Джулия Бойд

Записки из Третьего рейха. Жизнь накануне войны глазами обычных туристов

* * *

Посвящается Маккензи, Харрисону, Белле, Робби, Эди, Себастиану, Мэтью, Зое, Джемиме, Клио и Киту

Вступление

Представьте себе, что сейчас лето 1936 г. и вы проводите свой медовый месяц в Германии. Солнце светит, люди приветливы, и жизнь прекрасна. Вы проехали на машине через Рейнскую область, наслаждаясь видом старинных замков, виноградников, медленно плывущих по Рейну груженых барж, и вот оказались во Франкфурте. Вы только что припарковали свой автомобиль с наклейкой «GB» (Великобритания) и теперь собираетесь осмотреть город, одну из средневековых жемчужин Европы.

Неожиданно перед вами появляется женщина еврейской внешности. У нее обеспокоенный вид, она держит за руку прихрамывающую девочку-подростка. В лице этой отчаявшейся матери вы видите отражение всех ужасов, о которых слышали: преследование евреев, эвтаназия, пытки и тюремные заключения без суда и следствия. Еврейка заметила на вашей машине наклейку «Великобритания» и умоляет вас забрать ее дочь в Англию. Что вы будете делать? Отвернетесь и уйдете? Выразите ей сочувствие, но скажете, что никак не можете помочь? Или попытаетесь вывезти ребенка в безопасное место?

Это история из реальной жизни. Я услышала ее от Алисы – дочери той самой супружеской пары, которая все-таки решилась вывезти еврейскую девочку в Великобританию. Одним жарким летним днем мы вместе с Алисой сидели в тихом кембриджском саду и потягивали лимонад. Она показала мне фотографию, на которой улыбающаяся Грета держала ее, маленькую Алису, на руках. Я попыталась поставить себя на место молодых супругов. Как бы я повела себя, оказавшись в такой ситуации? Вероятнее всего, несмотря на сочувствие попавшей в беду женщине и потрясение, я бы не стала рисковать и перевозить ребенка через границу. Впрочем, достаточно легко представлять свою реакцию, но кто знает, как бы мы действительно поступили? Как бы мы интерпретировали то, что происходило прямо у нас перед глазами?

Эта книга рассказывает о жизни в Германии в период между двумя войнами. Основанная на документальных свидетельствах иностранцев, она передает и эмоциональное, и физическое состояние путешественников, побывавших в Третьем рейхе. Десятки ранее не опубликованных дневников и писем помогают создать новое представление о нацистской Германии. Мы надеемся, что эта книга расширит представления читателей о тех временах или даже бросит им вызов. Люди, которые родились после Второй мировой войны, не могут дистанцироваться от того, что они знают о гитлеровской Германии. Жуткие картины тех лет невозможно выбросить из головы. Но каково было путешествовать по Германии, не зная, что вскоре грянет страшная война? Насколько просто тогда было понять, что на самом деле происходит, в чем суть национал-социализма? Было ли возможно не попасть под влияние нацистской пропаганды, а также предсказать будущий Холокост? Как повлиял на иностранцев опыт, полученный во время путешествий? Изменил ли он их представление о стране или укрепил устоявшееся мнение?

В книге рассматриваются эти и многие другие вопросы. В ней собраны очень разные истории. Своими впечатлениями делятся знаменитости (такие как Дэвид Ллойд Джордж, Чарльз Линдберг, махараджа индийского княжества Патиала, Фрэнсис Бэкон, король Болгарии, Сэмюэл Беккет, норвежский писатель – лауреат Нобелевской премии Гамсун), а также простые люди. Политики, дипломаты, школьники, коммунисты, поэты, журналисты, фашисты, художники, туристы (многие из которых неоднократно возвращались в Германию), китайские студенты, спортсмены-олимпийцы – все они высказывают свое мнение по поводу Третьего рейха. Впечатления и размышления этих людей, конечно, существенно различаются и зачастую противоречат друг другу. Но вместе они создают необыкновенно полную картину жизни в гитлеровской Германии.

Многие люди приезжали в страну по работе, другие просто наслаждались здесь хорошим отдыхом. Были и те, кто безгранично любил культуру Германии, имел немецкие корни или отправлялся в Третий рейх из чистого любопытства. На фоне кризиса демократии и высокого уровня безработицы в других странах путешественники, придерживавшиеся правых взглядов, видели в гитлеровской Германии пример нового образа жизни: некоторые считали, что диктатура – это эффективный способ управления страной.

Вне зависимости от происхождения и политических взглядов все путешественники наслаждались природой Германии. Совсем не обязательно быть нацистом, чтобы восхищаться сельскими пейзажами, бескрайними виноградниками и садами. Великолепно сохранившиеся средневековые города, аккуратные деревеньки, чистые отели, приветливые люди, дешевая и вкусная еда, оперы Вагнера, пенистое пиво в кружках – все это привлекало туристов. Иностранцы приезжали в Германию из года в год, несмотря на то, что в их собственных странах все чаще писали и говорили об ужасах нацизма. Безусловно, то время, в первую очередь, ассоциируется у нас со страшной человеческой трагедией. Однако дневники и письма, в которых путешественники восторгаются очарованием таких городов, как Гамбург, Дрезден, Франкфурт или Мюнхен, свидетельствуют о том, что Германия (да и весь мир в целом) очень многое потеряли из-за Гитлера.

Больше всего туристов приезжало в Третий рейх из Америки и Великобритании. Несмотря на недавнюю войну, многие англичане воспринимали немцев как родственную нацию и считали, что общаться с ними приятнее, чем с французами. Дочь посла США в Германии Марта Додд выразила в одной из своих книг общее мнение: «В отличие от французов немцы не были ворами, они не были эгоистичны, нетерпеливы, холодны или жестоки»[1].

В Великобритании усиливалось беспокойство по поводу Версальского договора: англичане полагали, что его условия слишком тяжелы для Германии, а потому настало время протянуть руку дружбы бывшему врагу. Кроме того, британцы считали, что они могут многому поучиться у немцев. Таким образом, несмотря на то, что все больше людей узнавало о зверствах нацистов, многие британцы продолжали приезжать в Германию по работе или для отдыха.

В 1936 г. американский журналист Уэстбрук Пеглер писал, что британцы имели «иллюзорное и оптимистичное представление» о нацистах. Они верили, что «в душе нацист все-таки остается человеком». Отсюда возникло их толерантное отношение к этим «извергам»: британцы надеялись, что «благосклонность поможет достучаться до человеческого естества нацистов, которые однажды, возможно, будут приручены»[2].

К 1937 г. число туристов из США приблизилось к полумиллиону в год[3]. Желая в полной мере насладиться отдыхом в Европе, подавляющее большинство американцев не хотели отвлекаться на политические проблемы и полностью их игнорировали. В Германии очень радушно относились к иностранным туристам, особенно к британцам и американцам, поэтому те не собирались совать нос в немецкие дела. Кроме того, была еще одна причина, по которой путешественники из США не хотели расспрашивать немцев, в частности, о положении евреев в стране. Любые негативные комментарии на этот счет привели бы к разговорам о жизни чернокожего населения в Штатах. Мало кто хотел распространяться на эту тему[4].

Большинство иностранцев, посетивших Германию в довоенные годы, позже признавались, что тогда не знали истинных планов нацистов. И они не лгали, поскольку в таких туристических зонах, как Бавария или долина Рейна, едва ли можно было увидеть очевидные доказательства преступлений нацистов.

Конечно, туристы на каждом шагу встречали флаги, униформы, марширующие колонны, постоянно слышали приветствие «Хайль Гитлер». Путешественники часто писали, что им омерзительно обилие антисемитской пропаганды. Но, несмотря на неприязнь, многие иностранцы считали, что не должны вмешиваться во внутренние дела страны. Кроме того, некоторые туристы сами придерживались антисемитских взглядов. Большинство игнорировало нападки газет на нацистскую Германию, поскольку все знали о склонности журналистов к преувеличению и любви к сенсациям. Многие также помнили, как в начале Первой мировой войны газеты сообщали о бесчинствах немцев, но эта информация оказалась ложной. Вот что писал ирландский поэт Луис Макнис:

Но это, думали мы тогда, нас совершенно не касается.

Единственное, что нужно путешественнику, – это статус-кво,

Чтобы все проходило гладко, без сучка без задоринки.

Мы просто считали, что в газетах преувеличивают,

Мы видели лишь политическую возню и пустые нападки[5].

Таково было мнение многих туристов. Но что думали люди, которые приезжали в страну по работе или специально для того, чтобы понять и изучить новую Германию? Сразу после прихода нацистов к власти иностранцы даже и не знали, чему верить. Кто такой Гитлер – чудо или чудовище? Хотя некоторые путешественники старались ничего не принимать на веру, со временем все больше людей приезжали в Германию с уже сформированным мнением об этой стране.

Иностранцы отправлялись в нацистскую Германию (точно так же, как и в советскую Россию) для того, чтобы подтвердить свои ожидания. Удивительно, как мало туристов изменило свое мнение о Третьем рейхе после путешествия. Правые увидели трудолюбивых, уверенных в себе людей, которые стряхнули с себя тяжелое и несправедливое бремя Версальского договора и стали защищать Европу от большевизма. Для них Гитлер был не только вдохновляющим лидером, но и скромным человеком, совершенно искренним и стремящимся к миру. Левые считали, что в Германии царит жестокий репрессивный режим, который держится на возмутительной расовой политике, пытках и преследованиях собственных граждан. Оба лагеря сходились во мнении, что обожаемый миллионами Гитлер полностью контролирует страну.

В отдельную группу туристов можно выделить студентов. Складывается ощущение, что даже неприятный режим не был помехой учебе в Германии, ведь погружение в немецкую культуру все еще считалось важной стадией взросления. Трудно, однако, найти объяснение тому, почему в нацистскую Германию вплоть до начала войны отправляли так много юношей и девушек из Великобритании и США.

Родители, которые презирали нацистов и высмеивали их примитивную «культуру», без особых угрызений совести отправляли своих детей в Третий рейх на длительное время. Молодые люди получали незабываемый опыт, правда, не совсем тот, на который рассчитывали их родители. Вернувшись на родину, студенты пытались предупредить своих родственников и друзей о надвигающейся опасности. Но из-за общественного равнодушия или сочувственного отношения к нацистским «достижениям» такие предупреждения часто игнорировались. Приятные воспоминания о пивных на открытом воздухе и баварских девушках в национальном наряде дирндль, а также глубоко укоренившийся страх перед новой войной не давали людям трезво оценить ситуацию и прислушаться к предостережениям.

Страх начала новой войны был, пожалуй, ключевым фактором, определявшим отношение бывших военнослужащих к Третьему рейху. Многие участники Первой мировой верили в то, что Гитлер стремится к миру, нацистская революция со временем успокоится, а политическая борьба вернется в цивилизованное русло. Бывшие военные часто посещали новую Германию, предлагая нацистам свою помощь. Люди, которые прошли Первую мировую войну, не хотели, чтобы их сыновья пережили тот же кошмар, поэтому поддерживали, как им тогда казалось, миролюбивую политику Третьего рейха. Вероятно, бывшим военным импонировало и то, что нацисты установили в стране полный контроль, эффективно манипулируя нацией и устраивая уличные марши.

Бесспорно, иностранцы не оставались равнодушными к впечатляющим факельным шествиям и языческим праздникам, которые стали визитной карточкой новой Германии. Мнения разделились – одни туристы чувствовали отторжение, а другие считали все это выражением вернувшейся к немцам уверенности. Многим казалось, что национал-социализм вытеснил христианство как национальную религию. Расовая теория об арийском превосходстве, подкрепленная идеологией крови и почвы, теперь стала для немцев Библией, а фюрер – спасителем. Большое количество иностранцев (даже тех, которые нисколько не симпатизировали нацистам) испытали сильные эмоции, побывав на партийном съезде в Нюрнберге или увидев факельное шествие. Нацисты умели мастерски управлять эмоциями толпы, и путешественники с удивлением вынуждены были признать, что они тоже не защищены от такого воздействия.

Все иностранцы вне зависимости от цели их визита постоянно сталкивались с нацистской пропагандой. Им говорили о несправедливости Версальского договора, стремлении Гитлера к миру, поразительных достижениях нацистской революции, необходимости расширения страны на восток, защиты границ Германии и возвращения колоний[6].

Пожалуй, главный посыл заключался в том, что американцам и британцам нужно присоединиться к немцам в борьбе против «большевистской/еврейской» угрозы. Иностранцам постоянно напоминали о том, что Германия противостоит «красным ордам», которые готовы с огнем и мечом пронестись по Европе. Многие туристы настолько привыкли к пропаганде, что перестали обращать на нее внимание.

Пытливый путешественник с трудом понимал разницу между национал-социализмом и большевизмом. Иностранцы, конечно, знали, что нацисты и коммунисты были заклятыми врагами, но не видели никакой разницы в их целях и методах. Подавление Гитлером личной свободы граждан, контроль над каждым аспектом общенародной и личной жизни, пытки и показательные судебные процессы, существенное расширение полномочий секретной полиции и возмутительная пропаганда – по крайней мере на первый взгляд все это очень напоминало то, чем прославился Сталин. Нэнси Митфорд писала следующее: «Между коммунистами и нацистами нет никакой разницы. Коммунисты замучают до смерти, если ты не рабочий, а нацисты – за то, что ты не немец. Аристократы предпочитают нацистов, а евреи – большевиков»[7].

Вплоть до 1937 г., когда голоса противников нацизма зазвучали все громче, журналисты и дипломаты героически пытались открыть людям глаза на то, что происходило в Германии. Представители этих профессий путешествовали по всей стране и писали о зверствах нацистов, стараясь привлечь внимание общественности. Но их отчеты серьезно редактировали или сокращали, журналистов и дипломатов также обвиняли в том, что они преувеличивают. Эти люди проработали в Германии несколько лет, несмотря на тяжелые условия. Журналисты постоянно опасались того, что в любую минуту их могут выслать из страны или арестовать по сфабрикованным обвинениям. Их заметки очень сильно отличаются от восторженных описаний туристов, которые ненадолго приезжали в нацистскую Германию и предпочитали верить, что не так страшен черт, как его малюют. Вполне естественно, что люди, которые провели в стране долгое время, воспринимают ее не так, как обычные туристы. Однако в случае с нацистской Германией контраст между этими двумя группами очень сильно бросается в глаза.

Тем, кто родился после Второй мировой войны, легко увидеть проблемы, с которыми сталкивались путешественники в 1930-х гг., в черно-белых красках. Дескать, люди, которые не понимали, что Гитлер и нацисты – это зло, были глупы или сами поддерживали нацистов. В этой книге я не ставлю цель всесторонне исследовать поездки иностранцев в нацистскую Германию. На основе свидетельств десятков путешественников я пытаюсь показать, что было не так-то просто разобраться в происходящем, как нам сейчас кажется. Рассказы этих иностранцев, тревожные, абсурдные, банальные или трагичные, дают новое понимание непростой жизни в Третьем рейхе, его парадоксов и окончательного падения.

1. Открытые раны

«Германия ждет вас» – такая надпись красуется на одной туристической брошюре для американцев. На обложке этой брошюры изображен молодой человек в коротких кожаных штанах («ледерхозен») и в шляпе с пером. Он идет вдоль небольшого оврага. Над ним возвышается готический замок, а на заднем плане виднеются покрытые ослепительным снегом горные вершины. Молодой человек приветливым жестом показывает рукой на вставку в брошюре: стоящий в порту Нью-Йорка морской лайнер и солнце, восходящее за статуей Свободы, которое символизирует новое светлое будущее.

Приглашение отправиться в Германию выглядит очень заманчиво, но больше всего в этой брошюре поражает дата ее выпуска. Отпечатанная всего через несколько месяцев после окончания Первой мировой войны, она стала результатом совместной работы ведущих отелей Германии (среди них «Hotel Bristol» в Берлине и «Englischer Hof» во Франкфурте-на-Майне), которые предприняли смелую попытку возродить туризм. В этом буклете нет никаких упоминаний об ужасах, которые совсем недавно пережила Европа и за которые Германия, по мнению большинства, несла ответственность. Авторы брошюры, однако, не соврали о красоте страны. Поскольку боевые действия проходили за пределами Германии, большая часть немецкой территории не пострадала. В брошюре представлены двадцать городов, и только в описании Эссена («ранее это был центр оружейного производства, а сейчас в городе выпускают гражданскую продукцию») можно увидеть намек на недавнюю войну. Этот буклет во многом был рассчитан на американцев, которые посетили страну до Первой мировой и «хранили в своем сердце радостные воспоминания» о романтической и поэтичной Германии, любили ее кирхи, замки, культурные ценности, Баха, Бетховена и Вагнера.

Одним из таких американцев был двадцатисемилетний Гарри Франк, известный писатель-путешественник[8]. Он вернулся в Германию в апреле 1919 г., всего через пять месяцев после подписания соглашения о перемирии. Франк исследовал неоккупированную территорию Германии к востоку от Рейна. Это путешествие оказалось не самым простым, потому что за красивыми картинками из туристического буклета скрывалась суровая реальность. Миллионы голодных немцев, потерявших на войне своих друзей, наверняка сочли бы брошюру плохой и крайне неуместной шуткой. Франк предвкушал путешествие со всем энтузиазмом здорового молодого человека. А вот обычные немцы, с которыми писатель стремился найти контакт, не ждали ничего хорошего от послевоенной жизни: горе, голод и неуверенность в завтрашнем дне стали их постоянными спутниками.

11 ноября представители образованной за два дня до этого Веймарской республики подписали соглашение о перемирии. Германия находилась на грани распада. Еще до окончания войны в Киле матросы подняли восстание, и началась революция, быстро охватившая всю страну. Солдаты дезертировали с фронта[9], в стране проходили забастовки, которые переросли в гражданскую войну. Шла борьба между сторонниками «Союза Спартака», которые вскоре объединились в Коммунистическую партию Германии[10], и фрайкорами – добровольческими подразделениями, которые состояли из бывших военных, придерживавшихся правых взглядов и боровшихся с большевизмом. Спартакисты во главе с Розой Люксембург и Карлом Либкнехтом имели мало шансов против хорошо дисциплинированных военизированных групп демобилизованных солдат, и к августу 1919 г. их восстание было подавлено, а лидеры убиты. Однако волнения в стране не утихали, и даже те, кто непосредственно не участвовал в противостоянии, столкнулись с ужасными последствиями послвевоенного насилия. Немцы перестали верить руководству страны, боялись коммунизма и голодали из-за продолжавшейся военной блокады. В 1919 г. жизнь в Германии точно не была райской, уныние и отчаянье царили в этой стране[11].

Первым рейхсканцлером Германии после Ноябрьской революции 1918 г. и первым президентом страны стал социал-демократ Фридрих Эберт. Он родился в семье портного и сам по профессии был шорником. Невозможно представить двух более непохожих друг на друга людей, чем Эберт и бывший император Германии, король Пруссии и внук королевы Виктории Вильгельм II. Несмотря на то, что Эберт был простым, грубым человеком, чьим манерам не хватало утонченности, иностранцы очень быстро полюбили его за прямоту. Один британец писал, что «маленькие проницательные глаза Эберта светились добрым и честным юмором»[12]. 10 декабря 1918 г. Эберт стоял у Бранденбургских ворот, приветствуя возвращавшиеся с войны полки королевской прусской гвардии. Лоренц Адлон, основатель известного отеля «Адлон», увидел с балкона, как солдаты сделали равнение направо. Для таких монархистов, как Лоренц, это был грустный момент. Раньше пристальные взгляды солдат устремлялись на одетого в форму блистательного кайзера, который сидел на прекрасной лошади. Теперь солдаты смотрели на приземистую фигуру председателя Совета народных уполномоченных Германии (так тогда официально звучала должность Эберта). Он, одетый в черное пальто и цилиндр, стоял на возвышении и обращался к гвардейцам с такими словами: «Вы вернулись непобежденными»[13]. В ту минуту, должно быть, даже самый преданный монархист обрадовался, услышав речь Эберта.

Убеждение, что немецкая армия осталась непобежденной, глубоко укоренилось в сознании людей. До того как Франк отправился в путешествие, он служил офицером в американском экспедиционном корпусе, штаб-квартира которого располагалась в Кобленце на реке Рейн. По долгу службы Франк проводил интервью с десятками немецких солдат. Все они были уверены в том, что с точки зрения военного престижа они вышли из войны победителями. Солдаты считали, что проиграли войну из-за предательства политиков в Берлине, а также нехватки продовольствия в результате трусливой блокады союзников, которая вынудила Германию сдаться.

Франк неоднократно слышал подобные высказывания не только от солдат, но и от своих родственников, проживавших на севере страны в городе Шверин. «Англия заморила нас голодом и только поэтому победила, – говорили они. – Наши храбрые солдаты на фронте никогда не сдавались. Они бы ни на шаг не отступили, если бы не начался коллапс в самой стране»[14]. Франк писал, что немцы не чувствовали никакой вины. Более того, писатель не помнил, чтобы хотя бы один немец высказал сожаление по поводу случившегося: «Такое ощущение, что все воспринимали войну как что-то естественное и неизбежное, как часть жизни. Подобно игрокам в азартные игры, немцы сожалели лишь о том, что им не повезло и они проиграли»[15].

Франк родился в семье выходцев из Германии и потому принимал близко к сердцу унизительное положение, в котором находились гражданские лица, проживавшие в оккупированной Рейнской области: «Оккупация – это когда орда вооруженных незнакомцев проникает во все уголки и щели твоего города, заходит в твой дом, лезет в твою личную жизнь. Это когда смотрят, что ты там прячешь за трубой в кладовке, это когда ты уступаешь свободную кровать… Это когда ты подчиняешься или, по крайней мере, подчиняешь свои планы правилам, а иногда и прихотям оккупантов»[16].

Немцам не разрешалось путешествовать, писать письма, звонить, телеграфировать и издавать газеты без разрешения американцев. Им также запрещалось пить алкоголь крепче вина и пива и собираться в кафе без письменного согласия. Существовали даже распоряжения, по которым в ночное время владельцы домов должны были держать окна открытыми. Оккупация самым серьезным образом отразилась на жизни гражданского населения, в том числе интимной[17]. Чтобы ни у кого в Кобленце не оставалось сомнений насчет того, кто в городе главный, над крепостью Эренбрайтштайн, которая расположена на восточном берегу Рейна, развевался такой огромный американский флаг, что его было видно за много километров. Это был «самый большой флаг оккупационных сил»[18] – язвительно отмечала жена одного английского полковника – и, пожалуй, самое откровенное свидетельство их триумфа.

В сельской местности дороги заполонили «потоки солдат-янки». На их военных машинах были изображены разрубленные топором немецкие каски. Повсюду одетые в обноски военной формы мальчишки продавали сувениры: пряжки ремней с надписью «Gott mit uns» («С нами Бог») и пикельхельмы – остроконечные шлемы. Молодые мужчины в серых изодранных мундирах грузили на повозки толстые уродливые репы, которые на протяжении почти всей войны были единственным продуктом, спасавшим немцев от голода. По дорогам громыхали автомобили оккупантов, а по Рейну мимо самой известной достопримечательности этих мест – скалы Лорелеи – проплывали корабли, забитые солдатами, которые распевали антинемецкие песни. «Даже сам Бедекер[19], – прокомментировал увиденное Франк, – не ожидал такого наплыва туристов и экскурсантов, как весной 1919 г.»[20].

Другой американский офицер, лейтенант Трумэн Смит, участвовавший во многих операциях Первой мировой войны и так же, как и Франк, служивший затем в Американском экспедиционном корпусе, писал об «удивительной красоте Рейна», но в то же время отмечал, что пейзаж с развалинами замков, поросшими соснами пригорками и виноградниками казался ему «темным и таинственным»[21].

Через несколько недель после подписания перемирия Смит отправил своей жене письмо в Новую Англию (США), в котором были такие строки: «Наверное, тебе интересно узнать все о «гуннах», что они за люди и так далее. Понять их не так-то просто. Сложно сказать, кто они такие»[22]. Вскоре лейтенант назвал немцев «гордыми сфинксами», наблюдая, как быстро они снова принялись трудиться, несмотря на отсутствие подходящих условий. Смит также отметил, что, хотя немцы, судя по всему, полностью смирились с американской оккупацией, они с большим цинизмом относятся к собственной молодой республике, а также живут в «смертельном страхе перед большевизмом»[23].

Лейтенант наверняка бы согласился с наблюдением другого американца, чье имя осталось неизвестным. Путешественник писал, что «чем дольше живешь в Германии, тем больше удивляешься простоте (иногда наивной, а иногда раздражающе глупой) и дружелюбию людей». Этого американца поражала неожиданная человеческая теплота, которую он почувствовал в немцах. Одна женщина, которая жила в британском секторе оккупации в Кельне, помогла ему понять происходящее:

«До прихода англичан мы голодали. Сейчас в обращении появились деньги, а в магазинах есть продукты и даже «молочка» из Англии, Франции и Скандинавии. Многие из английских солдат и офицеров относятся к нам дружелюбно. Я сама вышла замуж за британца. У меня дома расквартировали двух британских офицеров, однажды они пригласили своих сослуживцев, и я сделала пунш. Один из гостей попробовал его и сказал, что не уедет из Кельна до тех пор, пока я не соглашусь выйти за него замуж. Вот и все»[24].

В американском секторе оккупации с гораздо большей строгостью, нежели в британском, следили за общением с немцами и запрещали братание. Однако насаждать эти жесткие правила в реальности было довольно сложно, так как многие американские солдаты имели немецкие корни. К началу войны в США проживало около восьми миллионов американцев, родители или бабушки и дедушки которых были выходцами из Германии. Эти солдаты воевали с немецким государством, но тепло относились к населению Германии. Да и разве могли они вести себя иначе, когда немки стирали их одежду и пекли им печенье, словно родные матери? А что касается девушек, как точно подметил Смит, «обычному солдату совершенно все равно, как ее величать: фройляйн или мадемуазель. Он просто хочет вскружить ей голову и потом вернуться домой»[25].

Между победителями и побежденными сложились сложные отношения, которыми восхищалась Виолетта Маркхам, убежденная сторонница либерализма и внучка архитектора и садовника сэра Джозефа Пакстона. В июле 1919 г. она вместе с мужем-полковником прибыла в расположение британских войск в Кельне. Ее поразили «вежливость и хорошее отношение немцев», среди которых англичане жили, словно завоеватели. Маркхам спрашивала себя: «Как могут эти люди, по крайней мере внешне, не проявлять никакого недовольства теми, кто их победил?»[26] Женщина также не могла понять, почему многие «фрицы» приходили на различные военные мероприятия англичан на площадь Домплац, где «с мрачным и непокорным видом» возвышался собор, тонувший в море камуфляжа. «Разве можно себе представить, – писала она, – чтобы на военный парад немецких войск около Букингемского дворца пришли толпы жителей Лондона?» Холодным ноябрьским днем 1919 г., в первую годовщину подписания перемирия, Маркхам наблюдала, как на ступеньки собора поднялись горнисты и в тишине, «нарушаемой лишь стонами ветра», прозвучал сигнал отбоя[27].

Маркхам и ее муж жили в доме со всеми удобствами (в нем, как и во многих других домах Кельна, имелось центральное отопление). Постепенно их отношения с хозяйкой становились все более дружескими, а с прислугой, напротив, не складывались. «Кухарка Гертруда сама респектабельность и ходячая добродетель, – писала Маркхам. – Но при этом люто ненавидит англичан и часто спорит с солдатскими слугами»[28]. Вполне возможно, что такое отношение к британцам, как у Гертруды, было гораздо более распространенно среди немцев, чем Маркхам готова была признать. Писательница Винифред Холтби ничуть не сомневалась в этом. В письме своей подруге Вере Бриттен она призналась, что Кельн произвел на нее «душераздирающее впечатление»:

«По всему городу маршируют веселые, дружелюбные и безответственные британские солдаты. Их столовые расположены в лучших отелях и в прекрасном здании у Рейна. На дверях этих заведений висят объявления «Немцам вход воспрещен». Питаются солдаты за счет налогов, которые платят жители Германии. Под ярко освещенными окнами этих столовых собираются немецкие дети и смотрят, как солдаты пожирают бифштексы. Я никогда не видела ничего более вульгарного»[29].

* * *

Вскоре после окончания войны многие военнослужащие вроде Франка и Смита осознали, что предпочитают Германию Франции. Помимо того, что в Германии города были чище, люди исполнительнее, а водопроводная система работала лучше, радовали солдат и более низкие цены. По словам Смита, в Германии не складывалось ощущение, что «тебя грабят»[30]. Вот что лейтенант писал в марте 1919 г. своей свекрови:

«Мне кажется, большинство американских солдат покидает Францию с чувством ненависти и презрения. Им не нравится отношение французов к деньгам, и они почти все время чувствовали себя во Франции некомфортно. Американцы видят, что их постоянно обманывают. То, что во Франции стоят разрушенные церкви и города, мгновенно забывается, когда француз пытается содрать с тебя 15 франков за носовой платок. При этом в Германии американцам не приходится переплачивать, даже когда военный контроль ослаблен»[31].

Учитывая то, что Франция сильно пострадала из-за Германии, это любопытное, однако далеко не единственное заявление такого толка. Антифранцузские настроения прослеживаются в записях многих путешественников самых разных социальных слоев и политических взглядов.

В письмах Смита отражено восхищение офицера немецкой эффективностью: «Здесь очень мало очарования Старого света. Такое ощущение, что немцы – энергичная и суровая нация, когда-то высокомерная и властная, а теперь сбитая с толку и пытающаяся справиться с анархией»[32]. Германия, возможно, разбита поражением, продолжал Смит, «но у страны есть энергия и жизненные силы»[33]. Бесспорно, эти наблюдения были верны в отношении оккупированной союзниками Рейнской области, но в остальной части Германии люди жили не так благополучно, в чем убедился Гарри Франк.

Его томила служба в рядах американского экспедиционного корпуса, и он очень хотел сбросить военную форму и попутешествовать по стране самостоятельно. После того, как Франк получил соответствующее разрешение, выяснилось, что въехать на неоккупированную часть территории Германии не так-то просто. Благодаря счастливому стечению обстоятельств и собственной хитрости Франк прибыл в Берлин на поезде из Голландии. Одетый в плохо сидящий на нем голландский костюм, он стоял на перроне Анхальтского вокзала. Франку не терпелось начать исследовать город. Вид Анхальтского вокзала с арками, напоминавшими об архитектуре соборов, и парящими сводами впечатлил писателя. Он почувствовал мощь и непоколебимость великого города.

Последний раз Франк посещал Берлин десять лет назад. Ему показалось, что столица Германии мало изменилась за время его отсутствия. Конечно, здание Рейхстага предстало перед ним «безмолвным и холодным», а дворцы кайзера выглядели как «заброшенные склады», но массивные статуи представителей династии Гогенцоллернов все так же стояли вдоль Аллеи Победы в парке Тиргартен. В магазинах продавали все необходимое, жители были хорошо одеты, а увеселительные заведения не знали отбоя от клиентов[34].

Франк оказался далеко не единственным путешественником, которого поразил этот внешний лоск. Однако на самом деле благополучие было мнимым. Министр обороны Веймарской республики Густав Носке (работавший в свое время мясником) объяснял подполковнику Уильяму Стюарту Родди, что внешнее процветание обманчиво, как «обманчив румянец пациента, который на самом деле умирает от чахотки»[35].

Военное министерство Великобритании отправило Стюарта Родди в Берлин, чтобы определить состояние, в котором находилась Германия. Родди свободно говорил по-немецки (он учился в Саксонии), любил немцев и их культуру и поэтому оказался идеальным человеком для выполнения поставленного задания. «Мы исследовали все стороны жизни для того, чтобы составить многоплановую непредвзятую картину происходящего, – писал он. – Везде к нам относились вежливо и с пониманием».

Стюарт Родди провел в Германии семь лет, выполняя различные поручения британского Военного министерства. Вот как он отзывался об этом времени: «Любопытный факт: несмотря на род моей деятельности и то, что немцы имели полное право презирать и ненавидеть меня, я не припомню ни одного случая, когда со мной обошлись грубо или оскорбительно. Сложности действительно были. Случалось, что люди пытались препятствовать выполнению моей работы. Я сталкивался с глупостью. Но никогда – с раболепием или невежливостью»[36].

Франка тоже удивило, насколько толерантно жители Берлина относились к оккупантам. Солдаты союзных войск могли свободно гулять по городу и не волноваться за свою безопасность. «Американцы чувствовали себя на Унтер-ден-Линден так же спокойно, как если бы они прогуливались по главной улице в Де-Мойне», – писал Франк.

Тем не менее уже тогда начали набирать силу антикоммунистические и антисемитские настроения, которые стали определяющими факторами внутренней политики Германии в межвоенные годы. Повсеместно на стенах были расклеены яркие кричащие плакаты, предупреждавшие об ужасах, которые принесет с собой большевизм. Плакаты призывали добровольцев и фонды «остановить угрозу, которая уже стучится в восточные ворота Отечества».

Жители Берлина прекрасно помнили кровавое восстание спартаковцев, поэтому подобные призывы находили отклик в их сердцах. Стюарт Родди прибыл на Потсдамский вокзал Берлина в самый разгар этого события: «Выйдя на перрон, я услышал звуки пулеметных очередей, раздававшиеся где-то совсем поблизости, и даже засомневался на мгновение, стоило ли мне покидать вагон»[37]. Водитель такси сообщил Родди, что стрелявший с Брандербургских ворот человек был «одним из ирландцев Роджера Кейсмента»[38], который приехал в Берлин, чтобы сражаться против Красной Армии[39].

После того, как в мае 1919 г. стали известны условия Версальского договора, Франк заметил, что тексты плакатов стали еще больше наполнены злобой и яростью:

Пятьдесят месяцев мы, не жалея себя, храбро воевали на фронте, и нашу армию никто не смог победить. Сейчас мы вернулись домой, бесчестно преданные дезертирами и бунтовщиками. Мы надеялись на то, что Германия стала свободной и страной управляет выбранное народом правительство. А что же нам предложили на самом деле?

ОТКРОЙТЕ ГЛАЗА!

ТОВАРИЩИ, ВЫ ЖЕ ЗНАЕТЕ, КТО СОСЕТ НАШУ КРОВЬ!

ТОВАРИЩИ, КТО ПОШЕЛ НА ФРОНТ ДОБРОВОЛЬЦЕМ?

КТО МЕСИЛ ГРЯЗЬ В ОКОПАХ? МЫ!

КТО ПОЛУЧАЛ РАЗРЕШЕНИЕ НЕСТИ ВОЕННУЮ СЛУЖБУ ДОМА?

ЕВРЕИ!

КТО ОТСИЖИВАЛСЯ В УЮТНЫХ КАБИНЕТАХ И СТОЛОВЫХ?

КАКИЕ ВРАЧИ СПАСАЛИ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ СВОЕЙ НАЦИОНАЛЬНОСТИ ОТ ОКОПОВ?

КТО ВСЕГДА ПРИЗНАВАЛ НАС ГОДНЫМИ К СЛУЖБЕ, ХОТЯ НА НАС УЖЕ НЕ БЫЛО ЖИВОГО МЕСТА?

Товарищи, мы, как свободные люди, желаем, чтобы нами управляли представители нашей расы! Национальное собрание должно провести в правительство людей НАШЕЙ крови и НАШЕГО мировоззрения!

ГЕРМАНИЯ ДЛЯ НЕМЦЕВ!

Помимо плакатов, которые встречались на каждом шагу, Франк также обратил внимание на объявления в газетах, свидетельствовавшие о том, что в стране процветала бартерная экономика: «Меняю яловые сапоги на таксу с хорошей родословной» или «Меняю четыре классических мужских рубашки на блузу и джемпер для рабочего»[40].

Очень быстро Франк и Стюарт Робби поняли, что на самом деле жителей Берлина в 1919 г. волновало только одно – продукты питания. Практически любой разговор немцев, за исключением спекулянтов и очень богатых людей, быстро переходил на эту тему. Немцы голодали по всей Германии, но наиболее плачевной была ситуация в Берлине. Несмотря на обилие плакатов, предостерегавших немцев от переезда в Берлин, власти не могли остановить бесконечный поток людей, которые искали работу.

До официального подписания Версальского договора союзники продолжали блокаду Германии, начавшуюся еще в 1914 г. Такое поведение победителей вызывало непонимание и чувство злобы у немцев.

Когда Франк пересекал голландско-немецкую границу, он стал свидетелем того, как голландские таможенники искали у немцев спрятанные продукты. У одной бедной женщины они конфисковали весьма скромный обед. Эта женщина сидела, сгорбившись, в углу вагона и тихо плакала, а двое мужчин, как только поезд пересек немецкую границу, спокойно достали продуктовую контрабанду. Один из них вынул из штанины батон колбасы, а другой вытащил небольшую коробочку, в которой лежали тонко нарезанные пластинки мыла размером не больше визитной карточки. «Владелец мыла начал предлагать несколько пластинок своему соседу, который отказывался, утверждая, что не может принять такой щедрый дар. Владелец мыла, однако, настоял на своем. Его сосед низко поклонился и в знак благодарности два раза приподнял шляпу, после чего аккуратно убрал драгоценные, тонкие пластинки мыла в свои бумаги»[41].

Иностранцы легко узнавали жителей Берлина по выступающим скулам, желтоватому цвету лица и свободной одежде. Голодали не только бедняки, но и представители среднего класса. Стюарт Робби писал, что рыночные площади превратились в общественные кухни, где ежедневно кормили тысячи людей из всех слоев общества: «Голод уравнивает всех. Старьевщик стоит бок о бок с профессором. Какое необычное зрелище: оба жалкие, истощенные, несчастные и дрожащие»[42].

Жители Берлина больше не говорили друг другу: «Что ж ты так похудел!» Франк заметил, что среди школьников ему не встретилось хотя бы «парочки розовощеких ребят. Румяными были только те дети, которые недавно приехали из сельской местности. Их лица светились, словно полная луна, в окружении серого тумана мертвенно-бледных лиц других ребят». Продуктовый вопрос стоял настолько остро, что в театрах перестали показывать сцены, связанные с приемом пищи. Люди опасались, что в противном случае «любая, даже самая смешная комедия превратится в мелодраму и вызовет у зрителя слезы»[43].

Франку совсем не понравился пахнувший плесенью «военный» хлеб, «состоявший наполовину из грязи, наполовину из опилок. Он был тяжелее и чернее кирпича-сырца». «Тем не менее, начиная с 1915 г., немецкий народ питался почти исключительно этой адской субстанцией. Неудивительно, что в конце концов им это надоело!»[44] – размышлял писатель.

Вкус такого хлеба не улучшало ни желе из репы, ни заменитель джема. Поскольку в пище содержалось крайне мало полезных для организма веществ, люди слабели и производительность их труда снижалась. Впрочем, практически все товары от веревки до резины, от рубашек до мыла превратились лишь в жалкое подобие реальных вещей. Магазины были наполнены подделками, порой гениальными, но чаще всего бесполезными. Газеты писали, что Германия стала нацией суррогата.

Но помощь была не за горами. В пасхальное воскресенье 1919 г. в Берлин пропустили два грузовика, которые везли неслыханные богатства – одеяла, говядину, сгущенное молоко, какао, подгузники и ночные рубашки. К каждой посылке прилагалась записка со словами: «Подарок любви голодным детям и их бедным матерям от Общества друзей из Англии, а также их сторонников»[45].

Через три месяца, 5 июля, в Берлин прибыли четыре «довольно растерянных» английских квакера (двое мужчин и две женщины). Их никто не ждал, и им некуда было идти. Квакеры стояли на платформе у Анхальтского вокзала и не осмеливались подходить к людям, поскольку боялись привлечь к себе слишком много внимания[46]. Но пути Господни неисповедимы, и в тот вечер англичане оказались в роскошном особняке бывшего немецкого посла в Лондоне князя Лихновского.

Самой известной из четверки квакеров была Джоан Фрай. Ее брат Роджер Фрай входил в Блумсберийский кружок[47] и близко общался с княгиней Лихновской. Поэтому квакеры первым делом собрались в одной из роскошных спален княгини. До сорокапятилетнего возраста Джоан никогда не выходила из дома без сопровождения и ни разу не бывала в театре (восемь поколений ее предков по линии отца и матери были квакерами), но она приехала в Германию с благородной целью – смягчить вызванные блокадой союзников страдания немецкого народа и оказать ему поддержку.

Бесспорно, такие иностранцы, как Франк, Смит, Фрай и Родди, отправились в Германию в непростое время. Но им удалось побывать в неоккупированной части страны и получить уникальный опыт. Они увидели гордых и трудолюбивых людей, которые стоически переносили выпавшие на их долю трудности и принимали свою судьбу.

2. Обостряющаяся боль

Квакеры не теряли времени. В течение нескольких дней после приезда они устроили в больнице пикник, на котором угощали берлинцев такими деликатесами, как «сухое молоко «Glaxo» от Красного Креста, куриное жиле от мисс Плейн и виноград от компании «Dorothy Perkins». «Было приятно намазывать на толстый ломтик хлеба с маргарином густой слой патоки», – вспоминал один из коллег Фрай[48]. В Берлин также прибыла более многочисленная делегация американских квакеров и начала программу «Детское питание», которую поддерживал Герберт Гувер. Максимальное количество детей, получавших питание по этой программе, достигало 1,75 миллиона человек.

Фрай с коллегами не стали долго задерживаться в Берлине. 28 июля 1919 г., всего через месяц после подписания Версальского договора, Джоан написала родственникам письмо, в котором рассказывала о поездке в Эссен и Дюссельдорф. Квакеры отправились туда, чтобы разобраться с проблемой нехватки угля. «Мы с удручающей регулярностью сталкиваемся на каждом шагу с дефицитом угля», – сообщала Фрай своим близким. Битком забитые поезда, на которых квакеры путешествовали по стране, часто останавливались и часами не могли тронуться с места, поскольку отсутствовало топливо. «А чего вы ожидали? – спросил Фрай начальник одной станции. – Французы и англичане отняли у нас уголь, мы не можем управлять поездами»[49].

Продолжительные остановки оказались далеко не единственной сложностью поездки. Было практически нечего есть, сиденья в вагонах давно уже лишились плюшевой обивки, которую сняли, чтобы сделать одежду; а окна, оставшиеся без кожаных ремней, плохо закрывались или были сломаны. Но квакеров ничто не могло остановить. Это была первая из множества экспедиций по стране, которые за последующие семь лет Фрай совершила со своими коллегами. Квакеры организовали программу помощи, участвовали в конференциях и призывали всех, кто был готов их слушать, к примирению.

Немногочисленные путешественники, которые, как Джоан Фрай и Гарри Франк, побывали летом 1919 г. на территории к востоку от Рейна, не могли игнорировать невероятное ухудшение условий жизни немцев после подписания Версальского договора. Немцы твердо верили, что проиграли в честном бою, и рассчитывали, что президент Вильсон гарантирует им справедливый мирный договор. Большинство из них было совершенно не готово к унизительным условиям Версаля.

По мирному договору Германия потеряла все свои колонии (наиболее важные из них находились в Африке), промышленные районы страны должны были в течение по крайней мере пятнадцати лет находиться под контролем иностранцев, Германия обязалась выплатить странам Антанты астрономические репарации. Немецкая армия не должна была превышать 100 тысяч человек, а военный флот Германии был полностью уничтожен[50]. Чтобы обеспечить Польше выход к морю, портовый город Данциг (в котором проживало, главным образом, немецкое население) передали полякам[51]. Так на карте появился «польский коридор», отделивший Германию от Восточной Пруссии. Немецкая делегация была вынуждена расписаться в том, что вина за развязывание войны лежала исключительно на Германии. Но больше всего многим немцам не понравилось условие, согласно которому кайзер и тысяча видных государственных деятелей должны были быть переданы союзникам и привлечены к ответственности за военные преступления. Правда, в действительности это условие так и не было выполнено.

Тем летом Франк и Фрай, путешествуя по стране, много общались с простыми немцами. Одна пожилая женщина сказала Джоан, что во время войны она не чувствовала никакой ненависти, а вот условия мирного договора ее возмутили: «К нам относятся, как к изгоям, с которыми не может быть никаких отношений. Это хуже, чем голод и постоянные волнения». Другая женщина отметила, что раньше она с большим удовольствием говорила по-английски, но «теперь сломленные люди не желают слышать этот язык»[52]. По наблюдениям Франка, женщины больше всего были недовольны договором в целом, а старики особенно негодовали по поводу потери колоний: «Лучше заплатить любые деньги, чем терять территорию… Союзники пытаются раздробить нас… они хотят полностью нас уничтожить… мы поверили Вильсону, а он нас предал». Некоторые немцы рисовали будущее в еще более мрачных красках: «Сейчас нам придется с пеленок обучать наших детей ненавидеть, чтобы лет через тридцать, когда придет время…»[53].

Стюарт Родди и Трумэн Смит жили бок о бок с немцами в первые месяцы после подписания мирного соглашения. Они восхищались характером этой нации и испытывали к немцам симпатию. Смит объяснял необыкновенную жестокость условий договора позицией французов: «…невозможно ждать милости от французов. Поэтому нам придется испить до дна эту чашу отчаяния. Я надеялся, что наступит лучшая эпоха, а наш труд, жертвы и расставания с любимыми принесут свои плоды и помогут добиться прочного мира»[54].

Стюарт Родди считал, что союзники допустили серьезную ошибку, растянув ратификацию Версальского договора до января 1920 г.: «Союзники упустили правильный момент для того, чтобы вынести Германии свой вердикт. За это время она успела осудить саму себя и своих бывших руководителей и решила, что худшее, в чем ее могут обвинить, – это непреднамеренное убийство, но ее признали виновной в умышленном убийстве, грабеже и насилии и наказали за это»[55].

Тем не менее среди мрака иногда вспыхивали проблески света. Джоан Фрай вспоминала, как однажды на одном из кукурузных полей Мекленбурга она увидела девять упряжек лошадей: крестьяне вспахивали поле. Солнце садилось, и закат отражался в водах к северу от устья Эльбы. Навсегда Фрай также запомнила вечер, когда ее друг Альбрехт Мендельсон[56] играл на фортепиано произведения своего деда. Но даже в такие минуты женщина не забывала о страданиях голодавших детей с «крохотными дряблыми ручками и ножками и старыми, пепельно-серыми лицами»[57].

Свои приятные воспоминания были и у Виолетты Маркхам и Гарри Франка. Маркхам впечатлила Рейнская область. Англичанка описывала ее как «очаровательный сад» с зелеными полями и желтыми полосами цветущей горчицы. Виолетта наслаждалась разнообразными оттенками зеленого, а также цветами, «благоухающими и светящимися в ярких солнечных лучах»[58].

Франк решил пройти за шесть недель пешком от Мюнхена до Веймара и в первую ночь своего странствия заночевал в деревушке под названием Хоенкаммер. «Не могу представить себе, – писал он, – что могло бы произойти с человеком, который остановился бы у американских фермеров и заявил им, что он немец и только что ушел из армии. Мне кажется, что такой человек не так хорошо провел бы время у этих фермеров, как я в гостинице деревни Хоенкаммер»[59].

На следующее утро стояла прекрасная погода, и Франк отправился в путь «по расстилающимся до самого горизонта ярко-зеленым полям, которые сменялись темно-зелеными – почти черными – хвойными рощами. Широкая светло-серая извилистая дорога петляла и действовала так же успокаивающе, как огромный океанский лайнер, медленно плывущий по поверхности тихо пульсирующего моря. Через каждые несколько миль на горизонте появлялся городок, стоявший прямо на дороге или примостившийся на склоне холма. Это были удивительно чистые селения: от выскобленных деревянных полов до беленых колоколен церквей нигде нельзя было найти ни пятнышка. Бархатистые зеленые луга или плодородные поля окружали каждый городок. На земле усердно, но неспешно работали мужчины и женщины. Сложно было представить, что эти простые и мягкие люди приобрели репутацию самых страшных и диких воинов современной истории»[60].

* * *

28 февраля 1923 г. Виолетта Бонем Картер вместе со своей служанкой села в поезд на вокзале Ливерпуль-стрит в Лондоне и отправилась в Берлин. Виолетта была дочерью Герберта Генри Асквита, премьер-министра Великобритании в 1908–1916 гг. и лидера Либеральной партии. Она решила посетить Германию, чтобы своими глазами увидеть французскую оккупацию Рура, которую считала «опасным сумасшествием».

11 января 60 тысяч французских и бельгийских солдат вошли в Рур. Они хотели обеспечить поставки угля, обещанного им по Версальскому договору: Германия не смогла справиться с этой задачей. Репарации, на которых настаивала Франция, по мнению Виолетты, были политическим безумием[61]. Она считала их несправедливыми с моральной точки зрения (в 1923 г. долг Германии перед союзниками составлял 6,6 миллиарда фунтов стерлингов, что эквивалентно 280 миллиардам по состоянию на 2013 г.). Многие британцы и американцы полагали, что экономический крах Германии приведет к победе коммунистов.

Путешествие до Берлина не было приятным. Переполненные и грязные поезда шли крайне медленно, поскольку в их топках жгли уголь низкого качества. На границе Виолетта поняла, что такое инфляция или, скорее, гиперинфляция. За два фунта ей выдали 200 тысяч марок – «огромные и тяжелые пачки денег», которые она с трудом могла нести. Англичанка заметила трех «типичных, нелепых американцев, которые словно только что вышли из Мюзик-холла». Они обсуждали между собой курс обмена, который назвали большой шуткой: «5 тысяч марок – это же 5 центов». Более благоприятное впечатление на Виолетту произвел торговец рыбой из шотландского порта Абердин, который собирался купить в Германии рыболовное судно и нанять на него немецкую команду. Шотландец объяснил, что у себя на родине не может найти таких хороших рыбаков, как немцы. «Я теперь за Германию, – сказал он. – Да и все мы теперь за Германию»[62].

1 марта в 10.30 вечера Виолетта Бонем Картер прибыла в Берлин после пятнадцати часов пути и сразу же отправилась в британское посольство. Здесь она остановилась по приглашению посла лорда Д’Абернона и его жены Хелен. «Было просто божественно приехать грязной и уставшей в комфортабельное и чистое посольство, – писала Виолетта в своем дневнике. – Дорогой Тайлер открыл мне дверь и сказал, что Хелен уже легла спать после бала, а Эдгар еще бодрствовал. Я так рада была увидеть его в огромной и хорошо обставленной комнате. Бальный зал в посольстве украшен желтой парчой и милыми гобеленами, которые скрывают отвратительную немецкую лепнину»[63]. Британское посольство располагалось рядом с отелем «Адлон» на Вильгельмштрассе. Фасад этого огромного, но ничем непримечательного здания выходил прямо на улицу.

Лорд Д’Абернон стал в октябре 1920 г. первым послом Великобритании в Германии после войны. Высокий и величественный, он выглядел как истинный посол. Работать в Германии было непросто, но лорду Д’Абернону повезло намного больше, чем его коллеге, французскому послу Пьеру де Маржери, который вместе со своими соотечественниками столкнулся с общественным бойкотом после оккупации Рура. Во всем Берлине только ресторан в отеле «Адлон» обслуживал французов и бельгийцев. На входе практически всех заведений города висели таблички с надписью «Французы и бельгийцы нежелательны». По словам Бонем Картер, такое положение вещей очень расстраивало французского посла, который недавно приехал в Берлин и надеялся, что «его обязательно полюбят»[64].

Леди д'Абернон была не только одной из самых известных красавиц своего поколения, но и смелой женщиной: во время войны она работала медсестрой-анестезистом во Франции. Жена британского посла не строила иллюзий насчет их миссии в Берлине: «Чтобы снова установить относительно приятные нормальные отношения, потребуется много сил и доброй воли», – писала она в своем дневнике 29 июля 1920 г. Леди д'Абернон не любила Германию и все немецкое и потому считала, что находится в Берлине из чувства долга, а не ради собственного удовольствия. Англичанка находила в столице Германии мало шарма. Она писала, что в городе «нет узких улочек, перепадов высот, извилистых переулков, неожиданных закоулков, уголков и мест»[65]. Впрочем, ей нравилось смотреть, как зимой в Тиргартене катались на санях, запряженных лошадьми:

«Лошадь всегда увешана маленькими звенящими колокольчиками, а на голове у нее огромный белый плюмаж из конского волоса, похожий на шлем лейб-гвардейца, только намного большего размера. Сани часто красят в красный или ярко-синий цвет, а сидящие в них люди тонут в мехах и выглядят довольно колоритно, словно приехали из Франции XVIII века»[66].

Несмотря на личную неприязнь к Германии, Хелен Д’Абернон оказалась очень проницательным наблюдателем. «Сейчас в Берлине модно демонстрировать свою бедность и подчеркивать жизненные сложности, – писала она после того, как познакомилась с министром иностранных дел Германии и его супругой, – поэтому, чтобы идти в ногу со временем, я оделась в неброское голубоватое платье в пуританском стиле»[67]. Впрочем, первый дипломатический прием в посольстве, который организовала Хелен, нельзя было назвать скромным: леди д'Абернон хотела показать, что Великобритания нисколько не изменилась с довоенных времен. Бальную залу украсили цветами. Гостей обслуживали слуги в ярко-красных ливреях. Двое слуг – Фриц и Ельф, работавшие в посольстве еще до войны, были одеты в треуголки и расшитые золотой нитью камзолы. Они стояли у входа, держа в руках посохи, увенчанные королевским гербом. Извещая о появлении важного гостя, Фриц и Ельф три раза громко ударяли посохами в пол. После этого приема Хелен Д’Абернон писала, что «не обменялась ни с кем и десятком интересных слов, не считая большевика из Украины», политические убеждения которого, по ее словам, «нисколько не мешали ему наслаждаться «старорежимной» вечеринкой»[68].

Хелен не была излишне сентиментальной, в большинстве случаев она оставалась равнодушна к лишениям немецкого народа. Жена британского посла встречалась с Джоан Фрай, которая не произвела на леди д'Абернон большого впечатления: «Мисс Фрай – сама самоотверженность и настоящий энтузиаст. Но ее сострадание распространяется исключительно на немцев. Она избегает разговоров о страданиях и лишениях в Великобритании»[69].

Хелен Д’Абернон имела свое мнение насчет положения дел в Германии. Жена британского посла заявила Виолетте Бонем Картер: «Поверь мне, немцы страдают не так сильно, как утверждают. Здесь нет большой бедности. 95 процентов населения живут в достатке, пять процентов голодают». После посещения самых бедных районов Берлина Виолетта должна была признать, что в оценке леди Д’Абернон есть доля правды. Бонем Картер не заметила ничего, что могло бы сравниться с трущобами Великобритании. Здесь были «широкие улицы, большие дома с окнами такого же размера, как в посольстве»[70].

Виолетта, как и многие другие иностранцы, наблюдавшие жизнь немцев в период инфляции, больше всего переживала за средний класс. В те годы мало кто мог позволить себе обратиться к высококвалифицированным специалистам. Инфляция уничтожила сбережения представителей среднего класса, и многие из них стали нищими. Виолетта знала, что в благоустроенных домах, в которых проживали порядочные семьи, каждый день «происходили ужасные тихие трагедии». Многие врачи, адвокаты и учителя, продав свои последние вещи, принимали яд, чтобы избежать унизительного нищенского существования и голодной смерти[71]. На пике инфляции в ноябре 1923 г. даже Хелен Д’Абернон начали задевать «ужасающие сцены, когда благородные люди прятались за деревьями в Тиргартене и протягивали руки, робко прося подаяния»[72]. Виолетта не могла понять, как при таком обнищании в дорогих магазинах все еще продают меха, драгоценности и цветы. Леди Д’Абернон объяснила, что все это могут купить только спекулянты, которые роскошно живут в лучших отелях столицы. Хелен также отметила, что «женщины этих спекулянтов ходят в меховых шубах с жемчугами и другими драгоценными камнями. Высокие желтые сапоги оттеняют красоту камней, хотя и смотрятся несколько странно»[73].

Коммунист и британский профсоюзный деятель Том Манн быстро заметил спекулянтов, когда весной 1924 года приехал в Берлин на партийную конференцию. Манн писал, что спекулянты «выглядят и ведут себя как типичные буржуа, словно у них тонны наличных денег: плотно обедают, курят толстые сигары». Впрочем, коммуниста больше волновали разногласия между «молодыми бунтарями» и «старыми реакционными профсоюзными деятелями». Он писал жене, что Коммунистическая партия рассчитывает на следующих выборах увеличить количество своих мандатов в Рейхстаге с пятнадцати до пятидесяти. Манну не очень понравилась общая политическая ситуация в Германии: «Здесь такой беспорядок, по крайней мере 15 политических партий или отделений выдвигают своих кандидатов». Гораздо более приятные впечатления англичанин получил, услышав оперу «Нюрнбергские мейстерзингеры». «Иногда мне казалось, – делился впечатлениями Манн, – что старый башмачник излишне многословен, но в целом постановка замечательная… на огромной сцене было 250 человек в богатых одеждах и множество знамен. При этом артисты не толпились. Хор пел грандиозно»[74].

Манн был не единственным иностранцем, который обратил внимание на то, как много для немцев значила музыка. Виолетта Бонем Картер писала: «В такие времена музыка для них – это самый прекрасный и самый мощный способ самовыражения. Невозможно представить себе, чтобы перед началом какой-нибудь политической демонстрации в Англии прозвучал долгий струнный квартет»[75].

Виолетта посетила одно такое политическое мероприятие. Вернувшись в посольство, она обнаружила, что леди Д’Абернон «самоотверженно развлекает тридцать англичанок, которые вышли замуж за немцев». Бонем Картер отметила, что у них был жалкий вид. Не все женщины обрели счастье в браке: так, одна англичанка жила с мужем, который целый год с ней не разговаривал. Настроение гостий улучшилось, когда «полковник Родди спел, аккомпанируя себе на фортепиано, после чего все пили чай»[76]. В тот вечер во время званого ужина Виолетта сидела рядом со вторым президентом Германии фельдмаршалом Паулем фон Гинденбургом. Он не произвел на нее большого впечатления: «Я сидела между Гинденбургом, который оказался низкорослым и малоприятным человеком, и каким-то неприметным итальянцем»[77].

* * *

В 1920 г. Стюарта Родди перевели в военную комиссию союзников по контролю над разоружением Германии со штаб-квартирой в отеле «Адлон». Судя по мемуарам полковника, он потратил столько же времени на утешение опечаленных родственников бывшего кайзера, сколько на поиск незаконного оружия.

Родди был похож на британского красавца-поэта Руперта Брука и умел проявлять сочувствие людям. Этот бывший учитель музыки из Инвернесса осторожно лавировал между членами семьи Вильгельма II, выслушивал их горести, давал им советы, оказывал поддержку, обращаясь за помощью к вышестоящим начальникам. Его книга «Патруль мира» напичкана известными фамилиями, как энциклопедия о знаменитостях «Кто есть кто». Кроме родственников бывшего кайзера Родди общался с видными военными и политическими деятелями, членами королевских семей других европейских стран, британскими аристократами. В общем, вездесущий полковник был на «ты» с представителями высшего света.

Летом 1919 г. Родди посетил принцессу Маргариту Прусскую, младшую сестру бывшего кайзера и внучку королевы Виктории. Хотя принцесса и ее муж принц Фридрих Карл Гессен-Кассельский все еще жили недалеко от Франкфурта в огромном замке Фридрихсхоф (Маргарита унаследовала его от матери), в семье царили горе и нищета. Война унесла жизни двух сыновей супружеской пары, земли принцессы и ее мужа были конфискованы[78]. Они ничего не получали от государства, а их собственные сбережения обесценились из-за инфляции. Стюарт Родди описывал, как стоял в зале, а по широкой лестнице к нему медленно спускалась Маргарита: «В длинном строгом черном платье с небольшим белым воротничком и манжетами она была олицетворением самой грусти»[79].

Спустя несколько лет Фридрихсхоф посетила Джоана Фрай со своими квакерами: «Мы собрали смелость в кулак и вошли в замок. Мы лишь немного подождали, прежде чем нас провели в изысканную гостиную, окна которой выходили на прекрасный газон. Через пару минут к нам из соседней комнаты вышли принцесса с мужем, члены семьи бывшего кайзера, и заговорили с нами очень дружелюбно и просто. Мы стояли, потому что было такое ощущение, что хозяева не хотят, чтобы мы оставались надолго. Мэрион говорила, что заметила в соседней комнате, из которой они вышли, накрытый обеденный стол…»[80].

Из переписки принцессы Маргариты становится ясно, насколько ее семья была ограничена в средствах. «Огромное спасибо за письма, а также сеточки для волос, – писала она леди Коркран[81] в 1924 г. – Два фунта – действительно слишком дешево за столы, поэтому не будем их продавать и подождем более выгодного предложения. Ты пришлешь мне чек за тот белый? Я очень благодарна тебе за твою помощь, хотя, конечно, хотелось бы продать дороже»[82]. Несмотря на финансовые трудности, принцесса Маргарита, судя по всему, не совсем потеряла интерес к тому, что происходило в мире. К одному из ее писем прикреплено рекламное объявление, вырезанное из газеты: «Завейте свои волосы за десять минут. Без нагрева и электричества. Просто наденьте на волосы бигуди от компании «West Electric». На этом объявлении сестра бывшего кайзера написала: «Ты думаешь, это правда? Ты бы посоветовала попробовать эти бигуди? Наверняка реклама преувеличивает»[83].

Во время посещения замка Фридрихсхоф Стюарт Родди был неприятно поражен, увидев «вокруг массу чернокожих военных». Франция разместила в Германии большое количество своих колониальных войск, что вызвало недовольство не только самих немцев. В те времена процветал расизм, и многие англичане усмотрели в действиях Франции желание еще раз унизить Германию. Джоан Фрай отметила, что возмущение немцев с каждым днем становилось все сильнее: им приходилось строить дополнительные дома для сирот, так как «появилось много ненужных родителям темнокожих младенцев, которых не хотели брать в дома для белых детей»[84]. С шокирующей откровенностью американка Дороти Детцер так описала свои впечатления от французских военнослужащих:

«Я прибыла в Майнц приблизительно в четыре часа дня третьего сентября. Когда я вышла из поезда, мне чуть было не стало дурно от того, что я увидела. Все мы многое слышали о французской оккупационной зоне, и я представляла, что солдаты будут похожи на наших южных негров. Но я увидела настоящих дикарей. Я больше года жила на Филиппинах, поэтому сперва подумала, что снова оказалась там, с тем лишь отличием, что теперь туземцы были в форме, а не в набедренных повязках, то есть своем национальном «костюме». К этим людям я, главным образом, испытываю чувство сострадания. Я не понимаю, что можно ждать от неполноценных солдат».

Детцер также пришла в ужас от факельной процессии в Висбадене, во время которой солдаты-африканцы несли плакаты с карикатурами на «головы гуннов». Стоявший рядом с Детцер француз объяснил ей, что подобные шествия устраивают часто, чтобы напомнить немцам, кто выиграл войну. «Никогда не забуду, – писала американка, – выражения лиц молчаливых немцев, которые смотрели этот парад»[85].

Одним особенно холодным зимним днем 1923 г. молодой офицер Жак Бенуа-Мешан, служивший во французском экспедиционном корпусе, увидел в Дюссельдорфе взвод марокканских стрелков с «обожженными африканским солнцем лицами». Подобно Дороти Детцер он также испытал отвращение. «Что они делают здесь, в этой грязи и в этом тумане?» – думал Бенуа-Мешан[86].

Судя по воспоминаниям этого офицера, жизнь французов-оккупантов была не намного лучше, чем у немцев. Сразу после того, как Бенуа-Мешан прибыл на место службы, старший офицер объяснил ему, что французы и немцы в общем-то находятся в состоянии войны. Немцы часто перерезали французам провода, отчего те оставались без связи. Французам не рекомендовалось разгуливать по городу в одиночестве. Немецкие рабочие, поддерживаемые правительством, решили бросить вызов оккупантам единственным доступным для них способом: они начали оказывать французам пассивное сопротивление. Оно, правда, иногда становилось активным.

1 февраля 1923 г. Жак Бенуа-Мешан зарегистрировал 1083 акта саботажа. Он описал мрачную обстановку во французском секторе оккупации. В целях безопасности офицер сопровождал двадцать французских инженеров на фабрику Круппа в Эссене: «Снова идет снег. Над нами возвышаются краны, столбы и гигантские дымовые трубы. Четыре огромные плавильные печи. Их массивные профили точно вырезаны на апокалиптическом небе. Печи мертвы. Их трупы бросили»[87].

* * *

Как бы путешественники ни объясняли сложившуюся ситуацию, многих из них (по крайней мере, людей из англоязычных стран) тронула судьба жителей Германии. Немцы из самых разных слоев населения рассказывали иностранцам, как их предали – сначала кайзер, политики и генералы, а потом президент Вильсон. Из-за Версальского договора они потеряли колонии, уголь, здоровье, благосостояние и, самое главное, – самоуважение. Немецкая марка ничего не стоила, а огромные репарации невозможно было выплатить, потому что союзники отняли у Германии ее природные ресурсы[88]. Немцы не понимали, почему Англия потакает Франции, чьи жестокие солдаты[89] из ее заморских территорий чинили насилие и убивали[90]. Как немцы могли объяснить все это своим голодным, рахитичным детям, которые благодаря так называемому «мирному» договору должны были теперь жить под властью главных врагов нации?

Путешественники видели, что жизнь в некоторых деревнях постепенно налаживалась, поскольку немцы были все так же трудолюбивы, дисциплинированы и бережливы. Но все же большинство иностранцев вернулось домой с ощущением того, что Германия страдает. Слишком много немцев жило в голоде, холоде и без какой-либо надежды на будущее.

15 ноября 1922 г. капитан Трумэн Смит прибыл в Мюнхен – город, в котором по-прежнему не утихали гражданские беспорядки и плелись политические интриги. Смит занимал в то время должность помощника военного атташе посольства США в Германии. Он отправился в столицу Баварии, чтобы составить отчет о деятельности национал-социалистов. Эта партия не играла большой роли в политической жизни страны, но американский посол хотел получить о ней более подробную информацию. Смита попросили познакомиться с людьми из окружения Гитлера и по возможности встретиться с ним самим, чтобы оценить способности и потенциал главы НСДАП. Через три дня после прибытия в Мюнхен Смит записал в своем дневнике: «Ура! Меня пригласили пойти с Альфредом Розенбергом на парад «сотен», который Гитлер будет принимать на улице Корнелиуса».

Парад впечатлил помощника военного атташе: «Удивительное зрелище. Двенадцать сотен самых отпетых головорезов, которых я когда-либо видел в своей жизни, прошли перед Гитлером чеканным шагом со старым государственным флагом и повязками со свастикой… Гитлер выкрикивал антисемитские лозунги. Публика ликовала. Я никогда не видел ничего подобного»[91].

Через несколько дней Смита представили Гитлеру, который согласился встретиться с американцем в следующий понедельник. 20 ноября Трумэн Смит поднялся на третий этаж дома № 42 на улице Георгенштрассе. Американец писал, что комната, в которой он разговаривал с Гитлером, напомнила ему «спальню в обветшавшем нью-йоркском доме, мрачном и крайне неуютном»[92]. Вспоминая эту встречу спустя много лет, Смит сожалел, что сосредоточился на вопросах о политических целях, а не на личности и особенностях характера фюрера.

Через несколько месяцев после этих событий командир Жака Бенуа-Мешана спросил своего подчиненного, не знает ли тот что-нибудь о политической партии, недавно созданной в Мюнхене неким Алоисом[93] Гитлером. Запрос о национал-социалистах поступил от Военного министерства Франции. В этом запросе, в частности, отмечалось, что Гитлер выступает перед фанатиками, проклиная всех и вся, включая Францию. Жак Бенуа-Мешан никогда раньше ничего не слышал о Гитлере и его партии, поэтому предложил начальству проконсультироваться с англичанами.

Ответ британцев пришел через два дня. Они не видели поводов для беспокойства, поскольку считали, что Национал-социалистическая партия исчезнет так же быстро, как и появилась. Она состоит из баварских сепаратистов, которые не имеют никакого веса и никакого влияния в других регионах страны. Возможно, этого Гитлера стоит поддерживать, потому что он стремится к независимости Баварии[94], что может привести к восстановлению виттельсбахской монархии и даже к развалу рейха. «Кстати, – было написано в конце сообщения, – Гитлера зовут Адольф, а не Алоис»[95].

10 ноября 1923 г., почти ровно через год после встречи Смита и Гитлера, леди Д’Абернон написала в своем дневнике, что ее мужа среди ночи разбудил звонок одного из высокопоставленных немецких дипломатов, который хотел спросить у посла совета насчет путча в Мюнхене. Главным инициатором неудавшегося переворота, по словам леди Д’Абернон, был «человек низкого происхождения»[96] по имени Адольф Гитлер.

3. Секс и солнце

Веймарская республика находилась в кризисном состоянии. Пассивное сопротивление немецких рабочих в Руре помогло жителям Германии справиться с чувством унижения. Но правительство было вынуждено печатать деньги, чтобы платить бастовавшим рабочим, и это привело к гиперинфляции[97]. Финансовый советник британского посольства Хорас Финлейсон каждый день записывал курс обмена. 15 августа 1923 г. за английский фунт давали 12 369 000 марок. 9 ноября 1923 г. (в день неудавшегося путча в Мюнхене) 2,8 миллиарда, а еще через пять недель – заоблачные 18 миллиардов[98]. Швейцарец Нума Тетаз, изучавший в Мюнхене инженерное дело, пережил этот финансовый кризис:

«Практически все занимаются перепродажей. То, что сегодня можно купить за миллион, завтра можно продать за миллиард. Главное – найти человека, который думает чуть медленней, чем ты сам. Все прекрасно понимают, что долго так продолжаться не может, но никто не знает, что делать. Словно плывешь в грязном потоке. Все живут в страхе, но ничего не меняется. Мы в нашей группе мало говорим о политике. Только на следующий день я узнал, что, оказывается, был путч»[99].

Так называемый «Пивной путч» прошел в Мюнхене 8–9 ноября 1923 г. Гитлер, генерал Людендорф, другие видные нацисты отправились в центр города вместе с двумя тысячами сторонников партии, намереваясь сначала захватить власть в Баварии, а потом свергнуть правительство в Берлине. Против путчистов выступила вооруженная полиция, которая убила шестнадцать бунтовщиков. Спустя два дня Гитлера арестовали и обвинили в государственной измене. Хотя путч потерпел неудачу, судебный процесс над Гитлером привлек внимание прессы и широкой общественности. Глава НСДАП получил возможность рассказать о своих взглядах всему немецкому народу. Гитлера приговорили к пяти годам заключения, но на самом деле он отсидел в тюрьме[100] только девять месяцев. Нацистский лидер отбывал наказание в очень мягких условиях: Гитлера поместили в комфортабельную камеру, к нему допускали посетителей, и он имел достаточно бумаги для того, чтобы написать автобиографическую книгу «Моя борьба».

Кроме путча Гитлера и гиперинфляции правительство, раздираемое внутренними разногласиями, столкнулось с другими проблемами: сепаратистами в Рейнской области, восстанием коммунистов в Саксонии, неблагонадежностью армии. Многие считали, что Германия распадется на части. Внутриполитический кризис притягивал некоторых туристов, но большинству путешественников не нравилось то, что происходило в Германии. Семнадцатилетняя американка Дороти Боген так отозвалась о своей поездке в эту страну: «Видела массу британских солдат – обалденное зрелище! Ура, ура, ура! В Бонне много французов, впервые попробовала шоколадные конфеты с ликером. Прокатилась на поезде Кельн – Берлин – долгое путешествие, но хорошо кормили. Увидела единственного немецкого солдата в Германии, он выглядел скучающим, но отнюдь не бедным или потрепанным, о нет! Добралась до Берлина. Хороший отель, но тупые официанты, просто безнадежный случай. Никогда больше в Берлин не приеду. И в Германию, клянусь, никогда не приеду. Jamais, jamais![101] У меня от них мурашки!»[102]

В 1926 г., к тому времени как Джоан Фрай и Стюарт Родди уехали из Германии, ситуация в стране изменилась. Бизнесмен Джоэл Кэдбури в одной из своих статей для квакерского издания «The Friend» задался вопросом, почему квакеры все еще помогают немцам. Кэдбури видел, как те пили в швейцарском Арозе массу шампанского и покупали в Париже дорогие автомобили, нижнее белье и мебель. То, что Германия встала с колен, было очевидно не только иностранцам, но и самим немцам. Кэдбури отмечал, что Гамбург развивается, как никогда ранее, – строят каналы, электростанции и порты[103].

Больше всех в восстановление Германии верил величайший государственный деятель Веймарской республики Густав Штреземан. Он занимал пост канцлера с августа по ноябрь 1923 г., а затем вплоть до своей смерти в 1929 г. был министром иностранных дел[104]. Историк Джон Вилер-Беннетт, который жил в Веймарской Германии на протяжении нескольких лет и знал всех, кого стоило знать, описывал Штреземана как человека с неприятной внешностью: «Он походил на свинью: маленькие, близко посаженные глазки, редкие волосы на почти лысом черепе розового цвета и неизбежная складка жира на шее»[105]. Однако жена Штреземана, по словам леди Д’Абернон, была одной из самых красивых немок, которых ей довелось увидеть в Германии. Хелен также отмечала: «В Берлине помнят, что фрау Штреземан – еврейского происхождения»[106].

Несмотря на свою внешность[107], Штреземан обладал всеми необходимыми качествами, чтобы вывести страну из кризиса. Лорд Д’Абернон сравнивал его с Уинстоном Черчиллем: «Оба блестящие, отважные и дерзкие»[108]. Штреземан был убежден в том, что страну спасет коалиция центристских партий. Он изо всех сил пытался сдерживать левых и правых экстремистов. Канцлер понял, что забастовка в Руре наносит больше вреда Германии, чем Франции, и прекратил ее в сентябре 1923 г., сделав первый шаг к стабилизации марки. С введением новой валюты – рентной марки, – которая была подкреплена землей и предприятиями, удалось остановить опустошавшую страну инфляцию. Вскоре одна рентная марка стоила триллион прежних марок. Штреземан убедил правительство принять план Дауэса[109]. Германия снова получила доступ к Руру, а также послабления в выплате репараций. Штреземан писал, что эти «подвижки» – «проблеск света на темном горизонте»[110]. После стабилизации марки в страну стали поступать инвестиции. Германия также начала получать американские кредиты.

Подписанные 1 декабря 1925 г. Локарнские соглашения свидетельствовали о том, что наступила разрядка международных отношений. Она продлилась вплоть до смерти Штреземана. Дипломат и издатель граф Гарри Кесслер писал в своем дневнике, что город Локарно (на озере Лаго-Маджоре) «очарован Штреземаном. Его фотографии висят повсюду. Он необыкновенно популярен, ведет себя со всеми очень дружелюбно и четыре раза в день ходит в кондитерскую к фрау Шеруре, которая от него просто без ума»[111].

После вступления Германии в Лигу Наций в 1926 г. промышленность страны начала развиваться с такой скоростью, что всего через десять лет после перемирия Германия могла претендовать на звание второй самой крупной индустриальной державы мира[112]. Несмотря на этот скачок, сэр Рональд Линдсей – новый британский посол в Берлине – без особого энтузиазма отнесся к своему назначению: «Версальский договор настолько скучный, что можно заснуть стоя, когда читаешь его[113]. Насколько я понимаю, работать в Берлине – это все равно что толочь воду в ступе»[114].

Однако многие иностранцы, которые посетили Германию в период между Локарно и Великой депрессией, придерживались иного мнения. Совершенно неожиданно Германия стала страной инноваций, современной и притягательной. Особенно это ощущалось в Берлине. Даже политическая нестабильность казалась некоторым туристам плюсом, в частности англичанам, которые хотели сбежать из своей традиционалистской и консервативной страны.

Для писателя Кристофера Ишервуда и «ему подобных»[115] Берлин был городом свободных сексуальных отношений[116]. Люди отправлялись в страну, жители которой совсем недавно убивали их отцов и старших братьев, в том числе из чувства протеста[117]. Жить вдалеке от родины, там, где не имеет значения, к какому классу ты принадлежишь, – такая свобода манила и опьяняла их. Они радовались не только ночным клубам Берлина, но и самым обыденным вещам. Эдди Сэквилл-Уэст (позже лорд Сэквилл, кузен писательницы Виты Сэквилл-Уэст) вспоминал, с каким удовольствием он гулял в «шотландском тумане» под Дрезденом. В 1927 г. англичанин прожил в этом городе несколько месяцев, изучая немецкий язык и музыку. «Возвращаясь на автобусе, я словно перенесся в те времена, когда только начал обретать свободу. Я радовался каждой витрине, которую мы проезжали, с наслаждением произносил слово «Hauptbahnhof»[118][119], – писал Сэквилл-Уэст.

Тремя годами ранее англичанин приезжал в Германию не для того, чтобы познакомиться с мальчиками, а чтобы, напротив, излечиться от гомосексуализма. В 1924 г. Сэквилл-Уэст провел несколько месяцев в клинике доктора Карла Мартена во Фрайбурге. Этот человек на самом деле был шарлатаном и мнимым психоаналитиком. Мартен заявил, что проблемы Эдди связаны с материнским комплексом. Чтобы излечить англичанина от гомосексуализма, «доктор» накачал его каким-то веществом, от которого к концу ужина несчастному Сэквилл-Уэсту стало плохо: «Неожиданно я почувствовал, что лекарство подействовало на мои семенные железы, и последующие три с половиной часа я провел в невыносимых муках. Мартен сказал, что мое подсознание было готово испытать боль в этом месте. Боже! Какое же это было мучение! Боль утихала и снова возвращалась, словно пламя свечи на ветру, которое то гаснет, то разгорается с новой силой»[120].

В марте Сэквилл-Уэст и другой пациент Эдди Гэторн-Харди[121] на короткое время сбежали из клиники: «Стартовали в 5.30 утра по Берлину. Чудесный день. Ощущение, словно еду домой на каникулы из частной школы. Рассвет над Берлином – просто чудо. Много сосен и серебряных берез, а земля покрыта инеем. Белое солнце. «Ариадна на Наксосе» в опере – так прекрасно, что не выразить словами. Небольшой городок Берлин. Безликий и похожий на провинциальный Париж. Никакого шарма Вены. Ни одной приличной улицы кроме Унтер-ден-Линден».

Через несколько дней оба Эдди отправились в Данциг, но оказалось, что у них нет нужных документов: «Не те паспорта! Нас высадили в степи в Лауенбурге, грязном городишке на польской границе. Но мы держались молодцами! Мерзкий недорогой отель. Шли по снегу и упали в воду. Какой кошмар! Отвратительные домишки и уродливые, какие-то нереальные люди, безжизненные голоса в пустом воздухе». Когда приятели наконец попали в Данциг, город им понравился: «Прекрасный город! Дома, как во времена Елизаветы, из желтого и темно-красного кирпича. Огромные черно-белые склады вдоль замерзшей Мотлавы. Божественные Ворота-кран, собор неописуемый». Но за три дня Данциг надоел обоим путешественникам, и они снова вернулись в Берлин. «Как же удобно в «Адлоне»! У меня был восхитительный легкий ужин, сидел в пижаме и шубе Эдди»[122].

В свою первую поездку в Германию Кристофер Ишервуд не имел никакого отношения к кабаре, с которым в итоге его творчество оказалось связано. В 1928 г. писатель провел все лето в Бремене. Он жил у своего двоюродного брата Бэзила Фрая, британского вице-консула. Фрай воплощал в себе все то, что отвергали Ишервуд, Уистен Хью Оден, Стивен Спендер и многие другие представители молодого поколения. Лучше всего этого человека характеризуют строки из его собственного стихотворения «Англия»:

Поезжай в Англию, отдохни немного

На ее вздымающейся груди, свободной и холодной.

Она обнимет тебя,

И ее моря защитят тебя от бед[123].

Первым, что Ишервуд увидел в Германии, стал Бременхафен, порт в устье реки Везер, куда пришвартовался корабль писателя. Ишервуда встретил сотрудник британского консульства и отвез на машине в Бремен: «Мы ехали сквозь пригороды, поросшие виноградом и густой сиренью. Чистые домики с белеными фасадами. Смешные трамваи. Бульвары и фонтан Лаокоона: змея орошает водой плечи статуи под лучами палящего солнца». Как и следовало ожидать, уже в первых заметках о Германии рассказывалось о сексуальных свободах: «Германия – страна исключительно молодых людей. Они носят цветные шнурованные рубашки, носки и морские фуражки с лентами. Все на велосипедах»[124].

Несмотря на то, что Ишервуд часто флиртовал, ему не нравилось жить у кузена, которого писатель презирал. Меньше чем через год Кристофер посетил Берлин. Хотя Ишервуд провел в столице Германии всего чуть больше недели, поездка в этот город стала одним из поворотных моментов его жизни[125]. Старый приятель писателя Оден, который к тому времени уже несколько месяцев жил в Берлине, познакомил его с новым миром, настолько восхитительным и отличавшимся от чопорной послевоенной Англии, что Ишервуд вернулся в Берлин к Рождеству 1929 г. на неопределенный срок. Им двигало желание найти свое место в мире. Еще на границе Ишервуд предельно честно ответил на вопрос о цели своего визита в Германию: «Я ищу свою родину и хочу убедиться в том, что это она и есть»[126].

