет, шелковую блузку и юбку. С большой грудью и широкими бедрами, она была высока, словно богиня, и это было великолепно. Он взял ее там же, исступленно и яростно, а потом еще раз, нежнее. Сначала она реагировала безразлично, но потом словно воспламенилась страстью: удерживала его запястья над его головой, кусала его губу своими острыми белыми зубами, забиралась на него сверху, чтобы он мог держать ее за молочно-белые бедра, видеть, как волосы ниспадают на ее лицо, наблюдать, как она устраивается на нем, не упуская наслаждения — впервые, если не считать Джулию, он был с женщиной, которая получала неподдельное удовольствие от любви, которая хотела этого так же, как он.

Той ночью они спали в старой комнате Энта, а на следующее утро перебрались в хозяйскую спальню, и никто из них еще долго не заходил в комнату Тони без крайней необходимости. Минуют годы, прежде чем это снова будет иметь значение. Минуют годы, прежде чем призраки прошлого вернутся в их дом.

Глава 37

Лондон, 2014

— Дом выкрашен, все закончено на прошлой неделе, выглядит замечательно. Мебель тоже расставлена. Я только что пила кофе и смотрела на море. Этот вид на бухту… тут прекрасно, Бен. Теперь я понимаю, почему тебе здесь так нравилось.

— Жду не дождусь, чтобы увидеть его. Большое спасибо, милая.

Он услышал, как его жена вычеркивает что-то из списка. Лорен обожала списки.

— Хорошо. Бен, дорогой, теперь надо решить, что мы делаем с пляжным домиком. Он стоит и гниет без дела.

Бен, привыкший отдавать распоряжения целым съемочным бригадам, привыкший, что по взмаху его руки все в комнате тотчас замолкают, дома был полной противоположностью сам себе. Он потер переносицу:

— Ага. Ну, я не знаю.

— Мы сможем выручить за него неплохие деньги, — сказала практичная, как всегда, Лорен. — Я сделала несколько звонков. Земля стоит куда дороже самого домика.

Бен познакомился с Лорен несколько лет назад на благотворительном ужине в Нью-Йорке. Она перебила ставку американского бейсболиста на подписанный эстамп Дэвида Хокни[246], который тут же перепродала знакомому стареющему кинопродюсеру, коллекционировавшему его работы. Он наблюдал, как ее длинные пальцы проворно набирают что-то на «Блэкберри» — очевидно, в рамках заключения сделки, и одновременно заправляют короткие волосы за уши. Всю полученную выручку Лорен пожертвовала на благотворительность, провернув все необходимые операции еще до того, как подали панну котта из зеленого чая. Бен наблюдал за процессом с начала и до конца и был ошеломлен ее энергией и силой — он никогда раньше не встречал таких людей.

— Хочешь знать, что я думаю? Надо снести его, — не церемонясь, продолжала разговор Лорен.

— Это домик Корд, ей и решать.

— Конечно. — Он услышал, как она снова что-то пишет. — Как она? Нет новостей?

— Никаких. Знаешь, она была здесь на прошлой неделе, встречалась с девочками. Это уже третий раз.

— И что они об этом думают?

— Говорят, все замечательно. Корд рассказывает им про Мадс, про наше детство, про то, чем они с ней занимались. Забавные истории. — Он в очередной раз порадовался, что звезды сошлись так, что Лорен неревнива и он мог упоминать Мадс столько, сколько хотел. — Она помнит все, о чем я совсем забыл. И конечно, многое знает о театральных постановках, чем здорово помогает Эмили с диссертацией. Жаль только, она никогда не остается поесть или даже выпить бокал вина. Айрис считает, что у нее сердечная тоска.

— Какое грустное выражение.

— Да, но правдивое.

— Могу я познакомиться с ней, Бен? Меня сводит с ума, что мы с ней до сих пор не виделись.

Он пожал плечами.

— Слушай, я сам не видел ее десять лет, а ведь я ее брат.

— Когда вы встречались в последний раз?

— Ты не поверишь, но я столкнулся с ней на улице около круглосуточной аптеки на Вигмор-стрит. У нее болели зубы, а я пошел за лекарством от экземы для Эмили. Мы немого поболтали, и она была довольно приветлива, но торопливо ушла, когда я предложил встретиться. Просто сказала: «Мне очень жаль», и все.

— Не понимаю.

Бен глубоко, с содроганием вздохнул. Он до сих пор был расстроен.

— Знаешь, по-моему, она просто больше не хочет близости с нами. Я много об этом думал. Нигде не написано, что каждый обязан приклеиваться к своей семье до конца жизни. Она всегда была одиночкой. — Он осекся и покачал головой. Теория об отшельничестве Корд была версией, которую он выбрал, которой придерживался и которую озвучивал их матери, любопытным друзьям и знакомым на протяжении многих лет, но на самом деле он в нее не верил. Ребенком Корд обожала компанию, любила организовывать вечеринки и собирать гостей. Он не верил в то, что ей нравилось затворничество. Он не верил, что она не хотела любви и отвергала близость добровольно. «Я знаю тебя, сестренка, — думал он. — Я все еще тебя знаю, и всегда буду, и я вижу, что ты несчастна».

— В следующий раз попроси их передать Корд, что я хочу встретиться.

Его телефон завибрировал — пришло новое сообщение, и Бен слегка вздрогнул.

— Корд не придет к нам, если узнает, что я буду дома. Она говорила девочкам, что ей нужно время, чтобы привыкнуть ко всему этому. А еще ей предстоит очередная операция на горле — врачи попытаются исправить то, что повредили в прошлый раз. Похоже, за последние десять лет медицина здорово продвинулась в плане точности.

— Это невероятно. В смысле, будет, если все получится. Каковы шансы на успех?

— Девочки говорят, пятьдесят на пятьдесят. Все может обернуться катастрофой, но хорошо, что она не боится попробовать, и просто замечательно, что продолжает общаться с девочками. Интересно, почему она так внезапно передумала?

— Дорогой, я не знаю. Возможно, из-за твоей матери.

— Да, но Корд такая упрямая. — Он помолчал. — Боже, Лорен. Надеюсь, мы поступаем правильно, что оживляем Боски для мамы. Надеюсь, она не сорвется и не запаникует.

Лорен не ответила, и оба какое-то время слушали треск телефонной линии.

— Я бы хотела знать, что сказать, чтобы ей полегчало.

Он засмеялся.

— Мы не всегда можем помочь, дорогая.

— Это мы еще увидим. А теперь нужно решить по поводу пляжного домика. Скажи, что, по-твоему, мы должны с ним делать.

— Не знаю, — потерянно ответил Бен.

Повисла очередная пауза, и он пожалел, что не знает добрую и прекрасную женщину, бывшую его женой, лучше. За несколько недель она могла создать убранство целого дома, по щелчку пальцев организовывала вечеринки и в целом делала его жизнь спокойнее и комфортнее, чем когда-либо. И все же иногда ему приходилось с Лорен нелегко, как если бы он носил шерстяной свитер, от которого немного зудит кожа. Эта женщина ни капли не походила на отчаянную, неукротимую, затравленную Мадс. Ни капли.

— Слушай, я понимаю, что у тебя с этим домиком связаны счастливые воспоминания, но, знаешь, милый, именно там она убила себя. Я думаю, тебе нужно… — Она замолкла, линию снова заполнило щелканье помех. — Начать заново.

— Я уже это сделал. — Бен потер колено обрубками пальцев.

— Едва ли. Тебе нужно подкрепить это практикой, раз уж Корделия настроена так же. Дом нужно вернуть к жизни, и мне кажется странным оставлять рядом с ним домик, в котором Мадлен убила себя.

«Да, — хотел ответить Бен. — Да, но с ним связано столько счастливых моментов! Там она позволила мне поцеловать себя, там я ощущал ее тело, там мы втроем — Корд, Мадс и я — сидели на ступеньках и разговаривали, там ночевали в качестве особого поощрения от родителей. Мы всегда были вместе.

Никогда не забуду тот раз, когда мы развели внутри костер, потому что Корд сказала, что все будет в порядке, и жарили зефир, и чуть не сожгли весь домик дотла. Или когда Мадс сняла шторы, потому что они испачкались, и они рассыпались прямо у нее в руках — настолько старыми были. Или когда мы ставили пьесу, сюжет которой содрали с „Питера Пэна“, на крыльце Боски, и заставили маму, папу и миссис Гейдж смотреть, и папа уснул на плече у миссис Гейдж, от чего та пришла в ужас… Правила игры в „цветы и камни“ все еще висят там с тех пор, как Корд прикрепила их к стене. Эти детали очень, очень важны.

Я помню, как выглядела моя жена после смерти, и это не была умиротворенность, нет — почему-то все ждут, что ты скажешь именно это. Ее руки были задраны над головой, а глаза широко открыты… Ее волосы разметались по кровати, словно фата викторианской невесты»…

— Снесем его, — внезапно сказал он. — Сделай это.

В дверь постучали.

— Папа? — раздался голос. — Ты там? За тобой приехала машина.

— Что ты говоришь? Оставим? — быстро переспросила Лорен.

— Да, конечно, — сказал Бен. — Слушай, дорогая, мне пора. Я перезвоню позже…

— Бен, я просто хочу, чтобы ты любил этот дом так же, как раньше…

— Да, — сказал Бен, пропуская ее слова мимо ушей. — Я тоже. Пока, дорогая.

Он услышал, но не понял, что она вздохнула, заканчивая разговор. Он отключил телефон и убрал в карман, зажав его оставшимися на руке двумя пальцами. Он задержал взгляд на гладких обрубках остальных пальцев, на секунду погрузившись в воспоминания, но гудок ожидающей на подъездной дорожке к дому машины вернул его в настоящее.

Уже надев куртку и взявшись за дверную ручку, Бен вспомнил, что во время разговора с Лорен ему пришло сообщение, и снова достал телефон.

Хорошо, хорошо. Ты добился своего. Я много думала. Я съезжу в Боски с тобой. Один раз, повидать маму. Не хлопочи ни о чем, пожалуйста. Будет здорово увидеться, Флэш Гордон. Целую, Корд.

P. S. Глупый, конечно, вопрос, но правда, что у тебя в подвале живет бухгалтер по имени Хэмиш?

Бен улыбнулся и бросил взгляд на фото, которое всегда держал на своем столе. На нем они с сестрой стояли на коленках в песке, крепко обнимая друг друга пухлыми руками и улыбаясь во весь рот. Он слышал, как машина у дома взревела мотором в качестве ненавязчивого напоминания о том, что пора ехать, и, убрав телефон и бумажник в карман, взял рюкзак и вышел из комнаты. По пути на улицу он чуть не налетел на Эмили, которая прислонилась к стене, глядя в телефон. Ее длинные красновато-коричневые волосы падали ей на лицо.

— О, папа, — сказала она, не отрываясь от экрана. — Привет. Слушай, у тебя есть деньги?

— Корд, — сказал он, ущипнув ее за щеку. — Корд приедет. Она приедет.

— Что ты, блин, имеешь в виду?

— Она вернется. Приедет повидать маму. О, Эмили, вы с сестрой просто гении. Молодец, дорогая. Она наконец вернется.

Эмили так и не посмотрела на него.

— Конечно, вернется. Это всегда было ясно. Вы оба с ума сходите по этому дому. — И она продолжила копаться в телефоне.

Глава 38

Лорен подобрала Корд и Бена на станции Уэрем на своем огромном внедорожнике «Мерседес» с тонированными синими окнами. Пока они тряслись на ухабистой дороге, ведущей в бухту Уорт, Лорен с улыбкой поддерживала легкую беседу, а Корд сидела сзади, напряженно выпрямившись. Сквозь синее стекло осенний пейзаж выглядел на удивление ярким, словно нарисованным. Ей приходилось постоянно напоминать себе, что все, что она видит, настоящее, что она действительно вернулась и через несколько минут увидит дом и свою мать.

Как и большинство американцев, Лорен отличалась прекрасными манерами. Она вежливо рассуждала о местности, задавала вопросы об острове Пурбек, о проведенных там в детстве каникулах и даже сделала комплимент Корд, похвалив ее обувь. Корд бросила взгляд на свои старые байкерские ботинки с уже начавшей отклеиваться подошвой и решила поверить Лорен, а спустя несколько минут даже поддержала разговор. Она симпатизировала Лорен и очень хотела, чтобы это чувство стало взаимным.

В машине Корд расслабилась. Утром она надела розовый кардиган и черные джинсы, обмотала шею широким шарфом с цветочным узором и посмотрелась в ростовое зеркало в коридоре, сдвинув с пути стопку старых книг и случайно опрокинув горшок с полумертвым хлорофитумом. Она бросилась подбирать с пола сухую землю, а шарф развязался и мешал ей, и это стало последней каплей. К глазам Корд подступили слезы, но она сделала титаническое усилие, поднялась и снова взглянула в зеркало.

«Хуже уже не будет, — сказала она себе. — Не расстраивайся. Оставайся спокойной. Худшее уже случилось, и сейчас ты в порядке, правильно?»

Отражение кивнуло ей: «Я в порядке».

В сумке Корд лежали дневник и ангел. Она не знала для чего. Она должна была хранить тайну записей Мадс и ясно это понимала. Много лет назад Корд поклялась, что сама, и только сама, понесет бремя знания. Она не могла поделиться даже с любимыми племянницами, не могла просто взять и сказать: «Я ваша сестра». И тем не менее ей была невыносима мысль о том, что Айрис и Эмили так мало знают о своей матери. От многократного перечитывания дневника в мозгу Корд воскресло все то, что память давно вытеснила. Она вспомнила, как любила Мадс и каким ужасным было ее детство, если бы не Уайлды. Эти открытия придали произошедшему хоть какой-то смысл и напомнили ей: когда-то они были счастливы. К неожиданно проросшему в душе ощущению счастья Корд возвращалась все чаще и чаще.

Тем временем девочки стали полноценной семьей Корд — ведь для того, чтобы заботиться друг о друге, документы, подтверждающие степень родства, не требовались. Айрис очень помогла Корд с предстоящей операцией: она ходила с ней на все консультации и задала врачам множество разумных вопросов, о которых Корд даже не подумала. Не без помощи профессора Мацци Корд, в свою очередь, устроила Эмили экскурсию по Королевскому театру Ковент-Гарден. В одной из старых гримерок, которой она однажды пользовалась, Корделия наткнулась на Джея Вашингтона, солидного, с сединой на висках, но в остальном ничуть не изменившегося. Он чуть не сломал ей руку в рукопожатии и вдобавок крепко прижал ее к себе.

— Черт! Едва узнал тебя, Корделия, — воскликнул он, и она почувствовала укол обиды, но потом улыбнулась и сделала вид, что не замечает, каким похотливым взглядом Джей окинул Эмили.