Оден вернулся в Англию, и у Ишервуда остался в Берлине единственный знакомый англичанин – страдающий от алкоголизма и ведущий беспорядочный образ жизни археолог Фрэнсис Турвилль-Петре. Фрэнсис лечился от сифилиса в Институте сексуальных наук, который был создан доктором Магнусом Хиршфельдом в 1919 г. и занимался изучением разных видов сексуальной ориентации и проблем сексуального характера. Работа этого института свидетельствует о том, что Берлин действительно стал современным городом. Хиршфельд считал, что гомосексуальность – не болезнь и не преступление, а часть человеческой жизни. Его институт был не только клиникой и исследовательским центром (он имел внушительный архив и библиотеку, насчитывавшую около 30 тысяч томов), но и проводил просветительскую работу среди населения по разным вопросам сексуальности. В институт ежегодно приезжало несколько тысяч посетителей со всей Европы. Многие отправлялись сюда на лечение специфических заболеваний, другие просто хотели разобраться со своей собственной сексуальностью. Некоторые, вне всякого сомнения, приезжали исключительно для того, чтобы осмотреть музей, который Оден называл «порнографией для науки и усладой евнуха»[127].

«Там были плетки, цепи и орудия пыток, созданные для тех, кто получает удовольствие от боли, замысловато украшенные сапоги на высоком каблуке для фетишистов, кружевное женское белье, которое носили под мундирами суровые прусские офицеры. Там были нижние половинки штанин, которые держались на резинках, закрывая ноги от колен до лодыжки. В пальто, ботинках и таких «брюках» можно было ходить по улицам, словно ты совершенно нормально одет, и быстро распахивать плащ, чтобы продемонстрировать себя подходящему зрителю»[128].

Такие экспонаты контрастировали с прекрасной мебелью особняка, который ранее принадлежал близкому другу Брамса скрипачу Йозефу Иоахиму. Фрэнсис Турвилль-Петре снимал комнаты поблизости от института, расположенного в северо-западной части Тиргартена. Ишервуд также поселился в этом доме в темной комнатке с окнами, выходившими на внутренний дворик.

Каждый вечер двое молодых людей направлялись в бары. Позже Ишервуд писал, что они походили на торговцев, «(…) которые вошли в джунгли. Туземцы в этих джунглях окружали их. Они были любопытными, недоверчивыми, хитрыми, и их отношение могло легко и непредсказуемо становиться то дружеским, то враждебным. У двух торговцев было то, в чем нуждались туземцы, а именно – деньги. И они обсуждали, что местные жители должны будут сделать и сколько за это получат. Туземцам нравилось торговаться ради торговли, и Фрэнсис это прекрасно понимал. Он никогда не торопился»[129].

Бары наподобие «Уютного уголка» или «Вестенса» (в котором Руперт Брук написал стихотворение «Гранчестер») были совсем не похожи на гламурные заведения, изображенные в кинокартине 1972 г. «Кабаре». «Невозможно представить себе ничего более декадентского, чем «Уютный уголок», – писал Ишервуд. – Там все было просто, по-домашнему и неприхотливо»[130].

Берлин предлагал иностранцам (в особенности англосаксам) сексуальные и интеллектуальные приключения, недоступные у них на родине. Здесь Сэквилл-Уэст встретил Рождество 1927 г. в компании Гарольда Никольсона[131]. Англичанин рассказывал другу о «странной и дикой ночной жизни» и признавался в том, что предпочел бы более «незаметное и скромное» существование. Сэквилл-Уэст объяснил, что «мальчики» собираются вокруг «огромной и строгой готической церкви, построенной в 1890-е гг., когда этот район напоминал лондонскую дорогу «Кромвель». Сегодня этот квартал, окруженный световыми вывесками и различными злачными заведениями, выглядит потерянным и унылым, словно человек, который попал на вечеринку и старается делать вид, что его ничего не шокирует».

О своей берлинской жизни Сэквилл-Уэст поведал также писателю и эссеисту Эдварду Моргану Форстеру. Эдди рассказывал, как его тащили из одного гей-бара в другой: «Никто не скрывается, все ведут себя открыто… Кого там только не встретишь… Огромные мужчины с грудями, как у женщин, а лицом похожие на леди Оттолайн [Моррелл], разодетые в костюмы испанских танцовщиц, это уже просто за гранью… Они ходят, словно гигантские вопросительные знаки…» Ту ночь англичанин провел с литовским крестьянином, который был одет в костюм, расшитый перламутровыми пуговицами. Сэквилл-Уэст нисколько не испугался, когда «это прекрасное существо» настояло на том, что возьмет в постель заряженный револьвер. При этом крестьянин добавил, что вообще-то «он сам очень дружелюбный и обаятельный»[132].

Художник Фрэнсис Бэкон тоже непродолжительное время жил в Берлине в 1927 г. Тогда Бэкону было всего семнадцать лет, и в столицу Германии его привез один из друзей отца, чтобы сделать из него мужчину. Вот что художник спустя сорок лет вспоминал о полученном опыте: «Возможно, Берлин был для меня слишком жестоким городом. Я приехал из Ирландии, которая была жестока в военном плане, в Берлине же я ощутил эмоциональное насилие». Наибольшее впечатление на семнадцатилетнего Бэкона произвела не «очень бурная и захватывающая ночная жизнь», а завтраки в отеле «Адлон», которые «подвозили на замечательных тележках, украшенных по четырем углам огромными лебедиными шеями»[133].

Несмотря на сексуальную свободу и расцвет авангарда в Берлине, золотая молодежь считала этот город (да и самих немцев) некрасивым. Очень часто в записках иностранцев встречаются комментарии о непривлекательном внешнем виде «фрицев». Карикатурное изображение немцев с толстой шеей и выпученными глазами казалось многим путешественникам достаточно близким к истине. Вот что писал один из туристов, вернувшийся из Рейнской области: «Немцы едят слишком много мяса и в течение дня пьют огромное количество чая с очень калорийными пирожными. Здоровье нации значительно бы улучшилось, если бы немцы стали есть два раза в день без дополнительных перекусов»[134]. Даже лорд Д’Абернон, который очень положительно относился к немцам, в какой-то момент, потеряв дипломатический такт, спросил на одной вечеринке: «Почему у немцев три двойных подбородка на затылке?»[135] Эмили Поллард, племянница Джона Гарленда Полларда, губернатора американского штата Виргиния, удивлялась: «Они совершенно безразмерные!»[136] Отталкивающий внешний вид немцев раздражал Спенсера, особенно когда ему приходилось передвигаться на поезде:

«Меня настолько раздражает вид пассажиров, что мне становится дурно, я потею, у меня начинает болеть живот, чувствую себя грязным и взбешенным каждую минуту поездки. Я покидаю поезд в состоянии нервного истощения и не могу забыть страшные картины: толстые, бритые (как у младенцев) головы немцев – представителей среднего класса, и веселые, улыбающиеся и банальные немецкие девушки, от застенчивости которых во мне пробуждается подавленное садистское чувство неприязни к уродливым женщинам и в особенности к женщинам-обманщицам»[137].

Поэт и критик Брайан Говард (который чаще всего был или пьян, или чем-то сильно недоволен) писал в октябре 1927 г. своему другу из гостиницы для паломников «Приют берлинцев»: «Я очень одинок и нахожусь в депрессии. Ненавижу Берлин так сильно, что очень скоро вернусь домой. Все невообразимо омерзительно и очень, очень скверно… Не знаю, что где здесь находится, денег нет, и отель ужасный. Когда я приехал, здесь пели псалмы. Никто не разговаривает, и то, что я курю, считают грубым нарушением правил. Улица Унтер-ден-Линден омерзительна. Очень шумно, пошло, многолюдно, и все коммерциализировано. Автобусы мчатся с убийственной скоростью 50 миль в час… С точки зрения психолога гомосексуальная жизнь Берлина фантастическая, но очень тоскливая с точки зрения человека. Боже, как мне одиноко»[138].

Пару лет спустя американский писатель и композитор Пол Боулз (который в книге Ишервуда «Прощай, Берлин» фигурирует под именем Сэлли Боулз) писал: «Я пришел к мнению, что Берлин – это самое неинтересное место, которое мне довелось увидеть. Это синоним глупости. Буду вполне счастлив, если больше никогда не увижу этот город… сложно избавиться от тяжелой руки, угрожающе нависшей над тобой. Берлин – некрасивый город»[139].

Иностранцы находили уродливым не только Берлин. Эдди Сэквилл-Уэст называл виллу, на которой он жил, «большой, непродуманно построенной и ужасной, ужасной». Семья, владевшая виллой, относилась к англичанину очень хорошо, и он даже начинал чувствовать себя «вполне счастливым». Но Эдди раздражал сын супружеской пары, который «каждый раз хлопал в ладоши, когда входил в комнату»: «Это сводит меня с ума. К тому же он такой прыщавый и некрасивый».

Хотя англичане, такие как Сэквилл-Уэст, считали, что, сбежав в Германию, они порвали со своей классовой принадлежностью, на самом деле (за исключением Ишервуда и Одена) они не смогли избавиться от чувства собственного культурного превосходства. Единственный сын лорда и леди Редесдейл Том Митфорд, который страстно любил все немецкое, писал из Австрии своему кузену Рэндольфу Черчиллю о преимуществах общения за границей с людьми «своего круга»: «(…) потому что я знаю, как порой ужасно жить в непосредственной близости от семьи со средним достатком, какой бы приятной эта семья ни была»[140]. Сэквилл-Уэст заявлял: «Как же мало мне на самом деле нравятся любые иностранцы по сравнению с англичанами!»[141] Гарольд Никольсон, работавший то время в британском посольстве, прочитал в Берлинском университете лекцию, о которой жена британского посла леди Рамболд отозвалась так:

«Вчера он на английском прочитал очень увлекательную лекцию в университете, в которой сравнивал характер немцев и англичан. Это была наполовину серьезная, а наполовину шуточная лекция, и я думаю, она поставила студентов в затруднительное положение, потому что они не вполне поняли, как ко всему этому относиться. Нам же лекция показалась восхитительной. Гарольд так верно описал характерную особенность англичанина, а именно удивительную застенчивость, которую не встретишь ни у какой другой нации. Англичанин инстинктивно защищает свою чувствительность путем создания своего рода оболочки из определенных манер и особого поведения. Иногда даже может показаться, что он демонстрирует иностранцам свое превосходство, но на самом деле англичанин просто пытается скрыть собственную застенчивость. Гарольд говорит, что англичане и немцы никогда не поймут друг друга»[142].

Тем не менее, когда Гарри граф Кесслер принимал чету Никольсонов и Вулфов в своем доме в Берлине, он прекрасно понимал английских гостей: «Леонард Вулф[143] – человек умный и изобретательный, комок нервов, дрожит, когда говорит… Вирджиния Вулф – типичная и лучшая представительница верхушки среднего класса, (…) а миссис Никольсон [Вита Сэквилл-Уэст] – типичная аристократка, знатная дама, стройная и элегантная, с непринужденными манерами, человек, который никогда в жизни не чувствовал себя смущенным или ограниченным социальными барьерами»[144]. О Гарольде Никольсоне Кесслер писал следующее: «Он занимательный, но мне почему-то не нравится, сам не знаю почему»[145]. Ни одной из гостий Кесслера не понравился Берлин. Вита, у которой, по словам леди Рамболд, были «удивительно огромные руки и ноги», проводила в городе как можно меньше времени, пока ее муж работал в британском посольстве. А Вирджиния заявила, что город «ужасный» и она никогда в него больше не приедет[146].

Пирс Брендон в книге «Темная долина» объяснил, почему столица Германии оказалась такой непривлекательной для интеллигенции: «Берлин с его прямыми серыми улицами, названными в честь национальных героев, и унылыми однообразными площадями со статуями забытых генералов казался в большей степени памятником прусскому духу, чем новым Вавилоном»[147]. Действительно, хотя ночная столица походила на современный Содом, при свете дня город больше напоминал простую немецкую домохозяйку.

Иностранцы могли сколько угодно высмеивать внешний вид людей старшего поколения, но при этом на них производила впечатление молодежь, которая не стеснялась своей наготы. Увидеть полураздетых людей можно было далеко не только в ночных клубах. Путешествуя пешком по сельской местности или загорая у бассейна, иностранцы сталкивались с полуобнаженными молодыми людьми, от которых веяло здоровьем и энергией. Такое раскрепощение было чем-то совершенно невиданным на родине путешественников. Вид двух молодых пар, игравших в мяч в лесу под Берлином, порадовал борца за права женщин Сисели Гамильтон, которая в последние годы Веймарской республики проводила лето в Германии: «На двух молодых мужчинах из этой компании были надеты узкие плавки. Одна из девушек была в шортах или в свободных трусах для плавания, а также в бюстгальтере, оставлявшем неприкрытой большую часть диафрагмы. Вторая девушка была только в купальных трусах, бедра и торс оставались нагими. Как мужчин, так и девушек совершенно не смущали проходившие рядом наблюдатели»[148].

Страсть к раздеванию разделяли немцы всех социальных слоев. Иностранцы удивлялись тому, что строители железных дорог и крестьяне работали с голым и загорелым торсом. Один турист писал: «Вы никогда не увидите в Германии подстригающего траву садовника в толстом жилете, штанах из плотной ткани и котелке, как я увидел уже на второй день после возвращения в Англию, при том что стояла жаркая погода»[149].

Оден, Ишервуд и Спендер любили отдыхать (в обществе самых разных мальчиков) на острове Рюген в Балтийском море. Здесь на песчаных пляжах лежали сотни нагих купальщиков. Спендер писал, что мальчики «с кожей цвета самых темных оттенков красного дерева ходили среди людей с белой кожей, как короли среди своих придворных. Солнце излечило их тела от долгих лет войны и помогло осознать, что тело, в котором бурлила кровь и играли мускулы, было лишь оболочкой их истощенного духа, словно шкура у животных»[150].

Даже французский скульптор Аристид Майоль, привыкший к виду обнаженного тела, был поражен наготой купальщиков, которые собрались вокруг бассейна на открытом воздухе во Франкфурте. Принимавший скульптора Гарри Кесслер объяснил ему, что такое новое отношение к жизни появилось после войны: «Люди хотят жить, наслаждаться светом, солнцем, счастьем и своим здоровым телом… это массовое движение, охватившее всю немецкую молодежь».

Стремление наслаждаться солнцем и светом нашло проявление в архитектуре того периода. Аристида Майоля удивил во Франкфурте жилой квартал Ремерштадт: «Впервые в жизни я увидел идеальную современную архитектуру. Да, все идеально, нет ни единого изъяна»[151]. В соответствии с запросами нового поколения архитектор Эрнст Мэй построил дома таким образом, чтобы все жильцы получили одинаковый доступ к солнечному свету и свежему воздуху. Сисели Гамильтон также оценила современную немецкую архитектуру. Будучи в городе Дессау, она восхищалась стеклянными стенами школы Баухаус архитектора Вальтера Гропиуса. Гамильтон писала, что в Гамбурге туристам теперь чаще показывают десятиэтажный «Чилихаус» в стиле «кирпичного экспрессионизма», чем средневековый район города[152].

Молодой новозеландец Джеффри Кокс остановился в Германии по пути в Оксфорд, на обучение в котором он получил стипендию. Кокс также высоко оценил подход немцев к жизни. После посещения берлинской выставки «Солнце, воздух и дом для всех» он написал своей матери из Гейдельберга: «Здорово, что сейчас в Германии появляется новый тип человека. Эти люди встречаются повсюду – загорелые, практично одетые и в прекрасной физической форме. Здесь огромное количество клубов физической культуры, купальных сообществ и так далее. Делается все возможное, чтобы люди больше времени проводили на открытом воздухе».

Коксу нравилось, как немцы одеваются: «Гораздо более разумно, чем в Новой Зеландии. Мужчины носят мягкие рубашки и часто без галстука, иногда надевают шорты. Многие девушки не носят чулки, а только носки. В Берлине можно быть одетым по моде в мягкой рубашке с незастегнутой верхней пуговицей и серых фланелевых штанах. Кроме того, немцы часто носят яркие вещи – даже мужчины надевают желтые и синие рубашки. Я хожу сейчас в одной такой удобной и красивой рубашке. А цена всего 4/6!»[153]

Свободу обрели не только мужчины, но и женщины. По словам журналистки Лилиан Моурэр, жены берлинского корреспондента американской газеты «Chicago Daily News» Эдгара Моурэра, во времена Веймарской республики представительницы прекрасного пола могли делать все, что им нравилось. Германия занимала первое место в мире по количеству женщин в парламенте (36 женщин были депутатами Рейхстага). По крайней мере в теории дамы имели право получить любую профессию. Моурэр писала, что женщины работали инженерами-электриками, машиностроителями и даже на скотобойне: «Маргарет Кон одним ударом кувалды могла убить молодого быка»[154].

Кроме иностранцев, приезжавших в Германию за сексом, солнцем и новой смелой жизнью, было много других, которые отправлялись в эту страну полюбоваться причудливыми домами, мощеными улицами, послушать духовые оркестры и попить пива. В дневниках Эмили Поллард нет упоминаний о таких авангардных изысках, как переодевание в одежду противоположного пола, джаз или танец Жозефины Бейкер в костюме из бананов. Поллард, скорее всего, никогда не слышала о Максе Рейнхардте, Бертольте Брехте и Бахаусе. Ее записки о путешествиях по Германии свидетельствуют о том, что большая часть страны осталась совершенно не затронутой либеральным модернизмом, который стал символом Веймарской республики.

В городе Хильдесхайм местные жители рассматривали Эмили и ее подругу Мардж с большим любопытством, потому что не привыкли к американским туристам. Эмили пишет, что женщины носили дирндль, деревянные башмаки и синие фартуки, и рассказывает, как они с Мардж влюбились в городок с узкими улочками и «семьюстами средневековыми зданиями»: «Часто мне казалось, что я не могу больше сделать и шага, но вид этих средневековых домов заставлял меня забывать об усталости».

Подруги останавливались в городе Гослар у подножия гор Гарц, где встретили большую группу пеших туристов: «Школьники младших классов с рюкзаками на плечах и посохами в руках точно так же, как и старшеклассники, похоже, обожают это занятие на свежем воздухе. Они не привыкли к автомобилям. Их посохи украшены серебряными значками. У каждого города есть свой герб, каждый раз, когда дети приходят в новое место, они приобретают значок с гербом и прикрепляют его на посох. Сразу видно, кто уже давно ходит в походы, а кто – совсем недавно»[155].

Практически все иностранцы, путешествовавшие по сельской местности в последние годы существования Веймарской республики, неизбежно сталкивались с участниками молодежного движения. Немецкая молодежь производила на иностранцев хорошее впечатление. Они считали, что туристические походы – это прекрасный способ вырастить поколение патриотов, укрепить командный дух и привить любовь к природе. На ночь пешие туристы останавливались в дешевых отелях, которые были аккуратными, чистыми и простыми, то есть именно такими, какими и должны были быть у «хороших» немцев.

Впрочем, при более близком рассмотрении молодежное движение оказывалось не таким безобидным, каким казалось. Сисели Гамильтон писала: «Молодежное движение таит в себе опасность, которую можно описать одним словом – «политика». Гамильтон обратила внимание на то, что большая часть юношеских объединений на самом деле представляла собой отделения церковных организаций или политических партий, которые воспитывали молодежь в том или ином духе: «Некоторые из этих молодых людей с малых лет очень серьезно начинают относиться к политике». Во время своих прогулок Гамильтон часто встречала «группки маленьких проказников, которые по возрасту еще ничего не должны были знать о политике, но тем не менее в начале колонны детей, выстроенных по парам, развевалось красное знамя, и вслед за ним ребята и брели в лес».

Гамильтон беспокоили не только коммунисты. «Коричнерубашечники – это самый показательный пример того, как молодежь обучают партизанскому мышлению, – писала она. – Не буду утверждать, что это плохой пример. Их идеология может быть опасной, а методы – провокационными, но ребята сами по себе, насколько я могу судить, чистые душой и хорошо физически сложенные». Гамильтон отметила, что «юные коричнерубашечники входят в молодежную организацию Национал-социалистической немецкой рабочей партии». Название партии казалось женщине слишком длинным для повседневного использования, его стало проще произносить, когда его сократили до слова «нацисты»[156].

4. «Бурлящий котел»

Эмили Поллард нравились немцы. Ей импонировали их хорошие манеры и усердие, нравилась немецкая еда. Она даже постепенно привыкла к стеганым пуховым одеялам («немцы, судя по всему, не знают, что такое обычные одеяла, может, у них их не было в Средневековье»). Несмотря на то, что Эмили посетила больше магазинов, чем художественных выставок экспрессионистов, она тоже ощутила веяния нового времени и писала, что «Германия эффективно развивала свою экономику и наращивала могущество». Посещение берлинского аэропорта Темпельхоф еще больше убедило американку в правильности ее наблюдений. Этот бывший прусский плац к началу 1930-х гг. стал крупнейшим аэропортом в мире: ежедневно он принимал около 50 самолетов со всех концов Европы.

Темпельхоф превратился в популярную туристическую достопримечательность: за небольшую плату можно было войти в здание аэропорта и оставаться там сколько угодно. «За маленькими столиками собираются целые толпы, чтобы есть и пить под рев моторов»[157], – писала Эмили. Сисели Гамильтон тоже очень понравился Темпельхоф: «Здесь постоянно что-то происходит или вот-вот произойдет: взлетает в небеса или прилетает бог знает откуда новый прекрасный крылатый монстр»[158].

Двумя годами ранее на аэродроме приземлился моноплан Джона Мирса и Чарльза Коллайера. Оба пилота хотели совершить кругосветное путешествие и побить мировой рекорд (в итоге им это удалось). Приближаясь к Берлину, Мирс и Коллайер потерялись: к западу от города располагались бескрайние просторы сельскохозяйственных угодий. Напарники решили, что единственный выход из этого положения – приземлиться и спросить дорогу:

«Мы услышали крики и увидели, что к нам, размахивая руками, бежит краснолицый крестьянин. За ним пытались поспеть трое маленьких, толстых, белобрысых мальчиков, которые тоже кричали. За мальчиками неслись две маленькие девочки в передниках. Их светлые хвостики развевались на ветру, и они кричали высокими от волнения – пронзительными детскими голосами. Какофония из немецких слов сливалась с хриплым гоготанием гусей, которые с важным видом торопливо шагали со стороны скотного двора»[159].

Поскольку пилоты хотели побить рекорд, в Берлине они пробыли всего несколько часов. Тем не менее этого времени хватило, чтобы получить впечатление от города. Мирс обратил внимание на широкие бульвары, «чистые, как кухни немецких домохозяек», и полицейских – «полных достоинства и аккуратно одетых». В отеле «Адлон» напарники позавтракали яичницей с ветчиной и выпили темного, холодного, как лед, пенящегося пива. Затем пилоты вылетели из Темпельхофа, отставая от графика на двенадцать часов, приветственно помахали в воздухе крыльями и направились в сторону России. Они прибыли в Нью-Йорк 22 июля 1928 г., обогнув земной шар за 23 дня, 15 часов, 21 минуту и 3 секунды[160] и тем самым установив новый рекорд.

* * *

Многие сотрудники и гости британского посольства в Берлине прилетали в аэропорт Темпельхоф. После того, как сэр Хорас Рамболд в сентябре 1928 г. стал послом в Германии, англичан, прилетавших на самолетах, становилось все больше. В этом не было ничего удивительного, ведь таким образом путешественники быстрее всего добирались до Берлина, откуда затем отправлялись в другие города Германии в соответствии со своими планами.

Этель Рамболд впечатлила их новая резиденция – «пять гостиных, бальная зала и просто колоссальная спальня». Однако ей не пришлась по вкусу «ужасная лестница, освещенная высокими медными лампами со стеклянными шарами». Жену британского посла приятно удивили немцы, которые показались ей тихими и непритязательными людьми, лишенными «прежнего высокомерия». Немцы «оказались даже более приятными, чем французы, бельгийцы и испанцы»[161].

Сэр Рамболд занимал пост посла в течение пяти лет. Хотя политическая обстановка все больше накалялась, он оставался для многих путешественников примером того, как должен вести себя настоящий британец. Один из гостей посольства описал Рамболда, как человека «с круглым, красным и детским лицом, смешными очками и исключительно глупым выражением лица, за которым с чисто британским коварством скрывался острый, как бритва, ум»[162]. После встречи с семьей посла на железнодорожном вокзале Гарольд Никольсон написал своей жене: «Рамби, миссис Рамби, мисс Рамби и главный Рамби вышли друг за другом на перрон. Каждый сжимал в руках роман Джона Голсуорси. Никогда в жизни не видел ничего более английского, серьезного и солидного»[163].

Леди Рамболд – дочь дипломата и племянница лорда Лонсдейла – была прирожденной женой посла. Теплая в общении и веселая, она могла очаровать любого человека. Когда Рамболды прибыли в Берлин, их дочери Констанции было двадцать два года, а сын Энтони (тоже ставший со временем дипломатом) собирался поступать в Оксфорд.

Первым мероприятием, организованным новым послом, стал «тихий небольшой ужин на 30 человек» в честь председателя Лейбористской партии Джеймса Рамсея Макдональда. Прислуга была одета в черные и серебряные ливреи («не такие броские, как красные и желтые»), стол был роскошно украшен золотой посудой и розовыми гвоздиками. В список гостей вошли Альберт Эйнштейн и Освальд Мосли с супругой[164] («она прекрасно выглядела, не скажешь, что лейбористка!»[165]). На ужине присутствовали «модница» леди Дроэда и лорд Керзон. Однако больше всех привлек внимание леди Рамболд канцлер Герман Мюллер. «Это самый типичный немец, которого я когда-либо видела, – рассказывала она в письме своей матери, – огромный, толстый, тяжелый, с массивной, квадратной головой и складкой жира на затылке, просто образцово-показательный! Но в разговоре простой, естественный и очаровательный»[166].

Двумя днями ранее Рамсей Макдональд («необыкновенно привлекательный человек, красивый и элегантный») выступал перед депутатами Рейхстага. Он был первым иностранцем, который произнес речь в немецком парламенте. «Председатель Рейхстага представил Макдональда как человека, который в начале войны выступал за нейтралитет Великобритании, что меня сильно возмутило, – писала леди Рамболд. – Но за исключением этого все прошло спокойно. Говорил он больше о будущем. Странным было то, что прямо за нами сидели большевики, а я как раз носила траур по российской императрице!»[167]

Некоторые из гостей британского посольства злоупотребляли радушием Рамболдов. «Парламентарий все еще никак не уедет, – жаловалась леди Рамболд спустя несколько месяцев. – Приехал на пару ночей, а по факту проведет целых восемь! Он приятный человек, но нельзя же быть таким навязчивым»[168]. Она писала о тридцатидвухлетнем консерваторе Викторе Казалете, который не подозревал, что вызвал недовольство «очаровательной» хозяйки посольства, и провел невероятно приятную неделю. Непосредственно перед приездом в Берлин 5 января 1929 г. Казалет гостил у Бисмарков:

«Очень удобный (и некрасивый) дом, достаточно горячей воды. Расположен почти в двадцати милях от Гамбурга в лесу. Нас в общей сложности 18 человек: австрийцы, немцы и шведы. Шведы просто очаровательны. Веселые и простые. Они мне все очень понравились… Все говорят по-английски. Мы питались дичью, которую настреляли поблизости. Холодный карп, зайцы и т. д. не очень аппетитны. Большая часть территории поместья – это леса, которыми владеть в Германии очень прибыльно. В четверг едем стрелять фазанов и зайцев».

На следующий день компания охотилась на оленей и кабанов: «После обеда наши сумки осмотрели с типичной прусской методичностью. Всех убитых животных разложили перед домом и осветили сигнальными ракетами. Когда мы вышли посмотреть на добычу, горнисты сыграли несколько мелодий, было очень холодно. Ритм отбивал один из горнистов. Главный лесничий – огромный, как гора. У него были с собой две пары очков [бинокль]. Расставляя каждого из нас перед охотой на места, он отдавал честь».

Обязательная экскурсия по музею и покоям «железного канцлера» не произвела на Казалета большого впечатления: «Очень, очень некрасиво, просто невероятно и потому незабываемо». Прусская охота стала для молодого энтузиаста-парламентария необычным опытом. Он со вздохом облегчения отправился на отбывавшем в 1:33 поезде в Берлин, где с удобством разместился в британском посольстве. Попав в столицу, Казалет сразу же был поражен дружелюбным отношением немцев к англичанам: «Никакой враждебности. Практически все рады тебя видеть и с удовольствием говорят про войну»[169].

Без сомнения, герцог Йоркский (будущий король Георг VI) не столкнулся с какой-либо враждебностью во время своего визита в Германию в марте 1929 г. Он стал первым британским принцем, посетившим Берлин после войны. Вместе со своей женой герцог ненадолго остановился в посольстве, после чего продолжил путь в Норвегию на свадьбу наследного принца Улафа. «Все мы влюбились в маленькую герцогиню, – писала леди Рамболд о супруге герцога Йоркского. – Она поистине драгоценная жемчужина. Красавица, мягкая, с чудесной улыбкой, без напускной важности, но с достоинством»[170].

Из-за задержки поезда члены королевской семьи пробыли в Берлине на день больше, чем планировали. Леди Рамболд восприняла это спокойно. «Они не захотели осматривать достопримечательности или сходить в церковь, поэтому после безмятежного утра мы вместе с Гарольдом Никольсоном отвезли их в гольф-клуб в Ванзее. К счастью, наследник престола не захотел там обедать»[171], – писала она подруге. Если бы герцог Йоркский случайно встретил во время обеда кого-нибудь из своих родственников – членов семьи бывшего кайзера, – мог бы случиться небольшой дипломатический конфуз.

За день до этого принцу с супругой организовали посещение бывшего кайзеровского дворца: «Им показали даже крохотную спальню кайзера, выглядевшую довольно уныло из-за наваленных в ней вещей и ветхих обоев. Окна этой маленькой и темной комнаты выходят во двор, в соседнем помещении размещается крошечная гардеробная. В кабинете стоит знаменитый стол, за которым кайзер подписал 1 августа 1914 г. приказ о мобилизации. Стол сделан из дерева корабля «Виктория», на нем стоит огромная чернильница в виде этого корабля, на мачтах вывешены сигнальные флажки «Англия ждет…»[172] ну и так далее. Занятно, не правда ли?»[173]

Герцог Йоркский, размышляя о недолговечности империи, загрустил от всего увиденного. «Он сказал, что это ужасно печально, – писала леди Рамболд, – и заметил, что все изменилось в одночасье, но никого это, кажется, не волнует. И это действительно так. Жизнь жестока. Гогенцоллерны стали просто историей!»[174]

* * *

Несмотря на то, что Берлин привлекал иностранцев, в первую очередь, своей современностью, многие туристы интересовались судьбой Гогенцоллернов.

Казалет написал в своем дневнике: «Берлин – интересный город. Отличные виды, в городе много жизни. Занятные люди. Каждый день в трех операх что-то поют, всегда аншлаг. Отличный театр, кино хорошее. Посмотрел два большевистских фильма, первоклассная операторская работа, плохая пропаганда. Ну и времена!»[175]

Как и многих других иностранцев, Казалета приятно удивила разнообразная и насыщенная культурная жизнь Веймарской республики. В 1927 г. Эдди Сэквилл-Уэст решил поселиться в Дрездене, потому что знал, что каждый вечер сможет ходить на «прекрасный» концерт или в оперу. В Дрезденской опере, которая тогда считалась лучшей в Европе, поставили премьеры пяти опер Рихарда Штрауса. 12 апреля 1929 г. программа была изменена, поскольку в концертном зале выступал двенадцатилетний скрипач Иегуди Менухин. В тот вечер он играл для восторженной публики музыку Баха, Бетховена и Брамса. «Все здание, в котором не было ни одного свободного места, вибрировало от энергии зала», – писали в газете «Volkstaat».

Неделей ранее Менухин давал концерт с оркестром Берлинской филармонии под управлением Бруно Вальтера. Один критик так отозвался об этом выступлении: «На сцену вышел толстый маленький белокурый мальчик и покорил сердца всех тем, что, как пингвин, нелепо переступал с ноги на ногу. Но подождите, вы перестанете смеяться, когда он поднимет смычок и начнет играть Концерт для двух скрипок с оркестром ре минор»[176].

Американский банкир Генри Голдман, подаривший Менухину скрипку Страдивари «Принц Кевенхюллер», специально приехал из Нью-Йорка, чтобы послушать концерт. Газета «Berliner Morgenpost» сообщала, что зрители, среди которых были «Эйнштейн, Макс Рейнахардт, все поэты и музыканты Берлина, наградили талантливого Иегуди бурными аплодисментами». После концерта Эйнштейн, как утверждают, со слезами на глазах встретил американского вундеркинда за кулисами и сказал: «Мой дорогой, вот уже много лет я не получал такой урок, который ты преподал мне сегодня»[177].

Восторг от гениальной игры еврейского мальчика, охвативший немецкую публику, лишь ненадолго мог подавить антисемитские настроения. Хотя в конце 1920-х гг. Гитлер еще не был достаточно популярен, он регулярно выступал против евреев-музыкантов. То, что Бруно Вальтер дирижировал для молодого Менухина, не осталось незамеченным.

Билеты в оперу и на концерты не были дешевыми. Лилиан Моурэр считала их «чудовищно» дорогими, поэтому она решила стать театральным критиком одного лондонского журнала: так она могла посмотреть столько спектаклей, сколько хотела. Лилиан пришла к выводу, что немцы существенно продвинулись по уровню образования среди жителей Европы, хотя и выглядели буржуазно по сравнению с утонченной публикой Лондона и Парижа. Моурэр насчитала в Германии более ста городов с собственной театральной труппой и тридцать городов, в которых была своя опера. Это объяснялось тем, что до объединения «Германия» состояла из тридцати восьми независимых государств и четырех свободных городов. Моурэр восхищалась немецким сценическим искусством: «Поразительны механизмы смены декораций: одни декорации растворяются в темноте и исчезают из виду, другие поднимаются на лифте или спускаются сверху уже с актерами»[178].

Зрители могли увидеть постановки по пьесам Гауптмана, Ведекинда, Броннена (а также «похожего на дегенерата»[179]) Брехта; услышать музыкальные произведения Шенберга, Хиндемита и Штрауса. Архитектурный стиль Баухаус, экспрессионизм, движение дадаистов, карикатуры Георга Гросса – все это будоражило умы интеллигенции. Моурэр так охарактеризовала страну: «В Германии ты чувствуешь, что живешь»[180].

В тот период активно развивался немецкий кинематограф. Туристы стремились посетить киностудию УФА (UFA «Universum Film AG»), на которой в 1929 г. сняли картину «Голубой ангел». Сэр Хорас и леди Рамболд, оторвавшись от дипломатической работы, однажды побывали на съемочной площадке, где сфотографировались с Марлен Дитрих. Они также наблюдали за съемками фильма, в котором сто казаков «мчались в сторону Петрограда». «Для того чтобы сцена была максимально реалистичной, в массовку набрали русских, – писала леди Рамболд своей матери. – Войсками руководил настоящий русский генерал, который зарабатывал 25 марок в день и был за это крайне признателен». Впрочем, добавляла англичанка, в качестве снега использовали соль, что «разрушало всю иллюзию»[181].

Англичанка Бренда Дин Пол приехала в Германию в надежде построить актерскую карьеру на студии UFA. Ей не удалось добиться успеха, но она оставила подробные воспоминания о своем пребывании в Берлине. Молодой атташе британского посольства показал Бренде ночную жизнь немецкой столицы. В течение нескольких дней она познакомилась с князем Плеса Лекси Хохбергом, Максом Рейнхардтом и Конрадом Фейдтом, самым популярным актером Германии. Вот как представительница лондонской золотой молодежи описывала свой «обычный» день:

«Вставала приблизительно в час дня, обед у немцев довольно поздний (так у них принято)… отправлялась к Робертсам на Курфюрстендамм, но сначала обычно заезжала к Фигаро, самому известному парикмахеру, заведение которого находится на той же улице. У Робертсов можно заказать все, что угодно: от мятного джулепа до сложного блюда с устрицами. В баре обязательно увидишь кого-нибудь из знаменитостей. Заканчивала обед к трем или четырем часам дня и ехала в отель «Эден» или «Адлон» на танцы. Невозможно представить, чтобы в каком-нибудь лондонском отеле вместо вечернего чая танцевали. Это выглядело бы дико, а в Берлине такие танцы часть обычной жизни, и это просто великолепно. Потом коктейли в жокей-клубе до семи или восьми вечера: в это время все берлинцы расходятся по домам отдохнуть перед ужином, который обычно начинается около десяти часов. Если я была очень голодная, то тогда, как правило, ужинала в ресторане «Хоршер». Это просто рай для гурманов. Ресторан расположен в шикарном особняке, в котором сохранилась атмосфера роскошной эдвардианской эпохи. Стены залы, устроенной в бывшей библиотеке, выкрашены в темно-красный цвет, посетители сидят в кабинках. Смех или громкие разговоры вызывают здесь осуждающие взгляды. Сюда не стоит приходить с компанией для общения, но к еде в этом ресторане относятся с религиозным трепетом. Если я не ужинала в «Хоршере», то тогда отправлялась в известный русский ресторан «Нева»… Потом, часов в одиннадцать или двенадцать, опять шла на танцы, тогда-то настоящий вечер и начинался»[182].

Ночная жизнь начиналась после полуночи в дорогих клубах, совсем не похожих на те, которые посещали Ишервуд, Оден и Спенсер. Лоэлия Понсонби (позже герцогиня Вестминстерская) «изумленно смотрела» в заведении «Эльдорадо» на «красавицу блондинку с ямочками на щеках», которая «в реальности оказалась уланским сержантом из Польши». После посещения клуба, рекламировавшего себя как заведение, в котором танцуют мужчины, Понсонби отметила: «Мужчины средних лет в свободной одежде торжественно танцуют танго, прижавшись щекой к щеке. Они выглядят, как карикатуры на милых немцев-отцов, поэтому серьезно воспринимать их просто невозможно»[183]. Ее подруга, двадцатипятилетняя Констанция Рамболд, много писала о ночной жизни Берлина, рассказывая о различных популярных заведениях, среди которых было место под названием «Бегуэн» – первый в городе бар, где пели чернокожие исполнители:

«Тусклый коридор, освещенный красными лампами. Пахнет как в метро. В конце полуоткрытая дверь. За дверью приглушенный стук барабана, саксофон, какофония звуков. Тонкое облако голубого дыма, столики стоят плотно друг к другу. Здесь бездельничающие студенты, миллионеры, бизнесмены, художники со своими моделями и женщины. С полузакрытыми глазами, одурманенные музыкой, они ритмично и безмолвно покачиваются на танцполе. Одна толстая негритянка в атласном платье с глубоким вырезом поет… И без того тусклый свет практически гаснет. Негритянка поет тихо и проникновенно, отбивая ритм ногой. Ее голос становится все громче и громче, все пронзительнее и пронзительнее, мелодия ускоряется. Негритянку захлестывают эмоции. Ее толстое тело извивается, она в исступлении взмахивает руками и надрывно кричит: «Everybody noo wot was trubblin’ her, crying fo de Carolinas». После выступления раздается гром аплодисментов. Потом негритянка поет еще и еще, раскаты ее богатого, фруктового, тягучего голоса разносятся по залу. Она ни на секунду не перестает двигаться. Но на этом вечер не заканчивается. «Утомленные отдыхающие» идут подкрепиться куриным супом и горячими сосисками в заведение «Художник», расположенное на тихой улице. Они нажимают на звонок, и тяжелая массивная дверь приоткрывается. Посетители проходят через тихий внутренний дворик и спускаются в небольшую подвальную комнату, в которой стоят простые столы и скамейки. В углу тихо играет на пианино слепой музыкант. Суп здесь горячий и изумительный на вкус, пиво – золотое или темное. Вокруг столов из сосновых досок собираются актеры, художники, писатели и псевдоинтеллектуалы»[184].

* * *

24 октября 1929 г. в «Черный четверг» фондовый рынок Уолл-Стрит обвалился. С падением рынка исчезли надежды Германии на дальнейшее процветание. Даже до начала Великой депрессии можно было заметить, что «золотые годы» Веймарской республики приближаются к концу. Стивен Спендер вспоминал, как неприятно его поразила бедность, которую он наблюдал в Гамбурге летом до начала кризиса. Он писал: «Сейчас у меня нет желания заниматься своими обычными делами… В стране бедственное положение. Если раньше я относился к толпам проституток, как к товару, то сейчас я не могу выбросить из головы ассоциацию с павшими животными. Мне не доставляет удовольствия играть роль стервятника-иностранца»[185].

Лилиан Моурэр предчувствовала наступление кризиса. Она не только писала рецензии на пьесы и оперы, но и создавала статьи на более общие темы. Немецкие железные дороги приглашали Лилиан наряду с другими журналистами посетить отдаленные места страны. Англичанка была поражена, в каких объемах тратились бюджетные средства: «Мне показывали великолепные новые постройки… просторные многоквартирные дома, стоящие вокруг усаженных деревьями двориков, очаровательные коттеджи на одну семью в новых жилых районах. Я сравнивала эти проекты с тем, что видела в других странах. Восстановленные районы во Франции выглядели очень дешево и посредственно по сравнению с благоустроенной Германией»[186].

Моурэр прекрасно понимала, что «карнавал государственных расходов» проходил за счет краткосрочных американских займов. Когда пузырь лопнул и американцы потребовали вернуть долги, последствия для Германии оказались катастрофическими.

Через год после начала кризиса посол Великобритании в Германии заметил, что немецкие министры больше не дают званых обедов и не посещают их: «Они не могут принять приглашение иностранцев потому, что не в состоянии пригласить их в ответ. Кроме того, вне всякого сомнения, они опасаются реакции, которую фотография за роскошным столом может вызвать у чиновников, чьи зарплаты они урезают… Пышные банкеты, которые раньше давали банкиры-евреи, в Берлине в этом году отменяются. И для пищеварения это даже лучше»[187].

Жизнь становилась все беднее. Спендер отмечал, что в Берлине стало невозможно войти в магазин без того, чтобы не встретиться с нищими. При этом многие французские туристы считали, что немцы хотят использовать экономический кризис как предлог не выплачивать репарации. «Возвращающиеся из Берлина французы рассказывают, что немцы живут в этом городе расточительно и роскошно», – сообщал писатель Андре Жид Гарри Кесслеру[188]. Эмили Поллард описала один обед, которым она наслаждалась в Госларе летом 1930 г. Это был «настоящий пир богов», состоявший из шести перемен блюд, среди которых Эмили больше всего запомнились суп из зеленой черепахи и краб[189].

«Это бурлящий котел истории, которая создается у нас на глазах, которая проверит на истинность все политические теории точно так же, как мы путем приготовления пищи проверяем рецепты из кулинарной книги. В берлинском котле смешались безработица, недоедание, паника на фондовых рынках, ненависть к Версальскому договору и другие мощные ингредиенты»[190], – писал Кристофер Ишервуд.

Когда 26 февраля 1924 г. Гитлер после неудавшегося путча предстал перед судом в Мюнхене, где ему было предъявлено обвинение в государственной измене, мало кто сомневался в том, что его политическая песенка спета. Однако всего через два дня в английской газете «Manchester Guardian» писали: «Гитлер сейчас – герой. Пресса перепечатывает целыми абзацами отрывки из его выступлений в свою защиту, и эти материалы производят огромное впечатление».

«Потоком предельно эмоциональных речей, которые он произносил с пеной у рта», тридцатичетырехлетний Гитлер привлек внимание всей нации. Он критиковал евреев, Версальский договор и Веймарское правительство, и все это гипнотическим образом действовало на миллионы немцев, в том числе на судью, который вынес Гитлеру до смешного легкий приговор – всего девять месяцев тюремного заключения. Репортер газеты «Manchester Guardian», наблюдавший за ходом судебного разбирательства, был озадачен очевидным отсутствием мотива у Гитлера: «Не складывается ощущение, что он борется за угнетенных и униженных. Он участвовал в заговоре, рисковал собственной жизнью и жизнями других людей без какой-либо видимой причины». Журналист добавил, что он не увидел личных амбиций или личной заинтересованности Гитлера, которые могли бы объяснить риск, на который тот пошел. Как бы то ни было, с точки зрения саморекламы суд был возможностью для Гитлера заявить о себе на всю страну, хотя в последующие несколько лет после его освобождения национал-социалисты продолжали оставаться на периферии немецкой политики. Именно в этот относительно спокойный период Гитлер стал бесспорным лидером партии, и с тех пор его величали не иначе как «фюрер».

14 сентября 1930 г. политическая ситуация резко изменилась. В этот день национал-социалисты получили 107 мандатов на выборах в Рейхстаг[191]. Партия начала активно действовать. После неудавшегося путча Гитлер пришел к выводу, что победы надо добиваться законным путем. Газетный магнат лорд Ротермир, находившийся во время выборов в Мюнхене, был рад успехам Гитлера и считал, что нацизм откроет новую эпоху в истории Германии. Он говорил англичанам, что немецкий фашизм поможет Европе сдержать коммунистическую угрозу[192].

Рамболд относился к нацизму более скептически. Через месяц после выборов, 13 октября, прошло первое заседание Рейхстага, и посол написал королю Георгу V: «Я был в Рейхстаге, когда в зал вошли немецкие фашисты в своих запрещенных униформах: в рубашках цвета хаки, галифе и гетрах, а также с повязкой со свастикой на руке. Один из их руководителей был одет в костюм, в котором не очень хорошо смотрелся. Они прибыли в Рейхстаг в пальто, чтобы скрыть свою униформу, а само их появление в зале могло бы стать постановкой мюзик-холла Муссолини. Несмотря на то, что они часто ведут себя по-детски или недостойно, им удалось вдохнуть в страну новый дух, который выражает желание немцев «двигаться дальше»[193].

Английскому послу казалось, что новые члены Рейхстага от Национал-социалистической партии играют на публику. Даже их приветствие было для них самих чем-то новым и непривычным. «Они очень быстро сцепились с коммунистами, – писал посол матери, – и члены обеих партий начали сыпать оскорблениями в адрес друг друга, крича из разных концов зала. Временный председатель – уважаемый старик восьмидесяти трех лет – не был в состоянии остановить это детское и недостойное разбирательство»[194].

В тот же день произошли беспорядки на улицах. Глубоко потрясенный происходящим, Рамболд писал сыну, что группы молодых нацистов разбили витрины принадлежавших евреям магазинов, среди которых были известные универсамы «Вертхайм» и «Тиц». Хорас Рамболд ужасался поведению нацистов, но при этом не обращал внимания на бытовой антисемитизм. Он сам, как и многие другие представители его поколения и класса, неблагожелательно отзывался о евреях. Вот что Рамболд писал своему предшественнику Рональду Линдсею вскоре после того, как стал послом в Берлине: «Здесь очень много евреев»[195]. Рамболд также упоминал о «чем-то вроде конгресса сионистов», на который его пригласили, чтобы «за обедом познакомиться с массой семитов»[196], и в этих строках прослеживается его явная антипатия к евреям. Надо сказать, что и добросердечная жена британского посла относилась к евреям не лучше: «Мы общаемся с очень странными людьми. Вчера пили чай с афганцами. Сегодня пьем чай сначала с какими-то евреями, все они – Израилы (с таким именем не скроешь свое происхождение), а потом с турками. Завтра мы украсим своим присутствием гостиную персов. А у Люси в Осло такие же странные люди?»[197]

Сисели Гамильтон была вдумчивой девушкой и симпатий к нацистам не питала. Но даже она пыталась оправдать немецкий антисемитизм, подобно тому, как это делали многие другие ее соотечественники. По мнению Гамильтон, главная причина ненависти к представителям еврейской нации заключалась в следующем: «Люди, пережившие страдания и живущие в бедности, наблюдают, как одна нация обогащается за их счет. Неудивительно, что в сердцах людей пробуждается зависть и они предъявляют обвинения в незаконном обогащении всем представителям этой нации. Не потому ли что, Израиль нажился на несчастьях других, он сегодня живет на Курфюрстендамм, где во времена имперского Берлина находился местный Мейфер[198], фешенебельный район для аристократов?»[199]

Английский художник, писатель и один из основателей вортицизма (направления авангардистского искусства), Уиндем Льюис, которого Оден называл «одиноким вулканом правого движения»[200], в своей книге «Гитлер» утверждал, что антисемитский вопрос – это «расовый отвлекающий маневр»: «Англо-саксам я бы сказал: не позволяйте этому вопросу слишком сильно пошатнуть ваше мнение (хотя настоятельно предупреждайте этих грубых германцев, чтобы они вели себя в вашей компании прилично). Позвольте кровным узам сыграть свою роль… Пусть такая мелочь, как еврейский вопрос, принципиально не изменит вашего отношения!»[201]

Эта книга со свастикой на обложке вышла через четыре месяца после краткосрочной поездки Льюиса в Берлин в ноябре 1930 г. Она стала первым монографическим изданием о Гитлере. Льюис убеждал своих читателей в том, что насилие было спровоцировано коммунистами, которые подстрекали полицию стрелять в невинных нацистов.

Англичанин посетил «грандиозный митинг» в Берлинском дворце спорта, где недавно избранный в Рейхстаг Герман Геринг и гений нацистской пропаганды Йозеф Геббельс выступали перед двадцатитысячной толпой. «Я ощутил почти физическое давление одной огромной мысли, от которой немцы приходили в негодование», – писал Льюис[202].

Лилиан и Эдгар Моурэры также присутствовали на подобном мероприятии. «Еще задолго до того, как мы добрались до Потсдамской улицы, наше такси несколько раз останавливали коричнерубашечники, которые разрешали нам проехать только тогда, когда мы показывали им наши пригласительные», – вспоминала Лилиан. Наконец, Моурэры вошли в зал со стенами, окрашенными в яркие футуристические цвета. Лилиан поразилась, увидев, что все двадцать тысяч мест были заняты и люди стояли в проходах. Толпы людей, напоминавшие «огромный хор», расположились в задней части зала. Порядок поддерживали мужчины в форме, кожаных сапогах и фуражках: «Они стояли неподвижно, как истуканы, но были готовы приступить к действиям при малейшем инциденте. Вид у них был воинственный, враждебный и вызывающий, а выражение лиц агрессивное. Атмосфера на митинге была взрывоопасной, словно мы находились на пороховом заводе»[203].

Такая атмосфера нацистских собраний, однако, не помешала Уиндему Льюису написать, что «Гитлер не стремится к войне»[204].

После успехов на выборах нацисты начали демонстрировать высокомерие и жестокость. Тем не менее многие иностранцы считали, что последователи Гитлера привнесли определенный динамизм в жизнь Германии. Даже таким опытным дипломатам, как сэр Хорас Рамболд, было сложно строить предположения о политическом будущем страны. Однако, как следует из письма посла министру иностранных дел Артуру Хендерсону, Рамболд был убежден в том, что национал-социалисты стремятся улучшить положение внутри страны, а также усилить роль Германии на международной арене. А значит, нацисты в любом случае «останутся в политике и будут подстегивать нынешнее и любое последующее правительство Германии работать в данных направлениях»[205].

5. Петля затягивается

Зимой 1931 г. Рамболд докладывал в Министерство иностранных дел, что условия жизни в Германии ухудшились: «У населения нет денег, цены на хлеб не уменьшаются, уровень безработицы остается высоким… Люди не представляют, как переживут зиму. Такое ощущение, что немцам нечего терять и не на что надеяться… отсутствие надежды делает ситуацию настолько сложной и удручающей, что Брюнингу[206] будет сложно держать ее под контролем»[207].

В страну стало приезжать меньше туристов. Летом 1930 г. количество зарубежных гостей снизилось на 30 процентов. Кризис охватил всю Европу, но немцы считали, что пострадали больше остальных, поскольку вынуждены были платить репарации. Туристическая отрасль столкнулась с новой проблемой: увеличилось число частных автомобилей, поэтому путешественники проводили теперь всего несколько часов в тех местах, где раньше останавливались на неделю.

Стал развиваться организованный туризм. С одной стороны, новые шарабаны (от французского char à bancs – «повозка с деревянными скамьями») позволили большему количеству людей посетить Германию. С другой стороны, такие туристы тратили в стране гораздо меньше денег, чем те, кто отправлялся в самостоятельное путешествие.

Южная Германия с ее многочисленными достопримечательностями, такими как театрально-концертный зал Фестшпильхаус в Байройте и баварская деревня Обераммергау, в которой уже много веков ставили грандиозный спектакль «Страсти Христовы», пострадала меньше северной части страны. В британской газете «Observer» писали о южных краях: «В гостиницах, стены которых окрашены в яркие цвета, вас гарантированно ожидают прекрасная еда и доброжелательное отношение. Цены в них очень умеренные». А вот «так называемые «отели выходных дней» в районе Берлина, по мнению журналистов, «не смогли оправиться от неприятных последствий влияния разбогатевших спекулянтов в период сильной инфляции»[208].

Хотя поток иностранных туристов в начале 1930-х гг. уменьшился, в Германию все так же приезжали бизнесмены, ученые, интеллектуалы и просто эксцентричные личности, привлеченные культурной жизнью страны и достижениями немцев в области инноваций. Кесслер писал в своем дневнике: «В 4 часа прибыл Эрик Гилл[209] и тут же привлек к себе внимание своим экстравагантным гардеробом: гетрами до колен, черной курткой с капюшоном и кричаще ярким шарфом»[210].

Британские посольство в Германии принимало очень много посетителей. Одних встречали с бо́льшим радушием, других – с меньшим. По утверждению леди Рамболд, посольство «процветало»: «Очень довольны балом, который вчера прошел на «ура». Всего присутствовало более 600 гостей, и как приятно, что мы справились с этой толпой! По-своему это был исторический момент, так как впервые с 1914 г. на бал пришли морские и сухопутные офицеры… Одним из гостей был Эдгар Уоллес. Какой прозаичный человек, с неприятным лицом, но люди от него без ума»[211].

Издатель Уоллеса утверждал, что четверть всех покупаемых в Британии книг принадлежит перу именно этого писателя. Как бы то ни было, на леди Рамболд знаменитый автор «Кинг-Конга» не произвел ни малейшего впечатления. Зато жене посла очень понравилась двадцатисемилетний пилот Эми Джонсон. В 1930 году девушка совершила одиночный перелет из Англии в Австралию на биплане модели «Джипси Мот», которому Эми дала имя «Джейсон». Саму англичанку в Австралии назвали «маленькой женщиной, которой гордится вся империя», и она, без особого на то желания, стала знаменитостью.

Джонсон прилетела в Берлин из Кельна январской ночью 1931 г. и планировала далее отправиться в Варшаву, Москву и, если получится, в Пекин. В тяжелую зимнюю пору она хотела пролететь вдоль Транссибирской магистрали более 6 тысяч км и таким образом добраться до Китая. Леди Рамболд считала этот план самоубийством. Муж также разделял ее мнение, удивляясь безрассудству молодой англичанки. «Она стартовала совершенно неожиданно и ничего заранее не организовала, – писал пораженный сэр Хорас. – Говорит только на английском, взяла с собой только фунты, и у нее нет хороших и подробных карт»[212].

Леди Рамболд преисполнилась к Эми самыми нежными материнскими чувствами: «Такая милочка! С виду хрупкая, нежный голос и хорошие манеры. Она потерялась, полтора часа пролетела в темноте, необыкновенно устала и замерзла. Хочется защитить ее от самой себя, она кажется такой молодой и даже беспомощной, она ни капли не похожа на крепко сложенную девицу с железной волей. Она так прекрасно выглядела в своем зеленом летном комбинезоне, а из крошечного чемодана достала очаровательное темно-синее платье, которое было ее единственной сменной одеждой».

На следующее утро Эми вылетела в Варшаву, захватив с собой термос горячего чая и несколько бутербродов. На ней был русский летный шлем на меху, который ей подарил капеллан посольства. «Очень надеюсь, что она вернется», – писала леди Рамболд своей матери[213].

Через несколько недель, 9 марта 1931 г., в Берлин приехал Чарли Чаплин: в Германии выходил в прокат его самый успешный фильм «Огни большого города». Леди Рамболд очень ждала встречи с именитым актером. «Твоя мать не успокоится, пока его не заполучит, – писала жена британского посла своей дочери Констанции. – Он сегодня у нас ужинает и потом вместе с нами сыграет одну пьесу. Мы привлечем много внимания»[214].

Приезд Чаплина действительно вызвал в Германии небывалый ажиотаж. В эпизоде о прибытии актера в Берлин, подготовленном компанией «Пате», появлялся такой титр: «Короли могут позавидовать тому, как встретила обезумевшая толпа знаменитого комика». Тысячи людей стояли вдоль улиц от станции Фридрихштрассе до отеля «Адлон», в котором актеру бесплатно предоставили номер люкс. Однако далеко не все были рады его приезду. Нацисты решили, что Чаплин еврей, и собрались у «Адлона», чтобы орать ругательства. Коммунисты грозились разбить окна отеля, если актер не примет делегацию от их партии[215].

Газета национал-социалистов «Der Angriff», редактором[216] которой был Геббельс, писала, что «типичные киногерои» Чаплина «отдаляют германскую молодежь от героического идеала мужественного арийца Зигфрида», и таким образом Чаплин «подрывает будущее немецкой расы»[217]. Пропагандистская кампания нацистов была столь настойчивой, что актер покинул Берлин раньше, чем планировал, не дождавшись премьеры своего нового фильма.

Если во времена Веймарской республики британцы и американцы были желанными гостями в Германии, то французов немцы в своей стране видеть не хотели. Многие из них считали, что в бедах Германии наравне с евреями и собственным правительством виновата Франция. К счастью, новый французский посол Андре Франсуа-Понсе был человеком веселого нрава и не сильно огорчался по этому поводу.

Он прибыл в Берлин 21 сентября 1931 г., за неделю до приезда в немецкую столицу премьер-министра Пьера Лаваля и министра иностранных дел Аристида Бриана. Столь высокопоставленные французы должны были впервые со времен Наполеона нанести официальный визит в Германию. Все, по словам леди Рамболд, очень нервничали. Было ясно, что, несмотря на усилия политиков, франко-германские отношения оставались напряженными, и ни пресса, ни обычные немцы не стремились к их улучшению.

Ярким доказательством этого стал инцидент, произошедший после ужина во французском посольстве. Андре Франсуа-Понсе вспоминал: «Мы услышали приглушенный шум с улицы, вышли на балкон и увидели, что на площади стоит небольшая группка людей. Неожиданно они начали кричать по-французски. Нам показалось, что кричат «Спасите нас!», но Бриан, слух которого все еще был острым, а ум проницательным, поправил нас. «Нет, – объяснил он, – они скандируют «Убирайтесь отсюда!»[218].

На самом деле даже леди Рамболд не очень-то положительно относилась к французам: «После вчерашнего ужина в посольстве я немного устала. Было мало еды и много шампанского разных видов. Французский посол очень словоохотлив и не отличается большим тактом. Хорас был недоволен некоторыми его комментариями, учитывая то, что в зале сидели два немца. Что-то во французах мне очень не нравится. Мне кажется, что они слишком высокого мнения о себе, словно нагловатые маленькие дети»[219].

Двумя месяцами ранее в Берлин приезжали Рамсей Макдональд, который стал премьер-министром Великобритании, и министр иностранных дел Артур Хендерсон. Их встречали совсем по-другому. «Премьер-министра приняли очень радушно, – с удовлетворением писал Рамболд. – Я обратил внимание на то, что в толпе было несколько нацистов, отдавших ему фашистское приветствие. Когда я подошел, один человек в толпе закричал: «Да здравствует британский посол! Ура!», после чего в толпе раздались одобрительные крики. Не ожидал, что меня будет приветствовать толпа немцев»[220].

Премьер-министры Франции и Великобритании посетили Германию в период глубокого экономического кризиса. В мае 1931 г. обанкротился крупнейший австрийский банк, что спровоцировало финансовый крах во всех европейских странах и еще больше усугубило и без того тяжелое положение Германии. Однако горе и страх играли на руку нацистам. Даже обеспеченные люди столкнулись с финансовыми проблемами. «Какие неприятные времена, – писала леди Рамболд. – Когда думаю о том, что 1 октября надо платить по счетам, а фунт вчера упал до 13/6, мое настроение сразу же портится»[221]. Как обычно, англичанка во всем винила французов.

Курсы валют сильно колебались, и поэтому многим путешественникам не хватало денег на поездку домой. Даже состоятельные молодые люди, такие как оксфордские друзья Тони Рамболда, появлялись у ворот британского посольства, потому что не могли позволить себе гостиницу.

Том Митфорд изучал немецкий язык в Берлинском университете. В ноябре он писал своему кузену Рэндольфу Черчиллю: «Люди в отчаянии и стараются не тратить деньги без нужды. Можешь, если есть возможность, отправить мне 10 фунтов, которые ты мне должен, а то жить при плохом обменном курсе очень дорого»[222].

Леди Астор, первая женщина, ставшая депутатом Палаты общин, и Бернард Шоу о деньгах не беспокоились. Несмотря на различия политических взглядов, они были близкими друзьями и по пути в Москву решили ненадолго задержаться в Берлине (так поступали многие путешественники). Леди Рамболд признала в Шоу «настоящего ирландца со странно притягательными манерами, сияющими голубыми глазами и мягким хриплым голосом». Позже она с интересом читала о том, что Шоу хорошо принимали в Москве его друзья-большевики. Несмотря на тающие финансы, сэр Хорас продолжал принимать гостей на широкую ногу, хотя, как писала леди Рамболд, жизнь за пределами посольства была парализована: «Люди не могут позволить себе путешествовать или что-либо покупать, все боятся того, что наступит дефицит продуктов. Все нервничают, потому что помнят времена инфляции. Все затихло, люди выглядят грустными и встревоженными, а небо депрессивно-серого цвета»[223].

В марте 1932 г. состоялись выборы президента. Они стали важным событием в жизни страны, потому что в условиях политической нестабильности права президента были значительно расширены[224]. Он мог по собственному желанию распускать и назначать правительство, а также издавать указы.

За несколько недель до выборов фельдмаршал Гинденбург, уже на протяжении семи лет занимавший пост президента республики, устроил ужин, на который в том числе были приглашены британский посол с супругой. «Я рада тому, что попала на ужин, который давал великий Гинденбург, – писала леди Рамболд. – Вполне возможно, что это его последний официальный ужин, ведь его могут и не переизбрать».

Помимо фельдмаршала на пост президента претендовали Адольф Гитлер и глава коммунистов Эрнст Тельман. В итоге Гинденбурга переизбрали, однако Гитлер также набрал немалое количество голосов, заняв уверенное второе место. Продолжительный политический хаос и нарастающее общественное недовольство свидетельствовали о том, что дни Веймарской республики сочтены. Спендер чуть позже назвал этот период «закатом Веймара»: «Разрываемое на части внутренними противоречиями, иностранными державами и кредиторами, промышленниками-заговорщиками, обедневшим дворянством, потенциальными диктаторами и беженцами из Восточной Европы правительство переживало один кризис за другим, и все это в рамках одного большого постоянного кризиса»[225].

В Германии творилась полная политическая неразбериха. В парламенте было представлено двадцать девять партий, за год прошло пять выборов в Рейхстаг. После того, как член Палаты общин консерватор Боб Бутби прочитал в январе лекции в Гамбурге и Берлине, он заявил Уинстону Черчиллю, что «у немцев царит полный беспорядок. Они не умеют заниматься политикой, а их партии – это дикий замес противоречивых теорий и сил, среди которых не последнюю роль играют профсоюзы и католическая церковь, хотя им вообще не пристало заниматься политикой». Бутби, однако, отмечал, что немцы люди «очень сильные» и он не винит французов за то, что они боятся своих соседей. Парламентарий провел долгую беседу с Гитлером, которому, правда, не удалось убедить Бутби в своих взглядах. Консерватор подвел такой итог поездки в Германию: «Больше всего меня поразили две вещи: потрясающие дома рабочих, а также спокойное отчаяние немцев»[226].

Двадцатидвухлетний Джеффри Кокс во время очередных выборов в Рейхстаг в июле 1932 г. оказался в Берлине. Несмотря на то, что нацисты получили 230 мандатов и стали самой большой партией в парламенте, они все равно не имели большинства голосов. Вот как Кокс в письме матери описывал то, что происходило в столице непосредственно перед выборами:

«Митинги запретили, поэтому не было больших скоплений людей. Просто многие выходили на улицы, покупали газеты и ждали результатов. Около резиденции Гинденбурга выставили охрану. Изредка проезжала машина, в которой сидели полицейские с винтовками и штыками. Они настойчиво сигналили, прося их пропустить. Потом приехало множество мотоциклов, машин и велосипедов, все рассчитывали увидеть что-то интересное. Я думаю, что в ближайшие шесть месяцев Германия либо станет коммунистической, либо начнет войну с Польшей. Самая большая опасность, на мой взгляд, состоит в том, что партия диктатора развяжет войну и начнет бороться с коммунистами, как только будет приведена в порядок немецкая армия. Все это очень грустно, потому что немцы такие прекрасные люди. В среде молодежи наблюдается отчаяние, так как люди понимают, что их превратят в пушечное мясо. Недавно один немецкий студент сказал мне: «А что нам остается делать? Только вперед, на баррикады!»[227]

Остаток лета Кокс провел в Гейдельберге, изучая немецкий язык. Этот университетский городок, окруженный поросшими соснами холмами, напомнил ему город Данидин в его родной Новой Зеландии. Коксу очень нравились развалины замка из красного известняка, горбатый мост через реку Неккар и старинные университетские здания. Даже сами студенты выглядели колоритно: «Большинство из них носят форменные фуражки различных студенческих корпораций, и очень у многих на лице шрамы от сабель». Эти шрамы, полученные во время фехтовальных поединков, с начала XIX века считались в студенческой среде почетным знаком отличия.

Если мензурное фехтование было распространено среди молодежи, то музыку обожали все немцы, вне зависимости от возраста и рода занятий: «Домохозяйки поют по утрам, когда выносят на деревянные балконы матрасы, чтобы их проветрить. В лодках устанавливают граммофоны; группы пеших туристов, настроив гитары, двигаются в сторону холмов; в кафе в саду замка по вечерам выступает джаз-бэнд; нередко немцы гуляют по ночам и поют своими глубокими голосами. Вверх по течению реки на вершине зеленого холма стоит деревня Хайльбронн, дома в ней с красными крышами и белыми стенами. К деревне ведет пыльная дорога, вдоль которой под яблонями аккуратно сложены снопы. Небольшой оркестр в деревенском кафе играет популярный мотив»[228].

Не только благодаря окружающему пейзажу Кокс чувствовал себя как дома. Новозеландцу также импонировало то, что профессора в Гейдельберге вели себя по-простому, отбрасывая все формальности. Они гуляли по городу без пиджаков, купались, ели мороженое: «В этих людях нет никакой чопорности, никакого отношения «учитель – ученик».

В то последнее лето Веймарской республики Кокс вместе с приятелями по университету и милой внучкой своей хозяйки купались в реке, устраивали пикники, плавали на лодке и играли в теннис. Только далекие фабричные трубы в Мангейме напоминали им об окружающем мире, в котором «существовали фашизм, большевизм, войны, революции и горе»[229].

Однако даже в Гейдельберге ощущалась социальная напряженность. Хозяйка дома, в котором жил Кокс, всегда ходила в черном: на войне погибли ее муж и трое сыновей. Точно так же, как и соседи, она испытывала финансовые трудности, вызванные высокими налогами. Впрочем, надежда не покидала немцев. Один из профессоров Кокса, поддерживавший нацистов, постоянно повторял: «Когда Гитлер придет к власти, все изменится к лучшему».

Тем летом Тони Рамболд также учил немецкий язык, только в Мюнхене. Он жил в обедневшей семье своего учителя, который, напротив, не был сторонником нацистов. «Бедный учитель Тони три недели провел в нацистских застенках[230], – писала леди Рамболд своей матери. – Ему лили касторку в рот за то, что он социалист. Он умолял Тони заплатить ему сразу за десять уроков вперед, чтобы он мог помогать своей матери»[231].

Пожалуй, самым заметным иностранным студентом, который обучался в 1932 г. в Гейдельбергском университете, был афроамериканец Милтон Райт. Немцы, конечно, знали о существовании чернокожих боксеров, джазовых музыкантов и певцов, однако очень немногие жители Гейдельберга видели чернокожего человека в реальной жизни. Тот факт, что представители негроидной расы могут получать образование, вообще не укладывался в головах у людей.

Райт вспоминал, что прохожие останавливались и засматривались на него, словно ожидали, что он пустится в пляс. Иногда немцы думали, что он африканский принц. На самом деле Райт окончил Колумбийский университет в Нью-Йорке, а в Гейдельберге готовился к защите кандидатской по экономике. Через десять лет, сразу после нападения японцев на Перл-Харбор, он дал американской газете «Pittsburgh Courier» интервью, в котором рассказал, как познакомился с Гитлером.

Каждое лето в Гейдельберге устраивали световое шоу. Стоящий на высоком берегу Неккара замок подсвечивали красными огнями в память о его разрушении в XVII веке французами. Потом подсветку замка выключали и устраивали фейерверк.

В 1932 г. Милтон Райт вместе со знакомыми студентами смотрел салют из лодки, украшенной зажженными фонарями. После окончания салюта толпа спела гимн, и Гитлер произнес очередную, полную ненависти речь. Райт вместе с приятелями пошли на ужин в «Европейский отель», в котором как раз остановился фюрер. При входе в ресторан к афроамериканцу подошли два офицера СС и сообщили ему, что Гитлер желает его видеть. Перед тем, как отправиться к фюреру, Райт передал свой паспорт одному из друзей и попросил того связаться с американским консульством в случае, если он не вернется. Впрочем, Райт волновался напрасно. «Почти все проведенное вместе время Гитлер задавал мне вопросы о неграх в США, – вспоминал спустя годы афроамериканец. – Правда, он не давал мне возможности отвечать, так как делал это сам».

К удивлению Райта, Гитлер вел себя очень вежливо. Студент поразился тому, что фюрер многое знал о жизни негров в Америке. Правда, из всех чернокожих Гитлер упомянул только Букера Талиафера Вашингтона и Поля Робсона. Фюрер заявил Райту, что считает представителей негроидной рассы третьесортными людьми, которым суждено так или иначе всегда оставаться под чьим-либо управлением, поскольку у них отсутствует внутренняя сила – иначе они бы не позволили белым линчевать себя, бить и проводить политику сегрегации, а восстали бы против них. Гитлер поинтересовался, почему Райт хочет получить «европейское образование», зная, что никогда не сможет использовать его. Фюрер предположил, что приобретенный в Гейдельберге опыт не поможет Райту в Америке, а лишь сделает его несчастным.

Афроамериканец был польщен, когда Гитлер похвалил его язык, сказав, что Райт говорит по-немецки лучше, чем любой американец или англичанин, с которым ему приходилось общаться. Однако потом Гитлер заявил, что представители негроидной рассы – прирожденные имитаторы, и именно поэтому Райт так хорошо освоил «язык своих господ».

В интервью афроамериканец отметил, что Гитлер выглядел очень спокойным и живо интересовался всем, что рассказывал ему Райт: «Несмотря на то, что он говорил громко, напористо и так, словно сообщал окончательное и неоспоримое решение, он ни разу не потерял самообладания и хладнокровия». Перед тем как расстаться, Гитлер приказал одному из своих людей принести Райту подарок: студент получил фотографию фюрера с автографом. Гитлер предложил афроамериканцу еще раз встретиться в Мюнхене.

У этой странной истории есть любопытное продолжение. Райт защитил кандидатскую по теме «Экономическое развитие и внутренняя политика бывших немецких колоний в 1884–1918 гг.». После возвращения афроамериканца в США его диссертацию, написанную на немецком языке, перевели на французский и английский и отправили обратно в Германию. Нацисты широко распространили этот труд по всей Европе в рамках своей кампании по возвращению потерянных немецких колоний в Африке. Интересно, знали ли те, кто этим занимался, что автор диссертации – чернокожий?[232]

В сентябре 1932 г. сэр Хорас решил заняться своим здоровьем и немного похудеть, поэтому вместе с женой последнее лето Веймарской республики провел на богемском курорте Мариенбад, целебные источники которого, как считалось, способствовали улучшению пищеварения и помогали больным ревматизмом. «Лечение Хораса идет очень хорошо, – писала леди Рамболд своей матери. – Он сбросил уже 12 фунтов». Вокруг минеральных источников во второй половине XIX века построили грандиозные отели. На этом курорте в свое время отдыхали такие знаменитости, как Гёте, Эдуард VII, Шопен, Вагнер и император Франц-Иосиф. Популярность этого курорта пережила Первую мировую войну. Британский посол с женой встретили здесь представителей английской аристократии, графа Меттерниха и короля Испании Альфонсо XIII. Лечащим врачом Рамболдтов был «великий доктор» Поргес. Леди Рамболдт восторгалась званым ужином, который он устроил:

«Вчера вечером Поргес давал ужин. Это было блестящее мероприятие. Пригласили и нас. За красиво сервированным столом сидел ряд пациентов. Доктор произнес короткую речь, после чего заявил, что на сегодня в лечении объявляется перерыв и все могут пить, есть и веселиться. Такой «разгрузочный» ужин он устраивает в середине лечебного курса для избранных пациентов. У доктора богатая и приятная жена-еврейка»[233].

На том ужине по неизвестным причинам отсутствовала Маргарет Сэнгер, основательница «Американской лиги контроля над рождаемостью». Она приехала в Мариенбад, потому что страдала от хронической усталости и быстрого утомления. Маргарет писала своей подруге: «Я остановилась в комнате, в которой жил Гёте. Здесь его плита, часы и над моей головой висит портрет поэта и его последней любви»[234]. Доктор Поргес делал ей уколы в яичники, а также назначил держать в районе печени узелок с целебной грязью. Как и все остальные пациенты, Маргарет должна была пить много очень неприятной на вкус лечебной воды. Сэнгер не понравились окружавшие ее люди: «Забавно смотреть на толпы взрослых толстых мужчин и женщин, которые бродят под музыку, держат в руках зеленые, синие или красные стаканы и посасывают воду из трубочек, словно грудные дети из бутылочек. Все они выглядят ужасно и страдают ожирением. Не представляю, как Господь создал таких чудовищ»[235].

Однажды леди Рамболд поехала на соседний курорт в Карлсбаде, чтобы навестить «грустных испанцев и точно таких же грустных немцев». Жена британского посла размышляла: «Удивительно, что культуры «наших» стран так низко пали в эту тяжелую пору! [До назначения в Берлин сэр Хорас был послом в Мадриде.] Приблизительно двадцать когда-то очень богатых испанцев живут в грязном маленьком отеле. Мы сидели в ужасном крошечном ресторане. У немцев в плане денег дела идут нормально, но они чувствуют себя несчастными и озлобленными. Немецкая супружеская пара раньше занималась политикой, и муж был известным и популярным человеком»[236].

Через несколько дней леди Рамболд дала обед в честь короля Альфонсо, столь пышный, словно никаких экономических трудностей не существовало: «Обед прошел на «ура». Король Альфонсо был в прекрасном расположении духа и рассказывал нам анекдоты из жизни короля Эдуарда и других знаменитостей. Все его внимательно слушали. Еда была изумительной: truites au bleu[237], куропатки, холодная ветчина, персиковый компот и сыр. Стол был украшен красными и желтыми георгинами (в цветах Испании), король сразу заметил цветы и добавил, что «Verde» (зеленый цвет) для испанских роялистов означает «Viva el Rey de Espana!». [Да здравствует король Испании!] Все прошло отлично. После обеда мы пошли играть в гольф»[238].

Пока король Альфонсо пил целебные воды в Мариенбаде, Тельма Казалет посещала опустевшие фабрики и трудовые лагеря для безработной молодежи в Рейнской области. В трудовых лагерях предоставляли низкооплачиваемую работу для молодых людей в возрасте от 18 до 25 лет. Тельма точно так же, как и ее брат Виктор, парламентарий от партии тори, находилась в Германии с парламентской делегацией. Вот как она описала свои впечатления от поездки:

«Немцы ненавидят поляков, потому что считают их азиатами. Они полагают, что мы за них и против французов, но думают, что нам стоит занять более жесткую позицию. Немцы понятия не имеют, как обстоят дела в самой Англии. Они уверены, что мы мало страдали во время войны и давно о ней позабыли. Очень нечуткая нация. Партия Гитлера расколола народ и спасла Германию от прихода к власти социалистов/коммунистов. Практически вся молодежь поддерживает Гитлера. Немцы предполагают, что в следующей войне мы будем на их стороне»[239].

В последние месяцы существования Веймарской республики Андре Жид не терял надежды на то, что франко-германские разногласия уладятся. Он видел, что Германия на тридцать лет опередила Францию. Его соотечественник Роже Мартен дю Гар[240], впервые посетивший Берлин в ноябре 1932 г., с большим оптимизмом отнесся к тому, что происходило в Германии. Понаблюдав за уличной жизнью Берлина, дю Гар пришел к выводу, что в Германии пропагандируется новый тип человека, в котором «соединится настоящее и прошлое, индивидуализм и социализм»[241].

Леди Рамболд не была столь оптимистично настроена. «Последние несколько дней в Берлине что-то происходит, кругом масса полиции, – писала она матери. – Кажется, что мы находимся на пороге революции. Два дня назад разгромили Лейпцигскую улицу – не осталось ни одной целой витрины в огромном магазине «Вертхайм», а также стекол в других магазинах, которыми владеют евреи». Все это вытворили «нацисты», добавила леди Рамболдт и объяснила матери, возможно, еще не знакомой с этим термином, что это «что-то типа фашистов».

Однажды в воскресенье леди Рамболд шла от посольства к замку и, повернув за угол, увидела большую группу нацистов, догонявших одного несчастного коммуниста. Нацисты настигли его и начали бить. Жена британского посла писала: «По Унтер-ден-Линден туда-сюда носятся грузовики с полицейскими. Пока не стреляют, и, кажется, людям нравится все происходящее. В такой обстановке гулять становится намного веселей»[242]. Однако после того, как Гитлера назначили канцлером, все «веселье» закончилось и начался ужас.

После успеха нацистов на июльских выборах фюреру не предложили пост канцлера. Тогда Гинденбург сказал: «Этого человека сделать канцлером? Я сделаю его почтмейстером, пусть лижет марки с изображением моей головы»[243][244]. Через шесть месяцев политических перипетий Гинденбург был вынужден изменить свое мнение. Вскоре после полудня 30 января 1933 г. новый канцлер Германии Адольф Гитлер и члены его кабинета собрались в покоях президента. Стоя перед Гинденбургом, Гитлер поклялся отстаивать Конституцию, уважать права президента и сохранять парламентарную форму правления. Спустя 52 дня, 23 марта, в Рейхстаге был одобрен Закон о чрезвычайных полномочиях, положивший конец Веймарской республике[245]. Он разрешал правительству во главе с рейхсканцлером издавать законы. Теперь Гитлер мог управлять страной без оглядки на Рейхстаг.

Если назначение Гитлера канцлером формально не положило конец Веймарской республике, то клятва, которую он дал в тот день, показала, что дни демократического правления были сочтены[246].

6. Чудовище или чудо?

За несколько недель до того, как Гитлер стал рейхсканцлером, Кристофер Ишервуд жаловался в письме Стивену Спендеру, что немецкая политика стала скучной: «В жестах кондукторов трамваев и нищих уже нет былого, немного возбуждающего ощущения кризиса»[247]. Не будем спорить с писателем, но инаугурация Гитлера 30 января 1933 г. совершенно точно не была скучной. В этот день устроили такое зрелищное нацистское мероприятие, что стало очевидно: страну ждут большие перемены.

Констанция Рамболд наблюдала за тем, что происходило на улице, из окна своей спальни:

«Колонна огней, как змея, извивалась по улицам, проходила под Бранденбургскими воротами через Парижскую площадь и выходила на улицу Вильгельмштрассе. В тот вечер в марше участвовала вся немецкая молодежь. Одетые в коричневые рубашки, молодые люди шли плотными рядами шириной в шесть человек, каждый из них нес зажженный факел. Процессия продолжалась пять часов без перерыва. Факелы отбрасывали странный, розовый танцующий отблеск на суровые серые улицы, и огромные искаженные тени играли на стенах домов. В руках сотен людей реяли кроваво-красные флаги с изогнутыми свастиками: знаменосцы, подняв древко до уровня груди, несли огромные полотна, дети размахивали маленькими бумажными флажками»[248].

Девушка вышла на улицу и сквозь толпу пробралась к Рейхсканцелярии, в окне которой увидела наполовину закрытую шторой грузную фигуру президента Гинденбурга. В паре сотен метров на балконе неподвижно стоял Гитлер с вытянутой в нацистском приветствии рукой. Несмотря на яркий свет позади фюрера, Констанция умудрилась рассмотреть «напряженное» лицо Гитлера, «такого же белого цвета, как и его большой воротник».

Лилиан Моурэр запомнила, что в тот день было очень холодно и искры от зажженных факелов трещали в морозном воздухе. Наблюдая за бесконечной процессией, журналистка переступала с ноги на ногу, чтобы согреться. Никто из вышедших в тот вечер на улицу никогда не забудет барабанную дробь, чеканный шаг маршировавших, громкие крики «Проснись, Германия, евреи идут!», а также «триумфальное выражение на лицах людей». Констанция писала: «Стояли, прижавшись к стенам домов, и толкали друг друга на тротуарах женщины Германии. Матери, жены и сестры маршировавших мужчин подхватили их призывы, махали платками и шарфами, слегка истерично смеялись, пытаясь не упасть со ступенек и не свалиться с карнизов»[249].

Для вдумчивой дочери британского дипломата или американцев либеральных взглядов, наподобие супругов Моурэр, шествие представляло собой тревожное зрелище. Констанция поняла, что в ту ночь иностранцам было лучше не находиться на улице, и вернулась в посольство, где застала своего отца одиноко сидящим в одной из дальних комнат. Посол пытался игнорировать доносившиеся с улицы звуки ликования. Они поднялись наверх, в спальни, и по пути отец спросил Констанцию, к чему все это может привести. Это был риторический вопрос. Констанция прекрасно понимала, что «ни у кого из тех, кто видел, как в ту ночь душа Германии маршировала по улицам, не могло остаться и тени сомнения»[250].

Тем не менее прошло еще несколько месяцев, прежде чем в стране установилась диктатура. Чтобы Рейхстаг одобрил «Закон о чрезвычайных полномочиях», который дал бы Гитлеру полную власть, нужно было увеличить число нацистов в парламенте. Выборы были назначены на 5 марта.

Через пару недель после инаугурации Гитлера Оуэн Твиди и Джим Туркан ехали на подержанном, купленном за десять фунтов стерлингов автомобиле марки «Моррис» в сторону Бонна. Мужчины дружили со времен учебы в Кембриджском университете, в котором Твиди читал лекции о современных языках. Им обоим было уже за сорок, и оба они получили ранения на войне. После Первой мировой Твиди много лет прожил на Ближнем Востоке, затем вернулся в Лондон и начал зарабатывать на жизнь журналистикой. Он приехал в Германию в надежде на то, что его статьи об этой стране будут интересны газете «Daily Telegraph», а также другим изданиям.

Добродушный, хотя и немного неорганизованный Джим работал инженером. Он взял отпуск и поехал с другом в Германию просто за компанию. Мужчины находились в приподнятом настроении. Стоял «прекрасный день, ясный, морозный и солнечный». Когда друзья приблизились к Рейну, «стало еще красивей, деревни выглядели обжитыми и уютными, их окружали плодородные поля, не было никаких оград, и вокруг росло много деревьев». Однако друзей раздражала предвыборная пропаганда, с которой они сталкивались на каждом углу. Твиди, правда, считал, что свастика выглядит лучше, чем огромные плакаты с лозунгами коммунистов, которые иногда растягивали на стену длиной в 30–40 метров[251].

Несмотря на агрессивную агитацию, добравшись до Бонна, англичане поняли, что «город не изменился, а остался таким же чистым и жизнерадостным». Потом друзья отправились в старинный город Вайльбург, расположенный приблизительно в ста километрах к востоку от Бонна. Извилистые, узкие улочки петляли по склону холма. Дома были красного цвета с белыми от снега крышами. Этот умиротворяющий пейзаж напомнил Твиди о Германии его детства. В Касселе друзья нашли старую гостиницу, похожую на заведение «Фезерс» в английском городе Ладлоу. Ей управлял невероятно толстый хозяин с невероятно толстой женой. В этой гостинице с дешевыми комнатами и отличной едой работали дружелюбные люди, которые всегда были готовы дать совет путешественникам.

К тому моменту, как Твиди и Туркан добрались до Касселя, они пробыли в Германии уже неделю. Друзья не заметили за это время никаких проявлений террора, физического насилия или угроз со стороны нацистов. Режим Гитлера подавил оппозицию, поэтому, несмотря на жестокость преспешников фюрера, практически все молчали. Один британец, пожелавший остаться неизвестным из-за страха расправы, писал в журнале «The Nineteenth Century and After», что только журналисты (преимущественно британские и американские) могли позволить себе выразить протест[252]. Анонимный автор прямо заявлял, что «критика со стороны немца была равнозначна самоубийству, чаще всего экономическому, иногда физическому»[253].

Однако даже те, кто подвергался наибольшему риску, не хотели бороться с нацистами. Американский левый активист русско-еврейского происхождения Абрахам Плоткин был поражен полным бездействием своих германских коллег. После встречи 6 февраля с несколькими богатыми евреями в Берлине он написал в дневнике: «Все это может показаться очень странным, мне уж точно оно кажется странным, но их совершенно не волнует то, что Гитлер пришел к власти. Они считают, что это должно было случиться… и что, пожалуй, будет лучше, если огонь Гитлера сделает свое дело»[254].

На следующих выходных Плоткин и его приятель, профсоюзный деятель из Нидерландов, несколько часов гуляли в лесу под Берлином с главой Немецкого профсоюза работников швейной промышленности, стараясь убедить его в том, что профсоюзы находятся в большой опасности: «Я задавал ему десятки самых разных вопросов: что произойдет, если Гитлер поступит так-то или так-то. Он улыбался и отвечал, что поднятые мною вопросы уже давно тщательно обсуждены и все возможные ситуации просчитаны… Гинденбург не потерпит диктатуры, которую навяжут террором или неконституционными способами… Мы ничего не могли сделать, чтобы вывести его из состояния умиротворенного спокойствия»[255].

Гитлер начал активную предвыборную кампанию. По всей Германии он летал на личном аэроплане «Рихтгофен»[256], который считался самым быстрым в стране. 23 февраля Гарет Джоунс и Денис Делмер из британской газеты «Daily Express» стояли на заснеженной полосе рядом с аэропортом Темпельхоф в ожидании нового рейхсканцлера. Молодых репортеров пригласили слетать с фюрером на политический митинг во Франкфурт. Пока Делмер снимал на камеру, как машина Гитлера подъезжала к аэропорту, репортер Джоунс, только что вернувшийся из России, делал первые записи: «Раздался крик: «Фюрер едет!» По снегу подъезжает машина. Из нее выходит человек средних лет и самой обычной внешности, похожий на бакалейщика». Журналист обратил внимание на то, что Гитлер, как мальчишка, радовался новой машине Геббельса. Джоунса удивили непринужденные манеры фюрера: «Не позер, естественный, никаких трагичных жестов».

Через полчаса Джоунс и Делмер – единственные ненацисты в самолете – летели на высоте 2000 метров над Берлином. «Если самолет упадет, – писал Джоунс в своей записной книжке, – вся история Германии изменится». Под крылом аэроплана изгибалось русло реки Эльбы, а Гитлер, заткнув уши ватой, изучал карту. Прямо за фюрером сидел Геббельс, который постоянно смеялся. Репортеру низкорослый, темный, с «удивительно живыми глазами» Геббельс напомнил шахтера из Южного Уэльса: «Вот он будет одним из великих людей в истории Германии. Видно, что есть мозги, умный».

Эсэсовцы, одетые в черную униформу, украшенную серебряным черепом с перекрещенными костями, оказались разговорчивыми. Один из них, «высокий, молодой, хорошо сложенный человек с белоснежными зубами, напоминающий смекалистого водителя автобуса», рассказал Джоунсу, как всего пару ночей назад разбил череп одного коммуниста о пианино. При этом, как отмечал репортер, эсэсовец с большой теплотой относился ко всем пассажирам, «невозможно было быть более вежливым и дружелюбным, чем этот ярый нацист»[257].

Спустя четыре дня, 27 февраля в 21:05 вечера, Делмер, который уже вернулся в Берлин, узнал по телефону, что горит Рейхстаг. Журналист вылетел из своего офиса и пробежал почти два километра. Он был одним из первых, кто оказался у горящего здания, в огромном стеклянном куполе которого поднимались языки пламени и виднелись клубы дыма: «Каждую минуту подъезжали новые пожарные машины, сирены которых гудели на улицах». Леди Рамболд и Констанция возвращались домой после концерта музыки Бетховена под впечатлением от дирижера Вильгельма Фуртвенглера. Они увидели толпу, припарковались и вышли из машины. Делмер пролез под веревками заграждения и пробрался к одному из входов в Рейхстаг, когда Гитлер, а за ним Геббельс с охранником выскочили из машины и «устремились вверх, перепрыгивая через две ступеньки». Фалды шинели Гитлера развевались, на его голове была глубоко посаженная широкополая шляпа, которую носят художники.

Внутри здания фюрера и Геббельса встретил Геринг, который в пальто из верблюжьей шерсти казался еще массивней обычного. Он стоял, расставив ноги, «как какой-нибудь гвардеец Фридриха Великого из фильма кинокомпании УФА». Геринг сообщил Гитлеру, что Рейхстаг подожгли коммунисты и что виновника уже арестовали. Делмер последовал за нацистами: «Мы шли через комнаты и коридоры, переступая через лужи воды и обугленные обломки, пробираясь сквозь клубы зловонного дыма. Кто-то приоткрыл желтую лакированную дверь, и мы на мгновение увидели языки пламени, охватившие зал заседаний. Было такое ощущение, словно открыли дверцу духовки». Гитлер повернулся к Демлеру и произнес: «Дай Бог, чтобы это была работа коммунистов. Вы, герр Демлер, стали свидетелем начала новой эпохи немецкой истории. Этот огонь – только начало»[258].

«Боже! – писала леди Рамболд всего спустя несколько часов. – Какие здесь бывают приключения и чрезвычайные ситуации!»[259] Жена британского посла отмечала, что, хотя вряд ли кто-нибудь когда-нибудь докопается до истины, большинство людей (даже сторонники Гитлера) предполагают, что здание подожгли сами нацисты, чтобы дискредитировать коммунистов накануне выборов[260].

За день до пожара в Рейхстаге Твиди и Туркан оказались на чайной вечеринке в лучшем отеле Любека под названием «Город Гамбург». После посещения одного из хваленых трудовых лагерей для безработных, затерянного в замерзшей глуши, друзья прибыли в отель, точно парочка потрепанных Робинзонов[261]. Длинное низкое здание лагеря, похожее на перевернутую лодку, напомнило Твиди дом Пегготи из романа «Дэвид Копперфильд». После экскурсии по зданию и осмотра одной из общих чистых спален, «похожей на комнату хранения утерянного багажа», друзей пригласили на обед. По свистку все вскочили со своих мест и спели средневековую песню «Никогда не говори «умри». После невкусного супа из крупы саго и какао им предложили внушительные порции картошки с подливой, небольшим количеством мяса и половинкой соленого огурца.

Лагерь произвел на Твиди удручающее впечатление: «Этим молодым парням очень трудно, потому что в том возрасте, когда жизнь обычно начинается, они оказались в тупике». Впрочем, по пути в Любек его настроение немного улучшилось. По грунтовой дороге друзья проезжали мимо милых деревушек. Красные кирпичные дома в уходящем свете дня отбрасывали на снег длинные тени. Любек с его восхитительными улицами, домами, шпилями и фронтонами XIV века был чудесен. «Лучший средневековый город, который мне довелось видеть», – писал Твиди.

На следующий день друзья отправились в трехсоткилометровое путешествие до Берлина. Утомленные «смертельно скучным» северогерманским пейзажем и дорогой, уходившей в бесконечность, англичане решили заночевать в небольшом городке Людвигслюст. На следующее утро, когда они собирались отъезжать, выбежала, возбужденно крича и заламывая руки, хозяйка, услышавшая о пожаре в Рейхстаге: «Alles ist veloren in Berlin! Es brennt überall!» [В Берлине все потеряно! Везде горит!] «Интересно, нас задержат? – гадал Твиди, – что еще после этого начнется?»

За 60 километров до Берлина друзья остановились поесть в одной деревушке. Местные жители, обсуждая пожар в Рейхстаге, терялись в догадках. По деревне ходили слухи, что Гитлер выйдет на тропу войны, что Рейхстаг подожгли коммунисты и их руководителей уже арестовали, что в Берлине объявлено военное положение. «Удачи вам. Вы англичане, поэтому вас, возможно, пропустят. Если не пропустят, то возвращайтесь сюда. Кровати у нас мягкие, еда отличная», – говорили жители деревушки Твиди и Туркану. С замиранием сердца друзья доехали до Шпандау, расположенного в 16 километрах от центра города. Все кругом было спокойно. Потом до Шарлоттенбурга, Тиргартена и Бранденбургских ворот. Англичане не заметили ничего необычного, кроме большого количества машин.

2 марта, за три дня до выборов, Твиди показали небольшой ресторан «Таверна», в котором собирались аккредитованные в Берлине иностранные журналисты. В низких прокуренных комнатах, в которых стояли деревянные скамейки и длинные столы, пахло вином, пивом и кофе. Вопли и разговоры посетителей зачастую перекрикивали оркестр[262]. Каждый вечер собравшиеся здесь журналисты делились новостями о злодеяниях нацистов. Депутат от либеральной партии Роберт Бернейс сначала решил, что заговорщицкая атмосфера в «Таверне» слегка абсурдна, однако, поразмыслив, пришел к выводу, что корреспондентам действительно угрожала опасность. По крайней мере, их в любой момент могли под вымышленным предлогом обвинить в шпионаже.

Журналисты не произвели на Твиди большого впечатления: «Неопрятная и недовольная тусовка, напомнившая мне об элитарной группе Блумсбери в свои самые худшие дни». Гораздо больше удовольствия англичанин получил от приема в посольстве Египта, где встретил шведов, боливийцев, швейцарцев и американцев, а также фиунку, «как две капли воды похожую на отскобленный ножом завиток масла». На одном из приемов Твиди познакомился с пресс-секретарем НСДАП по связям с зарубежной прессой, «представительным и красивым мужчиной, похожим на тяжелую астру в форме морского офицера»[263].

В первый раз Твиди и Туркан столкнулись с темной стороной нового режима, когда увидели, как на улице группа нацистов била ногами лежавшего коммуниста. «Мы до смерти перепугались и убежали так быстро, как могли, после чего с облегчением услышали звук захлопывающихся за нами дверей отеля», – писал Твиди. Так друзья подтвердили слова другого британца, который сказал: «Страх из всех нас сделал трусов»[264].

Никто не удивился успехам нацистов на выборах 5 марта. Твиди выслушал результаты по радио в забитом людьми вестибюле отеля: «Не было ни возбуждения, ни аплодисментов. Гитлер победил, и дело с концом». Однако Твиди не ожидал, что перемены в стране начнутся так быстро: «Выборы полностью изменили Германию изнутри и снаружи. Это была совершенно другая страна, не та, в которую мы приехали месяц назад. Нацисты переплюнули всех фашистов». Спустя два дня друзья уехали из Берлина, радуясь, что избежали беспорядков после выборов.

Точно так же, как и другие иностранцы, Твиди был сбит с толку. Ему многое не нравилось в нацистском режиме, но, может быть, он относился к сторонникам Гитлера слишком критично? Действительно, иногда он впадает в «истеричное безумие», но ведь все великие деяния совершали эксцентрики. На протяжении нескольких последующих недель Твиди беседовал с огромным количеством людей самых разных социальных слоев и профессий. Многие немцы были враждебно настроены к Гитлеру, многих, наоборот, вдохновляла его новая «вера», «живая, многообещающая и непоколебимая. Она ломала социальные барьеры, побуждала к действию и предлагала людям красивые зрелища». По сути, речь шла о новой религии.

Так как здание Рейхстага сгорело, 21 марта[265] парламент собрался в Потсдамской гарнизонной церкви, где был захоронен Фридрих Великий. На первом заседании присутствовало много иностранных дипломатов. «Нас разместили на галерее напротив кресла президента, – писала леди Рамболд, – откуда мы прекрасно видели и слышали. Должна отметить, что организация была идеальной, никакой суеты, все в соответствии с временным регламентом». За пустым креслом императора сидел крон-принц, а в галерее выше разместились старые генералы и адмиралы – «ряды серых мундиров с наградами». В церкви собралось много штурмовиков СА в коричневых рубашках. Леди Рамболд писала, что «Гитлер в тот день был очень похож на Чарли Чаплина [картина «Великий диктатор» появилась только в 1940 г.]. Он сидел на краешке кресла, маленький и жалкий в своем черном фраке»[266][267]. В тот вечер состоялось очередное массовое факельное шествие, из-за которого посол с женой чуть не опоздали в оперу на «Нюрнбергских мейстерзингеров».

К тому времени Твиди и Туркан доехали до «милейшего средневекового городка» Йены. Они остановились в гостинице («очень похожей на «Красного льва» в Кембридже»), в которой собрались сторонники нацистов, чтобы отметить открытие сессии Рейхстага: «Люди веселились. Все накачивались пивом. На лицах пожилых женщин было мечтательное выражение. Они вспоминали старые добрые времена, которые теперь могут вернуться. Много студентов, семьи в полном составе и даже одна девушка, одетая в подобие нацисткой униформы. Было ужасно шумно, но очень весело. Царила дружеская атмосфера».

Через два дня, 24 марта, Гинденбург подписал «Закон о чрезвычайных полномочиях», предоставлявший полный карт-бланш диктатору. С этого дня Рейхстаг фактически был упразднен, и последняя искра демократии погасла.

* * *

После выборов наступила неожиданно теплая погода. «Гитлеровская погода», – отметила жена швейцара дома, в котором жил Ишервуд. Все улицы Берлина были украшены флагами со свастиками. Ишервуд писал, что стало опасно не вывешивать на дома такие флаги. Было опасно также не уступать дорогу нацистам в форме или отказываться сделать пожертвование, за которым нацисты приходили в кинозалы и рестораны, гремя своими банками для сбора денег. Невозможно было спрятаться от речей Гитлера и Геббельса, которые передавали по установленным в городе громкоговорителям – Deutschland erwacht [Проснись, Германия].

Вскоре начали исчезать гей-бары. Молодые люди поумнее ушли в подполье, а «наиболее глупые бегали по городу, восторгаясь тем, как выглядят штурмовики в своих униформах»[268]. Всем[269] было известно о нетрадиционной сексуальной ориентации главы СА Эрнста Рема, поэтому наиболее оптимистично настроенные гомосексуалисты решили, что их время пришло. Но в течение нескольких недель сотни геев были убиты или арестованы («для их собственной безопасности»). Гомосексуалистов стали отправлять в концентрационный лагерь в Дахау.

Еще в более критическом положении находились евреи. Утром 1 апреля штурмовики по всей Германии заняли позиции перед входами в магазины, которыми владели евреи, не пуская в них покупателей. Штурмовики держали плакаты с надписью «Проснись, Германия…» За день до этого Твиди заправлял свою машину недалеко от Лейпцига и увидел, что к соседней бензоколонке подъехал грузовик, забитый домашним скарбом. Твиди разговорился с водителем грузовика. Оказалось, что тот вместе со своей женой отправлялся в Швейцарию. Это были «евреи в бегах». Раньше супружеская пара владела магазином, однако после нескольких месяцев запугиваний муж и жена решили с убытком продать его и покинуть страну. История этих евреев показалась тогда Твиди «странной, но красноречивой». Он не знал, что вскоре подобные истории будут происходить повсеместно.

К тому времени корреспондент уже достаточно долго пробыл в Германии, чтобы понять, что в этой стране «песенка евреев спета». Прослушав по радио подробное описание бойкота еврейских магазинов, он подумал: «Это один из тех немногих моментов, когда я жалею евреев». В общей сложности Твиди провел в Германии менее месяца, но понял все, что происходило в стране, настолько хорошо, что перед пересечением границы и предоставлением своих вещей для досмотра вымарал все фамилии людей, упомянутых в его дневнике.

Твиди уехал из Германии и не увидел, как дальше развивалась кампания бойкота еврейских магазинов. А вот леди Рамболд с ужасом наблюдала за происходящим. «Удивительно жестоко со стороны гуннов», – писала она матери[270]. Витрины магазинов на одной из крупнейших торговых улиц Берлина Курфюрстендамм были заклеены ярко-желтыми плакатами с карикатурным изображением семитского носа. Плакаты сообщали, что магазином владеют евреи. Некоторые проживавшие в городе иностранцы из протеста продолжали ходить в еврейские магазины, в которых не было покупателей. Лилиан Моурэр делала покупки в торговом доме «Kaufhaus des Westens», а Ишервуд в магазине «Israel’s». У входа в магазин писатель заметил мальчика из «Уютного уголка». Он был одет в коричневую рубашку штурмовика. Немцы, вне зависимости от их прежних политических взглядов, переходили на сторону нацистов, чтобы просто выжить.

В мае, незадолго до того, как Ишервуд навсегда покинул Берлин, он писал о хозяйке своей квартиры: «Она приспосабливается, она будет приспосабливаться к любому режиму. Сегодня утром я слышал, как она с уважением отзывалась о фюрере в разговоре с женой швейцара. Если бы ей кто-нибудь напомнил, что во время выборов в ноябре она голосовала за коммунистов, она бы стала это горячо отрицать. Она просто акклиматизируется в соответствии с законами природы, как зверь меняет свой мех к зиме»[271].

Джеймс Гровер Макдональд, председатель Ассоциации внешней политики и в будущем Верховный комиссар Лиги Наций по делам беженцев из Германии, прибыл в Берлин через несколько дней после начала бойкота еврейских магазинов. Макдональд был высоким блондином, и нацисты относились к нему, как к идеальному представителю арийской расы. Последователи Гитлера не могли понять, почему дипломат не разделяет их идеологии. «Вы же идеальный ариец, разве вы можете не симпатизировать нашим взглядам?» – спрашивал его один экономист. Макдональду объяснили, что Германия «борется за белую расу» без какой-либо помощи со стороны декадентов-французов, которые ассимилируют большое количество представителей негроидной расы, или американцев, которые, совершенно очевидно, сами должны провести у себя в стране расовую чистку.

Дипломату посоветовали поприсутствовать на похоронах нациста, чтобы он лично убедился в превосходстве новой нацистской морали. Макдональд воспользовался советом. На похоронах никто не обращал внимания на «слюнявого» священника, но потом, когда один высокопоставленный нацист отдал салют и заговорил, по толпе словно прошел электрический разряд. «Вот это настоящее духовное лидерство»[272]. 7 апреля Гитлер сказал в личной беседе Макдональду: «Я сделаю то, что хотят сделать во всем мире»[273].

Впрочем, как отмечал Макдональд, антисемитизмом страдали не только нацисты. Однажды дипломат ехал на поезде из Берлина в Базель и разговорился с пассажиром, которого принял за продавца. Этот человек не был нацистом, но своих расовых взглядов не скрывал. В унизительной манере он осуждал доминирующее, с его точки зрения, влияние еврейского населения на культуру Германии, при этом отмечая, что влияние евреев на нации романской группы языков не такое сильное, как на немцев»[274].

* * *

После прихода Гитлера к власти многие журналисты пытались разоблачить подлинную суть Третьего рейха, в то время как другие восхваляли диктатора. Для них Гитлер был лидером, который, в то время как другие страны находились в застое, давал немцам работу, создавал новую инфраструктуру.

Непосредственно перед приходом Гитлера к власти количество иностранных туристов в Германии уменьшилось, но после установления диктатуры в страну потянулись бизнесмены и специалисты из самых разных областей. Они хотели своими глазами увидеть то, что происходит в Третьем рейхе, и составить собственное мнение о нем. Что такое новая Германия – современная утопия, к которой должны стремиться другие страны, или, как сообщали многие газеты, ужасное шоу жестокости, репрессий и антисемитизма?

Английский ученый Филип Конвелл-Эванс оказался одним из первых иностранных апологетов нового режима. Впрочем, как указывает Карина Урбах в книге «Посредники для Гитлера», остается неясным, действительно ли Конвелл-Эванс симпатизировал нацистам или все же был сотрудником английской разведки[275]. В начале 1933 г. ученый преподавал историю дипломатии в университете Кенигсберга, города, в котором философ Кант провел большую часть своей жизни.

Кенигсберг был столицей Восточной Пруссии, располагался в непосредственной близости от Польши и прибалтийских государств, поэтому совершенно не удивительно, что местные студенты интересовались международными отношениями. «Каждый день в четыре часа они рассаживаются вокруг стола, и мы оживленно обсуждаем последние события», – писал Конвелл-Эванс. Он никогда не отрицал жестокость нового режима, однако, как и многие пронацистски настроенные иностранцы, считал, что пресса сильно преувеличивает масштабы этой жестокости. Газеты писали об избиениях и драках, из-за чего у читателей могло сложиться ложное впечатление, что подобное поведение – это неотъемлемая часть национал-социализма. Конвелл-Эванс считал, что «движение позорит лишь мелкая кучка хулиганов. Подавляющее большинство нацистов – это люди, готовые служить родине и жертвовать собой ради сограждан»[276].

Точно так же, как и многие правые, Конвелл-Эванс видел в нацистах родственные души. Правые считали, что Гитлера надо поддерживать не потому, что он хочет добиться отмены Версальского договора, а из-за кровных уз. Вместо того чтобы спорить из-за таких незначительных проблем, как «еврейский вопрос», или нескольких недовольных радикалов, британцы и американцы должны стоять плечом к плечу со своими англосаксонскими немецкими братьями, готовыми бороться с общим врагом – коммунизмом.

В отличие от Конвелл-Эванса, Роберт Бернейс выступал с критикой национал-социализма. Тем не менее даже он был приятно удивлен железной волей студентов-нацистов, с которыми общался во время короткого ознакомительного визита в Германию. Один из молодых студентов пригласил англичанина в свою комнату в общежитии Берлинского университета. Эта комната, как писал Бернейс, была олицетворением духа движения нацистов. В ней находилось немного вещей, но зато все они имели большое значение. На стене висела огромная карта Германии, на которой красным были отмечены территории, отнятые по Версальскому договору, и перечислены колонии, потерянные после войны. Единственной фотографией в комнате был портрет Гитлера, а единственной мебелью – стол и два стула с твердыми спинками. В одном углу лежало все необходимое для дуэли, в другом – альпинистское оборудование. Кроме этого, в комнате имелся радиоприемник и несколько пивных кружек, полученных во время студенческих вечеринок. Как писал Бернейс, режиссер фильма о нацизме не смог бы найти более убедительной декорации[277].

Одним из первых бизнесменов, посетивших Третий рейх, стал председатель правления британского журнала «The Spectator» Эвелин Ренч. Он приехал, чтобы «понять точку зрения другого человека». Ренч отрицательно отозвался об антисемитской политике государства, но попытался поставить себя на место немцев. Его друзья из Германии не сомневались в том, что антисемитизм на государственном уровне скоро закончится. Немцы говорили Ренчу, что их страна только что пережила почти бескровную революцию, а, как сами англичане знают из истории, во время революций происходят не самые приятные вещи. Вспомнив поведение и тактику отрядов черно-коричневых[278], Ренч, который всегда находил повод успокоить себя и окружающих, признал, что неприятные инциденты случаются не только в Германии. Англичанин решил, что причиной антисемитской кампании было определенное недовольство широкой общественности тем, что во времена кризиса и безработицы «некоторые граждане получали непропорционально большую часть бонусов». Хотя в Берлине Ренч лично слышал, как молодежь выкрикивала антисемитские лозунги, он почему-то пришел к выводу, что правительство очень скоро закончит политику антисемитизма. «Самое лучшее, что мы можем сделать для немецких евреев, – писал он, – это сохранить беспристрастное отношение к Германии и показать, что мы хотим понять желания немецкого народа»[279].

Многие англичане, посетившие Третий рейх в первые недели его существования, были согласны с Конвелл-Эвансом. Они вспоминали гостеприимное отношение, чистые и опрятные дома, заботу крестьян о своей земле, пиво и, главным образом, общение с обычной воспрянувшей духом немецкой молодежью, которой было гораздо больше, чем агрессивных коричнерубашечников. «В воздухе запахло весной», – писал американский писатель Мартин Флавин в марте 1933 г.:

«Почки набухают и лопаются. Кругом чистота и красота. Никакого даже минимального намека на беспокойство. В деревне – красиво и тихо, а в городе слышно даже, когда булавку уронят. Франкфурт-на-Майне (в котором написаны эти строки), возможно, самый красивый маленький город в мире. Наверное, у меня есть предрасположенность к немцам и всему немецкому. Чистота, эффективность, порядок, умение – мне это нравится. Мне нравится молодость, сила и ощущение того (неважно, правда это или иллюзия), что все куда-то движется, что есть цель. Мне нравится трагизм их судьбы, они опоздали и с такой трогательностью стараются наверстать упущенное. Я вижу великолепную иронию в желании догнать то, что у них, вполне возможно, уже есть, и ждет только появления густого черного облака, зависшего на небе на востоке»[280].

Впрочем, следующий пропагандистский трюк Геббельса наверняка должен был охладить пыл многих энтузиастов. Нацисты провели показательное сожжение книг в тридцати с лишним университетских городах. В связи с такой акцией можно было вспомнить слова Гейне «там, где жгут книги, будут сжигать людей».

Шестнадцатилетняя Димфна Лодевикс на год приехала в Мюнхен из Австралии, чтобы поучиться в одной из немецких средних школ. Она очень быстро привыкла в начале и в конце каждого урока приветствовать поднятой рукой портрет фюрера, а также писать сочинения на темы в духе «как немецкая девушка может служить своему народу». 10 мая вместе с матерью девочка стояла в толпе жителей, наблюдая «прекрасную факельную процессию красиво одетых студентов, которые шли по залитым светом улицам города». Выйдя на Королевскую площадь, участники процессии зажгли огромный костер. Вокруг этого костра лежали тысячи книг, которые нацисты сочли дегенеративными или «антинемецкими». Пожалуй, девочка была еще слишком молода, чтобы понять, что происходит, поэтому «горящие факелы, охваченные огнем книги, отблески пламени и одежда студентов» показались ей «восхитительными»[281].

Поразительно, но ученый Конвелл-Эванс (имевший докторскую степень Оксфордского университета) также спокойно наблюдал подобное варварство. «Было любопытно увидеть, как жгут книги в [Кенигсбергском] университете», – писал он, словно рассказывал о футбольном матче. Профессор отмечал, что сожжение книг – это традиция, начатая Лютером, которая имеет «скорее символический, чем всеобъемлющий характер»[282]. Конвелл-Эванс пытался предать этому шокирующему инциденту некое подобие респектабельности, что делали многие иностранные сторонники Гитлера в последующие годы.

Сожжение книг в Берлине прошло с большим размахом. На площади между университетом и оперным театром собралось 40 тысяч человек. Факельная процессия студентов протянулась на 7,5 километра. Вместе с процессией следовали грузовики и автомашины, на которых перевозили «проклятые» книги. Вот как корреспондент американской газеты «New York Times» Фредерик Бирчалл описывал это событие: «Присутствовали все студенческие корпорации: зеленые, красные, фиолетовые и синие фуражки, представители клубов дуэлянтов в роскошных шерстяных беретах, белых рейтузах, синих куртках и в сапогах со шпорами. Они несут знамена, поют нацистские и студенческие песни. К полуночи они подходят к большой площади. На гранитном тротуаре, покрытом толстым слоем песка, возвели огромный похоронный костер из сложенных под углом поленьев площадью около двенадцати футов и пять футов высотой».

Сожжение книг в Берлине наблюдали леди Рамболд с Констанцией, которых в целях безопасности сопровождали несколько молодых и сильных дипломатов. Констанция описывала, как, проходя мимо кострища, студенты бросали в него свои факелы. Вскоре костер загорелся, и языки пламени поднялись высоко в воздух. Леди Рамболд сочла, что студенты совсем сошли с ума. Жена британского посла задавалась вопросом, почему немцы, раз уж они с таким энтузиазмом взялись за уничтожение еврейской литературы, не сожгли и Библию, что «было бы вполне логичным»[283]. Дамы прослушали выступление одетого в нацистскую форму руководителя студенческого союза, который призвал студентов хранить чистоту немецкой литературы. По мере сжигания книг оглашали имена их авторов: Зигмунд Фрейд – «за фальсификацию нашей истории и унижение ее героев», Эрих Мария Ремарк (написавший «На западном фронте без перемен») – «за профанацию немецкого языка и высших патриотических идеалов». Список неугодных нацистам писателей, казалось, был бесконечным. Кроме книг, написанных авторами-евреями, в костер летели произведения Томаса Манна, лауреата Нобелевской премии по литературе 1929 г., Хеллен Келлер и Джека Лондона. С особым рвением в огонь бросали брошюры и книги, изъятые из Института сексуальных наук доктора Магнуса Хиршфельда. В полночь на трибуну поднялся Геббельс и объявил, что «интеллектуализм мертв… немецкая душа снова может самовыражаться».

Костры из книг горели по всей стране. Корреспондент Бирчалл так закончил свою статью: «С дымом в небо уходят не только энтузиазм и предрассудки студентов. В эту ночь сожгли старый немецкий либерализм или то, что от него осталось»[284]. Гитлер находился у власти ровно сто дней.

7. Летние каникулы

К лету 1933 г. разногласия по поводу того, как относиться к нацистской революции, только усилились. Иностранцы с уже сложившимися политическими взглядами находили в германской действительности достаточно подтверждений правильности собственных воззрений. Туристы, которые не относили себя ни к правым, ни к левым, возвращались на родину без какого-либо четкого понимания ситуации. Чем объясняется реализация социалистических принципов – идеализмом или диктатурой? Добровольные трудовые лагеря – это филантропия или за их фасадом скрывается что-то более зловещее? Как воспринимать бесконечные парады, свастики и массу людей в униформе – как проявление национальной гордости или предвестие будущей агрессии?

Даже разбирающиеся в политике люди терялись в догадках. Иностранцы старались игнорировать слухи о том, что людей забирают из домов посреди ночи, пытают и запугивают. Они старались сосредоточиться на позитивных сторонах национал-социализма, надеясь, что негативные аспекты исчезнут сами по себе. Правда, игнорировать преследования евреев было не так-то просто. Но не будем забывать, что многие посещавшие Германию иностранцы сами были в той или иной степени антисемитами. Таким людям казалось, что горе кучки евреев – это небольшая плата за воссоздание великой нации, способной остановить коммунистическую угрозу.

Французский журналист крайне левых политических взглядов Даниэль Герен имел совершенно четкое представление о нацистской Германии. В мае он отправился на велосипеде из Кельна в Лейпциг через Гамбург и Берлин. Всего годом ранее, когда еще существовала Веймарская республика, Герен во время длительной пешеходной экскурсии по стране побывал во многих уголках Германии. Журналист был в состоянии оценить изменения, произошедшие после прихода Гитлера к власти. И эти изменения были колоссальными:

«Район, где когда-то обитали социалисты, напоминал разрушенный землетрясением город. Совсем недавно здесь была штаб-квартира партии, там – редакция газеты, в одном доме – профсоюз, а в другом – книжный для рабочих. Сейчас на всех зданиях огромные флаги со свастиками. А вот «красная» улица, здесь люди знали, как бороться. Сейчас по ней ходят молчаливые мужчины с грустным и озабоченным взглядом, а дети насилуют ваши барабанные перепонки криком «Хайль Гитлер»!»[285]

Всего год назад молодежный хостел в Эссене был забит мирными туристами. Сейчас же в нем находились только молодые нацисты в сапогах, ремнях и галстуках Гитлерюгенда, которые «как черное пятно» выделялись на фоне коричневой рубашки. Во время своего прошлого посещения хостела Герен слушал богемские песни под нежный аккомпанемент гитары. Теперь в душной комнате, пропахшей потом и кожей, распевали «Штурмовики на марше» и «Стяг Гитлера зовет нас к победе». Герен писал: «Когда поешь хором, не чувствуешь голода, не хочешь искать ответы на вопросы «как» и «почему». Ты и так прав, ведь с тобой песню горланит еще пятьдесят человек». Когда Герен пытался спорить с членами Гитлерюгенда, ответ у них был один: «Послушай, а кто спас планету от большевизма?»[286]

Этот аргумент нацисты повторяли до бесконечности, и на многих иностранцев он действовал, в особенности на подполковника и члена британского парламента Томаса Мура, который два года служил в России сразу после революции. Мур неоднократно приезжал в Германию в 1930-х гг. и после своей первой личной встречи с Гитлером в сентябре 1933 г. писал: «Насколько я могу судить по моему личному опыту общения с герром Гитлером, справедливость и мир – краеугольные камни его политики»[287].

Если Мур яро ненавидел коммунистов, то политические взгляды сэра Мориса Хэнки, секретаря кабинета министров британского правительства с 1916 года, были более умеренными. Но даже он, путешествуя с женой на автомобиле по Германии и распевая хоралы Баха, пришел к выводу, что немцы вновь обрели самоуважение благодаря Гитлеру, который освободил страну от большевизма.

Новый британский посол сэр Эрик Фиппс, сменивший на этом посту Рамболда, отвергал подобное мнение. Фиппс считал, что Гитлер мастерски разыграл карту коммунистической угрозы. Нацисты прекрасно понимали, что эта угроза была минимальной, но, напоминая о ней до тошноты, они убедили не только немцев, но и иностранцев в том, что фюрер не позволил красным нахлынуть в Европу[288].

Хотя Хэнки настаивал на том, что ездил в Германию исключительно отдохнуть, британское правительство со всей серьезностью отнеслось к его отзыву о поездке. Хэнки быстро понял одну важную вещь: несмотря на все усилия нацистов, направленные на то, чтобы каждый немец, каждая школа, каждый университет и каждая организация беспрекословно принимали нацистскую доктрину, ее популярность различалась в зависимости от региона. Например, в земле Баден-Вюртемберг многие по-прежнему придерживались либеральных традиций, в большей степени свойственных Франции, чем Пруссии. В Дармштадте, Гейдельберге и Карлсруэ супруги Хэнки заметили, что флагов со свастиками на домах и машинах было гораздо меньше. Дрезден славился своими «красными» взглядами, и поддерживали Гитлера в этом городе далеко не все.

Что касается Рейнской области, Хэнки считал ее особенно процветающим и веселым регионом. Эту точку зрения разделяла известная американская писательница Нора Валн, которая жила в Бонне в середине 1930-х годов. Национал-социализм пришел в Рейнскую область достаточно поздно[289] и был смягчен католицизмом. Кроме того, местные жители опасались, что любое открытое проявление милитаризма вызовет вторжение французов. «У жителей долины Рейна в венах течет вино, а не кровь, – говорил Валн один ее берлинский приятель, – их больше интересуют карнавалы, чем политика». Впрочем, этот немец добавлял, что настроения жителей Рейнской области изменятся после того, как Германия вновь займет этот регион: «Их жизнь и силы надо поставить на службу интересам государства»[290].

Несмотря на такие региональные различия, уже летом 1933 г. стало ясно, что нацисты полностью контролируют страну. Через несколько недель после возвращения в Великобританию Хэнки писал: «Вспоминая увиденное, я представляю пышные зрелища: непрерывный нацистский марш; духовые оркестры; пение (не музыкальное, а резкое, отрывистое); патрули; фашистские салюты; униформа цвета хаки повсюду». Англичанин отметил, что вся страна находится в состоянии чрезвычайного возбуждения. «Гитлер заставил нас воспрянуть», – повторяли ему все, от работника на заправке до известных адвокатов.

Хэнки удивило, что представители среднего класса покорно принимали трудности, обрушившиеся на них с приходом нацистов к власти. Казалось, женщины с радостью отказывались от свобод, которые они получили совсем недавно, во времена Веймарской республики. Нацисты не хотели, чтобы немки ходили на работу, курили на людях и пользовались косметикой. Хэнки заметил, что ради блага немецкого народа люди готовы были пойти на все. А благо действительно бросалось в глаза. Хэнки писал, что в магазинах появилась масса разных товаров, трамваи были чистыми, в номерах отелей из кранов текла горячая вода, повсюду встречались хорошо одетые люди, которые пили много вина и пива. Складывалось ощущение, что «вся Германия ушла в отпуск»[291].

Даже самый ненаблюдательный иностранный турист в Германии 1933 г. обратил бы внимание на то, насколько сильно молодежь была вовлечена в нацистское движение. Молодые люди шли в Гитлерюгенд, СА, СС или на добровольные работы. Хэнки внимательно следил за юными немцами. Он начал лучше понимать паранойю французов, так как ему стало ясно, что эта трудолюбивая и дисциплинированная молодежь возьмется за оружие при малейшей необходимости. И, учитывая быстроту, с которой может произойти процесс вооружения, Хэнки не сомневался в том, что Гитлер «посеял зубы дракона»[292].

Парады, церемонии, нацистские приветствия и музыка – все это можно было увидеть и услышать не только во время нацистских праздников, как, например, Национальный день труда (которым Гитлер заменил Первомай). Теперь каждое воскресенье в каждом городе, поселке или деревне происходило, по меткому определению Герена, «коллективное безумие». Начиналось оно в 7 утра, когда по громкоговорителям транслировали нацистский гимн – песню Хорста Весселя[293], а заканчивалось в районе полуночи неизбежным факельным шествием.

Однажды воскресным летним днем Герен оказался среди группы ветеранов, которые проехали много километров, чтобы принять участие в празднике. Они были одеты в старую военную форму и каски с пикельхаубе[294]. Ветераны слушали концерт в исполнении 42-го взвода штурмовиков. Герен обратил внимание на экстаз, который охватил стоявших вокруг него девушек, когда они услышали звуки шагов приближавшегося отряда штурмовиков. Журналист понял, что в нацизме заложена доля эротизма. «Без сапог, без запаха кожи, без чеканного воинского шага, – писал Герен, – невозможно сегодня покорить сердце этих Брунхильд»[295].

Через несколько недель Герен, посетив вместе со своими друзьями-коммунистами темный и мрачный туннель под рекой Эльбой в Гамбурге, увидел людей, не принимавших власть нацистов. В Гамбурге журналист побывал в трущобах, в которых люди жили в «изъеденных червями деревянных домах». На стенах здесь виднелись надписи: «Смерть Гитлеру» и «Да здравствует революция»[296]. В Германии остались места, куда нацисты еще не проникли.

Хэнки был поражен изоляцией Германии. Люди не могли путешествовать за границу, из-за цензуры в СМИ они не знали, что происходит в мире за пределами рейха. Немцев, с которыми беседовали супруги Хэнки, интересовала жизнь в Англии. Наклейка на автомобиле с буквами GB (Великобритания) очень помогала в общении с официальными лицами, нацистами и обычными людьми. Вначале Хэнки удивлялся, почему его весьма скоромный автомобиль вызывает такой интерес. Но потом он понял, что все дело было в этой наклейке. Хэнки было приятно, что простые немцы так высоко ценили Англию и хотели, чтобы у британцев тоже сложилось хорошее мнение о Германии.

Когда отпуск подошел к концу, супруги Хэнки пересекли границу, въехали в Бельгию и с облегчением вздохнули. Несмотря на то, что немцы хорошо к ним относились, они жили в прекрасных условиях и наслаждались природой Германии, трехнедельное путешествие оставило странный осадок:

«Въехав в тихий бельгийский город Спа, мы с женой почувствовали, словно снова вернулись в лоно цивилизации. Не было слышно нацистских песен, исчезли возбуждение и напряжение. Мы почувствовали, что оказались в нормальной стране, в которой в нормальных условиях живут нормальные люди. Никогда еще Англия не казалась мне такой надежной пристанью, как после того посещения Германии»[297].

Хэнки и Герен были опытными наблюдателями, которые стремились понять политическую ситуацию в стране, но другие иностранцы, в том числе американский художник Марсден Хартли, предпочитали жить в розовых очках.

В то время, когда Герен начал свое велопутешествие, Хартли на неопределенно долгий срок прибыл в Гамбург. Американец не был ни антисемитом, ни фашистом, он хорошо говорил по-немецки, знал страну и обожал современное искусство, которое нацисты не переваривали. Письма художника удивительно наивны. Хартли признавал, что «с евреями плохо обходятся», но при этом верил, что Гитлер якобы это символ нового идеализма и национальной аутентичности[298]. В одном из своих писем художник писал:

«Я с трудом понимаю, что я в Германии… я редко общаюсь с людьми, потому что практически ни с кем не встречаюсь… наверное, надо быть более человечным и заботиться о сотнях голодающих… но я их на улицах не вижу… потому что они не выходят из своих домов – если они будут попрошайничать, их посадят в тюрьму. Поэтому вокруг себя я вижу обеспеченных людей, которые могут себе позволить поедать взбитые сливки ведрами и другую еду… все это слишком сложно, и кроме того, я не решаюсь заговорить с людьми на улице потому, что я иностранец… так что единственное, чем я занимаюсь, – это своими делами»[299].

Когда летом 1933 г. (через полгода после прихода к власти Гитлера) Хартли приехал в Гамбург, он уже был убежденным германофилом. Но многие другие иностранцы не горели желанием отправляться в Третий рейх, поскольку в прессе все чаще стала появляться информация о зверствах нацистов. В Великобритании и США (т. е. в странах, с которыми Гитлер больше всего хотел «подружиться») газеты писали о преследовании евреев, сжигании книг, стерилизации, концентрационных лагерях и жестоком подавлении оппозиции. Британская газета «Manchester Guardian» после сжигания книг сравнила нацистов с Ку-Клус-Кланом[300]. Подобные сравнения не мотивировали иностранцев к поездке в Германию.

Хотя нацисты ненавидели интернационализм, они понимали, что туризм – это тоже средство пропаганды. Они хотели, чтобы посетившие Германию иностранцы рассказывали о прелестях немецкой жизни и продвигали нацистскую идеологию. Приспешникам Гитлера было ясно, что для достижения этой цели необходимо обеспечить иностранцам хороший и запоминающийся прием. В июне 1933 г. был основан Рейхскомитет по туризму. Нацисты начали выпускать рекламные материалы, в которых утверждалось, что все написанное о Германии в «еврейских» газетах – ложь, немцы – это «надежная, прогрессивная и миролюбивая нация», а Германия – «радостная страна фестивалей и улыбающихся крестьян, любителей петь и хорошо поесть»[301]. В туристических брошюрах печатали фотографии колоритных деревень, людей в ярких народных костюмах и дружелюбных полицейских. В них не было никаких упоминаний о «еврейском вопросе»: эта тема освещалась только в немецких СМИ. «Судите сами, – писали в одной из туристических брошюр, – как Германия развивается: у нас нет безработицы, зато есть высокий уровень производства, социальные гарантии для граждан, гигантские промышленные проекты, программа экономического развития, организованность и эффективность. Счастливые и энергичные люди с радостью поделятся с вами своими достижениями»[302].

Рекламная кампания оказалась успешной. В течение последующих нескольких лет в страну для проведения отпуска стало приезжать все большее количество иностранцев, многие из которых неоднократно возвращались в Германию. Впрочем, летом 1933 г. работа Рейсхкомитета по туризму еще не принесла своих плодов. Зарубежных гостей в стране было мало, поэтому приезд группы бойскаутов, отправлявшихся на четвертый мировой слет бойскаутов в Венгрии, скорее всего, вызвал определенный резонанс.

В группе бойскаутов был пятнадцатилетний Брэдфорд Вассерман. Этот еврейский подросток из города Ричмонд в штате Виргиния, вероятно, плохо разбирался в политике, но имел совершенно четкое мнение о Гитлере: «Приходится носить синие галстуки, потому что этот трусишка Гитлер не разрешает носить красные. Он просто utsna [ «сумасшедший» на исковерканной латыни]». Брэдфорд делал короткие записи в дневнике. В них смешались повседневные мелочи из жизни обычного туриста и реалии нацистской Германии: «В Мюнхен приехали на поезде. Очень утомительная поездка. Прибыли в 10 часов. Я помылся и лег спать. Когда мы приехали в Мюнхен, в наш поезд зашел нацист. Выйдя из вагона, я увидел мальчика 7 или 9 лет в нацистской униформе. Посмотрели несколько старых крепостей и Шварцвальд. Погода дождливая. Тот нацист работает у Гитлера».

Вот запись Брэдфорда о посещении Дрездена, в котором существовала достаточно серьезная оппозиция нацистам: «Купил себе и паре друзей мороженое. Недавно здесь убили 150 или 200 человек. Завтра едем на экскурсию. Заходил в несколько отелей, чтобы взять их наклейки. Видел несколько людей Гитлера». Юноша любил ходить по магазинам, но в Берлине его ждало разочарование – никто не хотел с ним торговаться: «Пошел за покупками. Деньги так и летят. Видел много нацистских флагов и магазинов, в которых продают нацистские униформы, ножи и т. д.

Очень сложно торговаться с людьми. Как только начинаю торговаться, мне показывают на табличку с надписью «Фиксированные цены». Брэдфорду понравился Потсдам: «Плыли по реке, очень красиво. Взял небольшой кусочек дерева из пола во дворце кайзера. Много людей из тусовки Гитлера и детей в их униформе. Сфотографировал красивую оранжерею. Как раз в этот момент с песнями мимо прошла группа нацистов».

Бойскаут тогда впервые в жизни выехал за границу, и, скорее всего, эту путешествие было для него незабываемым. Несмотря на лаконичность записей в его дневнике, складывается ощущение, что мальчик получил достаточно впечатлений от новой Германии и с радостью отплыл на корабле (который был «так себе») в Америку. Брэдфорд обратил внимание на то, что в Америку отправилось также много евреев и немцев: «Мне кажется, они рады, что уезжают. Сейчас вижу человека в ермолке. Хочется спать»[303].

Клара Шифер из города Рочестер в штате Нью-Йорк провела тем летом месяц в Германии с группой учеников из своей школы. Они ходили в походы, пели и ели много мороженого. Судя по ее дневнику, девочка придавала большое значение еде: «В Госларе у нас был потрясающий пир, с помидорами и всем остальным». В Вуппертале подали «хороший чай с разными видами пирогов и пирожных, особенно вкусным был вишневый пай»[304]. Подростки ночевали в молодежных хостелах, в том числе в самом первом хостеле в мире в городе Альтена, в 90 километрах к северо-востоку от Кельна. Этот хостел, расположенный в замке постройки XII в., в 1912 г. открыл учитель Рихард Ширманн.

После войны дешевые отели-общежития стали появляться по всей Европе. Ширманн бросил преподавание и занялся управлением сетью хостелов. В 1932 г. он основал Молодежную федерацию хостелов, в надежде на то, что это поможет сблизиться и найти общий язык молодым людям из разных стран и социальных слоев, а также поддержать мир во всем мире. Но время для реализации такой прекрасной идеи оказалось не самым подходящим. Подобным образом не воспитаешь безжалостное и дисциплинированное молодое поколение господ. Ширманн потерял работу, и хостел, в котором Клара совсем недавно отдыхала со своими одноклассниками и новыми немецкими друзьями, огласился звуками маршевых песен Гитлерюгенда.

В своем дневнике Клара не упоминает ни нацистов, ни Гитлера, ни «еврейский вопрос». В ее интерпретации Германия – солнечная и радостная страна, в которой много поют. В заметках учительницы Луизы Вортингтон из Кентукки также нет ни слова о политике. В августе того года она путешествовала по разным немецким городам, и единственное упоминание евреев в ее дневнике встречается при описании еврейского квартала в Нюрнберге: «Потом пошли еврейские улицы, Хоф и Гассен, узкие, кривые и грязные»[305].

Мэри Гудлэнд хотела подтянуть свой немецкий перед началом обучения в Оксфордском университете и осенью 1933 г. провела несколько недель в дюссельдорфской семье. В возрасте ста лет она с необыкновенной ясностью вспоминала, насколько тогда не разбиралась в том, что происходило в Германии. Однако немцы, у которых Мэри жила, также не понимали, что творится в их стране. Только после того, как 1 апреля в 4 часа утра разбили красивые, выполненные в стиле модерн витрины универмага «Титц», которым владели евреи, фрау и герр Трост решили, что все-таки стоит вывесить пару нацистских плакатов, как уже сделали их благоразумные соседи. Потом господин Трост принял участие в факельном шествии, на которое он, будучи человеком не очень энергичным, поехал на такси. Обратно немец также вернулся на такси, но дома он не обсуждал с семьей ни еврейский вопрос, ни несправедливость Версальского договора, ни возрождение Германии. Господина Троста волновало только то, что его на шествии сильно покусали комары[306].

* * *

Незадолго до того, как посла Рамболда отозвали летом 1933 г. в Англию, его дочь Констанция получила одно странное предложение. Некая Лекси, девушка возраста Констанции, которую дочь посла знала весьма поверхностно, предложила ей познакомиться с эсэсовцами, личными охранниками Гитлера. Лекси объяснила, что все они были баварцами, поддерживавшими фюрера со времен путча в Мюнхене.

На следующий вечер Констанция сидела в дорогом автомобиле Лекси, который несся на восток от Берлина в сторону каналов. Они остановились у большого мрачного дома, который, как сообщили Констанции, принадлежал Эрнсту Рему. Когда Лекси три раза постучала, «входная дверь резко распахнулась». У двери никого не было, но наверху крутой лестницы стоял штурмовик, готовый вывести их к «свету». Двенадцать мужчин приветствовали Констанцию щелчком сдвинутых каблуков и кивком. Их черные и серебряные униформы, украшенные черепом с перекрещенными костями, высокие черные сапоги, тяжелые пояса и револьверы показались Констанции странными в этой уютной берлинской гостиной с тяжелой мебелью из красного дерева, изразцовой печью и столом с зажженными свечами. Дочь посла обратила внимание на то, что в комнате у стен стояло несколько пружинных кроватей. «Почему так много кроватей?» – невинно спросила она. После неловкой паузы ей объяснили, что Рем принимает посетителей из отдаленных частей рейха, которым иногда приходится заночевать. Нацисты сообщили Констанции, что Рем уехал по делам, передает ей наилучшие пожелания и надеется, что ей понравится типично баварское угощение, которое приготовили в ее честь. Констанция писала: «Мне приходилось периодически щипать себя для того, чтобы убедиться, что я действительно сижу во главе длинного деревянного стола, напротив меня сидит Лекси, а между нами в дрожащем свете свечей двенадцать самых отъявленных головорезов, которых мне когда-либо приходилось видеть в жизни».

Во время ужина немцы начали ее «обрабатывать». Они были уверены в том, что Констанция расскажет об этой беседе своему отцу, который затем передаст суть разговора в Лондон: «После того, как подали колбаски, каждый из них по очереди говорил, точно заведенная граммофонная пластинка. Их было невозможно остановить. Когда я все-таки умудрялась вставить слово и высказать свою точку зрения, я понимала, что своими аргументами полностью сбиваю их с толку. Они смотрели на меня с полным непониманием. Возникала неловкая пауза, после которой произносили тост, пили пиво и потом снова заводили свою пластинку. В конце концов я сдалась и решила не перебивать»[307].

К концу ужина дверь неожиданно распахнулась, и в комнату вошел Рудольф Гесс. Констанция отметила, что его темные волосы стояли торчком, а глаза под кустистыми бровями были ясными и серыми. Молодые люди мгновенно потеряли интерес к дочери английского посла и окружили заместителя фюрера для того, чтобы узнать последние партийные новости.

В отличие от Гесса и Рема, летом 1933 г. имя Иоахима фон Риббентропа было мало кому известно. Поскольку его жена происходила из семьи, владевшей компанией по производству шампанского Хенкель, а сам Риббентроп хорошо говорил по-английски, считалось, что он принадлежал к более элитарным кругам, чем большинство людей из окружения Гитлера. Правда, приставка «фон» к его фамилии была фальшивкой. Риббентроп был известным человеком в дипломатических кругах Берлина, хотя в то время большинство иностранцев не знало о его связях с нацистами.

Констанция познакомилась с Риббентропом во французском посольстве и часто приезжала в его дом, расположенный в берлинском районе Далем, для того чтобы поиграть в теннис. «У Риббентропа была белая, современная вилла, окруженная небольшим садом. Дом был хорошо обставлен, а стены украшала современная французская живопись. На участке располагались бассейн и теннисный корт. Все выглядело так, будто ты на юге Франции», – вспоминала дочь английского посла. После напряженного матча (Риббентроп отлично играл в теннис) они пили лимонад и говорили о политике. «Англичане не понимают, что Германия – это защита Европы от большевизма», – повторял Риббентроп уже давно знакомый ей мотив. У жены Риббентропа Аннелизы «было постоянно раздраженное выражение лица» из-за бесконечных головных болей и большого количества детей в семье. Спустя годы «один видный немец» сказал Констанции, что Риббентроп стал нацистом только по причине уязвленного самолюбия. Ему отказали в приеме в самый престижный клуб Германии, после чего он присоединился к нацистам[308].

Семья Рамболдов уехала из Германии 1 июля 1933 г., после череды прощальных ужинов и обедов. В тот же день в аэропорте Темпельхоф приземлился англиканский священник, настоятель Чичестерского собора Артур Дункан-Джоунс, который «за исключением шума» был полностью доволен перелетом. Настоятель приехал в Германию по делу. Епископ Глостер, глава Совета по международным связям при Англиканской церкви, попросил его изучить положение Евангелической церкви в Германии. Несмотря на существенную разницу между жизнью англиканских священников, описанную Энтони Троллопом, и нацистским Берлином, настоятель с энтузиазмом отнесся к своему «шпионскому» заданию. «Я не в состоянии описать тебе свои последние 24 часа, – делился священник со своей женой, – даже если бы это и было благоразумно. У меня такое чувство, что о моем приезде уже известно».

В мемориальной церкви кайзера Вильгельма (известной также как Гедехтнискирхе[309]) он послушал проповедь нацистского епископа и богослова Иокима Хоссенфельдера. «Евангельские гимны «Возблагодарим Господа», «Бог наш – оплот», Аллилуйя и так далее, – рапортовал Дункан-Джоунс жене. – Масса нацистов. Вот так вот. А сейчас наслаждаюсь бокалом мозельского с сигарой. Вылетаю назад во вторник. Чувствую себя, словно герой истории Энтони Хоупа, Филлипса Оппенхайма или Эдгара Уоллеса». Заканчивая письмо, он приписал: «Немцы всегда останутся немцами, и худший из них – Лютер!»[310]

В самолете настоятель познакомился с одним фашистом, который совершенно неожиданно помог Дункан-Джоунсу встретиться с самим фюрером. «Как я понимаю, эту беседу было непросто организовать, – писал священник членам церковного совета по международным связям. – Когда я пришел, я почувствовал, что атмосфера была немного напряженной». Далее священник заявил, что верит Гитлеру, который заявил, что, будучи католиком, не имеет никакого желания вмешиваться в дела протестантов и ограничивать свободу церкви.

Несмотря на непродолжительность своего визита, священник сообщал совету, что понял сложившуюся ситуацию. Он узнал, что даже те, кто страдает в условиях нового режима, продолжали поддерживать Гитлера, так как считали нацистов единственной альтернативой коммунистам. Роль Христа изменилась – теперь он был скорее духовным лидером в борьбе против коммунизма, а не спасителем от греха. Оставался вопрос – как в данной ситуации должна была вести себя Англиканская церковь? Дункан-Джоунс, пообщавшись со многими священниками, пришел к выводу, что любое выражение сочувствия со стороны Англиканской церкви к людям, которых преследует новый режим, будет «совершенно катастрофическим»[311].

Иностранцы, наблюдавшие за церковной жизнью Германии, очень быстро понимали, что «религия» нацистов имела крайне мало общего с традиционным христианством. Журналист Филип Гиббс, ставший впоследствии писателем, зафиксировал мысли, высказанные по этому поводу одним французским бизнесменом в 1934 г. Француз считал, что новая немецкая религия представляет собой возвращение к расовому и племенному язычеству. Новая религия горячо отвергает конституционную форму правления, парламент и свободное выражение мнения. Народом управляют вожди, во главе которых стоит один главный вождь, его слово – это закон. Подобно божествам древнего мира, он наполовину бог и наполовину воин. Национальные границы при такой религии не существуют, так как самая важная роль в этой системе отводится кровным узам. Высшая цель – это свободная конфедерация германских племен, появившихся на свет много веков назад в первозданном лесу. К этой конфедерации смогут присоединиться скандинавские племена Польши, Венгрии и России, так как и они тоже происходят из глубин германского первозданного леса. Старые боги не умерли, они пока спят. Этих богов оттеснил на второй план христианский миф, который по своей сути враждебен инстинкту и природе, он ослабил немецкий дух, опустошил и дегуманизировал его. Но сейчас сила, смелость и энергия снова станут истинным достоинством настоящего мужчины, который отбросит в сторону самоанализ, интеллектуализм и угрызения совести. Вернутся языческие боги и дух язычества[312].

Насколько Дункан-Джоунс смог воспринять все это за время своего короткого визита в Берлин, нам судить сложно (однако епископ Глостера заверил епископа Чичестера, что расходы священника в 25 фунтов будут возмещены). В письме, написанном несколько лет спустя, настоятель утверждал, что многие немцы уже отказались от христианского вероучения и в качестве молитвы повторяли такие слова: «Я верю в немку-мать, которая меня родила. Я верю в немецкого крестьянина, пашущего землю. Я верю в немецкого рабочего, который производит вещи для людей. Я верю в мертвых, отдавших жизнь за свой народ. Мой бог – это мой народ. Я верю в Германию»[313].

Любопытно, что главным пророком этого пангерманского видения оказался англичанин Хьюстон Стюарт Чемберлен[314], а религиозным центром новой Германии стал небольшой баварский городок, расположенный далеко не в глубинах леса, а на холмах, на полпути между Берлином и Мюнхеном. И называется этот городок Байройт.

8. Фестивали и фанфары

Хьюстон Стюарт Чемберлен был сыном английского адмирала. Еще в молодости в его душе зародилась навязчивая любовь к Германии, а также маниакальная неприязнь к стране, в которой он родился. В 1882 г. он впервые увидел в Байройте музыкальную драму Рихарда Вагнера «Парсифаль». Чемберлен находился под таким впечатлением, что послушал оперу еще пять раз подряд. Воображение мужчины поразил созданный Вагнером мир музыки, драмы, религии, философии, а также арийской мифологии и первозданного леса, и он понял, что искал в жизни.

В 1899 г., когда Чемберлену было сорок пять лет, вышла его яростно антисемитская книга «Основы XIX века». Главная мысль книги заключалась в том что в физическом и интелектуальном плане арийцы якобы стоят выше, чем не ариийцы. Чемберлен обосновал свои идеи настолько убедительно, что книгу высоко оценили во Франции, США и России. Драматург Бернард Шоу назвал ее историческим шедевром. До начала Первой мировой войны было продано 100 000, а к 1938 г. – 250 000 экземпляров. Произведение Чемберлена очень понравилось кайзеру, который так похвалил автора[315]: «Вашу книгу немцам подарил Господь Бог»[316]. Гитлер считал труд Чемберлена священным текстом, а самого автора, который в 1908 г. женился на дочери Вагнера Еве, своим любимым пророком.

Чемберлен жил в Байройте по соседству со своей родственницей Винифред Вагнер (в девичестве Уильямс). Оба они в такой степени стали германофилами, что даже не общались между собой на английском. Хьюстона Чемберлена и Винифред Вагнер объединяло также и то, что у обоих было несчастное детство (особенно у Винифред). Англичанка осиротела в раннем возрасте, и ее удочерила пожилая немецкая семья, которая хорошо знала Вагнера. В 1915 г. в возрасте восемнадцати лет она вышла замуж за сорокапятилетнего сына Вагнера Зигфрида. В следующем году Хьюстон Чемберлен стал гражданином Германии.

Во время Первой мировой войны никаких опер Вагнера в байройтском Фестивальном театре не ставили. В 1919 г. на сцене театра все еще стояли пыльные декорации к опере «Летучий голландец», которая должна была состояться 2 августа 1914 г. За день до представления, во время третьего акта оперы «Парсифаль», Германия объявила войну России. Спустя пять лет Гарри Франк посетил Байройт и констатировал, что будущее вагнеровского фестиваля находится под большим вопросом. Франк посмотрел «гала-представление» в Фестивальном театре и заметил, что в оркестровой яме многие стулья и пюпитры были сломаны, а сами музыканты, казалось, были едва живы. «Под потолком тускло горела одна лампочка, освещая пышный, но пыльный декор». Несмотря на то, что стоял теплый вечер, немногочисленные зрители, «одетые в подобие одежды, стучали зубами от холода»[317].

Тем не менее летом 1923 г., несмотря на инфляцию и всеобщий пессимистический настрой, началась подготовка к будущему фестивалю. Прослушивание на роли Зигмунда и Парсифаля прошел датский тенор Лауриц Мельхиор. Тогда имя этого прекрасного певца было еще никому не известно. Он приехал в Байройт вместе со своим покровителем – успешным, а самое главное, богатым английским писателем Хью Уолполом. Уолпол стал поклонником таланта датского тенора (которого называл Давидом), после того как услышал его пение на концерте в Лондоне.

В тот раз писатель пробыл в Байройте всего десять дней, однако за этот короткий промежуток времени успели завязаться любовные интриги, достойные шекспировской «Двенадцатой ночи». В Мельхиора, который не пропускал ни одной женской юбки, был влюблен Уолпол, в которого, в свою очередь, была влюблена Винифред (ее муж был гомосексуалистом). Несмотря на все эти сложности, Уолпол близко подружился с Винифред, которую называл «простой и милой женщиной»[318]. Он уважал ее за мужество, с которым она встречала «непреодолимые жизненные трудности», и был тронут, когда Винифред лично отвела его к могиле Вагнера в дальнем конце сада. Спустя несколько недель, 1 октября 1923 г., Винифред отвела к могиле композитора другого мужчину, с которым у нее позднее сложились тесные дружеские связи. Этим человеком был Адольф Гитлер.

Гитлер не смог присутствовать на открытии фестиваля в 1924 г., поскольку отбывал наказание после неудавшегося путча. Однако 23 июля 1925 г. он вместе с Хью Уолполом сидел в семейной ложе Вагнеров и смотрел постановку «Парсифаля». «Не день, а драма, – заметил Уолпол. – Гром снаружи и внутри»[319]. Тогда он не упомянул Гитлера, однако через пятнадцать лет англичанин написал в одном литературном журнале: «Мне он показался крайне плохо образованным, третьесортным человеком. Когда Винифред Вагнер сказала, что он спасет мир, я громко рассмеялся… мне он показался глупым, смелым и потрепанным»[320]. Так или иначе, оба мужчины были глубоко тронуты представлением. Уолпол восхищался оперой, потому что партию главного героя исполнял Мельхиор, в которого писатель был безответно влюблен: «Он прекрасно выступил, все были в экстазе»[321]. Гитлеру, у которого «слезы текли по лицу»[322], опера понравилась, вероятно, потому, что он увидел в образе Парсифаля самого себя – простого и невинного человека, которому было суждено спасти Германию.

Естественно, присутствие Гитлера на фестивале 1925 г. придало этому мероприятию национал-социалистический характер, который, впрочем, проявлялся уже годом ранее. Тогда Винифред сделали серьезное замечание за то, что она разговаривала с Уолполом по-английски, в то время как, к ужасу иностранных гостей и местных жителей, в конце оперы «Нюрнбергские мейстерзингеры» гитлеровцы в зале спонтанно поднялись и запели гимн «Deutschland über Alles» («Германия превыше всего»).

Несмотря на то, что шовинизм стал неотъемлемой частью вагнеровского фестиваля, Уолпол рассказывал своему издателю: «Все ко мне относятся с ангельской добротой, и должен сказать, что немецкие любители музыки, если абстрагироваться от политики, очень добрые и теплые люди». При этом писатель называл «закулисные интриги» «просто невероятными»[323]. К началу августа Уолпол решил, что с него хватит: «С большой радостью покину эти места. Погода омерзительная и слишком много раздражающих факторов»[324]. Писатель уехал из Байройта 8 августа и больше уже никогда не возвращался в этот город.

Пожалуй, самым известным иностранцем, который участвовал в вагнеровском фестивале, был итальянский дирижер Артуро Тосканини[325]. В 1920-х гг. музыкант не смог дирижировать на фестивале из-за ксенофобии вагнерианцев, а вот в 1930-х его собственное чутье должно было бы подсказать ему, что от Байройта следует держаться подальше. Однако любовь маэстро к музыке Вагнера оказалась сильнее его ненависти к нацизму. Игнорируя все предостережения друзей-евреев, среди которых был Франческо фон Мендельсон, итальянец с таким энтузиазмом принял приглашение Зигфрида Вагнера дирижировать на фестивале 1930 г., что отказался от гонорара. Появление Артуро Тосканини за дирижерским пультом вызвало сенсацию, и далеко не только музыкальную. Для консервативных вангерианцев было настоящим кощунством то, что иностранцу, еще и итальянцу, позволили прикоснуться к святая святых. Однако Тосканини настолько хорошо дирижировал оркестром, исполнявшим оперы «Тангейзер» и «Тристан и Изольда», что даже самые негативно настроенные к нему вагнерианцы изменили свое мнение. В американском журнале «Time» писали:

«Тангейзер» звучал божественно до самых последних аккордов. После окончания критики наперебой расхваливали постановку и пришли к мнению, что это лучший концерт в Байройте за последние несколько лет. До этого ни один дирижер из южной Европы не руководил оркестром в Фестивальном театре. После каждого акта публика кричала, бросала шляпы, топала, аплодировала и вызывала на «бис» труппу и дирижера. Но публика звала их зря. В Байройте на «бис» не выходят»[326].

Успех итальянца поставил традиционалистов в сложное положение. Вагнерианец Пауль Претцш считал, что «чистокровный представитель романской группы не в состоянии идеально исполнить немецкую музыку». Блистательное выступление итальянца Претцш объяснил в своей статье для местной газеты так: «О великом смешении крови нордических народов в северной Италии часто пишут даже в наши дни специалисты по расовым вопросам»[327]. Теперь все могли расслабиться, потому что родившийся в Парме Тосканини оказался арийцем. Нельзя, правда, утверждать, что вел он себя как настоящий арий. Секретарь Винифред Вагнер писал, что во время первой репетиции дирижер был настолько раздражен игрой второй скрипки, что сломал пополам дирижерскую палочку, бросил ее через плечо и рассерженно топнул ногой[328].

Тосканини дирижировал в Байройте и на следующий год. Выступление вновь прошло успешно, а вот за кулисами все было совсем по-другому. Произошел ряд инцидентов, в результате которых дирижер покинул фестиваль, заявив, что никогда больше не будет в нем участвовать. Тосканини написал Винифред, что приехал в Байройт, как в храм, а оказался в обычном театре[329]. В одном интервью Тосканини подчеркнул, что причинами разногласий стали не только проблемы с руководством и творческие противоречия. Весной 1931 г. дирижер выступил против режима Муссолини, а затем через несколько недель приехал в Байройт и увидел, что невестка композитора активно поддерживает национал-социализм. Тосканини заявил, что он не готов «делать Вагнера средством гитлеровской пропаганды»[330].

Тем не менее после долгих уговоров членов семьи Вагнера итальянец согласился дирижировать на фестивале 1933 г., однако приход Гитлера к власти смешал все карты. Тосканини подписал направленный фюреру из США протест против преследований таких музыкантов еврейского происхождения, как Бруно Вальтер и Отто Клемперер. Винифред сочла, что личного письма Гитлера дирижеру будет достаточно, чтобы уладить этот конфликт. Но она ошиблась. В мае 1933 г. Тосканини отправил невестке Вагнера следующее сообщение: «После печальных событий, ранивших мои чувства как человека и художника, ничего не изменилось, хотя я очень на эти изменения надеялся. Поэтому должен сказать вам… что больше не стоит думать о моем возвращении в Байройт»[331]. Тосканини был большим поклонником Вагнера, и даже через много лет он вспоминал все это с величайшим сожалением: «Байройт! Самое глубокое горе моей жизни!»[332]

То, что дирижер принял правильное решение, отказавшись от участия в фестивале, становится ясно из заголовка статьи, опубликованной в английской газете «Manchester Guardian»: «Фестиваль Байройт 1933 с Гитлером в главной роли»[333]. Музыкальный критик Вальтер Легге[334] писал, что фестиваль Вагнера превратился в фестиваль Гитлера. Если раньше в городе продавали керамические фигурки композитора и его автобиографию, то сейчас на полках в магазинах стояли «бюсты Гитлера и «Моя борьба» вместо «Моей жизни»[335]. После отказа Тосканини принимать участие в фестивале сотни иностранцев вернули купленные билеты, которые потом распределили среди нацистов. Легге писал, что зрители часами ждали Гитлера около здания театра, а зайдя в зал, с любовью «и почти с чувством преклонения» смотрели на его ложу: «В конце каждого акта все внимание переключалось со сцены на ложу, в которой сидел рейхсканцлер».

Старшая дочь Винифред Фриделинд Вагнер не любила нацистов и оставила любопытное наблюдение, как люди преклонялись перед фюрером. Жена австрийского певца Йозефа фон Мановарда носила на правой руке огромную золотую свастику, которая держалась при помощи цепочек, пристегнутых к браслету и кольцам на большом пальце и мизинце. Когда ее попросили объяснить это странное украшение, она ответила, что свастика закрывает место, в которое фюрер ее поцеловал[336]. Вот общий вывод Легге о фестивале 1933 г.: «Не стоит обманывать себя надеждами на то, что превращение фестиваля в политическое мероприятие сделало его более привлекательным для иностранных любителей музыки»[337].

* * *

Вагнеровский фестиваль в Байройте был не единственным ежегодным культурным мероприятием с сильным политическим уклоном. Нацисты прекрасно понимали, какой силой обладают зрелища. Для привлечения сторонников и укрепления своей власти они регулярно организовывали различные фестивали, митинги и другие мероприятия подобного рода.

Каждый год в период с 1933 по 1937 г. на холме Бюккебург рядом с городком Хамельн, известным благодаря легенде о гамельнском крысолове, проходил совершенно уникальный фестиваль сбора урожая. Американская писательница Нора Валн однажды упомянула в разговоре со своими либерально настроенными немецкими друзьями, что она с удовольствием бы съездила на этот фестиваль. Женщину удивило молчание, которым немцы отреагировали на ее высказывание. Валн почувствовала, что допустила какую-то оплошность, но не могла понять, какую именно. Что может быть безобидней фестиваля сбора урожая в горах Гарц, в котором участвуют тысячи крестьян в народных костюмах?

Двое молодых друзей писательницы, члены гитлерюгенда Отто и Рюдигер, были добрыми, милыми парнями. Именно они с большим воодушевлением рассказали Валн об этом фестивале. Они говорили, что красочно одетые крестьянские семьи со всего рейха приезжают в Хамельн на автобусах и поездах. Из города колоннами всех цветов радуги они идут около восьми километров до холма Бюккебург, раскрашенного яркой осенней листвой. Те, кто приходит раньше других, располагаются на вершине холма среди серых валунов. С вершины открывается панорамный вид на окрестности. Случайному наблюдателю может показаться, что это трогательное действо имеет библейский подтекст. Однако либеральные друзья Норы напомнили писательнице, что именно на гранитную вершину холма в горах Гарц Мефистофель привел Фауста, о чем Отто и Рюдигер должны были бы в принципе знать[338].

Американка так никогда и не посетила этот праздник. А вот корреспондент английской газеты «Times» побывал на фестивале сбора урожая 1 октября 1933 г. Пекло солнце. На вершине холма Бюккебург репортер вместе с тысячами немцев ждал появления Гитлера. После прибытия фюрера началось действо для крестьян, «чистокровных, сильных и свободных от долгов». Именно такие люди были нужны новой Германии[339]. Швейцарский журналист Конрад Варнер, посетивший фестиваль в 1935 г., был поражен тому, какое напряженное ожидание охватило всю огромную толпу на холме. Все присутствовавшие старались найти место повыше для того, чтобы лучше увидеть священный миг появления фюрера. Наконец вдалеке на равнине появился кортеж автомобилей. «Когда он подъехал ближе, – писал Варнер, – непрерывный крик «хайль» тысяч и тысяч голосов покатился с холма к человеку, который заворожил немецкий народ»[340].

Послы Великобритании, США и Франции из года в год отклоняли официальные приглашения посетить фестиваль сбора урожая, но в 1934 г. бельгийский министр иностранных дел граф де Кершов приглашение принял, «чтобы показать, что Бельгия не всегда следует примеру великих держав»[341], как отметил сэр Эрик Фиппс. Вместе с женой министр наблюдал, как кавалеристские части выполняли сложные маневры в построении в виде свастики; супруги слушали нескончаемые речи и наслаждались красочным буйством осени. Графиня потом рассказывала леди Фиппс, что кульминацией мероприятия стала инсценированная баталия, которая проходила внизу в специально построенной для этого деревне. Крестьяне сидели на холме, словно экзотические птицы, и с удовольствием смотрели представление. Журналист Варнер писал, что в толпе постоянно раздавались возгласы удивления: люди были поражены скоростью танков, свирепыми обстрелами, взрывами снарядов. Публика ахнула, когда акулоподобные самолеты низко пролетели над «захваченной» деревней и разбомбили ее на куски. Участники фестиваля пребывали в полном восторге. «Гул моторов, – писал Варнер, – сливался с криками ликования толпы»[342].

Рецепт чудесного праздника для всей семьи был прост: народные традиции, показательные выступления боевой техники, вкусная еда, фейерверк и, конечно же, присутствие самого фюрера. Как отмечала газета «Times», хваленые нацистские организованность и порядок подкачали только тогда, когда все зрители стали расходиться. Транспорт на дорогах встал, и тысячам людей пришлось провести ночь под открытым небом. «Такого огромного количества людей в городе Хамельн не было со времен Крысолова»[343], – писали в издании.

* * *

Крайне маловероятно, что на фестиваль урожая приезжало много иностранцев, но вот на постановках «Страстей Христовых» в Обераммергау зарубежных гостей было достаточно. 1 августа 1934 г. компания «Томас Кук и сын» разместила в газете «Times» рекламу:

«Новости из Германии

Все обсуждают положение дел в Германии, размышляют, удивляются и часто преувеличивают. Многие люди путают политические потрясения с вмешательством в нормальную жизнь общества, поэтому они будут приятно удивлены, обнаружив, что жизнь в Берлине такая же спокойная и мирная, как в Лондоне»[344].

Неудивительно, что британская туристическая компания «Томас Кук» пыталась смягчить негативные новости о Германии: летом 1934 г. отмечалось трехсотлетие постановок «Страстей Христовых» в Обераммергау. На предыдущем представлении в 1930 г. присутствовало 100 тысяч иностранцев, главным образом американцев и англичан. В юбилейный год ожидался еще больший приток туристов. Томас Кук рассматривал свой туристический бизнес прежде всего как религиозное и социальное предприятие. Его компания успешно организовывала поездки в Обераммергау с 1890 г. Набожность туристов приносила хорошую прибыль. Это был идеальный тур, в который отправлялись даже одинокие молодые женщины, не опасаясь за свою безопасность. Гостей ожидали средневековая деревня у подножия живописных Баварских Альп и спектакль мирового уровня в исполнении крестьян. Компания Кука не хотела, чтобы политика помешала туристам приехать в Обераммергау.

Идея театрализованной постановки появилась в 1633 г. Жители Обераммергау поклялись раз в десять лет ставить «Страсти Христовы», если Господь спасет их от эпидемии бубонной чумы, которая в то время обрушилась на их края. Первая постановка состоялась в следующем, 1634 г., когда крестьяне сочли, что Господь выполнил свою часть соглашения. Спустя сорок лет жители Обераммергау решили, что будут ставить спектакль в первый год каждого десятилетия. Постановка должна была пройти в 1920 г., но из-за сложностей послевоенного времени она не состоялась. Спустя два года, в 1922 г., жители деревни все-таки поставили «Страсти Христовы». Поскольку продуктов катастрофически не хватало, иностранным туристам рекомендовали привозить их с собой. Не обращая внимания на материально-технические трудности, компания Кука принялась за организацию тура, поскольку увидела прекрасную возможность привлечь британских туристов. В ежемесячном журнале, который издавала компания, постановку назвали «праздником примирения». Туристическая фирма подчеркивала тот факт, что благодаря инфляции поездка стоила дешевле, чем в 1900 г. Правда, люди все еще помнили ужасы войны, и нужно было убедить их поехать в Германию. Но кто же мог не поддаться искушению, прочитав вот такой текст?

«Длинные улицы, вдоль которых стоят аккуратные деревянные домики. Невысокая церковь. Утопающие в садах крестьянские дворы, разбросанные по всей деревеньке. Кристально чистые воды реки Эммер. Цветущие луга в окружении поросших соснами склонов. Скалистые высоты Баварских Альп. Гора Кофель, увенчанная мраморным крестом. Все это Обераммергау – деревня, в которой живут простые ремесленники, резчики по дереву и гончары. Именно они с благоговейной преданностью и энтузиазмом ставят «Страсти Христовы», выполняя обещание, данное их предками»[345].

К 1930 г. тысячи людей по всему миру начали воспринимать жителей Обераммергау и их «Страсти Христовы» как уникальную реликвию, духовное наследие безвозвратно утерянного прошлого. Один британский журналист писал: «Кажется, что это мероприятие уходит корнями в детство современного мира»[346]. Впечатление туристов еще больше усиливалось, когда они видели очаровательные разноцветные дома Обераммергау и нетронутый горный пейзаж. Кроме того, жители деревни, участвовавшие в спектакле (около тысячи человек), отращивали свои волосы и бороды, чтобы действительно походить на библейских персонажей. Женщины носили традиционные длинные юбки черного, красного или синего цвета и передники.