Между Корд и Джеем теперь зияла пропасть: она, словно беспокойный призрак, одетая в черное платье и черные легинсы, с накинутым на плечи кардиганом и обутая в кеды, рыскала по сцене в поисках былой славы, он же лоснился от многолетнего успеха. Но несмотря на это, Джей был добр к Корделии и отнесся к ней со всем возможным вниманием.

Эмили впечатлила неожиданная встреча и, когда они пошли дальше, дружески похлопала Корд по плечу.

— Прекрасно, тетя Корд, вы молодец, — похвалила ее она и немедленно написала Айрис, чтобы изложить все подробности встречи тети с горячим бывшим бойфрендом, после чего сестрички безжалостно дразнили этим Корд к полному ее восторгу.

Иногда обе девочки заходили на чай, и Корд показывала им фотографии их матери, а Айрис как-то заявила, что тете нужно носить больше одежды с узорами вместо серого и черного цветов.

— Большое тебе спасибо за совет, — поблагодарила ее Корд.

— Доверьтесь мне, — буднично ответила Айрис и вернулась к телефону. — Эмили, очень смешно, иди посмотри! Это то насекомое, похожее на ветку, и оно типа танцует под Карли Рэй Джепсен!

Корд хотела сказать Бену еще кое-что, устроить ему сюрприз, но не могла сделать этого, не раскрыв существования дневника, и потому молча смотрела в окно: на простирающиеся к острову Брауни поля и на курган, ведущий к Биллз-Пойнт и Суонеджу. Летом там росли колокольчики, кивающие головками в высокой траве, а в воздухе плясали бабочки, но сейчас, поздней осенью, склон зарос кроваво-красным утесником, а в ветвях голых, согнувшихся деревьев свистел ветер. В воздухе висело предчувствие зимы, и Корд подумала: «Я бывала здесь только летом. Как странно».

Наконец над верхушками огненно-красных и персикового оттенка деревьев показалось море. Темно-синяя полоса все росла и росла, а потом ослепительно сверкнула и снова исчезла. Они въехали в деревню.

— Надо же, ничего не изменилось, — засуетилась Корд, надеясь, что с помощью напускного веселья и разговоров сумеет пережить поездку — она боялась, что ее стошнит, если она продолжит молчать. — Даже зимой тут все так же. Смотрите, вот дом священника. А вот дом миссис Гейдж. А вот наша дорога.

Она крепко схватила Бена за руку.

— О боже, а вот и Бичез. Мама там? Я бы очень хотела заглянуть внутрь.

— Она будет позднее. Хочет встретиться в доме.

— Господи боже, — до тошноты нервничала Корд.

Она надела теплую пуховую куртку, прекрасно сохранявшую тепло, на Лорен же был только элегантный темно-синий пиджак. Корд потянулась, чувствуя себя в машине словно в ловушке, ощущая на коленях тяжесть ангела и дневника, и внезапно ей отчаянно захотелось выбраться наружу.

— Подъездная дорожка все такая же ухабистая. Как же я рада, что и это как раньше…

— Я бы хотела ее заасфальтировать, но даже у меня не получилось, — пояснила Лорен. — Это единственное изменение, которое мне не позволили сделать, Корделия. Надеюсь, оно не принесет много сложностей.

— Изменение? — переспросила Корд с вежливой улыбкой. — Я не понимаю, о чем ты. — Она удивленно посмотрела на брата.

— Видишь ли, Корди… Нам надо тебе кое в чем признаться. Лорен ездила сюда ремонтировать дом, — сказал Бен, освободив свою руку от хватки Корд и сжав плечо жены. — Она привела в порядок ванную комнату, обработала и покрыла лаком дерево, разобралась с сыростью, починила отопление, привезла новую мебель, новый котел, ну и все в таком духе. Мы сделали это для тебя и мамы. — Он посмотрел на Корд. Машина проехала еще немного по инерции и остановилась. — Мы хотим, чтобы в доме снова можно было жить, на случай если мама захочет провести здесь несколько дней до того, как… пока она еще может. А еще мы хотим, чтобы и тебе здесь понравилось.

— Может, ты и нас пригласишь как-нибудь, — добавила Лорен с улыбкой.

Дверь машины распахнулась, словно по воле чьей-то невидимой руки, и Корд поняла, что занервничала по-настоящему только сейчас. Бен помог ей выбраться на улицу. Оказавшись на посыпанной гравием подъездной дорожке, Корд принялась разглядывать дом.

— Помнишь, папа говорил, что когда он впервые увидел дом, он утопал в диких цветах? Жимолость, ежевика, а еще розы. Смотри, Бен, они все еще цветут. Разве это не удивительно?…

Они прошли к парадному входу по крошечной тропинке, и им открылся до странности знакомый вид: те же неряшливые заросли крапивы и ежевики на песке, небольшая желтая полоса перед пляжными домиками, и тот же вид на море и бухту, появившийся, стоило им только взобраться на крыльцо.

Корд прикусила губу, но вдруг позади нее раздался голос:

— Привет, Корди!

Лорен вскрикнула:

— Боже! Вы меня испугали, Алтея.

Корд медленно повернулась. На крыльце в одиночестве сидела мать.

— Мама? Ты рано. Я думал, тебя привезут к обеду, — удивился Бен, подходя к ней.

Алтея сидела на новом плетеном диване, покрытом подушками пастельных цветов. Он поцеловал ее и отступил. Корд неотрывно смотрела на мать.

— Я специально приехала раньше, — сказала Алтея. — Корди, дорогая. Вот мы и встретились.

Мешки, висевшие у Алтеи под глазами, когда Корд видела мать по телевизору в репортаже о похоронах какого-то актера в Вестминстерском аббатстве, теперь простирались ниже скул. Нижние веки опустились так низко, что из глаз постоянно текло. Руки исхудали настолько, что обручальное кольцо болталось на пальце. Но несмотря на это, Алтея непринужденно отбросила с лица локон все еще блестящих золотисто-каштановых волос и сказала застывшей в удивлении дочери своим дивным голосом:

— Ну что, ты приехала извиниться или накричать на меня?

Корд наклонилась и поцеловала Алтею в мягкую щеку, на ощупь напомнившую ей бумагу.

— Привет, мама. — Она погладила Алтею по волосам. — Как… как ты себя чувствуешь?

— Спасибо, неплохо. Пару дней назад у меня случился припадок, и я упала. — Она подняла длинную шелковую юбку с муаровым узором, покрытую крупным принтом в виде синих и бежевых гортензий, чтобы показать забинтованное колено. — Врачи говорят, что еще один меня убьет и я должна тихо сидеть дома, но я такого не потерплю. Есть варианты умереть и похуже. И лучше уж умереть до того, как захочешь этого.

— Слушайте-ка, Алтея, не говорите так, — остановила ее Лорен с напускной строгостью.

— Благодарю за беспокойство. — Алтея властно подняла брови, и Корд улыбнулась про себя. — Корделия, поставь, пожалуйста, чайник. Я уже побывала в доме. Должна заметить, Лорен, ты проделала великолепную работу.

Корд переступила через порог, настраиваясь на знакомые запахи — аромат сосновых игл, пыли, моря, людей, — но ничего из этого не уловила. Некоторые стены все еще были обшиты деревянными панелями, создававшими в доме уют и тепло, но другие из-за высокой влажности покрыли свежеокрашенным гипсокартоном: бледно-желтым на кухне, бежевым и светло-серым в гостиной. Старые плинтусы и дверные ручки тоже исчезли вместе с сыростью, равно как и большинство фотографий вдоль лестницы — осталось всего четыре или пять штук.

Дом был таким же, как и всегда, но улетучился вес всей той памяти, что давила на него. Восхитившись шторами с репродукциями Дункана Гранта[247], Корд наполнила и включила чайник, а потом глубоко вдохнула и закрыла глаза, слушая рев осеннего прибоя. Она распахнула французское окно, подивившись тем, как плавно оно теперь открывается, и вышла на улицу поблагодарить Лорен за все, что та сделала, но на крыльце сидела одна лишь Алтея.

— Они пошли прогуляться по пляжу, — сказала она, постучав кончиками пальцев по покрытому морщинами рту. — Присаживайся.

Корд села рядом. Ее взгляд как магнитом притягивало к загубленному лицу Алтеи, но Корд сдержала себя, зная, что подобного внимания мать боялась больше всего на свете. Корд собиралась расспросить ее о многом, но не знала, с чего начать.

Спустя некоторое время разговор начала сама Алтея:

— Сначала о главном. После моей смерти хозяйкой Боски станешь ты. Это указано в моем завещании, но я расскажу в двух словах, пока еще жива: кроме дома, ты получишь часть денег, вырученных от продажи особняка в Туинекеме — меньше, чем Бен, чтобы компенсировать передачу Боски. Твой отец больше всего хотел, чтобы дом стал твоим, так что мы выполним его волю. Теперь об остальном — о других активах…

Корд остановила Алтею, мягко опустив руку ей на предплечье.

— Мама, мне плевать на активы. Зачем он оставил его мне? Почему не Бену?

— Ну, — Алтея моргнула. — Видишь ли, у Бена были деньги, а у тебя нет.

— Но… когда папа умер, я жила вполне сносно, — возразила Корд после секундного размышления. — Я выступала, и мой голос все еще был при мне. Откуда он знал?… Он же не мог знать, что деньги понадобятся мне сильнее, чем Бену?… Какая-то бессмыслица…

Ее мать пожала плечами.

— Не всегда стоит искать в происходящем смысл.

— И все-таки, — настаивала Корд, — мне дом не нужен. Мне вообще ничего от тебя не нужно. Я просто хотела повидаться. — Ее голос задрожал. — Прости, мама.

— За что?

— За… за то, что не навещала тебя столько лет. — Корд наклонила голову, и на ее куртку упала слеза, оставив темное пятно.

— У тебя были на то причины. А у папы были свои. Поэтому он и оставил дом тебе. Тони хотел, чтобы ты помнила… помнила, что была счастлива здесь.

— Но… — Корд открыла рот, чтобы что-то сказать, но не нашла слов. — Спасибо, мама. А теперь расскажи, как твои дела.

— Скучно, — покачала головой Алтея. — Не благодари меня. Я хочу, чтобы ты поняла, дорогая, почему он это сделал. Видишь ли, он знал, что все это его вина. Что Бен убежал и потерял пальцы. Он виноват в том, что ты отвергла нас задолго до истории с ним и бедняжкой Мадс. Он виноват в том, что Мадс убила себя — он это знал.

На горизонте набухали облака. Не веря своим ушам, Корд моргнула.

— Мама, ты… Ты знала про это?

Алтея кивнула.

Корд сжала виски руками.

— Но, мама, ты же никогда ничего не говорила!

— Господи, все это было так давно, — нетерпеливо отмахнулась Алтея. — Прошло столько лет, Корделия. Мы все были другими людьми. Дева с пламенем в очах / Или трубочист — все прах. Помнишь? Ты пела эту песню, дорогая. Он тоже обратился в прах, понимаешь? Я давно перестала оценивать твоего отца по тем же стандартам, что и остальных.

— Почему? — Корд прижала ладони к пылающим щекам. — Тебе было все равно? — Она сглотнула. — Ты должна была знать, мама. Про все его интрижки. С женщинами моложе его. Мы знали.

Алтея посмотрела на море и пожала плечами.

— Ты смешная. И совсем на меня не похожа. Раньше я этого не понимала. Посмотри, например, на свою куртку. — Она показала пальцем на черный нейлон.

Корд моргнула и засмеялась.

— Мама, о чем ты вообще говоришь?

— Я всего лишь имею в виду, что никогда бы не надела такую куртку в выходной день. В этом мы с тобой совершенно разные.

— Ну, спасибо, — сказала Корд, продолжая смеяться.

— Ты всегда была такой, дорогая. Ты видишь вещи по-своему, понимаешь? И не можешь представить, что все может быть совсем иначе. Ты права, и это аксиома. Ты воспринимаешь своего отца только как неверного мужа, лгуна, виноватого в том, что окончились твои отношения, в несчастном случае, произошедшем с Беном, в смерти Мадс и в других ужасных вещах. Ты думаешь так, и иначе быть не может. Но для меня… Для меня он совсем другой. Я вижу в нем молодого человека, с которым познакомилась когда-то. Я до сих пор вижу того мужчину, в которого влюбилась. — Она кивнула чему-то воображаемому, словно оно возникло прямо перед ней, и прикрыла глаза. — Боже.

— Ты в порядке?

— Да. То, что растет в моей голове, порождает странные чувства. Я забываю некоторые вещи и внезапно вспоминаю другие. Мне нравится сидеть у окна в доме рядом с Боски. Мне нравится размышлять. Я четче вижу прошлое.

Она рассеянно сжимала ткань своей юбки, и обручальное кольцо, ставшее не по размеру большим, болталось на ее тоненьком пальце. Корд наблюдала за этим, а затем сглотнула комок, подступивший к горлу.

— Правда видишь, мама?

— Да, Корди. Люди обычно не задумываются, что может существовать другая сторона, другая точка зрения на события, понимаешь? — Корд кивнула. — Именно. Взять первый раз, когда мы сюда приехали. Он узнал об аборте Джулии и о ее болезни. Он рассказал мне про Дафну. Про войну. Про родителей.

— Джулия? В смысле, тетя Мадс? — Корд думала, что ее мать что-то перепутала. — Кто такая Дафна, мама?

Алтея снова прикрыла глаза.

— Корди, ты знала, что папа видел, как умерла его мать? Он прятался с ней в шкафу под лестницей, когда в дом попал снаряд, и видел все своими глазами. Ее разорвало пополам. — Алтея говорила все быстрее и быстрее, словно у нее не хватало времени, и ее речь все больше походила на бормотание. — Ты знала, что он месяц пролежал в больнице в Кэдмене, и никто не приходил его навещать, потому что его родители умерли, а остальных либо эвакуировали, либо убили, либо они не знали, где его искать? Он тебе это когда-нибудь рассказывал? Никто, ни один человек не навестил его, пока не появилась его тетя. — Корд покачала головой, зачарованная низким мелодичным голосом матери. — Ты знала, что в последний раз, когда он видел своего отца, тот сказал ему, что выбил для него место в Даунхэм-Холл, где учился сам? Между ними вспыхнула страшная ссора, потому что он не хотел идти в скучную, напыщенную школу-пансион, особенно в самый разгар войны. Его отец уехал ужасно разъяренным и погиб спустя несколько дней. Дина сделала все, чтобы Тони попал в ту школу, она чувствовала себя обязанной. Она была неправа, конечно, но именно поэтому папа так настаивал, чтобы Бенни пошел в пансион, и поэтому он не понимал, как глупо было его заставлять. Люди повторяют ошибки.

Знала ли ты, что он был влюблен в Джулию? Они встречались в песках и занимались любовью — все было очень невинно, он мне рассказывал. Их застукал Йен, и ее отец заставил ее сделать аборт. Она потеряла почти литр крови, а потом подхватила инфекцию и чуть не умерла. Она провела в больнице много недель. После этого она не могла иметь детей. Она писала ему, чтобы обо всем рассказать, но отец и школа не пропустили ни одного письма. Она говорили, что она… О, они говорили ей, что она шлюха, дрянь, проститутка. Ему удалось отправить ей письмо годы спустя, уже в Австралию, но Джулия уже не хотела ничего знать. Это случилось прямо перед нашей свадьбой, и я помню, как он расстроился, когда получил ответ: она написала, что не может оставаться с ним в дружеских отношениях, не может иметь с ним ничего общего. Бедная Джулия! Он винил себя, твой отец, но это была не его вина, отнюдь не его, просто презерватив не сработал. Они же всего лишь любили друг друга.

Но больше всех он любил тетю Дину. Она исчезла, и я часто думаю о том, что он искал ее всю свою жизнь, но так и не нашел. Он все мне рассказал. Раньше он все мне рассказывал.

А теперь… Теперь скажи мне, Корд, почему ты думаешь, что то, что он сделал с Мадлен, было неправильно?

— Так ты знала, — тихо сказала Корд. — Про папу и Мадс? И ты… ты не возражала?

— Я хотела бы, чтобы он был честен со мной. И Мадс тоже. Но я не возражала. Посмотри на получившийся результат.

— Она убила себя, мама, — сказала Корд тихим голосом. Ее горло болело так, что она едва могла говорить. — Ее дети — мои сестры, и они сестры собственному отцу, ради всего святого. Как ты можешь это игнорировать? Это сюжет греческой трагедии. Это… это извращение. Это инцест. Я говорила ему об этом. Это отвратительно.

— Ты этого не знаешь. — Алтея провела рукой по волосам, быстро моргая.

Корд отодвинулась от нее.

— Мама, ради бога. Ты говоришь совсем как он.

Что сказал ей папа в тот ужасный последний день? «Они — не его сестры. Я абсолютно честен с тобой. Клянусь».

— У него были свои причины.

— Это полная чушь… — Корд глубоко вдохнула и замолчала, помня о том, что обещала себе дома этим утром. Не расстраиваться. Оставаться спокойной.

— Ты не слушаешь меня, я знаю. У него были причины на то, что он сделал. Мы снова возвращаемся к тому, о чем я говорила. Ты видишь это по-своему. Я вижу это с его точки зрения. Да, он во многом был неправ, но он подарил Мадс детей. Это было все, о чем она мечтала. До самой смерти она была счастлива.

— Она убила себя, мама! — Корд хотелось рассмеяться.

— Она была слишком хрупкой для этой жизни, Корди, разве ты этого не видела?

Корд подумала про дневник, лежащий в ее сумке, который она прочитала уже пять или шесть раз. Когда-нибудь она закопает его под крыльцом, там, где ему место. Помянет Мадс так, как она того заслуживает, скажет, что очень сожалеет. Она подумала о девочке со страниц дневника, которая боролась, страдала и пыталась изменить все к лучшему, но не смогла.

— Она не всегда была хрупкой…

— Может быть, но в итоге стала такой. Жизнь истощила ее. Это не из-за тебя и даже не из-за Тони. Я видела, как на нее повлияло ее детство, ее ужасный отец. Как отчаянно она хотела стать членом нашей семьи. Она добилась этого, но волна всей этой боли просто раздавила ее, и она ничего не могла поделать. И она поступила неправильно, конечно, я понимаю это. Конечно же, ей не стоило спать с ним. — В ее бледных, погасших глазах стояли слезы. Она протянула руки к своей дочери. — Прости меня. Это очень меня угнетает. Я любила эту девочку, любила почти так же, как вас двоих. Мои внучки, может, и не из моей плоти и крови, но они все равно мои, и я люблю их больше жизни. Я не могу осуждать ее. Она сделала то, что сделала. — Алтея вытерла нос хлопчатобумажным платком, плечи ее сгорбились, отчего Корд почувствовала прилив нежности. — Жалею, что она не знала всей правды. Если бы она знала, она бы не винила себя.

— Правду? О чем?

— О Бене, дорогая. — Алтея немного поерзала на подушке и уставилась на пляж и на небо. — Слушай, скоро пойдет дождь. Принеси мне выпить, дорогая, будь другом. Джин с лаймом? Я хочу выпить.

Корд не могла поверить своим ушам.

— Хорошо, мама, после того, как расскажешь.

— Ну, — пальцы Алтеи нервно дергали за прутики кресла. — Дорогая. Бен… Бен на самом деле не сын Тони. Я думала, ты уже сама это поняла, у тебя было предостаточно времени.

— Что? — глаза Корд сузились.

Алтея пожала плечами.

— Если задуматься, то между ними нет ничего общего.

— Бен… Бен не папин сын? — Корд моргнула. — А… а кто тогда отец?

— Не важно. Суть не в этом, дорогая…

Но Корд не могла дать ей так просто уйти от ответа.

— Ну же, мама! Ты должна мне рассказать после всего этого. Бен знает?

Алтея вздохнула.

— Да, да, Бен знает, — сказала Алтея спокойно. — Его отец — наш старый друг, актер. Саймон Чалмерс. Он был папиным соседом по квартире. Мы довольно часто виделись тогда. Потом… потом стали видеться реже. Знаешь, в те времена все было иначе. Много вечеринок, происходило много всего… Однажды мы поехали на вечеринку к другу Армстронга-Джонса[248], недалеко от Бата[249], где… — Она замолчала. — Не важно. Первые годы брака выдались непростыми. Папа… ох, как с ним было сложно! Я была молода и привыкла все делать по-своему…

Она сложила руки на коленях, глядя на море.

— С Саймоном у нас был очень скоротечный роман. Папа узнал об этом и пришел в ярость, но все закончилось, я родила Бена, он был как две капли воды похож на Саймона, мы никогда об этом не говорили, и… — Она потерла руки друг об друга. — И… вот. Раньше он приезжал в гости, ты его помнишь?

— Да, конечно. Он приезжал с Берти. — Корд покачала головой, совершенно сбитая с толку. Ее воспоминания заиграли новыми красками, и от этого кружилась голова, словно она каталась на карусели. — Он был блондином. Смешил нас. И любил шпионские романы.

— Все верно. Он тебе нравился.

— Что с ним случилось?

— Ну, папа считал себя продвинутым, и его все устраивало. Считал, что все мы живые люди и все должны ладить друг с другом. К тому же он сам не знал, что такое верность. Но Саймон выводил его из себя. Он постоянно заезжал, пока папы не было, постоянно пытался склонить меня к… Не важно. Я не возражала — разве это так страшно? Но Тони это надоело, надоели Саймон и Берти, и он запретил им приезжать. Думаю, это было справедливо. Саймон женился на какой-то девчонке, и после этого я его не видела. Несколько лет назад он умер. Он был хорошим человеком, хоть и смутьяном.

— Бен встречался с ним?

— Конечно. — Она кивнула, и Корд поняла, как Бен был близок с матерью все те годы, что она провела в изоляции. — Саймон устроил Бена на работу после университета, на производство какого-то фильма. Он здорово помог. А когда умер папа, Бен сказал мне, что всегда знал про Саймона и хочет наконец-то познакомиться с ним по-настоящему.

— Не может быть. — Все это время Корд хранила свои секреты, и вдруг оказалось, что у Бена и матери есть собственные — причем оба с ними прекрасно справлялись.

— Да, Корд, он встречался с Саймоном несколько раз после папиной смерти. Он даже приезжал на его похороны, дорогая.

— Поверить не могу.

— Придется поверить. — Алтея барабанила пальцами по дивану. — Я о том, дорогая, что, возможно, Тони и стал отцом девочкам, но никогда не был им Бену. Я допустила одну ошибку. Всего одну. Я спала с Саймоном несколько раз, пока твой отец уезжал, но я жутко злилась на него, и, дорогая, тогда я была привлекательна и ужасно одинока. Ты можешь, конечно, сказать, что то, что сделали они, было гораздо хуже…

— Конечно, хуже! — вставила Корд.

— Но оба, Тони и Мадс, были травмированы в детстве.

Алтея осторожно выпрямилась, поправляя свою объемную юбку, и медленно потерла висок узловатым пальцем.

— Если я что-то и усвоила за всю свою жизнь, исключая тексты тех ужасных пьес, в которых я играла пятьдесят лет назад и теперь не могу забыть, то это то, что детские травмы остаются навсегда.

Корд увидела над пляжем воздушного змея с изображением какой-то из диснеевских принцесс, то поднимающегося вверх, то стремительно ныряющего вниз и пропадающего из виду, чтобы неожиданно возникнуть снова. Она почувствовала, как злость медленно отпускает ее, почувствовала, как растворяется то, за что она так крепко цеплялась, словно много лет задерживала дыхание, а теперь наконец выдохнула. Она кивнула матери.

— Когда я познакомилась с твоим отцом, Корди, он был невероятно красив. Его «Гамлет» стал сенсацией, и он настолько сочился тщеславием и самодовольством, что его игра в скромника смотрелась ужасно нелепо. Он был душой компании, разбил сотни сердец, и дядя Берти предупреждал меня не связываться с ним. Но я видела, я разглядела, каков он на самом деле. Мне не нужен был красавчик-актер со взъерошенными волосами. Мое сердце принадлежало маленькому мальчику, прячущемуся глубоко внутри, мальчику, который застрял в прошлом и никак не может выбраться — застрял в тот момент, как его покинула тетя Дина… Именно в него я влюбилась, и о нем я хотела заботиться. — Она с улыбкой посмотрела на Корд. — Знаешь ли, мы ведь были по-настоящему счастливы. Я любила и плохого парня, и потерянного мальчишку, я позволяла плохому делать все, что ему заблагорассудится, и присматривала за потерянным. Много лет я думала, что он исцелился, что мы избавились от всех его демонов, но потом что-то произошло, и они вернулись.

Она прикрыла глаза, вспоминая.

— Он стал куда хуже, чем до этого. Эгоистичным, жестоким. Раньше он никогда не был жесток. Потом Бен убежал после спора о школе, и все мы постарели и стали менее терпимы… У меня не было сил мириться со всем этим в последние годы, я все сильнее злилась на него. И я сожалею об этом.

Алтея замолкла и указала на воздушного змея, взмывшего еще выше.

— Видишь ли, мне очень важно, чтобы ты понимала, что все годы до побега Бена и еще некоторое время после этого у вас было прекрасное детство. Все мы любили друг друга и были счастливы вчетвером, и это было восхитительно.

Корд взяла ее за руки.

— Да, мама, — коротко сказала она. — Да, так и есть.

Она наклонилась вперед и прижалась лбом ко лбу Алтеи, и они еще долго сидели молча. Корд слышала дыхание матери, чувствовала теплоту ее кожи и твердость ее головы, в которой скрывалась бомба замедленного действия.

— Ты знаешь, что случилось с тетей Диной? — наконец спросила она у матери.

— Она вернулась и вернула ангела.

— Что ты имеешь в виду?

— Она забрала ангела с собой, когда ушла. И должна была вернуть его — ведь он снова оказался на месте. Никто не знает, как и когда фигурка вернулась в дом. Во всяком случае, я не знаю. Однажды мы приехали и увидели, что она висит над дверью, хотя год назад ее не было. Это случилось, когда твой отец уже начал стареть и говорить всякое… Не знаю, куда в итоге она исчезла…

Корд поставила панель с ангелом на подушки и заглянула в его огромные глаза.

— Возможно, мы так никогда не узнаем, — задумчиво проговорила она. И, повернувшись к матери, тихо добавила: — Мне так жаль, что мы потеряли все эти годы.

— Дорогая, ты сделала все, что должна была сделать. Я бы так не смогла. Тебе нужно еще раз взглянуть в прошлое и понять: ты повела себя правильно. Бену и девочкам не станет лучше, если они узнают то, что знаем мы. Ты смелый, хороший человек, Корди, и мне очень жаль, что тебе пришлось так тяжело… Ну, не плачь. Не плачь. — Она улыбнулась, хотя в глазах стояли слезы. — Тише, тише.

Но Корд уже уронила голову на тонкое, хрупкое плечо матери и зарыдала, оплакивая их всех…

Успокоившись, Корд села и прочистила горло. Ее глаза и нос опухли от слез.

— Чайник закипел, но, наверное, я лучше приготовлю тебе джин с лаймом.

— Покрепче, пожалуйста. Мне строго запрещено пить, но мне, черт возьми, плевать. Какая теперь разница?

— Мама, ты неплохо выглядишь, — сказала Корд, стоя в дверном проеме. — Не похоже, что у тебя…

— Не надо. — Алтея резко покачала головой. — Не говори об этом. Мы не поднимаем эту тему. Однажды я отброшу коньки, и этим все кончится, но пока я жива, я не хочу говорить о смерти. — Она медленно повернулась и указала в направлении гостиной. — Эта американская девчонка сняла почти все старые фотографии… Ну да ладно. Я слишком поздно поняла, что важны не сами фотографии, а та жизнь, которая сокрыта в них. Это и есть воспоминания. Все эти короткие мгновения, когда мы были счастливы. Мы же были счастливы, правда?

Корд надолго замерла, чувствуя, как саднит ее горло.

— Да, — наконец кивнула она с улыбкой и полными слез глазами. — Мы были. Были счастливы.

— Ну так что, ты принесешь мне выпить?

Медленно, борясь с головокружением, Корд вышла на кухню дома — дома, который когда-нибудь станет ее, и смешала джин с соком себе и матери. Через полчаса, когда Бен и Лорен вернулись, спасаясь от начавшегося дождя, и бухту затянуло туманом, Алтея спала, а рядом с ней на диване лежал ангел. Корд сидела рядом с пустым стаканом в руках, и слезы на ее щеках уже высохли. Мягко стучал дождь.

— Привет, Корди, — сказал Бен, вымокший до нитки, поднимаясь по ступеням. — Все в порядке, сестренка?

Корд улыбнулась ему, расправила юбку и встала. Она взяла его за руку, сжав уцелевшие на ней пальцы.

— Нет, но будет, мой милый Бен!

Она крепко держала его за руку, а он ошеломленно смотрел на нее. Она улыбнулась Лорен, стоявшей за спиной Бена, а потом снова повернулась к нему.

— Все будет хорошо, я обещаю.