Многие туристы, как, например, американская суфражистка и писательница Ида Тарбелл, искренне верили в то, что из-за участия в «Страстях Христовых» жители Обераммергау отличались от простых смертных: «Что бы они ни делали, все кажется простым, честным, прямым, исходящим прямо из сердца, а также нетронутым имитацией, жадностью и обманом»[347]. Один турист, остановившийся в пансионе Алоиса Ланга (ярого нациста, который исполнял роль Христа в 1930 и 1934 гг.), писал, что проживавшие в пансионе американцы просили Ланга благословить их детей[348].

Люди, уставшие от войны и экономической депрессии, во время фестиваля испытывали самые разные, иногда надуманные, эмоции. Раймонд Фуллер, обращаясь к своим читателям, писал: «Обераммергау расположен в 60 милях к югу от прекрасного города Мюнхен, и на 1050 футов ближе к звездам. Гораздо ближе к раю, в чем вы сами прекрасно убедитесь! Через несколько часов солнце зайдет, и вы поймете, что получили нечто большее, чем просто мимолетные впечатления. Вы узнали новое значение слов «постоянство», «верность» и «искренность»[349].

Впрочем, не все были без ума от «Страстей Христовых». Сидни Ларкин (отец поэта Филипа Ларкина) смотрел постановку в 1934 г. Он писал, что в деревне все «коммерциализировано настолько, насколько это в принципе возможно в религии». Ларкин слышал об известном Антоне Ланге, исполнявшем роль Христа в 1900, 1910 и 1922 гг., и представлял себе его сидящим на скамейке перед «скромной лавкой» и вырезающим деревянные фигурки. На самом деле магазин Ланга оказался «огромным заведением, которое нисколько не уступало крупным торговым точкам в Вест-Энде. Ларкин оставил в своем дневнике такую запись: «В нем много витрин и отделов… я бы предположил, что Ланг уже много лет ничего не вырезал из дерева». Ларкин считал, что «Страсти Христовы» были хорошо поставлены, однако сомневался в том, что спектакль был сделан «так называемыми» крестьянами. «Само здание театра, – писал он, – свидетельствует о том, что в него вложено много денег. Совершенно не похоже, чтобы он имел хоть какое-то отношение к деревне. Все это грандиозный обман, полное надувательство»[350].

Занятно, что такие энтузиасты Обераммергау, как Раймонд Фуллер, ни словом не упоминают антисемитизм. Уже изначально в «Страстях Христовых» убийцы Христа были изображены с такой ненавистью, словно сценарий спектакля писал нацист. Гитлер считал, что эта крестьянская постановка, созданная много веков назад, изображает истинную картину событий[351]. Среди 50 тысяч американцев, увидевших «Страсти Христовы» в 1930 г., был известный антисемит Генри Форд. В газете «New York Times» писали: «Мистер Форд сегодня с большой радостью подарил Антону Лангу[352] автомобиль, предложив ему самому выбрать в Мюнхене машину, которая ему понравится[353].

Многие другие известные люди также посещали Обераммергау. Индийского писателя и поэта Рабиндраната Тагора настолько вдохновили «Страсти Христовы», что он сразу же после поездки написал свое единственное известное стихотворение на английском языке под названием «Ребенок». Рамсей Макдональд также приезжал в Обераммергау. В 1900 г. они с женой неделю пешком шли в Обераммергау, «как паломники». В свой четвертый приезд Макдональд занимал пост премьер-министра Великобритании, тогда он стал первым премьер-министром, посетившим Германию после войны.

Гитлер считал, что «Страсти Христовы» надо ставить в разных городах Германии, так как этот спектакль показывает, что евреи представляют угрозу для арийской крови. Иностранная пресса опасалась, что постановка 1934 г. может превратиться в настоящий нацистский праздник: Христос станет арийцем, а декорации будут изображать Германию времен тевтонских рыцарей. Хотя несколько жителей деревни были замечены в нацистской униформе, «которая плохо сочеталась с длинными волосами»[354], к облегчению иностранных туристов, постановка не изменилась.

Тем летом спектакль увидели две учительницы из небольшой деревни в графстве Западный Йоркшир Люси Фэйрбэнк и Кларис Маунтин. Обе женщины впервые посетили Обераммергау в 1930 г., получили большое удовольствие от представления и снова приехали на трехсотлетие постановки в 1934 г., на этот раз захватив с собой кинокамеру. В то время кинокамеры были редкостью, тем более в руках женщин средних лет. Только «посоветовавшись с сотрудниками мюнхенского отеля и полицейским на улице», Люси и Кларис решили, что «все-таки будет не очень опасно взять с собой кинокамеру»[355]. Деревня Обераммергау полностью оправдала ожидания англичанок:

«Мы вышли из поезда и словно перенеслись в другой мир, фантастический и сказочный. Мужчины с длинными волосами в белых расшитых рубашках, вышитых подтяжках и кожаных шортах. У них сильные загорелые ноги. Они взваливают на свои широкие спины чемоданы с такой легкостью, словно это спичечные коробки. Вверх по главной улице, застроенной домиками с остроконечными крышами, через небольшой мост над рекой Эммер масса людей идет от железнодорожной станции к центральной площади. На одной стороне площади расположено причудливое здание Почтовой гостиницы, а на другой отель «Виттельсбах». Глаз радуют балконы с каскадами цветов, глубокие свесы крыш, в которых гнездятся ласточки, ярко раскрашенные стены и зонтики от солнца»[356].

13 августа Люси и Кларис стояли напротив отеля «Виттельсбах» и ждали появления Гитлера. Несмотря на возбужденную толпу, Люси смогла снять, как Гитлер отъезжает в открытой машине на начало спектакля. Во время самого представления фюрер вряд ли заметил мистера и миссис Джеффри Рассел из Лондона, которые сидели всего в нескольких рядах перед ним. Супруги сидели не прямо напротив Гитлера, а чуть поодаль, поэтому могли, «не проявляя невежливости, иногда поворачивать голову, чтобы на него посмотреть». Англичане с удивлением отметили, что фюрер пришел на спектакль в потертом плаще и всего с одним охранником. Во время сцены заседания Синедриона и сцены, когда Иисус предстает перед толпой, у пары возникло ощущение, что они смотрят «Гамлета». Гитлер, по наблюдениям супругов, то читал программку, то смотрел в театральный бинокль, в общем, «вел себя, как все остальные». После представления фюрер спокойно покинул свое место. «Однако его присутствие, – писал Рассел, – не давало нам покоя. Чтобы уделить «Страстям Христовым» должное внимание, необходимо было сходить на постановку еще раз»[357].

В тот год спектакль смотрело несколько баптистов. Они приехали в Германию на Пятый Конгресс баптистов, который прошел в Берлинском дворце спорта с 4 по 10 августа 1934 г. В увешанном свастиками зале собралось 900 делегатов со всего мира. Участники конгресса осудили политику антисемитизма и расизма. При этом баптисты из США с большим уважением отозвались о Гитлере: «Вне всякого сомнения, руководитель, который не курит и не пьет, а также хочет, чтобы женщины одевались скромно, не может быть таким уж плохим»[358]. Один американский делегат писал: «Очень приятно находиться в стране, в которой не продают порнографическую литературу, а также не показывают гангстерских и разлагающих кинокартин». Баптисты из США даже одобрили сожжение книг, которое прошло годом ранее: «В новой Германии сожгли массу развращающей литературы и журналов, а также еврейско-коммунистические библиотеки»[359]. Немецкая пресса отметила, что членами американской делегации в том числе были тридцать пасторов-афроамериканцев. На одного из баптистов – Майкла Кинга из Атланты – поездка в Германию произвела такое сильное впечатление, что после возвращения на родину он поменял свое имя и имя своего сына на Мартина Лютера Кинга.

* * *

2 августа, за два дня до начала Конгресса баптистов, умер президент Гинденбург. Люси и Кларис, которые направлялись в Обераммергау, узнали об этом, когда их поезд подъезжал к вокзалу в Кельне. «Торжественно и грустно» звонили колокола церквей. Похороны Гинденбурга состоялись 7 августа в Танненбергском мемориале[360], напоминавшем серую крепость. На похоронах присутствовал двадцатитрехлетний журналист британской газеты «Daily Telegraph» Хью Грин (будущий генеральный директор Би-би-си и младший брат писателя Грэхама Грина). Он назвал день, проведенный в Танненберге, «адским». После бессонной ночи в поезде Грин вместе с другими журналистами четыре часа просидел на очень жестком сиденье в ожидании начала церемонии: «От всего этого у меня на пятой точке выскочил прыщ». Журналист писал свой репортаж, сидя посреди поля под палящими лучами солнца: «Нацистские униформы разных цветов – черная у нацистской гвардии, серая у рейхсвера, зеленая у полиции Геринга, стальная синия у «воздушных спортсменов», оливково-зеленая у трудовых корпусов, коричневая у штурмовиков – в сочетании с экзотическими униформами престарелых генералов и военных атташе создавали общую картину военной мощи»[361]. Сэр Эрик Фиппс также присутствовал на похоронах и обратил внимание на слова Гитлера. Фюрер сказал, что великий покойник попадет в Вальхаллу, или, как выразился посол, «в обитель фальшивых и мрачных вагнерианских богов, в которой ни один здравомыслящий человек не хотел бы провести выходные»[362].

После смерти Гинденбурга ничто уже не мешало Гитлеру занять освободившуюся должность президента в дополнение к посту канцлера. Через двенадцать дней состоялся плебисцит, на котором подавляющее большинство немцев одобрило этот шаг[363]. Позиции диктатора стали совершенно непоколебимыми. 92 процента богобоязненных жителей живописного Обераммергау проголосовали за Гитлера, после чего в одной из берлинских газет появилась статья под названием «Голосовал ли Иуда против?»[364]. Американская газета «New York Times» писала, что, когда в деревне узнали о результатах плебисцита, на склоне горы неподалеку зажгли победный костер: «Приблизительно тысяча людей, многие из которых были иностранцами, смотрели, как жители деревни (практически все они участвовали в «Страстях Христовых») собрались вокруг костра, чтобы отметить победу своего лидера»[365].

За исключением антисемитского подтекста «Страсти Христовы» особенно не интересовали нацистов. Для них важную роль играло языческое празднование летнего солнцестояния. В ночь летнего солнцестояния по всей стране зажигали тысячи костров, и нацистские ораторы доводили молодежь до патриотического исступления. Святым местом нацистов стала гора Хессельберг, самая высокая точка Франконии, расположенная в 200 километрах от Обераммергау. Гауляйтер Франконии Юлиус Штрейхер организовывал ежегодные тевтонские фестивали с танцами вокруг костра, обращенными к солнцу молитвами и преклонением перед фюрером. Геринг, выступая на фестивале в Хессельберге, бросил прямой вызов христианству, утверждая, что та вера, которая сейчас есть в Германии, выше немецкой религии.

Судя по всему, не так много иностранцев поднялось на гору Хессельберг, но среди них оказалась двадцатилетняя британка Юнити Митфорд. 23 июня 1935 г., стоя за трибуной на вершине горы рядом со Штрейхером, она подняла руку в нацистском приветствии и обратилась с речью к толпе в 200 тысяч человек. Спустя два с половиной месяца Юнити стала почетным гостем Гитлера на одном из самых зрелищных нацистских мероприятий – ежегодном съезде партии в Нюрнберге.

9. Приветствия «Хайль Гитлер»

1 сентября 1933 г. американский консул во Франкфурте Роберт Хейнгартнер включил радио, чтобы послушать новости о пятом съезде Национал-социалистической партии в Нюрнберге, который немецкие газеты называли самым большим собранием в мире. Вскоре консул выключил радио. Вот, что он написал в дневнике: «Гитлер затянул свою обычную песню об ужасах марксизма. Когда я спустя полчаса снова включил радио, он распространялся на ту же тему, его голос стал более хриплым, но говорил он так же напористо»[366]. Хейнгартнер был скептиком, а вот сотни других иностранцев, присутствовавших на нюрнбергских съездах между 1933 и 1938 гг., поражались размахом этого мероприятия. Многие из них (по крайней мере те, кто не был фашистом), оглядываясь в прошлое спустя много лет, наверняка удивлялись собственному легковерию. Правда, очень немногие оказались такими честными, как Майкл Берн, и признались в этом публично. В опубликованных в 2003 г. мемуарах Берн воспроизводит текст своего письма, написанного матери из Нюрнберга в 1935 г., когда он работал журналистом в британской газете «Gloucester Citizen»: «Сегодня утром закончился съезд партии. Мне очень сложно собраться с мыслями после прошедшей недели». Далее Берн выражает свои чувства по отношению к Гитлеру, оценивает его влияние на экономику страны и его роль в истории Германии. «…Я думаю, что никогда не смогу забыть это выступление и попрошу его перевести. Пожалуйста, пришли мне Библию»[367].

Всем, даже иностранцам, было сложно объективно оценить то, что происходило на съездах в Нюрнберге. Всех, кто там присутствовал, захлестывала буря эмоций, или, как в случае с писателем Робертом Байроном, человек ощущал полное отторжение. «С этими людьми невозможен никакой компромисс, – писал Байрон в Берлине после того, как посетил съезд 1938 г., – в этом мире нет места для меня и для них, кто-то из нас должен уйти»[368]. Взволнованные или шокированные, иностранцы в любом случае поражались грандиозному масштабу зрелища. Бесконечный марш и барабанный бой, мощные прожекторы, пылающие факелы, тысячи и тысячи гигантских красных и черных свастик, развевающихся на ветру, – все это было сделано для того, чтобы навсегда закрепить за Гитлером право управлять умами и душами ослепленных его пропагандой фанатиков. Иностранцы, многие из которых были личными гостями фюрера, часами смотрели, как чеканили шаг колонны молодых арийцев – поколение, запрограммированное верить в то, что они имеют право управлять миром. И какой иностранец, ощущавший себя крошечной песчинкой среди бескрайнего моря обожателей, мог быть тогда уверен, что такого никогда не случится? Слушая оглушительные раскаты приветствия «Хайль Гитлер», все зарубежные гости наверняка чувствовали, как по спине бегут мурашки от страха или восторга.

В британской газете «Manchester Guardian» писали, что съезд 1934 г. был словно 1 мая в России, День независимости в США, День взятия Бастилии во Франции и День империи в Великобритании, вместе взятые и продолжающиеся целую неделю[369]. Это отличное сравнение, однако даже оно едва ли передает масштабы фантасмагорического светового и звукового шоу Гитлера. Никто не справился с этой задачей лучше Лени Рифеншталь, которая сняла о съезде 1934 г. фильм «Триумф воли», пожалуй, самую известную документальную картину во всем мире. Джеффри Кокс, получивший стипендию Родса на обучение в Оксфорде, приехал в Германию после двухлетнего перерыва и наблюдал Лени Рифеншталь за работой: «Ее фигура выделялась на общем фоне: в окружении практически одних мужчин, в костюме кремового цвета и плотно прилегающей шляпе, она стояла вместе со своей съемочной группой сбоку от трибуны руководителей»[370].

В гораздо меньшей степени, чем «Триумф воли», известен другой фильм Лени Рифеншталь – «Победа веры», снятый в 1933 г. Несмотря на то, что в съезде, которому посвящена эта картина, участвовало полмиллиона человек, его можно назвать достаточно скромным по сравнению с пятью последующими. Архитектурные проекты, которые, по замыслу страдавшего манией величия Гитлера, составили бы конкуренцию классическому стилю, еще не были реализованы (многие так и никогда не были). На том съезде присутствовало меньше известных иностранцев, чем на последующих. 3 декабря 1933 г. берлинского корреспондента британской газеты «Observer» пригласили на премьеру «Победы веры». В статье под названием «Хайль Цезарь» он описывал фильм, как «бесконечный апофеоз в духе римских императоров, в котором Гитлер исполняет роль Цезаря, а войска – римских рабов». Корреспондент рекомендовал фильм к прокату за границей для того, чтобы люди могли «лучше понять опьяняющий дух, охвативший современную Германию»[371]. Однако в реальности получилось так, что репортер оказался одним из немногих иностранцев, кому удалось увидеть эту документальную кинокартину: спустя несколько месяцев Гитлер приказал уничтожить все копии, поскольку главную роль в фильме играл Эрнст Рем, руководитель СА и в то время ближайший соратник фюрера. Всего через десять месяцев после съезда Рем пал жертвой внутренней борьбы за власть, которая достигла своего апогея 30 июня 1934 г., в «Ночь длинных ножей». Тогда были убиты десятки нацистов, обвиненных в заговоре против Гитлера. Только в 1990-х гг. копию «Победы веры» обнаружили в Британии.

Пожалуй, в те времена было мало иностранцев, отдававших приветствие «Хайль Гитлер» с большим упоением, чем Юнити Валькирия Митфорд. Она впервые увидела Гитлера на съезде партии 1933 г. в Нюрнберге и с тех пор поднимала руку в нацистском приветствии так часто, как только могла. Даже сэр Эрик Фиппс и его супруга были ошеломлены, когда Юнити, входя в их берлинскую гостиную, бодро отсалютовала «Хайль Гитлер». Супруги Фиппсы были слишком хорошо знакомы с представителями высшего общества, которые тревожились за своих дочерей, влюбившихся в «ужасных типов из СС». Сэр Эрик был на голову ниже статной Юнити, поэтому встал на цыпочки и пожал ее вытянутую руку[372].

Через несколько месяцев Юнити вместе со своей сестрой Джессикой[373] отправилась в круиз по Средиземному морю. Джессика писала, что каждый вечер Юнити, лежа на своем спальном месте в каюте, произносила молитву за главного верховнокомандующего и только потом засыпала[374]. Юнити была пятым ребенком лорда и леди Редесдейл, имевших в общей сложности семь детей. Эта несчастная и не отличавшаяся особым умом девушка нашла смысл своей жизни в культе Гитлера[375]. Она могла бы стать жертвой любых других эксцентричных верований и преклоняться перед любым другим божеством, но, к несчастью для себя и своих близких, влюбилась в фюрера.

Юнити была фанатичной поклонницей Гитлера, и в этом смысле ее история – исключение из правила. Но почему же так много других молодых людей и девушек благородного происхождения путешествовали по Германии и учились в этой стране в период между двумя мировыми войнами? То, что элита британского общества отправляла своих детей на обучение в страну с тоталитарным режимом, пытаясь таким образом подготовить их к взрослой жизни, по меньшей мере озадачивает. Даже те, кто симпатизировал целям Гитлера по спасению Европы от коммунизма и возрождению величия Германии, вряд ли порадовались бы появлению в их семье зятя-коричневорубашечника. Несмотря на уроки Первой мировой войны, традиционное влияние Германии на умы британских интеллектуалов оставалось по-прежнему сильным. Здесь, среди нацистских варваров и хамов, эта золотая молодежь должна была углубить свое образование и расширить свой кругозор. Что может лучше подготовить молодого человека к поступлению в Оксфорд или к работе в Министерстве иностранных дел, как не погружение в философию Канта, поэзию Гёте, музыку Бетховена и немецкие неправильные глаголы? К тому же дитя можно было дешево поселить в семью какой-нибудь обедневшей баронессы, сдававшей комнаты в одном из университетских городов вроде Мюнхена, Фрайбурга или Гейдельберга.

Одно из первых серьезных решений, которое каждый пересекавший границу иностранец должен был принять, касалось того, как отвечать на традиционное приветствие нацистов. К 1934 г., когда Юнити впервые приехала в Мюнхен, нацистское приветствие уже использовалось повсеместно. В первые годы существования Третьего рейха иностранцы еще могли отвечать на него, просто выражая свою добрую волю, без политической подоплеки. В конце концов, многие из «достижений» нацистов казались (по крайней мере на первый взгляд) весьма похвальными, поэтому оптимисты считали, что жестокость и антисемитизм, о которых постоянно твердили критики Гитлера, исчезнут по мере улучшения общего положения страны.

Солнечным мартовским днем 1934 г. Джон Хейгейт, которому было около тридцати лет, пересек в своем спортивном автомобиле границу Германии. Он совершенно спокойно ответил пограничникам нацистским приветствием. Несколько месяцев Джон работал на киностудии УФА в Берлине режиссером и сценаристом фильмов на английском языке. Однажды он поехал в Прагу в своем кабриолете «Магна МГ» и решил приветствовать поднятой правой рукой всех и вся, чтобы не нарываться на неприятности:

«Мне это нравилось. Это было игрой. Это нравилось молодежи и детям в деревнях. Они стояли у дороги и в поле, торжественно подняв руку в сторону подъезжающего автомобиля противника, и смеялись, когда оказывалось, что в этом автомобиле сидит друг… У меня рука начала болеть от того, что я постоянно отвечал на приветствие. Я мечтал о каком-нибудь устройстве наподобие указателя поворота, с помощью которого автоматически бы поднималась железная рука, пока я продолжал бы вести машину»[376].

Хейгейт, выпускник Итонского колледжа, за несколько лет до этого увел у писателя Ивлина Во его жену, на которой потом сам женился. Точно так же, как и многие люди своего класса и круга общения, он придерживался правых взглядов. Следовательно, хотя в жизни новой непривычной Германии Хейгейт находил много забавного, было немало вещей, которые его восхищали. Так, например, Хейгейта завораживали флаги. Он проезжал по деревенской улице, «покрытой свастиками», и чувствовал себя, как «современный рыцарь под красными знаменами крестоносцев». Хейгейт решил, что будет «весело» приладить флаг со свастикой на свой автомобиль, что и сделал довольный просьбой работник одного гаража. Но веселье угасло, когда Хейгейт, наблюдая, как крошечная свастика «гордо» развевалась на ветру, вдруг испытал «благоговейный страх». На долю секунды ему показалось, что флаг – это «нечто большее, чем просто кусок материи, которым машут и который вывешивают из окна. Это был стяг, который несут впереди идущих в бой людей»[377].

Добравшись до австрийского Тироля, Хейгейт написал письмо своему другу Генри Уильямсону, автору вышедшей в 1927 г. книги «Выдра по имени Тарка». Он отмечал, что все европейские страны, за исключением Германии, находятся в отчаянном положении. Учитывая силу и целеустремленность немецкой молодежи, совершенно не удивительно, что европейцы боятся. Хейгейт рассказывал Уильямсону о созданной в Австрии подпольной сети, распространявшей нацистскую пропаганду, которую ежедневно перевозили через границу с Германией. По всему Тиролю внезапно вспыхивали огромные свастики или появлялись на склонах гор, высеченные в снегу. Хейгейт признался в том, что он и сам перевез через границу номера запрещенной в Австрии нацистской газеты, которые он тайно распространял. Англичанин получил газету от главы австрийских нацистов, жившего в эмиграции в Мюнхене. Хейгейт писал другу, что история борьбы австрийских нацистов за власть представляется ему захватывающей[378].

Роберт Байрон вращался в тех же кругах, что и его современник Хейгейт (оба были знакомы с Митфордами), но реагировал на нацистское приветствие совсем по-другому. «Я с трудом сдерживаю смех, – писал он матери из Данцига, – когда немцы поднимают правую руку и произносят «Хайль Гитлер», разговаривая друг с другом по телефону. Меня очень смешит то, как люди пытаются приветствовать нацистским салютом знакомых в переполненном автобусе, но думаю, что я, в конце концов, к этому привыкну»[379].

Постепенно отказ от нацистского приветствия становился все более рискованным даже для иностранцев. «Недавно со мной случился любопытный случай, – писал брату в Новую Зеландию Джеффри Кокс. – Меня ударил коричневорубашечник за то, что я не приветствовал поднятой рукой нацистский флаг». Около полуночи на темной берлинской улице новозеландец встретил колонну штурмовиков СА, направлявшихся к железнодорожному вокзалу: нацисты уезжали в Нюрнберг на партийный съезд. «Он ударил меня сбоку, незаметно, пока я спорил с двумя другими штурмовиками», – рассказывал Кокс брату. Он добавил, что не испугался и даже вспоминал об этом инциденте с некоторым удовольствием. Кокс испытал «своего рода восторг, стоя среди враждебной толпы и не боясь». Новозеландец продолжал: «Конечно, я бы мог быть смелее и ударить его в ответ, даже если бы меня потом сильно избили. Но так я поступлю в следующий раз»[380].

Учитывая разумный подход Кокса, становится понятно, почему он не заходил в Мюнхене в лоджию «Фельдхернхалле» – «Зал баварских полководцев», священный нацистский мемориал[381]. На месте, где полиция стреляла в Гитлера и других участников путча 1923 г., было возведено два пантеона из белого камня, которые нацисты назвали «Храмами почета». В них разместили массивные свинцово-серые саркофаги с прахом шестнадцати путчистов, погибших той ноябрьской ночью. Английский писатель и журналист Джей Эй Коул писал: «В любой день при любой погоде сюда приходят паломники. Может подъехать автобус со смеющимися туристами или подойти счастливая семья, которая вышла на прогулку. По мере приближения к мемориалу их поведение меняется, они медленно и беззвучно поднимаются по ступенькам, минуту или дольше смотрят на саркофаги, отдают нацистский салют, после чего медленно направляются к другому храму»[382].

Каждый, кто проходил или проезжал мимо Фельдхернхалле, должен был поднять руку в нацистском приветствии. Восемнадцатилетнего Тима Мартена, который только что окончил Винчестерский колледж в Великобритании и учился на дипломатического работника, очень развеселило то, как один толстяк упал с велосипеда, пытаясь на ходу отдать нацистский салют[383].

Порой даже далекие от политики иностранцы поддавались общему безумию и салютовали «Хайль Гитлер».

Восемнадцатилетний Дерек Хилл жил в Мюнхене и изучал сценографию. Однажды к нему в гости приехала его мать, которая очень хотела увидеть Гитлера. Дерек отвел ее в чайную «Карлтон»: здесь регулярно бывал фюрер. Когда мать с сыном, так и не дождавшись Гитлера, уже собирались уходить, фюрер появился в компании Геббельса и Гесса. Дерек тут же позвонил своей подруге Юнити Митфорд. Через несколько минут она подъехала на такси. Юнити была взволнована, поскольку до этого еще никогда не видела своего кумира так близко. «Это самое доброе дело, которое кто-либо сделал для меня в жизни, – поблагодарила Дерека Юнити. – Я этого никогда не забуду». Скорее всего, Юнити была психически неуравновешенным человеком, а вот шотландка миссис Хилл, безразличная к политике, однозначно не страдала никакими психическими расстройствами. Тем не менее даже она, захваченная моментом, к удивлению своего сына, отдала нацистское приветствие, когда они выходили из чайной[384].

Восемнадцатилетняя Джоан Тонг оказалась не такой легко впечатлительной особой. В «очаровательной пятнистой шубке из оцелота и казачьей шапке» она появилась на митинге штурмовиков в обществе щеголеватого прусского офицера. Все шло отлично до того, как начались нацистские приветствия. Джоан продолжала стоять, не поднимая руки, «словно нежелающий повиноваться торчащий вверх пучок волос». Через несколько секунд «стали приближаться несколько приземистых и страшных на вид коричневорубашечников, крича что есть силы и размахивая руками, словно мельницы». Тогда офицер «резко повернулся так, что фалды его шинели закружились, и закричал им еще громче», что Джоан – англичанка[385].

Кеннет Синклер-Лутит и «Мэтью» (которым был, скорее всего, Роберт Дамметт[386]) учились в Тринити-колледже Кембриджского университета. Они решили провести лето 1934 г., путешествуя на велосипедах от Гамбурга до Зальцбурга. Студенты приплыли в Гамбург на советском теплоходе «Кооперация» (так дешевле всего было добраться до этого города), купили велосипеды стоимостью по три фунта каждый и отправились в путь. Несмотря на то, что Синклер-Лутит и Дамметт договорились путешествовать вместе, они были едва знакомы и вскоре осознали, что у них вообще крайне мало общего. Дамметт состоял в любовной связи с женой своего бывшего профессора из Гейдельбергского университета и потому прекрасно говорил по-немецки. Синклер-Лутит не мог похвастаться такими знаниями языка. Более того, с тех пор как он незадолго до поездки увидел голодный марш в Кембридже, его политические взгляды существенно полевели. Дамметт же поддерживал правых. Столь непохожие друг на друга молодые люди, связанные общими договоренностями, отправились на юг.

На Дамметта сразу же произвели впечатление немецкая дисциплина («то, чего не хватает Англии»), автобаны, трудовые лагеря и безукоризненная чистота. Синклер-Лутит, напротив, чувствовал, что ему все более отвратительны атрибуты национал-социализма. «Мы нормально ладили до тех пор, пока не въехали в новую Германию, – вспоминал он. – Я все еще не могу забыть удивление, которое охватило меня в Люнебурге, когда Мэтью отдал нацистское приветствие перед импровизированным храмом с бюстом недавно умершего Гинденбурга»[387]. Мэтью утверждал, что это был всего лишь жест вежливости, как, например, снятие шляпы перед входом в церковь. Однако Синклер-Лутит воспринял нацистский салют как публичное одобрение совершенно неприятного ему режима.

Даже самых толерантных иностранцев нервировали постоянные крики «Хайль Гитлер». Эдвард Уолл был молодым школьным учителем. В апреле 1935 г. вместе со своим другом Томом Айрмонгером они путешествовали по Германии на автомобиле «Baby Austin» («Малютка Остин»). Уолл вспоминал, как в городе Хельмштедт их прекрасный обед «…был испорчен тем, что каждый входящий и выходящий из заведения кричал «Хайль Гитлер» и потом салютовал рукой каждому присутствовавшему по отдельности». Поскольку мужчины сидели около двери, этих приветствий им более чем хватило: «Возможно, следует ожидать, что на территории, которую в путеводителе описывают как «равнинную сельскую местность со множеством промышленных центров», живут люди, еще более агрессивно демонстрирующие свою приверженность нацизму»[388].

Впрочем, не все немцы оказались преданы нацизму. Это стало очевидно в баварском городе Байройте (Уолл назвал его «немецким Сайренсестером»), когда в кафе, в котором обедали молодые люди, вошла пожилая пара. «Мужчина безвольным жестом взмахнул рукой до уровня лица, – писал Уолл, – слегка согнув ее в локте, и очень негромко, словно желал ребенку «спокойной ночи», произнес «Хайль Гитлер».

Уолл и Айрмонгер не особо интересовались политикой. Однако, общаясь с семьей Шлаух, с которой Уолл познакомился еще в предыдущую поездку, друзья узнали, насколько тяжелой может быть жизнь тех, кто не поддерживает режим. Глава семьи был лютеранским пастором. Незадолго до приезда Уолла и Айрмонгера он отсидел небольшой срок в тюрьме за то, что выступил с проповедью против поклонения тевтонским языческим божествам. Теперь среди прихожан на каждой проповеди в каждой церкви присутствовал нацист, следивший за тем, что говорили священнослужители. Такой человек и донес на господина Шлауха. После выхода из тюрьмы попавший в черный список пастор не мог найти работу. К середине 1930-х гг. подобные случаи происходили повсеместно, однако судьба неугодных власти людей зачастую не вызывала сочувствия у окружающих. Уолл отмечал, что супруга Шлауха, несмотря на затруднительное положение мужа, хвалила нацистов за то, что те запретили книги еврейских авторов, «уменьшив количество нездоровой сексуальной литературы»[389].

В записках Уолла встречается много ярких описаний: белая песчаная дорога, вьющаяся по темному таинственному сосновому лесу; группа немецких рабочих, обрадованная тем, что английский король Георг V поздравил Гитлера с днем рождения; карточки-вкладыши от сигарет, на которых изображена французская военная полиция, терроризирующая немецкое мирное население Рура.

Друзья посмотрели «Триумф воли» в накуренном кинотеатре, «до отказа набитом людьми и ужасно жарко натопленном». Этот поход в кино был таким же неприятным, как и опера в душном зале, во время которой пожилые дамы шикали на ерзавшего на стуле Айрмонгера, требуя проявить больше уважения к другим. Друзья с теплотой отнеслись к грузным баварским полицейским в «синей униформе» и блестящих черных шлемах, украшенных остроконечными серебряными пиками, но в то же время переживали за судьбу откровенно антинацистски настроенного владельца книжного магазина в Аахене. Сильное впечатление на них произвело обилие табличек с текстом «Juden sind nicht erwünscht» («Евреи нежелательны»)[390].

Два молодых англичанина особенно приятно провели день на берегу озера Аммерзее. «Облака сдуло ветром, и благодаря сильному бризу поверхность огромного озера стала больше походить на какой-нибудь морской залив», – писал Уолл 28 апреля 1935 г., когда они сидели, глядя на воду и наслаждаясь кофе с выпечкой.

За несколько месяцев до этого к северу-востоку от озера Синклер-Лутит и Дамметт направлялись в Мюнхен.

Приблизительно на расстоянии 24 километров от города Дамметт неожиданно заявил, что теперь им нужно крутить педали без остановки. Позже он объяснил, в чем дело. Рассматривая карту, Дамметт заметил, насколько близко они находились к концентрационному лагерю Дахау, открытому вскоре после того, как Гитлер стал канцлером. Дамметт не хотел, чтобы их присутствие вызвало подозрения. Синклер-Лутит впервые слышал о Дахау, и его знакомому пришлось объяснить, что в этом лагере нацисты занимаются трудовым перевоспитанием «расточителей, бездельников, спекулянтов-евреев, шпаны и нежелательных социальных элементов»[391].

Начинающий журналист Хью Грин пребывал в то время в Мюнхене. Он подхватил от членов семьи, в которой жил, стишок: «Lieber Gott, mach mich stumm, / Daß ich nicht nach Dachau komm! (Боже, сделай меня немым, / Чтобы меня не отправили в Дахау!)[392]. Через несколько месяцев над входом на территорию концлагеря появилась печально известная вывеска со словами «Arbeit macht frei» («Труд освобождает»).

Проезжая Дахау, Дамметт волновался напрасно. Поначалу немецкие власти проявляли такую готовность показать концлагерь иностранцам, что к середине 1930-х гг. Дахау стал чем-то вроде туристической достопримечательности среди американцев и британцев, особенно среди журналистов и политиков.

Член британского парламента Виктор Казалет испытал облегчение, не обнаружив в лагере чрезмерных мучений и лишений. Он решил, что Дахау «не очень интересен, но управляется эффективно». В своем дневнике Казалет записал следующее: «Адъютант сказал, что большинство заключенных – это коммунисты. В таком случае пусть там и остаются, меня это не волнует». Тем не менее Казалет считал нацистов «дураками», поскольку они не освободили большинство заключенных, с тех пор как стало очевидно, что любое сопротивление режиму бесполезно, учитывая «полный контроль Гитлера и его несокрушимую силу»[393][394].

Другой член парламента, сэр Арнольд Уилсон, относился к лагерю не так однозначно. Уилсон много путешествовал по стране в 1934–1936 гг. и для того, чтобы понять новую Германию, провел большое количество бесед с самыми разными людьми. Многие статьи, которые он в результате написал, вошли в книгу 1939 г. «Прогулки и разговоры за границей». В июле 1934 г., выступая перед большой аудиторией в Кенигсберге, Уилсон с большой похвалой отозвался о национал-социализме:

«В течение трех прошлых месяцев я наблюдал в самых разных частях страны, как молодая Германия работает и отдыхает. Я восхищаюсь энергией, которую вызвало национал-социалистическое движение. Я уважаю патриотический пыл германской молодежи. Я признаю, более того, почти завидую глубине и искренности, с которыми вы ищете национальное единство. Оно вдохновляет учащихся школ и колледжей. Это совершенно бескорыстный, следовательно, положительный процесс»[395].

Однако Уилсон не позволил своему энтузиазму по поводу нацизма затмить впечатление от Дахау. Хотя, по мнению англичанина, заключенных там кормили и содержали в таких же условиях, как и в добровольных трудовых лагерях, Уилсон признавался: «В атмосфере лагеря было что-то такое, против чего восставала вся моя душа»[396].

Верховный комиссар по делам беженцев из Германии американец Джеймс Гровер Макдональд был согласен с этим наблюдением. Когда заключенные встали перед ним по стойке «смирно», он посмотрел им в глаза. «Я никогда не забуду то, что в них увидел, – писал Макдональд в тот же вечер в дневнике. – Страх, неотступный страх, ощущение полного подчинения непредсказуемой жестокой воле». Комиссар настойчиво спрашивал своего сопровождающего, зачем нужны такие лагеря, и тот ответил, что Германия все еще переживает революцию. В большинстве стран, в которых происходит революция, политических заключенных расстреливают, а в Дахау «пытаются их перевоспитать». После осмотра лагеря Макдональд отправился в Мюнхенскую художественную галерею, которая, к его радости, была еще открыта. Так он «смог избавиться от ужасного послевкусия, оставшегося во рту после посещения лагеря»[397].

Через несколько десятилетий после окончания войны капитан десантно-диверсионных войск, писатель и поэт Майкл Берн раскопал в своих записях описание впечатлений от посещения Дахау в 1935 г. Берн поразился, насколько безразлично он отнесся к наиболее жестоким аспектам лагерной жизни[398]. Комендант лагеря рассказал ему об ужасных наказаниях, но единственный комментарий, который записал молодой репортер, был следующим: «Тем, кто содрогается, нужно напомнить, что и в Англии плетка-девятихвостка еще не запрещена»[399].

Через много лет Берн задумался над тем, почему он, будучи журналистом английской газеты «Gloucester Citizen», не захотел узнать, как проходил суд над заключенными, имели ли они право на собственную защиту, и вообще на каких основаниях нацисты чувствовали полное моральное право посадить человека в тюрьму за то, что он критикует правительство? Столь же шокирующим для повзрослевшего и помудревшего Берна стало собственное лицемерие, с которым он убедил себя (и весь мир) в том, насколько его травмировало посещение Дахау.

Однако Берн был далеко не единственным иностранцем, спокойно закрывшим глаза на то, что происходило в лагере. Среди представителей высшего класса Англии, Франции и в широких слоях населения США антисемитизм был очень распространенным явлением. Судьба коммунистов, гомосексуалистов, цыган и «сумасшедших», которые попадали в Дахау наравне с евреями, также мало кого беспокоила. Например, Дерек Хилл, увлеченный изучением сценографии в Мюнхене, долго не зацикливался на том, что в этом месте сосредоточено истинное зло. В 1934 г. студент целый день провел в Дахау вместе с почти слепым корреспондентом газеты «Morning Post» Питером Мэттьюзом. Они обедали в одном зале с заключенными, только сидели за отдельным «высоким столом» с комендантом Теодором Эйке. Такая расстановка напомнила Хиллу о том, как обедают в колледжах Оксфордского или Кембриджского университетов[400].

* * *

На протяжении 1930-х гг. много «английских девушек из приличных семей» приезжали в Мюнхен, чтобы завершить свое образование. Часть из них училась в школе баронессы Ларош, в которую некоторое время ходила и Юнити. Девушки в спокойной обстановке изучали искусство, музыку и немецкий язык, ездили на пикники, посещали культурные мероприятия и устраивали танцы. Джоан Тонг вспоминала: «Мы знакомились с огромным количеством молодых армейских офицеров. Они были дико элегантными, заносчивыми, самодовольными и представительными. Их мундиры были безупречны, а самоуверенность пуленепробиваема»[401].

Другая молодая особа, Ариэль Теннант, изучала в Мюнхене искусство. Девушку поражало то, как много людей в Англии отказывалось ей верить, когда она рассказывала об агрессии со стороны нацистов. Однажды во время краткосрочной поездки домой Ариэль описала некоторые самые неприятные инциденты, которые она лично наблюдала, но ей сказали, что она еще слишком молода и ничего не понимает[402]. Теннант была двоюродной сестрой Дерека Хилла и также дружила с Юнити. Как-то раз, когда девушки гуляли по Английскому саду в Мюнхене, Юнити схватила подругу за руку и потребовала, чтобы та сказала, что ей нравится Гитлер. «А если не скажешь, я тебе руку выверну»[403], – грозилась Юнити.

Пару раз в неделю девушки ходили в оперу, расположенную всего в нескольких километрах от Дахау. Впервые услышав «Тристана и Изольду» Вагнера, дочь графа Глазго леди Маргарет Бойл написала домой письмо на четырнадцати страницах. «Я так рада, что тебе понравилась опера, дорогая», – отвечала ей мать[404]. Сара Нортон (которая потом недолгое время была замужем за виконтом Астора), напротив, сочла цикл опер Вагнера «Кольцо нибелунга» пыткой[405].

Эта девушка ощущала нависшую над городом «атмосферу страха». Она ненавидела нацистов и с друзьями ходила в чайную «Карлтон», где они садились как можно ближе к столику Гитлера и строили ему рожи. «Это было абсолютно бессмысленным занятием, – вспоминала она позже. – Я не думаю, что они нас замечали, но мы получали огромное удовольствие»[406]. На столе, за которым сидел Гитлер, всегда стояла табличка с надписью «ЗАРЕЗЕРВИРОВАНО ДЛЯ ФЮРЕРА». Однажды молодой английский студент, изучавший искусство, украл табличку и прицепил ее на пальто своей девушки, которой очень повезло, что по пути до учебного заведения баронессы ее не арестовали[407]. А вот Сару Нортон в конце концов поймали, когда она портила вывешенную на уличном стенде злобную антиеврейскую газету Юлиуса Штрейхера «Der Stürmer». После этого случая девушка была выслана домой. Ее мать отреагировала на произошедшее лучше, чем Сара ожидала: «Молодец, правда, толку никакого. Надеюсь, ты выучила язык»[408]. Сара выучила язык так хорошо, что во время войны работала в Блетчли-Парк[409].

Несмотря на то, что Хью Грин был настроен против нацистов с первого же дня своего пребывания в Германии, как начинающий журналист он должен был наблюдать за ними с максимально близкого расстояния. 11 января 1934 г. он писал своей матери:

«После наступления нового года здесь стало значительно интересней. Я начал ходить в кафе, в котором часто бывает Гитлер, в надежде его увидеть. На прошлой неделе в один из вечеров я застал фюрера за его столиком в углу. Потом подошел Геббельс. Геббельс – человек невысокого роста. Он хромает, но выглядит очень привлекательно и улыбка у него очаровательная»[410].

Речь идет о любимом ресторане Гитлера «Остерия Бавария». Именно здесь Юнити месяцами пыталась познакомиться с фюрером, и в одну из суббот февраля 1935 г. ее наконец пригласили за его столик. Они обсудили любимый фильм Гитлера «Кавалькада», а также то, что нельзя позволить евреям в очередной раз развязать войну между двумя нордическими расами. В тот же день Юнити написала отцу, что настолько счастлива, что теперь может и умереть[411].

Через несколько месяцев после того, как Юнити познакомилась с Гитлером, в Берлине появилась группа китайских студентов. Они приехали в Германию не для того, чтобы изучать творчество Гёте или национал-социализм. Просто здесь было дешевле провести долгие летние каникулы, чем в Париже, в котором они учились. Для китайцев понятие летних каникул было совершенно чуждым, но они поняли, что в Париже «даже нищие собирают свои пожитки и едут в провинцию и попрошайничают там хотя бы несколько дней, чтобы показать, что у них отпуск». Приехав в Берлин, студенты начали искать жилье. Обычно комнаты сдавали в первый день месяца, а китайцы прибыли 15-го числа. «Мы ходили целый день, наши ноги так устали, что мы уже больше не могли идти, и в конце концов мы попали в дом евреев», – писал Ши Мин, автор коллективных мемуаров студентов[412]. Китайским гостям понравились большие и удобные комнаты, и они остановились там. Ши Мин особенно восхищался унитазом со сливом воды: «Сидеть на нем было удобней, чем на троне во дворце династии Цин. Можно было курить сигарету, читать, просто нет слов, чтобы описать это чудо».

Чудеса на этом не заканчивались: «Улицы Берлина широкие и чистые, с аккуратными рядами деревьев одинаковой высоты по обеим сторонам. Здесь никогда не увидишь лошадиного навоза посреди дороги, а на тротуарах не валяются бумажки, что жителям Парижа трудно себе представить… На каждом подоконнике с небольшой кованой решеткой стоят горшки с цветами, и, когда смотришь издалека, кажется, что множество садов спускаются с неба и растут на выступах стен».

Хотя китайские студенты и восхищались Берлином, их нельзя было назвать наивными. Они уже достаточно долго прожили на Западе, чтобы понять предрассудки европейцев. «Мы открывали окна и высовывали наши желтые лица, чтобы насладиться прохладным ветерком, – писал Ши Мин. – Мы знаем, что народы и национальности «третьего сорта» не могут претендовать на положение высших рас. Бог допустил эту несправедливость, он не должен был делать людей с разным цветом кожи».

Студентов поразила разница между француженками и немками. Во Франции, отмечал Ши Мин, женщины «носят одежду сотен цветов и разные виды обуви. Невозможно встретить двух одинаково одетых женщин». Немки же надевают «на свои большие ноги туфли на плоской подошве и идут тяжелой поступью по улице, точно верблюды». Женщины в Германии выглядят так, словно «одолжили одежду у тетки».

Китайские туристы выявили и еще одно существенное различие. В Берлине и окрестностях города было много мест для занятий спортом, и женщины тренировались так же активно, как и мужчины: «В шортах и майках, с голыми ногами, обутые в шипованные ботинки, они занимаются спортом, как мальчишки, забыв, что они юные леди. Если вдруг начнется война, немки смогут в ней участвовать, в отличие от женщин Китая или Франции».

Ши Мин был наблюдательным человеком и потому прекрасно понял положение евреев: «Они не имеют никакого влияния ни в одной правительственной организации. Хотя они богаты, они не в состоянии себя защитить. Полицейские часто ведут себя по отношению к ним бесцеремонно. Сегодня заполните формуляр, завтра заполните квитанцию. У них нет свободы передвижения. Все, что они могут делать, – послушно следовать специальным «правилам для евреев» и жить, как невестка».

Ши Мин пришел к выводу, что невозможно понять, насколько люди действительно верят в гитлеризм. Но постоянные нацистские приветствия вызывали у студента отвращение. Что касается нацистов в целом, Ши Мин записал следующее: «Они имеют о себе очень высокое мнение. Они идут по улице, расправив плечи, задрав вверх нос (немецкие носы короткие и маленькие), и действительно походят на людей высшей расы».

Полицейские часто останавливали студентов и спрашивали, не японцы ли они. Студенты краснели и признавались в том, что они китайцы. «Немцы не любят японцев, но уважают их, – писал Ши Мин. – Доброжелательно относятся к китайцам, но смотрят на них свысока». Ши Мин близко к сердцу принимал плачевное положение в собственной стране и потому добавил: «Нет необходимости разбираться в причинах или винить их».

* * *

В первые годы существования Третьего рейха любой серьезный путешественник помимо Дахау посещал также и трудовой лагерь. Еще в 1931 году во времена Веймарской республики в Германии появилась «Добровольная служба труда», главной целью которой стала борьба с безработицей. Нацисты воспользовались этим начинанием, создав «Имперскую службу труда» (Reichsarbeitsdienst). Добровольная трудовая повинность вскоре превратилась в обязательную: с принятием соответствующего закона в 1935 г. все юноши и девушки в возрасте от 19 до 25 лет должны были полгода отработать в трудовом лагере. В один из таких лагерей отправился новозеландец Джеффри Кокс[413].

7 августа 1934 г. он написал своему брату: «Собираюсь поработать в трудовом лагере. Начинаю сегодня днем. Пребывание в Германии было изумительным. Позже напишу тебе подробнее. Но если я когда-нибудь по-настоящему почувствовал жизнь, то это произошло в последние две недели»[414].

Кокс вполне комфортно провел три недели в трудовом лагере под Ганновером. Конечно, приходилось часто отдавать нацистские приветствия и много маршировать в тускло-серой униформе с лопатой на плече, словно это была винтовка. Однако для крепкого молодого новозеландца работа не оказалась сложной. Кокс копал канавы в заболоченной местности, вырубал подлесок и делал вязанки. Большинство товарищей по работе были родом из Ганновера и Рурской области. Когда командир не наблюдал за ребятами, они «загорали или ловили в зарослях вереска змей». Кокс стал еще более подтянутым. Так он описывал свое времяпрепровождение: «Мы начинаем работать в 7 утра в сельской местности, напоминающей Восточную Англию. Маршируем по полям. На горизонте виднеются леса, все еще подернутые дымкой. В полдень облака ползут по широкому и синему северогерманскому небу. Мы работаем, убираем комнаты в бараке, играем в футбол, ночью прокрадываемся на улицу, чтобы набрать груш из расположенного поблизости крестьянского сада. Очень быстро я ощутил товарищескую атмосферу молодежи»[415].

В лагере не было военной подготовки как таковой, но Коксу очень хорошо удавалось одно упражнение – «пробежать сто ярдов, проползти еще десять и бросить муляж гранаты с длинной рукояткой в начерченную в пыли мишень». Когда Кокс заявил, что это и есть часть военной подготовки, его товарищи запротестовали. Разве он не знает, что это просто спортивное упражнение, которое выполняют в каждой немецкой школе? Хотя товарищам Кокса нравилась армейская сторона лагерной жизни, – многие предпочитали проходить строевое обучение, а не играть в футбол во второй половине дня, – никто из них не был ярым нацистом. Кокс подвел итоги своего пребывания в лагере, написав статью в британский журнал «The Spectator». Он пришел к выводу, что Имперскую службу труда Германии нельзя обвинить в том, что в лагерях занимаются подготовкой к войне. Однако в стране делалось все возможное, чтобы в случае войны «немецкая молодежь была бы и физически, и морально подготовлена к ведению боевых действий»[416].

Кокс был активным и инициативным молодым человеком, он стремился извлечь максимум из своего путешествия в Третий рейх. А вот для неуверенного в себе Энтони Тойнби – старшего сына британского историка Арнольда Дж. Тойнби – нацистская Германия была худшим из возможных мест пребывания.

Он учился в Боннском университете, где изучал русский и сербский языки, а также занимался фехтованием. Большую часть времени Тойнби чувствовал себя подавленным и стесненным. Он принимал участие в демонстрации против Версальского договора, пел песню Хорста Весселя, отдавал нацистское приветствие («можно много чего сказать по поводу нацистского салюта, но он определенно развивает мускулы правой руки, в которой держишь шпагу»[417]), а потом неожиданно начинал интересоваться коммунизмом: «Надо будет попросить М рассказать мне о коммунизме, я не очень в нем разбираюсь. Если мне понравится идея коммунизма, я всерьез займусь его изучением. Было бы так захватывающе сделать что-то против этих ужасных нацистов»[418].

Через несколько месяцев Энтони наконец определился, по крайней мере, на какое-то время. 11 мая 1934 г. он написал в своем дневнике, что присоединился к коммунистической ячейке, которая только-только формировалась и планировала действовать под видом бридж-клуба. «Учитывая выбранное прикрытие, – продолжал Энтони, – было решено, что все участники должны научиться играть в бридж. Я не умел, поэтому М вчера меня научил». Члены ячейки планировали участвовать в восстании в Саарбрюккене, которое готовилось на случай возвращения Саара в состав Германии в результате плебисцита 13 января 1935 г. «Винтовки и пулеметы будут, скорее всего, французского производства, – писал Тойнби после очередной встречи «клуба игры в бридж». – Я сказал, что также можно использовать автоматы Томпсона, поскольку они идеально подходят для уличных боев. М упомянул, что в случае успеха восстания есть вероятность того, что некоторым из нас присвоят номинальные звания, принятые в Красной армии». Вся эта затея была, конечно, детской забавой. О несерьезности планов юных коммунистов говорит хотя бы тот факт, что Тойнби подробно описывал их встречи в дневнике.

Такая наивность могла бы вызвать симпатию, если бы не опасность, которой Тойнби подверг всех своих товарищей, особенно когда он жил в пронацистской семье. В любом случае сам Энтони никогда не верил ни в коммунизм, ни в восстание. «Все это звучит очень надуманно и маловероятно, – признался он в дневнике, – но об этом приятно размышлять, и даже, если в итоге ничего не выйдет, будет занятно потом перечитать эти записи».

Революционная карьера Энтони Тойнби закончилась, так и не начавшись. Молодой человек продолжил проводить время в Бонне, искать девушку, заниматься греблей («проплыли 46 километров до города Линц-ам-Райн на байдарке с фиксированными сиденьями») и пить с друзьями: «Под конец вечера мы попали в сомнительное, но занятное местечко в неблагополучной части города. В этом заведении было много евреев, поскольку в нем, в отличие от большинства мест в Германии, еще обслуживали неарийцев».

Тойнби сохранял на страницах дневника то, что поднимало ему настроение: «За весь серый ноябрьский день осталось два светлых воспоминания: вид на долину Рейна с горами на заднем плане, увиденный с пригорков вокруг Оберкасселя. Как раз наступала темнота, и в городе зажигались огни. Второе воспоминание: кладбище в День всех святых с горящими на могилах свечами. Было настолько красиво, что у меня появилось чувство, будто захороненные там люди не умерли»[419].

Бидди Барлоу выросла в интеллигентной семье и вышла замуж за одного из внуков Чарльза Дарвина Эразмуса Барлоу. В своих мемуарах Бидди размышляет о том, зачем родители отправили ее в те годы в Германию:

«Парадоксально, что в 1930-х гг. родители, придерживавшиеся либеральных взглядов левого толка, часто отправляли своих детей для расширения кругозора в нацистскую Германию. Моя сестра училась в Штутгарте, брат – в Тюбингенском университете, а Эразмус сразу после окончания школы жил недалеко от Шварцвальда в семье учителя»[420].

Неужели родители этих молодых людей не читали газет? Или они считали, что нацистские бесчинства – просто ничто по сравнению с творчеством Шиллера и Баха? В случае с Бидди Барлоу родители, судя по всему, отправили дочь в Германию исключительно из прагматических соображений. Ее семья ненавидела Гитлера, боялась, что тот начнет новую мировую войну, и считала неприемлемой идею расового превосходства, но «курс обмена был выгодным»[421]. Не вдаваясь в подробные объяснения, отметим, что многие британцы не смогли скорректировать свое традиционное уважительное отношение к немецкой культуре с реалиями национал-социализма. Несмотря на постоянно ухудшающуюся политическую ситуацию, молодые британцы находились в нацистской Германии вплоть до начала Второй мировой войны.

10. Старые солдаты

В сентябре 1935 г. первый секретарь британского посольства Ивон Киркпатрик[422] только что вернулся из поездки по Мекленбургу и Померании, во время которой проехал почти 1000 км и увидел «массу людей». Хотя Киркпатрик столкнулся с бедностью и недовольством, он решил, что фюрер полностью контролирует ситуацию в стране: «Сложно представить себе, какое политическое или экономическое событие должно произойти, чтобы Гитлер потерял власть». Киркпатрик считал, что новый «закон о гражданине Рейха» (а именно два печально известных Нюрнбергских расовых закона, по которым евреи теряли свои гражданские права) необыкновенно хитрый ход: «Каждый немец должен будет поддерживать политику властей, чтобы получить свидетельство о гражданстве, а после этого он должен будет поддерживать правительство, чтобы это свидетельство не потерять»[423].

Трумэн Смит, который тридцатью годами ранее стал первым американцем, взявшим интервью у Гитлера, теперь был военным атташе в посольстве США. Смит считал, что «в Германии пока еще нет полного единства», однако соглашался с Киркпатриком в том, что любая критика была направлена против партии, а не фюрера. По мнению Смита, главная проблема Гитлера заключалась в крайне низком уровне руководителей-нацистов, которых набрали из «отребья и головорезов», появившихся на политической арене после Первой мировой войны. Хотя эти полубандиты, ставшие гауляйтерами (главами региональных отделений Национал-социалистической партии[424]) и министрами, были крайне непопулярны, как ни странно, недовольство ими не перерастало в недовольство фюрером. «Некоторые немцы, вне зависимости от класса, – писал Смит, – восхищаются этим странным человеком». Они приписывают ему положительные качества и верят вездесущей пропаганде[425].

Примечательно, что Киркпатрик, который не жил в Германии до прихода нацистов к власти, увидел нужду и лишения, а вот австралийский дипломат Артур Енкен, работавший в британском посольстве во время депрессии и путешествовавший по Германии в сентябре 1935 г., придерживался иного мнения:

«На людях тщательно отутюженные брюки, кажется, что только что прошел национальный день глажки и стрижки, хотя любители выпить, как и прежде, увы, не знают меры. Молодые люди больше не слоняются без дела, подражая недовольному пролетариату. Все подтянулись, судя по всему, волевым решением. Они вернули себе самоуважение»[426].

Енкен обратил внимание на одну странность, а именно на то, что нация стала намного более белокурой с тех пор, как он последний раз был в Германии. По данным официальной статистики, в 1934 г. было продано более 10 миллионов упаковок краски для волос, а вот «губную помаду, столь любимую еврейками», признали негерманским продуктом и отправили на свалку[427]. Когда одиннадцатилетняя дочь Трумэна Смита нарисовала в классе портрет своей американской бабушки с ярко накрашенными губами, учительница пришла в ужас: «Дорогая, бабушки не пользуются помадой!»[428]

Енкен также отметил и более серьезные вещи, например, острую нехватку продовольствия. От него не ускользнуло и то, что многие люди работали неполный рабочий день, а «тщательно отутюженные брюки» были сшиты из такой тонкой ткани, что в них нельзя было согреться в холодное время года. Один бывший военнослужащий СА рассказал дипломату, что он и его друзья не могли себе позволить зимнюю одежду и поэтому «каждый день мазались лосьоном, стимулирующим рост волос на теле»[429].

Енкен, который в годы Первой мировой войны был награжден Военным крестом, приводил стандартные аргументы, оправдывая обращение нацистов с евреями. После четырех лет работы дипломатом во времена Веймарской республики он разделял расхожее мнение, что доминирование представителей еврейской нации в Германии имело негативные последствия для страны. Таких взглядов придерживались далеко не только те, кто сочувствовал нацистам. Енкен упоминал о книжных магазинах, «заваленных возмутительными публикациями», о кинотеатрах и театрах, которые полностью контролировались евреями. В отчете для Министерства иностранных дел дипломат писал о том, что стране необходимы изменения[430]. Некоторым бывшим военным, посещавшим Третий рейх, казалось, что нацисты отлично справляются с этой задачей.

* * *

«Командир» Мэри Аллен, конечно, не участвовала в войне, но вела себя так, словно была старым солдатом. Сложно представить себе даму более далекую от представления нацистов об идеальной женщине. Мэри нисколько не интересовалась детьми, кухней и церковью («Kinder, Küche, Kirche»). Ее внешний вид – безукоризненная униформа, армейские сапоги, короткие волосы, – а также безразмерное эго бросали вызов обществу, в котором доминировали мужчины. Но несмотря на это однажды ночью, в марте 1934 г., Мэри вышла из берлинского отеля, в котором остановилась, прошла по засыпанной снегом площади Вильгельмплац к Рейхсканцелярии для личной встречи с Гитлером. Заметим, что ей удалось встретиться с фюрером почти на год раньше Юнити Митфорд.

Мэри раньше уже бывала в Германии. В 1923 г. во время оккупации британскими войсками Рейнской области Военное министерство Великобритании попросило Мэри отправить в Кельн шесть женщин из ее Женской вспомогательной службы, для того чтобы помочь немецкой полиции справиться с проституцией. Просьба министерства была большой личной победой Мэри, ведь всего за два года до этого ее оштрафовали на десять шиллингов за ношение формы, напоминавшей униформу английских полицейских. Наконец-то, казалось Мэри, она получила официальное разрешение на создание женской полиции, к чему так долго шла. Однако Мэри рано радовалась. Хотя миссия в Кельне прошла успешно, у столичной полиции были собственные соображения по поводу того, как женщины могут помочь стражам порядка. И Аллен, считавшая себя «командиром», в планы полиции никак не вписывалась. Впрочем, Мэри не стала отчаиваться, а в середине 1920-х гг. принялась путешествовать по свету (на одной фотографии она, одетая в униформу, сидит на верблюде на фоне пирамид[431]). Всем, кто готов был ее слушать, Мэри проповедовала идею создания женских полицейских отрядов.

В 1934 г. она вернулась в Германию с целью убедить местные власти в необходимости создания женской полиции на основе нацистских доктрин. Два годя спустя Мэри опубликовала мемуары, в которых вспоминала, как она, «полностью зачарованная», сидела на собрании «рядом с очаровательной сестрой канцлера и слушала великого диктатора»[432]. Мэри писала, что зал захлестывали эмоции, а «розовые лысины дородных немецких генералов в потертых униформах времен войны блестели от возбуждения»[433].

Мэри говорила крайне убедительно (по крайней мере за границей), так что нацисты, вероятнее всего, считали, что у себя на родине она должна быть большой шишкой. Возможно, они решили, что Мэри присвоен почетный статус «honorary man»[434]. На самом деле Мэри была просто женщиной со своими причудами. В любом случае, несмотря на позднее время, Гитлер, только что закончивший двух с половиной часовое выступление, согласился встретиться с ней. «Несколько секунд в лифте, быстрый проход через комнаты, заваленные букетами цветов», и она оказалась перед «одним из самых выдающихся людей Европы»[435]. Сэр Эрик Фиппс постоянно изо всех сил пытался убедить британцев, посещавших посольство, что этот «очаровательный» человек, с которым те только что встретились, во время личных бесед с ним регулярно срывается на крик и говорит бессвязные вещи[436]. После одной из встреч Фиппса с Гитлером британскому послу доложили, что фюрер пил стаканами холодную воду и ел очень много вареной капусты, пытаясь успокоить свои нервы. Фиппс направил в Министерство иностранных дел послание, в котором отметил следующее: «Я тоже изрядно устал от той встречи, но восстанавливался совсем другими средствами»[437].

Мэри Аллен, естественно, очень обрадовалась, узнав, что Геринг планирует набрать сто женщин-полицейских для работы в Берлине. После встречи с фюрером Мэри пребывала в полном убеждении, что Гитлер – «друг Англии и кровный брат всем простым и честным людям Европы вне зависимости от их национальности; людям, которые хотят мира, чтобы спокойно вести свои дела, и безопасности для своих детей»[438].

Спустя несколько дней Аллен увиделась с Герингом, и их встреча также прошла успешно. Оба сошлись на том, что немецкие женщины-полицейские должны носить униформу. Впрочем, их общая одержимость форменной одеждой у каждого проявлялась по-разному. Мэри все время носила одну и ту же строгую полицейскую униформу (иногда в сочетании с моноклем), а Геринг часто менял один роскошный наряд на другой. К самой его роскошной форме рейхсмаршала прилагался жезл, усыпанный бриллиантами. Геринг любил менять наряды в соответствии со своим настроением. Сэр Фиппс писал в одной дипломатической депеше, что рейхсминистр часто переодевается несколько раз в течение одного и того же торжества.

Фиппс (который, по наблюдению американского корреспондента Уильяма Ширера, выглядел как «венгерский франт с непроницаемым лицом»[439]) ненавидел все, что было связано с национал-социализмом. Однако иногда случалось что-нибудь, что развлекало посла и выявляло абсурдность поведения нацистов.

Один такой случай произошел в июне 1934 г., когда Фиппса вместе с сорока другими дипломатами пригласили в лесное поместье Геринга «Шорфхайде», расположенное в часе езды к северо-востоку от Берлина. Фиппс вспоминал: «Главный герой, как обычно, опаздывал, но потом прибыл за рулем гоночного автомобиля. На нем был авиаторский комбинезон из каучука, высокие сапоги и огромный охотничий нож за поясом»[440]. В тот день Геринг хотел продемонстрировать новый загон для бизонов. В качестве вступительного слова рейхсминистр рассказал о красотах первобытных немецких лесов (незадолго до этого его назначили Главным немецким лесничим[441]), в которых бродили первобытные звери. Геринг сообщил дипломатам, что он собирается воссоздать первозданный лес, в котором современные жители Германии смогут увидеть исконно немецких животных в истинно немецком ландшафте. Фиппс так описывает то, что произошло после речи Геринга: «Три или четыре самки бизона подвели к огромному стойлу, в котором находился бизон-бык. В ожидании его выхода корреспонденты направили свои фото- и кинокамеры на дверь стойла. Те, кто, как я, видел, в каком безумии выскакивает из загона испанский бык во время корриды, ожидали такого же выхода, но в итоге нас постигло разочарование. Бизон с большой неохотой вышел из стойла, грустно посмотрел на самок и попытался вернуться назад. Эта часть программы не оправдала наши ожидания»[442].

Затем дипломатов в каретах отвезли в охотничью резиденцию Геринга «Каринхалл», построенную на берегу озера. Геринг, «одетый в белые теннисные туфли, белые парусиновые штаны, белую фланелевую рубашку и зеленую кожаную куртку с все тем же огромным ножом, заткнутым за пояс», встретил их, держа в руке огромный гарпун. После речи, в которой Геринг восхвалял красоту Каринхалла, построенного из лучших немецких материалов, дипломатов пригласили внутрь. С удивлением все увидели, что в гостиной растет дерево. По замечанию Фиппса, оно словно ожидало, что вагнеровский Вотан воткнет в него свой мистический меч, который потом суждено будет вынуть настоящему немецкому герою, наподобие Зигфрида или «генерала Геринга»[443]. Британский посол умел посмеяться над нацистами, как никто другой, однако среди всего абсурда он сумел разглядеть серьезные проблемы. Геринг, как писал Фиппс в депеше, показывал свои игрушки, будто «толстый, избалованный ребенок». Посол предупреждал, что у рейхсминистра авиации «есть и другие, менее невинные игрушки с крыльями, и, возможно, однажды для осуществления смертоносной миссии он пустит эти игрушки в ход с таким же детским энтузиазмом и детской радостью»[444].

* * *

Среди беспрерывного потока людей, посещавших британское посольство в 1930-х гг., было много тех, кто сражался в Первой мировой. Как выяснилось, ряд самых выдающихся военных, которые записывали свои имена в гостевой книге посольства, с энтузиазмом поддерживали нацистский режим.

Подполковник Грэхам Хатчисон был награжден орденом «За выдающиеся заслуги», Военным крестом, а его имя четыре раза упоминалось в депешах. После войны Хатчисон служил в Германии в Межсоюзнической комиссии, был одним из создателей организации ветеранов войны «Британский легион»[445], стал успешным писателем приключенческих книг. Удивительно, что к тому времени, как Гитлер пришел к власти, нацисты платили ему за публицистические тексты. Кроме того, Хатчисон основал антисемитское и фашистское «Национальное рабочее движение».

Через несколько дней после демонстрации бизонов подполковник писал американскому поэту Эзре Паунду, который поддерживал правых: «Я очень внимательно вот уже 12 лет изучаю Германию, а теперь еще и некоторых из ее руководителей. Пытливый ум заметит некоторую шероховатость и грубость, но все развивается в правильную сторону». Хатчисон явно не страдал от недостатка скромности и далее отметил: «Среди всех англичан, пожалуй, только я пользуюсь таким уважением, особенно в Баварии. Сегодняшняя Германия не милитаристская страна, в этом я уверен»[446]. Хотя подполковник был экстремистом и представителем эксцентричного меньшинства, он выразил мысли многих ветеранов, когда написал: «Те, кто пережил окопы Великой войны, в большей степени, чем остальные, волнуются о сохранении мира. Чисто с медицинской точки зрения можно предположить, что если нас самих нашли годными для службы в прошлой войне, то наших детей заберут в армию первыми, когда начнется следующая»[447].

Можно понять, почему именно бывшие солдаты были готовы сделать все, чтобы предотвратить новую войну, но гораздо сложнее понять, почему некоторые из них стали настолько одержимы фашизмом.

Капитан Генри Питт-Риверс, внук археолога Огастеса Питт-Риверса, антропологическая коллекция которого находится в этнографическом и археологическом музее Оксфордского университета, храбро сражался на войне и был ранен. Как и дедушка, Генри стал выдающимся антропологом, но в то же время он был специалистом по евгенике.

28 ноября 1934 г. в немецкой газете «Königsberger Allgemeine» писали о лекции, которую Генри Питт-Риверс прочитал в университете: «Питт-Риверс воспринимает расу как биологическую группу, характеризующуюся общим набором определенных характеристик, отличающих ее от других групп»[448]. В принципе достаточно безобидная фраза, однако вскоре после лекции антисемитски настроенный Генри Питт-Риверс начал регулярно встречаться с Карлом Астелем, президентом тюрингского земельного ведомства по расовым вопросам. Этот суд располагался в Веймаре и принимал решения о насильственной стерилизации. С Астелем у Генри Питт-Риверса, находившегося в родстве с Митфордами и Клементиной Черчилль, сложились теплые дружеские отношения[449]. «Желаю вам всего наилучшего в новом году, – писал Астель Питт-Риверсу в конце 1934 г., – и в первую очередь дальнейшего развития в вашей стране науки о расовой гигиене»[450].

* * *

15 июля 1935 г. колонна автомобилей медленно продвигалась сквозь большую толпу жителей Берлина. На фотографиях видно, что часть людей приветствовала кортеж поднятой правой рукой, а часть смотрела на него с некоторым скептицизмом. Все, однако, с любопытством рассматривали пассажиров. В самом первом автомобиле с открытым верхом сидел майор Фрэнсис Фетерстон-Годли. Широко улыбаясь, он делал рукой жест, представлявший собой нечто среднее между нацистским салютом и дружеским приветствием[451]. Майор возглавлял делегацию из пяти членов Британского легиона, приехавших в Германию с миссией доброй воли в надежде на то, что совместные усилия бывших участников Первой мировой войны помогут укрепить мир в Европе[452].

Цели делегации были благородными, честность каждого бывшего военнослужащего не подвергалась никаким сомнениям, однако уже с самого начала все это предприятие вызвало массу противоречивых толкований. То, что сам принц Уэльский одобрил отправку делегации, подхватили все немецкие СМИ, в результате чего за визитом британцев следил весь мир. Нацисты восприняли это «благословение» как сигнал, свидетельствовавший о том, что политика Великобритании становится более прогерманской. Подписание в июне 1935 г. Англо-германского морского соглашения также доказывало, по мнению нацистов, что в отношениях двух стран наметилось потепление. Гитлер, считавший, что это соглашение станет первым шагом к созданию формального союза Германии и Великобритании, назвал день подписания договора самым счастливым днем своей жизни[453]. Когда всего через месяц после заключения морского соглашения в Германию прибыла делегация Британского легиона, мечты нацистов, казалось, сбылись. Под пристальным вниманием СМИ Фетерстон-Годли возложил венок у подножия военного мемориала на улице Унтер-ден-Линден[454], где собралась огромная толпа людей.

Спустя несколько недель отчет о визите делегации напечатали в «Полковой хронике добровольцев принца Уэльского (Южный Ланкашир)». «Учитывая значение, которое придавали нашему визиту, – писал кавалер ордена «За выдающиеся заслуги» подполковник Кросфилд, – мы, естественно, должны были встретиться с некоторыми руководителями, включая человека с замечательным характером, г-на Гитлера»[455]. Кросфилд, потеряв в Первой мировой ногу, стал военным летчиком. Он происходил из древнего квакерского рода и не был фашистом. Подполковник, по собственному признанию, отправился в Германию с глубоким предубеждением против Гитлера. Личная встреча с фюрером, однако, изменила мнение Кросфилда:

По мнению Кросфида, Гитлер обладал выраженными способностями лидера, умело управляя ситуацией и производя впечатление на собеседников.

Несмотря на симпатию к фюреру, Кросфилд был совершенно уверен в том, что национал-социализм не приживется в Великобритании. Ему не нравились политика подавления любой критики, насаждение единообразия, а также порядок, при котором те, кто был в партии дольше остальных, имели право на «дополнительные бонусы». Кросфилд также не поверил, что политика антисемитизма была направлена только против «евреев самого низкого пошиба», заполонивших Германию в послевоенные годы. Однако, учитывая теплый прием со стороны немцев и их безграничное гостеприимство, Кросфилду показалось неуместным и даже грубым заострять внимание на этих вопросах. Впрочем, в ходе визита возникла одна проблема: нацисты рассчитывали, что в Мюнхене руководитель делегации Фрэнсис Фетерстон-Годли возложит венок у мемориала нацистским «мученикам» Фельдхеррнхалле. Но для майора это было уже слишком, и он добился того, чтобы этот пункт изъяли из программы.

Побывав в горной резиденции Гитлера в Берхтесгадене и отобедав с четой Герингов в расположенной неподалеку вилле рейхсмаршала, группа отправилась на экскурсию в Дахау. Англичане, как и многие другие обманутые иностранцы, не знали, что «выродки-преступники», которых им показали, были на самом деле переодетыми охранниками лагеря.

Поездка делегации по стране завершилась в Кельне, где их встретили с большими почестями. «Весь город был залит огнями в нашу честь, – писал Кросфилд. – На набережной жители стояли в десять рядов в глубину, до нашего отеля мы проехали под крики «Да здравствуют англичане!» Это прекрасная награда за прекрасное поведение наших войск во время оккупации города»[456].

Неужели именно поэтому жители Кельна так тепло встречали английскую делегацию? Или, быть может, это было всего лишь очередное хорошо организованное нацистами массовое театрализованное представление? Возвращаясь в Англию, Фетерстон-Годли и его коллеги, без сомнения, тешили себя иллюзиями, что их усилия не прошли зря, хотя совершенно очевидно, что любая миротворческая делегация нисколько не смогла бы изменить планов Гитлера.

Через пару недель в Германию прибыла еще одна британская делегация, более низкого уровня, но с такими же благородными намерениями. Она состояла из церковных деятелей и специалистов в области образования. Хотя они и приехали в Берлин под знаменем христианства, их цели совпадали с миссией делегации ветеранов войны. Священослужители и педагоги должны были принять участие в научной конференции, чтобы изучить нацистское мышление в области философии, экономики и образования.

Членами делегации были образованные люди. В ее состав входили теологи епископ Невилл Талбот, настоятель Экстерского собора Спенсер Карпентер и священник Эрик Фенн (заместитель руководителя организации «Движение студентов-христиан»). В сфере образования работали такие участники делегации, как директор Вестминстерской школы Джон Кристи и профессор экономики Лидского университета. В группу также входили две женщины: Элизабет Пакенхэм (позднее леди Лонгфорд) и Эми Буллер, которая и организовала конференцию. Эрик Фенн вспоминал «состояние ступора, которое охватило нацистов, когда выступала миссис Пакенхэм – миловидная женщина, мать двух детей, выпускница Оксфорда, профсоюзная деятельница и автор, который прекрасно разбирался в экономике»[457]. Пакенхэм максимально не соответствовала нацистскому идеалу женского поведения, выраженному словами «Kinder, Küche, Kirche».

Эми Буллер, дородная женщина сорока с лишним лет, работала директором женского общежития Ливерпульского университета. Она хорошо знала Германию. Вначале Буллер, как и многих других иностранцев, впечатлили достижения нацистов, однако затем во время поездок в Германию ее стало все больше волновать то, что она видела и слышала[458].

Именно поэтому Буллер считала необходимым наладить диалог между теологами и учеными обеих стран. При поддержке архиепископа Йоркского Уильяма Темпла она со всей энергией принялась за организацию конференции.

Конференция проходила в отеле «Кайзерхоф», в котором располагалась штаб-квартира Гитлера до того, как он стал рейхсканцлером. По воспоминаниям настоятеля Карпентера, Эми предупреждала участников делегации, что комната, в которой они ежедневно собирались, прослушивалась при помощи установленного в трубе «жучка». По этой причине англичане во время разговоров не должны были упоминать фамилии немцев.

Карпентер писал, что все немецкие профессора, с которыми они встречались, «оказались очень дружелюбными в личном общении», а вот в своих выступлениях они «заявляли самые неожиданные вещи»[459]. Один из ораторов говорил о типах социализма: «Существует марксистский социализм. Это мерзость. Существует христианский социализм, означающий, что надо помогать бедным. В нем нет никакого вреда. Но самый лучший – это национал-социализм»[460]. Больше всего британцев обеспокоило заявление, сделанное во время лекции под названием «Гуманизм»: выступающий высказал мысль, что вся философия основана на расовом подходе. «И эти слова мы услышали из уст профессора философии», – писал удивленный Карпентер.

Однажды вечером участники делегации собрались на тайное совещание в месте, которое Фенн назвал «подвальным кафе с сомнительной репутацией». Потолок в кафе был настолько низким, что двухметровый епископ Талбот должен был сложиться пополам, чтобы войти. Фенн вспоминал, как девушка, сидевшая за одним из столиков, «с удивлением посмотрела на одетого в гамаши и фартук Талбота и спросила свою спутницу: «А это что еще за странное существо?»[461] Это был единственный раз за всю неделю, когда англичане улыбнулись. Хотя кто-то из них высказал мнение, что диктатура может быть не так уж плоха[462], если найти правильного диктатора, англичане вернулись домой без иллюзий и с предчувствием того, что будущее не сулит ничего хорошего.

* * *

Через несколько дней после того, как делегация Британского легиона вернулась на родину, 4 августа 1935 г. в доме, расположенном в лондонском районе Патни, леди Домвиль разбудила в 4 часа утра своего мужа. Через час вице-адмирал, кавалер ордена Британской империи, ордена Бани и ордена Святых Михаила и Георгия Барри Домвиль уже ехал в Кройдонский аэропорт, чтобы к полудню приземлиться в берлинском Темпельхофе. Домвиль направлялся в Германию для ознакомительного визита. Его пригласил пронацистски настроенный бизнесмен со швейцарско-немецкими корнями Вальтер де Сагер. Незадолго до этой поездки Домвиль занимал пост президента Королевского военно-морского колледжа в Гринвиче, а также был начальником британской военно-морской разведки. На такого человека хотели повлиять нацисты.

Первое впечатление о столице Германии вице-адмирал получил по пути в отель «Адлон». Домвиль с облегчением покинул «мрачный» Кройдон, уличные кафе Берлина и приоконные ящики с пестрыми цветами радовали глаз. В Германии отсутствовало ограничение скорости, и автомобилисты могли парковаться там, где им было удобно. «Вот тебе и страна, где все «запрещено», и Англия, страна свободы», – записал Домвиль в своем дневнике[463]. Вице-адмирала немного удивило то, что его поселили не в квартиру де Сагера, а в отель. Кто же тогда на самом деле был принимающей стороной?

На следующее утро за вице-адмиралом заехал главный инспектор концентрационных лагерей и бывший комендант концлагеря Дахау Теодор Эйке, который за несколько месяцев до этого встречался с Джеймсом Макдональдом и ел в одной столовой с Дереком Хиллом. В сопровождении служебной машины они отправились в штаб полка «Адольф Гитлер»[464]. Этим элитным полком командовал бывший шофер Гитлера Йозеф Дитрих[465]. Сюда набирали лучших солдат СС, «огромных детин, воспитанных на высоких моральных принципах и давших клятву верности Гитлеру». Домвиль выслушал массу приветствий «Хайль Гитлер» и вскоре сам «наловчился» отдавать нацистский салют. Это умение очень ему пригодилось, так как после показательного выступления барабанщиков вице-адмирала пригласили осмотреть почетный караул. Когда эсэсовцы маршировали мимо Домвиля четким строевым шагом, вице-адмирал отвечал на их приветствия. Тут англичанину стало понятно, что он оказался в Германии по распоряжению рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. «Мы живем в забавном мире!» – писал Домвиль в дневнике.

На приеме, состоявшемся после парада в его честь, Домвиль заметил, что некоторые офицеры носили кольца с черепом. Он узнал, что кольцо «Мертвая голова» дарил особо отличившимся эсэсовцам сам Гиммлер. Рассматривая один из таких наградных знаков, Домвиль обнаружил на внутренней стороне кольца гравировку «30.6.34». Именно тогда прошла «Ночь длинных ножей», в результате которой Гиммлер избавился от своего конкурента Эрнста Рема. Домвиль не знал, что Теодор Эйке[466], с которым он так мило беседовал, вызвался застрелить Рема после того, как тот отказался совершить самоубийство. Дитрих, показавшийся Домвилю человеком «с грубыми манерами, но хорошим руководителем»[467], получил в результате той чистки повышение. Когда-то он был личным шофером фюрера, а потом стал генералом СС.

После посещения казарм СС Домвиль встретился с послом Фиппсом. Неизвестно, что именно вице-адмирал рассказал послу о своем утреннем визите в полк. Без сомнения, Домвиль выразил свою убежденность в том, что нацисты стремятся к союзу с Великобританией[468]. В случае с Домвилем эсэсовцы достигли своей цели, поскольку они установили контакт с человеком, который принадлежал к политической элите страны и действительно занимал влиятельные должности. Но в целом топорные попытки нацистов понять англичан не способствовали созданию альянса с Великобританией, к которому они стремились.

Нацистское руководство не разбиралось в британской истории, и это прекрасно иллюстрирует случай, рассказанный первым секретарем посольства Ивоном Киркпатриком. Однажды Юлиус Штрейхер, выступая в Берлине, пытался показать, насколько плохо англичане понимают еврейскую угрозу, и завил, что «еврейский политик Дизраэли получил от королевы Виктории титул «лорда Гладстона»[469]. На самом деле речь идет о двух разных людях. Дизраэли действительно получил от королевы Виктории титул, но только лорда Биконсфилда. А лорд Гладстоун был преемником Дизраэли на посту премьер-министра Великобритании[470].