Эпилог

Лето 2015 года

I

Поминки по Алтее в Боски стали настоящим событием. Оливия де Кеттвиль, вдовствующая десять лет с тех пор, как умер Гай, заявила, что Алтея и Тони были бы безмерно довольны количеством потребляемого шампанского, количеством гостей и поздним часом, в который вечеринка завершилась. «Как в старые добрые времена, — сказала она. — Правда, обошлось без драки, но у тебя не может быть всего».

Алтея умерла в июле, насладившись несколькими месяцами, когда ее состояние не ухудшалось, и только в самом конце начались судороги и боли, и ее лечили морфином. Ей исполнилось всего семьдесят пять, она была все еще молода, но, казалось, была счастлива уйти, как немного озадаченно рассказал Бен, и Корд смогла только улыбнуться и согласиться. Алтея осталась в здравом уме, она умерла в облагороженном Боски, рядом с детьми и прекрасными девушками, которых называла своими внучками. Она ненавидела мысль о долгом упадке карьеры, у нее кончились книги для чтения, многие ее поклонники умерли или ужасно облысели-словом, все у нее было благополучно настолько, насколько она только могла надеяться, учитывая обстоятельства. Похоронная церемония прошла в нормандской церкви в деревне, и Алтею похоронили рядом с Тони на полузаброшенном древнем кладбище, постепенно исчезающем под натиском яблоневых зарослей. Деревья, ветви которых были согнуты фруктами, окаймляли садик, где Тони впервые играл в «Сне в летнюю ночь» много лет назад.

С кладбища открывался вид на море, тонкую голубую ленту, белизну Биллз-Пойнт вдали. Это была частная служба, только близкие родственники, хотя приехал и дядя Берти, с которого сдули пыль и которому разрешили приехать. Он продекламировал:

Я — существо редчайшей из пород.

В моих владеньях — лето круглый год[250],

— ибо, по его словам, Алтея как Королева Фей была окружена поклонниками и никогда не чувствовала себя более счастливой, чем купаясь в теплых лучах одобрения и восхищения.

Бен и Корд организовали поминки в последнее воскресенье августа, приходящееся на банковский день, хотя на самом деле заслуга по подготовке мероприятия легла в основном на плечи Лорен. Корд, приехав в субботу на помощь, с удивлением обнаружила три башни из стульев на крыльце, два стола на песке рядом и молодого человека, забравшегося на стремянку и прикрепляющего нити китайских фонарей к фасаду и крыше. Над дверью в почетном месте висел ангел на новом крючке и улыбался им.

— Паб, что вниз по улице, готовит еду, — сказала Лорен. — Большие тарелки с бутербродами и салатами, а еще у меня есть парень, который приносит местный хлеб и крабов для крабовых рулетов. И вот еще что… — Она указала на три свернутых коврика в холщовом мешке. — Я подумала, что люди могли бы устроиться на песке перед домом, или, может быть, мы все могли бы пойти на пляж или даже к пляжному домику, раз уж теперь мы решили его снести, и сказать несколько слов… — Она замолчала, улыбаясь Бену. — Почему вы смеетесь?

— Думаю, маме не хотелось бы, чтобы люди, которые соберутся здесь, грустили, — сказал он, обнимая Лорен и целуя ее в пепельно-белокурую макушку. — Или говорили о своих чувствах.

— К тому же она никогда не ходила на пляж, если была такая возможность, — добавила Корд. — Она всегда оставалась здесь, на крыльце, с напитком и в солнечных очках.

— С ногами на столе и сценарием в руках.

— Да, да, или с «Поющими в терновнике»[251], или Ф. Д. Джеймс[252], или еще чем-то в этом роде. Она была фантастически ленива, и с нами обычно возился папа.

— Он научил нас плавать, играть в лапту и правильно прятаться в прятки. Корди, помнишь, в тот раз он рассказал нам историю о призраке молодой леди, любимый которой пропал, и она блуждает по переулкам, разыскивая его, и Мадс обернула волосы вокруг головы, потому что испугалась, и они так запутались, что нам чуть было не пришлось их отрезать?

— Да, волосы Мадс доставляли ей немало неприятностей, — сказала Корд.

— Как это? — спросила Лорен, потуже сворачивая коврик.

— Они были очень и очень длинные, и она использовала их как щит. Она жевала их, покрывала себя ими, крутила их… И спала, завернувшись в них словно в плащ, верно?

Бен кивнул.

— Правда? Совсем как Эмили!

— Я раньше не замечала, — сказала Корд. — Но ты прав. Конечно, она тоже это делает.

— А Айрис скручивает волосы в крошечные клубочки, как Бен. Это очень мило, — добавила Лорен.

— Но… — начала Корд, а затем остановилась. Возможно, так все и было. Возможно. Так много «возможно», и они никогда не узнают правды, кроме той, что они снова здесь вместе.

— Это будет хорошая вечеринка, верно? — сказала Корд.

— Конечно, — ответила Лорен. — Твою маму так любили. Согласились прийти все, кого мы пригласили.

Корд повернулась к брату.

— Но не захотят ли люди знать, что случилось… Почему мы так долго здесь не появлялись…

Бен не ответил.

— Знаете что, — сказала Лорен. — Я думаю, нужно просто сказать правду. Сказать, что вы были не так близки в течение нескольких лет, но перед смертью леди Уайлд помирились. Людям все это не так интересно, как кажется. Они просто выслушают объяснение, которое имеет смысл, а потом продолжат есть и пить. Скажите им правду.

— Правду… — повторила Корд и отвернулась от обоих, чтобы они не увидели ее улыбки, потому что как она могла им сказать? — Версию правды.

На вечеринку в память об Алтее пришли четверо людей, ухаживавших за ней в Дрифтвуде, принеся водку и добавив немалую толику озорства происходящему. Пришли и Ян из деревни, и дочь миссис Гейдж, захватившая с собой троих детей, и новый викарий с женой.

— Очень приятно находиться здесь, — сказал преподобный Джеймс. Бывший коммерсант из города, крепкий, активный человек, который нашел Бога, он рано вышел на пенсию и был рукоположен несколько лет назад.

— Я бегал по пляжу и гадал, кому принадлежит этот дом, — рассказал он. — Потом я услышал рассказы старых деревенских жителей о Боски и о знаменитых Диких Цветах, и мне стало жаль, что никто больше тут не живет.

Корд предложила ему рулет с колбасой.

— Мы не приезжали сюда несколько лет. После смерти моего отца все было довольно сложно по разным причинам.

— Я слышал что-то такое, — сказал викарий, и его длинное аскетическое лицо приняло задумчивое выражение. — Вот что я собирался рассказать вам и вашему брату после похорон вашей матери. Актерский дебют вашего отца состоялся в саду у викария. Вы знали это?

— Нет, — ответила Корд. — Что это была за роль?

— Забавно, но «Сон в летнюю ночь». Он играл Боттома. Комедийная роль, довольно необычная, чтобы дать ее четырнадцатилетнему пареньку, верно? Но я полагаю, это было во время войны. Тогдашний викарий был замечательным человеком. Он опекал твоего отца после того, как его тетя ушла, и оплатил его обучение в театральной школе. Он сделал много фотографий пьес и жизни в деревне — на одной из них твой отец с девочкой, которая играла Титанию, очень миленькой… И есть еще одна потрясающая, где все они лежат на земле, а «Мессершмитт» пролетает прямо над сценой во время репетиции.

— Господи Боже. Простите — как печально. И увлекательно.

Он улыбнулся.

— Его звали преподобный Гоудж. У меня остались его дневник и фотографии, вы и ваш брат просто обязаны как-нибудь заскочить и посмотреть их. Хотя можно и здесь. Я принес одну с собой. — Он похлопал себя по карманам. — Отличный снимок его и его матери.

Он вытащил блестящую фотографию удивительно красивого мальчика, загорелого и одетого в старомодный костюм. Мальчик обнимал женщину: ее темные волосы были наспех заколоты, пряди падали ей на лицо, а рот она широко открыла — смеялась, и смех подчеркивал ее прекрасные скулы и ясные глаза, окаймленные темными ресницами. На ней был небрежно завязан узорчатый платок, и она гордо обнимала мальчика. Улыбались оба: он с опущенной головой, слегка смущенный, она — открыто и весело глядя на него.

— Это его тетя, — пояснила Корд, рассмотрев фотографию. — Она красивая-я никогда раньше не замечала. И она тоже молода… — Она еще раз взглянула на снимок. — Да, она молода. А я всегда думала, что она была старой, когда она присматривала за ним. Пятьдесят, шестьдесят. — Нечто снова начало грызть ее — нечто, тревожащее ее всякий раз, когда она думала о Дине, хотя она никак не могла избавиться от этого и разобраться наконец, в чем дело.

— Ах, тетя. Да, вижу. Они очень похожи.

— Вы так думаете?

— Конечно, — ответил любезный викарий. Он взял фотографию и перевернул ее. — Посмотрите. На обороте написано: «Дикие Цветы, Энт и Дина, 1942 год». Как интересно!

— Дина Уайлд — это она. Хотя на самом деле она была его двоюродной бабушкой, — добавила Корд, но в то же время подумала: какое это имеет значение? Разве так уж важны семейные титулы, если кто-то любит и любим в ответ?

— Что ж, буду ждать вас у себя. Как-нибудь заскакивайте и посмотрите.

— Да, спасибо. Я планирую приезжать сюда на выходные, и мой брат, и мои племянницы тоже. Мы все любим это место. Правда, в ближайшее время я скорее всего не выберусь. — Она прервалась, но через секунду добавила:

— Буду работать.

И это было так странно — снова произносить это слово.

— Да, конечно, — согласился викарий неожиданно горячо. — Я не хотел докучать вам этим… Мы с женой слышали, как вы исполняли арию Дидоны в прошлом месяце на фестивале в Бате. Вы были великолепны.

— О, прошу вас… — начала Корд, привыкшая за двадцать лет ощущать укол огорчения каждый раз, когда кто-то говорил о том, как она поет, но потом остановилась и вспомнила. Операция сработала. Она снова вернулась в строй. Конечно, было бы слишком напыщенно говорить, что она Нашла Свой Голос, как гласили заголовки многочисленных газетных статей о ее возвращении к выступлению. Просто предыдущая травма была частично исправлена операцией, в ходе которой двое мужчин в белых халатах разговаривали с ней и делали надрезы на ее горле, и через три дня она снова могла петь, а через месяц ее голос зазвучал лучше, чем долгие годы ранее. Так что все получилось благодаря науке — жаль только, что наука не могла решить другие ее проблемы.

— Вы пели так возвышенно, — продолжал преподобный Джеймс. — Это лучшее исполнение, которое мы когда-либо слышали. Мы специально приехали из Дорсета на этот концерт. Видите ли, я был на Променадах именно в тот сезон и часто раздумывал о том, что мне выпала большая честь присутствовать на представлении в начале вашей карьеры. Мы с женой оба думали об этом, Эллисон и я. Исключительная привилегия.

Кончик его носа порозовел. Он неловко улыбнулся.

— Большое спасибо вам, викарий. Но операцию провели только четыре месяца назад, и я все еще не совсем вернулась туда, где мне хотелось бы быть.

— И все же, моя дорогая, для меня было большой честью услышать, как вы снова поете, — сказал преподобный Джеймс. — Обязательно удостойте меня визитом. — Едва уловимо дотронувшись до ее руки и слегка кивнув в манере викариев королевской семьи, он неспешно направился к другим гостям.

Корд отвернулась, чтобы поймать солнце, только начинающее заходить, янтарная и бледно-золотая рябь струилась по небу. Пожилая гостья, одна из помощниц Алтеи в Хартман-Холле, тоже нуждалась в ее внимании, желая расспросить о пении, и Корд вежливо ответила на все вопросы, усадив ее в кресло и принеся ей бокал вина.

Вернувшись со стаканом, она увидела Айрис на ступеньках крыльца — она беседовала с каким-то пожилым человеком. Корд положила руку на плечо племянницы.

— Как дела, Айрис, дорогая? — нежно спросила она, и племянница улыбнулась ей такой знакомой улыбкой, что у Корд захватило дыхание. — Прекрасная вечеринка, не так ли?

Айрис слегка удивленно посмотрела на нее.

— Да, конечно, тетя Корд, могу я вас кое-кому представить? Это старый друг папы-тот, кто сейчас живет в подвале. Никак не могу вспомнить, знакомы вы с ним или нет. Хэмиш? Хэмиш Лоутер?

«Да вы издеваетесь!» — подумала Корд, оглядываясь в поисках брата, чтобы выразить ему свое негодование. Но Бена нигде не было видно, и поэтому она пожала протянутую ей руку.

— Хэмиш Лоутер, значит? Ну, здравствуй! — сказала она.

— И ты здравствуй.

Хэмиш сжал маленькую ладонь Корд обеими руками и посмотрел ей в глаза. Он, безусловно, стал старше, и светловолосая красота его юности превратилась в седину. Стройность фигуры тоже исчезла, он стал плотнее, плечи расширились, а лицо покрыли морщины. Впрочем, Хэмиш все равно не выглядел стариком — скорее, мужчиной среднего возраста. Его темно-серые глаза улыбались ей, пока он держал ее за руку.

— Корделия, — сказал он своим низким, великолепным голосом. — Я очень рад тебя видеть.

Ее кожу снова стало покалывать — старый инстинкт проснулся и сообщал, что опасность близка, но она с большим усилием проигнорировала сигнал. Она широко улыбнулась Хэмишу, неожиданно заметив, что никак не может перестать улыбаться.

— Что, во имя всего святого?…

Он перебил ее, наклонившись ближе.

— Слушай, прежде чем ты разозлишься на меня-твоя мама хотела, чтобы я приехал, и была довольно настойчива. Видимо, она дала Бену список людей, в ином случаея бы не пришел, обещаю…

Корд разрывалась между желанием хохотать над комичностью его очевидного страха расстроить ее и печалью. «Я действительно постаралась, отталкивая его», — подумала она.

Она вспомнила обо всех мужчинах, от которых сбежала, запутавшись. Вот как она всегда воспринимала отношения — паутина, ловушка, западня, из которой нет выхода. Она посмотрела на Хэмиша — их пальцы все еще соприкасались.

— Но мне приятно тебя видеть! Мама любила тебя. Спасибо, что приехал. Я правда рада, что ты здесь.

— И я рад. Это так странно — снова оказаться тут.

— Знаю. Но ты привыкнешь. — Она огляделась вокруг: китайские фонарики мягко светились, а солнце продолжало погружаться в расплавленное серебро моря. — Если мне не изменяет память, у тебя есть дочь. Как у нее дела?

— У Амабель все хорошо, спасибо. Она готовится стать оптиком.

— Оптиком?

— Я знаю, — сказал Хэмиш. — Настоящая работа. Я так горжусь ею.

— Это великолепно-но, Хэмиш, сколько ей лет? Разве ей не двенадцать?

— Ей двадцать пять, Корди.

— Иисусе, — вырвалось у Корд. — Извини. Значит, она не захотела стать актрисой…

Все еще держа ее за руку, Хэмиш покачал головой.

— Нет. И я тоже считаю, что это глупое занятие. Никакой уверенности в завтрашнем дне. Так можно и с ума сойти.

— Ты бросил актерство, не так ли? Полагаю, ты теперь просто скромный бухгалтер, фанат Шарля Трене, живущий в подвале у Бена?

— Да, — ответил он, улыбаясь. — На следующей неделе у меня даже интервью на радио. Похоже, я единственный известный науке актер, ставший бухгалтером. Они хотят знать, что со мной не так и почему в принципе кто-то способен бросить такую работу.

— Ты добился успеха, вот они и интересуются.

— Но я не хотел этой жизни. Я не был собой. — Он сжал челюсти. — Это тяжело объяснить.

— Я могу понять, почему ты так сделал. — Она взглянула на их переплетенные пальцы. — Правда могу.

— Тебе нужно понять и кое-что еще-я переезжаю в собственную квартиру в следующем месяце. Я здесь не навсегда. Просто, чтобы ты знала.

Она мягко отняла у него руку.

— Хорошо.

— Очень приятно снова увидеть тебя, Корд, — сказал он.

— И мне тебя, Хэмиш. И мне тебя, — ответила она, тихо, грустно рассмеявшись и уже снова жаждая тепла его рук — рук человека, с которым ей было так хорошо, который знал ее много лет, которого невозможно было шокировать Уайлдами и их историями и которого совершенно точно не стоило бояться. — Как… как поживает Санита? — спросила она с усилием, следуя правилам гостеприимства.

— Я слышал, она в порядке. Мы развелись около пяти лет назад. Знаешь, я однажды привел ее сюда, чтобы навестить твоих родителей. Твоего отца она очень заинтересовала.

— Да, как и тысяча других людей. Подозреваю, многие даже сейчас здесь, — ответила Корд, обведя рукой собравшуюся компанию, и Хэмиш выдохнул, пытаясь подавить смех.

— Охотно верю. Старина Тони.

Она снова улыбнулась, и радость бурлила внутри ее.

Хэмиш коротко вдохнул.

— Корделия, Корделия. Бен говорит, что вы наконец-то видите друг друга.

— О да. И племянниц. И я стала приезжать сюда чаще. Проводила время с мамой.

— Я так рад. Я знаю, он переживал, хотя никогда ни в чем не винил тебя. Это, должно быть, ужасно тяжело. Что изменилось, как ты думаешь?

Она медленно покачала головой.

— Долгая история. В другой раз.

— Не сомневаюсь. Конечно.

Повисла тишина, уютная и грустная. Корд глубоко вздохнула.

— Как ты думаешь, однажды вечером мы могли бы пропустить по стаканчику? Ну, знаешь, как в старые времена?

Хэмиш серьезно посмотрел на нее.

— Может быть, — ответил он и с улыбкой пожал плечами. — Может быть, это хорошая идея. Ты сама этого хочешь?

— Думаю, было бы неплохо, — сказала она, и он приблизился к ней, чтобы закрыть ее, отгородиться от вечеринки, остаться вдвоем на их собственном кусочке пространства. Она не двигалась.

— Я тоже думаю, это будет неплохо, — сказал он тихо.

— К сожалению… К сожалению, сейчас я очень занята, — добавила Корд, чувствуя, как давний страх вновь обволакивает ее, и увернулась от тени Хэмиша. — У меня… у меня много работы. На следующей неделе я буду в Италии, Турине, Милане, Флоренции, а затем должна поехать в Зальцбург в августе… Видишь ли, у меня была эта операция, в начале года, и я… сейчас я должна петь. Прошли годы с тех пор, как я могла, и у меня много работы, Хэмиш…

Хэмиш кивнул.

— Я слышал. Дорогая, я все об этом слышал. Бен рассказывает мне все.

Дорогая. На его губах это слово прозвучало как ласка, а не как те пустышки, загромождавшие разговоры ее родителей. Дорогая.

— Я читал интервью в «Обсервере». И в Фейсбуке кто-то писал о твоем первом концерте. А еще я видел обзор в «Таймс». Я узнаю от Бена все новости о тебе. Знаешь, я действительно очень мало делаю вне сезона подачи налоговых деклараций, кроме того, что слежу за тобой и тем, чем ты занимаешься. В хорошем смысле, конечно, — лаконично добавил он. — Очень важно, чтобы ты понимала это, Корд.

Она выдавила из себя улыбку.

— Я знаю, у тебя много чего происходит, Корд. И буду здесь, когда ты захочешь выпить по бокальчику. Или что-нибудь еще.

— Что-нибудь еще?

— О, я уверен, что в оперных театрах по всему миру есть множество крепких баритонов, питающих надежды на твой счет. — Он затрясся от смеха. — Но буду предельно ясен: мне за пятьдесят, у меня больное колено и ужасное зрение, но я выслежу их всех и буду сражаться с ними за твою руку. Даже если мне придется отрастить гусарские усы и нацепить плащ.

Она засмеялась.

— Как я могу сказать «нет»?

Краем глаза она увидела брата.

— Привет, Бен! — сказал Хэмиш.

— Хэмиш! — обрадовался Бен, и они пожали друг другу руки. — Дай мне минутку. Корд… — Он коснулся ее руки, и она повернулась к брату, все еще улыбаясь.

Она увидела лицо брата, и улыбка сошла с ее лица.

— Что случилось?

— Пойдем со мной, — сказал он, кивая Хэмишу и почти дергая ее за руку. — Пляжный домик. Я был там… — Он увлек ее за собой, и они вместе спустились по ступенькам. — Я был там, только чтобы последний раз осмотреться, прежде чем они его снесут, и я забрал правила «Цветов и камней», и я нашел-я кое-что нашел.

Они стояли на заросшем пустыре между домом и рядами пляжных домиков. Он протянул ей хорошо знакомый лист бумаги, правила, которые Корд так тщательно выписала много лет назад для себя и Мадс. Буквы поблекли, стали бледно-коричневыми, и бумага потрескалась от старости.

— Переверни, — сказал он. — Переверни его и посмотри. — Он схватил ее за руки. — Ты помнишь, как она вернулась? Помнишь, как она тебе это дала? Он когда-нибудь видел это? — Бен потер лицо.

Корд держала правила с запиской, написанной на обратной стороне, читая тонкие, витиеватые черные буквы, которые теперь почти исчезли.

— Господи боже. Это… — Казалось, каждый волосок на ее шее покалывает. — Ангел — вот что мама пыталась вспомнить. Значит, она возвращалась. — Она моргнула, пытаясь думать.

— Ты помнишь ее?

— Не уверена… На ней были широкие брюки с рисунком. Цветы, они были покрыты цветами. — Она положила руку на руку брата. — Бен, она сказала мне петь. — Она кивала. — Она сказала, что мы — Дикие Цветы. Это была она. Ты помнишь? — Она вздрогнула, крошечные кусочки воспоминаний вспыхнули в ее мозгу — брюки с узорами, грязные волосы, руки ее отца, побелевшие на костяшках пальцев, когда он снова схватил ангела… И Мадс-маленькая девочка, которая, должно быть, была Мадс-смеется… Смеется до икоты, пока они бродят в траве и цветах, пока солнце медленно двигается по небу к морю. Но был ли там Бен, или он болел? Или это случилось в другой раз? Они так часто играли в «цветы и камни», что было просто невозможно все запомнить. Они играли в игры все лето, каждое лето — как же она могла вспомнить один час в череде золотых дней?

Корд покачала головой.

— Прости, дорогой. Но я рада, что мы нашли это. Это что-то объясняет, не так ли?

Бен кивнул, почесав подбородок.

— Некоторые вещи. Не все.

— Что мы сделаем? Оставим ли мы ангела?

Казалось, жесткая, потрескавшаяся старая бумага может рассыпаться в руках в любой момент, как древние тексты, попавшие в воздух после многих лет заточения в могиле. Перевернув лист, Корд смотрела на детский почерк.

Бен сказал:

— Я не знаю. Возможно, нет.

— Мы не можем просто оставить его там. Он не наш.

— В каком-то смысле наш.

— Бен-если то, что в этом письме, правда… Мы должны сказать кому-то, что у нас есть ангел. Британскому музею или кому-то еще. О, черт возьми, маме бы это понравилось — настоящая драма на поминках. — Корд улыбнулась. — Однако нам мало что известно. Есть много вещей, о которых мы до сих пор не знаем.

— Это он, ангел. Это точно. И что-то мы все-таки знаем. — Бен взял письмо и сложил его. Давай не будем думать об этом сейчас. Побеспокоимся обо всем завтра.

— Мы должны вернуть его, Бен, — твердо сказала Корд.

— Может быть. Да. — Он кивнул, их глаза встретились. — Да, Корди. Слушай, прежде чем я забуду, я хочу сказать тебе: мама хотела, чтобы Хэмиш был здесь. Она сказала, что он должен прийти — на этом она действительно настаивала. Надеюсь, ты не возражаешь…

— Она точно знала, что делает, — сказала Корд, пытаясь не рассмеяться от удовольствия. — Я не против. Я очень рада, на самом деле.

— Это почти признание в любви от тебя, Корди.

Она ласково подтолкнула его к выходу, Бен закрыл за собой дверь в пляжный домик и обнял сестру, и они вместе пошли по извилистой тропинке к дому. По пути Корд срывала цветы и листья: маки, маленький красный гречишник, лаванду, жимолость. Они подошли к вершине пути, и Боски встал перед ними: разноцветные огни, свисавшие с крыши, мягко покачивались на летнем ветерке. Море за домом лизало берег. Оно продолжит делать свою работу всю ночь, а когда придет утро, по-прежнему будет тихо плескаться рядом. Ничего не изменится.

— Это дом теперь твой, — прошептал Бен ей на ухо.

— Этот дом теперь наш, — ответила Корд, крепко обнимая брата и чувствуя умиротворение и счастье, словно все они: она, мать, отец, Мадлен, Бен, — снова были вместе. Она взглянула в небо — на Венеру, кончиком платиновой булавки сияющую в бледно-голубом ночном небе. — До свидания, мои любимые, — тихо сказала она и выпустила собранные цветы из рук, позволив им упасть к их с Беном ногам. Их аромат на мгновение повис в воздухе, а затем исчез.

II

1972 год

Шестилетняя мисс Корделия Уайлд угрюмо сидела у окна, устремив взгляд в безоблачное небо. Рядом с ней на полу лежали аккуратно сложенная сеть для ловли креветок, новенькая синяя лопатка с деревянной рукояткой и банка, в которой сидел маленький краб, которого они с папой поймали днем ранее, сразу по приезде, еще вспотевшие и разгоряченные после поездки из Лондона на машине. Краб не двигался. Он не шевелился с тех пор, как она принесла его домой.

— Это несправедливо, — в десятый раз сказала она. — Почему мне нельзя пойти купаться?

— Жизнь вообще несправедлива, — сказал отец, не поднимая взгляда от газеты. — Она ужасно несправедлива, и ты в этом убедишься. Несмотря на это, как я сказал тебе уже раз пятьдесят, дружок, я еще не закончил пить кофе и читать газету, после чего я побреюсь, и мы пойдем на улицу.

— Я могу купаться одна.

— Тебе шесть лет, — заметил папа. — И ты не была в море целый год. Тебе нельзя купаться одной, несмотря на все твое бесстрашие.

Корд взяла с подушки квадратик тоста и откусила от него.

— Это нечестно.

— Слушай, — сказала мать, переворачивая страницу книги. — Пока Бен лежит с температурой, ты можешь ходить на пляж с папой. Он уже почти закончил есть свои хлопья, смотри, дорогая. — Тони не пошевелился. — Почти закончил, да, дорогой? — Она пнула стул мужа своей стройной ногой.

— Что? Ах да. — Голова Тони появилась над газетой, он посмотрел на жену и похлопал ее по голени, после чего вскочил со стула. — Моя дражайшая, ты восхитительна этим утром, — сказал он ей, широко раскинув руки, и, посмотревшись в зеркало, поправил шейный платок. — Ты делаешь меня счастливейшим из мужчин.

— Хватит разговаривать как на сцене, — сказала Корд с отвращением, но ее мать смеялась.

— О, ваше высочество, — сказала она, отставив чашку с кофе. — Вы льстите мне, но я не достойна вашего расположения.

Она встала, и он заключил ее в объятия, после чего они немного повальсировали. Корд смотрела на их кружащиеся по полутемной кухне фигуры со смесью испуга и восхищения. Ярко-зеленый мамин халат развевался за нею после каждого шага.

— Но не прогуляться ли нам на веранду, прекрасная леди? Луна сегодня серебриста и нежна — словно ваши блестящие локоны.

— Никогда этого не понимала, — сказала Алтея, снова садясь и берясь за книгу. — Он говорит, что у нее седые волосы, правильно? Крайне невежливо, ей же всего девятнадцать.

— Ну и тебе было девятнадцать, когда ты ее играла, — ответил он.

— Тем не менее я о том, что она не старуха, дорогой. А теперь ступай. И пожалуйста, убери этого краба с глаз моих.

— Конечно, — ответил Тони, допивая последние капли кофе.

Он исчез на несколько минут и вернулся свежевыбритым, оживленно потирая ладони. Он протянул руки дочери, которая с широкой улыбкой вскочила со своего места у окна и вцепилась в его пальцы. Они вышли из дома, и Корд шумно сбежала по лестнице, оставив Тони ворчать о том, что крыльцо ходит ходуном от ее бега.

— Где-то здесь отходит доска, — сказал он, поднял Корд на руки и закружил ее, от чего девочка восторженно закричала. — Пойдем, любимая! Откроем пляжный домик и наденем купальники.

Они с отцом поплавали в море, быстро обсушились под палящим утренним солнцем, после чего Тони, предварительно попросив Корд не говорить ничего маме, отправился на крыльцо вздремнуть на стуле, накрыв лицо платком. Корд познакомилась с милым мальчиком по имени Том, с которым можно было вдоволь поиграть. У него была очаровательная дворняжка по имени Туги с пушистыми коричневыми ушами, и она постоянно закапывалась в песок, после чего ее приходилось спасать. Они строили вычурный песчаный замок с огромным рвом, не обращая внимания на подбирающийся прилив и все еще безжизненного краба, которого они оставили в ими же вырытом бассейне. Корд была поглощена своими занятиями, напевала себе что-то под нос, и опомнилась только когда на нее упала тень.