На следующее утро супруги де Сагер забрали Домвиля из отеля и на своем «Мерседесе» повезли его на юг. Где-то к югу от Лейпцига они остановились на обед, и обслуживавший их официант сообщил, что недавно заплатил пять марок за то, чтобы увидеть, как человеку отрубают голову. Официант видел много казней, когда был в Китае, и хотел сравнить технику отрубания головы. «Он сказал, что немцы очень хорошо орудуют топором», – отметил Домвиль, после чего вернулся к своей излюбленной теме, восхищаясь красотой приоконных ящиков с цветами.

То, что нацисты относились к визиту Домвиля со всей серьезностью, стало окончательно ясно, когда через несколько дней вице-адмирал обедал с Гиммлером на вилле рейхсфюрера СС у озера Тегернзее. Она находилась в 64 километрах к югу от Мюнхена. В тот день Домвиль и Гиммлер отправились в горы, где в диком баварском лесу они должны были охотиться и сближаться, как настоящие арийские братья. «Мы ехали, – писал Домвиль, – через лес по ужасной дороге с обрывами к охотничьему домику Гиммлера, расположенному на высоте 1100 метров». Привередливый Домвиль остался недоволен тем, что ему придется жить в одной комнате с де Сагером. Вдобавок вице-адмирал обнаружил, что в домике не было горячей воды, а туалет в виде ямы находился на улице. На кухне спала толстая повариха. «Примитивное место», – констатировал Домвиль, мечтавший о комфорте своей лондонской квартиры.

На следующий день Гиммлер разбудил Домвиля в 3.20 утра, напевая гимн Великобритании «Боже, храни короля». Домвиль ответил «Хайль Гитлер». Охотой руководил Вилли Закс, владелец компании по производству автозапчастей «Fichtel & Sachs». Этот нацист также владел обширными угодьями в Баварии. Именно он на рассвете привел Домвиля в лес в поисках добычи. Вице-адмирала удивило «феодальное» отношение Закса к слугам, оно напомнило Домвилю об «арабах в пустыне и их рабах». Когда они уже почти сдались и решили вернуться в хижину, неожиданно появилась серна. Это был шанс Домвиля приобрести славу хорошего охотника. Вице-адмирал выстрелил и не промахнулся. «Обрадованный Закс выглядел нелепо, – вспоминал Домвиль. – Он обнял меня и много раз повторил, как он счастлив. Он настаивал на том, чтобы я называл его Биллом, я согласился и окрестил его «Биллом всей Баварии». Так я стал лучшим охотником Баварских Альп». Тушу серны отвезли к охотничьему домику, «на веранде которого расхаживал Билл».

Как выяснилось, сам Геринг – Главный немецкий лесничий – выдал специальное разрешение Домвилю на охоту. Вечером дружеские отношения между Домвилем и Гиммлером еще больше укрепились:

«У нас был стандартный баварский вечер: аккордеонист и трое танцоров, двое из них – мужчины. Местные танцы очень колоритные: люди много прыгают, вскрикивают, хлопают себя по ногам, попе, бедрам и т. д., делают вид, что заглядывают девушке под юбку, они чем-то напоминают шотландские. Билл очень возбудился, пел и танцевал с толстой поварихой. Потом по очереди с поварихой танцевали все: де Сагер, Гиммлер и Вольф[471]. Один лишь я не танцевал. Веселье становилось все более бурным по мере появления новой еды и напитков. Я ушел спать в полночь… они веселились до трех ночи, когда пить уже было больше нечего. Гиммлер – само очарование».

К тому моменту, как они вернулись на виллу, появились новые иностранные гости: супружеская пара журналистов из Чикаго, американский дипломат мистер Финстервальд с женой, а также член английского парламента и горячий сторонник Гитлера подполковник сэр Томас Мур. 12 августа вся компания отправилась на экскурсию в Дахау. Стоял жаркий день, и нервы Домвиля были измотаны до предела: «Мне пришлось уступить свое место рядом с водителем этой сучке миссис Финстервальд, у которой кожа толще, чем у носорога, и которую вообще не стоило с собой брать». Несколько часов иностранцы провели с заключенными, не догадываясь о том, что перед ними предстали переодетые охранники. «Правонарушения самые разнообразные, – писал Домвиль. – Много преступлений против маленьких девочек, пара убийц… зашел в какую-то комнату, в которой были одни мужеложцы». Домвиль высоко оценил удобство и порядок в лагере, он решил, что немцы – молодцы, раз дают «отбросам человечества» шанс построить новую жизнь. Иностранцы получили на память деревянные пивные кружки, которые изготовили настоящие узники лагеря, и, впечатленные тем, что они увидели, покинули Дахау. «В последнее время английская пресса была возмутительна, в ней много лжи по поводу положения в Германии», – писал Домвиль в тот вечер в дневнике.

Правда, через пару дней его настроение начало портиться. Домвиля раздражала чета де Сагеров, погода была холодной и дождливой, «Мур постоянно «наезжал» на евреев», организация поездки оставляла желать лучшего. Вице-адмирал писал: «Нацисты часто спорят друг с другом. У них есть три государственных органа, ответственных за международные связи: обычное Министерство иностранных дел, люди Риббентропа, который в то время был «послом по особым поручениям» в Лондоне, и Международный департамент в партийном аппарате, – и они конкурируют между собой»[472].

Как и многие из тех, кто воевал в Первую мировую, Домвиль считал, что мир можно сохранить только при помощи союза Великобритании и Германии. Несмотря на то, что поездка вице-адмирала в новую Германию прошла прекрасно, спустя две недели после прибытия в Берлин он с облегчением сел на самолет и улетел в Англию.

* * *

Через три недели после того, как Домвиль благополучно вернулся в свою лондонскую квартиру, в Берлин прибыл экзотический гость. Махараджа из индийского княжества Патиала сэр Бхупиндер Сингх отправился в столицу Германии с целым автопарком, многочисленными женами и детьми (последних было как минимум 88 человек). Сингх был истинным махараджей – экстравагантным, осыпанным драгоценными камнями. Он прекрасно играл в крикет и имел звание почетного подполковника британской армии. Сингх присутствовал на праздновании юбилея короля Георга V, после чего отдыхал на курорте во Франции. Оттуда махараджа написал полковнику Нилу в Министерство по делам Индии, проинформировав его о своих дальнейших поездках. Сингх планировал посетить короля и королеву Бельгии, королеву Голландии (он «еще не имел удовольствия нанести ей визит у нее на родине»), а также хотел познакомиться с «молодым диктатором, г-м Гитлером». Махараджа писал Нилу, что «будет очень рад встретиться с Гитлером, чтобы самому составить о нем мнение»[473].

Несмотря на некоторые изначальные колебания, Берлин дал свое согласие. Махараджа покупал в Германии медицинское оборудование для больницы, а немецкие дизайнеры интерьера занимались украшением дворцов Сингха. В княжестве Патиала работало несколько граждан Третьего рейха. Таким образом, для визита махараджи существовали все экономические предпосылки. Кроме того, нацисты осознали, что знакомство с Сингхом даст им возможность проверить прочность английского господства в Индии. И так, несмотря на то, что личным врачом махараджи был еврей, нацисты согласились принять Сингха и даже организовать ему личную встречу с фюрером.

Аудиенция с Гитлером началась не лучшим образом: махараджа стал жаловаться на то, что во время своего прошлого визита в Берлин немецкий доктор взял с него астрономическую сумму в 15 тысяч фунтов за простую консультацию. Это не понравилось фюреру. Настроение Гитлера улучшилось, когда махараджа с энтузиазмом начал отзываться о новой Германии.

Сингх приветствовал растущее влияние Германии в Индии. Он предложил перевести генеральное консульство из Калькутты в Дели или Симлу, «ближе к цели». Махараджа говорил, что, хотя Германия не может конкурировать с Японией в производстве «базарных товаров», немцы могут дать фору Англии в изготовлении сложных технических устройств.

Опытный интриган Сингх, без сомнения, прекрасно понимал, что он делает, когда просил молодого дипломата барона Дитриха фон Мирбаха посоветовать ему хорошего немецкого юриста, способного написать новую конституцию для Патиалы[474]. Учитывая нежелание британского правительства идти на сближение с Германией, начальство Мирбаха наверняка обратило внимание на просьбу махараджи.

* * *

В 1930-х гг. в Третий рейх приезжали многие участники Первой мировой войны. Их отношение к нацистскому режиму существенно различалось. В то время как все ветераны хотели предотвратить начало новой войны, некоторые из них (такие как капитан Питт-Риверс) попали под влияние Гитлера и полностью потеряли способность трезво оценивать ситуацию. Многие другие, как, например, подполковник Кросфилд, позволили своей проницательности притупиться под натиском нацистской пропаганды. Честные люди, наподобие Кросфилда, после посещения Германии должны были задаться вопросом: почему несправедливые законы и политика жестокого подавления и беспощадного преследования всех оппозиционеров неприемлемы для Великобритании, но приемлемы для Третьего рейха?

Трагедия заключалась в том, что, закрывая глаза на острые проблемы, эти бравые солдаты лишь приблизили конфликт, который они так отчаянно пытались предотвратить.

11. Литературные «туристы»

Свобода самовыражения настолько важна для любого писателя, что остается только удивляться тому, как много известных литературных деятелей XX века симпатизировали нацистам. Сложно представить, что такие писатели, как Эзра Паунд, Перси Уиндем Льюис и лауреат Нобелевской премии норвежец Кнут Гамсун, открыто поддерживали режим, при котором публично сжигали книги, пытали и убивали людей за то, что они просто выражали свое мнение. Среди тех, кого обвиняли в симпатии к нацистам, оказался Томас Элиот. Еще один нобелевский лауреат, Уильям Батлер Йейтс, поддерживал ирландских «синерубашечников»[475]. Даже если обвинения против этих литераторов надуманны или сильно преувеличены, остается вопрос: как любой иностранный писатель в принципе мог поддерживать жестокую диктатуру, при которой насаждалась цензура и подавлялись любые неугодные мнения?

Этот вопрос, похоже, мало волновал английского писателя Генри Уильямсона, получившего в 1928 г. Готорденскую премию за книгу «Выдра по имени Тарка». Он видел в гитлеровской Германии лишь то, что хотел видеть. В Первую мировую войну Уильямсон, будучи пехотинцем, участвовал в Рождественском перемирии 1914 года. Это событие убедило его в том, что, вопреки всей пропаганде, он, по сути, был заодно со своим врагом. Спустя 15 лет после окончания войны на родине Уильямсона все еще продолжалась депрессия. А в Германии Гитлер вел немцев в новое светлое будущее, при этом возрождая национальные традиции. Нацистская идеология «кровь и почва» представляла долгожданный призыв к традиционному укладу жизни. Уильямсона, который бесконечно любил природу, такое обращение к мистическому прошлому привлекало своей романтикой. В Гитлере писатель видел лидера, который разделял эти взгляды. Кроме того, Уильямсон считал, что Гитлерюгенд вдохновляет молодых людей.

В начале августа 1935 г. Уильямсон, который тогда жил в Девоншире, получил письмо от писателя и своего старого друга Джона Хейгейта с приглашением посетить съезд НСДАП в Нюрнберге и предложением покрыть все дорожные расходы[476]. Сам Хейгейт после своих приключений в Тироле, где он распространял нацистскую пропаганду, вернулся в Берлин и продолжил работу на киностудии. Хейгейт объяснил Уильямсу, что приглашение поступило от Императорского ведомства по делам печати, безусловно, реального источника денежных средств. Ничуть не смущенный тем, что такой правительственный департамент (название которого зловеще звучало на немецком языке) вообще существует, Уильямсон охотно принял предложение.

Нацисты сделали выгодное вложение. Оказавшись в Германии, натуралист и романист стал убежденным сторонником режима, впитывая пропаганду, которую он никогда не ставил под сомнение. Особенно Уильямсона привлекала философия фюрера («усовершенствованная версия идей Ленина»), «согласно которой каждый человек в интересах государства обладал землей и самореализовывался, живя в гармонии с природой»[477].

Год спустя Уильямсон описал свою поездку в Германию. Он вспоминал, как ранним утром 7 сентября они выехали из Берлина и направились в Нюрнберг на автомобиле Хейгейта марки «Моррис Гэрэдж»: «Мы плавно ворвались в легкий предрассветный туман на скорости 82 мили в час. Было захватывающе проезжать мимо маршировавших солдат: серые униформы, высокие сапоги, пыльные колеса. Китель или каску каждого солдата украшал цветок». Приближаясь к Нюрнбергу, друзья увидели вспышки фейерверков. Горизонт «светился и расширялся, как будто кто-то открыл артиллерийский огонь».

Прибыв в город, Уильямсон удивился огромному количеству иностранцев, большинство из которых разместилось в железнодорожных вагонах, стоявших на запасных путях. Писатель отметил, что целые ряды вагонов компании «Mitropa»[478], которая занималась обслуживанием буфетов и ресторанов в поездах, «были заполнены военными атташе, секретарями, служащими посольств, членами Оксфордской группы, руководителями бойскаутов, журналистами, лекторами, промышленными миллионерами, десятками и сотнями иностранцев». Среди них встречались также и «индивидуалы», не принадлежавшие ни к одной из групп, как Уильямсон и Хейгейт.

В 8 часов утра следующего дня молодые люди уже заняли свои места на Люитпольдарене, огромной площадке для демонстраций на юго-востоке Нюрнберга, где находилась так называемая «территория партийных съездов». «У нас были хорошие места в конце прохода, – писал Уильямсон. – Я расположился на краешке сиденья, закатал рукава рубашки и загорал». Однако через несколько минут день был испорчен, и вовсе не потому, что Уильямсон вдруг ужаснулся проявлениям тоталитарного режима: «Рядом с моей худой задницей плюхнулся чей-то огромный зад и выдавил меня с моего места. Я повернулся посмотреть на этого толстого увальня… и увидел, что он держал в белых пухлых руках большой конверт, на котором был написан адрес Оксфордского университета». Соседом писателя оказался не кто иной, как преподобный Фрэнк Бухман[479], основатель Оксфордской группы[480].

Идеология этой христианской организации, также известной под названием «Моральное перевооружение», выражалась фразой «Божественный контроль». Бухман считал, что мира во всем мире можно добиться только через «управляемые богом нации», созданные «управляемыми богом личностями». На съезде нацистской партии миссионер увидел, что Гитлер управляет миллионами, и оценил истинный масштаб власти фюрера. Перед миссионером предстал лидер, который уже проявил себя, победив антихриста в обличье коммунизма. «Этот человек смотрит далеко вперед и может показать нам выход», – писал Бухман[481].

Примечательно, что ни Бухман, который верил в Бога, ни Уильямсон, который чувствовал и любил природу, не проявили ни малейшего беспокойства по поводу судьбы евреев. При этом на съезде было объявлено, что в течение нескольких дней евреев на законных основаниях лишат гражданства.

В середине 1930-х гг., когда Оксфордская группа пользовалась в Европе большой популярностью, Бухман часто ездил в Германию. Миссионер любил общаться с членами королевских семей и останавливаться в комфортабельных отелях. Такая тяга к роскошной жизни не осталась незамеченной, хотя сам Бухман всячески подчеркивал, что он простой человек («дополнительная дорожная сумка – грех»), который «кочует из страны в страну, из дома в дом, от сердца к сердцу».

Бухман стремился «сократить разрыв между богатыми и бедными, между классами и нациями». Он «неустанно» путешествовал, останавливаясь лишь для того, чтобы «прислушаться к тихому голосу, подсказывающему, куда надо двигаться дальше»[482]. Через пару недель после Нюрнберга «глас Божий» направил Бухмана в Женеву. Воспоминания миссионера о фюрере, флагах и марширующих колоннах еще были свежи, поэтому в Женеве Бухман выступил с такой речью: «Есть те, кто считает, что интернационализма недостаточно. Национализм может создать нацию. Супернационализм способен создать мир. Управляемый Богом национализм кажется единственной надежной основой для установления всеобщего мира»[483].

Уильямсон был не единственным англичанином, официально приглашенным нацистами на тот партийный съезд в Нюрнберге. Юнити Митфорд, ее сестра Диана Гиннесс (в то время любовница сэра Освальда Мосли) и их брат Том (который вскоре вступил в ряды Британского союза фашистов) также присутствовали на съезде в качестве почетных гостей. Некоторые англичане, как докладывал в Лондон военный атташе майор Хотблэк, выражали «крайне антибританские взгляды». Майор отметил, что одним из наиболее «разговорчивых критиков» оказался Уильямсон, выдававший себя за специального корреспондента газеты «The Times»[484].

Хотя Уильямсон с большим энтузиазмом относился к национал-социализму, на съезде он почувствовал физическое переутомление: «Мои глаза, привыкшие к траве, деревьям и однообразным деревенским пейзажам, устали от массы людей и движения». После съезда Уильямсон отправился в недельное турне по Германии, организованное нацистами для иностранных журналистов, а затем вернулся в Берлин, где остановился в отеле «Адлон». Писатель находился в затруднительном финансовом положении:

«Мои чеки закончились, денег у меня не было, все остальные вернулись в Англию. Я сидел в полном одиночестве и размышлял о том, как бы достать несколько марок, чтобы оставить чаевые уборщице и оплатить дорогу до Бременхафена и Саутгемптона. Я не хотел занимать деньги у Джона, не хотел идти к берлинскому издателю моей единственной переведенной книги «Тарка», который в прошлом году заработал всего 11 марок. В конце концов, я рассказал о своей проблеме сопровождавшему нас сотруднику Министерства пропаганды, который пришел в отель. Он отошел в офис отеля, вернулся и заказал кофе. Пока мы пили, он незаметно подвинул в мою сторону пачку банкнот и, не глядя на меня, пробормотал: «Это вам поможет». 150 марок»[485].

Было бы легче проникнуться большей симпатией к Уильямсону, если бы после войны он признал, что глубоко ошибался. Но в 1969 году в интервью Рою Пломли для радиопередачи Би-би-си «Desert Island Discs» писатель сказал, что в то время он всего-навсего был недостаточно мудр. Уильямсон якобы просто не понял, что «человек с таким чувством прекрасного никогда не должен управлять страной». Преступление Гитлера, по словам писателя, состояло лишь в том, что фюрер был перфекционистом, «а как только начинаешь навязывать свой перфекционизм другим людям, становишься дьяволом»[486].

* * *

Самый знаменитый норвежский писатель Кнут Гамсун прославился не только своими романами, но и приверженностью идеям национал-социализма. Его непринужденный стиль письма и психологизм оказали серьезное влияние на всю мировую литературу. В 1920 г. Гамсун получил Нобелевскую премию за книгу «Плоды земли». Томас Манн писал, что эту награду еще не присуждали более достойному писателю. Хемингуэй рекомендовал романы Гамсуна Скотту Фицджеральду, а Андре Жид сравнивал норвежского литератора с Достоевским. Гамсун стал предтечей Кафки, Джойса и Сартра, многие писатели считали его родоначальником современной литературы[487]. Эмоциональность и психологизм романов норвежца вдохновляли литературный авангард. В то же время, как это ни парадоксально, книги Гамсуна пользовались популярностью и у нацистов. Он добился удивительного успеха: Герман Гессе и Йозеф Геббельс называли Гамсуна своим любимым писателем.

Нацисты ненавидели модернизм во всех его проявлениях, но Гамсун, родившийся в крестьянской семье и выросший среди суровых просторов севера, подкупал их своим почтительным отношением к нордической природе. Кроме того, на страницах своих произведений (особенно поздних) норвежец развивал темы, близкие идеологии крови и почвы. Еще больше нацистам льстило то, что всемирно известный писатель публично поддерживал их политику. Гамсун обожал все немецкое и одновременно жутко ненавидел все английское. Норвежец осуждал британцев, считая их надменными лицемерами, стремящимися добиться мирового господства путем предательств и убийств. Гитлер, по мнению Гамсуна, был реформатором. Писатель верил, что фюрер создает «великое мировое германское сообщество», в котором Норвегия будет играть ключевую роль. «Я… норвежец и немец», – такую телеграмму Гамсун однажды отправил Нордическому обществу[488].

Несмотря на свою любовь к Германии, писатель на удивление мало времени провел в этой стране. Семидесятидвухлетний норвежец приехал сюда в январе 1931 г., спустя тридцать пять лет после последнего визита. Газеты приветствовали литератора заголовками «Добро пожаловать, Кнут Гамсун». Вокруг его фигуры поднялась такая шумиха, что писатель не мог покинуть своего номера в берлинском отеле. Через два дня Гамсун уехал с женой и сыном на поезде в Италию.

Хотя сам писатель никогда подолгу не оставался в Германии, он позаботился о том, чтобы в этой стране жили его дети. Гамсун считал, что только «среди достойных и в высшей степени одаренных немцев» они смогут получить надлежащее образование. «Всех моих детей одного за другим я отправляю в Германию, – писал норвежец другу. – На ближайшие годы их домом будет эта страна, о них хорошо позаботятся, они вернутся на родину состоявшимися людьми»[489].

Однако в действительности все обстояло иначе. Через несколько недель после того, как Гамсун написал эти строки, его младшая дочь, шестнадцатилетняя Сицилия, отправила домой тревожное письмо о жизни в Берлине. Писатель не придал ему ни малейшего значения: он полагал, нужно рассказывать о том, что Гитлер и его правительство добиваются успехов, неважно несмотря на ненависть и враждебное отношение всего мира[490].

Впрочем, Гамсун не был в восторге от того, что его сын Туре вступил в ряды СС[491]. «Это и хорошо, и плохо одновременно», – так литератор отреагировал на это известие[492]. Писатель не приветствовал дополнительные расходы: «В последнем письме ты писал, что тебе понадобится не более 250 марок. Я прислал на 50 больше, а теперь ты опять просишь денег на шинель! Не забывай, что ты живешь в бедной стране… на твоем месте я бы вел себя как можно скромнее и не афишировал свою фамилию Гамсун, чтобы не получать от этого дополнительных преимуществ. Подумай об этом, Туре!»[493]

* * *

Американский писатель Томас Вулф много путешествовал по Германии. Бесспорно, любовь Вулфа к этой стране частично объяснялась тем, что его книги продавались здесь особенно хорошо: нацисты обожали его творчество. Незадолго до того, как Вулф в пятый раз приехал в Германию в мае 1935 г., вышел его роман «О времени и о реке», который произвел большой фурор. В Берлине писатель был нарасхват, он попал в «дикий, фантастический, невероятный водоворот вечеринок, чаепитий, ужинов, ночных попоек, газетных интервью, предложений выступить по радио, фотосессий и встреч с десятками людей, среди которых были Марта Додд и ее семья»[494].

Уильям Додд (жена Трумэна Смита описывала его как «маленького, морщинистого, высохшего человечка с бесцветными кожей и волосами и такой же бесцветной душой»[495]) был американским послом, а незаурядная девушка Марта – его дочерью. Марта потом написала книгу «Мои годы в Германии», в которой так отозвалась о Вулфе: «На фоне пустынного интеллектуального ландшафта Германии Томас Вулф казался человеком из прошлого. Раньше великие писатели были великими людьми»[496].

По пути в Берлин Вулф проезжал через Ганновер, где отобедал у Кникермайеров: «Огромный, отделанный дубом, истинно германский пивной ресторан, в котором сидели этакие вотаны, тяжеловесные и уплетавшие соответствующую еду. С потолка свисали модели знаменитых кораблей, за одним из столиков обедали молодые летчики, и подобострастные официанты спешили как можно скорее их обслужить».

Менее привлекательно выглядела пивная, в которую писатель заглянул случайно: «Открыв дверь, я почувствовал такие тошнотворные запахи и увидел такие тупые и перекошенные физиономии, что мое сердце чуть не остановилось. За одним из столиков сидел заросший старик с огромными глазами и пожелтевшими усами… он выгребал из своей тарелки какое-то варево, которое попадало прямо на усы»[497]. Однако эта омерзительная сцена, по мнению Вулфа, не имела никакого отношения к настоящей Германии. Ведь Германия – это страна романтики и красоты, где «зеленый цвет – самый зеленый на всей планете. Глядя на листву, ты словно переносишься в сумрачный лес, испытывая удивительное чувство магии и времени»[498].

Также убедительны и поэтичны и городские зарисовки Вулфа: «Кремово-желтый трамвай, чистый и сверкающий, как новенькая игрушка, пронесся мимо, издавая шипящий звук от соприкосновения колес с рельсами. Если бы не этот звук, трамвай ехал бы совершенно бесшумно. Он был продуман до мелочей, как и все остальное, что производят немцы. Даже мелкие булыжники, которыми вымостили трамвайные пути, были идеально чистыми, словно каждый камень подмели метелочкой, а зеленые ковры бархатистой травы по обеим сторонам от путей напоминали газоны в Оксфорде»[499].

Несмотря на то, что Марта Додд и другие друзья Вулфа пытались раскрыть глаза писателя на нацистский режим, он не хотел расставаться с идиллическим представлением о Германии точно так же, как не хотел, чтобы на него вообще влияли чьи-либо взгляды. Вулф вернулся в Америку, так и не расставшись со своими представлениями о стране. Однако семена сомнения все же упали на благодатную почву и начали прорастать.

Спустя год Вулф снова приехал в Германию. Из-за ограничений вывоза валюты писатель мог использовать деньги, полученные от продажи его книг в Германии, только на внутреннем рынке и поэтому решил провести в этой стране длительный отпуск. После окончания отпуска Вулф сел в Берлине на поезд, отправлявшийся в Париж, чтобы потом из Франции отплыть в США. В пограничном городе Аахен поезд остановился на 15 минут. Именно здесь произошли события, кардинально изменившие отношение Вулфа к Германии. Во время поездки Вульф познакомился с несколькими пассажирами, и в ожидании отправления писатель вместе с новыми приятелями прогуливался по перрону. Вернувшись в купе, Вулф понял, что случилась беда: «Вы еще не знаете всех обстоятельств, но сразу чувствуете, что произошла трагедия… Даже до того, как что-то проясняется, по очертаниям плеч, спин и голов вы понимаете, что случилось нечто ужасное». Вскоре выяснилось, что нервный низкорослый попутчик Вулфа, с которым писатель проболтал все утро и которого про себя прозвал «нервно-суетливым», оказался евреем. Он пытался вывезти из страны значительную сумму денег. Арестовавший этого пассажира пограничник был, по словам Вулфа, человеком «с высокими острыми скулами, напыщенным выражением лица и темными усиками». Писатель обратил внимание на его бритую голову и толстые складки у основания черепа и на толстой шее». Вулф не особо любил евреев, но в тот момент «дрожал от убийственной ярости, причину которой не мог до конца понять». Вот как он описывал свое состояние: «Я хотел бить его по толстой шее со складками, я хотел превратить его раскрасневшееся и тупое лицо в месиво из крови и мяса. Я хотел изо всех сил пинать его ногами, хотел угодить носком ботинка прямо в мясистую щель между его неуклюжих ягодиц. Но я понимал, что совершенно бессилен. Все мы были бессильны… я ощущал полное бессилие, словно был скован по рукам и ногам, не в состоянии даже шевельнуться и пробить стены этой позорной, но нерушимой власти»[500].

Однако у Вулфа было оружие, которое есть у каждого писателя, – перо. Рассказ «Должен вам кое-что рассказать» был напечатан в журнале «New Republic» через несколько месяцев после возвращения писателя в Америку. Вулф знал, что публикация не пройдет для него бесследно: его книги в Германии запретят, и он уже больше не сможет приехать в страну, которую страстно любит. Рассказ Вулфа заканчивается трогательными строками прощания: «Этой древней немецкой земле со всей ее правдой, славой, красотой, магией и ее трагедией, этой темной земле, этому древнему краю, который я так долго любил, я сказал «Прощай»[501].

* * *

В октябре 1935 г. швейцарский литератор и философ Дени де Ружмон начал преподавать литературу во Франкфуртском университете. Парижские друзья-ученые де Ружмона были крайне удивлены его решением, но тот объяснил, что Гитлера нужно изучать на его собственной территории. Швейцарец хотел увидеть Гитлера глазами последователей фюрера и жертв режима. Де Ружмон был не таким темпераментным, как Томас Вулф, и принялся изучать нацистскую Германию с завидной объективностью. Он хотел понять, как нацизм влияет на обычных людей и их повседневную жизнь. Результатом наблюдений и тщательнейшего анализа де Ружмона стало произведение «Немецкий дневник». Чтобы убедиться в правильности своих выводов, де Ружмон подождал два года и опубликовал свое произведение только в 1938 г.

Швейцарец приехал в Германию в полном убеждении, что «гитлеризм» – это правое движение. Однако после общения с самыми разными людьми уверенность де Ружмона исчезла. Прожив во Франкфурте несколько недель, он задал себе вопрос: это правый или левый режим?[502] Швейцарец не понимал, почему те, кто обычно придерживается правых политических взглядов, – промышленники, адвокаты и доктора, – решительно осуждали национал-социализм. По их мнению, национал-социализм был не оплотом борьбы с коммунизмом, а завуалированным коммунизмом. Эти люди говорили, что от нацистских реформ выиграли только рабочие и крестьяне, в то время как ценности среднего класса уничтожались коварными методами. Их обложили непомерным налогом, семейной жизни был нанесен непоправимый урон, родительский авторитет был подорван, религия отодвинута на задний план, а образование исчезло.

На федералиста де Ружмона стенания среднего класса не произвели особого впечатления. По его мнению, средний класс сам был виноват в том, что вовремя не решал социальные проблемы, возникшие в период Веймарской республики, так что теперь не стоило жаловаться на Гитлера: «Когда задаешь им вопрос, как они собираются с этой ситуацией бороться, – писал де Ружмон, – они ничего не отвечают. Я заставляю их признать, что коричневый большевизм, который они приравнивают к коммунизму, все же лучше, чем большевизм красный»[503].

Эми Буллер сочла бы критику де Ружмона несправедливой. Она имела связи с высшим эшелоном англиканской церкви и движением студентов-христиан. По церковным делам Эми часто приезжала в Германию в период между двумя мировыми войнами и беседовала с десятками представителей среднего класса. В вышедшей в 1943 г. книге «Тьма над Германией» Буллер рассказывает о мучениях, которые испытывали многие немцы, пытаясь понять, как противостоять нацизму. Проблема заключалась в том, что Гитлер стремительно и безжалостно подавил всю оппозицию, оставив несогласным выбор между ссылкой или гибелью. Если человек не желал ни того, ни другого, он должен был идти на компромисс со своей совестью. Одна молодая учительница сказала Буллер, что многие ее коллеги предпочли бы концлагерь ежедневной пытке воспитания молодежи в духе нацизма, но боялись, что тогда пострадают не только они, но и их близкие[504].

Де Ружмон был далеко не единственным человеком, поставившим вопрос «чем нацизм отличается от коммунизма». Иностранцы не могли понять, как две такие разные идеологии могут иметь так много общего. Кей Смит гордилась тем, что называла вещи своими именами. Она долго слушала объяснение теории национал-социализма, а потом спросила: «Но, Рохус, в чем же разница между национал-социализмом и коммунизмом?» Немец всплеснул руками: «Перестань, так нельзя говорить!»[505] Семнадцатилетняя Джоан Вейкфилд (ее девизом были слова «будь справедлив и не бойся») оказалась еще смелее. Выпускница английской школы-интерната Вейкфилд изучала немецкий язык в Берлинском университете. Однажды, сидя на лекции, девушка долго слушала разглагольствования лектора-нациста, потом встала и с английским акцентом попросила его объяснить разницу между национал-социализмом и коммунизмом[506]. Все были в шоке. Когда Джоан рассказала об этом случае баронессе, у которой проживала, та побелела от ужаса, испугавшись за себя и свою семью[507]. Через несколько лет в письме своей сестре Дебо Нэнси Митфорд писала: «Я всегда говорила, что между нацизмом и большевизмом минимальная разница, за исключением того, что нацисты лучше организованы и поэтому, вероятно, более опасны»[508].

Иностранцы часто задавались вопросом о разнице между национал-социализмом и коммунизмом. Но редко получали на него исчерпывающий ответ. Бывший коммунист однажды объяснил де Ружмону, почему он в возрасте пятидесяти лет решил стать нацистом: «Мы хотим, чтобы у нас была работа, и по утрам пить кофе с молоком… этого вполне достаточно. Когда у рабочих есть еда и работа, они не интересуются политикой. Гитлер? Он победил, и теперь ему остается только провести в жизнь свою программу, которая практически такая же, какая была у нас! Но Гитлер оказался хитрее – он убедил буржуазию в том, что не будет сразу нападать на религию… Я вот что скажу: если они оставят его, все эти толстые свиньи, которые его окружают… Я пойду и буду сражаться за него! По крайней мере, он честный человек, только он и больше никто»[509].

Де Ружмон пришел к выводу, что, хотя нацистский режим был гораздо более левым, чем считали во Франции, он был гораздо менее левым, чем его пыталась представить немецкая буржуазия.

Что касается «еврейского вопроса», де Ружмон, как и многие другие иностранцы, побывавшие в Третьем рейхе, пытался подчеркнуть разницу между «либерально настроенным европейским евреем» и «вульгарным и бесцеремонным евреем», который чаще всего был выходцем из Восточной Европы[510]. Проводя такое разграничение, люди проявляли свой собственный скрытый (и часто неосознанный) антисемитизм. Один «правильный» еврей говорил де Ружмону, что стремится к улучшению франко-германских отношений. «Он не в состоянии понять всю абсурдность гитлеризма, – писал швейцарец. – Он не считает антисемитизм чем-то из ряда вон выходящим – вовсе нет! Многие евреи сами антисемиты. Для них немыслимо совсем другое, а именно концепция мира, построенного на силе. Мира, в котором нет места рациональному мышлению».

«Неправильных» евреев, с которыми, по мнению де Ружмона, были связаны все проблемы, швейцарец регулярно видел в кафе на площади Опернплатц. «Толстые, с кольцами на пальцах и сигаретой во рту» – эти евреи одним своим видом оправдывали худшую нацистскую пропаганду. Де Ружмон писал: «Бессмысленно даже вспоминать поддельные свидетельства и документы, такие, как, например, «Протоколы сионских мудрецов». Достаточно просто посмотреть на их гигантские животы или вспомнить унижение детей, которые никогда не бывают первыми в классе, в котором учатся евреи».

Учитывая то, что Леонард Вулф был евреем, кажется немного странным, почему он со своей женой, писательницей Вирджинией, решил в мае 1935 г. отправиться в Рим через Германию. Гарольд Никольсон, у которого супруги Вулф останавливались в Берлине семью годами ранее, предложил им сначала обратиться в Министерство иностранных дел. Вулф считал абсурдным, что «англичанин, будь он еврей или язычник, должен стесняться въезжать в европейскую страну»[511]. Тем не менее на всякий случай он выхлопотал в немецком посольстве в Лондоне «охранное» письмо, подписанное дипломатом князем Бисмарком.

Въехав в Германию, супруги Вулф решили посмотреть долину Рейна. В отличие от большинства туристов, эти места им не понравились. Леонард писал, что Рейн – «это одна самых некрасивых рек во всем мире»[512], а Вирджиния решила, что Германия – страна «пафосная», местные виды – «надуманные», горы – «высокие, но незначительные», а известные руины и замки в долине Рейна – слишком «правильные». По реке «идут баржи с углем, как по Оксфорд-стрит», – добавила она[513]. В Гейдельберге Вирджиния заметила, что «преподаватели и их дочери переходят из одного дома в другой с синими партитурами бетховенских квартетов под мышкой»[514]. Супруги попали в пробку и двигались на своем автомобиле со скоростью улитки из-за толп людей, собравшихся посмотреть на кортеж Геринга. Вулфов не очень впечатлила Германия, и они недолго пробыли в этой стране. Примечательно, что их талисманом в поездке оказалось не письмо Бисмарка, а маленькая обезьянка-мармозетка по кличке Мици. Мармозетка сидела у Леонарда на плече и вызывала умиление всех, кого он встречал на своем пути: «Школьницы с косичками, белобрысые арийские фройляйн, немецкие домохозяйки, мрачные штурмовики, – писал Леонард, – впадали в экстаз, увидев это маленькое мохнатое существо. Всем было понятно, что владельцы такой прелести просто не могут быть евреями»[515].

У коммунистки Марии Лейтнер не было ни мармозетки, ни подписанного Бисмарком письма. Но эта смелая женщина, которой было уже за сорок, много нелегально путешествовала по Германии с 1936 по 1939 г. Мария родилась в немецкоговорящей еврейской семье в Хорватии и выросла в Будапеште. До приезда в Германию она работала в разных европейских странах, пять лет путешествовала по американскому континенту, писала в газеты и журналы и подрабатывала уборщицей. В 1930 г. вышла книга Лейтнер под названием «Отель Америка», в которой автор стремилась развенчать американскую мечту. В книге «Елизавета, последовательница Гитлера», изданной в 1937 г., коммунистка писала о том, как нацистская пропаганда изменила немецкую молодежь. Эту тему немцы часто поднимали в разговорах с де Ружмоном. «Каждый вечер партия отнимает у меня двух моих детей, – жаловалась швейцарцу жена одного адвоката. – Моей дочери 18 лет, и она руководит группой девушек. Два раза в неделю у них проходят занятия по гимнастике и политической культуре. Моя дочь помогает бедным и посещает их, когда те болеют. Партия внимательно следит за тем, чтобы она выполняла все свои обязанности. Как я могу влиять на своих детей, когда я их практически не вижу? Главное – это партия, все остальное может подождать. Для наших детей мы всего лишь гражданские лица, а они чувствуют себя солдатами… Естественно, им это нравится. Они чувствуют себя свободными, потому что свобода для подростка – это когда ты не обязан находиться в кругу своей семьи»[516][517].

Мария Лейтнер писала для ряда левых газет[518] статьи о темной стороне нацистского режима. Она много путешествовала по сельской местности и наблюдала, как идеология крови и почвы, вдохновлявшая Гамсуна и Уильямсона, реализовывалась в реальной жизни. Настоящая крестьянская жизнь оказалась не столь романтичной, какой ее пытались представить нацисты. Зачастую крестьяне были такими бедными, что не испытывали никакой привязанности к своей земле.

Один сельский учитель рассказал Марии, что зимой в их район невозможно было проехать из-за отсутствия нормальных дорог. «Крестьян обязуют предоставлять восемь телег для того, чтобы отвозить детей в школу, – делился учитель, – но мне самому места не хватает, потому что телеги перегружены». Воздух в классе, в котором сидело 52 ученика разных возрастов, был спертым. Крестьяне, ответственные за отопление, не хотели, чтобы окна открывали хотя бы на одну минуту. В классе висели портрет Гитлера, плакат о гигиене рта, а также изображения арийцев и евреев. «У кого из вас есть зубная щетка?» – спросила детей Мария. Дети рассмеялись в ответ. Тогда она спросила: «Что вы вчера ели на обед?» – «Картофельный суп», – хором ответили все, кроме одного мальчика. «Мы ели жареного гуся», – сказал он. «Был семейный праздник?» – «Нет, просто гусь задохнулся».

Как писала Лейтнер, жители именно таких деревень сыграли большую роль в том, что нацисты пришли к власти. До Гитлера большинство крестьян не интересовалось политикой, но нацисты стали проводить агитацию в пивных. Пивная была в каждом селе, и бедные крестьяне, слушавшие здесь нацистов, верили всему, что те говорили. Через несколько лет сельские жители настолько обеднели, что у них даже не было молока для своих семей. Дети работали в поле, и поэтому на учебу времени не оставалось. Они едва умели читать и писать, но зато хорошо знали несколько предметов, одним из которых была расовая ненависть. Кроме того, дети разбирались в противовоздушной обороне. «Зачем нам нужно ПВО?» – спрашивал местный фюрер. «Геринг говорит, что до всех городов и сел нашей страны могут долететь вражеские бомбардировщики, поэтому ПВО важно для выживания нации», – отвечали дети. «Какова дальность полета современного бомбардировщика?» – «500 километров». «Сколько бомб может нести бомбардировщик?» – «1500 кг» и так далее[519].

Лейтнер много писала не только о бедности сельских жителей, но и о подготовке нацистов к войне. Просто удивительно, как эта еврейская женщина умудрялась получать информацию о секретных нацистских проектах, не вызывая подозрений. Одним из ее самых ярких материалов стала статья под названием «Немые из Хехста». Лейтнер посетила в середине 1930-х гг. район Франкфурта Хехст, получивший свое название от расположенной в нем красильной фабрики[520]. Липа была в самом цвету, но женщина не почувствовала ее сладкого запаха из-за отравлявшей весь район вони: «Окна и двери стоящих рядом с фабрикой домов плотно закрыты. Люди не хотят впускать внутрь воздух с улицы. Как только эта вонь попадает в дом, от нее уже невозможно избавиться. Эта вонь пропитывает пищу, она появляется во снах местных жителей, как ужасное знамение».

Один семидесятидвухлетний старик сказал Лейтнер, что раньше в Хехсте такого запаха никогда не бывало, и потом добавил шепотом: «Никто не может говорить, что тут делают, наверное, производят какой-нибудь страшный яд». Все работники фабрики подписали бумаги, по которым должны были хранить молчание. «Они хотят нас заткнуть, – говорил старый немец, – но безголосые уже выдали их секрет». – «А кто такие безголосые?» – поинтересовалась Лейтнер. «Рыбы», – ответил старик. Неподалеку от фабрики располагалась большая ферма по разведению рыбы, и однажды небольшое количество яда попало в реку Майн. Буквально в течение часа умерло огромное количество карпа и линя. Тысячи мертвых рыб лежали на берегу реки, их трупы начали разлагаться и вонять. Часть рабочих фабрики отправили на уборку, и эти люди потом неделями страдали от рвоты и спазмов желудка. Владельцы рыбной фермы хотели подать на фабрику в суд, но им сказали, что это будет воспринято как госизмена. Тогда владельцы фермы замолчали.

В первое воскресенье после утечки химикатов проходило общенемецкое соревнование по рыбной ловле. Сотни рыбаков часами стояли на берегу реки Майн, но не поймали ни одной рыбы. «В грустном расположении духа они вернулись домой, – писала Мария Лейтнер. – О чем они думали? О плохом клеве или о том, что они мельком увидели будущее человечества? Ведь яд изготовляли для людей, а не для рыб. В реку попала лишь капля смертельного вещества, а сколько же отравы производят на красильной фабрике? Если этот яд будут использовать против людей, то все живое на планете умрет, как умерла рыба в реке Майн?»[521]

Мария Лейтнер обладала невероятной смелостью. Однажды она пришла в библиотеку в Дюссельдорфе и громко попросила, чтобы ей показали комнату Генриха Гейне. «Сотрудники библиотеки смотрели на меня, как на какого-то диковинного зверя», – вспоминала коммунистка. В этой библиотеке располагался музей нацистского «мученика» Альберта Шлагетера, которого казнили за саботаж в Руре во время французской оккупации. Но до прихода Гитлера к власти в Дюссельдорфе почитали Гейне. Поскольку поэт был евреем, комнату в библиотеке, в которой находились книги Гейне, бюст поэта и даже чучело его попугая, заперли на замок. Вот почему работников библиотеки так поразила просьба Лейтнер. В конце концов, худой мужчина провел ее по коридору и открыл дверь в комнату Гейне. Все внутри было покрыто толстым слоем пыли. В течение нескольких драгоценных минут женщина рассматривала книги поэта в потрепанных переплетах. Потом они вышли и «дверь с лязгом закрылась»[522][523].

Мария Лейтнер исчезла при неизвестных обстоятельствах в 1942 г. в Марселе, где пыталась получить американскую визу.

* * *

Сэмюэль Беккет также пытался получить доступ к запрещенным произведениям искусства. Сделать это в большинстве случаев было не так-то просто, поэтому на протяжении всех шести месяцев своего пребывания в Германии Беккет боролся с нацистской бюрократией.

Писатель раздумывал над тем, чтобы стать искусствоведом[524]. В Германию он отправился для изучения музейных коллекций. Однако к тому времени, когда Беккет в сентябре 1936 г. приехал в Гамбург, большое количество неугодных нацистам картин убрали из музейных экспозиций, а многих специалистов по истории искусства уволили. Через несколько недель после прибытия Беккета в страну вышел новый указ, согласно которому музеи и галереи должны были избавиться от «дегенеративного» современного искусства. По всей стране в запасники отправили полотна Клее, Нольде и Мунка.

Иногда Беккету разрешали посмотреть на работы в запасниках и хранилищах, но часто в этой просьбе ему отказывали. Беккету все же удалось увидеть значительное количество произведений искусства и повстречаться с именитыми современными художниками. С большинством из них он познакомился в Гамбурге. Художники были вынуждены работать в ужасных условиях: нацисты проводили у них инспекции, конфисковывали их библиотеки, запрещали им выставляться. Несмотря на то, что Беккет сочувствовал доле художников, он устал слушать грустные истории «этих гордых, обозленных бедняг, ни за что не желавших расставаться со своими идеалами», устал повторять им «да или нет»[525].

Беккет подробно проанализировал сотни увиденных работ. Кроме этого, в его путевых заметках описано очень много мелочей из повседневной жизни. С особой тщательностью писатель следил за своим рационом: Беккет подробно записывал, что и в каких количествах он ел («завтрак в ресторане, мед и крошечные булочки, похожие на яички»[526]), а также указывал стоимость блюд. Нельзя сказать, что еда в Германии пришлась Беккету по вкусу: «Немецкая еда ужасна. Что здесь вообще можно есть?»[527] Вообще Беккета очень привлекали незначительные детали и прозаические подробности человеческой жизни – «названия, имена, даты смерти и рождения». Беккет считал, что это единственное, что можно по-настоящему знать[528]. Любые попытки разобраться в хаосе внутри человека или в историческом масштабе были обречены на провал. Биограф писателя Джеймс Ноулсон писал: «Беккет любил хронологию, мелкие и доскональные детали жизни индивида. У него не было времени для проведения глобального анализа мотивов или движений»[529].

Возможно, именно по этой причине в дневниках писателя встречается так мало записей о нацизме. Хотя очевидно, что Беккет ненавидел гитлеровский режим: во время Второй мировой войны он участвовал во французском движении Сопротивления.

Нельзя сказать, что писатель совершенно не интересовался жизнью в новой Германии. Один знакомый Беккета, владелец книжного магазина, так охарактеризовал писателя: «Он меряет все своими интеллектуальными стандартами и никогда не сможет понять наше горе, сколько бы сил ни вложил в изучение внешности и людей»[530]. Не будем размышлять о том, насколько верна эта оценка. С уверенностью можно сказать, что Беккет всегда подмечал нелепость. Он записал в своих дневниках историю о служанке и молочнике. Чтобы избежать смешения крови, в нацистской Германии арийцам до сорока пяти лет запрещалось работать в доме не арийцев. Когда молочник спросил экономку, почему она работает на г-на Леви, женщина ответила, что она частично еврейка. Когда г-н Леви спросил свою экономку, зачем она соврала молочнику, та ответила, что ни в коем случае не готова признаться в том, что ей уж сорок пять лет[531].

В Дрездене Беккет нашел единомышленника – известного искусствоведа еврейского происхождения Уилла Грохмана, который был уволен с поста директора художественной галереи Цвингер[532] еще в 1933 г. Мужчины вели долгие дискуссии о сложностях, с которыми столкнулись интеллектуалы при нацистах. Грохман относился ко всему философски. Он сказал Беккету, что в любом случае не уедет из страны, потому что оставаться в ней было интересней: «Они не в состоянии контролировать наши мысли»[533].

До прибытия в Гамбург Беккет написал в дневнике: «Интересно, какой покажется мне Германия, если я шесть месяцев буду передвигаться по стране, главным образом, пешком?»[534] И действительно, Беккет преодолевал пешком большие расстояния. Правда, он испытывал массу неудобств и часто впадал в депрессию. В Третьем рейхе Беккет постоянно испытывал проблемы со здоровьем – то герпес на губе, то сопли, то болезненная опухоль в области мошонки, то гноящийся палец. Стояла холодная погода, деньги заканчивались, туфли прохудились и постоянно промокали. Все было, словно во втором песенном цикле Шуберта «Зимний путь»:

«В промозглом холоде, как слепой, прошел мимо улицы Брюль. Я не видел дома, где родился Вагнер, дома на улице Гёте, где родилась Анна Катарина Шенкопф, не видел съемной квартиры на Гриммской улице, где жил Геллерт, и съемной квартиры, в которой во времена студенчества жил Лессинг. Я прошел мимо церкви Святого Фомы, даже не заглянув внутрь, чтобы ощутить дух Иоганна Себастьяна. Мерзну еще сильнее, в Ноймаркте осматриваю дом, где Гёте жил в студенческие годы, но не подхожу к дому, в котором родилась Клара Шуман. Наконец, падаю на стул в «Погребе Ауэрбаха», смотрю на приятную статую Гёте скульптора Зефнера… Дрожь расползается по телу, съедаю в пивном зале баранину с соусом карри. Ползу дальше до тех пор, пока уже не могу стоять на ногах, заваливаюсь в кафе «Фельше», в котором слишком много людей. Немного согревшись, дохожу до кафе «Князь Рехшецлер», в котором отвратительный кофе и много газет. Я настолько душевно истощен, что читаю даже «Таймс». Потом быстро возвращаюсь назад в отель «Север», новая комната в котором не теплее и не приятней предыдущей, разве что немного тише[535].

Настроение писателя улучшалось, когда он ощущал поэтический подъем. Так, накануне нового, 1936 г. Беккет провел чудесный день в Берлине: «Прошелся через Тиргартен… мягкий, приятный и светлый день… увидел замечательные воздушные шарики… радужные кипарисы тихо раскачивались на ветру… утки при наступлении темноты шумно взлетают, часть потом снова садится на воду, поднимая волну; другие, отчаянно размахивая крыльями, летят парами вдоль кромки воды, которая сверху кажется совсем другой. Я ОБОЖАЮ одиночество»[536].

Когда в марте 1937 г. Беккет добрался до Мюнхена, он был уставшим от долгого путешествия, что, возможно, отразилось на его восприятии города. «Река Изар – это жалкое подобие лиричного Майна в районе Вюрцбурга или героического Дуная в Регенсбурге», – писал он другу[537]. Еще в самом начале своего путешествия Беккет понимал, что «Германия должна вскоре начать сражаться (или она взорвется)»[538]. Когда писатель 1 апреля 1937 г. сел на самолет в Англию, он был уверен, что никогда больше в Германию не вернется[539].

* * *

Во времена Третьего рейха в Германию приезжали самые разные литераторы: от Альберта Камю до Карен Бликсен, от Макса Фриша до Свена Гедина. Создатель книг о комиссаре Мегрэ Жорж Сименон столкнулся с Гитлером в лифте отеля[540], а Грэм Грин настолько полюбил Берлин, что, по словам его брата Хью, «почти захотел в нем жить»[541]. Жан Жене остался бы в Германии подольше, но здесь он не мог вести свой привычный образ жизни. «Это раса воров, – писал Жене. – Если я здесь ворую, то не могу совершить ни одного поступка, который бы меня удовлетворил. Я подчиняюсь всеобщему порядку… Я не нарушаю ничьих планов. Возмутительность здесь невозможна. Я ворую в пустоте»[542]. Жан-Поль Сартр девять месяцев стажировался в Берлине, однако его дневники, а также переписка с Симоной де Бовуар (которая несколько раз его навещала) утеряны. Несмотря на то, что нацисты сжигали книги Моэма, писатель регулярно приезжал в Мюнхен на карнавал со своим любовником Аланом Сирлом[543].

Все перечисленные в этой главе писатели (за исключением Гамсуна, который в 1943 г. поругался с Гитлером[544]) провели довольно много времени в нацистской Германии. Они вели дневники на протяжении поездки или оставляли воспоминания сразу после возвращения на родину. Такие впечатления особенно ценны, поскольку они всегда отличаются от послевоенных оценок. В этой главе собраны мнения писателей и левой, и правой политической ориентации. Особняком, пожалуй, стоит центрист де Ружмон. Примечательно, что после посещения нацистской Германии отношение к стране изменилось только у Томаса Вулфа.

В середине 1930-х гг. сложно было найти людей, которые интересовались политикой, но при этом не имели своего мнения о Гитлере. Фюрера можно было только любить или ненавидеть. Интуитивно нам кажется, что писатели должны придерживаться более либеральных взглядов и быть менее предвзятыми, но воспоминания литераторов о нацистской Германии свидетельствуют о том, что писатели точно так же, как и обычные люди, отправлялись в Третий рейх с уже сложившимся мнением о нем.

Оказавшись в Германии, иностранцы также становились жертвами настойчивой и убедительной нацистской пропаганды. Впрочем, как показали Олимпийские игры, зарубежные туристы сами были готовы ей верить.

12. Снег и свастики

Утверждение, что политика и спорт – это несовместимые вещи, никогда не казалось настолько абсурдным, как во время зимних и летних Олимпийских игр 1936 г. в Германии. Нацисты использовали спортивное мероприятие как очередной инструмент пропаганды. Все было продумано до мелочей: от церемонии открытия до меню в столовой для каждой из команд. В Германию приехало рекордное количество зарубежных гостей, и это дало нацистам возможность рассказать о своем режиме всему миру. Пропаганда должна была убедить иностранцев в том, что новая Германия – это мощная, эффективная, а также толерантная страна, жители которой любят хорошо повеселиться. И нацистам действительно удалось создать такое впечатление.

Посол Франции в Германии Андре Франсуа-Понсе писал, что летние Олимпийские игры стали «апофеозом Гитлера и Третьего рейха»[545]. Прекрасное начало этому «апофеозу» было положено зимними Олимпийскими играми, которые прошли в двух близко расположенных друг к другу деревнях Гармиш-Партенкирхен («разделенных ручьем и дефисом»[546]). Зимние игры по масштабу уступали летним, но в них были заложены основные элементы, сделавшие Олимпиаду в Берлине таким интересным и одновременно печально известным мероприятием.

Зимние Олимпийские игры начались 6 февраля. Английский горнолыжник Арнольд Лунн, благодаря усилиям которого слалом и скоростной спуск в тот год стали олимпийскими видами спорта, сидел, дрожа от холода, на трибуне и ждал начала церемонии открытия. Его сын Питер, капитан британской команды, был антинацистом и отказался принимать участие в параде. «Неожиданно, – писал Лунн, – сквозь метель показалась процессия. Первой шла греческая команда. Греки приветствовали того, кто больше бы подошел для Спарты, а не для Афин… Среди разыгравшейся метели заполыхало пламя, вырвавшееся из жаровни. Вслед за ним зажглись олимпийские маяки на вершинах холмов. Огонь, летящий снег и ветер». Когда спустя несколько дней Лунна в радиоинтервью спросили, как он оценивает успехи немецкой команды, горнолыжник ответил: «Немцы, можно я раскрою вам один секрет? На свете все еще есть люди, которые катаются исключительно ради удовольствия»[547].

Журналист Уильям Ширер даже удивился тому, насколько ему все понравилось в Германии. «Здесь гораздо больше приятного, чем я ожидал, – писал он. – Прекрасный вид на Баварские Альпы, особенно на рассвете и на закате, бодрящий горный воздух, розовощекие девушки в лыжных костюмах (в целом очень привлекательные), состязания интересные, особенно прыжки с трамплина, на котором можно себе все кости переломать, бобслей… хоккейные матчи и Соня Хени»[548]. Журналист, возможно, не хвалил бы норвежскую фигуристку[549], если бы видел, с каким энтузиазмом Хени приветствовала Гитлера нацистским салютом в Берлине. Норвежские газеты тогда вышли с заголовком: «Соня – нацистка?» Хени любила общаться с высшими нацистскими чиновниками, поэтому вопрос был вполне резонным. Вскоре после окончания Олимпийских игр фигуристка по приглашению фюрера посетила Берхтесгаден.

В отличие от Ширера, Уэстбрук Пеглер, известный во всей Америке своей колонкой «Fair Enough», не проживал в Германии, поэтому мог позволить себе занять жесткую позицию в отношении нацистов. Пеглер невзлюбил их, как только прибыл в Мюнхен «с некоторым недобрым предчувствием»: «На станции было полно блондинов: мужчин и женщин. Большая часть людей ходила в лыжной обуви, они забирались в небольшие поезда, отправлявшиеся в горы. Железные крепления клацали по бетону платформ. Все были нарочито здоровыми и натренированными, длинноногие молодые дамы в лыжных штанах не нуждались в помощи мужчин»[550].

Пеглер описывал те игры, как «великую военно-политическую демонстрацию нацистского государства при номинальном участии Международного олимпийского комитета (МОК)»[551]. Журналист был, бесспорно, прав, однако, по замечанию Ширера, организованное нацистами мероприятие прошло «гладко» и с «размахом». Иностранные гости не ожидали, что у хозяев Олимпиады «такие хорошие манеры». Ширер организовал званый обед для атташе американского посольства по вопросам торговли, на котором дипломат пытался объяснить бизнесменам, как на самом деле обстоят дела в Германии, но не был услышан[552]. Собеседники атташе верили пропаганде, потому что хотели ей верить. Они, точно так же, как и многие другие люди, издалека наблюдавшие за успехами Гитлера, предпочитали считать, что журналисты и дипломаты преувеличивают. Действительно, нацисты иногда перегибают палку, но, когда ты знакомишься с ними лично, они оказываются не такими уж плохими парнями.

Когда жительница Калифорнии Мэри Тресиддер сошла с поезда на станции Гармиш вместе с «безумной толпой людей, которые несли лыжи и багаж», она не думала о нацистах и несправедливости. Мэри стремилась как можно быстрее добраться до лыжных спусков. «Мы запрыгнули в первый автобус, стоявший напротив вокзала, – писала она в дневнике 8 февраля, – и вот спуск горнолыжниц. Кристль Кранц[553], в лучах славы, полная энтузиазма, показала лучшее время в каждом из двух заездов. Спокойная, ритмичная – на нее было приятно смотреть… Эти места очень живописны»[554].

Кристль Кранц, конечно, была звездой шоу, но сердце зрителей завоевала канадская горнолыжница, бесстрашная дочь адмирала Диана Гордон Леннокс. В набранной в последнюю минуту канадской команде было всего четыре горнолыжницы. Диана сломала во время тренировки несколько пальцев, у другой девушки была перевязана нога, еще одна спортсменка выздоравливала от гриппа. Канадки стояли на вершине горы, и конец трассы казался им недосягаемо далеким. «У меня такое чувство, что перед заездом я стала другим человеком в другом мире», – писала капитан канадской женской горнолыжной сборной вскоре после соревнований. Диана, «черные волосы которой развевались на ветру», съехала с горы с загипсованной рукой и с одной лыжной палкой и пересекла финишную черту последней, но ее монокль оставался на своем месте, что несказанно порадовало 30 тысяч зрителей[555].

По сравнению с канадками американская женская сборная, которую прозвали «красными чулками», достигла неплохих результатов, но американки сильно отставали от немок, с которыми жили в одном здании. Совместное проживание доставило американским спортсменкам много неудобств. Они обедали в столовой после немок и фактически доедали за ними. Когда американок пускали в душевые, в них уже не оставалось горячей воды. «Никогда не забуду, – писала капитан американской женской сборной по горным лыжам Алиса Киайер, – какое бессилие мы ощущали, когда мощные немецкие фройляйн маршем входили в столовую и набрасывались на сосиски с зауэркраут (квашеной капустой). Когда мы видели их на трассе, нам становилось еще более грустно. Это были суперженщины». Киайер пригласили осмотреть спуск вместе с немецким чиновником. На полпути к финишу поперек трассы лежала огромная сосна. «Доктор Вотш вынул из кармана маленький свисток и один раз просвистел. Через две минуты из леса появились десять немецких солдат на лыжах, спускавшихся по склону гуськом и распевавших песню. Выслушав приказ, они убрали дерево и с песней удалились в лес»[556].

В дневнике Мэри Тресиддер нет ни слова о политике, несмотря на то, что они с мужем, который позднее стал президентом Стэндфордского университета, ездили на экскурсию в Коричневый дом (штаб-квартиру НСДАП) и посещали священный для нацистов мемориал Фельдернхалле. Видимо, девушка не хотела думать о политике в разгар веселья и отдыха («в карнавальные дни попали на бал, очень весело»[557]).

Большинство иностранцев не интересовалось политической обстановкой в стране. Золотой призер Олимпиады американский бобслеист Иван Браун в своих письмах домой ни разу не упомянул нацистов. Многие американские спортсмены, которые участвовали в зимних и летних Олимпийских играх 1936 г., были простыми ребятами из сельской местности. Они ни разу до этого не бывали в Европе и не разбирались в немецкой политике. В своих письмах Браун называл жену «дорогая девочка». Он скучал по дому, волновался из-за соревнований и иногда хандрил. Конечно же, Браун рассчитывал успешно выступить на Олимпиаде: «Вот мы и добрались. Все прекрасно к нам относятся, и мне кажется, что я покажу здесь хороший результат… Горы нависают над нами, как башни. Сегодня утром осматривали трассу для бобслея. Я съехал. Эта трасса гораздо лучше, чем наша, не такая крутая, но с множеством поворотов. Мне нравится»[558]. Спортсмен оставил также небольшую запись о фюрере. «Гитлер неплохо выглядит, кажется гораздо выше, чем можно было бы предположить по фотографиям, – писал Браун после церемонии открытия. – Надеюсь, что ты слышала, как громко я маршировал, гордый, словно павлин. Все это ради тебя, дорогая»[559].

Пятнадцатилетней леди Маири Вейн-Темпест-Стюарт, младшей дочери седьмого маркиза Лондондерри и его жены Эдит, в день открытия Олимпиады больше всего запомнился «прекрасный ланч», на котором подавали «устрицы с икрой»[560]. Ее отец полагал, что сохранить мир в Европе можно только путем сотрудничества с Гитлером. Несмотря на то, что маркиз тогда уже не занимал никаких государственных постов (в кабинете Рамсея Макдональда он был министром авиации), нацисты считали его одной из ключевых фигур, способных помочь навести мосты между двумя странами, поэтому «обхаживали» англичанина по полной программе.

После прибытия в Берлин маркиза отвезли в охотничье поместье Геринга Каринхалл. «Мама застрелила лань, – писала Маири, – папа – красного оленя, а я – еще одну лань»[561]. Девушка не только умела метко стрелять. В возрасте двенадцати лет она научилась управлять аэропланом, поэтому, скорее всего, на Маири больше, чем на ее сверстниц, произвел впечатление авиастроительный завод «Юнкерс» в Дессау: «Было интересно посмотреть, как делают аэропланы и моторы. Мы там пообедали, и мне подарили модель самолета. Ужинали с Гитлером»[562]. В дневнике дочери маркиза ужасные немецкие реалии соседствуют со светскими развлечениями: «Обедали с герцогом Саксен-Кобург-Готским, потом поехали в трудовой лагерь».

* * *

Несмотря на широкий круг знакомств, маркиз Лондондерри вряд ли знал о существовании дома Хиртов, расположенного в восьми километрах к западу от Гармиша. Судя по гостевой книге этого скромного сельского домика, с начала 1920-х гг. в нем побывало очень много литераторов из Великобритании и США, а также представителей других творческих профессий. Здесь останавливались поэт Зигфрид Сассун, британский художник Рекс Уистлер, американская актриса Кэтрин Корнелл, искусствовед и историк Джон Поуп Хеннесси, писательница Эдит Оливье, а также лорд Эшер и Джордж Винсент (президент фонда Рокфеллера). В доме Хиртов Уильям Уолтон дописал свой скрипичный концерт для альта, а лечившийся от туберкулеза Стивен Теннант, которого считали самым ярким представителем лондонской золотой молодежи, завел роман с Зигфридом Сассуном. В книге посетителей есть также имя приемного сына Чан Кайши Цзяна Вэйго, который в то время проходил обучение в элитных войсках альпийских стрелков. Наверняка в доме Хиртов он с удовольствием отдыхал от марш-бросков в горах и пятнадцатикилограммового ранца.

Владельцы заведения Йохана и Вальтер Хирт имели завидные связи. Отец Йоханы был главным судьей Великого герцогства Гессен, а ее брат Эмиль Преториус считался лучшим сценографом фестивалей в Байройте. Семья обеднела в результате послевоенной гиперинфляции, и Йохане с Вальтером пришлось уехать в принадлежавшей матери Вальтера дом в Унтерграйнау. Здесь, у подножия самой высокой горы в Германии, Цугшпитце, в окружении такс и кур, среди зарослей орешника, супружеская пара зарабатывала на жизнь, принимая видных гостей. День проживания в доме Хиртов стоил один фунт. Иностранцы обожали статную, как королева, Йохану за ее красивые дирндль-наряды, безукоризненный английский, ловкое обращение с пылесосом. Эта женщина «умела справляться со всем: от сломанной ноги до разбитого сердца»[563]. Ее супруг, коренастый Вальтер, не отличался подобной ловкостью, но смешил гостей своими причудливыми фразами на английском, вроде «благослови Господь твой доход» и «я во всех смыслах коммуналист»[564].

Основатель Глайндборнского оперного фестиваля Джон Кристи пытался понять, чем же дом Хиртов так привлекает интеллектуалов: «Такое ощущение, что все очень нравилось… при этом мы практически ничем не занимались, кроме общения и коротких прогулок. Среди нас не было альпинистов или лыжников, там не было ни крикета, ни регби, но мы все равно из года в год к ним возвращались. Удивительно, но единственным неоспоримым преимуществом этого популярного места были виды на горы… Там не было ни оперного фестиваля, ни недели крикета, ни каких-либо других традиционно английских развлечений, и тем не менее это место было прекрасным»[565].

Когда сил на умные разговоры не оставалось, гости могли поучаствовать в традиционно баварских развлечениях, таких как ежегодный танец дровосеков, который проходил в соседней деревне (иностранцев стали допускать туда только с 1935 г.). Один американский гость писал, что дровосеки в зеленых шапках, пиджаках и штанах выглядели прекрасно. Своими мужественными, словно вырубленными из камня лицами и длинными бородами они напоминали апостолов. Праздник начинался сразу после церковной службы в воскресенье и продолжался до шести утра следующего дня. Во время гуляний съедалось много свиного жира и выпивалось много пива, вкус которого иностранцам не очень нравился. Каждый танец начинался и заканчивался по сигнальному свистку.

Но зимой 1936 г. иностранцы приехали в Гармиш исключительно ради Олимпиады. Многие из них проявили политическую наивность, однако были и те, кто сознательно не хотел задавать лишних вопросов. Никто, правда, не мог игнорировать обилие военных. Военные, по словам Пеглера, были повсюду[566]. Журналист писал, что деревня напоминает «городок за линией Западного фронта, в котором происходит перегруппировка войск». Пеглера раздражало, что камуфлированные военные машины «мчались по улицам в горы, разбрызгивая снежное месиво из-под колес на тротуары». На вопрос, почему в небольшом горном городке, в котором должна была царить дружеская атмосфера, находилось столько войск, даже бесстрашный Пеглер не спешил дать ответ, опасаясь, что его обвинят в шпионской деятельности.

От взора журналиста не скрылось, что все намеки на антисемитизм в районе проведения Олимпиады исчезли, как будто их и не бывало. Нацисты убрали вывески с предупреждением о том, что евреев не обслуживают. Однако удивленным иностранцам иногда показывали газету «Der Stürmer» (антисемитское издание Юлиуса Штрейхера), номера которой контрабандой провозили в олимпийскую деревню.

Через несколько дней после начала Олимпиады «на фоне 10 тысяч флагов со свастиками, тихо колыхавшихся в морозном воздухе» снова появился Гитлер. «Это день диктатора, – писал Пеглер. – Олимпиада имеет второстепенное значение, если вообще имеет какое-либо значение». Журналист поразился поведению фюрера. С одной стороны, его появление привело к наплыву военных автомобилей и затору на дорогах, что совершенно не соответствовало «мирным идеалам Олимпиады». С другой, сам Гитлер сидел в низкой ложе у хоккейной площадки совершенно открыто и, судя по всему, был рад огромному количеству людей, которые к нему подходили. «Он раздавал автографы, – писал Пеглер, – так же охотно, как бейсболист Бейб Рут. Какой удивительный контраст с Гретой Гарбо и полковником Линдбергом, получить автограф у них крайне сложно».

Зимняя Олимпиада закончилась 16 февраля. Дочь маркиза Лондондерри пребывала в приподнятом настроении. «Бог ты мой, – писала леди Маири, – конец хоккея, Англия выиграла. Праздник в честь закрытия. Танцевала с огромным количеством людей»[567]. Вот как описывал церемонию закрытия Пеглер: «Яркий разноцветный салют озарил небо, и военные прожектора залили покрытые снегом вершины гор искусственным лунным светом. Салют вели батареи трехдюймовых орудий, скрытых где-то на полпути к вершинам. Эти залпы напоминали нам о том, что затухавший на башне олимпийский огонь был всего лишь огнем и ничего не значил»[568].

Если бы лорд и леди Лондондерри прочитали эту колонку Пеглера, они бы наверняка подумали, что эта статья – очередной пример безответственной журналистики, еще один плевок в великую державу, которая под руководством вдохновленного лидера делает все возможное, чтобы подготовиться к непредсказуемому будущему.

После возвращения на родину лорд и леди Лондонсдерри написали благодарственные письма немцам, которые их принимали. Если лорд в своем письме Риббентропу по крайней мере упомянул такие щекотливые темы, как политика Гитлера в Европе и антисемитизм, письмо леди Лондонсдерри Гитлеру было почти любовным: «Сказать, что я под впечатлением, значит не сказать ничего. Я глубоко поражена… Никогда не забуду красоту зданий, сила и простота которых, как мне кажется, символизируют их создателей»[569]. Вне всякого сомнения, эта поездка прошла успешно (в последующие два года Лондондерри шесть раз посетили Германию). Однако такая любовь к Третьему рейху не осталась незамеченной. Через десять дней после окончания зимней Олимпиады Ширер написал в дневнике: «Узнал, что в первых числах месяца здесь был лорд Лондондерри… Он стал откровенным нацистом. Это хорошим не кончится»[570].

* * *

7 марта 1936 г., через три недели после окончания зимней Олимпиады, в нарушение условий Версальского договора немецкие войска были введены в Рейнскую демилитаризованную зону. Накануне Кей Смит предчувствовала, что что-то подобное произойдет. 6 марта Смиты устраивали прием в своей берлинской квартире. Кей ненароком подслушала разговор:

«Был теплый день. Двери на балкон были открыты. Я стояла неподалеку, когда увидела, как Ремондо [военный атташе французского посольства] взял под руку фон Паппенхайма [старшего офицера немецкого Генштаба] и вывел на балкон. Я повернулась к балкону спиной, но придвинулась ближе к ним и услышала, как Ремондо спросил: «Вы собираетесь оккупировать Рейнскую область?» Этот вопрос ошеломил Паппенхайма. Он покраснел и начал заикаться… «Конечно, нет». – «Клянетесь честью?» – «Клянусь». Я еле дождалась удобного момента, чтобы сказать Трумэну, что оккупация Рейнской области неизбежна»[571].

В тот вечер Дени де Ружмон шел по площади Опернплац во Франкфурте и увидел заголовки газет, которые сообщали, что на следующий день запланировано экстренное заседание Рейхстага. Утром де Ружмон услышал, что в радиорепродукторе его соседа гремит голос Гитлера. Звук радио не был достаточно громким, поэтому швейцарец не смог разобрать слов. Однако по тому, что все соседи закрыли свои двери на два оборота ключа и никому не открывали, де Ружмон понял, что происходит что-то серьезное[572].

В 550 километрах к северо-востоку от Берлина Кей тоже слушала радио. Гитлер выступил со своей обычной обличительной тирадой, после чего уже своим нормальным голосом на два тона ниже сообщил, что в этот момент немецкие войска пересекают мост через Рейн. «И потом мы услышали, как зазвонили колокола кафедрального собора Кельна»[573].

Гитлер еще не закончил свою речь, как де Ружмон услышал по всему дому звуки хлопающих дверей и торопливые шаги на лестнице. «Сын хозяйки квартиры выполз из подвала с бутылкой в руке, – писал де Ружмон в дневнике. – Прыгая через две ступеньки и насвистывая мелодию песни Хорста Весселя, он взбежал по лестнице. Соседи что-то оживленно говорят. Улавливаю слово «Frankreich» [Франция]… На балконах уже появляются флаги». Де Ружмон вышел на улицу, чтобы купить газету. «Что, война?» – спросил его продавец. «Какая война! – ответил ему швейцарец. – От того, что вы подводите к границе солдат? Французы не такие сумасшедшие»[574].

У Трумэна Смита не было такой уверенности. Как только он добрался до дома, то тут же спросил жену, сколько времени потребуется, чтобы упаковать все вещи. Та ответила, что потребуется три дня. «Три дня! – воскликнул Смит. – У нас будет всего тридцать минут, если французы отреагируют так, как должны это сделать… бомбардировщики будут над нами через полчаса». Кей упаковала два чемодана, залила в автомобиль бензин и готова была бежать со своей дочерью при малейшем гуле самолетов[575]. Окна здания французского посольства горели всю ночь, но бомбардировщики не появились. Они не появились ни на следующий день, ни в последующие недели. Гитлер рассчитал правильно и выиграл.

Месяц спустя ничуть не смущенная драматическими событиями хоккейная команда английской частной школы Чартерхаус села на поезд на вокзале Виктория и поехала в Кельн. До этого команду еще ни разу не отправляли за границу. Матч на неровном льду смотрела большая толпа зрителей. Их, правда, интересовал не счет, а английские игроки. «Куда бы мы ни приходили, везде мы сталкивались с одним и тем же, – писал один из хоккеистов в школьной газете. – Публика с любопытством рассматривала «английских мальчиков». «Разнообразные и оригинальные прически», странная одежда и в особенности эксцентричные головные уборы англичан поразительно контрастировали со стандартной нацистской формой, высокими сапогами и короткими стрижками. Члены хоккейной команды, посетившие Лейпциг и Дрезден, говорили о «потрясающем дружелюбии» всех тех, с кем они встречались. Заметка в школьной газете заканчивалась так: «С того момента, как в немецких газетах написали, что «английские мальчики начали оттаивать», мы почувствовали себя послами доброй воли и мира. Нам казалось, что, если бы международные отношения зависели от хоккейных команд Чартерхауса, войны и слухи о войнах прекратились бы навсегда»[576]. 8 июля 1941 г. бывший член хоккейной команды Чарльз Петли погиб, когда его бомбардировщик, направлявшийся в Оснабрюк, сбили над Нидерландами. Ему было двадцать три года.

Хорошо, что Кей не пришлось уезжать из Берлина, потому что спустя четыре месяца после захвата Рейнской области супруги Смиты принимали у себя полковника Чарльза Линдберга, который в те годы был, пожалуй, самым популярным человеком своего поколения. Военный атташе Трумэн Смит довольно долго и безуспешно пытался составить для своего руководства точный отчет о силах немецкой авиации. Кто как не самый известный авиатор мог помочь ему в этом вопросе? Линдберг с женой жили в то время в Англии. Они избегали общественного внимания после семейной трагедии, когда в 1932 г. маленького сына Линдбергов выкрали и убили. Смит изложил Линдбергу свое положение и пригласил летчика посетить Германию. К удивлению военного атташе, Линдберг согласился.

22 июля жена Линдберга Анна писала в своем дневнике: «Вылетаем в Германию. Ранний подъем… Поехали в аэропорт в Пенхерсте. Все такое тихое, странное, английское. Пустой огромный ангар, в котором стоит наш маленький серый и низкий моноплан. Тишина, только птицы поют под крышей. Длинные стебли травы отяжелели от росы… В конце взлетной полосы стоит сушильня для хмеля и пасутся овцы».

Линдберги заправились в Кельне и полетели через горы Гарц. Анна записывала все, что они пролетали: «Потсдам, озера и малюсенькие паруса. Дворец. Впереди Берлин, много зелени и много воды. Поле: ряды «Юнкерсов»[577]. Супруги приземлились в аэропорту Темпельхоф, где их встретила чета Смитов и много высокопоставленных нацистов. Кей пребывала в возбуждении и немного волновалась, потому что слышала, что «у Линдберга сложный характер»[578]. Но она тревожилась понапрасну. Когда теплым летним вечером Трумэн, Кей, Чарльз и Анна сидели на балконе квартиры Смитов и знакомились друг с другом, они подружились на долгие годы.

Приезд Линдберга в страну стал для нацистов подарком, в особенности за неделю до открытия летних Олимпийских игр. Последующие несколько дней Линдбергам показывали аэродромы, заводы по производству авиатехники, а также приглашали на гораздо большее количество мероприятий, чем хотелось известному пилоту. Чарльз произнес речь в Берлинском клубе авиаторов. Об этом выступлении написали все ведущие мировые газеты, а вот немецкая пресса не вдавалась в подробности, ограничившись лишь упоминаниями о речи. Ничего удивительного в этом нет: Линдберг утверждал, что при помощи современной авиации можно уничтожить все самое ценное на Земле. «Это наша ответственность, – заканчивал свое выступление именитый летчик, – …мы должны удостовериться, что не разрушаем те самые вещи, которые стремимся сохранить»[579]. Такие высказывания вряд ли понравились бы фюреру.

На обеде в Берлинском клубе авиаторов жена Линдберга обратила внимание на один любопытный момент в разговоре с генералом Люфтваффе Эрхардом Мильхом[580]. Анна сказала ему, что англичане по своему характеру и темпераменту очень похожи на немцев. Реакция Мильха удивила женщину: «Вы так думаете?» – переспросил он и бросил на меня пытливый взгляд. Это был взгляд, словно луч света, позволяющий увидеть далекие горизонты. Я прочитала в его глазах надежду, желание, радость, ранимость, которые он, застигнутый врасплох, пытался скрыть за вопросом: «Вы так думаете?» Он не мог вести разговор на эту тему. Для них это слишком болезненный вопрос…»[581]

Одним из самых ярких событий за всю поездку Линденбергов стал обед у Германа Геринга, на который также были приглашены и супруги Смиты. «За нами заехал большой черный открытый «Мерседес», – писала Кей. – Эскорт мотоциклистов и все остальное… Мы вошли в зал и увидели, что все лучшие авиаторы Германии стоят вокруг Геринга, одетого в белый мундир. Рядом с Герингом стояла его жена».

После обеда все перешли в библиотеку: «Двери распахнулись, и в зал вбежал молодой лев… Он явно испугался такого количества людей. Геринг сел в огромное кресло. «Я хочу показать вам, как Оги хорошо себя ведет. Иди сюда, Оги», – произнес он. Лев прыгнул к хозяину на колени, положил лапы на плечи Геринга и начал лизать его лицо. Я стояла позади на безопасном расстоянии от льва: нас разделял стол. Потом послышался смех одного из адъютантов: испуганный лев описал белоснежную форму маршала! Шея Геринга покраснела. Он с силой отбросил льва, так что тот отлетел от противоположной стены, и вскочил на ноги. Геринг резко повернулся к нам лицом. Его лицо стало красным от гнева, а голубые глаза сверкали. «Кто это сделал?» – прокричал он. Фрау Геринг быстро подошла к мужу и обняла его. «Герман, но он же как ребенок», – произнесла она. Геринг успокоился, и льва увели. «Да, он совсем, как ребенок», – согласился Геринг. Потом все мы посмеялись»[582].

Трумэн Смит был рад тому, что ему удалось заманить Линдберга в Германию. Как военный атташе и предполагал, нацисты, стремясь произвести впечатление на известного авиатора, предоставили ему гораздо больше информации, нежели самому Смиту. Немцы тоже остались довольны тем, что им удалось продемонстрировать Люфтваффе в выгодном свете. Нацисты были уверены, что любые сведения о ВВС Германии от полковника Линдберга будут внимательно рассмотрены в Лондоне и Вашингтоне.

Изначально супруги Линдберги не планировали оставаться на Олимпиаду, однако 1 августа на открытии летних игр корреспондент американской газеты «New York Times» увидел супружескую пару в ложе Гитлера в окружении нацистов и именитых иностранных гостей. На следующий день Линдберги вылетели из Германии на собственном самолете. Тогда еще никто не предполагал, что вскоре они вернутся.

13. Игры Гитлера

1 августа 1936 г. сотни тысяч жителей Берлина и гостей города вышли на улицу, чтобы увидеть направлявшийся к олимпийскому стадиону кортеж фюрера. «Наконец он появился, – писал Томас Вулф, который смотрел Олимпийские игры вместе с Мартой Додд. – Толпа встрепенулась, точно трава в поле, потревоженная ветром. Волны возбуждения накрывали толпу по мере приближения вождя, и в этом возбуждении были голос, надежда, молитва земли». Вулф обратил внимание на то, что фюрер, выпрямив спину, неподвижно стоял в автомобиле с серьезным выражением лица. «Он вытянул руку ладонью вперед, не в нацистском приветствии, а прямо вверх, словно благословлял людей, как Будда или Мессия»[583]. В сопровождении высокопоставленных нацистов и представителей Международного олимпийского комитета фюрер спустился по ступенькам и вышел на стадион. В этот момент, как писал корреспондент газеты «New York Times» Бирчалл, «руки зрителей вытянулись вперед» и присутствовавших «оглушил гул приветствий»[584]. Симфонический и военные оркестры грянули вагнеровский Марш присяги на верность, а когда Гитлер занял свое место, толпа затянула гимн «Германия превыше всего», а потом песню Хорста Весселя.