Она подняла взгляд и увидела женщину, державшую за руку маленькую девочку. Лицо девочки было заплакано, но сохраняло упрямое выражение.

— Доброе утро. Позволь мне заметить, что у тебя прекрасный голос, — сказала женщина.

Корд смущенно почесала лицо, словно ее поймали на непослушании.

— Моя подруга хотела бы поиграть с тобой, Корделия, — продолжала она. — Ты позволишь?

Корд посмотрела на девочку.

— Хорошо, но тебе нельзя трогать мой замок. Тебе придется построить что-то свое. Если ты не возражаешь. Спасибо большое.

— Я не хочу играть с тобой, — сказала девочка, сморщив лицо в сердитую гримасу. — Я хочу играть сама.

Тем не менее она завистливо глядела на расчудесную лопатку с деревянной ручкой.

— Ну вот, — сказала женщина и улыбнулась Корд. — Спасибо, дорогая. Ты очень добра. Как тебя зовут, малютка? — спросила она у второй девочки, которая наматывала на палец свои длинные серебристые волосы.

— Мадлен, — ответила та.

— Где ты живешь? Где твои мама и папа?

— Моя мама под землей, потому что она умерла, а мой папа все еще спит, и мне не с кем поиграть. Вот мой дом.

Она указала на большой старый дом с башенками, стоявший сразу за Боски. Корделия, в шесть лет еще не очень разбиравшаяся в нюансах добрососедских отношений, уставилась на него.

— А вот наш дом, — сказала она, ткнув пальцем в направлении Боски. — И мой папа. Он тоже спит. — Она посмотрела на девочку. — Сколько тебе лет? Мне шесть.

— А мне вообще-то семь, — сказала девочка. — Семь, — подчеркнула она, взмахнув волосами.

— Твои волосы серебристые, — удивленно сказала Корд. — А совсем не седые.

— Что это значит?

— Ничего, — сказала она. — Это смешно, но я не могу объяснить.

Женщина стояла над ними, а потом присела. Корд заметила, что ее колени при этом щелкнули и хрустнули. Она была старой, но не такой, как старушка Бетан из деревни — та не двигалась и даже не говорила, а лицо ее было похоже на яблоко, которое забыли в тарелке с фруктами, желтое и морщинистое. В этой же женщине, в ее загорелом, обветренном лице ощущалось что-то тревожное и настороженное. Длинными коричневыми пальцами она сжала плечо Корд и встала на колени, испачкав песком свои довольно вульгарные брюки с цветочным узором. Лицо ее было вытянутым, а волосы короткими. Ее зеленые глаза постоянно двигались. В целом, она походила на ведьму, но довольно милую, и Корд невольно улыбнулась ей.

— Как вас зовут? — спросила она.

— О, я уже слишком стара для имен, — ответила та. — Ты Корделия, правильно?

— Да.

— Присмотри за Мадлен, пожалуйста, — сказала женщина. — Будь ей другом, раз уж я вас представила. У нее не очень-то много друзей, и она не такая, как ты. Я уже вижу, что вы хорошо поладите.

— Ну ладно, — сказала Корд, не особо понимая, о чем речь.

— Было приятно повидаться, Корделия. Тебе нужно побольше петь. Пой, пока не заболит горло, а потом продолжай петь. Это единственный верный способ. Ты запомнишь?

— Да. — Корд на мгновение задумалась. — Откуда вы меня знаете?

— Я всегда о тебе знала, — женщина поправила сумку на плече. — Вы — Дикие Цветы, это ваш дом, и в нем все должны быть счастливы и добры. Не забывай об этом.

— Мы — Дикие Цветы, — повторила Корд, кивая. — Это наш дом.

Они смотрели друг на друга некоторое время — смотрели так, будто знали друг друга всю жизнь, хотя одна из них умирала — к концу года ее уже не будет в живых, — а другая забудет об этой встрече спустя несколько коротких часов.

— Послушай, Корд, дорогая, — сказала женщина. Она снова положила свою руку девочке на плечо. — Можешь сделать кое-что для меня?

— Конечно, — пожала плечами Корд.

— Можешь отдать этот сверток папе? Это для него.

— Он вон там… — Корд показала пальцем. — Спит.

— Я знаю, я видела. Я… я не хотела его будить. Передай ему это, пожалуйста. Это очень важно.

— Что это?

— Это для дома. Скажи ему, я забрала эту вещь там, где ей не место, так что я возвращаю ее. Он присмотрит за ним, я всегда про это говорила. Не забудь.

Она отдала ей посылку, завязанную веревкой, к которой была прикреплена записка.

— Да, конечно, — вежливо сказала Корд, которой стало уже немного скучно. — Спасибо, — машинально добавила она, потому что это, похоже, заставляло взрослых замолкать и уходить. — Спасибо большое за вкуснейший… спасибо.

Женщина усмехнулась, поднялась на ноги и стряхнула песок с широких брюк.

— Спасибо и тебе, Корд, дорогая. А теперь мне пора идти.

— Куда вы пойдете?

— Назад домой. Я хотела посмотреть на это место в последний раз. Спасибо еще раз, милая. Не забудь то, о чем я попросила.

Она медленно пошла в сторону пляжного домика, а Корд повернулась к девочке-бунтарке, внезапно, не понимая почему, ощутив себя беззаботной и абсолютно счастливой.

— Давай придумаем новую игру, — сказала она голосом, в котором журчало удовольствие.

На грязном лице девочки отразилось подозрение.

— Новую игру?

— Да, — ответила Корд, решительно похлопывая по колену тяжелой посылкой. — Давай назовем ее… хм-м-м… Давай назовем ее «цветы и камни». Да, за разные цветы и камни будут даваться очки. Ты умеешь писать? Прости, можешь напомнить, как тебя зовут?

— Мадлен, — девочка пожала ей руку. — Я знаю, как писать слова, но ненавижу писать их. И ненавижу учиться чистописанию.

— Тогда ты займешься грамматикой. — Корд подскочила, и посылка упала с ее колена на землю, а шпагат соскользнул вместе с запиской. Женщина уже была забыта. — О да, мне же нужно отдать это… Ладно, идем в пляжный домик. Пойдем со мной. Я запишу правила. Я хорошо делаю три вещи: кручу обруч, пишу и надуваю пузыри из жвачки. И еще пою. Та женщина права, я очень хорошо пою!

Они не видели, как женщина взобралась по склону, ведущему с пляжа, и как с артритичным усилием помахала старому дому, проходя мимо него. Не видели, как она осторожно поднялась по ступенькам крыльца, чтобы последний раз посмотреть на мужчину, спящего там, и очень нежно прикоснулась к его лбу, отчего тот немного подвинулся, пытаясь отогнать руку, словно это была муха. Они не видели, как она склонила голову, поджав губы, и как исчезла в зарослях диких цветов рядом с домом, не видели ее рук, сорвавших крестовник, васильки, высушенную траву и лаванду. Она села в ожидавшее ее такси, завернув цветы в платок. Машина уехала по неровной дороге и увезла ее.

Она уехала уже далеко к тому времени, как правила игры «цветы и камни» были закончены и записаны на листе бумаги, который Корд прицепила на ржавый гвоздь, торчавший из стены пляжного домика.

Цвиты и камни.

Это правела.

Синие цвиты: 5 очьков

Красные цвиты: 8 очьков

Розовые цвиты: 10 очьков

Золотые/жолтые цвиты: 100 очьков

Сирый каминь: 5 очьков

Желтый каминь: 8 очьков

Темно-красный комень: 10 очьков

Черный каминь с прожылками: 100 очьков

Ракушки: никаких очьков

Теряешь все очьки

Остаток утра они провели, играя в «цветы и камни» — игра оказалась на удивление простой и веселой. Нужно было натянуть на глаза старую папину панаму, забежать в заросли диких цветов у дома, и собрать столько сможешь цветов и камней, пока другой игрок считает до десяти. В волосах Мадлен застряли листья и лепестки, а Корд задыхалась от смеха и выкрикивания указаний. Они играли, пока не появился отец Мадлен, грубый и злой, и она исчезла в своем доме, даже не попрощавшись.

Корд закрыла пляжный домик и вернулась домой, очень довольная, но весьма утомленная. На нижней ступеньке крыльца сидел ее отец, потирающий подбородок и потягивающийся, и она замерла: она должна была что-то ему сказать. Женщина — та странная пожилая женщина. Она говорила, ей надо петь. И дикие цветы. Она говорила, они хорошие.

— Привет, Корди. Повеселилась на пляже?

Посылка. Фигурка. Корд стояла в оцепенении.

— Да… ой, папа, подожди минутку.

Она пробралась через заросли цветов и можжевельника к пляжным домикам и начала отчаянные поиски, рыская в песке. О боже, боже, она попадет в такие неприятности…

Но она никак не могла найти фигурку, ее колени уже болели, и она поцарапала руку о стену пляжного домика, всадив столько заноз, что та теперь напоминала подушечку для иголок. Она встала и тут же ударилась пальцем ноги, вскрикнула, и как только слезы начали подступать к ее глазам, посмотрела на землю — и вдруг увидела маленького ангела с огромными крыльями, большими птичьими глазами и совами по сторонам. Корд подобрала ее и бережно понесла к дому.

— Вот, папа. — Она положила ангела на его колени. Тони посмотрел на фигурку без особого интереса, но, разглядев, замер.

— Откуда у тебя это? — На его загорелой щеке запульсировала вена, и он повернулся к дочери, широко раскрыв глаза.

— С пляжа.

— Кто тебе ее дал?

— Женщина. Можно мне внутрь? Я проголодалась.

— Корд, малышка. — Он взял ее за руки. — Ты запомнила эту женщину? Это очень важно. — Он потрепал ее за щеку.

— Конечно, — сказала Корд, выпрямившись. В животе у нее урчало, но она хотела сделать приятное своему папе. — Старая женщина дала мне ее у пляжного домика. Я играла с девочкой, которая живет в соседнем доме. Та, чьего папу ты не любишь. В общем, она появилась. У нее большие ноги, а на брюках нарисованы коричневые, оранжевые, зеленые и желтые цветы, очень милые брюки. — Корд сморщилась, пытаясь вспомнить. — Она сказала, чтобы я передала тебе эту штуку. Я сказала, чтобы она передала сама, а она сказала, что ты спишь, и чтобы я это сделала. И что-то о Диких Цветах. Она сказала, это для дома.

Из кухни доносился запах пирога с курицей, и у нее уже текли слюнки, действительно текли — так что Бен сказал правду: так бывает, и теперь случилось и с ней.

— Мы играли в игру… Папа, я правда проголодалась. Обед го…

— Дорогая… пожалуйста, закончи рассказ.

— Еще про пение. Она сказала, что я должна петь, пока не заболит горло, и потом продолжать петь.

Он сжимал ангела с такой силой, что его пальцы побелели.

— Корд, ты молодец, дорогая. Что-нибудь еще? Можешь вспомнить что-то еще?

— Она сказала, что эта штука за нами присмотрит, или что-то такое. — Корд стояла на одной ноге. — Папочка, пожалуйста, я очень голодная.

Он улыбался.

— Да, конечно. Было… было что-то еще?

Корд на секунду задумалась.

— Ну да, я пытаюсь тебе сказать. Мы изобрели игру «цветы и камни», — сказала она наконец, ведь она именно это хотела ему рассказать, она была в этом уверена. — Я записала правила и прикрепила на стену пляжного домика. Сама записала, с грамматикой и прочим. Вот что я хотела сказать. Я хочу, чтобы ты сходил и посмотрел на них.

Он нежно поцеловал ее в лоб.

— Это прекрасно. «Цветы и камни», да?

— Ага, — Корд выпрямилась. — Может, поиграем после обеда? Правила записаны. Я повесила их на гвоздь, — повторила она, уже не уверенная, что это так уж важно. — Можно я навещу Бена и расскажу ему об игре?

Но ее отец уже не слушал ее; он крутил в руках ангела. Корд, уставшая от его странного поведения, побежала в дом в поисках Бена, чтобы рассказать ему, что познакомилась со странной девочкой, живущей по соседству, и что она на самом деле нормальная, и что они изобрели игру, которая должна понравиться Бену, обязательно должна понравиться, но только она будет играть первая.

Ее отец смотрел ей вслед, слышал, как ее шаги барабанят по лестнице. Он сел на крыльце и посмотрел на розу, которая взбиралась по стене дома, посмотрел внутрь, на теплые деревянные стены медового цвета, и перевел взгляд на ангела.

— Он точно был здесь, — сказал он сам себе, и, отодвинув усик дикого винограда, пробравшийся под крышу по водосточной трубе, повесил панно над входной дверью на крючок, который до сих пор торчал там, даже спустя все эти годы.

Тони никому ничего не сказал про ангела. Когда он прилег после обеда, в его ушах зазвучал свист падающих бомб, так же громко, как и тогда, а когда он прикрыл глаза, он увидел лица всех людей из прошлого, и он не знал, как остановить этот шум или как заставить людей не уходить, не покидать его, несмотря на плач и мольбы…

Тот день стал началом его медленного заката, которому он сопротивлялся больше двадцати лет. Он постоянно оглядывался, пытаясь уловить момент, в который его раздавит, до тех самых пор, пока это не случилось. В то ветреное, солнечное утро, когда он держал ангела в руках, он знал, что она вернулась к нему, что это был ее способ сообщить ему, что она жива и в порядке. Тогда он понял, что у него есть все то, чего у нее быть не могло: безопасность, стабильность, успех и некоторая доля здравого рассудка. Он дал своим детям то детство, о котором ни он, ни она не могли мечтать.

Позднее, пока он смотрел, как Корд тащит Бена, щурившегося от яркого света, на пляж, чтобы поиграть в новую игру, слушал их крики во время беспомощной беготни кругами и падений в цветы, слушал, как они хохочут до слез, он почувствовал, что сделал все правильно, хоть это чувство и пробыло с ним всего один полдень.

Письмо Дины висело в пляжном домике, развернутое к стене, и с течением времени правила игры выцветали. Никто так и не прочитал его, никто не увидел, что она написала, пока много лет спустя та маленькая девочка и ее брат, уже ставшие взрослыми, не сняли его со стены.

Дорогой, любимый Энт,

Много лет назад я тебя покинула. Я взяла с собой ангела и пообещала себе, что верну его назад.

Вот он — повесь его над входом на его законном месте. Ассирийцы верили, что нужно закапывать маленькие фигурки вокруг порога и вокруг трона. Для защиты дома, для охраны от зла. Но я считаю, нужно повесить его как можно выше.

Прости меня за все. Я крала вещи ради денег. Чтобы выжить. Ангела я не украла, хотя Дафна всегда думала, что я лгу. Я всегда говорила тебе правду, которая заключается в том, что я купила ее честно, хотя и сознавала ее настоящую стоимость, и, если бы ты знал, насколько она древняя и ценная, ты бы почувствовал себя обязанным вернуть ее в музей, где она целый день стояла бы под стеклом под взглядами посетителей. Нет. Вместо этого я хочу, чтобы она тебя защищала.

Я нашла ее в придорожном ларьке, возвращаясь с раскопок, аккурат перед тем, как получила телеграмму, вызывающую меня к тебе. Я купила ее у старика с ящерицей в банке. Он дал мне выпить гранатового сока. Она хранилась в его доме многие годы. Его сыновья выросли высокими и сильными, и его семья была в безопасности, так он мне сказал.

Сразу же, как я ее увидела, я поняла, насколько она древняя — старее, чем Ниневия. Четыре тысячи лет, может, больше. Это была бы величайшая археологическая находка за всю мою жизнь. Может быть, ее даже назвали бы в мою честь. Панно Уайлда. Но я оставила ее себе, она мне понравилась, и я хотела, чтобы она оберегала нас. И она оберегала.

Пусть дети растут свободными. Пусть они совершают свои ошибки, пусть будут сами собой, не учи их прогибаться и подстраиваться. Диким Цветам нужно позволять расти так, как им угодно и где им угодно. Если ты обеспечишь им полное любви и тепла детство, они устоят перед любыми невзгодами.

Когда я ушла, я решила для себя, что лучше всего будет начать все с чистого листа. Я знаю, что тащила тебя за собой вниз, наполняла твою жизнь ложью, и это съедало меня изнутри, но на все это были причины, те же самые, по которым я покинула тебя. Мне тяжело быть нормальной. Я не создана для семьи.

Но Энт, как же мне хочется сидеть рядом с тобой снова, показывать тебе звезды, говорить о Джулии, и о войне, и о цыплятах, и о велосипедах, и о дорогом преподобном Гоудже, и о диких цветах, и о нашем общем прошлом — если бы я могла провести с тобой всего один вечер… Для меня ты самая большая ценность, мой милый мальчик. Стояли ужасные времена, но мы были в безопасности, и были счастливы — недолго, но были.

Дорогой мальчик, постарайся быть счастливым. Все, что в конечном счете остается, — не борьба, а счастливые воспоминания, память о солнечных днях, о тепле и безопасности, о радости, которую разделял с любимыми.

Прости меня, дорогой Энт. Я тебя очень сильно любила. Ты это знал, правда? Присматривать за тобой было величайшей в жизни привилегией для меня.

Повесь его повыше.

Твоя любящая двоюродная бабушка,

Дина Александра Уайлд.

Каменная богиня, служившая амулетом древнему, давно забытому королю, вернулась на свое законное место над дверью в тот же день. Она оставалась там в течение сорока лет, с каждым годом все сильнее обрастая дикими цветами, до одного летнего дня, в который упала на землю. Кто-то поднял ее и запустил цепь событий, которые были так нужны богине, чтобы, наконец, после стольких лет помочь ей исцелить этот дом и эту семью.

Благодарности

Спасибо всем ребятам из «Хэдлайн паблишинг групп» за возможность побывать в таких надежных руках. Особенно благодарю Сару Адамс, Вивьен Бассет, Кейти Браун, Йети Ламбрегтс, Фрэнсис Дойл, Джорджину Мур, Бекки Бэйдер и всех остальных. Спасибо Мари Эванс, благодаря которой я каждый день чувствую себя самым везучим автором в мире.

Спасибо всем из «Кертис Браун», особенно Люсии Рэй, Эмме Бейли и Мелиссе Пимьентел, огромная благодарность Джонатану Ллойду, поработавшему моим спасательным кругом и оказавшему неоценимую помощь на ранних этапах написания этой книги.

Спасибо Мэри Нельсон за все ее консультации о певцах и пении, Саймону Маллигану и Николь Уилсон, Джо Робертс-Миллер за ее помощь и великолепие. Я люблю тебя, Джо-Джо. Спасибо Ребекке Фолланд за ободряющее первое прочтение, и спасибо Кэти Казинс за то, что составила мне компанию в поездке на пляж Стадленд.

Хочу поблагодарить всех прекрасных читателей и книжных блогеров за поддержку моих последних книг и за то, что дали мне знать, что они вам понравились. Спасибо за вашу щедрость и доброту!

Спасибо маме за ее поддержку и моему волшебному папе за то, что держался героем в эти последние тяжелые времена, и моей милой сестре Кэролайн, которой посвящена эта книга. Особое спасибо сети ресторанов Prêt à Manger за то, что кормили нас.

Но больше всего я хочу поблагодарить моих двух драгоценных дочерей, Кору и Марту, за то, что позволили мне испытать счастье, о котором я никогда не подозревала. И конечно, тебя, мой Крис, за то, что был мне надежной опорой.

Примечания

1

Панорамные окна от пола до потолка, открывающиеся на манер дверей. (Здесь и далее по тексту — примечания переводчика.)

2

Ройал-Корт — театр в лондонском районе Вест-Энд (осн. 1870). Внес заметный вклад в современное театральное искусство.

3

«Аббатство Даунтон» — всемирно известный британский телесериал (2010–2015). Вошел в Книгу рекордов Гиннесса как «самый обсуждаемый критиками сериал в истории».

4

Игра слов: wild («дикий») и Wilde (Уайлд, фамилия). Wildflowers — дикие цветы.

5

Существует мнение, что выражение «безумный как шляпник» возникло в городке Дентон на севере Англии, где в XVII–XIX вв. шляпники широко использовали в работе фетр. В процессе его изготовления использовали ртуть, что нередко приводило к отравлениям, проявлявшимся в форме галлюцинаций и бреда.

6

OshKosh — американский бренд детской одежды.

7

Традиционное блюдо британской кухни: запеканка с мясным фаршем и картофельным пюре, обычно подается с зеленым горошком.

8

«Мессия» — оратория немецко-английского композитора Георга Фридриха Генделя (1685–1759), рассказывающая о жизни Спасителя. Большая часть либретто оратории взята из Ветхого Завета в версии Библии короля Якова — распространенного у англоговорящих протестантов перевода Книги. «Мессия» — одно из самых известных произведений Генделя.

9

Георг Фридрих Гендель, оратория «Мессия», третья часть. Сцена 1, № 2.

10

Георг Фридрих Гендель, оратория «Мессия», третья часть. Сцена 2, № 48.

11

Туикенем — западное предместье Лондона, расположенное у берегов Темзы в 16 км от центра столицы Великобритании.

12

Шекспир У. Король Иоанн. Акт II. Сцена 1 (пер. Н. Рыковой).

13

«Женитьба Фигаро» — опера-буфф Вольфганга Амадея Моцарта по одноименной пьесе французского драматурга Пьюера де Бомарше (1732–1799). Графиня Розина Альмавива — действующее лицо оперы, исполняет в начале второго действия скорбную арию об утраченной любви.

14

Глиома-бабочка — злокачественная опухоль мозга, симметрично растущая в обоих его полушариях.

15

Шекспир У. Цимбелин. Акт IV. Сцена 2 (пер. Н. Мелковой).

16

Biba — модный лондонский магазин и одноименная марка одежды, пользовавшаяся огромной популярностью в 1970-е годы.

17

Город в графстве Дорсет.

18

Город в графстве Дорсет.

19

Джорджетт Хейер (1902–1974) — английская писательница, автор детективных и исторических любовных романов.

20

Шекспир У. Сон в летнюю ночь. Действие второе, явление 1 (пер. М. Лозинского).

21

Шекспир У. Антоний и Клеопатра. Акт I. Сцена 1 (пер. О. Сороки).

22

No Sex Please, We’re British — скандальный фарс, написанный А. Футом и Э. Марриоттом и поставленный в 1971 году в Лондоне.

23

Бенедикт — один из персонажей комедии У. Шекспира «Много шума из ничего». Корделия — персонаж трагедии «Король Лир».

24

Безалкогольный напиток из сока лайма, сахара и воды.

25

Флэш Гордон — вымышленный персонаж одноименного научно-фантастического комикса 1930-х годов.

26

Видимо, имеется в виду Агнета Фельтског, шведская певица и участница группы AББA.

27

Virginia creeper — название растения, одного из североамериканских видов дикого винограда. В России корректным его наименованием считается «девичий виноград пятилисточковый».

28

Шекспир У. Антоний и Клеопатра. Акт V. Сцена 2 (пер. М. Донской).

29

Шекспир У. Антоний и Клеопатра. Акт IV. Сцена 13 (пер. М. Донской).

30

Шекспир У. Антоний и Клеопатра. Акт II. Сцена 2 (пер. М. Донской).

31

Ирландская республиканская армия — революционная военная организация, противостоявшая Британской армии и пробританским силам в войне за независимость Ирландии.

32

«Иванов» — пьеса А. П. Чехова (1887); с успехом ставилась в европейских театрах.

33

Главный герой пьесы «Смерть коммивояжера» (1949) американского писателя А. Миллера, удостоенной Пулитцеровской премии.

34

От англ. beech — буковое дерево.

35

«Трелони из „Уэллса“» — пьеса английского драматурга А. У. Пинеро (1898).

36

Ривенделл — одна из локаций романа «Хоббит» Дж. Р. Р. Толкина, эльфийское королевство в глубокой неприступной долине.

37

Группа противовоздушной обороны (Air Raid Precautions) — добровольческая организация, созданная в период Второй мировой войны для защиты мирного населения Великобритании от воздушных налетов.

38

Район Лондона.

39

Генри Райдер Хаггард (1856–1925) — классик британской и мировой приключенческой литературы. «Перстень Царицы Савской» — один из его многочисленных романов, посвященный поиску затерянных царств и сокровищ Центральной Африки.

40

Легендарные сокровища библейского царя, спрятанные в затерянной Стране Кукуанов, и очередной роман Генри Райдера Хаггарда (1885).

41

Джованни Батиста Бельцони (1778–1823) — итальянский путешественник, авантюрист, расхититель гробниц.

42

Крупнейшая в мире сохранившаяся древняя библиотека (VII в. до н. э.). Была создана в столице Ассирийского государства Ниневии по приказу царя Ашшурбанипала.

43

Летний банковский выходной — неофициальный общественный праздник в Великобритании и странах Содружества, отмечается в последний понедельник августа. Банки в этот день закрываются, а большая часть населения освобождается от работы.

44

От англ. sand — песок.

45

Spam (сокр. от spiced ham, «ветчина со специями») — консервированная ветчина, а также любые мясные консервы.

46

«Синди» — известная в Британии детская кукла, по популярности сравнима с Барби.

47

Золотой сироп — популярный сладкий соус и кулинарный ингридиент в Великобритании. Готовится из сахара, воды и лимонного сока.

48

Край света (World’s End) — район в западном Лондоне. В викторианскую эпоху — трущобы.

49

The Bay City Rollers — шотландская поп/рок-группа, одна из самых коммерчески успешных в первой половине 1970-х годов в Великобритании.

50

Top of the Pops (TOTP, «Вершина популярности») — музыкальная программа британского телевидения, выходившая на BBC.

51

«Счастливые семьи» — традиционная настольная игра с использованием карточек с изображениями воображаемых семей. Впервые выпущена в 1851 году.

52

Корнцы — этнотерриториальная группа кельтского происхождения, исторически населяющая Корнуолл, графство в юго-западной части Великобритании.

53

Любовь с первого взгляда (фр.).

54

Мыс на юге острова Портланд, самая южная точка графства Дорсет.

55

Герой серии детских романов, написанных Энтони Бакериджем (1912–2004), ученик подготовительной школы.

56

Ave verum corpus (лат. «Радуйся, истинное Тело») — в католической церкви рифмованная молитва, звучавшая в богослужении во время причастия.

57

Seaside Special — развлекательная передача, транслировавшаяся на BBC с 1975 по 1979 год. Снималась на различных британских морских пляжах.

58

Джон Пил (1939–2004) — британский радиоведущий и диск-жокей.

59

Марк Болан (1947–1977) — британский певец, автор песен и гитарист, лидер группы T. Rex.

60

Влиятельная и коммерчески успешная британо-американская рок-группа.

61

Британский рок-певец и автор песен, продюсер, звукорежиссер, художник и актер.

62

«Синяя птица» — пьеса бельгийского писателя, драматурга и философа Мориса Метерлинка (1862–1949).

63

Королева фей — персонаж британского и ирландского фольклора, властвующий над феями. Известна как Титания или Мэб.

64

St Trinian’s School (1946–1952) — популярная серия карикатур британского художника Рональда Сёрла, рассказывающая о школе для трудных девочек-подростков и садистах-учителях.

65

Популярное британское ток-шоу.

66

Культовый британский комедийный дуэт: Эрик Моркам и Эрни Уайз.

67

«Монти Пайтон и Священный Грааль» (1975) — культовая кинокомедия британской комик-труппы «Монти Пайтон», пародирующая легенды о короле Артуре.

68

Холм на острове Пурбек в Дорсете, на котором находятся девять погребальных курганов каменного века.

69

Blue Peter — детская телевизионная программа, существующая с 1958 года по наши дни.

70

Скорее всего имеется в виду телесериал 1973 года производства BBC.

71

Отсылки к сюжету пьесы У. Шекспира «Сон в летнюю ночь».

72

Королевский театр в Ковент-Гардене — лондонский театр, место проведения оперных и балетных спектаклей, публичная сцена Королевской оперы и Королевского балета.

73

«Хэрродс» — самый известный универмаг Лондона, считается одним из самых больших и модных универмагов мира.

74

Алулим — первый полумифический додинастический царь шумеров, правивший в первом допотопном городе Древнего Шумера Эриду, расположенном на юге Месопотамии.

75

Автомобиль британской автомобилестроительной компании «Моррис Моторс», производившийся с 1935 по 1948 г.

76

Говард Картер (1874–1939) — английский археолог и египтолог, совершивший в 1922 году открытие гробницы Тутанхамона, признанное одним из решающих и наиболее известных событий в египтологии.

77

Хампстед-хит (Hampstead Heath, буквально «Хампстедская пустошь») — лесопарковая зона на севере Лондона.

78

«Хендли Пейдж Галифакс» — британский четырехмоторный тяжелый бомбардировщик времен Второй мировой войны.

79

Район Лондона.

80

«Фортнам и Мэйсон» — элитный магазин на улице Пикадилли в Лондоне.

81

Цитата из письма королевы Елизаветы своей племяннице, написанного в феврале 1941 года.

82

Северо-западная пограничная провинция — бывшая провинция Британской Индии, впоследствии Пакистана.

83

Разновидность ткани с цветочным рисунком.

84

Орнамент в виде листьев травянистого растения аканта.