Британская газета «Manchester Guardian» отметила, что особую торжественность событию придавало также «благородство великолепного стадиона, на котором проходило мероприятие»[585]. Кей Смит была полностью согласна с этим утверждением. Наряду со многими другими зарубежными гостями она считала, что суровая простота стадиона прекрасна. Построенный из бетона и вмещавший более 100 тысяч зрителей стадион был наполовину заглублен в землю, поэтому, когда зрители входили в него, они оказывались приблизительно у среднего ряда трибун и смотрели вниз на зеленую траву и красные беговые дорожки. На башнях по обеим сторонам от Марафонских ворот виднелись стальные шлемы музыкантов военных оркестров, а на фоне неба можно было ясно различить «крошечную фигурку дирижера»[586]. Рихард Штраус дирижировал оркестром Берлинской филармонии и хором из тысячи певцов в белых одеяниях.

«Ни одна нация со времен Древней Греции не смогла передать дух Олимпиады лучше, чем это сделала Германия»[587]. Эти слова принадлежат не Геббельсу (как читатель мог бы предположить), а президенту американского Олимпийского комитета Эйвери Брендеджу. Предотвратив бойкот Олимпийских игр, Брендедж наверняка испытывал гордость во время церемонии открытия, которую так красиво запечатлела на пленке Лени Рифеншталь. Организация была безукоризненной, атмосфера – теплой и праздничной. Немцы показали себя совершенно с новой стороны: они привезли в Берлин шестидесятитрехлетнего греческого крестьянина, победившего в марафонском забеге на первых после античных времен Олимпийских играх, состоявшихся в 1896 г. Никаких проявлений антисемитизма в Берлине не наблюдалось, как Брендедж ни старался их увидеть.

В 16:15 зазвенел Олимпийский колокол. На нем были выгравированы слова «Я призываю молодежь всего мира». Кто из присутствовавших тогда мог себе представить, что колокол на самом деле призывал к войне? Под удары колокола греческая команда по традиции первой вошла на стадион. Вот что писали о церемонии открытия в «Олимпийской газете»:

«Спиридон Луис [одетый в народный костюм] отходит от своих товарищей. В руке он держит простую оливковую ветвь, срезанную в роще на горе Олимп. Сорок лет назад он выиграл первое состязание по марафону. Сегодня он подносит покровителю XI Олимпийских игр подарок со своей родины… Фюрер встает. Греческий марафонец стоит вровень с Адольфом Гитлером. Каждый произносит несколько приветственных слов. Крестьянин кланяется с достоинством и благородством. На лице Адольфа Гитлера появляется гордое выражение. Самый прекрасный момент церемонии открытия Олимпиады подходит к концу»[588].

Может быть, и к счастью, что Спиридон Луис не дожил до того, как гитлеровские войска спустя четыре с половиной года оккупировали его страну. Команды разных стран прошли перед фюрером, и громкость криков толпы зависела от того, приветствовали ли спортсмены Гитлера нацистским салютом или нет. Нацистское приветствие было очень похоже на олимпийское, поэтому и спортсмены, и публика путались и до конца не понимали, какое из приветствий нужно было использовать. Как писали в газете «New York Times», члены сборной Новой Зеландии вышли из щекотливого положения, дружно приподняв шляпы перед одним из немецких спортсменов, которого приняли за Гитлера[589]. Руководитель новозеландской команды сэр Артур (позднее лорд) Порритт, который тогда также был членом МОК, вел дневник. Он не поддался всеобщему ажиотажу и события 1 августа описал крайне лаконично:

«Официальная церковная служба в соборе, все в цилиндрах и фраках. К могиле неизвестного солдата. Прошли ряды представителей армии, флота и ВВС, какой строевой шаг! В парк Люстгартен на парад молодежи (49 тысяч!) и встречу Олимпийского огня. Встреча с Герингом и Геббельсом. Ланч с Гитлером. Процессией идем на стадион (в небе цеппелин «Гинденбург»). Церемония открытия. Парад команд, зажигание огня, голуби и т. д.»[590]

Голуби, которых упоминал Порритт, сразу же после того, как их освободили из клеток, нагадили на стоявшую внизу публику. Американский легкоатлет Замперини вспоминал: «Наша команда была в соломенных шляпах канотье, как у Бастора Китона. Очень симпатичные канотье. Когда выпустили голубей, мы стояли на поле. Птицы начали кружить прямо над нами, и мы услышали звуки «шлеп», «шлеп», «шлеп». Все мы старались стоять по стойке «смирно», но это было не очень-то просто»[591].

* * *

Из интервью, данных американскими спортсменами несколько десятилетий спустя, складывается интересная картина. Многие из них были выходцами из бедных семей и до Олимпиады вообще никогда не выезжали за пределы своего города. Даже путешествие на корабле через океан уже было для них приключением всей жизни. Больше всего спортсменам запомнилось «бесконечное обилие еды» на пароходе «Манхэттен»[592]. Марафонец Тарзан Браун происходил из племени индейцев-наррагансеттов, проживавших в штате Мэн. Браун не привык к такому изобилию еды и ел на корабле так много, что сильно поправился и был вынужден сойти с дистанции, не пробежав и двух километров.

Корабль «Манхэттен» прибывал в Гамбург. В надвигавшихся сумерках судно медленно плыло по реке Эльба в сторону города. Параход проплывал мимо бесконечных пивных с открытыми, ярко освещенными верандами, на которых пели, танцевали и приветствовали спортсменов тысячи немцев. Многие просто вышли на берег, чтобы посмотреть на корабль. Молодых американцев воодушевил такой теплый прием: «Люди словно пели серенады всей нашей команде, пока мы плыли по той прекрасной реке, – вспоминал член сборной по водному поло Герберт Вайлдмен. – Это было, возможно, самое красивое, что я когда-либо видел, и я запомню этот прием на всю жизнь»[593]. Такой же потрясающий прием ожидал американцев и в Берлине. Куда бы они ни пошли, их окружали сотни любопытных (что, кстати, свидетельствует о том, насколько изолированной стала страна под властью нацистов[594]). «Мы, как туристы, осматривали достопримечательности, и люди ходили за нами толпами, – вспоминает Вайлдмен. – Очень немногие говорили по-английски, но, когда мы смеялись, они смеялись в ответ»[595].

Олимпийская деревня, расположенная в 22 километрах от центра Берлина, поразила спортсменов. Сын итальянского шахтера-иммигранта Замперини вспоминал «диких животных», которые бегали по территории, сауну, построенную специально для финнов, и газоны, подстриженные так хорошо, что на них можно было играть в гольф. Для каждой страны немцы составили отдельное меню – «можно было заказать все, что хочешь, от солонины до стейка тибон и бифштекса из вырезки. Просто чудо»[596]. Если кто-то ронял банановую шкурку, ниоткуда появлялся немец, который ее быстро убирал. Многие иностранцы писали о необыкновенной чистоте в Берлине во время Олимпийских игр, «нигде не было видно ни клочка земли, поросшей сорняками»[597].

Однако за пределами территории, на которой находились спортсмены и туристы, все было совсем по-другому. Чтобы сыграть товарищеский матч, американская команда по водному поло однажды отправилась на северную окраину Берлина в район Плетцензее. Здесь располагалась тюрьма, в которой казнили до 3 тысяч человек[598]. Американцы с удивлением обнаружили, что играть придется не в бассейне, а в отгороженной веревками части грязного канала. «Сложно концентрироваться на игре, когда надо постоянно уварачиваться от сточных вод, которые сливаются в канал», – сетовал Вайлдмен. Ему запомнились трех- или четырехлетние дети, которые бесстрашно барахтались неподалеку в грязной и холодной воде, а также немецкая команда по водному поло: «Я просто не мог поверить, насколько они хороши».

Иногда членов команды подстерегали неожиданные сюрпризы. Бейсболист еврейского происхождения Герман Голдберг из Бруклина захотел узнать, что находится за одной дверью в Олимпийской деревне. Он открыл эту дверь, обнаружил еще одну, а за той дверью – цепь. Бейсболист распутал цепь, спустился в подвал и оказался в огромном подземном бункере с бетонными стенами толщиной под полметра. Голдберг писал: «Я не знал, зачем нужно это помещение, но догадка была. Для танков»[599]. Потом в помещении появился охранник с криками: «Уходи»[600].

Вайлдмен тоже оказался излишне любопытным и начал внимательно рассматривать планеры, которые повсюду парили в воздухе: «Насколько мы поняли, надо было всего лишь поменять нос, поставить мотор, и эта штука превратилась бы в истребитель». К превращению в боевую технику были подготовлены и обычные автобусы, курсировавшие между Олимпийской деревней и Берлином. Вайлдмен обратил внимание на железные скобы на крышах автобусов. Он неоднократно интересовался у водителей, зачем нужны эти скобы, и далеко не сразу получил ответ: «Там можно пулемет поставить». Американца шокировало то, что обычный автобус можно быстро трансформировать в военное транспортное средство[601].

Эти мелкие, но неприятные детали в сочетании с картинами, которые американцы видели, выезжая в сельскую местность, где молодые люди с винтовками в руках и в полном походном снаряжении ползали по лесам, натолкнули спортсменов на определенные мысли. Так, гимнаст Кеннет Гриффин «начал чувствовать, что Германия готовится к войне»[602].

Как и большинство американских спортсменов, Гриффин до приезда в Германию практически ничего не знал о нацистах. Формальный инструктаж перед поездкой в Германию свелся к тому, что всех попросили хорошо себя вести[603]. Афроамериканец Джон Вудрафф, победитель забега на 800 метров, подтвердил, что члены команды не были осведомлены о положении дел в Германии: «Отправляясь на Олимпиаду, мы не интересовались политикой. Нам было важно приехать в страну, участвовать в соревнованиях и получить максимальное количество медалей, после чего вернуться домой»[604]. А вот член турецкой команды, двадцатилетняя фехтовальщица Халет Чамбел, политикой интересовалась. Она выросла в новой Турецкой Республике (образованной тринадцатью годами ранее) и была первой женщиной-мусульманкой, принимавшей участие в Олимпийских играх. Халет Чамбел поразилась равнодушию многих спортсменов к национал-социализму. Фехтовальщица ненавидела нацистов и предпочла бы не ехать в Берлин. Когда Чамбел спросили, хочет ли она познакомиться с фюрером, она отказалась[605].

Хотя американские журналисты делали все возможное, чтобы обнаружить случаи дискриминации евреев и чернокожих спортсменов из команды США, ни те, ни другие им особо не помогали. Если Гитлер и отказался пожать руку четырехкратному олимпийскому чемпиону Джесси Оуэнсу, то простые немцы полюбили афроамериканского легкоатлета и скандировали его фамилию, где бы он ни появлялся. Впрочем, были и исключения. После очередной победы Оуэнса итальянский дипломат с сарказмом сказал Трумэну Смиту: «Поздравляю вас с блестящей американской победой», на что Смит ответил: «Не переживайте, Манчинелли, думаю, в следующем году у вас тоже будет прорыв»[606].

Корреспондент газеты «New York Times» Бирчалл не понимал отношения нацистов к афроамериканским спортсменам. Журналисту казалось, что, например, легкоатлет Вудрафф приблизился к арийскому идеалу, достигнув максимально высокой скорости[607]. У самого Вудраффа о немцах остались только самые приятные воспоминания. Во время осмотра достопримечательностей Берлина он не сталкивался с проявлением расовых предрассудков. Люди собирались вокруг него и просили автограф. «Я не припомню ни одного негативного инцидента на Олимпийских играх 1936 г.»[608], – говорил спортсмен много лет спустя. Афроамериканец Арчи Уильямс, взявший «золото» в забеге на 400 метров, так охарактеризовал немцев в интервью американской газете «San Francisco Chronicle»: «После возвращения домой кто-то спросил меня: «Ну, как там с тобой поганые нацисты обходились?» Я ответил, что вообще не видел никаких поганых нацистов, только много приятных немцев. И, между прочим, я там ездил не в самом конце автобуса»[609].

Легкоатлеты еврейского происхождения Марти Гликман и Сэм Столлер, которых без объяснения причин неожиданно сняли с эстафеты, не наблюдали проявлений антисемитизма. Когда Гликмана спросили, ощущал ли он антисемитские настроения во время пребывания в Берлине, тот ответил: «Я не видел и не слышал ничего антисемитского за исключением дня, когда должен был выполнить пробные забеги на дистанции в 400 метров. Это было единственное проявление антисемитизма. Но он исходил не от немцев, а от американских тренеров»[610].

Если мужчины-спортсмены во время Олимпиады не сталкивались со случаями дискриминации евреев и афроамериканцев, то к спортсменкам, судя по условиям проживания, относились, как к людям второго сорта. Никаких роскошных апартаментов и бифштексов из вырезок: женщины спали на жестких, как камень, кроватях и ели вареную говядину с капустой. Начальницей женского общежития – кирпичного здания, расположенного по соседству со стадионом, была Йохана фон Вангенхайм. В интервью австралийской газете «Sydney Morning Herald» эта немка, желая продемонстрировать свои передовые взгляды, заявила, что не возражает против того, чтобы мужчины посещали общежитие спортсменок: «Я не могу представить, чтобы дружеское рукопожатие с мужчиной-спортсменом было менее уместным, чем такое же рукопожатие между спортсменками». Чтобы молодые дамы чувствовали себя как дома, «управляющая», владевшая тремя языками, всегда была готова помочь советом. Йохана фон Вангенхайм знала, «где именно в общежитии девушка может привести в порядок свои волосы, заштопать чулки или погладить мокрую от дождя рубашку»[611]. Впрочем, эти проявления гостеприимства не импонировали пловчихе Ирис Каммингс, которая считала фрау «старой, капризной и деспотичной каргой»[612].

Нацисты старались произвести особо приятное впечатление на сэра (позднее лорда) Роберта Ванситтарта, Постоянного заместителя министра иностранных дел Великобритании. Он не скрывал своих антинацистских взглядов и хотел отказаться от приглашения посетить Олимпийские игры. Однако «незаметная, проводимая шепотом кампания» прогерманского лобби в Англии, направленная против шурина Ванситтарта Эрика Фиппса (который в следующем году должен был стать послом в Париже), заставила дипломата изменить свое мнение. Поначалу Ванситтарт ощущал себя в Германии человеком, который всех раздражает. Однако это «неловкое чувство» вскоре прошло: к дипломату проявили интерес, который затем «перерос в доброжелательное отношение»[613]. Соблюдая «олимпийское перемирие», нацисты старались всеми силами избегать «шероховатостей и острых углов», так что все официальные встречи Ванситтарта прошли относительно спокойно.

В статье «Работа в праздники», которую Ванситтарт написал вскоре после возвращения в Лондон, дипломат охарактеризовал основных политических игроков Германии. Ванситтарт познакомился с Гитлером и обедал с ним в Рейхсканцелярии. Фюрера он описывал как человека, производящего сильное впечатление. Такая характеристика совершенно не означает, что дипломат закрывал глаза на ненависть, съедавшую Гитлера изнутри, его склонность к насилию, а также то напряжение, в котором фюрер держал всех как в Германии, так и за рубежом. Во время пребывания в Берлине Ванситтарт неоднократно слышал, что окружающие сравнивали олимпийский огонь с жерлом вулкана[614]. О Риббентропе дипломат не сказал ничего хорошего. Ванситтарт был далеко не единственным, кто негативно относился к этому нацисту, которого презирали все, включая его собственных коллег и даже Юнити Митфорд. Ванситтарт писал, что Риббентроп – человек неглубокий и эгоистичный, и «все, кто слушает его, понимают, что верить ему нельзя»[615]. Риббентроп также очень негативно отозвался о британском дипломате, отметив, что их разговор «был совершенно пустым и беспредметным»[616]. Про Геринга Ванситтарт писал, что тот «обожает все, в особенности свои собственные приемы и вечеринки, словно школьник, которому открыли неограниченный кредит в магазине». Хотя дипломат и не воспринимал рейхсминистра авиации всерьез, он, как и многие другие иностранцы, был очарован фрау Геринг: «У него очень милая жена, молодая дама из Риги, которая не встанет со своего места и будет по-прежнему улыбаться, даже если перед ней появится тигр»[617]. Единственным нацистом, который действительно произвел на англичанина сильное впечатление и с которым у него установился хороший контакт, оказался Геббельс: «Он очарователен. Хромота, быстрый, как хлыст, язык, и уверен, что такой же острый… он человек расчетливый, и с ним можно иметь дело»[618]. Эти чувства оказались взаимными: «Мы можем убедить его принять нашу позицию, – писал Геббельс в своем дневнике, – я работал над ним целый час, объясняя большевистскую угрозу, а также нашу внутреннюю политику. Он кое-что понял… Ушел под впечатлением. Я показал ему свет»[619].

Ванситтарт был занятым человеком. Он успел не только посетить соревнования и встретиться с нацистским руководством, но и попасть на греческую трагедию («прекрасно поставленную и великолепно сыгранную»[620]), а также дважды побеседовать с королем Болгарии Борисом. Король прибыл в Берлин для того, чтобы отправить на операцию свою жену и «увеличить шансы получения наследника». Изначально Борис предлагал Ванситтарту встретиться в лесу, но, в конце концов они разговаривали в отеле. Поскольку король был уверен в том, что его номер прослушивается, обсуждение получилось «смазанным»[621].

Король Болгарии (который, по словам Геббельса, договорился в Берлине о поставках оружия[622]) был далеко не единственным представителем королевских домов, приехавшим на Олимпиаду. На приеме у Гитлера по случаю открытия игр присутствовали наследник итальянского престола принц Умберто со своей сестрой принцессой Марией Савойской, наследник греческого престола, принц княжества Гессен Филипп[623] с супругой и шведский наследный принц Густав Адольф. На приеме племянница короля Дании принцесса Александрина-Луиза познакомилась с немецким красавцем-графом, с которым через несколько недель обручилась[624].

Хотя в газете «New York Times» писали, что Берлин никогда не видел такого наплыва иностранцев[625], общее количество зарубежных гостей оказалось на 10 тысяч человек меньше ожидаемого. В Германию приехало меньше англичан и американцев, чем рассчитывали немцы, что, впрочем, частично компенсировалось огромным количеством скандинавов. Среди них был известный путешественник и сторонник нацистов швед Свен Гедин. «Я уверен, – говорил Гедин в интервью, – что Олимпийские игры сыграют для будущего гораздо большую роль, чем Лига Нацией»[626].

Сотни журналистов, освещавших игры, наверняка пришли в восторг, когда непосредственно перед окончанием мужского заплыва вольным стилем на 1500 метров «плотная женщина в ярко-красной шляпе… прорвалась сквозь оцепление… и поцеловала Гитлера. Тридцатитысячная толпа взорвалась от хохота»[627]. Позднее миссис Карла де Врис из Калифорнии объяснила свой поступок импульсивностью[628].

Всю вторую неделю Олимпиады видные гости из европейских стран и США посещали один экстравагантный прием за другим. В американской газете «Chicago Tribune» писали: «Орхидеи в Берлине распродали за два дня. Сейчас цветы срочно подвозят из других городов. Дамы, приглашенные на официальные приемы немецкого правительства в честь Олимпийских игр, раскупили все цветы в городе»[629]. Французский посол отметил, что Гитлер очень хотел, чтобы высокопоставленные зарубежные гости участвовали в подобных мероприятиях. С одной стороны, ему было важно удивить иностранцев роскошными приемами, с другой стороны – показать немцам, насколько иностранцы ослеплены от восторга. «Точно так же, как и их хозяин, – писал Франсуа-Понсе, – немцы страдают от комплекса неполноценности, смешанного с чувством гордости»[630].

6 августа Геринг организовал банкет в здании оперного театра. Одетые в розовые камзолы XVIII века слуги стояли на лестнице театра с факелами в руках, пламя которых горело под стеклянными куполами. В самом зале между столами грациозно ходили балерины. Прием на тысячу человек в британском посольстве был не таким «блестящим» и, по словам уроженца США и английского парламентария сэра Генри Чэннона, оказался «скучным, неэлегантным и слишком людным»[631].

Утром 11 августа было объявлено о назначении Риббентропа послом в Лондоне. В тот вечер он устроил вечеринку у себя дома в районе Далем. На мероприятии присутствовали английские бароны Ротермир, Бивербрук и Камроуз. Супруги Ванситтарт долго танцевали, ушли с приема поздно, и поэтому Риббентроп сделал предположение, что, возможно, сэр Роберт все же не нашел Берлин таким отвратительным[632]. «Мне безумно понравилось, – писал Чэннон. – Прекрасный вечер, фантастический набор именитых гостей, общая нестандартность ситуации, превосходное качество шампанского посла (точнее, фрау фон Риббентроп[633]), все это буквально ударило мне в голову».

Вечеринка у Риббентропа прошла блестяще, но уже через два дня состоялось мероприятие, которое ее затмило. Герингу, видимо, было мало одного приема, и он организовал еще один в новом здании Министерства авиации, самом большом административном здании Европы тех лет.

В дальнем конце сада, окутанном тьмой, неожиданно зажегся свет, и все увидели крестьян, танцевавших народный танец, а также деревушку в стиле XVIII века с гостиницей, зданием почты, булочной, каруселью и живыми осликами. Французский посол писал, что Геринг катался на карусели чуть ли не до потери сознания[634]. Дородные женщины раздавали брецели и пиво. «Ничего подобного не было со времен Людовика XIV», – сказал один из приглашенных Чэннону. «Нет, пожалуй, со времен Нерона», – ответил тот и добавил, что Риббентроп и Геббельс «сгорают от зависти»[635].

Вечеринка, которую давал Геббельс, прошла накануне последнего дня Олимпиады на острове на реке Хафель. Были приглашены все команды. Ирис Каммингс, восхищенная зелеными газонами, огромными белыми скатертями и вкусной едой, отметила, что многие спортсмены перебрали с «рейнским шампанским». Вечер закончился шквалом фейерверков. Когда, наконец, они прекратились, небо, по воспоминаниям Чэннона, «еще некоторое время оставалось светлым, прежде чем тьма осмелилась бросить вызов Геббельсу и снова украла небо»[636]. Масштабы проведенных нацистами светских мероприятий удивили даже Ванситтарта, который отметил «выдающийся вкус в организации развлечений», однако, видя огромные расходы, дипломат был рад тому, что Англия отказалась от организации следующей Олимпиады: «Пусть японцы устраивают, Бог им в помощь»[637].

* * *

После официальной церемонии закрытия Олимпиады 16 августа большая часть спортсменов отправилась домой. Домой поехал и вездесущий Фрэнк Бухман, руководитель Оксфордской группы, который «засветился» и на Олимпиаде. Через десять дней после возвращения в США он дал интервью газете «New York World Telegram», где он положительно высказывается о Гитлере. Конечно, не все в нацистах нравилось Бухману: «Антисемитизм? Ну это, естественно, плохо».

По возвращении на родину Ванситтарт пришел к несколько иным выводам. В целом он очень хорошо провел время: «Я покинул Берлин с чувством благодарности за теплое и щедрое гостеприимство». Однако было одно «но» – «оборотная сторона медали, тонкий, почти прозрачный профиль, с высоким лбом и испуганными глазами, имя которому «Израиль». Однажды вечером Ванситтарта в британском посольстве посетил еврей, которого впустили с заднего хода. Он шептал, «ни разу не повысив голоса», что, если о его посещении посольства узнают, то ему конец. Ванситтарт писал, что неоднократно во время общения с высокопоставленными нацистами он хотел поднять еврейский вопрос, но Фиппс предупредил его, что любое вмешательство принесет евреям больше вреда, чем пользы. Через три недели после окончания Олимпиады Ванситтарт отозвался о немцах так: «Сейчас эти люди создали ситуацию настолько опасную, что никто пока не смог ее достаточно точно описать. Они тренируются не в целях подготовки к Олимпийским играм и хотят побить мировые рекорды совершенно неспортивного толка, а быть может, и вообще побить весь мир». И все же дипломат добавил, что «из них можно что-то сделать»[638].

Тем не менее после окончания Олимпиады в мире все же оставались те, кто еще надеялся на лучшее. Вот как, например, писала лондонская газета «Evening Post»:

«Германии, без сомнения, удалось выполнить задуманное и произвести впечатление на гостей. Но еще более удивительно то, какое необыкновенное впечатление сами гости произвели на немцев, которым три года постоянно повторяли, что надо подозревать иностранцев во всех грехах. Немцы встречали гостей сначала вежливо, но холодно. А потом жители Берлина искренне полюбили туристов и относились к ним с неподдельной теплотой»[639].

В статье также описывалось то, как ряды молодых французов, американцев и немцев, взявшись за руки, с горящими глазами шли на стадион.

Не все спортсмены уехали из Берлина сразу после окончания Олимпиады. Баскетболист Фрэнк Любин провел в городе еще неделю и лишь после этого отправился в свою родную Литву. За эту неделю мнение спортсмена о Берлине сильно изменилось. Несмотря на то, что площадка для проведения соревнований по баскетболу была ужасной (Гитлера не интересовал этот вид спорта, и у немцев не было баскетбольной команды), в целом впечатления от Олимпиады у спортсмена остались отличные. Теперь пелена спала с его глаз. Когда после игр Любин с женой хотели пообедать в одном ресторане, сопровождавший их немец указал на выставленную в окне звезду Давида и быстро увел их. Когда затем супруги пошли в бассейн, то на входе они обнаружили большую табличку со словами «Евреям вход запрещен». Любин удивился и отметил, что буквально несколькими днями ранее этой таблички не было. На это спортсмену ответили: «Действительно не было. Но сейчас-то Олимпиада закончилась».

За три месяца до начала Олимпийских игр английская газета «Evening Post» писала, что в Берлине появился новый стишок, который высмеивал перспективы представителей еврейской нации в Германии после Олимпиады.

Хотя в целом на Олимпиаду приехало меньше иностранцев, чем немцы ожидали, приток зарубежных гостей в Берлин был беспрецедентным. Многие туристы до этого никогда не бывали в Германии. Бесспорно, у каждого из иностранцев сложилось свое собственное представление о стране, но большинство людей покинуло Германию, считая, что это процветающая, эффективная и дружественная держава, в которой люди, правда, слишком любят униформы. Афроамериканский ученый Дюбуа, также побывавший на Олимпиаде, некоторое время пытался разобраться со своими впечатлениями и потом написал: «Свидетельство не говорящего по-немецки иностранца, посетившего страну во время Олимпиады, более чем бесполезно во всех отношениях»[640]. Это мнение разделял Филип Кук, епископ Протестантской епископальной церкви в американском штате Делавэр. Вернувшись в США, он заявил прессе: «Германия – это самая приятная страна для американских туристов. Если вы следуете их обычаям и делаете то, что они вам говорят, они позаботятся о вас наилучшим образом»[641]. С этим утверждением согласились его жена и семеро детей.

14. Научная пустыня

Из всех иностранцев, оставшихся в Берлине после окончания Олимпиады, пожалуй, самым заметным был профессор Уильям Эдуард Беркхардт Дюбуа. Он преподавал историю, социологию и экономику в университете в Атланте. К моменту отъезда последних олимпийских гостей Дюбуа пробыл в Германии уже несколько недель. Профессору предоставили полугодовой творческий отпуск для написания научных работ. Точно так же, как и ряд других американских ученых (посол США Уильям Додд был одним из них), Дюбуа влюбился в Германию еще студентом, когда в 1890-х гг. обучался в Берлинском университете. Однако шестидесятивосьмилетний профессор значительно отличался от всех остальных германофилов уже хотя бы потому, что был чернокожим. Дюбуа стал первым чернокожим студентом, получившим докторскую степень в Гарвардском университете, после чего стал известным ученым, борцом за гражданские права и писателем. Спустя сорок с небольшим лет после окончания обучения профессор снова вернулся в Берлин, чтобы исследовать промышленность и сферу образования Германии: он хотел перенять опыт немцев и помочь негритянским индустриальным школам в южных штатах.

То, что престарелый чернокожий ученый едет в Германию в период расцвета Третьего рейха, чтобы улучшить образование «негров», может показаться весьма странным. По крайней мере, именно так думал Виктор Линдеман из Нью-Йорка. Прочитав о планах профессора в прессе, он написал Дюбуа письмо, в котором сообщил, что задумка ученого его «рассмешила». Линдеман перечислил преступления нацистов против людей не арийской расы и спросил: «Так что же из немецкого опыта будет способствовать развитию образования негритянского населения в любой части Америки?»[642] На этот вполне здравый вопрос Дюбуа ответил так: «Я не понимаю, что вас рассмешило, ведь человек при любых обстоятельствах должен искать истину. Мои исследования в Германии не обязывают меня делать какие-либо определенные выводы или не заставляют занимать какую-либо определенную позицию. 67 миллионов людей стоят того, чтобы их опыт изучали»[643].

Поездка Дюбуа в Германию наглядно иллюстрирует неоднозначное отношение иностранцев к Третьему рейху. В годы своей молодости Дюбуа открыл в Германии сокровищницу знаний, недоступных для большинства афроамериканцев вне зависимости от их интеллектуального уровня. Уже в зрелом возрасте, когда мир в Европе становился все более хрупким, профессор, несмотря на Гитлера, стремился вернуться в страну, которая подарила ему потрясающие культурные богатства.

У Дюбуа были серьезные личные мотивы отправиться в Третий рейх, но, помимо этого, профессор считал, что «будущее современной культуры решается в Германии»[644]. И Дюбуа должен был сам увидеть, как развивается эта драма. Фонд Оберлендера, стремившийся «к развитию трансатлантического взаимопонимания между Германией и США», предложил профессору грант в 1600 долларов для исследования промышленного образования. Основатель фонда Густав Оберлендер иммигрировал в США из Рейнской области, разбогател на производстве носков в Пенсильвании, а потом занялся благотворительностью. С приходом нацистов к власти Оберлендер, который имел благородные намерения, запятнал свою репутацию: Гитлер и высокопоставленные нацисты очень тепло встречали предпринимателя каждый раз, когда он приезжал в Германию. Хотя Оберлендер ясно дал понять Гитлеру, что не принимает антисемитизм, он восхищался многими достижениями Третьего рейха, особенно тем, как нацисты решали производственные конфликты.

Связь фонда с национал-социалистами не очень радовала Дюбуа. Профессору предложили стать членом Американского комитета по антинацистской литературе, но ему пришлось отказаться: «Фонд Оберлендера выдал мне грант на изучение Германии в течение шести месяцев. Сначала я хотел посвятить себя вопросу расовых предрассудков или исследованию колоний, однако это не соответствует целям фонда, поэтому я буду изучать образование и промышленность. Никто, впрочем, не ограничивает меня в том, что я буду говорить после своего возвращения. Было бы, пожалуй, неразумно публично вступать в какой-либо комитет до того, как я вернусь на родину, иначе мне, вероятно, запретили бы проводить исследование»[645].

Во время пребывания в Германии Дюбуа вел колонку в афроамериканском еженедельнике «Pittsburgh Courier». В своей первой колонке профессор отметил, что к 1 сентября олимпийские символы и украшения исчезли с улиц Берлина, а в кафе на Унтер-ден-Линден людей стало вдвое меньше. Он с оптимизмом писал, что многие в Германии помнят победы афроамериканских спортсменов, ставших «символом нового восприятия американцев в Европе, а также нового понимания расовых отношений в США»[646].

Спустя насколько недель профессор поведал читателям о том, как он одним осенним утром посетил Сименс-Сити – огромный индустриальный комплекс, расположенный в шести километрах к северу от Олимпийского стадиона. В Сименс-Сити работало 36 тысяч человек. Дюбуа приняли с большим уважением и показали ему школу Сименс. Здесь профессора поразило все: процесс отбора учащихся, классные комнаты, оборудование, внимание, с которым относились к успехам каждого из студентов для максимального использования их потенциала, а также передовая система четырехлетнего обучения. «Здесь потрясающая атмосфера, и это неудивительно, – писал профессор. – Студенты не платят за получение образования, им платят за то, чтобы они учились… их подбадривают и им помогают, как только могут, у студентов есть свой клуб, возможность заниматься спортом и играть, вечерние развлечения для членов семей и друзей и даже бесплатный ланч в середине дня»[647].

Несмотря на энтузиазм Дюбуа по поводу прогрессивной системы образования, отличных жилищных условий, обилия дешевой еды («хотя лично я испытывал недостаток в жирах»), полного общественного порядка и общего ощущения благоденствия, ученый не был наивным человеком. Когда после возвращения в Америку профессора спросили, считает ли он, что немцы счастливы, он ответил: «Счастливы – нет, но полны надежды»[648]. В колонках Дюбуа описывал своим читателям, как путешествовал в разные уголки страны, читал газеты, слушал лекции, смотрел пьесы, ходил в кино и общался с самыми разными людьми. Профессор наблюдал, как «нация работает и отдыхает». И все же Дюбуа было сложно прийти к каким-либо четко сформулированным выводам. «Сложно узнать 67 миллионов человек, тем более вынести им какое-либо обвинение, – писал он. – Я просто наблюдал».

В отношении антисемитизма у профессора сложилось однозначное мнение: «Кампания против евреев, – писал Дюбуа в своей колонке, – по мстительной жестокости и публичному надругательству не сравнится ни с чем, что мне приходилось видеть, а, поверьте, видел я многое»[649]. В современной истории не было ничего более трагичного, чем преследование евреев. «Это удар по всей цивилизации, – продолжал Дюбуа, – сравнить который можно разве что с ужасами испанской инквизиции и торговлей африканскими рабами»[650]. Такого же мнения придерживались многие возвращавшиеся из Германии туристы, но Дюбуа сделал еще одно наблюдение. Он говорил, что невозможно сравнивать положение американских «негров» с евреями в Германии: «Все, что происходит в Германии, происходит открыто и законно, даже если это жестоко и несправедливо. В США негров преследуют и подавляют, грубо нарушая существующее законодательство»[651]. Дюбуа не стал больше заострять внимание на лицемерии белых американцев, которые выражали справедливое недовольство тем, как немцы обходятся с евреями, но при этом игнорировали линчевание афроамериканцев.

Несмотря на то, что Дюбуа не поддерживал проводимую нацистами политику преследования евреев, пропаганду, цензуру и многие другие аспекты жизни Третьего рейха, это не означало, что он «не получил удовольствия от пяти месяцев, проведенных в Германии». Профессор отмечал, что к нему «повсеместно относились с уважением и вежливостью». Повторяя наблюдения афроамериканских олимпийцев, Дюбуа писал: «Я не смог бы провести столько же времени в любой точке США без того, чтобы не столкнуться с дискриминацией и оскорблениями. В Германии со мной не произошло ни одного подобного случая»[652]. Однако Дюбуа не испытывал никаких иллюзий. «Меня не обмануло отношение немцев ко мне и небольшому числу негров, которые посетили Германию, – писал он секретарю Американского еврейского комитета. – Чисто теоретически они относятся к неграм так же плохо, как и к евреям, и, если бы в Германии проживало достаточное количество негров, немцы точно так же выражали бы к ним свое отношение». При этом пребывание в Германии убедило профессора в том, что простые немцы в своей массе не испытывают негативного отношения к людям другого цвета кожи»[653].

Одной из причин, по которой Дюбуа хотел вернуться в Германию, была его любовь к опере, в особенности к произведениям Вагнера. Профессор посетил фестиваль в Байроте в 1936 г. и написал колонку под названием «Опера и негритянский вопрос». Дюбуа понимал, что его любовь к творчеству композитора, известного своими расистскими взглядами, может вызвать удивление, поэтому начал колонку так: «Я вижу, как какой-нибудь далеко не глупый негр задается вопросом, какое отношение Байройт и опера могут иметь к голодающим негритянским работникам фермы в Арканзасе или чернокожим выпускникам колледжа, которые ищут работу в Нью-Йорке». Дюбуа предположил такой ответ на этот вопрос: Вагнера и чернокожих объединяет борьба с жизненными трудностями. Безработному композитору, погрязшему в долгах, приходилось бороться за право получать образование. Он знал, как чувствует себя человек, которого изгоняют из своей собственной страны. «Музыкальные драмы Вагнера, – писал Дюбуа, – повествуют о жизни, которую прожил композитор, и эти драмы знакомы всем людям вне зависимости от цвета кожи»[654]. Это было смелое и очень искреннее утверждение, хотя вряд ли оно прозвучало убедительно для читателей Дюбуа.

Дюбуа находился в Германии во время празднования 550-летия со дня основания Гейдельбергского университета. Этот старейший в Германии университет получил хартию 1 октября 1386 г., но нацисты перенесли дату празднования на последние четыре дня июня: двумя годами ранее в эти дни прошла «Ночь длинных ножей». Сибил Кроу[655], которая в то время работала над диссертацией в Кембриджском университете, 27 июня приехала в Гейдельберг и остановилась у друзей. В поезде Сибил встретила группу англичан, которые направлялись в небольшой немецкий городок Мозель, чтобы провести в нем отпуск. «Это была группа из Манчестера. Тридцать человек, главным образом, владельцы магазинов, продавцы, машинистки и фабричные рабочие, простые и небогатые люди, – писала Сибил. – Некоторые из них были белыми, как бумага, уставшими, но все находились в прекрасном расположении духа в предвкушении отпуска». Девушку удивило то, что многие из ее попутчиков неоднократно бывали в Германии: «Один из них, драпировщик по профессии, сказал мне, что семь лет подряд проводит отпуск в Германии. Все хвалили немцев и говорили, какие они хорошие люди». Одна молодая продавщица из универмага в Манчестере обошла все Баварские Альпы, ночуя в молодежных хостелах. «Потом к нашему разговору присоединились остальные, – писала Сибил, – и все начали восхвалять красоту немецкой земли, немцев и немецкий характер»[656].

Около 8 часов вечера, после прогулки по Гейдельбергу, Сибил с подругой нашли на университетской площади место, с которого было удобно наблюдать торжества. Перед одним из новых университетских зданий, которое было построено на деньги, собранные выпускниками (в том числе бывшим послом США в Германии Джейкобом Шурманом), стояли флагштоки. На них развевались флаги более пятидесяти стран, в том числе Великобритании и Франции, хотя ни англичане, ни французы не прислали на празднование своих официальных представителей. Таким образом они выражали свой протест против увольнения 44 профессоров университета по причине их расы, религии или политических взглядов. Ограничив свободу научной работы, нацисты подорвали авторитет университета. Впрочем, это не остановило американцев: не менее двадцати американских колледжей и университетов направили своих представителей в Гейдельберг, включая Гарвардский и Колумбийский университеты. Хотя многие критиковали решение руководства Гарварда, президент университета Джеймс Конант настоял на своем, утверждая, что «связи, сложившиеся между университетами всего мира… не привязаны… к политической ситуации»[657].

Возможно, если бы Конант ознакомился со студенческой литературой, которую читал тем летом швейцарский писатель Дени де Ружмон, который все еще преподавал во Франкфуртском университете, он бы изменил свое мнение. «Никто во Франции, – писал де Ружмон, – даже и представить себе не может, сколько в этих статьях демагогии и насилия… сколько решимости искоренить любое инакомыслие и сравнять с землей всех тех, кто даже в глубине души придерживается другого мнения. Им недостаточно простого подчинения. Врагами становятся все, кто не кричит о своей радости служению партии». Чтобы не быть голословным, де Ружмон процитировал статью из студенческой газеты Франкфуртского университета:

«Я прилежно учился,

Я выступал на семинаре,

Я отдал несколько монет бедным и не пропустил вечернее собрание штурмовиков,

Я выступал на собрании и с радостью прочитал «Der Völkische Beobachter»[658],

Я оплатил членские взносы штурмовиков,

Потому что поддерживаю порядок»[659].

В университетской газете Гейдельбергского университета писали приблизительно то же самое. Вернувшиеся в альма-матер американцы с трудом узнавали свой университет. Исчезли старые униформы и яркие кушаки членов дуэльных клубов, исчезла компанейская атмосфера пивных наподобие «Зеппла», в которой пышные официантки обслуживали молодых аристократов, поднося им пенистое пиво в глиняных кружках и весело произнося «за ваше здоровье». Вместо этого студенты носили унылые униформы штурмовиков и проводили вечера, обсуждая такие темы, как «расовая судьба Германии», «нордическая наука» и «место женщины в национал-социалистическом государстве»[660]. Именно эти новые студенты вечером 27 июня выстроились вдоль улиц и отгородили их кожаными ремнями, которые обычно были перекинуты у них через плечо как часть студенческой униформы. Сибил с подругой заметили, что все студенты были очень молодыми и с удовольствием пропускали их через свое «оцепление», когда девушки хотели перейти на другую сторону улицы.

Пока подруги вместе со всеми остальными ждали появления почетных гостей, пожарные подожгли содержимое четырех огромных жаровен, стоявших на высоких столбах вокруг площади. Сибил, как завороженная, смотрела на поднимавшиеся в небо клубы дыма, ощущая «странную варварскую красоту» мероприятия, которое напоминало древние жертвоприношения. «Толпа затаила дыхание и молчала, словно во время религиозной церемонии». Действие развивалось по стандартному нацистскому сценарию, но в этот раз все пошло не по плану. Из-за плохого топлива дым становился все чернее и гуще, полностью закрывая вечернее солнце. «Наступила зловещая тьма, похожая на мрак, который возникает перед затмением. Потом с неба начали падать хлопья сажи, окрасив в черный цвет лица, головы и одежду людей», – писала Сибил. Возможно, англичанка увидела в этом прекрасную метафору Третьего рейха. Однако недовольство толпы не успело перерасти в гнев, потому что внимание людей переключилось на иностранных делегатов (приблизительно 400 человек), бывших студентов Гейдельбергского университета, которые взошли на ступеньки перед залом Шурмана. До недавнего времени главный вход в университет украшала статуя Афины Паллады, а также надпись «Вечному духу». Теперь вместо статуи богини мудрости появилась другая – бронзовая статуя орла с распростертыми крыльями, а слово «вечному» было изменено на «немецкому». Понятно, почему Джейкоб Шурман, которого немцы хотели видеть в рядах почетных гостей, отказался от приглашения и не приехал. Когда Сибил с подругой уходили с площади, они заглянули во внутренний двор и увидели брошенную Афину, которая «грустно сидела в одиночестве, положив руки на ослабевшие колени»[661].

В последующие три дня проходило много митингов, процессий, банкетов, и, конечно же, нацисты устраивали салют. Сибил с друзьями пригласили посмотреть салют из дома с видом на реку и живописный Гейдельбергский замок. Этот дом принадлежал одному из уволенных профессоров-евреев. К счастью, у него были сбережения: на крошечную университетскую пенсию было невозможно прожить, а семья профессора никак не могла получить разрешение на выезд из страны. Сибил не заметила никаких проявлений антисемитизма, кроме разве того, что профессору было запрещено нанимать арийскую прислугу моложе 45 лет. Девушка увидела, что никто не проявлял к профессору и членам его семьи негативного отношения. Немцы спокойно с ними общались, «совершенно не боясь никаких последствий»[662]. Никогда раньше Сибил не видела такого красивого салюта. После него раздались ужасно громкие звуки «канонады». Подруга объяснила Сибил, что таким образом «люди привыкают к звукам настоящей канонады, которую им, возможно, придется услышать».

Несмотря на утомительную жару, делегат от Колумбийского университета профессор немецкой филологии Артур Реми прекрасно провел время на юбилее Гейдельбергского университета. Вместе с другими иностранными гостями Реми присутствовал на приеме, который Геббельс давал в замке. Официанты были одеты в костюмы в стиле XVI века. Реми по-нравилось выступление Берлинской балетной труппы. «Исключительно приятное мероприятие, – писал профессор, – которое ни в коем случае нельзя назвать пропагандистским»[663]. Но на следующий день профессор был до глубины души поражен выступлением министра образования Третьего рейха – самым важным моментом торжественных мероприятий.

Г-н Руст сказал, что программы всех высших учебных заведений на территории Германии должны полностью соответствовать социальным, политическим и расовым принципам Третьего рейха. «Нам прямо и без обиняков заявили, – писал Реми, – что те, кто не соответствует этим требованиям, не могут работать в немецких университетах, поэтому увольнение ряда профессоров – это обязательная и обоснованная мера»[664]. Реми обратил внимание, что продолжавшаяся более часа речь министра образования вызвала много критических замечаний со стороны иностранных делегатов. Профессор считал эту критику «полностью обоснованной». Из слов Реми складывается впечатление, что речь министра стала для иностранцев неожиданностью.

Но как они могли не знать о чистках, происходивших в немецких университетах? И как они могли не знать, что многие ведущие немецкие ученые, в первую очередь Мартин Хайдеггер (которого многие считают лучшим философом двадцатого века), открыто поддерживали нацистов? Хайдеггер преподавал во Фрайбургском университете, где в 1933–1934 гг. занимал должность ректора. Он любил читать лекции в нацистской униформе и принимал личное участие в увольнении евреев из университета. Несмотря на эти достаточно широко известные факты, Реми писал: «Ни Колумбийский, ни какой-либо другой американский университет, принявший приглашение немецкой стороны, не должен извиняться за свое решение»[665].

Речь министра образования слышали не только делегаты в зале. Она звучала из установленных в Гейдельберге громкоговорителей и мешала Сибил наслаждаться тишиной и спокойствием июньского утра. «Во время прогулки по городу мы, – писала девушка, – увидели установленные в садах и на площадях громкоговорители, около которых собирались люди, чтобы послушать, что говорят». Когда позже днем Сибил читала в газете отчет о заседании, она не обнаружила ни одного упоминания о выступлениях иностранцев. Оказалось, что выступления всех зарубежных делегатов ограничили пятью минутами. По справедливому замечанию газеты «New York Times», нацисты полностью контролировали все мероприятия в честь годовщины основания университета. С этой целью в городе было создано специальное отделение Министерства пропаганды[666].

Торжества подтвердили все худшие опасения Сибил. Нацисты оказались еще более неприятными людьми, чем можно было бы предположить из публикаций британских газет. Сибил решила, что у Германии не может быть никакой надежды, пока нацистов полностью не уничтожат. А вот что писал Реми: «Мне кажется, что в целом празднества прошли на высоте и произвели впечатление, кроме того, все мероприятия в основном носили научный характер… я не воспринял присутствие коричневых и черных униформ как что-то мрачное». Реми уехал из Гейдельберга в полном убеждении, что он присутствовал на «серьезном научном съезде»[667].

Через несколько дней после окончания торжеств по поводу годовщины основания Гейдельбергского университета группа девушек из женского колледжа Джорджа Ватсона (город Эдинбург) сделала общую фотографию и отбыла с ознакомительной поездкой в Германию. «Я помню наше возбуждение, – рассказывала Ида Андерсон, когда ей было уже за семьдесят. – В наших темно-бордовых пиджаках и панамах мы собрались на железнодорожном вокзале Уэверли». Девушки прибыли в Кельн уже после наступления темноты и двинулись в молодежный хостел. «Вот, – закричала мисс Томпсон, – кафедральный собой Кельна». Тут, по воспоминаниям Иды, «небо и собор осветила молния, послышался раскат грома и начался сильный ливень». Поля панам девушек быстро промокли, и струйки воды потекли за воротник. Когда через несколько дней англичанки посетили Гейдельберг, их гидами выступили «безукоризненные» штурмовики. На Сибил Кроу, точно так же, как и на Иду Андерсон, произвели впечатление их хорошие манеры: «Они были вежливыми и очаровательными». В Шварцвальде девушки однажды увидели, что «часть леса неожиданно стала передвигаться» в их сторону, но потом оказалось, что это была «группа замаскированных танков и солдат». После «столкновения» с силами вермахта девушки со смехом решили, что поняли, как чувствовала себя Макбет[668].

Когда Цзи Сяньлинь[669], будучи аспирантом, приехал в Германию в 1935 г., он исполнил свою давнюю мечту. Сяньлиню казалось, что Германия – это воплощение идеала, увиденного сквозь «золотую дымку». К тому времени, когда спустя несколько месяцев китаец поселился в Геттингене, он уже расстался с некоторыми иллюзиями, но все же решил провести в Германии два года, чтобы защитить диссертацию по санскриту. Так получилось, что Цзи Сяньлинь задержался в стране на десять лет. Все эти годы китаец прожил в одном и том же доме и очень привык к его хозяйке, типичной «хаусфрау», женщине консервативных взглядов, получившей только среднее образование, но умевшей прекрасно готовить. Цзи Сяньлинь не понимал некоторых обычаев западных людей. Например, он не мог взять в толк, почему его хозяйка поругалась со своей лучшей подругой только из-за того, что та купила такую же шляпу? «Западные женщины (и мужчины), – писал будущий ученый, – питают необъяснимую антипатию к людям, которые носят такую же шляпу или одежду, как и они сами. Такое поведение китайцу понять сложно»[670].

Человеку, привыкшему к грязным улицам в городах Китая, казалось удивительным, что старушки с мылом драят тротуар в Геттингене. Сяньлиню нравились высокие средневековые дома, и он любил сидеть в дубовых рощах в центре города. Каждое воскресенье вместе с другими китайскими студентами, учившимися в городе по обмену, Сяньлинь уезжал на природу и устраивал пикники. Иногда они поднимались на вершину холма к «пагоде» Бисмарка. Иногда ужинали в ресторане, где Сяньлинь заказывал медвежатину, «которая по вкусу была очень похожа на китайскую еду»[671]. Он никогда не обсуждал политику на людях, хотя однажды отметил, что некоторые немцы относятся к Гитлеру, как к идолу.

Цзи Сяньлинь и его друзья привыкли к тому, что по радио передавали «рев быка» (речи Гитлера). Особенно часто эти речи транслировали во время съездов в Нюрнберге. После оккупации Рейнской области нацисты провели съезд партии 8–14 сентября 1936 г., который также называли «слетом чести». Казалось бы, подобное мероприятие не должно было привлечь внимание ученых. Дюбуа слушал выступления на съезде по радио, и бряцающая оружием риторика показалась ему «устрашающей» и ведущей к войне. А вот профессор Американского университета в Вашингтоне Чарльз Тэнсилл оказался одним из 14 американцев, «удостоившихся» в тот год официального приглашения на съезд национал-социалистов. Тэнсилл придерживался «правых» и пронацистских взглядов и, кроме того, был набожным католиком. Профессор с нетерпением ждал возможности познакомиться с Гитлером и «другими выдающимися деятелями партии»[672]. Тэнсилл не только преподавал в университете, но и работал историком в Сенате США, где имел дело с ключевыми дипломатическими документами. Несмотря на крайне правые и ревизионистские взгляды профессора, многие ученые с уважением относились к его научным трудам, которые пользовались определенной популярностью и среди широкой аудитории.

20 октября 1936 г. по просьбе немецких властей Тэнсилл выступил по радио с обращением к американцам[673]. Описав достижения Германии, профессор заговорил о фюрере: «Он никогда не позволяет себе экстравагантных жестов, не повышает голоса, – вещал Тэнсилл слушателям. – Он производит впечатление прямолинейного человека». Нацисты, должно быть, пребывали в восторге от такого красноречивого апологета, который, в отличие от многих других иностранных гостей, прекрасно понимал два важных момента: то, что увеличение немецкой армии происходит исключительно в оборонительных целях, и то, что рейх играет главную роль в борьбе с коммунизмом. «Даже все наиболее враждебно настроенные к нему критики, – говорил Тэнсилл радиослушателям о Гитлере, – должны признать, что без непосредственного участия фюрера Германия уже давно стала бы «красной»[674].

Дюбуа видел все несколько иначе. Он считал, что именно благодаря Гитлеру Германия в некотором смысле уже стала «красной». По мнению ученого, нацисты копировали политику Советской России до такой степени, что между двумя системами исчезли практически все различия. В виде доказательства профессор приводил следующие факты: «Контроль государства над собственностью и промышленностью; контроль денежной и финансовой систем; движение в сторону превращения государства в крупного землевладельца, контроль со стороны правительства, управление занятостью населения и уровнем зарплат, строительство инфраструктуры и жилья, молодежное движение и однопартийная система на выборах»[675].

С этими взглядами соглашалась двадцатичетырехлетняя Барбара Ранкл, которая, правда, не была ученым. Она изучала в Мюнхене вокал и игру на фортепиано. Барбара выросла в Кембридже, в штате Массачусетс, где ее дед был президентом Массачусетского технологического института. Девушка писала: «Я очень интересуюсь политикой с тех пор, как поняла, что коммунизм хорош только на страницах книг. Постепенно я стала врагом национал-социализма по тем же причинам, что и врагом коммунизма. Они удивительно похожи, поэтому невероятно глупо, что следующая война будет между Россией и Германией, каждая из которых станет защищать свою «религию»[676].

Барбара Ранкл признавалась, что вначале относилась к нацистам иначе: «Это неизбежно, потому что своими глазами видишь, что люди чувствуют новые возможности». Потом она осознала свою ошибку. Судя по письмам девушки, она очень хорошо поняла простых немцев в период, когда нацизм был на подъеме. Именно тогда жители Германии, возможно, впервые в своей жизни почувствовали, что смотрят в будущее с большим оптимизмом. В этом контексте хотелось бы дословно привести описание молодого солдата Карла Майера, с которым Барбара несколько раз ходила на свидание:

«Внешне Карл выглядел человеком, которому можно на сто процентов доверять. Униформа сидела на нем как влитая. Чистая, красивая голова, коротко подстриженные каштановые волосы, искреннее лицо, белые зубы и потрясающая и подкупающая широкая улыбка. Он сдвигал пилотку на один из своих зеленых глаз. Его характер соответствовал внешнему виду. Он был то, что здесь называется, «ein einfacher Mensch» [простым человеком]: его родители жили в деревне, он говорил по-немецки так, что вначале я его не понимала, но его достоинства во многом были связаны с его происхождением. Он был гордым, очень чувствительным, очень смешным, очень страстным, мог петь и прекрасно играть на гитаре, хорошо катался на лыжах и метко стрелял. Лично для меня он был потрясающим знакомым в смысле своего стиля жизни и идеалов. Он был типичным солдатом в лучшем смысле этого слова: быстрым, чистым, смелым, гордым, бесконечно верил в то, что Германия снова должна стать «большой и сильной». Карл не хотел войны, но говорил, что если она начнется, то станет биться до смерти. Что касается евреев и коммунистов, сначала он вообще не хотел о них слышать, но потом признал, что среди евреев есть приличные люди, а в коммунизме – несколько хороших идей. Он обожает военную службу и наверняка далеко пойдет. Он моего возраста и уже унтер-офицер»[677].

Этот любопытный и трогательный портрет человека свидетельствует о том, что в 1936 году не каждый молодой немец надевал униформу, чтобы избивать евреев.

* * *

Если бы Барбара захотела увидеться в Мюнхене с другими американками, то могла бы легко это сделать. Американцы отправляли студентов на обучение в Германию (особенно в Мюнхен) в рамках программы «Один год за границей» на протяжении всего нацистского периода. Эта программа пользовалась особой популярностью среди студенток самых престижных женских колледжей США, которые часто называют «семью сестрами»[678]. Как ни странно, поток американок, которые отправлялись учиться в Мюнхен, не уменьшался, в то время как немкам настоятельно не рекомендовалось получать высшее образование. Считалось, что женщина в рейхе должна изучать акушерство, которое преподавали в тысячах школ матери и ребенка по всей стране. Главная задача немецкой женщины сводилась к производству детей для отечества, к помощи и поддержке мужа. Но учившуюся в Мюнхене Лизу Гэтвик совершенно не волновало положение женщины в Германии. Девушке очень нравилось жить в этой стране. Вот как она в письме своей подруге Брин Маур описывала церемонию 9 ноября в честь шестнадцати нацистов, убитых во время путча 1923 г.:

«Толпы людей со всей Германии выстроились вдоль тротуаров. К полуночи люди так плотно стояли друг к другу, что перейти на другую сторону улицы стало невозможно. Мы простояли на углу около четырех часов: даже если бы мы захотели уйти, то не смогли бы сделать этого из-за толпы. На протяжении трех часов посреди ночи мимо нас шли колонны эсэсэвцев, штурмовиков, Гитлер-югенда, ветеранов и т. д. Никакой музыки, никаких барабанов, ни звука, все очень трагично, так как эти шестнадцать человек считаются в Германии героями, и некоторые люди приехали издалека, чтобы почтить их память. Даже когда проходил Гитлер, никто не кричал «Хайль Гитлер»! Пара людей не сдержалась, но на них зашикали, и они быстро замолчали»[679].

Лиза Гэтвик с гордостью писала, что видела Гитлера «вблизи четыре или пять раз». Письма девушки полны волнения, но она ни разу не упоминает еврейский вопрос или другие преступления нацистов. Лиза описывает, как в опере все «хлопают и хлопают до тех пор, пока руки не отвалятся», рассказывает о еженедельных танцах в пивной «Хофбройхаус», где «все очень веселятся под влиянием замечательного пива», а также о семье, с которой она ежедневно трапезничала: «Почти каждый день г-н Клуссманн зачитывает нам статистику, касающуюся отношений между Америкой и Германий. Все подсчитано и аккуратно записано в его маленьком блокноте: население, предки, температура, в общем alles![всё]».

Лизе нравилась еда, хотя она отмечала, что за один прием пищи было не больше двух перемен блюд, а чаще всего одна: «Сегодня ели что-то типа блинов с изюмом внутри и джемом вместо сиропа, чай и бутерброды с маслом. Вчера – густой овощной суп, а потом холодный рис с абрикосами». После ужина все члены семьи садились около радиоприемника (Лиза называла его «роскошью»), болтали, читали и шили. Радио стало важнейшим средством пропаганды, и поэтому приемники не были редкостью или предметом роскоши, как, возможно, считала Лиза. В 1934 году Франкфуртский суд постановил, что судебным приставам больше не разрешается в счет погашения долгов забирать у людей радиоприемники, которые стали в новой Германии частью жизни. «Радио имеет первостепенное значение для просвещения граждан и для борьбы за единство немецкого народа», – писали в британской газете «Manchester Guardian» со ссылкой на анонимный источник из Германии[680]. В 21:30 Клуссманны радио выключали и ложились спать. По словам Лизы, горячие ванны принимали не часто, но дом имел центральное отопление. В целом, подводила итог девушка, «жизнь была очень хорошей»[681].

Такое далекое от критики восприятие нацистской Германии может объясняться наивностью молодости. Для большинства молодых американцев путешествие за границу было совершенно недосягаемым, поэтому стоит ли судить девушку за то, что она не хотела, чтобы политика испортила ей интересное приключение? Но не может быть никакого оправдания преподавателям, которые отправили ее (и еще 27 студентов) в Мюнхен в такое время. Те, кто принимал решение о поездке студентов, должны были знать, что происходит в Германии. Если ответственные за студенческий обмен люди не знали ситуации в стране, значит, они просто не выполняли свою работу. Удивительно, что на фоне угнетения интеллектуалов Грейс Бейкон, профессор немецкого языка в колледже Маунт-Холиок и директор программы «Учеба в Мюнхене», в 1938 г. утверждала, что «обучение расширило горизонты студентов, сделало их толерантными и помогло понять им другую культуру через прямые контакты с ней»[682].

Бесспорно, встречались люди наподобие Тэнсилла, которые симпатизировали нацистам и хотели оказывать помощь режиму. Многие другие ученые приняли решение побывать в Третьем рейхе, поскольку культурное наследие страны было слишком богатым и перевешивало неприятные моменты, связанные с политикой. Эти ученые концентрировались на культурных ценностях прошлого и в той или иной мере закрывали глаза на реалии настоящего. Получалось, что они сознательно игнорировали политику диктаторского режима, который к 1936 г., несмотря на Олимпиаду, успел показать свое истинное лицо.

15. Сомнительные инициативы

К концу 1936 г. жители Британии (если только они не были затворниками, антисемитами или убежденными национал-социалистами) не могли отрицать жестокости нацизма. Еврейские беженцы, бесконечные статьи в прессе, свидетельства выживших в концлагерях, а также тех, кто подвергся преследованиям режима за свои религиозные взгляды, – доказательств истинного положения вещей при гитлеровской диктатуре было более чем достаточно. Несмотря на это «оптимисты», среди которых было немало известных и уважаемых людей, продолжали верить в фюрера и утверждали, что все будет хорошо, если удовлетворить его наиболее обоснованные требования.

В конце 1930-х гг. в Германии побывал ряд известных людей, которые считали, что рациональный диалог и личный контакт смогут помочь поддержать мир. Кроме них в Третий рейх после Олимпийских игр приезжали антисемиты, сторонники фашизма, знаменитости, шпионы, представители королевских домов и, конечно же, Митфорды. Игнорируя все то, что писали в газетах, в Германии проводили свой отпуск сотни американских и английских туристов. Путешественники отмечали невероятное пристрастие немцев к униформам и маршам, но в целом туристы возвращались домой убежденные в том, что в Германии живут доброжелательные и отзывчивые люди, которые рады иностранцам и оказывают им теплый прием. В Германии было все, что нужно для отличного отдыха: прекрасная сельская местность, живописные средневековые города, дешевое пиво. Иностранцы не видели смысла портить свой отпуск мыслями о положении евреев.

Фестиваль 1936 г. в Байройте принес Винифред Вагнер массу уже знакомых хлопот, и кроме этого одну новую заботу в виде сэра Томаса Бичема. Риббентроп что-то напутал и сообщил Гитлеру, что британский дирижер был близким другом короля Эдуарда VIII. Поскольку король симпатизировал нацистам, они решили, что и дирижер должен к ним хорошо относиться. Именно по причине этой дезинформации немцы пригласили на гастроли за свой счет Лондонский филармонический оркестр и его дирижера Томаса Бичема.

Бичема ожидали увидеть в день открытия фестиваля, и фрау Вагнер организовала небольшой фуршет, чтобы Гитлер мог познакомиться с музыкантом в неформальной обстановке. За несколько часов до назначенного времени пришла телеграмма от дирижера со словами: «Извините, не могу приехать. Успехов, Бичем». Винифред была очень недовольна, потому что фюрер говорил ей, что хотел бы сидеть вместе с музыкантом в вагнеровской ложе[683]. Бичем подождал, пока Гитлер уедет из Байройта, и приехал на вторую половину фестиваля. Безукоризненно одетый, вежливый, очаровательный и обходительный Бичем старался покидать театр сразу после окончания представления, чтобы не общаться с «буржуазными и довольно примитивными сестрами Геринга», которые к тому же считались большими сплетницами»[684].

Бичем ненавидел гитлеровский режим, однако, как и многие другие, чувствовал слишком сильное притяжение немецкой культуры, чтобы позволить нацистам сорвать свои планы. Турне Лондонского филармонического оркестра по Германии вызвало в Англии много споров, однако соблазн показать свой новый оркестр (особенно когда все расходы оплачены) в стране, в которой любили классическую музыку, был слишком велик. Правда, Бичему пришлось пойти на уступки – под давлением нацистов он отказался от исполнения третьей (Шотландской) симфонии Мендельсона, поскольку ее автор был евреем. Сэр Томас прекрасно понимал, что немцы платили, а значит, и заказывали музыку.

На первом концерте Лондонского филармонического оркестра в Берлине 13 ноября 1936 г. присутствовал Гитлер со многими министрами своего кабинета. После исполнения первого номера (Славянской рапсодии № 3 Дворжака) Гитлер громко аплодировал. Концерт передавали по радио. Бичем, вероятнее всего, об этом знал и произнес достаточно близко к микрофону фразу: «Старому козлу, кажется, нравится»[685]. Мы не знаем, какое впечатление сложилось от концерта у Гитлера, а вот Геббельсу выступление оркестра не понравилось. «Разница между Фуртвенглером[686] и Бичемом, – писал он в дневнике, – такая же, как между [известным тенором] Джильи и Канненбергом [Артур Канненберг, домоправитель Гитлера и аккордеонист]»[687]. «Неприятно, потому что пришлось хлопать из вежливости»[688], – добавлял Геббельс. На следующий день в газетах появился снимок, представлявший собой фотомонтаж. На нем было изображено, как Бичем беседует во время антракта с нацистами в ложе Гитлера. На самом деле в антракте дирижер находился за кулисами и никуда не выходил.

Как и можно было предположить, гастроли Лондонского филармонического оркестра сопровождались шквалом нацистской пропаганды. Но среди бесконечных свастик, приемов и речей время от времени можно было увидеть другую Германию, которая все еще существовала где-то глубоко в подполье. В Лейпциге Бичему передали анонимное послание, в котором сообщалось, что всего за несколько дней до его приезда в городе перед концертным залом Гевандхаус стояла бронзовая статуя Мендельсона, которая сейчас неожиданно исчезла. «Никто не знает, где она находится, – писал анонимный автор, – скорее всего, ее переплавили на пушки». Неизвестный продолжал: «Его музыка бессмертна, и ее будут исполнять во всех цивилизованных странах за исключением Германии, в которой творчество этого композитора запрещено. Вся культурная Германия разделяет мои чувства… и в своих молитвах просит о помощи и свободе»[689].

Если турне Лондонского филармонического оркестра дало таким людям хотя бы проблеск надежды, то сэр Томас мог бы обоснованно утверждать, что поездка себя оправдала. Но, с другой стороны, может быть, эти гастроли дали нацистам очередной повод для пропаганды, которая только способствовала продвижению их идеологии? Именно такая дилемма – поехать или не поехать – стояла в те годы перед всеми думающими людьми, которые любили Германию, но ненавидели Третий рейх. Мы не знаем, какие выводы сделал для себя дирижер после окончания гастролей, когда уехал в Париж. Наверняка Шотландская симфония Мендельсона еще долго напоминала ему о собственном фаустовском пакте.

Если Бичем приехал в Германию, пойдя на компромисс с собственными убеждениями, то в случае с Дэвидом Ллойд Джорджем трудно обнаружить какие-либо реальные мотивы поездки, кроме высокомерия. Знаменитый семидесятитрехлетний политик отправился в Германию в сентябре 1936 г. Ллойд Джордж был убежден, что все проблемы в Европе объясняются отсутствием сильного лидера, такого лидера, которым, по его мнению, был он сам, когда находился на посту премьер-министра Великобритании во время Первой мировой войны. Следовательно, до тех пор, пока нация снова не обратится к своему прежнему лидеру, диктатуры, подобные гитлеровской (по крайней мере в таких жизненно важных вопросах, как занятость населения и инфраструктура), будут по-прежнему опережать любую слабо управляемую демократию, такую как Великобритания. Английская газета «Western Mail» не без ехидства писала, что нация должна молить своего старого лидера со словами: «О светозарный мальчик мой! Ты победил в бою!»[690]

Ллойд Джордж прибыл в мюнхенский отель «Четыре времени года» рано утром 3 сентября. Вместе с ним в Германию приехали его дочь Меган и сын Гвилим (оба члены парламента), доктор Томас Джонс (некогда заместитель секретаря кабинета Ллойд Джорджа, теперь он занимал аналогичную должность в кабинете Стэнли Болдуина), личный секретарь бывшего премьер-министра Артур Сильвестер, личный врач лорд Доусон, а также активный сторонник политики умиротворения Германии редактор газеты «The Times» Джеффри Доусон.

Также с Ллойд Джорджем приехал небезызвестный ученый Филип Конвелл-Эванс, который тремя годами ранее спокойно наблюдал, как нацисты сжигали книги около Кенигсбергского университета. Решив действовать осторожно и без лишнего шума, Филип Конвелл-Эванс свел ряд влиятельных британцев с нацистским руководством. Ученый был одним из инициаторов первого серьезного приема, устроенного Гитлером в честь иностранца. Этот прием состоялся в декабре 1934 г., почетным гостем фюрера тогда стал лорд Ротермир[691]. Теперь Конвелл-Эванс вместе со своим приятелем Риббентропом организовали приезд в Германию Ллойд Джорджа. «Он настолько слеп к недостаткам немцев, – писал доктор Джоунс в дневнике о Ллойд Джордже, – что сразу начинаешь видеть все достоинства французов»[692].

Ужин с Риббентропами не задался. Ллойд Джордж с раздражением выслушал тираду нового немецкого посла в Британии о том, что англичане не в состоянии понять серьезность коммунистической угрозы. Впрочем, на следующий день все прошло прекрасно. Ровно в 15:45 ко входу в гранд-отель Берхтесгаден, где проходила вечеринка, подъехал автомобиль фюрера, чтобы отвезти Ллойд Джорджа в горную резиденцию Гитлера. Бывший премьер-министр взял с собой на эту встречу только Конвелл-Эванса. Когда они прибыли в Бергхоф, фюрер спустился по огромным каменным ступеням, чтобы поприветствовать важного уэльского государственного деятеля. Гитлер провел Ллойд Джорджа в личную гостиную и усадил на неудобную софу без спинки перед портретом молодого Фридриха Великого. После того, как Ллойд Джордж прокомментировал портрет, по словам Конвелл-Эванса, рейхсканцлер рассмеялся и посмотрел на британца «глазами, полными доброжелательности и обожания». Ученый писал, что фюрер на протяжении всего визита «не отрывал от Ллойд Джорджа глаз»[693]. Политики обсуждали уже знакомые читателю вопросы: коммунистическую угрозу, стремление Германии к миру и желание расширить жизненное пространство, возвращение колоний, война в Испании и т. д. После беседы они перешли в большую гостиную, «наподобие огромного зала в старинном замке». На рояле производства компании «Бехштейн» стоял бюст Вагнера, а на стенах висели гобелены. Практически всю северную стену занимало огромное окно «размером с театральный занавес», как писал Конвелл-Эванс. В солнечные и теплые дни стекло опускали, и гости Гитлера могли наслаждаться небом и видом на горы. На севере виднелся Зальцбург, расположенный в Австрии, на родине Гитлера. «Красота была такая, что дух захватывало», – делился впечатлениями Конвелл-Эванс[694].

За кофе обсуждали любимую тему Гитлера – строительство автобанов. Фюрер обрадовался, когда узнал, что его гости добирались до Бергхофа по новой дороге. Он отметил, что строительство автобанов помогло избавиться от безработицы. Сохранились кинокадры, на которых видно, как «Мерседес» с британцами едет по совершенно пустой дороге в сторону гор. Единственные другие транспортные средства, которые встречаются ему на пути, это еще одна машина и велосипед. Когда автомобиль остановился из-за того, что в нем закипел радиатор, груженная сеном повозка медленно переезжала через мост, который был частью автобана[695].

На следующий день Ллойд Джордж вернулся в резиденцию Гитлера вместе со всеми остальными британцами. Сильвестер снимал прием на кинокамеру. Вот как описал этот визит Конвелл-Эванс: «Некоторое время вели разговор на общие темы, а потом все мы стали слушать, что говорят между собой Ллойд Джордж и Гитлер. Сложно описать атмосферу, которая неожиданно стала почти торжественной. Все присутствовавшие понимали, что находят общий язык два человека: великий руководитель Британской империи и великий лидер, возродивший Германию. Казалось, что мы наблюдали символический акт примирения двух народов. Все внимательно слушали, это было очень трогательно»[696].

Гитлер тихо сказал бывшему премьер-министру: «Войну выиграли союзники, но не благодаря усилиям солдат, а благодаря усилиям таких великих государственных деятелей, как вы, мистер Ллойд Джордж». «Дрогнувшим голосом»[697] старый политик ответил, что глубоко тронут такой оценкой его деятельности и очень рад слышать это от руководителя Германии[698].

Все расчувствовались. На следующий день гости пили чай с Рудольфом Гессом на окраине Мюнхена. Встреча прошла не самым лучшим образом. Ллойд Джордж забросал Гесса вопросами. Когда британец спросил его, в чем разница между национал-социализмом и итальянским фашизмом, заместитель фюрера по партии ответил, что понятия не имеет, после чего «все громко рассмеялись»[699].

Нацистам не терпелось показать свои достижения, поэтому в оставшиеся десять дней на веселье времени не оставалось. Британцы посетили различные предприятия, завод «Даймлер-Бенц», хлопчатобумажную фабрику, молокозавод в Вюртембергской области, современные дома для сельскохозяйственных рабочих, сельскую школу и штаб-квартиру Немецкого рабочего фронта. Экскурсии сопровождались длинными объяснениями и были подкреплены статистическими данными. Много времени уходило на переезды между разными объектами. В одном из трудовых лагерей, когда людей построили для осмотра, «лорд Доусон попросил всех глубоко вдохнуть, чтобы проверить расширение грудной клетки». Доусон был именитым врачом, за восемь месяцев до поездки он ускорил смерть Георга V, чтобы сообщение о кончине короля попало в утренний выпуск газеты «The Times». Доктор рекомендовал ввести в лагерях лечебную гимнастику, чтобы бороться с физическими дефектами, которые он заметил у некоторых юношей[700]. Неизвестно, как нацисты отреагировали на это рационализаторское предложение.

Вернувшись в Англию, Ллойд Джордж восхвалял Гитлера, как только мог. Более того, Ллойд Джордж ошибочно полагал, что Гитлер был человеком мира. По его мнению, представление о том, что «Германия угрожает Европе своей непобедимой армией, которая может перейти границы государства, не соответствует новому видению немцев… которые сделали выводы из прошлой войны»[701].

В личном письме Риббентропу Ллойд Джордж признался, что поездка в Германию была самой запоминающейся из всех его поездок в Европу. Британец всегда чувствовал «особое отношение к фюреру», и это чувство стало еще глубже и сильнее. «Он – лучший лидер в Германии со времен Бисмарка, – писал Ллойд Джордж. – И я бы даже сказал, со времен Фридриха Великого»[702].

Хотя эти комментарии Ллойд Джорджа подверглись критике, бывший премьер-министр был далеко не единственным, кто высказывал подобные мысли. Многие британцы, разделявшие взгляды политика, были членами Англо-германского содружества, основанного в конце 1935 г. Главными организаторами этого общества выступили Конвелл-Эванс, Эрнест Теннант (бизнесмен, который в 1919 г. служил вместе с подполковником Стюартом Роди) и Риббентроп. В содружество входили политики, бизнесмены и аристократы. Некоторые из них фанатично поддерживали нацистов, а другие вступили в общество для того, чтобы наладить более тесные связи с Германией.

С ноября 1936 по июль 1939 г. содружество издавало ежемесячный журнал под названием «Anglo-German Review», на страницах которого публиковали самые разные материалы: от статей экспертов до заметок туристов, отдыхавших в Германии. Миссис Урсула Скотт-Моррис, отправляясь в Германию, «думала, что ее встретит барабанный бой, блеск медалей и звук марширующих колонн». Но вместо этого она увидела много цветов – «на каждом углу цвели фиалки, розы и анютины глазки»[703]. Парламентарий Фрэнк Кларк побывал в Германии в составе большой английской делегации, посетившей страну в сентябре 1937 г. с целью изучения немецких автобанов. Кларк был до глубины души тронут приемом «милых детей в Байройте». Одетые «в красивые платья и аккуратные костюмы» дети стояли на обочине, приветствовали делегацию, хлопали в ладоши и пели. Когда англичане вернулись к автобусам, то увидели на каждом сиденье пакеты с бутербродами, пирогами и фруктами. «Как они смеялись над нашим удивлением», – писал Кларк[704]. Что касается еврейского вопроса, мистер Уильям Флетчер из Кенсингтона, который несколько месяцев провел во Фрайбурге, сообщал на страницах издания, что видел, как «каждую пятницу евреи совершенно свободно собирались в синагоге» и как «перед еврейскими школами радостно играли еврейские дети»[705].

Подобные комментарии, по крайней мере, в некоторых случаях, можно объяснить невероятной легковерностью. Но в случае с шотландским адвокатом Арчибальдом Кроуфордом невозможно найти никаких оправданий. В январе 1937 г. в журнале содружества «Anglo-German Review» была опубликована его статья, в которой адвокат воспевал нацистскую судебную систему. Кроуфорд принимал участие в проходившей в Мюнхене конференции и присутствовал на заседании суда. Адвокат писал, что за всю свою долгую практику он «никогда не видел, чтобы судебное решение принималось так взвешенно и терпеливо»[706]. Кроуфорд отметил, что в ходе рассмотрения дела двух молодых людей, обвинявшихся в непредумышленном убийстве, «были упомянуты все смягчающие обстоятельства». Когда молодых людей признали виновными, они получили более мягкий приговор, чем обычно выносят шотландские суды в подобных случаях[707]. При этом Кроуфорд ничего не пишет о жертве. Был ли убит еврей? И могли ли убийцы быть нацистскими головорезами? В статье адвоката даже нет упоминания о том, что всего в нескольких километрах от Мюнхена расположен концлагерь Дахау.

Несмотря на все усилия Англо-германского содружества, направленные на установление дружеских отношений с Германией, а также деятельность таких высокопоставленных «послов мира», как маркизы Лотиан[708] и Лондондерри, к середине 1937 г. стало очевидно, что отношения Берлина и Лондона заметно ухудшились. Многократные попытки Германии сблизиться с Великобританией не увенчались успехом. Кроме того, ухудшение отношений объяснялось увеличением военной и экономической мощи Германии и враждебным настроем британских газет. Британский начальник морской разведки адмирал сэр Барри Домвиль почувствовал этот холодок, как только приехал на съезд партии 1937 г. «Кажется, что эсэсовцы стали вести себя еще агрессивнее», – писал он. Впрочем, Домвиля больше раздражало, что ему дали комнату на третьем этаже, «гораздо хуже, чем в прошлом году»[709]. На самом деле Домвилю сильно повезло, так как большинство британских гостей в том году не только остановилось в Бамберге, расположенном в шестидесяти четырех километрах от Нюрнберга, но и самостоятельно оплачивало свое проживание. Вечером, когда пили коктейли, Домвиль увидел глубоко опечаленных Эрнеста Теннанта и Филипа Конвелла-Эванса. Эти люди приложили много сил для налаживания контактов с Германией, поэтому заметное охлаждение британо-германских отношений их удручало. В английской газете «Daily Telegraph» даже вышла статья, в которой подробно были описаны новые условия пребывания британских гостей[710].

Тем не менее британцы[711] с волнением ожидали появления Гитлера на чайной вечеринке, ставшей традиционным мероприятием для иностранных вип-гостей, приглашенных на съезд партии. Чтобы подчеркнуть торжественность мероприятия, гостей попросили одеться в официальную одежду для утренних визитов. Домвилю это не понравилось – он писал, что «простота не выдерживает испытания успехом даже при национал-социалистическом режиме»[712]. Адмирал расстроился, когда во время приема фюрер прошел мимо него, не сказав ни слова. Действительно, Гитлер не обратил внимания на гостей из Великобритании и заулыбался только тогда, когда ему представили Фрэнсиса Йитс-Брауна. По роману Йитс-Брауна «Жизнь бенгальского улана» (1930 г.) сняли голливудский фильм с Гэри Купером в главной роли, и эта картина стала одной из любимых кинолент фюрера. Гитлер считал, что в фильме показано, как арийцы должны обходиться с представителями низших рас, и сделал эту кинокартину обязательной для просмотра личного состава всех частей СС[713].

В том году на съезде в Нюрнберге впервые присутствовал британский посол, что можно назвать одной из самых сомнительных инициатив Британии в 1937 г. Сэр Невил Хендерсон (сменивший Эрика Фиппса на посту посла в апреле 1937 г.) в течение двух дней присутствовал на съезде национал-социалистов вместе с французским послом Франсуа-Понсе и американским поверенным в делах Прентиссом Гилбертом. Дипломаты жили в припаркованных на железнодорожных путях вагонах. Утром в первый день съезда во время завтрака над поездом дважды пролетели самолеты Люфтваффе с построением в виде идеальной свастики[714]. Вечером Хендерсон наблюдал роскошный салют и световое шоу. Небо подсветили 300 прожекторов, создав высоко над городом четкий квадрат света, что показалось послу «торжественным и прекрасным». Хендерсон писал, что это было «удивительно живописно», словно все оказались «внутри сделанного изо льда собора». По красоте и хореографии световое шоу нацистов превосходило, по мнению посла, русский балет, который он с наслаждением смотрел в Москве[715]. Один из британцев, представитель Англо-германского содружества майор Воттс, наслаждался зрелищем с веранды пивной. Он настолько был «сражен» всей этой красотой, что до автобуса его нес на плечах молодой солдат СС. Всю дорогу в Бамберг майор безжизненно лежал на сиденье, а к концу поездки, к ужасу всех пассажиров, вообще свалился на пол автобуса[716].

Несмотря на насыщенную программу, Домвиль нашел время и приобрел фотокопию одного из портретов Гитлера. Эта пропагандистская работа настолько понравилась Домвилю, что он купил еще одну копию в качестве подарка одному из членов британской делегации. «Очень дешево, всего 3.60 марки, – писал адмирал в дневнике. – Уверен, что они хотят сделать из Гитлера идола»[717].

Хотя Домвиль с удовольствием посетил партийный съезд, он устал и был очень рад тому, что «настало время возвращаться домой»[718]. Вернувшись в Англию, адмирал написал статью для журнала Англо-германского содружества. Он заявил, что если бы люди съездили в Германию и «увидели все сами», а не сидели дома и не писали «о рабах, массовой истерии и всем остальном в духе бумагомарателей», то они удивились бы, насколько реальность не похожа на выдумки. Статья Домвиля заканчивается предупреждением: «Немецкий народ стремится получить нашу дружбу и уже начинает отчаиваться из-за того, что никак не может ее добиться. Немцы теряют терпение от нашей неспособности или нежелания попытаться понять их точку зрения, при этом самоуверенность нации растет… Германия не будет ждать бесконечно»[719].

Маркиз Лондондерри, закончивший в сентябре свой третий за короткий промежуток времени визит в рейх, также почувствовал «заметное ухудшение отношений с Германией»[720]. В свой последний визит Лондондерри не получил приглашения в имение Геринга – англичанина отправили на Балтийское побережье в поместье аристократа Франца фон Папена[721]. Судя по всему, нацисты наконец поняли, что, хотя маркиз и возглавлял когда-то Министерство авиации, все же не был таким уж влиятельным человеком, как им хотелось бы. Во время охоты Лондондерри как-то не по-арийски отказался стрелять в лося, объяснив это тем, что «с бо́льшим удовольствием будет смотреть на прекрасное животное, чем его убивать»[722].

* * *

Домвиль справедливо писал, что Германия «не собирается ждать вечно», и когда дело дошло до подготовки к войне, то немцы точно не ждали. Изучавший в Геттингене санскрит Цзи Сяньлинь написал 20 сентября в дневнике, что в тот день провели первую проверочную воздушную тревогу: «Запрещено включать свет. Все окна заклеили черной бумагой. Так будет продолжаться неделю»[723]. На следующий день Кей Смит написала своей дочери, учившейся в школе в Швейцарии:

«Всю неделю тренируют действия во время воздушной тревоги. Нам пришлось заклеить черной бумагой окна на кухне, в комнате служанки и в ванной, чтобы ни луча света не проникало на улицу. Фонари не горят. На машинах фары заклеили черной бумагой так, что освещает дорогу только щелка света, и наполовину закрытые красные лампы сзади автомобиля. Прошлой ночью было полнолуние, поэтому было светло. Мы ходили на прием венгерского атташе и спокойно доехали туда на машине и потом вернулись. Сегодня идет дождь, поэтому мы не выходим на улицу. Все дома темные. Над нами низко над землей летят самолеты и издалека раздаются звуки пулеметных очередей. Этой ночью сирены пока не звучали, но вчера в течение утра два раза выли сирены, все останавливались, прятались в подвалы и выходили из них только после повторного сигала. Миссис Ванаман [жена американского военно-воздушного атташе] решила тоже спуститься в подвал и сказала, что, хотя ее муж многие годы был летчиком, она только сейчас впервые осознала, что такое бомбежка и чем она может закончиться. Кстати, их отношения стали гораздо лучше»[724].

Как только начинали звучать сирены воздушной тревоги, все водители были обязаны остановить машины и вместе с пассажирами бежать в укрытие. Всех тех, кто во время учебной тревоги и отработки действий населения оставался на улице, могли преследовать по закону и даже посадить в тюрьму[725]. Наверняка жена американского военно-воздушного атташе была далеко не единственной иностранкой в Берлине (за два года до начала войны), на которую так сильно повлияли тренировочные воздушные тревоги.

Несмотря на заметное ухудшение отношений с Британией, неделю тренировочных воздушных тревог, разговоров о том, что «пушки важнее масла», а также стремление Гитлера получить карт-бланш на военные действия в Восточной Европе, многие уважаемые и влиятельные иностранцы, побывавшие в Германии, считали, что национал-социалисты не стремятся к войне.

«Некоторые считают, что Гитлер выступает за мир, – заявлял председатель Лиги Наций султан Мухаммад-шах Ага-хан III после встречи с фюрером в октябре. – Почему? Потому что мир необходим для возрождения нации». Султан Мухаммад-шах Ага-хан III, который был также имамом мусульманской шиитской общины, говорил, что никогда ранее не видел такого «конструктивного и настоящего социализма», как в новой Германии. «Все в стране организовано для того, чтобы большинство людей чувствовало себя максимально счастливыми»[726], – утверждал султан.

Хотя поездка Ага-хана привлекла много внимания, он не мог составить конкуренцию герцогу и герцогине Виндзорским, которые посетили Германию в октябре и стали самыми известными иностранцами, побывавшими в рейхе за весь 1937 г. (Можно также сказать, что их визит был самым несвоевременным.) Берлинский корреспондент британской газеты «Observer» писал: «Герцог Виндзорский прибыл рано утром в понедельник. На протяжении всего двенадцатидневного визита его ожидает насыщенная программа»[727]. Бывший английский король интересовался условиями труда и проживания рабочих, что давало нацистам прекрасную возможность продемонстрировать ему результаты своих социальных реформ. Многие иностранцы отправлялись в Германию, чтобы ознакомиться с успехами нацистов именно в этих областях, и немецкая газета «Deutsche Allgemeine Zeitung» с гордостью писала: «Теперь и герцог Виндзорский приехал, чтобы лично убедиться в том, с какой энергией новая Германия решает социальные проблемы»[728].

Вряд ли король Георг VI (который был коронован только четырьмя месяцами ранее и не знал о визите брата) или британское правительство хотели видеть в прессе подобные заметки. В сопровождении довольно неприятного нацистского функционера, руководителя Германского трудового фронта и доктора философии Роберта Лея, герцог Виндзорский с супругой посетили фабрики, новые жилые кварталы, а также, по сообщению конюха герцога Дадли Форвуда, даже концентрационный лагерь. Форвуд позднее говорил, что это было огромное бетонное здание, которое с первого взгляда казалось брошенным и пустым: «Когда герцог спросил, что это за здание, ему ответили, что в нем хранят холодное мясо»[729].

Форвуд, скорее всего, был прав, утверждая, что герцог отправился в Германию прежде всего для того, чтобы его супруга почувствовала себя королевой. Именно поэтому герцог решил устроить «визит на государственном уровне». Как утверждал Форвуд, бывший король «хотел доказать своей жене, что ничего не потерял, отрекшись от престола»[730]. И показать он это мог только в одной стране, а именно в Германии. Внимание со стороны нацистов действовало на его уязвленное самолюбие как успокаивающий бальзам.

Герцогу особенно импонировало то, что немцы обращались к его жене «Ваше Королевское Высочество». Бывший король, который всегда остро ощущал свои немецкие корни и прекрасно владел немецким языком, получил большое удовольствие от поездки. Он пил в пивных пиво, носил накладные усы, охотно пел песни вместе с немцами и играл в кегли[731]. Ликующие толпы, заискивающие чиновники, постоянное щелканье камер позволили герцогу представить, что он все еще король. Хотя разговор герцога Виндзорского с Гитлером был пустым и банальным, он не прошел для бывшего короля даром, запятнав его репутацию. Британская широкая общественность убедилась в том, что он активно поддерживает нацистский режим. Герцог Виндзорский восхищался всем, что ему показывали в Германии. По мнению британского журналиста Брюса Локкарта, из-за такого поведения герцога нацисты решили, что тот вскоре вернется на английский трон в качестве «социального реформатора, вступит в союзнические отношения с Германией и установит в стране фашистскую форму правления на британский лад»[732].

13 октября 1937 г., когда визит герцога Виндзорского в Германию подходил к концу, лорд-председатель Совета виконт Галифакс, который к тому же был хозяином гончих[733], получил приглашение от Немецкого клуба охотников посетить Международную выставку трофеев в Берлине, которая должна была состояться в октябре.

Приглашение на эту выставку было лишь предлогом, который британское правительство использовало для самой серьезной попытки сближения с Гитлером с того момента, как Невилл Чемберлен в мае стал премьер-министром. «Самая важная задача, стоящая перед сегодняшним поколением, – писал Галифакс Хендерсону, – это предотвращение войны путем конструктивного диалога с Гитлером»[734]. Чтобы создать себе железное алиби, виконт посетил выставку, которую биограф политика назвал «самым что ни на есть тевтонским мероприятием». Стены здания, в котором проходила выставка, украшали несколько портретов Геринга, а также огромная карта, на которой были отмечены потерянные Германией колонии[735]. Несмотря на то, что у англичан было мало времени на подготовку, они получили главный приз в номинации «Крупная дичь» благодаря тому, что привезли трофеи, добытые королем Георгом VI и королевой Елизаветой. Секретарь британского клуба любителей соколиной охоты Джек Маврогордато вспоминал, что этот триумф вызвал ехидные замечания немцев. Они считали, что не смогли победить англичан только потому, что у них незаконным путем отняли африканские колонии.

Галифакс посетил выставку, насладился видом гигантского чучела панды и уже после этого смог заняться тем, ради чего приехал в Германию: виконт собирался увидеться с Гитлером. Фюрер настоял на том, чтобы их встреча прошла в Берхтесгадене, и Галифаксу пришлось поехать в Мюнхен на личном поезде Гитлера. Чтобы поддержать иллюзию, что визит Галифакса носит исключительно «личный» и «неформальный» характер, виконта сопровождал не посол, а первый секретарь посольства Ивон Киркпатрик. «Слуги в поезде, – писал Киркпатрик, – судя по всему, были уверены в том, что англичане живут исключительно за счет виски, поэтому каждые полчаса появлялись с подносом, на котором стоял виски с содовой»[736]. В Мюнхене англичан ждал целый эскорт из «Мерседесов». Галифакса и Киркпатрика доставили по заснеженным дорогам прямо к Бергхофу. «Я посмотрел в окно автомобиля, – писал виконт в дневнике, – и увидел ноги в черных штанах… На ногах были шелковые носки и черные туфли. Я подумал, что это кто-то из прислуги вышел, чтобы открыть мне дверь и помочь выйти из машины… но тут услышал, что мне хрипло шепчут в ухо: «Это фюрер, фюрер». Только потом до меня дошло, что это не прислуга, а Гитлер»[737].

Начало было не самым многообещающим, но дальше дело пошло еще хуже. Бывший посол в Риме и тесть Нэнси Митфорд лорд Реннелл, который несколько раз встречался с фюрером в Нюрнберге, советовал Галифаксу подойти к Гитлеру с человеческой стороны. Тогда он откроет, что фюрер «восприимчивый человек»[738]. Даже если этот совет и обнадежил Галифакса, на встрече с Гитлером все пошло наперекосяк. Фюрер находился в «раздраженном состоянии» и был совершенно невосприимчив. После пары часов дискуссии, проведенной в жаркой гостиной, они пошли есть. Ланч, по словам Киркпатрика, сервировали в «ужасной» комнате, в которой стоял длинный деревянный стол и стулья с розовой обивкой. Еда была безвкусной, а общение «ледяным». Не удалось найти нормальный контакт, хотя перепробовали кучу тем: обсудили погоду, перелет, рождение сына у Гесса, выставку трофеев. Гитлер, который не любил охоту, осудил ее, сделав следующее яркое замечание: «Вооруженный современным высокоточным оружием человек выходит на охоту без какого-либо риска для своей собственной жизни с целью убить беззащитное животное». Наладить контакт не удалось и после того, как подали кофе. Для восстановления порядка в Индии Гитлер рекомендовал «застрелить Ганди», а если это не поможет, то «расстрелять десяток ведущих членов его партии», ну а если и это не поможет, то «расстрелять еще 200 человек и так далее». Галифакс до этого был вице-королем Индии, поэтому, как писал Киркпатрик, «смотрел на Гитлера с чувством удивления, отвращения и сострадания»[739].

Дипломатический визит Галифакса можно назвать неудачным завершением неудачного года. Несмотря на то, что все попытки сильных мира сего наладить контакты с Гитлером приносили все более удручающие результаты, большинство обычных туристов (пусть их и стало меньше) продолжали с удовольствием путешествовать по Германии. Многие из них, возможно, были легковерны и наивны. Их философия, как и философия туристических агентств, сводилась к одной простой истине: нужно видеть хорошее и не концентрироваться на негативе.

16. Записки путешественников

По мере того, как нацистский режим «закручивал гайки», усиливая контроль над всеми аспектами жизни людей, игнорировать негативное и концентрироваться на позитивном становилось все сложнее. Несмотря на это, в 1937-м и даже в 1938 г. страну посетило большое количество туристов (в основном британцев и американцев), которые хотели не только узнать, как живут в нацистской Германии, но и просто повеселиться. Одним из этих путешественников был двадцатилетний Рис Джонс[740], чей ранее неопубликованный дневник производит такое сильное впечатление, что стоит процитировать его подробно:

«Воскресенье, 8 августа 1937 г. Прибыл в Кобленц в 12:15 дня.

Первое впечатление – ощущение массивности и твердости.

Чисто физически люди подготовлены гораздо лучше, чем наши. Здоровое тело важнее красивого лица. Девушки зачастую слишком толстые по английским меркам.

Склоны холмов покрыты рядами капусты. Никаких изгородей.

Одежда: довольно скромная, за исключением черных шорт, странных широких брюк длиной чуть ниже колена и т. д. Белые туфли у них в диковину. Немцы не одеваются по погоде. Не носят открытые на груди рубашки поло. Береты не пользуются популярностью – слишком французские.

Разговор: напористый, почти военный.

Учитывая мой слегка орлиный нос, опасаюсь, чтобы меня не приняли за еврея.

Обнаружил здесь магазин Вулворта.

У каждой страны есть свой особенный запах (за исключением родины). В Германии пахнет ароматизированным табаком и рыбой.

Мужчины держатся прямо, по-военному, колени почти не сгибают. Такое ощущение, что ходят на каблуках. Почти все коротко стрижены или полностью лысые.

Очень большие семьи. Дети чистые и опрятные, немного старомодные (оборки, рюшки и т. д.). В витринах магазинов масса детских колясок.

Мало машин. Немцы слишком бедны, чтобы позволить себе купить что-то дороже велосипеда.

Женщины ужасно прозаичного вида. Таскают рюкзаки под испепеляющим солнцем. Такие, что и не всякий мужчина утащит! Корсеты здесь точно не пользуются популярностью.

Понять, насколько люди бедны, можно по кинотеатру. Здесь покупают билеты только на самые дешевые места. В кинозале строго, как у нас в церкви. Не курить! Не перешептываться! Никаких конфет! Не хлопать. Полная тишина. Люди, как устрицы. Не знают, чему радоваться, а чему – нет. Гитлеру не аплодировать! Никакого гимна в конце сеанса! Мало смеются. В «новостях» не говорят о том, что происходит в Англии и Франции! Любое музыкальное оформление – только классическая музыка.

Атмосфера, словно в тюрьме.

Вообще очень мало звуков. Не гудят лодки на реке, на улицах мало машин. Все настолько организовано, что ничего дополнительного не нужно, даже полицейские на улицах не нужны. Ощущение полнейшей безопасности.

Никаких трущоб и никаких дешевых и грязных магазинов.

В школе французский не изучают.

Проплыл мимо знаменитой Лорелеи. Никаких нимф, только наверху развевается нацистский флаг.

Встретил на лодке шотландцев. Они говорили, что немцы – друзья шотландцев и англичан, а вот с французами «пиф-паф» в ближайшие три года обеспечено. За все время здесь не слышал, чтобы хоть кто-нибудь произнес хотя бы одно французское слово!

Книги, плакаты и т. д. все исключительно высокоморальное. На улицах очень мало проституток.

Гармоники и аккордеоны – везде. Народную музыку здесь любят.

В сигаретах слишком много селитры. Турецкий табак.

Здесь можно просто загореть до черноты. В Англии такое нереально.

Никто на тебя здесь не пялится, как делают французы.

В кафе «Циммерсманн» заказал булочки. Масла, сказали, нет. Принесли пирог.

Ни единой корзины для мусора, но при этом на улицах ни соринки.

Купил «Майн кампф». Продавец смотрел на меня с подозрением, но я заплатил, и он ничего не сказал.

Слышал, как вчера вечером стреляли в крепости Эренбрайтштайн.

Люди на все готовы, чтобы только угодить Англии.

Выражение лиц людей очень доброе, редко жестокое.

Люди потрясающе честные. Нет смысла пересчитывать сдачу. На чай оставлять не принято.

Видел протестантскую церковь. Закрыта и окружена заграждением из колючей проволоки, как крепость.

С момента приезда видел только один еврейский магазин. Не могу сказать, что видел на улицах хотя бы одного еврея.

Воскресенье 15 августа, уехал из Кельна в 10.02 утра»[741].

Пожалуй, самой яркой культурной достопримечательностью во время пребывания Джонса в Германии была выставка дегенеративного искусства в Мюнхене. «В Третьем рейхе, – говорил Гитлер в 1935 г. в Нюрнберге, – нет места кубистам, футуристам, импрессионистам и объективистским болтунам»[742]. Именно для того, чтобы показать ущербность этих направлений искусства, организовали выставку, которая открылась в июле 1937 г. На ней совершенно в произвольном порядке развесили работы таких художников, как Клее, Кокошка, Дикс, Гросс, Нольде, Бекман и Кирхнер, чтобы люди могли над ними посмеяться. Одновременно неподалеку от места проведения этой выставки, в «Доме немецкого искусства» (монументальном новом здании, построенном по проекту любимого архитектора Гитлера Пауля Трооста), проходила другая, одобренная нацистами выставка великого немецкого искусства. У публики был выбор – дегенеративное или целомудренное арийское искусство, и, судя по всему, люди в большей степени шли смотреть именно первую выставку.

В книге «Только что из Германии» (1938) английский писатель Джей Коул выразил общее мнение посетителей выставки: «Некоторые работы мне понравились, некоторые оставили совершенно безразличным, а некоторые я, честно говоря, совсем не понял». Англичанин отметил, что повсюду были развешены пояснительные таблички, а также вопросительные и восклицательные знаки, высмеивавшие экспонаты: «Нацисты как будто боялись, что посетители будут мало издеваться над работами». В зале находился мужчина средних лет (скорее всего, специально нанятый галереей актер), который подстрекал публику открыто издеваться над художественными работами, но, по наблюдению Коула, большинство людей вообще никак не реагировали на эти призывы: «Они с тупым видом ходили по залам, глядя на картины, как могли бы ходить в любой другой художественной галерее в дождливый воскресный день, после чего выходили на улицу». Несмотря на то, что сам Коул не был большим любителем авангардного искусства, посмотрев половину выставки, он вдруг ощутил неожиданный подъем чувств. «Смелость этих работ была заразительной, – писал англичанин. – Казалось, что ты вошел в здание сумасшедшего дома и понял, что уже в течение долгого времени ты сам хочешь стать сумасшедшим»[743].

Выставку дегенеративного искусства посетили Трумэн и Кей Смит вместе с Линдбергами. Кей была в ужасе от увиденного: «Вид уродливых и искаженных лиц со следами крови и блевотины, омерзительные и вульгарные сцены определенно вызывали физическую реакцию». После того, как друзья вышли на свежий воздух, Линдберг признался, что впервые в жизни хочет выпить. Кей, которая читала в американской прессе статьи, осуждавшие филистерство нацистов, почувствовала, что по крайней мере в вопросе оценки современного искусства полностью поддерживает Гитлера. «Я совершенно согласна с названием, которое фюрер дал этой выставке, – писала она, – и мне было приятно услышать его слова, что «эра пурпурной коровы закончилась»[744].

После посещения выставки дегенеративного искусства 12 октября 1937 г. Линдберги и Смиты обедали с генералом Вальтером фон Рейхенау[745]. Анна Линдберг осталась под впечатлением от общения с ним:

«Это человек с широким кругозором, очаровательный, образованный, с большим опытом, сильный, концентрированный, восприимчивый, чуткий и умеющий вести приятный разговор. Людей такого уровня, как он, за всю свою жизнь я встретила не больше двух или трех. Не то чтобы он сразу сражал тебя тем, какой он «великий», гениальный или сильный… понимание этого человека приходит постепенно. Ты понимаешь: «Вот это цивилизованный образованный человек, все в нем гармонично. Такие люди редко встречаются»[746].

Практически ровно через четыре года, 10 октября 1941 г., когда Германия уже несколько месяцев воевала с СССР, этот «милейший» человек, ставший к тому моменту генералом-фельдмаршалом, подписал печально известный приказ о поведении войск в восточном пространстве. Подчиненные Рейхенау войска вермахта приняли непосредственное участие в уничтожении 33 тысячи евреев на Украине.

Когда Барбара Ранкл, которая все еще изучала музыку в Мюнхене, написала 16 марта 1937 г. письмо своей сестре о том, как увидела одного из главных антисемитов Германии Юлиуса Штрейхера, она уже не питала никаких иллюзий по поводу национал-социализма:

«Недавно произошло одно любопытное событие. Я узнала, что ненавистник евреев Юлиус Штрейхер будет выступать в пивном ресторане Хофбройхаус. Вместе с сыном хозяйки Клаусом Люттгенсом мы решили пойти послушать его. Когда мы туда пришли, то выяснилось, что по нашим билетам нельзя пройти в главный зал, в котором Штрейхер будет выступать, и нам придется слушать его речь через репродуктор в одной из комнат поменьше размером. Мы хотели увидеть его лично и решили всеми правдами и неправдами попасть в большой зал. Я подошла к амбалу на входе, показала ему американский паспорт и объяснила, что меня очень интересует еврейский вопрос. Тот не поверил, что я американка, но кто-то из стоявших рядом ему объяснил, что я действительно не немка, поэтому меня наконец впустили внутрь. Клаус остался в малом зале, но, когда все приветствовали Штрейхера, он незаметно забрался в большой зал через окно. Так вот, мы оба оказались в огромном прокуренном и шумном зале. Я никогда не слышала ничего подобного. Я подозревала, что выступление Штрейхера меня точно не обрадует, но не представляла насколько. Меня буквально трясло от ярости так, что я боялась, что не смогу встать со стула. Он, конечно, демагог высшего разряда, который прекрасно знает, как увлечь аудиторию. Он знает, когда надо заставить публику рассмеяться, а когда надо сказать что-то сентиментальное, знает, как раздуть огонь расовых предрассудков до такой степени, что слушатели будут буквально готовы бежать, чтобы устроить погром. Он рассказал массу просто невероятной лжи о евреях. Клаус хоть и национал-социалист, но он тоже счел эту речь омерзительной. Конечно, в этой толпе были самые простые и необразованные люди, уважаемые люди не ходят на выступления Штрейхера, потому что знают, что это за дьявол. Впрочем, если бы некоторые из них побывали в Хофбройхаусе в тот вечер, то смогли бы лучше понять, что из себя представляет этот режим. После речи Штрейхера Клаус стал уже не таким ярым нацистом.

Во время выступления Клаус записывал некоторые отдельные мысли, чтобы потом со мной их обсудить. Когда он уже был на выходе, его остановил штурмовик в форме и сказал, что должен отвести Клауса к начальству, так как его жена (то есть я) весь вечер не пела, не выкрикивала нацистских приветствий, а он сам что-то записывал в блокноте. Тут вся злость и волнение, которые я сдерживала, вырвались наружу в виде гневной тирады, обращенной к людям в униформе. На самом деле я очень боялась, так как Клаус делал записи в моем блокноте, в котором у меня был незаконченный текст о еврейском вопросе в Германии. Совершенно спокойный Клаус вернулся через несколько минут и сказал, что пообщался с умным руководителем, который, слава богу, даже не попросил взглянуть на мой блокнот. В общем, просто детективная история. Каждый, кто считает, что социальная система, в которой государство имеет полную власть, – это рай на земле, должен благодарить бога за то, что с нами еще ничего подобного не произошло. Такие люди просто ничего не понимают»[747].

Через пару месяцев после того, как Барбара послушала выступление Штрейхера, Уильям Бойл с супругой совершенно неожиданно столкнулись с реальным антисемитизмом. Незадолго до этого они поженились в Найроби, где Уильям работал врачом. Тесть Уильяма генерал-майор сэр Джозеф Берн был губернатором Кении. Молодожены съездили в Англию, чтобы навестить свои семьи, и решили провести медовый месяц в Германии, после чего доехать на автомобиле до Марселя, сесть на корабль и вернуться в Кению. Они не стали устанавливать на машину британский флаг (как советовали в издании Англо-германского содружества в рубрике «Практические советы для автопутешественников»[748]), подумав, что наклейки с буквами GB будет достаточно. Несмотря на ухудшение англо-германских отношений, эта наклейка оставались магнитом для простых немцев, которые, увидев англичан, старались изо всех сил им угодить.

Ничто не могло подготовить Энью и Уильяма к тому, что должно было случиться с ними в один солнечный день во Франкфурте. Молодожены припарковали машину и собирались осмотреть достопримечательности города, как вдруг к ним подошла еврейка с девочкой-подростком. Девочке было около пятнадцати лет. Она сильно хромала, поскольку у нее только на одной ноге был ботинок на высокой подошве. Женщина тут же перешла к делу. Он заметила на машине наклейку с буквами GB и умоляла супругов вывезти ее дочь в Англию. Окончательное решение приняла Энья. За время пребывания в нацистской Германии она уже успела понять, что молодую девочку еврейской национальности в этой стране не ждет ничего хорошего, поэтому согласилась без разговоров. Энья проявила потрясающую доброту и поверила матери ребенка. Узнав, что ее дочь отправится не в Англию, а в Африку, мать девочки не передумала. Для нее не имело большого значения, где окажется ее дочь, главное, чтобы она уехала из Германии. Молодожены получили все необходимые документы в британском консульстве и продолжили путешествие с девочкой на заднем сиденье. На фотографии, сделанной спустя несколько лет, изображена улыбающаяся Грета. Она стоит в саду семьи Бойл в Найроби и держит на руках родившегося у супругов ребенка[749].

* * *

Бойлы принадлежали к классу, который с презрением относился к набиравшему популярность групповому туризму. Однако Англо-германское содружество, осознавая потенциал этого нового вида туризма, опубликовало несколько статей, которые должны были побудить секретарей и продавцов покупать организованные туры в Германию.

В 1938 г. журнал содружества рекомендовал двухнедельные поездки (минимум на пятнадцать человек) с посещением таких мест, как Рейнская область, Мюнхен, Вена, Инсбрук, Зальцбург и Берхтесгаден. Такие двухнедельные туры по схеме «все включено» стоили 30 фунтов стерлингов (приблизительно 500 фунтов в пересчете на цены 2016 г.)[750]. В Германии поездками для рабочих занималась крайне успешная государственная организация «Сила через радость» («Kraft durch Freude»). Она предлагала рабочим недорогие туры, и с 1933 по 1939 г. ее услугами воспользовалось 25 миллионов немцев.

Арчибальд Кроуфорд показал себя ярым сторонником нацизма. Он стал одним из четырех британцев, которых в августе 1937 г. пригласили отправиться в круиз на корабле «Вильгельм Густлов[751]» в Португалию и на остров Мадейра. На борту корабля находилось 1500 немецких рабочих и членов их семей. Это судно, построенное специально для туристической организации «Сила через радость», спустили на воду за три месяца до круиза. Кроуфорд писал, что все занятия на борту – игры, обсуждения, прогулки, парады и песни – были коллективными: «Мы больше смахивали не на взрослых, а на большую группу учеников интерната. Отдавали общую команду, и все подчинялись ей с радостью и быстротой, которые меня всегда просто поражали». Многим англичанам такой тоталитарный подход вряд ли пришелся бы по вкусу, но Кроуфорд стремился обращать внимание только на позитивную сторону: «Я пришел к выводу, что немцы – прирожденные социалисты, вполне возможно, единственные в мире».

На борту корабля «Вильгельм Густлов» действительно царили социалистические принципы. Нацисты стремились поддержать общение людей из разных социальных слоев, поэтому в список пассажиров включили также представителей среднего класса, которые, правда, не получили никаких льгот от своего статуса. Каюты, например, распределяли путем жеребьевки. Во время круиза у Кроуфорда было достаточно времени, чтобы пообщаться с пассажирами. Хотя немцы сетовали на негативное отношение британской прессы к национал-социализму, а также боялись, что некоторые английские коммунисты «создадут беспорядки», было ясно, что из всех стран мира жители Германии больше всего хотели посетить Великобританию. Кроуфорд признавал, что круиз на борту немецкого корабля вряд ли понравился британцам, но сам он находился под впечатлением:

«Это был двухнедельный круиз на роскошном лайнере с посещением Лиссабона и Мадейры. Кормили шесть раз в день, постоянно развлекали, были представления лучшего в мире театра марионеток, пели известные оперные певцы, играло несколько оркестров, во время стоянок в портах выдавали карманные деньги в португальской валюте, и стоил этот круиз очень мало по сравнению с тем, сколько мог бы стоить в нормальных условиях»[752].

Подавляющее большинство пассажиров корабля были рабочими в сфере сельского хозяйства и промышленности, для которых туры «Силы через радость» открыли новый и невиданный мир. Многие из них предвкушали, что поплывут на корабле «Вильгельм Густлов» в Токио в 1940 г.

Каждому скептику, посетившему Германию в конце 1930-х гг., должно было показаться, что национал-социализм проник в каждый закоулок жизни человека. Однако Сильвии Моррис, проживавшей в Дрездене (городе, известном своим неприятием Гитлера), удалось каким-то образом игнорировать нацистов и получать от Германии все самое лучшее:

«В 1937 г. я приехала в Дрезден, чтобы учиться игре на скрипке и пению. Я жила в женском общежитии. Каждый вечер я ходила в оперу. Помню, какую радость мне доставляло пение в хоре под управлением Рихарда Штрауса. Никто не говорил о Гитлере и политике. Раз в неделю я ходила обновить регистрацию в отделение полиции и раз в неделю – в Brautschule (школу невест), где меня научили шить и варить суп (эти умения мне очень пригодились, когда во время войны я работала в МИ5 и кормила супом немецких пленных в тюрьме Уандсворт). Если я хотела увидеть что-то новое, то выходила только в обществе служанки. Раз в месяц устраивали танцы, на которых все было очень официально. Танцевать с мужчиной можно было только после того, как вас представили. Сопровождавшие нас компаньонки сидели вдоль стен. Надо было делать книксен старшим и разговаривать только тогда, когда к нам обращались. Я познакомилась с музыкантом Фекко фон Омпетдой. Когда-то несколько раз в неделю он совершал бомбардировки над Испанией. Я два раза была на фестивале в Байройте. На дороге к Фестивальному театру стояли люди, ожидавшие Гитлера. Я до сих пор помню запах пота, ног и высоких кожаных сапог»[753].

А вот семнадцатилетней Урсуле Дункан-Джоунс, которую в феврале 1938 г. отправили изучать немецкий в Оснабрюк, никак не удавалось игнорировать нацистов. Она проживала в семье Хайслеров, которые поддерживали нацистов, «как, впрочем, и все остальные». Урсулу (как и многих других ее современниц) отправили в Германию сразу после окончания женского интерната. Однако это было крайне странно, поскольку отец девушки, настоятель Чичестера Артур Дункан-Джоунс, сам тремя годами ранее побывал в Германии, а в 1937 г. (в «год немецкого вторжения», как говорила Урсула) предоставил в своем приходе убежище бесчисленным беженцам. Кухарка и секретарь священника были жертвами нацизма.

Сложно сказать, чем руководствовались родители Урсулы, решившие, что Оснабрюк будет подходящим местом для обучения их дочери-подростка. Возможно, они очень любили Германию (которую регулярно посещали с тех пор, как провели в Мюнхене медовый месяц). Видимо, эта любовь была настолько сильной, что пережила Первую мировую войну и даже приход нацистов к власти.

Несмотря на юные годы, Урсула была очень наблюдательной. Ей не нравилась семья, в которой она жила. Девушка быстро уставала от г-на Хайслера, «толстого и слишком активного существа» с идиотским чувством юмора, которое, «как всегда это бывает», поддерживали все члены его семьи. Урсуле не нравились дети Хайслеров, большую часть времени проводившие на парадах и митингах Гитлерюгенда. Правда, низкорослая, плотная и дружелюбная г-жа Хайслер делала все возможное, чтобы англичанка чувствовала себя как дома. Кроме этого, в семье была тетя Бертхен, которая постоянно вязала в углу кухни, слушая нацистскую пропаганду по радио. Несмотря на то, что Урсуле не нравился нацистский режим, она влилась в жизнь семьи и чувствовала себя неплохо. Неожиданно стало известно, что Гитлер сделает небольшую остановку в Оснабрюке:

«Все пребывали в возбуждении. Вся семья отправилась на железнодорожную станцию, на которой собралось, как мне кажется, все население городка. Люди долго ждали, когда к платформе подойдет известный всем поезд. Гитлер прошелся по вагонам внутри поезда, чтобы как можно больше людей смогли увидеть его вблизи. Крик стоял несусветный. Я просто не могла поверить своим ушам. Потом в течение всего дня, а возможно, и недели, все говорили только о том, как же им повезло, что они увидели фюрера, как хорошо, что он заехал и так далее. Я решила, что не стоит слишком горячо реагировать на это событие, и говорила, что это было интересно, но не более того»[754].

Пока Урсула ходила смотреть на Гитлера, Барбара Пембертон общалась со своей новой необычной знакомой. Отец Барбары был англичанином, а мать – наполовину немкой, наполовину бельгийкой. Девушка выросла в Гамбурге. По причинам здоровья она была вынуждена проводить зиму в Бад-Обердорфе в Баварии. Однажды, когда Барбара присматривала за группой детей, катавшихся на спусках для начинающих лыжников, к ней подошла женщина приятной наружности и вежливо спросила, не может ли Барбара присмотреть еще за одним ребенком – «кудрявым блондином». Потом девушка узнала, что женщину звали Ильза Гесс, и она была женой заместителя Гитлера по партии Рудольфа Гесса. Мальчик, за которым Барбару попросили присмотреть, был, скорее всего, племянником Гесса. «Потом я довольно близко познакомилась с Ильзой, и она мне нравилась, несмотря на то, что была ярой нацисткой», – писала Барбара.

В феврале 1938 г. Ильза пригласила Барбару пожить у них дома во время проведения мюнхенского карнавала. Барбара была рада приглашению, а ее отец – не очень. После долгих обсуждений он разрешил дочери поехать, но сказал, что если она станет нацисткой, то он больше не пустит ее в дом. Памятуя о наставлении отца, Барбара приехала на мюнхенский вокзал, где ее встретили штурмовики и отвезли в дом Гесса, расположенный в большом парке, который патрулировали коричневорубашечники с собаками. Барбару тепло приветствовали. Ей предложили присесть на стул рядом с радио, вокруг которого слушать речь Гитлера собралась вся семья. Фюрер ежегодно выступал 30 января, в день, когда стал канцлером. «Как сейчас помню: они внимательно прислушивались к каждому его слову», – вспоминала Барбара. У Гессов гостили также дочери шведского посла и итальянская герцогиня. Однажды вся компания отправилась на прогулку, Гесс шел впереди: «Его залысина была хорошо видна, и кто-то предложил аккуратно закрыть ее кусочком меха, вырезанного из перчатки. Мы просто чуть со смеху не умерли»[755].

В Берлине пианистка из Южной Дакоты Эмили Беттхер боролась с бесконечными ограничениями, с которыми она сталкивалась на своем карьерном пути. С 1935 г. (тогда Эмили было 28 лет) она училась в Германии у таких известных музыкантов, как Вильгельм Кемпф, Артур Шнабель и Эдвин Фишер. Американка пыталась не обращать внимания на неприятные моменты, концентрироваться на музыке и по многу часов в день заниматься. Вот что Эмили рассказывала родителям о поиске комнаты для жилья:

«Я только что переехала, но не думаю, что останусь здесь надолго, потому что мои занятия уже доставили беспокойство одному из соседей. Мне очень не везет. Большинство людей, которые сдают комнаты, стараются скрыть их недостатки. Чаще всего эти недостатки касаются ванной или розеток. Когда я в первый раз пришла в эту комнату, мне показалось, что в ней все нормально. Но потом, когда подошло время обеда, я увидела, что у хозяйки много жильцов. Она скрыла от меня это. Оказалось, что в квартире живет еще три человека, каждому из которых больше 70 лет. Такое ощущение, что я попала в дом престарелых»[756].

Эмили переехала, но 5 февраля 1938 г. вновь жаловалась на свое жилье: «Здесь есть клопы. Надо распылять яд. Если это не принесет результатов, то придется вызывать специалистов по борьбе с насекомыми или снова переезжать. Масла мало, яиц нет». Еще через два месяца пианистка писала о влиянии нацистской пропаганды:

«Впервые я осознала, как ужасно нацистская пропаганда действует на мои нервы. Точно так же, как и тысячи других людей, я стала всего бояться. Впрочем, до такого состояния меня довела не только пропаганда. Мой телефон прослушивают, когда я пришла в ресторан с другом из Португалии, нас отказались обслуживать, потому что португалец был немного похож на еврея, все письма, которые я получаю из-за границы, цензурируют»[757].

Если иностранцы знали об описанных выше аспектах жизни в Германии, почему же даже в 1938 г. они продолжали проводить отпуск в этой стране? Еще более удивительно, почему, побывав в Третьем рейхе и увидев, что в нем происходит, иностранцы по возвращении домой не осуждали нацистский режим во всеуслышание?

Возможно, что воспоминания Джил Полтрон, которая часто посещала в конце 1930-х гг. Германию со своими родителями, помогут найти ответ на эти вопросы. Для Джил и ее старшей сестры Германия казалась раем на земле. Им нравились средневековые деревни, свободные дороги, недорогие отели, в которых можно было остановиться, не бронируя номера заранее, и веселые пивные. В каждой деревне располагался бассейн, вокруг которого собирались «красивые подростки». В Англии ничего подобного Джил не видела. В стареньком автомобиле компании «Ровер» семья неспешно путешествовала по территории Германии и Австрии, проезжая в день не более 150 километров. В каждом городке можно было припарковаться на центральной площади. Местные жители, в том числе чиновники, были вежливыми и дружелюбными. Недалеко от Берхтесгадена англичане встретили группу молодых людей в дирндлях и кожаных штанах. Юные немцы шли в гору и распевали хором песни. В семье Джил никогда не обсуждали политику, и англичане ни разу не чувствовали, что им что-либо угрожает. Немцы в красивых униформах нравились девушкам и производили на них хорошее впечатление. Но больше всего Джил понравился Франкфурт. Семья наняла гида, который показал ей город, включая узкую, темную и вонючую блошиную улицу в еврейском квартале. Там мать Джил (считавшаяся немкой по происхождению) позволила себе несколько антисемитских комментариев, которые в принципе произносила довольно часто. Только спустя несколько лет Джил и ее сестра узнали, что их мать на самом деле была еврейкой[758].

Вот что Джей Коул (отнюдь не сторонник нацизма) писал после длительного пребывания в Германии в 1937–1939 гг.:

«Когда я впервые вижу любой немецкий город в лучах утреннего солнца, у меня всегда улучшается настроение, это место кажется мне удивительно чужим, но в то же время я чувствую, что в нем можно жить счастливо. Улицы Аахена широкие и усаженные деревьями. Кажется, что тротуары, дороги и дома недавно очень хорошо подмели и вымыли. Лица людей светятся чистотой, словно они только что умылись с мылом. Возницы радостно щелкают кнутами, нарушая местные предписания. Нигде нет по-настоящему бедных людей. Магазины красивые и аккуратные, и на улицах обнадеживающее количество кафе. В трущобах нет попрошаек и зазывал»[759].

Складывается ощущение, что даже те путешественники, которые негативно относились к нацизму, инстинктивно старались не думать о политическом режиме. В их сердце жила настоящая Германия, страна, которая, несмотря ни на что, продолжала удивлять и радовать.

17. Аншлюс

12 марта 1938 г. произошло присоединение Австрии к Германии – аншлюс. Многие иностранцы сочли это грубейшим нарушением международного права, другие увидели в аншлюсе совершенно естественный ход истории[760]. Такие люди считали, что включение Австрии в состав Германии, в конечном счете, пойдет Австрии только на пользу.

В тот день в Геттингене Цзи Сяньлинь услышал звонок в дверь: его товарищ Лонг Тонгтиан пришел рассказать о случившемся. «Я никогда бы не смог догадаться, какие новости он мне сообщит, – писал Цзи в дневнике. – Немецкая армия оккупировала Австрию. Война неизбежна, и я боюсь, что в ближайшем будущем я не смогу вернуться в Китай. Мне придется жить за границей без денег, возможно, просить милостыню на улице. Увижу ли я свою родину?»[761] Сильвия писала, что жители Дрездена поедали в честь аншлюса море сливок, что бросалось в глаза «на общем фоне недостатка продуктов»[762]. В год, когда гитлеровские войска оккупировали Австрию, любительница оперы леди Маргарет Бойл, дочь восьмого графа Глазго, оканчивала школу в Мюнхене:

«Юнити Митфорд спросила, хотели бы мы его увидеть. Некоторые из нас решили, что это все-таки исторический момент, согласились и вышли на улицу, чтобы посмотреть, как он будет проезжать. Вдоль улицы выстроилось оцепление из солдат. Мы стояли и гадали, по какой стороне он поедет, по ближней к нам или дальней. Как назло, он поехал по дальней от нас стороне улицы, поэтому мы оттолкнули солдат и бросились к машине. Он был, как обычно, в кожаном пальто и стоял в автомобиле. Вместо того чтобы мило улыбаться нам, он выглядел ПРОСТО РАЗЪЯРЕННЫМ, потому что солдатам не удалось нас удержать. В любом случае мы его увидели. Он точно такой же, как и на фото»[763].

Кей Смит стояла среди огромной толпы в Линце в ожидании триумфального прибытия фюрера. Жена военного атташе записала, что крики «Зиг хайль» повторялись так часто и были такими оглушительными, что «звучали как гигантский пульс в ухе»[764].

Урсула Дункан-Джоунс пришла в ужас, когда узнала, что «Гитлер оккупировал маленькую радостную страну под названием Австрия». Девушка жаловалась на то, что было невозможно спрятаться от бесконечной пропаганды, которую изрыгало «настроенное на полную мощность радио на улицах и в домах». Урсулу удивляла реакция людей: «Мне очень нравятся эти люди, они кажутся умными и вполне гармоничными, но они стали жертвами пропаганды. Как наблюдатель, я молчала и держала свои мысли при себе. Очень быстро я истощила запас всех нейтральных комментариев по поводу бурной радости немцев»[765].

Через четыре дня после аншлюса в английской газете «The Times» появилась статья под названием «По нацистской Австрии: впечатления путешественников»:

«Добраться до вокзала в Вене оказалось непросто, так как дороги были забиты въезжавшими в город колоннами военной техники и толпами людей, находившихся в состоянии, близком к истерике. Ночью из окна купе в поезде были видны двигавшиеся в сторону Вены колонны тракторов, грузовиков и бронетехники, фары которых освещали сельскую местность. В самом городе лучшие отели заняты офицерами и их ординарцами. Привокзальные рестораны оккупированы немецкими солдатами. Все похоже на то, что можно было увидеть в Бельгии во время Первой мировой… Отбывающие в сторону границы поезда забиты, главным образом, евреями и английскими горнолыжниками, которые отдыхали в районе Инсбрука, но сочли, что сейчас лучше покинуть Австрию. Евреев массово доставили в штаб-квартиру полиции в Инсбруке и обыскали на предмет наличия контрабандной валюты. У английских туристов деньги не отнимают»[766].

Семнадцатилетняя Джоан Вейкфилд писала 28 марта в своем дневнике, что именно из-за этой статьи у нее за завтраком возникла оживленная политическая дискуссия с молодой немкой по имени Ута. Ута была членом Союза немецких девушек, женского отделения Гитлерюгенда. Немка полгода проработала с крестьянскими семьями в сельской местности и только недавно вернулась в Берлин. «Мы спорили 2 часа! По-немецки!» – восклицала Джоан, учившаяся в Берлинском университете. В день, когда Гитлер с триумфом вернулся из Вены, Джоан вместе с хозяйкой дома баронессой Буше-Штрайтхорст пошла на площадь Вильгельма, чтобы послушать выступление фюрера. Джоан стояла у фонтана, на парапете которого сидели, болтая ногами, несколько коричневорубашечников. Когда те заметили, что девушка не отдает нацистское приветствие, они начали пинать ее ногами по голове. В тот вечер патриотически настроенная баронесса к ужину украсила свастиками стол.

Через месяц, 10 апреля, по всему рейху прошел плебисцит для одобрения аншлюса Австрии. В ночь перед плебисцитом Джоан ехала на поезде из Штутгарта в Мюнхен. Из окна купе девушка наблюдала огромные костры, горевшие на каждом холме, и фейерверки над каждой деревней. После подсчета результатов объявили, что 99,7 % избирателей проголосовали за аншлюс. Цзи Сяньлинь не одобрял присоединение Австрии к Германии: «Сегодня в Германии выборы. Все немцы вышли на улицы со значками на груди. У дверей избирательных участков много черных [СС] и коричневых собак [СА]». На следующий день китаец написал: «Прошлой ночью я проснулся от шума. Внизу было включено радио, я услышал собачий вой, наверняка, это был Старый Кси [Гитлер], а может, и кто-то другой. После выступления раздались оглушительные аплодисменты. Все немцы сошли с ума. Близится день, когда все это развалится»[767].

Несмотря на политические перипетии, хоккейная команда из школы Чартерхаус отправилась в апреле в тур по Германии. Вот как писали об этом в школьной газете:

«Надо признать, что, когда мы прибыли в Кельн, наша хоккейная команда точно не попала в центр внимания всей общественности. Дело в том, что за день до нашего приезда в городе был Гитлер, призывавший сказать «да» на предстоящем плебисците… Все общественные здания в Лейпциге от самого простого магазина до оперы были заклеены плакатами с нацистской пропагандой. В Кельне мы остановились в здании прекрасного стадиона, чудесного примера современной немецкой архитектуры. Это был единственный раз, когда мы не жили в семьях. Не потому, что нас не хотели принимать, а потому, что все дома местных жителей были переполнены друзьями и родственниками, приехавшими увидеть своего руководителя…

Мне кажется, что большинству членов команды больше всего понравился Лейпциг… в нем более английская атмосфера, и дух Гитлера не ощущается так сильно, как в других местах Германии, которые нам удалось посетить… Где бы мы ни жили, везде ощущали стремление людей дружить с Англией. Они не хотят верить в то, что англичане предпочитают дружить с французами, которые находятся в хороших отношениях с Чехословакией и Россией, а не со своими саксонскими братьями»[768].

Капитан Джордж Питт-Риверс тоже совершенно не понимал, почему Британия не хотела вступить в союз с Германией. К середине 1937 г. количество англичан, поддерживавших нацистов, значительно уменьшилось, но из оставшихся сторонников Гитлера самым ярым был, пожалуй, Питт-Риверс. По его мнению, аншлюс стал большой победой фюрера. Вернувшись из очередной поездки по Германии, Питт-Риверс писал Гитлеру: «Позвольте мне, старому британскому офицеру и искреннему другу Германии… выразить чувство глубокого удовлетворения проведенным под вашим руководством бескровным аншлюсом Австрии, который обрадовал немецкий и австрийский народы»[769].

* * *

6 июля 1938 г., через три месяца после аншлюса, поезд, останавливаясь на каждой, даже самой маленькой станции, медленно полз из Фульды в сторону Ганновера. На одной из таких небольших станций под названием Корвей (в шестидесяти четырех километрах к северо-западу от Геттингена) вышла Джоан Вейкфилд. Девушке предстояло провести летние каникулы, которые она запомнит на всю жизнь. Совершенно случайно в Берлине в доме своего учителя немецкого языка Джоан познакомилась с герцогом Ратиборским, имевшим также титулы принц Корвейский и принц Гогенлоэ-Шиллингсфюрст. Герцогу понравилась молодая англичанка, и через несколько дней он пригласил ее на все лето в свое имение, чтобы его младшие дети могли улучшить знания английского языка. «Поехали прямо в замок, – писала Джоан, – на лестнице у входа к которому меня встретила герцогиня»[770].

В тот чудесный летний вечер «замок» (в прошлом Бенедиктинское аббатство) был залит теплым золотым светом. Владельцы замка, «в социальном плане сравнимые с королями»[771], принадлежали к одному из старейших родов Германии, но обстановка в их резиденции была скудной и современных удобств недоставало. На весь дом было всего две ванных комнаты. Джоан распаковала вещи, и, когда мужчины вернулись со стрельбища, все сели ужинать. В Германии ощущался дефицит продуктов, но еда в замке была вкусной и обильной. Джоан не написала, о чем шел разговор за столом, но, скорее всего, обсуждали последние новости – в тот день вышло постановление о запрете евреям торговать, а также предлагать определенные коммерческие услуги. Перед тем, как лечь в кровать, Джоан отметила: «Я чувствовала себя как дома и очень довольна первым вечером, проведенным в семье Ратибор».

Первую неделю в имении Джоан провела, сплавляясь на байдарках по реке Везер. На фотографии мы видим группу улыбающихся и готовых к отплытию красивых молодых людей, стоящих перед входом в замок. Даже серые тучи не могли испортить им настроение. Сохранился целый фотоальбом под названием «Путешествие на байдарках по Везеру, Мюнден – Минден». На небольших выцветших черно-белых фотографиях с потрепанными краями изображены пустые берега по обе стороны реки. Иногда в кадр попадает ребенок или одинокий велосипедист. На фото мы видим также деревянные дома, церкви и тихие деревушки. Молодые люди, участвовавшие в экспедиции, пережили грозы, столкновение с баржей, мошкару, протечки корпуса байдарки, солнечные ожоги. Путешественники даже столкнулись с тем, что хозяйка дома, в котором они ночевали, подглядывала за ними через щелку. Когда молодые люди не гребли против ветра или не плыли по течению, они поднимались на гору Бюкеберг, покупали деревянные башмаки-клоги и объедались вестфальской ветчиной. Самую веселую ночь путешественники провели в деревне Кирхозен (в семи километрах от Хамельна). Играл деревенский оркестр из мандолин, двоюродные брат с сестрой из Испании танцевали танго, а Джоан – польку. К концу вечера к ним присоединилась почти вся деревня. Джоан писала, что было «очень весело».

Через неделю молодые люди вернулись в замок, к которому их подвез грузовик, груженный овощами. Погода становилась все более жаркой, и один день был лучше другого. Они играли в теннис, стреляли оленей, катались на лошадях и плавали в реке. Вечерами слушали граммофон, пили крюшон из белого вина и шампанского и обсуждали политику. Через неделю после сплава на байдарках молодежь отправилась на автогонки «Гран-при». Гонки были захватывающими, но еще более интересной показалась Джоан обратная дорога в замок с Виктором (старшим сыном и наследником герцога Ратиборского) на его стареньком английском автомобиле «Фрезер-Нэш». «Немного страшновато, – писала Джоан, – но очень романтично проезжать через виноградники при заходе солнца». На следующий день объявили, что докторам-евреям запрещено заниматься медициной.

Корвей был, возможно, самым роскошным замком, в котором Джоан довелось побывать, но на самом деле он был всего лишь летней резиденцией семьи Ратиборов, которые большую часть года проживали в бывшем цистерцианском аббатстве – замке Рауден в Верхней Силезии. Этот замок с окружавшими его угодьями до начала Второй мировой находился всего в нескольких километрах от польской границы. 3 августа семья Ратиборов вместе с Джоан уехала из княжества-аббатства Корвей и отправилась на восток. Как и многих иностранцев, Джоан поразил автобан, хотя дорога и показалась ей монотонной. Сначала компания добралась до Берлина. Здесь все быстро переоделись в теннисную одежду, сыграли пару сетов и вечером пошли на танцы в отель «Эден». «Франц Альбрехт совершенно не умеет танцевать джигу», – отметила Джоан. Она вспомнила, как за несколько месяцев до этого танцевала в том же отеле с племянником баронессы Акселем фон дем Бусше. Этот высокий и красивый офицер позже стал героем Сопротивления. В 1943 г., когда Акселю было двадцать четыре года, его попросили побыть моделью для фюрера и продемонстрировать ему новую униформу вермахта. Офицер должен был убить Гитлера, взорвав себя гранатой. Однако ему не пришлось выступить в роли модели, потому что поезд, на котором везли форму, разбомбила авиация союзников. Вторую встречу Акселя с фюрером тоже отменили. К счастью для Акселя, когда 20 июля состоялось покушение на Гитлера, офицер лежал в госпитале после ампутации ноги и поэтому был вне подозрений. Августовской ночью 1938 г. Джоан вспоминала об Акселе и мечтательно писала в дневнике: «Как мы тогда танцевали в отеле «Эден» с Акселем. Божественно!»

На следующий день все поехали в огромный замок в Копице, украшенный арочным контрфорсом и готическими башнями. Вокруг замка раскинулся огромный сад. Впрочем, поместье семьи Шаффготч, разбогатевшей на добыче угля в Силезии, не впечатлило Джоан. «Мне не очень нравится», – признавалась девушка. Ратиборов пригласили в замок для участия в двухдневном теннисном турнире, который был организован с завидной немецкой скрупулезностью. В этом мероприятии участвовали многие представители аристократии. «Было довольно страшно, – писала Джоан, – приходилось идти к теннисным кортам под изучающими взглядами массы людей». Для английской девушки, недавно окончившей интернат и не имевшей большого жизненного опыта, турнир стал серьезным испытанием: «Я там вообще никого не знала. Граф со мной разговаривал. Сотни человек прислуги. После чая надо было быстро переодеться и играть. Я играла неплохо, что придавало мне некоторой уверенности в себе». Джоан представили датскому принцу Георгу, которому, как и ей, было семнадцать лет. Девушка положительно отозвалась о своем новом знакомом: «Приятный и здоровый мальчик». Принц признался Джоан, как сильно он ненавидит немцев и как ему неприятно говорить на их языке. Он также сказал, что «матери девушек буквально навязывают ему своих дочерей!» Потом Джоан обратила внимание на то, что спальня Георга располагалась прямо напротив спальни самой красивой из дочерей семьи Шаффготч. Принц был завидным женихом с впечатляющей родословной, но вот в теннис он играл из рук вон плохо. «От него вообще никакого толка, – жаловалась Джоан, сыграв с ним несколько парных игр. – Просто смех, он даже не бежит, чтобы отбить мяч!»

Теннисный турнир был организован на широкую ногу. «Напитки рекой, куча прислуги, мороженое и тому подобное, просто чудесно», – писала Джоан. 8 августа, пока в Копице играли в теннис, в 480 километрах к югу от Линца (города, в котором провел свое детство Гитлер) строили концентрационный лагерь Маутхаузен. Предполагалось, что в этом концлагере будут содержать самых неисправимых врагов рейха (в том числе многих представителей интеллигенции). План состоял в том, чтобы уничтожить их с помощью рабского труда на местных карьерах, шахтах и заводах по производству боеприпасов. Однако в Копице никто не думал о концлагере: после награждения победителей турнира начался банкет. Джоан провела вечер с Георгом: «Принц пригласил меня на ужин. Мы отлично пообщались и потом весь вечер танцевали, в том числе Ламбет-уок [ламбетовский ход]. Масса молодых людей, все веселятся».

На следующий день Джоан и Ратиборы отправились в огромный, окруженный лесами замок Рауден. Спустя три дня, 12 августа, когда Гитлер мобилизовал 750 тысяч солдат, Джоан находилась в Глейвице[772] у зубного врача. Зубной врач оказался нацистом, и, сверля девушке зуб, разглагольствовал о прелестях национал-социализма. По пути назад в Рауден навстречу Джоан двигались «сотни» танков и грузовиков с солдатами. «Немного страшно», – признавалась англичанка. Впрочем, чувство страха быстро позабылось из-за постоянных развлечений: катаний на лошадях, купаний в холодных лесных озерах, розыгрышей и неизбежного тенниса. Больше всего Джоан нравилось охотиться с герцогом. Каждое утро в 6 часов они выезжали на его старом «Форде» с зеленым салоном и ярко-оранжевыми брызговиками. «Кабаны – это очень волнительно. Видела их, но на слишком большом расстоянии, чтобы стрелять», – рассказывала Джоан. В дождливые дни девушка любила выгуливать собак в лесу и иногда терялась. 17 августа Джоан помогли найти дорогу к замку местные крестьяне: «Разговаривала с крестьянами. Они очень бедные, но очаровательные. Я не думаю, что им приходилось общаться с англичанками». В тот день вышло указание, согласно которому все евреи-мужчины, имевшие нееврейские имена, должны были называть себя Израилем, а еврейки – Сарой[773].

По мере приближения сентября (и съезда партии в Нюрнберге) Гитлер все настойчивее требовал, чтобы Чехословакия отдала Судетскую область Германии. Судетская область (расположенная на границе Моравии, Богемии и Чешской Силезии)[774] до Первой мировой была частью Австро-Венгерской империи, и в ней проживали главным образом немцы. Чем более напряженной становилась международная обстановка, тем более веселой и беззаботной казалась жизнь в поместье Рауден. Предчувствуя приближающиеся изменения, молодые люди словно наслаждались жизнью еще больше. Однако мало кто мог предвидеть катастрофу, которая вскоре сокрушила могущественные немецкие семьи Верхней Силезии, разрушив их образ жизни навсегда. Однажды в соседнем замке Джоан познакомилась с доктором из Праги: «Он сказал, что чехи будут драться. Без боя они не сдадут и сантиметра своей земли». Подобные политические комментарии крайне редко встречаются в дневнике девушки. По записям Джоан трудно догадаться, что Европа находилась на грани войны в то время, когда англичанка гостила у Ратиборов. Однако в конце концов сам герцог решил, что Джоан должна уехать. Но ее отъезд надо было отметить.

В последний вечер, проведенный Джоан в замке, мужчины семейства Ратиборов были одеты во фраки. Джоан надела черное платье в горошек, которое «всем нравилось». В замке собралось 60 одетых в вечернее платье гостей. Ужин состоял из пяти перемен блюд. После этого Гвидо Хенкель фон Доннерсмарк с герцогиней «чудесно» танцевали тирольские танцы и венские вальсы. Играл деревенский оркестр, и танцы продолжались до четырех утра. «Прислуга тоже танцевала, – писала Джоан, – но по другую сторону стены».

Вот, наконец, и настало 31 августа – день отъезда девушки:

«Упаковала вещи, и мои большие чемоданы отправили. Вместе с герцогиней искупались в пруду. Сыграла в теннис и всухую обыграла Франца-Альбрехта. Герцог следил за матчем. Все в прекрасном настроении. Прокатилась в последний раз по лесу с Францем-Альбрехтом. Листва начинает желтеть, какое прелестное зрелище. Грустно. До замка возвращались галопом. Начало темнеть. Последний раз быстро на стрельбище. Чудо, чудо. Прощальный ужин. Выпила четыре содовых с кофейным мороженым. Все пошли спать в 10.30. Попрощалась с герцогом. Поцеловались с герцогиней. Франц-Альбрехт принес пластинку, которую я хотела получить. Герцогиня еще раз меня поцеловала на прощание. Все пожелали спокойной ночи и попрощались. Последним быстро попрощался Франц-Альбрехт».

Джоан упаковала последние вещи, послушала бой Биг-Бена по радио. Проснулась в 3 утра. «На цыпочках прошла к спальне ФА, оставила его пластинку с благодарственной запиской». Дворецкий накормил девушку завтраком и довел до машины. «Прощайте, Рауден и Ратиборы, два самых счастливых месяца моей жизни, дружбы и личностного роста!» Почти через год, 18 сентября 1939 г., лейтенант Виктор фон Ратибор, наследный принц Гогенлоэ-Шиллингсфюрст заживо сгорел в танке в бою под местечком Брохув в шестидесяти километрах к западу от Варшавы.

Джоан уехала из Раудена на рассвете. Приблизительно за час девушка добралась до Одерберга на чешской границе. Она оставила шоферу чаевые, передала через него записку герцогине и села в поезд до Вены. На чешской стороне границы стояли цементные доты и тянулись ряды колючей проволоки, напоминавшие о том, что война может начаться в любую минуту. Джоан удивило то, что на станциях и на поездах работало огромное количество женщин. Как только поезд отошел, хлынул ливень. «Все выглядит серым и депрессивным», – писала англичанка. Джоан покинула Рауден всего два часа назад, но ей казалось, что прошла вечность.

Поезд остановился на австрийской границе, и в вагон для проверки документов вошли немецкие пограничники. Джоан забыла, что ей нужна новая виза для въезда в Австрию. Пограничник медленно переворачивал страницы ее паспорта. Потом он отдал англичанке паспорт и сказал, что она должна возвращаться в Прагу, чтобы получить визу на въезд в Австрию. У Джоан не было денег (из страны было запрещено вывозить более 10 марок) и знакомых в Чехословакии, которые могли бы ей помочь. Она разрыдалась, и ее слезы растопили сердце пограничника, который пробормотал, что девушка вряд ли представляет угрозу рейху, и вышел из вагона.

В Вене у Джоан оставалось время до отправления поезда в Зальцбург, и она зашла к знакомым американцам. Наняла такси, которое, конечно, стоило дорого, но зато девушке удалось посмотреть весь город. Водитель был ужасно рад пассажиру: «Он жаловался на то, что нет туристов и, значит, хороших заработков». Железнодорожный вокзал оказался не самым веселым местом: «Маленькие группки евреев со слезами на глазах махали на прощанье». Поезд в Зальцбург тоже особо не поднимал настроения, поскольку был «забит уезжавшими евреями». По крайней мере, вид из окна на Дунай радовал глаз. Красивыми Джоан показались «Линц и другие города, по которым триумфальным маршем немецкие войска вошли в Австрию». Девушка писала: «На поездах в сторону границы ехало много солдат. Наш поезд постоянно пропускал военные эшелоны. Выпила самый вкусный и самый дешевый чай в привокзальном буфете в Линце. Чувствую себя неважно. Выпила чашку кофе с огромным куском чудесного пирога буквально за копейки!»

В Австрии Джоан остановилась у Эдит Келлер, которая прожила в этой стране двенадцать лет. За ужином Келлер рассказала девушке, что, когда пять месяцев назад немецкие войска входили в Австрию, все, и особенно в Линце, приветствовали их с большим энтузиазмом. Австрийцы думали, что немцы сделают их страну процветающей и при этом им самим не придется работать. Теперь все австрийцы работали больше, но оставались такими же бедными, как и раньше. В результате Австрия потеряла всю свою веселость и очарование. Несмотря на то, что многие австрийцы были недовольны аншлюсом, никто активно немцам не сопротивлялся. Келлер говорила, чтобы избежать вступления в армию или Гитлерюгенд, многие австрийцы просто убегали в горы. Иностранные туристы больше не приезжали, и в отелях теперь за половину обычной цены жили немцы по путевкам турфирмы «Сила через радость».

Это краткое изложение событий мало обрадовало Джоан, но, впрочем, не помешало девушке насладиться чудесными видами Зальцбурга и окрестностей. Однако надо было двигаться дальше. 4 сентября, предварительно проверив, не началась ли война, Джоан отправилась на поезде в Мюнхен. Еще через пару дней она уже ехала на поезде в Женеву. После того, как Джоан пересекла швейцарскую границу, она с облегчением вздохнула.

18. «Мир» и разбитое стекло

6 сентября 1938 г., в день отъезда Джоан Вейкфилд из Германии, начался Нюрнбергский съезд партии, названный в честь аншлюса «Съездом Великой Германии». Парламентарий Тельма Казалет, в отличие от большинства других «почетных гостей» из Британии, была настроена против нацистов. Однако, по ее мнению, было «важно понимать, что происходит», поэтому Тельма приняла приглашение Риббентропа[775]. Как только в первый вечер съезда она вошла в ресторан отеля «Гранд», то тут же увидела, что за длинным столом, отведенным для британской делегации, сидит Юнити Митфорд со своими родителями сэром и леди Редесдейл. «Юнити вызывающе красива, – писала Казалет в своем дневнике, – но я еще никогда не видела, чтобы такой красивый человек не обладал шармом и имел удивительно глупое выражение лица».

Тельма не получила никакого удовольствия от пребывания на съезде. Она часами под проливным дождем сидела на стадионе, наблюдая, как мимо Гитлера чеканным шагом шли члены Трудового фронта, неся на плечах лопаты, словно винтовки. Британка сталкивалась с разными неприятными ситуациями, будь то прищемленный дверцей автомобиля палец или второсортная опера, на которую ее пригласили нацисты. Однако худшим моментом за весь съезд для Тельмы стал тот, когда она однажды утром раскрыла газету «The Times» и прочитала, что аннексия Судет неизбежна и произойдет в самом ближайшем будущем. «Это был плохой день для всего британского стола в Нюрнберге, – писала парламентарий. – Я как можно быстрее вернулась на родину и отправила президенту Рузвельту телеграмму с предложением прилететь в Европу, чтобы помочь сохранить мир».

Трумэн Смит назвал агрессивное выступление Гитлера в день закрытия съезда 12 сентября «одним из самых важных событий со времен Первой мировой»[776]. Через три дня в Берхтесгаден для встречи с фюрером прилетел Невилл Чемберлен. Вот что писал Смит своей дочери о сложившейся ситуации:

«Вечером в среду, когда я сидел в отеле в Кенигсберге в Восточной Пруссии, разносчик газет принес к каждому столу экстренный выпуск, только что вышедший из печати. В газете я прочитал самые удивительные новости за весь этот год, а именно то, что премьер-министр Великобритании Чемберлен попросил Гитлера принять его у себя в резиденции и сообщил, что готов вылететь на следующий день. Я посмотрел на сидевших за соседними столами военных атташе и немецких офицеров. Все были крайне удивлены такими известиями. Лица немцев сияли от радости, а иностранцы выглядели озабоченными. Казалось, что наступил роковой час для Европы.

Беседа Чемберлена с Гитлером, похоже, стала поистине историческим моментом новейшей истории. Британский премьер-министр заявил Гитлеру, что не возражает против раздела Чехословакии, однако пока не имеет поддержки ни своего кабинета, ни французского правительства и должен возвратиться в Лондон. В воскресенье, 18-го числа британский кабинет одобрил раздел Чехословакии и передачу Германии районов, населенных немцами[777]. «На сегодня, 22-е, назначена следующая встреча Чемберлена с Гитлером в Бад-Годесберге. Если ты помнишь, это небольшой сонный городок под горой Драхенфельс, из которого виден шпиль собора в Кельне… Визит Чемберлена показал, что Англия и Франция не собираются вступать в войну из-за Чехословакии»[778].

Во время переговоров швейцарский бизнесмен Нума Тетаз все еще работал в Баварии. Он написал любопытную книгу под названием «Я был там, 20 лет национал-социализма 1923–1943». Эта книга вышла в 1944 г. под псевдонимом Рене Жуве. Тетаз следил за тем, как национал-социализм влияет на его коллег по работе с момента прихода Гитлера к власти. Бизнесмен описывал, как его начальник (приличный человек, у которого было множество друзей-евреев) менялся, превращаясь в рьяного нациста. Начальник говорил Тетазу, что Швейцарии пора перестать быть нейтральной страной и начать активно поддерживать Гитлера.

К началу 1938 г. половина руководителей компании и четверть ее сотрудников стали членами Национал-социалистической партии. В дни перед визитом Чемберлена в Германию в компании сложилась очень напряженная атмосфера: коллеги спорили между собой. Самый активный сторонник нацизма обещал всем в офисе, что в течение восьми дней «чехам будет крышка». Потом произошло что-то совершенно неожиданное. «Я никогда не слышал ничего более сенсационного, – писал Тетаз, – чем объявление о встрече Чемберлена с Гитлером в Берхтесгадене».

«Видишь ли, – говорил один коллега швейцарцу, – и мы мир сохраним, и Гитлер получит то, что ему надо, без войны. Германия и Англия уже вступили в союз, иначе бы старый Чемберлен не рисковал и не приезжал в Берхтесгаден». Нацисты были на седьмом небе от счастья. Разделение мира между двумя германскими сверхрасами – Германией и Англией – даст Германии желанное «жизненное пространство», а Британии позволит остаться владычицей морей. Германия наконец вернет свои колонии, хотя, возможно, теперь это и стало менее насущным вопросом, потому что немцы получат достаточно земли на Востоке.

Рядовые сотрудники компании реагировали совсем иначе. Многие из них по-прежнему придерживались марксистских взглядов. Они тоже считали Чемберлена посланцем мира, правда, желали мира, в котором не будет Гитлера. Среди сотрудников оказался нацистский шпион, и несколько человек были отправлены в концентрационные лагеря.

В сентябре ряд сотрудников компании, включая бухгалтера, призвали в армию. «Он выглядел обеспокоенным, – писал Тетаз о своем коллеге. – Он бы с большим удовольствием лелеял свои социал-националистические идеалы дома, а не защищал их на фронте с оружием в руках».

Мюнхенское соглашение, по которому Германия получила право аннексировать часть Чехословакии, подписали 30 сентября 1938 г. Все жители Мюнхена пытались увидеть членов большой четверки: Гитлера, Муссолини, Чемберлена и Даладье. В тот день стояла прекрасная, теплая, как говорили немцы, «гитлеровская погода». Впервые рядом с флагами со свастикой развевались английский флаг и французский триколор. Тетаз писал, что даже до официального объявления итогов переговоров все были уверены в том, что встреча закончится успешно. Везде, где бы ни появлялся британский премьер, его встречали ликующие толпы. Швейцарец отметил, что нацистская пропаганда была построена на спонтанной реакции населения.

Вечером 30 сентября Тетаз ужинал с друзьями, которые хоть и придерживались антинацистских взглядов, но также радовались тому, что удалось достигнуть прочного мира. Эти люди ненавидели режим, но не хотели войны, которая могла бы его уничтожить. Потом пришло срочное известие, что требования Германии в отношении Чехословакии полностью удовлетворены. У отелей, в которых остановились Чемберлен и Даладье, собрались огромные толпы: люди звали политиков выйти на балкон. Тетаз с приятелем пошли на Октоберфест. Швейцарец неоднократно бывал на этом фестивале, но ранее ничего подобного не видел. Пиво лилось рекой, в огромных шатрах люди, взявшись за руки, танцевали под музыку духовых оркестров. Гитлер без войны добился того, о чем мечтали немцы: отменил ненавистный мирный договор, ликвидировал безработицу и превратил вчерашних врагов в друзей. Слесарь компании, в которой работал Тетаз, не присоединился к торжествам. Он был далеко не единственным в Германии, кто не радовался вместе с остальными. Слесарь знал, что выражать свои истинные чувства было равнозначно самоубийству[779].

* * *

К середине октября жизнь в Германии снова вошла в нормальное русло. Находившийся в Мюнхене директор образовательной программы «Год за границей» Эдмунд Миллер писал членам исполнительного совета:

«Иногда мы опасаемся того, что Мюнхенское соглашение не даст желаемых результатов, но время от времени нам кажется, что ситуация выглядит достаточно стабильно. Здесь бытуют самые разные мнения – некоторые приписывают мир в Европе Чемберлену, другие некоторые смеются над слабостью Англии и гордятся тем, что Гитлер заставил западных политиков учесть его требования. В нашем доме живет старик, который искренне сожалеет, что война отменяется! Но в целом большинство немцев рады тому, что войны не будет»[780].

Трумэн Смит также сообщал своей дочери, что ситуация в Европе стала спокойней: «Армия возвращается из Чехословакии. Резервистов отпустили домой, вернули конфискованных лошадей и автомобили владельцам. Вчера мы были в Дрездене. Когда мы возвращались домой, нас задерживали моторизованные колонны, которые также двигались на север, в сторону баз дислокации. Цветы украшали автомобили и каски солдат. Цветочные венки были вставлены даже в колеса. Странно было видеть огромное количество грязных цветов»[781].

Жена Смита писала: «Как приятно ощущать, что войны, которая, казалось, вот-вот начнется, все-таки не будет… Я была потрясена точно так же, как и многие другие. В ближайшие полчаса не будет бомбежки! Потрясающе!»[782]

Но затем, менее чем через три недели после письма Трумэна Смита, настала Хрустальная ночь[783]. В ночь на 9 ноября нацисты разгромили сотни еврейских магазинов по всей Германии, убили сотни евреев, а несчетное число избили и унизили. Тысячи евреев отправили в концентрационные лагеря. Всем, кто поверил Гитлеру, осталось констатировать, что они жестоко ошиблись. Стало понятно, что план умиротворения не сработал, а Мюнхенское соглашение, подписанное всего шестью неделями ранее, оказалось просто бумажкой.

Кей Смит незамедлительно написала дочери о том, что произошло: «Вчера ночью по всей Германии разбили витрины всех еврейских магазинов в отместку за Эрнста фон Рата, убитого в немецком посольстве в Париже польским евреем из Германии. Это не только месть, но и предупреждение на будущее»[784].

В Дрездене Сильвия Моррис наблюдала, как грабили еврейский универсам «Этам». «Дрезден был мирным, не пронацистским, так что произошло действительно важное событие, – вспоминала она. – Мы, девочки из общежития, заставили нашу испуганную хозяйку пойти и купить что-нибудь в этом магазине. Мы открыли окна и пели, как можно громче, песни Мендельсона»[785].

Маргарет Брэдшо совершенно не ожидала, что 9 ноября окажется в Берлине. Она должна была быть в Джодхпуре вместе с мужем полковником Джоном Брэдшо, который работал в Индийской политической службе. Но у Маргарет начались проблемы с глазом, и ей пришлось вернуться в Англию для лечения. Там женщине сообщили, что единственный специалист, который может ей помочь, живет в Берлине. Маргарет приехала в Берлин и поселилась в недорогом отеле, напротив которого находился магазин одежды. В витрине магазина висело красное платье, которое англичанка хотела приобрести, но откладывала покупку, поскольку не знала, сколько придется заплатить за лечение. После двух болезненных уколов Маргарет поняла, что у нее хватает денег на платье. Она решила купить его за день до возвращения в Англию. В ту ночь Маргарет плохо спала, ей казалось, что она слышит на улице крики и звуки разбивающегося стекла. На следующее утро англичанка проснулась рано и уже собиралась выйти за платьем. Но когда она отодвинула занавеску на окне, то увидела, что магазин разбит и платье исчезло[786].

Американский консул в Штутгарте Самюэль Хонакер сообщал, что в ту ночь подожгли синагоги:

«Ранним утром 10 ноября практически все синагоги, по крайней мере 12 из тех, которые находятся в Вюртемберге, Бадене и Гогенцоллерне, подожгли молодые и хорошо организованные люди в штатском. Все произошло практически по одинаковой схеме во всех городах этого района: Штутгарте, Карлсруэ, Фрайбурге, Хайльбронне, Гейдельберге и т. д. Двери синагог взломали. Часть здания и мебели облили бензином и подожгли. В огонь кидали библии, молитвенники и ритуальные предметы. После этого известили местных пожарных. В Штутгарте городские власти приказали пожарной бригаде сохранить архивы и другие письменные материалы, имевшие отношение к статистике естественного движения населения. В других случаях пожарные команды ограничились тем, что предотвратили распространение пламени. Через несколько часов синагоги превратились в дымящиеся руины»[787].

Тетаз узнал о поджогах, когда 10 ноября проезжал мимо сгоревшей синагоги в Байройте. Вокруг пепелища собралась радостная и возбужденная толпа, которая смотрела, как пожарные вынимали из тлевших руин остатки обгоревшей мебели. Тетаз провел предыдущий вечер в Нюрнберге в приятной компании друзей еврейского происхождения. Они слушали музыку и пили вино. Престарелый хозяин дома и глава семьи участвовал в Первой мировой войне, потерял глаз и ногу и был награжден Железным крестом I и II степени. Тетаз начал волноваться о судьбе своих друзей, развернул машину и поехал назад в Нюрнберг. Когда швейцарец подъехал к их дому на северной окраине города, перед его глазами предстала страшная картина. Двери были сорваны с петель, мебель выброшена в сад, из всех кранов лилась вода. Прекрасный рояль Стейнвей, на котором Тетаз всего несколько часов назад играл, был разбит топором. Все картины в доме порезали. Жена хозяина вышла к Тетазу вся в синяках, ее мужа отправили в больницу, где он на следующий день скончался.

Позднее Тетаз обсуждал события Хрустальной ночи с представителем компании в Нюрнберге. Хотя этот человек был штурмовиком, Тетаз считал его трудолюбивым и безобидным. Сотрудник компании радовался тому, что его в ту ночь не было в Нюрнберге: он не любил насилие. Когда Тетаз спросил коллегу, принял бы он участие в погромах, если бы оказался в то время в Нюрнберге, тот ответил: «Конечно. Приказ есть приказ»[788].

Эмили Беттхер, вернувшаяся в Берлин незадолго до Хрустальной ночи, репетировала и готовилась к концертам, с которыми должна была выступить следующей весной. 11 ноября она написала письмо своему мужу-англичанину, с которым познакомилась пятью неделями ранее на пароходе «Вашингтон»: «Я думаю, что ты слышал о грабежах, которые здесь вчера устроили. Совершенно ужасно. Я вышла на улицу и увидела, как толпа забросала камнями магазин музыкальных инструментов «Ньюмен» и разбила все инструменты в витрине. Сожгли все синагоги и разгромили все принадлежавшие евреям магазины… Такое ощущение, что Курфюрстендамм разбомбили с воздуха». Однако через два месяца Берлин выглядел совсем иначе: «После Лондона Берлин кажется таким тихим. На улицах практически пусто, за исключением людей, которые прогуливаются вдоль витрин. Все разбитые стекла починили, а магазины продали арийцам. Магазины, которые принадлежали евреям, видимо, процветали, так как товары в них были значительно лучше»[789].

Иностранные туристы могли и не заметить спустя несколько недель, что в Берлине устраивали погромы против евреев. Во-первых, следы насилия быстро исчезли, а во-вторых, как писала Беттхер, на улицах практически не было евреев. Новые антисемитские законы были такими строгими, что туристы могли провести в рейхе несколько недель и ни разу не встретить ни одного еврея. Впрочем, двадцатитрехлетний австралиец Манинг Кларк стал свидетелем трагедии евреев в впервые дни после приезда в Германию. Будущий историк навещал свою девушку Димфну Лодевикс. Кларк получил стипендию и учился в Оксфордском Баллиол-колледже, а Димфна, которая в 1933-м провела год в мюнхенской школе, теперь училась в аспирантуре в Боннском университете.

11 декабря, практически через месяц после Хрустальной ночи молодые люди пошли пить чай с известным геологом и географом профессором Альфредом Филиппсоном, евреем по национальности. «Его жена была очень грустной, – писал Кларк в дневнике. – Ее голос и поведение выдавали то, что ее тяготят тяжелые мысли. Она была буквально раздавлена горем. Ее дочь беспрерывно курила и старалась не показывать своих чувств. Профессор выглядел очень расстроенным: «Мы живем в четырех стенах, и неизвестно, как долго это будет продолжаться. Иностранные державы много чего говорили, но мало что сделали». Его глаза были живыми, а слова – отрывистыми, короткими, почти резкими».

Кларк, однако, не возмущался положением пожилого семидесятичетырехлетнего профессора: «Критика некоторых представителей еврейской нации вполне обоснованна. Сам профессор критиковал их так, что камня на камне не оставлял. В его словах были злость и усмешка. Он очень умный человек. Да, действительно, еврейский вопрос не такой простой»[790].

Кларк общался с вышедшим на пенсию профессором Боннского университета, который не одобрял погромы, но просил, чтобы его слова не цитировали. Профессор был уверен в том, что Гитлер не имел к погромам никакого отношения. Если бы фюрер заранее узнал о них, он бы не позволил им случиться. «Тогда я понял, что личность фюрера для них была священна, – писал Кларк. – Его имя никогда не связывали с непопулярными или сомнительными мерами. Все указывали на Геббельса или Геринга. Репутация Гитлера безупречна, и обычный немец видит вокруг его головы ореол безгрешности»[791].

Если Кларк считал, что еврейский вопрос сложный, то доктор Эдмунд Миллер после Хрустальной ночи пришел к однозначному мнению. Хрустальная ночь стала для него последней каплей. Вскоре после хрустальной ночи он уволился с поста, который занимал. В письме об отставке, направленном вскоре после погромов, Миллер написал: «Миссис Миллер и я находились в пучине отчаянья с 10 ноября». «Беспощадная тщательность, с которой была проведена эта антисемитская акция, и отвратительное рабское повиновение немецкого народа» переполнили чашу терпения супругов:

«Мнения о том, что произошло, разделились. Одни «за», другие «против». Кто-то утверждает, что не имеет к этому никакого отношения, но мы точно знаем некоторых, кто участвовал в погромах. Говорят, что католиков ждет такая же участь. Аргументы наших американских оппонентов, которые считают, что неправильно и опасно подвергать американскую молодежь влиянию этой среды, сейчас звучат более убедительно, чем ранее. Даже если подобные условия и не несут никакого вреда, они, без сомнения, совершенно не нужны. В образовательной программе «Год за границей» было много идеализма, любви и ожидания счастливого будущего. Сейчас все это утеряно. Мы не заинтересованы в том, чтобы перенести дух нынешнего режима в Америку. У меня рука не поднимается написать рекламные письма для набора 1939–1940 гг. В этом письме я хочу сообщить, что мы, Миллеры, не желаем возвращаться в Мюнхен. Мы не хотим пасовать перед трудностями, но считаем, что отработали там столько, сколько смогли»[792].