85

Шекспир У. Гамлет, принц датский. Акт IV. Сцена 5 (пер. М. Лозинского).

86

Кентиш-Таун — район на северо-западе Лондона.

87

Шарль Трене (1913–2001) — французский автор и исполнитель песен.

88

Британская рок-группа, сформированная в Лондоне в 1977 году.

89

«Бриолин» — музыкальный фильм режиссера Р. Клайзера (1978) по мотивам одноименного сценического мюзикла.

90

Британская певица, композитор и музыкант-мультиинструменталист.

91

Британская торговая сеть, основанная в 1923 году.

92

Radio 1 Roadshow — ежегодное летнее шоу на BBC Radio 1 (1970–1990 гг.).

93

Bits and pieces — викторина на BBC Radio 1.

94

Образованное Мадлен от слов beach («пляж») и ham («ветчина») искаженное название Бичем-Плейс (Beauchamp Place), фешенебельной торговой улицы в Лондоне.

95

Крупная международная сеть, торгующая одеждой.

96

Джон Уиндем (1903–1969) — классик английской научной фантастики; «День триффидов» — один из самых известных его романов.

97

По-видимому, речь идет о свадьбе принца Чарльза и принцессы Дианы, состоявшейся 29 июля 1981 года.

98

Названия британских банковских компаний.

99

Вид карточной игры.

100

Сеть магазинов товаров для дома.

101

Британская марка сигарет.

102

Мюзикл английского композитора Эндрю Ллойда Уэбера.

103

Рок-музыкант и певец.

104

Поселок в Дорсете.

105

Коктейль с джином и соком лайма.

106

Бренд и магазин одежды, основанный в 1900 году.

107

Популярное блюдо английской кухни, цыпленок в пикантном соусе с карри.

108

М, охраняющий территорию вместе с, и. Фамилия позаимствована из романа Дж. Р. Толкиена «Властелин Колец», где Праудфуты (Большеноги / Шерстолапы) — одно из «добропорядочных семейств» хоббитов.

109

Комиксы для детей.

110

Британский журнал для женщин.

111

Мюзикл (1950) Ф. Луссера по либретто Д. Сверлинга и Э. Барроуза.

112

Саут-Банк — район Лондона, южный берег Темзы.

113

Песня из мюзикла «Парни и куколки».

114

Персонаж пьесы Уильяма Шекспира «Генрих IV».

115

Американская мыльная опера о состоятельной семье Кэррингтонов, выходившая на ТВ в 1981–1989 гг.

116

«Дидона и Эней» — опера английского композитора Генри Пёрселла (1659–1695).

117

«Буря и натиск» (нем. Sturm und Drang) — период в истории немецкой литературы с 1767 по 1785 г., связанный с отказом от культа разума в пользу предельной эмоциональности и описания крайних проявлений индивидуализма.

118

Акцент, встречающийся в Великобритании на границе Англии и Шотландии.

119

«Норманнские завоевания» — пьеса английского драматурга А. Эйкборна (р. 1939).

120

Национальный фонд объектов исторического интереса либо природной красоты — британская некоммерческая и негосударственная организация, основанная в 1895 г. для охраны «берегов, сельской местности и зданий Англии, Уэльса и Северной Ирландии».

121

Парижский театр ужасов, основоположник жанра «хоррор». Работал с 1897 по 1963 г.

122

Оксбридж — Оксфордский и Кембриджский университеты, старейшие в Великобритании.

123

Музыкальная драма (1980) британского режиссера А. Паркера (р. 1944).

124

По-видимому, переделанные Диной строки из оратории «Мессия» Г. Генделя.

125

Пирс в Брайтоне (графство Восточный Суссекс) у пролива Ла-Манш, место паломничества туристов.

126

Церковный гимн.

127

Район Лондона.

128

Пресуществление (лат. transsubstantiatio) — богословское понятие, используемое для объяснения смысла превращения хлеба и вина в Тело и Кровь Христа.

129

Мавзолей в Галикарнасе (ныне — Бодрум, Турция) — надгробный памятник карийского правителя Мавсола, возведенный в середине IV в. до н. э. по приказу его супруги Артемисии III. Одно из античных чудес света.

130

Великая мечеть Алеппо — крупнейшая и старейшая мечеть сирийского города (строительство было начато в 715 г., минарет возвели в 1090 г.).

131

Храм в Пальмире, посвященный верховному богу Баалу (32 до Р. Х.). В 2015 году был уничтожен исламскими боевиками.

132

Законы о пошлине на ввоз зерна, действовавшие в Великобритании в 1815–1846 гг. для защиты британского рынка от посягательств иностранных конкурентов.

133

Деревня в графстве Дорсет к западу от Суонеджа.

134

Меловые скалы в Дорсете.

135

The Women’s Land Army — добровольническая организация, действовавшая в Первую и Вторую мировую войны. Основу армии составляли женщины, работавшие в сельском хозяйстве, дабы подменить ушедших на фронт мужчин.

136

Маршевая песня британских войск.

137

Первая строка из драматического монолога «Зеленый глаз желтого бога», написанного английским актером и поэтом Дж. М. Хайесом (1884–1940).

138

Строка из духовного гимна Феликса Мендельсона «Услышь молитву мою». Текст произведения — парафраз первых семи стихов псалма 55 (54).

139

Шекспир У. Буря. Акт IV. Сцена 1 (пер. М. Донского).

140

Просто невероятно глупо задавать такой вопрос. Получается, что женщина, которая… Невероятна?… Конечно, конечно… ба! (итал.).

141

Все кончено (итал.).

142

Дорогая моя (итал.)

143

Лондон (итал.).

144

Самая дорогая (итал.).

145

Персонаж оперы В. А. Моцарта «Свадьба Фигаро».

146

Британская песня времен Второй мировой войны, высмеивающая нацистов.

147

Шекспир У. Гамлет, принц датский. Акт IV. Сцена 5 (пер. М. Лозинского).

148

Шекспир У. Гамлет, принц датский. Акт IV. Сцена 5 (пер. М. Лозинского).

149

Площадь (итал.).

150

Город в австралийском штате Квинсленд.

151

Питер Левин Шеффер (1926–2016) — британский драматург и сценарист, обладатель премии «Оскар».

152

Театр, кинотеатр, стриптиз-клуб.

153

Театр, стриптиз-клуб.

154

La Mer («Море») — песня французского композитора и исполнителя Шарля Трене.

155

«Набережная» — станция лондонского метро.

156

«Дистрикт» — линия лондонского метро.

157

Ковент-Гарден — район в центре Лондона.

158

Дорожная развязка в Ковент-Гарден.

159

Лондонский королевский зал искусств и наук имени Альберта — концертный зал в Лондоне, одна из самых престижных концертных площадок в мире.

160

Променадные концерты Би-би-си — крупнейший в Великобритании международный фестиваль музыки, преимущественно классической. Во время выступлений музыкантов публика может вести себя свободно — стоять или даже прогуливаться по залу.

161

Sull’aria…che soave zeffiretto — дуэттино (короткий дуэт) графини Альмавивы и Сюзанны из оперы В. А. Моцарта «Женитьба Фигаро».

162

Темповое обозначение в музыке. Медленнее, чем allegro (скоро), но скорее, чем andante (умеренно).

163

Постепенное замедление темпа.

164

Пансион (итал.).

165

Сэр Освальд Эрнальд Мосли (1896–1980) — британский политик, баронет, основатель Британского союза фашистов.

166

Мраморы Элгина — непревзойденное собрание древнегреческого искусства, главным образом из Афинского акрополя, которое было привезено в Англию в начале XIX века лордом Элгином и ныне хранится в Британском музее.

167

Традиционная британская рождественская песнь.

168

«Стёпка-растрёпка» (нем. Struwwelpeter, букв. «Неряха Петер») — сборник из десяти назидательных стихотворений, написанных франкфуртским психиатром Генрихом в 1845 г. В одном из стихотворений рассказывается о неряхе Петере, у которого грязные руки, отросшие ногти и длинные нечесаные волосы.

169

Один из древнейших шумерских городов-государств древнего южного Междуречья (Месопотамии).

170

Биарриц — город на юго-западе Франции, популярный курорт.

171

Первая мировая война.

172

Восьмые ворота внутреннего города в Вавилоне, посвященные богине Иштар.

173

Двойное летнее время — условное понятие, связанное с порядком исчисления времени в Великобритании в период Второй мировой войны. Великобритания, применявшая переход на летнее время с 1916 г., после очередного перевода часов весной 1940 г. не вернулась осенью на «зимнее», гринвичское, время, а осталась на летнем времени до следующего года.

174

Гайдовское движение — независимое, неполитическое и нерелигиозное женское движение, действующее более чем в 145 странах мира.

175

«Постоянная нимфа» — роман (1924) английской писательницы Маргарет Кеннеди, экранизированный в 1928, 1933 и 1943 гг.

176

Из стихотворения английского поэта-романтика Сэмюэла Кольриджа.

177

Восьмой фильм «Бондианы».

178

Парк в Туикенеме.

179

Разновидность грубой ткани.

180

Растение с мелкими белыми цветами, часто используется в букетах.

181

Старинный особняк в Туикенеме, построенный в стиле раннего классицизма.

182

Особняк эпохи Стюартов в лондонском районе Ричмонд, одна из достопримечательностей британской столицы.

183

Камышницы — род водоплавающих птиц.

184

Культовая английская хэви-метал-группа.

185

«Туз пик» — известная песня коллектива.

186

Дорога, проходящая через пригороды Бристоля.

187

Британское сатирическое кукольное шоу, аналог российских «Кукол».

188

Eжедневная газета, издающаяся в Лондоне.

189

Новозеландская оперная певица (р. 1944).

190

Музей декоративно-прикладного искусства и дизайна в Лондоне.

191

Шекспир У. Много шума из ничего. Акт II. Сцена 3 (пер. И. Кронеберга).

192

Крикетные турниры.

193

Станция лондонского метро.

194

Британская фармацевтическая компания.

195

Оперный певец, баритон.

196

Пьеса американского драматурга Теннесси Уильямса (1911–1983).

197

Австралийский независимый журнал.

198

Английский сатирический журнал.

199

Тонкая ткань, традиционно использующаяся для пошива женских платьев.

200

Комедийная пьеса Ноэла Кауарда (1899–1973).

201

Горный регион в английском графстве Камбрия.

202

Город на берегу одноименного озера в Камбрии.

203

Старинный дом в деревне Киммеридж, Дорсет.

204

Характерное движение из английского языка жестов — призыв сохранить что-то в тайне, не болтать понапрасну.

205

Чарльз Ренни Макинтош (1868–1928) — шотландский архитектор, художник и дизайнер, родоначальник стиля модерн в Шотландии.

206

Отсылка к песне группы AББA.

207

Персонаж оперы В. А. Моцарта «Свадьба Фигаро».

208

Зажиточный квартал на севере Вестминстера.

209

Опера итальянского композитора Дж. Верди (1813–1901) по мотивам романа А. Дюма «Дама с камелиями» (1848).

210

Британская сеть супермаркетов.

211

Римский ландшафтный парк в природной английской манере, занимающий холм Пинчо.

212

Опера итальянского композитора Дж. Пуччини (1858–1924).

213

Один из главных королевских парков Лондона, разбитый в 1811 г.

214

Шекспир У. Гамлет, принц датский. Акт III. Сцена 1 (пер. М. Лозинского).

215

Джоржетт Хейер (1902–1974) — английская писательница, автор исторических и детективных романов.

216

Герой романа французского писателя Марселя Пруста (1871–1922) «По направлению к Свану» пил чай с печеньем «мадлен», чтобы перенестись в детство (вкус печенья был для него триггером воспоминаний о юности).

217

Лондонский клуб джентльменов, основанный в 1831 г.

218

Американский боевик 1984 г.

219

Британская киностудия.

220

Британские писательницы, авторы исторических и любовных романов.

221

Линия ароматов компании Revlon.

222

Американский фильм 1984 г.

223

Британская рождественская песнь.

224

Автобиографическая повесть писателя-анималиста Джеральда Даррелла (1956 г.).

225

Розамунда Пилчер, Мэри Уэсли — британские писательницы, авторы сентиментальной прозы.

226

Модный магазин и бренд одежды.

227

Пятый студийный альбом Кейт Буш.

228

Модный лондонский ресторан.

229

Одна из главных героинь серии романов «Хроники Нарнии» К. Ст. Льюиса (1898–1963).

230

Имеется в виду, что Алтея может получить рыцарский Орден Британской империи.

231

Мессия — оратория для солистов, хора и оркестра Г. Ф. Генделя.

232

Г. Ф. Гендель. Оратория «Мессия». Ч. III. Сцена 1, № 45.

233

Известный хор из Йоркшира.

234

Шекспир У. Антоний и Клеопатра. Акт IV. Сцена 12 (пер. М. Донской).

235

Г. Ф. Гендель. Оратория «Мессия». Ч. III. Сцена 1, № 45.

236

Бомбардировка Британии нацистской Германией в период с 7 сентября 1940 по 10 мая 1941 г., этап битвы за Британию.

237

Древний шумерский город (IV в. до н. э.) на берегу реки Евфрат.

238

Долговременная огневая точка — фортификационное сооружение из железобетона и любых других крепких материалов.

239

«Фестиваль Британии» — единое название национальных выставок, прошедших по всей Великобритании летом 1951 года.

240

Историческая область Шотландии.

241

Марио Ланца — американский певец-тенор и актер (1921–1959).

242

Айвор Новелло (1893–1951) — валлийский композитор, певец и актер; один из популярнейших британских исполнителей первой половины XX в.

243

Герой пьесы Т. Реттигена (1911–1977) «Мальчик Уинслоу».

244

Кристофер «Бастер» Моттрэм — английский теннисист (р. 1955); действие романа происходит в 1958 г., очевидно, авторская ошибка.

245

Оззи (от англ. Aussie) — австралиец, австралийка.

246

Дэвид Хокни (р. 1937) — английский художник, график и фотограф, значительную часть жизни провел в США.

247

Дункан Грант (1885–1978) — шотландский художник.

248

Энтони Армстронг-Джонс, 1-й граф Сноудон (1930–2017) — британский фотограф и дизайнер, в 1960–1978 гг. супруг принцессы Маргарет, сестры королевы Елизаветы II.

249

Город в графстве Сомерсет.

250

Шекспир У. Сон в летнюю ночь. Акт III. Явление 1 (пер. М. Лозинского).

251

Семейная сага австралийской писательницы Колин Маккалоу (1937–2015).

252

Филлис Дороти Джеймс (1920–2014) — английская писательница, автор детективов.

Content

Хэрриет Эванс
Дикие цветы

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Эпилог

Благодарности

Примечания