Вскоре после Хрустальной ночи в Филадельфии срочно собрался Американский комитет Друзей на службе обществу, чтобы обсудить, как лучше реагировать на эти ужасные события. Квакеры считали, что евреев, возможно, ждет голод, следовательно, требовалось обеспечить их достаточным количеством продуктов. Присутствовавших угнетало чувство дежавю. Неужели необходима еще одна программа продуктовой помощи через 20 лет после первой? Квакеры провели переговоры и решили как можно скорее отправить в Германию небольшую делегацию, избегая при этом публичности. Возглавил делегацию выдающийся писатель и историк Руфус Джонс. Вместе с ним поехали еще два человека: промышленник Роберт Ярналл, принимавший участие в квакерской программе помощи детям 1919 г., и учитель Джордж Уолтон. Вот что писал Джонс о задачах делегации:

«Не стоит питать никаких иллюзий по поводу предстоящей поездки. Можно преодолеть океан и покорить пространства и расстояния. Можно пробурить туннели в горах и даже сдвинуть горы. Материя, несомненно, упряма, но ничто во вселенной не может быть настолько непобедимым, как разум, охваченный идеями, которые стали священными… Насколько мы в состоянии повлиять на умы, растопить сердца и пробудить духовные силы, покажет время. Мы сделаем все, что от нас зависит, будем стараться быть мудрыми и отправимся в путешествие с Божьей помощью»[793].

Предприятие квакеров было удивительно смелым. Они понятия не имели, как их встретят в Берлине и встретят ли вообще. Существовал реальный риск того, что квакеры будут избиты или арестованы. Стояли страшные холода, а руководителю делегации Джонсу через несколько недель должно было исполниться 76 лет. 2 декабря квакеры отплыли из Нью-Йорка на корабле «Королева Мария». Во время путешествия Ярналл читал «Майн кампф» и не нашел в книге Гитлера ничего обнадеживающего. Джонс купил берет и выучил частушку:

«У де Валеры зеленые рубашки, и его приперли к стенке.

У Муссолини коричневые рубашки, и у него дрожат коленки.

У Гитлера черные рубашки, и он хозяин всех.

А у Ганди нет рубашки, и он лучше всех[794].

Хотя квакеры старались сохранить свою миссию в секрете, где-то в середине Атлантики с Джонсом по радио связались из американской газеты «Philadelphia Record». Глава делегации не выдал цели поездки в Германию, но на следующий день сенсационные заголовки газет объявили, что три квакера едут в Германию на встречу с Гитлером, чтобы заступиться за евреев. Вскоре новость разлетелась по Великобритании, а затем достигла Германии, в результате чего Геббельс написал ироничную статью под заголовком «Три волхва приходят «спасти» Германию»[795]. Делегация еще не успела доплыть до европейских берегов, а ее миссия уже находилась на грани провала.

Квакеры доехали до Парижа, в котором сели на поезд до Берлина. На границе, прямо перед таможенным контролем, им пришлось поспешно одеться. На следующее утро, когда квакеры подъезжали к Берлину, Джонс не мог найти свою пижаму. Втроем они внимательно осмотрели купе, но пижамы не нашли. Джонс настолько расстроился (пижаму сшила его жена), что хотел направить телеграмму на вокзал в надежде, что он оставил свой спальный костюм там. Его коллеги хотели избежать любой огласки и с трудом убедили Джонса этого не делать, заверив, что они телеграфируют позже, когда поезд поедет в Варшаву. В Берлине делегацию встретили члены квакерской организации, и троица поселилась в отеле «Континенталь». Когда на следующее утро Ярналл и Уолтон встретились с Джонсом за завтраком, последний сказал, что нашел пижаму: «Она была надета на мне под остальной одеждой»[796].

Квакеры попытались выйти на контакт с властями через Министерство иностранных дел Германии. Когда они увидели в здании министерства немецкого посла Дикхоффа (отозванного из США), тот от них быстро скрылся. «Мы так его и не нашли, – писал Джонс. – Когда мы звонили, его никогда не было на месте. А звонили мы достаточно часто». Квакеры много раз совершенно безрезультатно ходили в Министерство иностранных дел и в итоге бросили это дело. Они пообщались с представителями еврейской диаспоры и поняли, что им нужно помочь не с продуктами, а с получением разрешения на эмиграцию. «Вскоре стало ясно, что только начальники гестапо могли выдавать разрешение, которое мы искали», – писал Джонс. В этом вопросе им помог генеральный консул США Раймонд Гайст. «Вот это по-настоящему хороший человек», – отзывался о нем Джонс. Они неоднократно пытались дозвониться до гестапо по телефону, после чего Гайст «схватил свою шляпу» и исчез в метели. Температура в Берлине была самой низкой за последние 80 лет.

Через полчаса Гайст вернулся за квакерами. «Мы сели в такси и доехали до огромного здания, – писал Джонс. – Шесть солдат в черной форме, в касках и с винтовками провели нас через огромные железные двери. Нам выдали квиточки и сообщили, что они не понадобятся нам, когда мы будем входить, а вот когда будем выходить – очень даже пригодятся». Квакеров провели по семи коридорам, каждый из которых выходил на открытую площадку. Потом они поднялись на пятый этаж, в комнату, в которой их ждал Гайст, сумевший сделать невозможное. Он организовал встречу квакеров с двумя офицерами гестапо – доктором Эрихом Эрлингером[797] и майором Куртом Лишкой[798], которые были готовы выслушать членов делегации. Через окно в соседнюю комнату Джонс увидел Рейнхарда Гейдриха[799], который работал за столом.

Вот как Джордж Уолтон описал участников той встречи: «Руфус – четкий, позитивный, краткий, смелый, Гайст – очень умный, «палочка-выручалочка», Лишка – высокий, быстрый, отзывчивый, отчасти лысый, педантичный»[800]. Джонс передал «людям с каменными лицами» заранее подготовленное заявление. В нем говорилось о теплых отношениях, которые сложились между немцами и Религиозным обществом Друзей (квакерами) после Первой мировой войны; упоминалось, что квакеры кормили более 2 миллионов немецких детей, поставляли молоко в больницы, а также уголь для отопления медучреждений. В документе подчеркивалось, что квакеры не представляли какое-то либо правительство, международную организацию, политическую партию или секту. Они не были заинтересованы в пропаганде. Делегаты смотрели, как немцы «обстоятельно, медленно и вдумчиво» читали заявление, и обратили внимание на то, что «выражение их лиц смягчилось, и это выражение точно надо было бы смягчить». Затем последовала долгая дискуссия, после которой гестаповцы сказали, что должны обсудить предложение квакеров с Гейдрихом и вернутся через полчаса. «Мы склонили головы, – писал Джонс, – и погрузились в глубокую тихую медитацию и молитву. Это был единственный раз, когда общая молитва квакеров происходила в гестапо!»

К величайшему удивлению квакеров, Гейдрих согласился на все их предложения. Правда, когда Джонс попросил какой-нибудь письменный документ в подтверждение договоренности, квакерам сообщили, что гестапо никогда не выдает письменных документов, а записывает разговоры на пленку. «Мы порадовались, что во время отсутствия немцев не произнесли ни одного лишнего слова», – отметил Джонс. Лишка сказал, что каждый полицейский участок в Германии получит телеграмму с инструкциями, по которым квакерам будет разрешено заниматься исследованием положения евреев, а также начать программу помощи.

Все выглядело слишком хорошо, чтобы быть правдой. Даже оптимист Джонс не верил, что гестапо отправит такой приказ. Тем не менее глава делегации не считал, что их миссия закончилась полным провалом. Двум членам квакерской общины разрешили следить за распределением материальной и продовольственной квакерской помощи в Германии, а также помогать эмигрировать евреям, не связанным с синагогами. По крайней мере на какое-то время представительство квакеров в Берлине получило полную свободу действий в вопросе ускорения процесса эмиграции евреев. Джонс писал: «Для меня остается загадкой, почему гестапо, ответственное за сегодняшнее трагическое положение вещей, которое мы стремились исправить, приняло нас, выслушало все наши просьбы и дало разрешение на то, чтобы мы залечили некоторые из ран, которые они сами и нанесли».

Джонс верил, что квакерам удалось в некоторой степени растопить лед сердец гестаповцев: «В конце нашей встречи к нам стали относиться с нежностью, они помогли нам надеть пальто, пожали руки и пожелали всего хорошего. Мне кажется, что внутри этих людей что-то произошло». Может быть, даже и к лучшему, что Джонс, который умер в 1948 г., так и не узнал, что вскоре после Хрустальной ночи Лишка возглавил операцию по отправке в лагеря 30 тысяч евреев.

* * *

После событий Хрустальной ночи США отозвали из Германии своего посла Хью Уилсона. Его заместитель Прентисс Гилберт, который теперь отвечал за посольство, считал, что в Берлине творится неразбериха. В своем докладе Государственному департаменту он указал на «массу непоследовательностей» в поведении немецкого правительства. Каждый день принимали новые декреты и постановления, но далеко не все они воплощались в жизнь. Гилберт предположил, что существовало много «справедливых и гуманных» бюрократов, которые старались облегчить судьбу евреев и других людей, ставших жертвами нацизма. «Эти люди, – писал Гилберт, – постоянно говорят нам, что не могут сообщить в письменной форме или сделать какое-либо общее заявление о том, на что они готовы, однако они делают и будут продолжать делать заметные и благоприятные исключения в конкретных случаях»[801].

Гилберт также прокомментировал поведение своих коллег после Хрустальной ночи. Дипломаты перестали принимать приглашения Розенберга и Геббельса. Они больше не разговаривали с немцами на приемах, которые посещали. Дипломаты предпочитали общаться между собой и обсуждать то, что происходило с евреями. Гилберт отметил, что забавнее всего было обсуждать отношения Италии и Германии с итальянскими дипломатами: «Сидевшая рядом со мной жена одного из секретарей посольства спросила меня, не кажется ли мне работа в Берлине сложной и скучной. Я ответил, что, бесспорно, сталкиваюсь с определенными трудностями, когда наши правительства обвиняют друг друга в разных грехах. Она ответила, что жизнь американцев гораздо проще, чем жизнь итальянцев, которым приходится видеть столько ужасных людей, хотят они этого или нет».

Гилберт не горел особым желанием оставаться в Берлине, хотя его профессия предполагала то, что он должен находиться в центре глобального кризиса. Гилберт говорил от всего сердца, когда писал своему послу: «Вы, вероятно, все еще празднуете Рождество на Бермудских островах, и я искренне завидую тому, что вы греетесь на солнце в окружении моря»[802]. Подходил к концу 1938 год, количество иностранных туристов постоянно уменьшалось, но те, кто находился тогда в Берлине, скорее всего, согласились бы с Гилбертом, когда он написал Уилсону за два дня до Рождества: «Здесь все еще несколько мрачно»[803].

19. Обратный отсчет начался

1939 г. был далеко не лучшим годом для отдыха в Германии. Приток туристов не увеличился после сообщений о Хрустальной ночи и тем более после того, как 15 марта гитлеровские войска вошли в Прагу. Чехословакия перестала существовать как государство, превратившись в «Протекторат Богемии и Моравии»[804].

Туристов стало значительно меньше. Но, если верить журналу Англо-германского содружества, окончательно они не исчезли. В июльском номере есть фотография молодых женщин в купальниках на берегу Балтийского моря, одна из них занимается гимнастикой. Подпись под фото гласит: «Смех и солнце». Фотографию сопровождает следующий текст: «Путешественники, которые только что вернулись из Германии, говорят, что привезли домой воспоминания о стране улыбок и мира, веселой музыки и беззаботного настроения. Тучи кризиса, может быть, и омрачают другие горизонты, а в Германии светит солнце»[805]. Провести отпуск в рейхе рекомендовали не только в этом журнале, но и в туристической брошюре агентства «Томас Кук», напечатанной в 1939 г. Она призывала людей посетить «новую Германию» и открыть ее для себя: «Очарование страны никуда не делось, вас удивят новшества и прогресс, везде вас ждут комфортабельные условия, хорошее отношение и приемлемые цены, то есть все необходимое для отличного отпуска»[806].

Несмотря на такие блестящие отзывы, Германию посещало все меньше и меньше иностранцев. Впрочем, в страну все еще приезжали те, кто не планировал туристический отдых. Например, профессор сэр Фредерик Хобдэй читал в Мюнхене лекции для заводчиков, занимавшихся разведением породистых лошадей, на тему «Тридцатилетний опыт проведения операций на предсердии для лечения эмфиземы легких у лошадей»[807]. Некоторые иностранцы (среди которых были историк сэр Артур Брайант и сэр Эвелин Ренч) предпринимали последние попытки налаживания международных отношений. Другие имели свои интересы или придерживались крайне правых взглядов, поэтому совершенно не обращали внимания на ухудшающуюся международную обстановку. Две дамы средних лет Ида и Луиза Кук, которые все еще проживали со своими родителями в пригороде Лондона, многократно приезжали в Германию под предлогом любви к опере. На самом деле они вывозили контрабандой драгоценности евреев – будущих эмигрантов. В последние месяцы мира в Германии побывали священники, музыканты, бизнесмены, квакеры, учителя, шпионы и даже китайские торговцы из провинции Сычуань. Все чувствовали приближение войны, и для некоторых это ощущение делало визит в Германию еще более заманчивым.

В канун Рождества 1938 г. Маннинг Кларк и Димфна Лодевикс поехали из Бонна в Мюнхен, в котором пятью годами ранее Димфна (тогда школьница) смотрела, как сжигали книги. «Поезд был ужасным, – писал Кларк. – Сидя на жестких деревянных скамьях, мы жались друг к другу в промерзлом купе». «Сосульки, объявления в вагоне, сам факт пребывания в гитлеровской Европе и поезд, мчавшийся сквозь ночь» – все это придавало остроту приключению, но «постоянный дискомфорт» вскоре положил конец «этим наивным мыслям»[808].

25 декабря молодые люди посетили службу в мюнхенской церкви Фрауэнкирхе. Кларк писал: «Среди собравшихся было много людей среднего и старшего возраста, но вот молодых было совсем мало». В церкви находилось несколько солдат, которые, «казалось, ощущали себя не в своей тарелке и смущенно оглядывались по сторонам, как будто они чувствовали себя виноватыми в чем-то». Австралийцы были впечатлены смелой проповедью: «Священник говорил с таким упоением, его слова были удивительно чисты, мысли четко и красиво сформулированы, а знания тверды, как камень»[809]. Хотя проповедник избегал прямой критики нацистов, он ясно дал понять позицию католической церкви, из чего Кларк сделал вывод, что, несмотря ни на что, церковь все еще была сильна.

Пара навестила нескольких знакомых Димфны. Один еврей (женатый на «чистой арийке из Польши») рассказал им, как недавно сидел в Дахау. Кларк отметил, что их «трагическое положение» усугублялось еще и тем, что они боялись доносов прислуги: «Каждые несколько минут его жена подходила к двери, чтобы убедиться в том, что служанка не подслушивает наш разговор»[810].

Гораздо более позитивно молодые люди провели вечер в известной мюнхенской пивной Хофбройхаус. Сидя за столом в длинном и накуренном зале с низким потолком, они наблюдали, как «толстые официантки с красными щеками подавали пиво представителям низших классов мюнхенского общества». Кларк очень чутко воспринимал то, как мужчины ведут себя с женщинами, и ему не понравились отношения молодой пары, сидевшей с ними за одним столом: «Муж вел себя почти как животное и относился к жене как к своей собственности». Более интересным оказался старый крестьянин, «осколок прошлого», который сообщил им, что «у Гитлера больше мозгов, чем у всех остальных, вместе взятых». В общем, атмосфера, по мнению Кларка, была хорошей[811].

Когда через несколько дней молодые люди вернулись в Бонн, импульсивный Кларк решил, что они должны немедленно пожениться. Однако для заключения брака даже от иностранцев требовали доказательства арийского происхождения, поэтому англиканский пастор в Кельне был вынужден им отказать. Кларк вернулся в Англию. Вскоре за ним последовала Димфна, которая не очень хотела бросать свою кандидатскую, несмотря на «учащавшиеся проявления варварства, жестокости и зверства» (как выразился Кларк). Они поженились в Оксфорде 31 января, почти через шесть лет после того, как Гитлер стал канцлером.

Спустя шесть недель немецкие танки въехали в Прагу. Цзи Сяньлинь в Геттингене проснулся от звуков гимна, который передавали по радио. «Германия вторглась в Чехословакию», – объявила ему хозяйка. Она постоянно повторяла: «Гитлер хочет мира». Сяньлинь испытывал бурю эмоций: «Я был ужасно зол, не знал, плакать или смеяться… обычные немцы всему этому верят. Я умру несчастным, если не увижу, как все это немецкое здание рухнет и все они превратятся в рабов». По пути из университета домой китайский студент обратил внимание на то, что немцы были веселыми, а на каждом доме появились флаги. Сяньлинь пошел в заведение «Черный медведь», чтобы поговорить с друзьями Лонгом и Тианом: «Мы выпили вина и обсудили, как можно вернуться в хорошие школы в Китае и как лучше себя вести. Идя домой, я думал: «Что немцы посеют, то и пожнут»[812].

25 марта журналист Ворд Прайс писал лорду Лондендерри из берлинского отеля «Адлон». Корреспондент британской газеты «Daily Mail» поддерживал нацистов, поэтому обладал инсайдерской информацией: «На прошлой неделе я имел длительные беседы с Герингом и Риббентропом, а также с некоторыми людьми из аппарата Гитлера». Из этих разговоров Прайс решил, что теперь фюрера ничто не остановит на пути к осуществлению планов в Восточной Европе. «В дни непосредственно перед оккупацией Чехии, – докладывал Прайс Лондондерри, – он больше всего боялся того, что старый джентльмен снова сядет в аэроплан и попытается его от этого отговорить. Люди из ближайшего окружения Гитлера говорят, у фюрера сложилось впечатление, что Чемберлен любит торговаться, но при этом не видит международную ситуацию в широкой перспективе. Даладье в этом смысле произвел на него более благоприятное впечатление»[813].

После оккупации Гитлером Чехословакии Лондондерри написал также молодой учитель английского языка из Эссена Роберт Джеймисон. 31 марта Чемберлен заявил в Палате общин, что Британия и Франция придут на помощь Польше и Румынии, если немцы нападут на эти страны. По поводу этого заявления Джеймисон писал: «Мне кажется, что очень многие здесь должны быть потрясены этим известием, потому что практически все, с кем я говорил после того, как Чемберлен пообещал помочь Польше, ответили мне, что не хотят войны. И все говорили мне это с таким глубоким чувством, которого я у нас дома не замечал»[814].

Начинающий журналист Джеймисон, чье пребывание в Германии спонсировал Лондондерри, предпринял невероятные усилия, чтобы задокументировать реакцию простых немцев на разворачивавшуюся драму. Немцы верили в то, что чешское правительство по собственной воле попросило у Гитлера защиты, а также в то, что все они «умрут с голоду, если не получат свое пресловутое жизненное пространство» и колонии. На самом деле нет настоящего недостатка в продуктах, правда, хватает только некоторых продуктов, таких как молоко и овощи, и только этим все разговоры и обоснованы»[815].

Джеймисон писал, что все немцы с нетерпением ждут, когда Гитлер захватит Данциг. По мнению англичанина, этот шаг будут приветствовать все, даже не нацисты. Однажды в июне во время выходных Джеймисон поехал в университетский городок Марбург, в котором познакомился с профессором английского языка и специалистом по Шекспиру. Несмотря на то, что профессор регулярно читал британскую газету «The Times» и каждый вечер слушал Би-би-си, он был искренне убежден в том, что Германия окружена вражескими странами и ее население умрет с голоду, если рейх не будет расширяться на Восток.

Джеймисон получил интересные сведения от группы британских инженеров-инспекторов, штаб-квартира которых располагалась в Эссене. Один из них рассказал журналисту, что его физически выгнали из здания почты в Польше, когда он заговорил там по-немецки, хотя ранее он неоднократно обращался к персоналу на этом языке. Представляется почти невероятным, что эти английские инженеры могли спокойно ездить по разным европейским странам за несколько недель до начала войны, проверяя материалы, которые предназначались для экспорта за границу. Наверняка отчеты инженеров поступали британскому правительству.

Один из знакомых Джеймисона задал ему интригующий вопрос: заметил ли он, что британские газеты обсуждают возможный договор между Россией и Германией? Этот знакомый обратил внимание на то, что в последнее время немецкие газеты стали положительнее отзываться о Советском Союзе, и подумал, что все это, наверное, неспроста. Действительно, через три месяца, 23 августа, Риббентроп и Молотов подписали Договор о ненападении между Германией и Советским Союзом[816].

Хрустальная ночь поумерила, но не убила антисемитский пыл Джеймисона. «Боюсь, я узнал о евреях достаточно, чтобы полностью сочувствовать немцам в этом вопросе», – писал журналист 20 мая, отмечая при этом, что «никто не собирается оправдывать ноябрьские события»[817].

После посещения нескольких деревень в районе Марбурга (где ему показали красиво вышитые свадебные платья), Джеймисон пришел к выводу, что крестьяне «чрезвычайно рады избавиться от евреев, которые в этих краях заправляли торговлей скотом и, как нетрудно догадаться, обманывали крестьян»[818].

Джеймисон, человеком с большим самомнением и скромным жизненным опытом, по крайней мере, искренне пытался документировать то, что думали простые немцы накануне войны. Но что делал летом 1939 г. в Германии такой опытный церковный деятель, как Генри Персиваль Смит? Якобы он отправился в Берлин для участия в конференции Англо-германского братства – правой организации, основанной в 1936 г. для содействия взаимопониманию между британским и немецким духовенством. В журнале Англо-германского содружества напечатали статью Смита, который не скрывал своего восхищения гитлеровской Германией:

«Провести десять дней в Германии (лично я провел три недели) и за все это время ни разу не поймать на себе косого взгляда, а получить только доброту и внимание. Я не думаю, что такой прием гарантирован немцу, посещающему в наши дни Англию. Простые немцы хотят дружить с Англией… Для англичанина печальный опыт – увидеть в Дареме или Южном Уэльсе мужчин в возрасте 22 лет, которые не провели ни дня за работой, с тех пор как бросили школу в 14 лет, а затем на каждом шагу встречать в Германии молодых людей, занятых той или иной работой… И это значит, что немцев устраивает только самое лучшее в смысле услуг и любых других привилегий, которые они получают».

В статье Персиваль Смит не упоминает ни о Хрустальной ночи, ни об оккупации Чехословакии, однако подчеркивает то, что немцы уважают в Гитлере «честность», «сильный характер» и «политическую проницательность». Всего через несколько недель после того, как немецкие войска вошли в Прагу, Смит писал о немцах: «Все они смеются, когда им говорят, что Гитлер стремится доминировать над другими народами, потому что они сами опасаются чужого господства, особенно Коммунистического Интернационала». Священнослужитель сообщал своим читателям, что цель конференции состоит в том, чтобы «отбросить политические моменты отношений двух стран и попытаться понять немцев». Смит писал, что рак «недоверия» и «подозрительности» можно вылечить только в «атмосфере доброй воли и братства»[819]. Помогла ли конференция Смиту лучше понять, что такое Дахау, еврейские погромы и преследование христианских священников? Во всяком случае, пронацистские симпатии нисколько не повлияли на его карьеру: в 1956 г. Смит возглавил епархию Норвича (США).

Весной 1939 г. писатель и ирландский националист Фрэнсис Стюарт получил приглашение от Немецкой службы академических обменов выступить в Германии с циклом лекций. Это предложение пришло очень вовремя, так как ирландец нуждался в деньгах и очень хотел уехать подальше от своей жены, с которой чувствовал себя несчастным. На самом деле выбор Стюарта в качестве лектора был, с точки зрения немцев, не самым лучшим, поскольку никто в Германии не знал этого автора: его 15 книг не были переведены на немецкий язык. Но в то время любой английский писатель, скорее всего, отклонил бы подобное предложение, а вот с ирландцем можно было договориться.

Стюарт относился к тем иностранцам, которые позволили личным политическим предрассудкам затуманить свое восприятие нацистской Германии. Если Персиваль Смит (как и многие другие, симпатизировавшие нацистам) считал, что сильная Германия – это противовес красной России, то у Стюарта были другие причины дать согласие немцам. Ирландский республиканец мечтал об установлении нового мирового порядка. В Гитлере он видел «своего рода слепого Самсона, сносившего столпы западной цивилизации, которую надо было уничтожить прежде, чем возникнет новый мир»[820].

Стюарт был так зациклен на себе, что, кажется, воспринимал все события накануне войны почти исключительно с точки зрения своей собственной жизни и через призму своего внутреннего развития. Его не трогала судьба евреев. «Я слышал кое-что о деятельности евреев до 1933 г. и о сотрудничестве с коммунистами, – писал Стюарт своей жене. – Евреи вели себя ужасно. Но сейчас в центральной и западной части Берлина их практически не видно. В восточной части, за Александерплатц, куда я однажды выбрался, их действительно все еще довольно много»[821].

После окончания цикла лекций Стюарта пригласили в следующем году преподавать английский язык и ирландскую литературу в Берлинском университете. Писатель принял это предложение и запятнал тем самым свою репутацию, которую так и не смог восстановить.

* * *

Историк Артур Брайант также симпатизировал нацистам гораздо больше, чем, возможно, следовало бы. В его случае принятие нацизма объяснялось отрицательным отношением к интеллектуалам, которые придерживались левых взглядов. 9 июля 1939 г. Брайант прилетел в Берлин под предлогом проведения исследований, необходимых для работы над его новой книгой. На самом деле историк приехал по заданию Чемберлена для поиска возможностей умиротворения и «сдерживания» нацистского режима.

После возвращения в Англию Брайант написал о своей поездке (не упоминая главной ее цели) в колонке, которую вел в издании «Illustrated London News». Когда историк впервые летел над территорией Германии в 1918 г., его «встречали разрывы снарядов и пулеметные очереди». А в 1939 г. Брайант смотрел из иллюминатора на «чудесную страну», в которой маршировали войска, проводились парады, существовали концлагеря, и эта страна казалась ему такой же мирной, как Англия». «Земля ферм, приусадебных участков, хорошо возделанных полей и маленьких древних церквей… о цивилизации напоминает аккуратный паром, исчезнувший в последних лучах солнца, почему-то в памяти всплывает английская деревенька Бэблок Хайт». Мысль о том, что такое место вскоре может подвергнуться бомбардировкам, «принесла мало удовольствия». Солнце зашло, и пилот передал пассажирам листок бумаги. На нем были написаны названия городов, над которыми пролетал самолет. «Вот Оснабрюк и Минден, – писал Брайант. – В этих местах двести лет назад голодные английские войска во главе с монархом[822] бились за то, чтобы получить что-нибудь на завтрак, а вот и Ганновер, откуда родом наша королевская семья[823] и в котором родился Гендель». Колонка Брайанта вышла 5 августа, когда до начала войны оставалось меньше месяца. Историк рисовал в воображении читателей страну, близкую и понятную англичанам. «Еще до того, как впереди в темноте, словно маяки, зажглись огни Берлина, – писал Брайант, – я почувствовал, что, несмотря на несущественные различия, наша европейская цивилизация едина и неделима»[824].

Спустя два дня историк встречался с одним из немногих близких друзей фюрера Вальтером Хевелем в отеле в Зальцбурге. Хевель был ветераном Пивного путча 1923 г., после которого, как и Гитлер, отсидел в тюрьме. Этот нацист одним из первых вступил в НСДАП и, следовательно, считался уважаемым человеком в партии. Хевель свободно говорил по-английски (он работал продавцом кофе в британской фирме, располагавшейся в Голландской Ост-Индии). Гитлер часто пользовался его услугами во время переговоров с англичанами. За несколько месяцев до встречи с Брайантом нацист спорил с Эми Буллер (из Движения студентов-христиан), пытаясь убедить женщину, что ее делегация гораздо больше узнает о национал-социализме из автобанов, чем из теологии[825].

Брайант пытался донести до Хевеля, что Британия не потерпит немецкого вторжения в Польшу и будет вынуждена объявить войну[826]. Хевель, который всю ночь провел в резиденции Гитлера в Бергхофе, выглядел уставшим. Он повторял только одно: Данциг должен принадлежать Германии. Хевель также говорил о горьком разочаровании Гитлера тем, что англичане разрушили атмосферу дружеского согласия, достигнутого в Мюнхене. «Он сказал, – писал Брайант британскому премьеру, – что фюрер недоволен нападками на него в английской прессе и по радио. По словам Хевеля, фюрер иногда впадал в состояние неописуемой ярости, поскольку не верил в то, что британское правительство не смогло бы контролировать свою собственную прессу, если бы пожелало»[827].

Брайант вначале не особо был расположен к Хевелю, поскольку видел в нем «в большей степени бизнесмена, а не политика», но в то же время чувствовал, что «разговаривает с джентльменом и человеком мира»[828]. Брайант докладывал премьеру, что его визит мало что изменил, хотя и не принес никакого вреда. Историк считал, что даже «слабая связь, проблески взаимопонимания и сочувствия», которых ему удалось достичь, «возможно, пригодятся в будущем». И потом Брайант попросил возмещения своих расходов в сумме 28 фунтов стерлингов.

* * *

В то лето Германию посетил еще один известный британец – Эвелин Ренч (с супругой Хильдой). «Цель нашего визита, – писал он в своей автобиографии, – была следующей: зондировать почву, чтобы понять, могут ли западные демократии найти общий язык с тоталитарными государствами». 28 июня супруги прибыли в Констанц. Первым человеком, которого они встретили после перехода германо-швейцарской границы, стала девушка: «Она дружелюбно нам улыбнулась, что мы сочли хорошим предзнаменованием»[829]. Но антибританский пропагандистский плакат, на котором были изображены британские солдаты, взрывавшие арабскую деревню[830], ослабил их оптимизм. «Не очень дружелюбный прием для путешествующего англичанина», – отметил Ренч.

Как и в предыдущие разы, супруги наслаждались отдыхом на курорте Инцелль. Гостей здесь было мало. «Около 25 человек, – писал Ренч, – в основном немцы, двое голландцев и только один англичанин». Для человека, обладавшего большим опытом (Ренч был предпринимателем, журналистом, основателем Союза англоговорящих стран, он много путешествовал, продвигая идеи Британской империи), некоторые наблюдения Ренча кажутся удивительно наивными. «Немецкие официанты не бывали в Англии и не говорят по-английски», – жаловался он. Это мелкая досада, а также ухудшавшаяся погода (приближалась гроза) окончательно испортили супругам настроение: «Легли спать в достаточно подавленном состоянии».

1 июля Ренчи приехали в Фридрихсхафен, где Эвелин встретился со своим старым другом немецким воздухоплавателем Хуго Эккенером, который раньше был капитаном дирижабля графа Цеппелина. Эккенер не поддерживал нацистов и особо этого не скрывал, хотя и жил под угрозой ареста. Ренч вспоминал, что раньше многие прочили Эккенера на пост президента после Гинденбурга. Англичанин с удовольствием прогулялся со старым другом на закате вдоль озера, в котором вода «была прозрачно-аквамаринового цвета с жемчужно-серым отливом». Эта прогулка словно стала яркой вспышкой на фоне безрадостного мрачного неба. «Холодно, и идет дождь, – писал Ренч. – Я надел на себя все, что было, Хильда в меховом манто и очень этому рада». Супруги вспоминали «немецких политиков старой закалки» и чувствовали на себе враждебные взгляды окружающих. «В воздухе атмосфера «Gott Straffe England»[831] [Боже, покарай Англию][832], – писал Ренч. – Очень депрессивная обстановка». В ресторане отеля супругов также ждало разочарование: «Кофе очень слабый, а хлеб не хрустит, так как его пекут из муки плохого качества. Вчера за ужином заказали тосты с маслом, за что с нас сняли дополнительные деньги». Но самым неприятным было то, что, когда Ренчи зашли в собор, группа хорошо одетых молодых людей начала издевательски кричать «о да, о да». «Со мной никогда ничего подобного не случалось», – с грустью признавался Ренч. В последний день в Констанце англичане сидели у озера под подстриженными деревьями и смотрели на прохожих. «Нас поразила женственность немок, – писал Ренч. – Они прекрасно выглядят в народных костюмах. Повсюду матери с детьми. Очень приятно видеть женщин, которые не пользуются губной помадой и не красят ногти в отличие от дам в других странах. У всех молодых девушек волосы заплетены в две толстые спускающиеся на грудь косы».

5 июля Ренчи отправились в Берлин. Дорога заняла тринадцать часов. «Поезд отправился в 8 утра. Когда мы проезжали Инцелль, то наши носильщики помахали нам руками. Очень мило с их стороны». В гостинице еда им не нравилась, но вот в вагоне-ресторане кормили отменно. «Булочки хрустят, вдоволь масла». Из окна вагона англичане наблюдали, как старики и женщины вывозили на повозках сено со скошенных лугов. «В полях работают женщины, – с удивлением отметил Ренч. – И как здорово работают!»

«Молодых мужчин мы практически не видели. Не видели ни одного неаккуратно одетого человека или грязного здания. Куда ни глянь, везде ощущение благополучия и процветания. Солдаты нам не попадались. Можно было бы подумать, что мы путешествуем по мирной Утопии. Судя по всему, в центральной Германии солдат нет. Очень красивые и современные дома для рабочих с высокими скошенными крышами. В деревнях много бассейнов, на балконах в квартирах огромные красные в белый горох или желто-синие зонтики от солнца. Никаких жестяных крыш и, конечно, никаких полей для гольфа. За все время поездки мы не видели и акра пустующей и не использующейся для сельского хозяйства земли. Я вспоминал нашу запущенную провинцию. Здесь, судя по всему, производят массу сельскохозяйственной продукции».

В Берлине супруги остановились в отеле «Адлон», и Ренч тут же начал встречаться со старыми друзьями. Ему, в отличие от квакеров, очень легко удалось организовать встречу с Дикхоффом, который номинально оставался послом Германии в США. Дикхофф был «предельно откровенен». Он не понимал, с чего это вдруг Британия проявляет такой интерес к судьбе Польши. Это, по мнению посла, только делало поляков более несговорчивыми и мешало достижению полюбовного соглашения с немцами. Дикхофф не понимал, с какой стати Британия решила, что имеет моральное превосходство над другими странами и считает себя вправе указывать им, как жить. Почему британская пресса и парламент говорят о якобы творящихся в Германии беззакониях, но молчат про Россию? Ренч пришел к выводу, что Германия «не способна понять идеализм, который играет такую важную роль в англосаксонском мире. Этот идеализм предполагает создание коллективной системы, при которой в случае вовлечения заинтересованных лиц учитывается мнение третьей стороны». Когда Ренч сказал это Дикхоффу, немец спросил англичанина, готов ли он к тому, что вопросы, касающиеся национальных интересов, будет решать третья сторона. Выходя из здания, Ренч приветствовал нацистским салютом группу чиновников. Это было совершенно излишним, но, как писал Ренч, «с волками жить – по-волчьи выть».

Одной из наиболее интересных встреч в Берлине стал разговор в кафе с двумя немолодыми немками, которые были членами Национал-социалистической женской организации. «Мы очень хорошо поговорили, – писал Ренч. – Дамы были очень милыми, идеалистками до мозга костей, но, когда разговор заходил об интересах Германии, мы словно наталкивались на каменную стену».

«Практически все немцы приветствовали оккупацию Чехословакии, так как существование этой страны угрожало германской «безопасности». Они помнят горе, которое пережили за последние 20 лет, но совершенно не хотят думать о страданиях в других странах. Невозможно заставить их взглянуть на мир с европейской точки зрения. На самом деле они страдают от комплекса неполноценности. Как сказал мне здесь один немец: «Моя нация сейчас умственно больна, она не может рассуждать здраво».

12 июля Ренч навестил британского посла сэра Невилла Хендерсона, которого не видел со времен обучения в Итоне, когда они близко дружили. Ренчу показалось, что тот вел себя «немного резко». Хендерсон выразил свое недовольство тем, что издание «The Spectator» (в котором Ренч был председателем правления) выступает за включение Уинстона Черчилля в правительство. Посол считал, что вся Британия должна сплотиться вокруг Чемберлена. «Он настаивал на том, – писал Ренч, – что мы должны быть непреклонными в случае применения силы, но при этом утверждал, что необходимо добиться справедливого урегулирования в Данциге». Хендерсон сожалел, что так много значения придается решению данцигского вопроса, потому что в Германии «достаточно и других проблем».

После оккупации Чехословакии посол, однако, дал ясно понять: Британия «должна твердо придерживаться моральной установки, что ни одна крупная держава не имеет права навязывать свою волю более слабой». Странно, что ни Хендерсону, ни Ренчу, который всю свою жизнь продвигал идею Британской империи, не приходило в голову, что их собственная страна неоднократно навязывала свою волю как более слабым, так и более сильным нациям. Хотя, с другой стороны, представление Ренча об империи без расизма, в которой люди объединяются в свободную ассоциацию народов и сотрудничают друг с другом в целях содействия самоуправлению и международной стабильности, значительно отличалось от концепции Гитлера.

Ренч, который искренне любил Германию, неоднократно приезжал сюда, должен был без особой радости признать, что пребывание в Германии в те дни «не приносило большого удовольствия». Любые жесты вежливости и уважения в сторону англичан стали скорее исключением из общего правила, и поэтому супруги решили уехать в Швецию раньше, чем планировали. Один немецкий друг рекомендовал им вернуться в Англию до 1 сентября, поэтому Ренчи отплыли из шведского города Гетеборга 6 августа. «На борту корабля было полно английских туристов, которые возвращались из отпуска, и французских резервистов, которых призывали в армию, – писал Ренч. – Мы прибыли в Тилбери 28 августа»[833].

* * *

В 1939 г. многие иностранцы стремились как можно скорее покинуть Германию, но некоторые, как, например, любительницы оперы сестры Ида и Луиза Кук, наоборот, старались в страну въехать. Они узнали о судьбе немецких евреев в 1937 г. от австрийского дирижера Клеменса Крауса и его жены Виорики Урсуляк (любимой певицы сопрано Рихарда Штрауса). С тех пор и практически до начала Второй мировой войны сестры регулярно ездили в Германию, чтобы помочь евреям с оформлением выездных документов, а также вывезти их ценности в Англию. Чтобы регулярные посещения Германии выглядели убедительно и не вызывали сомнений, сестры останавливались в лучших отелях. В 1936 г. был опубликован первый роман Иды (в общей сложности в издательстве «Mills & Boon» вышло более ста романов Иды под псевдонимом Мэри Бурчелл), что помогало сестрам финансировать их рискованное предприятие.

Несмотря на то, что Ида и Луиза действительно любили оперу (и это давало им определенное алиби), поездки были связаны с серьезным риском. Как правило, Луиза брала выходной на субботу и в пятницу вечером покидала свой офис. Сестры мчались в аэропорт в Кройдоне и успевали попасть на последний рейс до Кельна. Там они садились на поезд и ехали в Мюнхен. «По пути в Мюнхен или из Мюнхена мы останавливались во Франкфурте, где проживала большая часть наших клиентов»[834], – писала в своих мемуарах Ида.

Сестры прилетали в Германию на самолете, а возвращались на родину всегда паромом. Благодаря этой схеме они избегали возможности встретить на границе тех же пограничников и таможенников, которых видели при въезде в страну. Причина была простой: Ида и Луиза приезжали в Германию без каких-либо украшений (даже без часов) и в крайне скромной одежде. На обратном пути сестры преображались. Они превращались в одетых в меха «и дорогие наряды англичанок, которые имеют склонность носить слишком много драгоценностей»[835]. У сестер не были проколоты уши, поэтому они никогда не вывозили сережки, боясь, что нацисты заметят несоответствие и остановят их. Если таможенники интересовались, почему у девушек так много украшений, сестры «начинали изображать из себя двух нервных британских незамужних барышень, которые просто боятся оставлять драгоценности дома, и поэтому всегда возят их с собой»[836]. Чаще всего Ида и Луиза возвращались в Англию через Голландию. Они успевали на самый поздний паром до Хариджа, откуда рано утром на поезде добирались до Лондона. Таким образом Луиза в понедельник утром всегда выходила на работу.

В августе 1939 г., когда сестры в последний раз побывали в рейхе, вышел очередной номер журнала Англо-германского содружества о том, как хорошо жить и отдыхать в Германии. В этом номере Нэнси Браун лирично описывала, как она провела две недели в рейхе с членами пронацистской организации «Линк». «Отдых в Рейнской области оставил у меня прекрасные воспоминания, – писала она, – которыми я бы хотела поделиться с читателями». Воспоминания Нэнси действительно прекрасны и поэтичны:

«Раздались звуки детских голосов, поющих марш. Мы сидели в пивной в окружении множества цветов и в тени от лимонных деревьев, наблюдая рябь на поверхности озера. Потом из темного леса появились дети с рюкзаками на спине и вбежали в пивную, чтобы купить прохладительных напитков. Один из светлоглазых ребят играл на аккордеоне. Мелодия лилась, а блестящие косы стоявшей рядом с аккордеонистом маленькой девочки, как золото, блестели в солнечных лучах»[837].

В том августовском номере также было напечатано объявление: «20-летняя англичанка ищет работу «au pair» в Германии, начиная с октября».

Август подходил к концу. Сильвия Хейвуд все еще училась играть на скрипке в Дрездене. Она собиралась уехать из Германии 3 сентября, но в связи с последними международными событиями подумала, что правильнее будет покинуть страну раньше. Сильвия не подозревала, что ей придется пробыть за пределами Германии более двух недель (обязательно будет еще один «Мюнхен»). Девушка оставила у хозяйки квартиры, в которой проживала, две свои самые дорогие вещи: меховую шубу и скрипку. 1 сентября немецкие войска вошли в Польшу, и через два дня Британия объявила Германии войну. Спустя некоторое время Сильвия получила через «Красный крест» письмо от хозяйки дрезденской квартиры. Та сообщила, что шубу девушки конфисковали солдаты. Сильвия особо об этом не жалела, решив, что ее шуба согреет какого-нибудь солдата на Восточном фронте. Скрипку постигла другая участь. Когда Дрезден начали бомбить, хозяйка квартиры тщательно завернула ее и зарыла в соседнем парке[838].

20. Война

В первые месяцы было сложно поверить в то, что Германия находится в состоянии войны. Нормирование продуктов и товаров стало еще более строгим, но оно в том или ином виде существовало уже давно, так что люди почти не замечали разницы. Больше всего немцев беспокоили воздушные налеты, хотя, по крайней мере изначально, они наносили сравнительно небольшой урон. Казалось, что война нисколько не повлияла на «прекрасную жизнь», о которой писали в журнале Англо-германского содружества. С другой стороны, ночные затемнения, бесконечные предупреждения в прессе и по радио, а также плакаты «Не болтай! Враг не дремлет!» напоминали о том, что война все-таки идет. И даже если вначале казалось, что жизнь в стране не сильно изменилась, то война, по замечанию американского журналиста Говарда Смита, все же вселила «необъятный страх»[839] в сердца людей.

Смит находился в Германии с января 1940 по 6 декабря 1941 г. (он сел на последний поезд и отправился в Швейцарию за день до того, как США вступили в войну). Все это время журналист внимательно следил за настроением и моральным состоянием немцев. Поворотным пунктом, бесспорно, стало нападение Германии на СССР в июне 1941 г. До этого момента люди все еще ждали мира, то впадая в отчаянье, то снова обретая надежду. Любой слух или пропагандистский трюк мог вызвать бурную радость или глубокую депрессию. Когда стало ясно, что блицкрига с СССР не получилось, простые немцы начали понимать, что их обманули. Во время войны иностранные журналисты, дипломаты, беженцы, жены, последовавшие за своими мужьями, и даже некоторые бизнесмены все еще могли путешествовать по рейху. В Германии находились очень разные люди: от Великой герцогини Гессенской и Рейнской Маргарет до шведа Эрика Валлина, служившего в войсках СС. Все эти иностранцы стали свидетелями долгого падения и поражения Германии.

Бидди Макнагтен написала после войны интересные мемуары, которые показывают ситуацию в Германии с точки зрения человека левых взглядов. Бидди, дочь судьи из Северной Ирландии и внучка социального реформатора Чарлза Бута, с детства была бунтарем. Она окончила школу изящных искусств Феликса Слейда в Лондоне и в 1927 г. переехала в Берлин. До войны Бидди вышла замуж за выходца из рабочей семьи Вилли Юнгмиттага, получившего образование в Баухаусе и работавшего фотографом и чертежником. Супруги были членами компартии. В воскресенье 3 сентября 1939 г. Бидди и Вилли вместе со своей пятилетней дочерью Кларой (названной в честь Клары Цеткин) вышли в парк и сели на траву. «Мы увидели большой белый щит наподобие того, на котором пишут результаты игры в крикет, – вспоминал Бидди. – Но на этом щите были написаны новости. Мы узнали, что Англия объявила войну. Веселье закончилось».

Через три месяца Бидди родила вторую дочь. Лежа в палате роддома вместе с 11 другими женщинами, она слушала, как по радио, каждый раз после сообщения о потоплении очередного английского корабля, передавали песню «Мы идем воевать с Англией». Это было не лучшее время для рождения детей. Кормящим матерям не выдавали дополнительного пайка, у Бидди не было молока, поэтому ее новорожденной девочке приходилось выживать на смеси из масла, пшеничной муки и воды, которую Бидди немного поджаривала на сковородке. Через три недели после родов британку вызвали в гестапо. Оказалось, что женщина, снабжавшая семью молоком, донесла на Бидди, заявив, что та причастна к покушению на фюрера[840]. Бидди выручили ее ирландские связи, а также то, что она недавно стала матерью. Гестаповцы убедились в том, что обвинение было беспочвенным. Если бы они поверили молочнице, та получила бы в качестве вознаграждения 1000 марок[841].

Бриджет Гиллиган также вышла замуж за немца, но немца из аристократической среды. Ее мужем был граф Хьюго фон Бернсторф, выходец из древнего рода, тесно связанного родственными узами с Данией. После свадьбы в январе 1939 г. супруги уехали жить в фамильный замок графа Вотерзен, расположенный в 48 километрах от Гамбурга. Они могли бы пожениться и раньше, но пришлось долго собирать доказательства того, что у Бриджет чистая кровь. В ноябре 1938 г. Хьюго писал ей в Англию:

«Дорогая, если у тебя возникнет хоть малейшее подозрение, что в твоей семье есть неарийская кровь, пожалуйста, скажи мне. Хуже всего, если мы узнаем об этом после свадьбы, потому что тогда нам придется развестись. Поэтому по возможности узнай все максимально точно. Не пиши мне, что это дорого, – чтобы выяснить эти вещи, можно заплатить сколько угодно»[842].

Бриджет отвечала своему возлюбленному: «Мне кажется, что свидетельства о крещении со стороны Гиллиганов мы никогда не сможем найти, потому что они исповедовали уэслианскую[843] религию, которая уже давно вышла из моды, церкви исчезли, и поэтому найти нужные документы вряд ли представляется возможным»[844].

Хьюго повезло, что его жена была умной и упорной женщиной. После начала войны воинскую часть, в которой служил граф, отправили в Норвегию. Хьюго пришлось оставить Бриджет, на которой он женился всего за 8 месяцев до этого, ответственной за большое хозяйство и замок. Англичанке приходилось нелегко. В феврале 1940 г. она поехала в дом Хиртов, в котором в мирное время с таким удовольствием останавливались Уильям Уолтон[845] и Зигфрид Сассун[846]. По пути в Гармиш-Партенкирхен Бриджет несколько дней провела в Мюнхене. Из отеля «Регина Паласт» она писала мужу, что уже и думать не может о замке Вотерзен. «Эти ворчливые люди, которые постоянно ругаются и которым всего мало, – жаловалась она, – повар, который нас постоянно обманывает, от всего этого мне тошно. Прикажи своим солдатам лепить снеговиков и возвращайся как можно быстрее»[847]. Бриджет радовалась тому, что в Мюнхене, в отличие от Берлина и Гамбурга, можно было купить апельсины. Как только графиня заселилась в дом Хиртов, война показалась ей чем-то невообразимо далеким. «Сколько угодно масла, настоящие чай и шоколад после обеда, вкуснейший пудинг», – писала она Хьюго в Норвегию. Правда, отсутствие в деревне молодых мужчин, а также пустые прилавки в магазинах («невозможно купить даже дамские прокладки»[848]) напоминали о том, что война была реальностью.

Бриджет не осталась без поддержки своих соотечественников. Несколько других англичанок, вышедших замуж за выходцев из немецких аристократических семей, проживали в относительной близости от замка Вотерзен. А вот герцогиня Гессенская и Рейнская Маргарет («Пег») жила вместе со своим мужем принцем Людвигом («Лу») в 550 километрах к югу от Вотерзена и в 15 километрах от Дармштадта в красивейшем замке Вольфсгартен. Будущие супруги встретились в доме Хиртов в 1936 г. и поженились в 1937 г. в Лондоне, где Людвиг работал в немецком посольстве. Принцесса Маргарет и графиня Бриджет регулярно переписывались во время войны, утешая и поддерживая друг друга.

Через месяц после поездки Бриджет в Мюнхен в Берлин приехала датская писательница Карен Бликсен, автор известного романа «Из Африки». Ее отправили в командировку несколько скандинавских газет, и она планировала пробыть в Германии месяц. Заметки Бликсен, сделанные в Бремене, отражают, как обычная жизнь немцев наполнилась тревогой и беспокойством. На писательницу огромное впечатление произвели средневековые собор и ратуша, а также дома аристократов – дань, как она писала, «живой и мощной культуре путешествовавших по всему свету людей». Повсюду были корабли – «картины и гобелены, на которых изображены целые торговые флотилии, в огромных домах аристократов – высокие, монументальные, точные модели кораблей, которые когда-то принадлежали семьям. На этих моделях все паруса и все пушки были на своих местах».

И все-таки в марте 1940 г. в этом великом морском городе чувствовалось, что Германия находится в состоянии войны. Бликсен прибыла в Бремен ночью во время метели. Из-за затемнения не было видно ни зги. Уже немолодой носильщик на вокзале предложил писательнице помощь. «Держась за руки, мы шли по темным улицам, – писала Бликсен, – от вокзала до отеля, потом до полицейского участка [где все вновь прибывшие в город должны были отметиться] и снова в отель». Носильщик воевал в Первую мировую войну, а теперь оба его сына были на фронте. Писательница обратила внимание на то, что точно так же, как и африканцы на ее кенийской ферме, старик выражал чувство сожаления «причмокиванием языка и тихим звуком поцелуя»[849].

В Берлине здания, построенные или спроектированные еще в мирное время, теперь сосуществовали с военными сооружениями. Продолжали строить массивные здания, которые были одобрены Гитлером до войны («Местные шедевры из камня, железа и дерева прекрасно выполнены», – писала Бликсен), а рядом с ними появлялись военные объекты. Несмотря на активную застройку, Берлин, по мнению Бликсен, потерял свой лоск, «словно красивая птица в сезон линьки»[850]. Писательница заметила, что улицы столицы были до безобразия грязными. Люди ступали «осторожно». Они были одеты в старую одежду. Только привратники выглядели так, как будто они все еще стояли у «золота, мрамора, бронзы и стекла» отеля «Адлон».

Бликсен с удивлением обнаружила, что в Немецком театре ставят «Короля Лира»[851]. Только потом писательница сообразила, что нацисты присвоили себе великих иностранных писателей и художников почти так же, как и страны других людей: «Шекспир, как они говорят, на самом деле был германцем из-за своего гуманизма, Кьеркегор – из-за глубины своих мыслей, Рембрандт – из-за артистической выразительности, а Микеланджело – просто из-за масштабности своих произведений»[852]. Бликсен поразило то, что в театрах было полно народу: по меткому замечанию Говарда Смита, люди просто не имели возможности потратить свои деньги на что-то другое. В отличие от кино, в котором пичкали нацистской пропагандой, старые добрые классические пьесы (современные были запрещены) помогали хотя бы на пару часов забыть о войне[853].

Картины Германии военного времени, нарисованные американскими антинацистскими журналистами, естественно, резко контрастировали с тем, какой видели страну иностранные приспешники Гитлера.

Шведский путешественник Свен Гедин, которого очень любили в рейхе, имел прямой доступ к Гитлеру и другим высокопоставленным нацистам. 6 марта, в то время, когда Бликсен гуляла по Бремену, он обедал в Каринхалле с Герингом. В меню были «масло, настоящий сыр грюйер, икра, лобстер, свежий аспарагус, горячие блюда и самые разные деликатесы». После обеда в зал вошла полуторагодовалая дочь Геринга Эдда (для которой жены итальянских дипломатов «вязали крошечную одежду»[854]), «споткнулась и очень мило поприветствовала гостей». Несмотря на нехватку бензина и запрет использования частных автомобилей, когда через полгода Гедину понадобилось съездить в Мюнхен, его отвезли на государственном автомобиле. Шведу позавидовали бы многие обычные люди, которые были вынуждены часами стоять в переполненных, холодных и грязных вагонах поездов, опаздывавших на много часов.

Машина Гедина «мчалась через Потсдам, от Виттенберга до Дессау, от Лейпцига до Галле, а затем на полной скорости по бесконечному автобану, который белой полосой исчезал за горизонтом». Путешественник обратил внимание на то, что приблизительно через каждые 30 метров на дороге были установлены деревянные столбы, чтобы вражеские самолеты не смогли приземлиться на автобан. Они проехали 600 километров (половину этого расстояния по обычным дорогам) ровно за 7 часов: «Мы доехали быстрее, чем на поезде-экспрессе»[855].

18 июня 1940 г. Бриджет писала Хьюго из поместья Вотерзен: «Как хорошо, что война на Западе окончилась! Все вышло именно так, как и говорил старик из Мекленбурга [возможно, имеется в виду Гитлер]»[856]. Пока на фронте для немцев все складывалось удачно, но проблемы в самой стране оставались. «Мы никак не можем нанять служанку, и это ужасно», – жаловалась Бриджет мужу спустя три дня. К июлю графиня очень устала от постоянного напряжения: «Дорогой, пожалуйста, приезжай немедленно. Бомбежки уже совсем настоящие. Мне очень одиноко, вокруг рвутся бомбы. Говорят, что войска из Норвегии отправят в Англию. Мне так надоела эта дурацкая война»[857]. Пап, пожилой слуга в поместье, был ужасно зол на то, что союзники разбомбили памятник Бисмарку в Гамбурге. Через несколько недель Пап, совершенно забыв о национальности хозяйки замка, заявил, что «очень жалеет о том, что немецкие летчики не разбомбили поезд, в котором король Георг VI с супругой ехали в Шотландию»[858]. Плохой урожай картофеля («весь сгнил») и огромные налоги вряд ли улучшили настроение Бриджет.

К Рождеству 1940 г. Гарри Фланнери, который сменил Уильяма Ширера и стал корреспондентом американской телерадиосети Си-Би-Эс, пробыл в Германии уже полтора месяца. Фланнери отметил, что увеличили паек бобов, гороха, чечевицы, а также мармелада и сахара. Продавали рождественские елки и игрушки: бомбардировщики, подлодки и солдатскую форму. Для создания праздничного настроения в газетах напечатали стихотворение японского посла:

Смотри, встает солнце над святым храмом,

Близится День Восточной Азии,

Развевается свастика, красные, белые и зеленые флаги,

В Европе грядет весна[859].

Бидди отмечала Рождество с семьей в деревенском доме брата мужа под Бременом. Начала задыхаться одна из свиней, и пришлось вызвать посреди ночи мясника, чтобы он ее зарезал. «Мы стояли в хлеву, – вспоминала Бидди, – и в свете масляной лампы наблюдали за происходящим. Все было, словно на картине Рембрандта. Хлев и дом находились под одной крышей». Зарезать свинью в то время было делом рискованным. В сентябре одному крестьянину в Ростоке отрубили голову за то, что он зарезал свинью без разрешения[860][861].

В канун Нового года семья вернулась в Берлин, где около полуночи Фланнери находился в пресс-бюро и готовил передачу. В здании находились также Уильям и Маргарет Джойс, более известные под кличками «лорд и леди Хо-Хо». Они пригласили Фланнери выпить с ними шампанского: «[Хо-Хо] пригнулся, пролез под рольставнями и вышел на балкон за бутылкой шампанского. Включили радио. Послышался звон колоколов Кельнского кафедрального собора, возвещавший о том, что настала полночь, потом заиграла песня Хорста Весселя. Леди Хо-Хо напряглась, выражение ее лица стало серьезным, и правая рука взлетела в нацистском приветствии. Хо-Хо вернулся, посмотрел на жену, поставил бутылку, щелкнул каблуками и также поднял правую руку»[862].

В начале января Фланнери брал интервью у немецкого пилота, который совершил более двадцати боевых вылетов для бомбежки Лондона. Безукоризненный английский летчика удивил журналиста, и пилот признался, что его мать англичанка, а дедушка с бабушкой живут в Лондоне. Американец спросил, бомбил ли пилот район, в котором те живут. «Бомбил, – ответил собеседник Фланнери, – и стараюсь об этом не думать»[863].

Немцы бомбили Лондон, а англичане Гамбург. 13 марта Бриджет фон Бернсторф остановилась в лучшем отеле города «Четыре времени года», в котором, по сообщениям Фланнери, все еще подавали редкие вина и настоящий чай. Каждый день в ресторане отеля оркестр исполнял популярные американские композиции «Carry Me Back to Old Virginny» и «Chinatown»[864]. «Ты не представляешь, насколько драматичной была та ночь, – писала Бриджет мужу через несколько дней из Дрездена. – В подвале с 11 до 3 и потом с 4 до 5.30. Бомбы падали, словно капли дождя. Вышла в 7 утра, чтобы на метро доехать до Альтоны. Все небо в красных лучах, и большинство улиц перекрыто. По всему городу стояли огромные столбы дыма. В поезде было полно утомленных родителей с детьми, которые всю ночь не спали. Сейчас путешествовать совсем не так приятно, как раньше»[865].

Бриджет была рада тому, что ее муж все еще находился в Норвегии, так как многие части стали отправлять в Африку. «Часто видишь, как они едут в поездах», – писала графиня[866].

С точки зрения обеспечения продуктами и безопасности жить в деревне было гораздо лучше, чем в городе. Цзи Сяньлинь писал, что «если у человека был контакт с каким-нибудь крестьянином, то другие пускали слюни от зависти». Однажды летом 1941 г. Цзи познакомился с девушкой, которая знала крестьянина, жившего в нескольких километрах от города. Вместе они доехали на велосипедах до сада крестьянина и целый день собирали яблоки. Кроме яблок, Цзи привез мешок картошки. «Вернувшись домой, – писал он, – я сварил картошку, макал ее в сахар, который припас, и всю ее съел. Но и тогда не смог удовлетворить чувство голода»[867].

* * *

Ровно через месяц после Пасхи, в 5.45 вечера 10 мая 1940 г., заместитель фюрера Рудольф Гесс на истребителе «Мессершмитт» улетел в Шотландию. Новость о том, что Гесс пытался начать переговоры с Англией при посредничестве герцога Гамильтона, вызвала шок у простых немцев. Бриджет наверняка выразила мнение большинства людей, написав следующее: «История с Гессом на руку противнику. Он очень глупо поступил. Лучше бы застрелился. Мне очень жаль фюрера»[868].

Но вскоре все позабыли о Гессе, потому что 22 июня произошло эпохальное событие. В тот день Цзи узнал от своей хозяйки, что Германия напала на СССР. Чтобы как-то развеяться, Цзи отправился в небольшую экспедицию со своими знакомыми: фрау Пинкс и г-м Гроссом. «Гросс прихватил аккордеон и всю дорогу играл. С парома видели молодых девушек, купавшихся в реке – потрясающе»[869]. Чуть позднее китаец писал: «Теперь, когда слышу о неудаче Германии, очень радуюсь. Когда сообщают о том, что немцы взяли очередной город, принимаю успокоительное, потому что не могу уснуть. Я не люблю Россию, не люблю Англию и не понимаю, почему так сильно ненавижу Германию»[870].

Журналист Говард Смит предчувствовал, что немцы нападут на СССР, еще за несколько недель до того, как это произошло (тогда нацисты были заняты оккупацией Балкан). Из витрины местного книжного магазина неожиданно исчезла любимая книжка Говарда с русскими сатирическими рассказами. Эта книга стояла в витрине целый год. Говард вошел в магазин (расположенный рядом с рестораном «Алоис», который принадлежал сводному брату Гитлера) и спросил, есть ли у них книги о России. Когда Говард узнал, что в продаже остались только такие книги, как «Моя жизнь в русском аду», он понял, что войны с Россией не миновать[871].

Бидди тоже получила своего рода предупреждение о готовящемся вторжении. Она жила рядом с железнодорожной станцией и в течение нескольких недель видела, как поезда с солдатами регулярно шли на восток. В первый день операции «Барбаросса» Бидди встретила в огороде недалеко от дома фрау Шредер, которая со слезами сказала: «Теперь война никогда не закончится»[872]. Бриджет фон Бернсторф, наоборот, считала, что война закончится через три недели: «Интересно, а что будет потом?» Бриджет не пришлось долго ждать ответа на свой вопрос. Через два месяца она писала Хьюго: «В Гамбурге так много людей в трауре, что становится грустно». В России убили одного из знакомых графини – Феликса фон Шаффгоче: «Феликсу прострелили легкое, он лежит в сарае на юге России, и его едят черви»[873].

Тем летом Бидди и Вилли отвезли дочерей на старую мельницу рядом с Франкфуртом-на-Одере. Она принадлежала родственнику их приятеля. «Я дала ему купон на приобретение обуви, – вспоминала Бидди, – и он договорился, чтобы мы приехали».

Когда они вышли на железнодорожной станции, то оказалось, что автобусы не ходят, и супругам пришлось, толкая коляску, 13 километров идти пешком. С одной стороны дороги был лес, с другой – «бледные августовские поля». Бидди подружилась с одним из подневольных польских рабочих на ферме. У него был поврежден глаз и обморожена одна нога. Они отдали ему все свои сигареты. Как и все остальное в то время, сигареты нормировали: 12 сигарет в день для мужчин и 6 для женщин (женщинам сигареты выдавали только до пятидесятилетнего возраста). На мельнице отдыхали две машинистки из Берлина, «очень модно одетые, в купальниках, очках и с химической завивкой». Вид измученных остарбайтеров, одетых в лохмотья, подтвердил представление молодых женщин о том, что поляки – низшая раса. Бидди несколько раз пыталась «просветить» этих девушек, но потом поняла, что это бесполезно.

Юнгмиттаги собирали в лесу грибы и чернику, Вилли отвел Клару на рыбалку на «тихом, обдуваемом ветром озере». Когда пришло время отправляться домой, вышедший на пенсию полицейский предложил подвезти семью до станции, и они сели в повозку, запряженную двумя лошадьми[874].

Бриджет провела лето 1941 г. менее приятно. Она волновалась за судьбу знакомых, воевавших на Восточном фронте, и погода была отвратительной. «Дождь льет каждый день, и ужасно холодно, – писала графиня своему мужу. – Урожая не будет, все еще хуже, чем в прошлом году». К октябрю ситуация не улучшилась: «Дорогой, как я соскучилась по дому. Я хочу пить чай, хочу, чтобы у нас были няни, хочу ходить в кино, видеться с друзьями, не хочу ничего планировать и ругаться»[875].

Пока Бриджет мечтала и строила планы на будущее, французский литератор Жак Шардон вместе с несколькими другими иностранными писателями совершал по приглашению нацистов литературное турне по Германии. Шардон верил в дело нацистов. «Если рассматривать немецкое общество в целом, – писал он впоследствии в долгом эссе, – то мне кажется, что оно очень эстетично по своей природе. Это вопрос моральной красоты (смелости, воли, самоотречения, порядочности и различных форм здоровья), а также стиля и креативности». Прием во дворце Хофбург в Вене, на который были приглашены Шардон и другие писатели, прошел в «возвышенной атмосфере» национал-социализма:

«Внешний вид группы иностранцев… не соответствовал королевскому окружению, в котором мы оказались. Нас рассадили приблизительно за 20 круглых столов, на каждом из которых в подсвечниках, украшенных осенней листвой, горели красные свечи. Еду сервировали на старом фарфоре. Электрический свет выключили. Мы прослушали хорал Баха в исполнении детского хора, потом квинтет Моцарта, а потом снова композицию в исполнении детского хора. Молчание публики, полумрак, скрывавший лица людей, мерцающий огонь красных свечей, осенние листья и красивейшая музыка создали высокодуховную атмосферу. В тот вечер не произносили речей».

На француза произвело впечатление не только тихое великолепие приема. Он считал, что «благородство» и «хороший вкус» организованных нацистами мероприятий объяснялись не только музыкой и прекрасной обстановкой, но и «определенным состоянием ума». Шардон романтизировал миссию войск СС. Он считал, что СС – это «творение новой Германии», которое уходит корнями в глубокое прошлое.

После двух лет пребывания в Германии представление Говарда Смита о нацистах было несколько иным. «Исчезли все те мелочи, которые делают жизнь приятной, – писал он в конце 1941 года. – Все необходимое для продолжения физической жизни ухудшилось, а в некоторых случаях упало ниже приемлемого для людей уровня». Журналист цитировал жену одного из знакомых ему рабочих: «Ради чего теперь нам стоит жить?»[876]

Заканчивался 1941 г., и Говард Смит, как и все остававшиеся в Берлине американские корреспонденты, мечтал уехать из страны. Во второй половине дня 6 декабря он получил визу на выезд. Говард хотел задержаться на день, чтобы попрощаться со знакомыми. К счастью, один из его коллег убедил американца в том, что отъезд нельзя откладывать ни на час. Друзья корреспондента собрались на Потсдамском вокзале, чтобы проводить его. Они пели и пили шампанское, пока Говард не сел в поезд. Теперь он направлялся в Швейцарию. Корреспондент чувствовал себя возбужденным и не мог заснуть. Несмотря на запрет, он поднял закрывавшие окно черные шторы и смотрел в темноту, слушая «ритмичный стук колес».

Забрезжила заря, и Говард увидел Рейн. На противоположном берегу стояли «зеленые бункеры линии Мажино с убранными артиллерийскими орудиями», на другой стороне тянулась череда «серых бункеров линии Зигфрида, которую немцы называли «Западный вал». В свете дня стало заметно, в каком плачевном состоянии находился вагон – «протертый, прожженный сигаретами ковер», поцарапанные панели из красного дерева, с которых местами сошел лак. Во время остановки в Фрайбурге Смит вышел из поезда и купил газету. Журналиста привлекло сообщение немецкого главнокомандования о том, что в связи с «беспрецедентно» ранним наступлением холодов немецкие войска готовятся к зимней обороне на Восточном фронте.

Номер газеты вышел 7 декабря 1941 г. Вечером того дня в 19:48 по берлинскому времени Императорский флот Японии начал атаку на Пёрл-Харбор, после чего США объявили войну[877], и всех американцев, находившихся на территории рейха, интернировали[878].

21. Конец путешествия

Свидетельства, которые оставили иностранцы, имевшие возможность путешествовать по Германии в последние три года существования Третьего рейха, можно назвать ужасающими и трогательными. Одна тема связывает их все – бомбежки. Когда несколько часов сидишь в вонючем, набитом людьми и часто ледяном подвале, а наверху все взрывается и горит, не имеет большого значения, кто ты – сторонник нацистов или враг режима, принцесса или коммунист, русский, швед, китаец или ирландский националист. Бомбежки, как писала Бриджет фон Бернсторф, были «настоящим адом».

К 1942 г., по наблюдению Тетаза, война «глубоко вошла» в национальное сознание. Быть «свободным» иностранцем в рейхе становилось все более неприятно, особенно для обладателей иностранных паспортов, которые могли выехать за пределы страны. Швейцарский паспорт Тетаза, который совсем недавно был предметом насмешек, теперь стал причиной сильной зависти. Фабрика по-прежнему работала, несмотря на бомбежки, однако трудились на ней главным образом уже не немцы. В Германии против своей воли работало несколько миллионов иностранцев, вывезенных с захваченных территорий. Женщин-славянок отправляли на военные заводы, а венгры и румыны обслуживали гостиницы и рестораны. Итальянцев нанимали главным образом для уборки мусора и расчистки завалов после бомбежек[879]. Несколько миллионов остарбайтеров из Польши и СССР трудились в ужасных условиях. Арийцы, которые жили среди огромного количества враждебно настроенных к ним рабочих, испытывали все большую тревогу.

Тетаз обратил внимание на то, что, по сравнению со всеми остальными, французы пользовались большей свободой. Они взяли на себя рабочие функции, которые раньше выполняли сами немцы. К удивлению швейцарца, вместо того чтобы разжечь традиционную вражду, такое положение вещей заставило две нации понять, что у них много общего[880]. По мнению Тетаза, это был единственный положительный момент во всей войне, от которой немцы ужасно устали. В 1942 г. люди вне зависимости от их политических взглядов находились в депрессии от того, что войне не было конца и края.

Точно так же, как и Тетаз, швед Йеста Блок, который вещал для нацистов из Берлина, ощущал растущую враждебность немцев по отношению к иностранцам. По словам Блока, было невозможно говорить с немцами о Швеции без того, чтобы «они не начинали брюзжать». Датчане, голландцы и норвежцы отмечали то же самое. Раньше Блок был активным сторонником нацистов, но в ходе войны изменил свое мнение о них. Он писал, что большинство иностранцев, которые ранее с симпатией относились к нацизму, с радостью уехали бы из рейха, если бы им представилась такая возможность. Они перестали верить нацистам, однако никуда не уезжали по причине того, что зарабатывали в Германии и боялись за судьбу своих близких[881].

Фрэнсис Стюарт тоже работал в системе нацистского радиовещания, но воспринимал ситуацию не так, как многие из его коллег. В марте 1942 г. он написал в дневнике: «Мне предложили вести радиопередачу для Ирландии… по крайней мере, на некоторое время есть то, что я хотел бы высказать»[882]. Шли месяцы, и наверняка Стюарт в глубине души чувствовал желание уехать, однако в этом не признавался. Хотя иностранец, как и все остальные, подвергался постоянным воздушным налетам, его описание одинокого советского самолета, который он однажды ночью увидел из своей квартиры, почти поэтично:

«Он слабо блестел, как звезда, и вокруг него были видны белые и красные разрывы зенитных снарядов. Самолет прилетел с востока, потом его закрыли два растущих перед балконом тополя, потом он снова вынырнул, повернул на юг и медленно исчез. У меня в душе возникло странное чувство. Я раньше не видел самолетов, совершающих рейд. Но это был русский самолет, и он прилетел совсем один, преодолев огромное расстояние»[883].

Одной из главных причин негативного отношения немцев к иностранцам Блок считал нехватку продуктов. Для Цзи Сяньлиня эта проблема стояла очень остро. Однажды, когда китаец стоял в очереди за овощами, одна старая немка не могла найти свой кошелек. «Она уставилась на меня и спросила, взял ли я ее кошелек. Я почувствовал, словно меня по голове ударили», – писал рассерженный Цзи. Судя по его записям, он больше времени проводил в поисках еды, чем за изучением санскрита. «Пошел поесть в Юнкершанк. В соленой капусте и вареных яйцах не было ни капли масла, и, хотя я был очень голоден, я не смог это съесть. Раньше мне казалось, что я в состоянии съесть все, что угодно. Сейчас я знаю, что это не так». Через несколько недель Сяньлинь описал в дневнике, как ел «невообразимо вкусную» жареную баранину: «Столько месяцев голодать, а потом вдруг так вкусно поесть – у меня нет слов, чтобы передать мои чувства». Во время одного из немногих визитов в Берлин Цзи пошел в ресторан «Тяньцзинь» (ему сказали, что там подают курицу):

«Я словно попал в другой мир. В зале были одни китайцы, в основном бизнесмены с золотыми зубами. Мне казалось, что я оказался в логове демонов, спекулянтов и воров. В зале сидели и китайские студенты, которые вели себя, как братья, спекулировали на черном рынке и играли в маджонг. Они совершенно забросили учебу. Я тут же стал переживать за будущее Китая»[884].

8 ноября 1942 г. Тетаз с женой обедали в «прекрасном университетском городе Фрайбурге», когда по радио сообщили взволновавшую всех новость – американские и британские войска высадились в Северной Африке[885]. Шли дни, и новости становились все хуже и хуже. К концу 1942-го даже Стюарту было уже сложно абстрагироваться от ситуации так, как он делал ранее: «В последние несколько недель не хочу писать и вообще нет желания что-либо делать, – отмечал он в дневнике. – Война для немцев идет плохо в Северной Африке и в Сталинграде»[886].

2 февраля 1943 г. окруженные в Сталинграде немцы сдались. Через неделю герцогиня Гессенская и Рейнская Маргарет ехала из Потсдама (ее муж находился в Крампнице в военной танковой школе) назад в Вольфсгартен. Она писала Бриджет, что это было «путешествие плутократа», во время которого носильщики только и ждали кивка ее головы. Такое отношение объяснялось не тем, что Маргарет была принцессой, а тем, что она ехала вместе с женой генерала фон Ленски, которая тогда еще не знала, что ее муж только что попал в плен в Сталинграде.

Лу приехал на побывку к жене в Вольфсгартен, и несколько дней они провели, не думая о войне. «Кофе, джин, мадам Клико – это чудо, – писала Пег Бриджет в пасхальное воскресенье. – Мы с Лу снова почувствовали себя счастливыми». Супруги сходили на постановку «Укрощение строптивой» в Дармштадте[887]. Занятно, что во время войны в Германии ставили так много пьес Шекспира.

1 марта 1943 г. Фрэнсис Стюарт посмотрел спектакль «Антоний и Клеопатра» по одноименной трагедии великого английского драматурга. Когда ирландец вышел из театра, началась «самая тяжелая бомбежка города», после которой Фрэнсис шел домой «по задымленным улицам мимо пылавших домов». На следующее утро руины все еще дымились. Вдоль Кайзеровской аллеи «под мелким дождем» лежали предметы мебели, картины, кухонная утварь и книги. Стюарта все это не волновало. «В эпицентре разрушения, – писал он, – надо оставаться эмоционально уравновешенным»[888].

В отличие от Стюарта, Кнут Гамсун был эмоционально опустошен войной, хотя он и не потерял своей веры в Гитлера и Геббельса. 19 мая 1943 г. писатель несколько часов провел в доме министра пропаганды в Берлине. Гамсун сообщил Геббельсу, что его «Собрание сочинений» больше не читается в скандинавских странах. Услышав это, министр пропаганды был настолько взволнован, что немедленно предложил издать книгу тиражом 100 тысяч экземпляров. Гамсун возразил, сославшись на нехватку бумаги в рейхе. Разговор с Геббельсом, должно быть, оказал на писателя неизгладимое впечатление. Вернувшись в Норвегию, он отправил министру пропаганды свою Нобелевскую медаль. В сопроводительном письме Гамсун написал: «Я не знаю никого, г-н Рейхсминистр, кто год за годом, не жалея сил, писал и говорил от имени Европы и человечества с таким идеализмом, как вы. Прошу прощения за то, что отправляю вам эту медаль. Вам она совершенно не нужна, но мне больше нечего вам предложить»[889].

Гамсун, как и раньше, ненавидел Англию. Он дал это ясно понять на международной писательской конференции, которая прошла спустя пять недель в Вене. «Я глубоко и искренне придерживаюсь антибританской позиции, я против англофилов, – говорил норвежец 500 участникам конференции. – Все несправедливости, проблемы, беспорядки, насилие, международные конфликты и невыполненные обещания, все это исходит от Англии…

Преданный сторонник нацистов, Гамсун долго добивался встречи с Гитлером. Нобелевский лауреат был недоволен Имперским комиссаром в Норвегии Йозефом Тербовеном и считал, что жестокая политика, которую тот проводит, отталкивает норвежцев и мешает им признать немецкое превосходство. Гамсун был уверен, что во время личной беседы с Гитлером он сможет убедить фюрера сместить Тербовена.

Встреча писателя с Гитлером состоялась 26 июня 1943 г. в Бергхофе. Перед встречей Геббельс, видимо, рассказал фюреру о гении Гамсуна, поэтому Гитлер хотел говорить о литературе, а Гамсун о политике. Восьмидесятичетырехлетний писатель (который был глухим и незадолго до встречи с фюрером пережил инсульт) совершил непростительные ошибки, позволив себе перебивать Гитлера. Рассказывая о невзгодах норвежского народа, Гамсун расплакался. «Методы работы рейхскомиссара не подходят для нашей страны, – жаловался он Гитлеру. – Его прусский подход не работает. Он казнит людей. Мы не в силах это терпеть». Рассерженный Гитлер всплеснул руками и вышел на террасу[890]. Гамсуну не удалось добиться того, чего он хотел. Несмотря на провал переговоров, Гамсун, по словам биографа писателя, после возвращения в Норвегию по-прежнему верил в фюрера.

Через месяц после неудачной встречи Гамсуна с Гитлером прошла серия бомбардировок Гамбурга под названием «Гоморра», в результате которой город сильно пострадал. Бриджет рассказывала мужу о трагедии:

«Такой трагедии Гамбург еще никогда не видел. Дорогой, ты не представляешь себе, ничего, совершенно ничего не осталось. Каждую ночь все повторяется снова и снова. Нам повезло, мы сидели в подвале, и в нас бомба не попала. Неба не видно из-за дыма, и в саду все черное от сажи. Сегодня в 6 всех жителей эвакуируют. На улицах валяются обожженные трупы, и жара стоит ужасная. Начался тиф, потому что воды нет и люди пили из Эльбы. 90 тысяч раненых и четверть миллиона убитых»[891][892].

Через несколько дней Пег написала Бриджет из Крампница: «Слава Богу, что ты вернулась домой. Такое чувство, что сердце разорвется. Хочется обнять кого-нибудь и плакать». Когда бомбили Росток, принцесса находилась в Мекленбурге, и ей потребовалось два дня, чтобы добраться до Берлина, хотя расстояние до столицы было всего 190 километров. «Я видела и пережила такую трагедию, – писала Пег Бриджет, – что приехала сюда в состоянии, близком к истерике. Такого со мной еще никогда не бывало». Но через три недели принцесса чувствовала себя превосходно, забыв в Вольфсгартене обо всех бедах: «Невозможно описать, как здесь хорошо. Такое чувство, словно я потерла ладонью лампу Аладдина. Мои панические письма из Крампница теперь кажутся мне истеричными и преувеличивавшими опасность»[893].

В июле Бидди Юнгмиттаг с детьми готовилась к эвакуации: «Мы должны были отъезжать от кольцевой станции «Фракфуртская аллея», куда надо было прибыть в 9 утра. Вокруг поезда толпилась масса людей, и члены Гитлерюгенда грузили багаж. Мы опоздали, и поезд был уже битком набит. Прозвучал сигнал воздушной тревоги, но вскоре опасность миновала, и около 11 поезд медленно тронулся. Вагон был старый, двери плохо закрывались, и мы подвязали их веревкой. Детей постарше положили спать на багажные полки». На рассвете они пересекали реку Висла. «Поднимать шторы было запрещено, но я это сделала и посмотрела из окна», – писала Бидди. Женщина подумала, что «эта великая серебряная река будет еще долго течь после того, как нацистов и их безумные преступления все уже давно позабудут».

Юнгмиттаги доехали до большой деревни Кукернезе на берегу Немана неподалеку от границы СССР. Бидди положила тяжелые чемоданы в коляску и толкала ее до здания ратуши, в котором собирались беженцы. Туда приходили крестьянки и «выбирали беженцев, которые, по их мнению, могли бы им подойти». К счастью для Бидди, она с девочками попала к доброй фрау Дрегенус, отец которой владел местной лавкой. «Она привела нас на кухню, – вспоминала Бидди, – усадила за стол и угостила супом с картошкой. Кухня была ужасно грязной, а две девушки-служанки ходили без обуви». Бидди тут же сказала хозяйке, что она англичанка: «У каждой из нас был свой секрет: немка знала, что я англичанка, а я знала, что у нее умственно отсталый ребенок. По-своему получалось, что мы квиты». Бидди с детьми выделили две комнаты, но хозяйка предупредила, что зимой в них будет холодно. В прошлом году она хранила в этих комнатах картошку, которая замерзла.

Впрочем, жизнь в деревне не была лишена своих прелестей. Вечерами можно было прогуливаться вдоль реки, слушая соловьев. Один учитель из Берлина организовал хор. «Мы пели в комнате с видом на берег реки, где у нас проходили вечера шитья», – вспоминала Бидди. Каждое воскресенье крестьяне и новые жители Кукернезе пели в деревенской лютеранской церкви. Когда в церковную общину принимали крестьянских детей и детей беженцев, по воспоминаниям Бидди, хор пел «Магнификат» Баха. «Эта утренняя служба была очень трогательной, – писала она, – девушки были в белых платьях, а мальчики в своих первых приличных костюмах»[894].

В октябре 1943 г. Пег написала Бриджет, что последний отпуск мужа в Вольфсгартене прошел «грустнее, чем обычно»[895]. Семья оплакивала погибшего в авиакатастрофе над Апеннинами принца Кристофа Гессенского – праправнука королевы Виктории и племянника кайзера. В начале войны оберфюрер СС принц Кристоф ушел с поста руководителя Форшунгсамта [разведки Геринга] и перешел в люфтваффе. Его вдова, принцесса Софи, была младшей сестрой принца Филиппа, будущего мужа королевы Елизаветы II. Принцесса Софи жила в замке Кронберг, расположенном в 30 километрах от Вольфсгартена, с четырьмя детьми (пятый был на подходе) и со своей свекровью ландграфиней принцессой Маргаритой Прусской, с которой в 1919 г. познакомился полковник Стюарт Родди. Из шести сыновей ландграфини двое погибли в Первой мировой войне, а теперь третий был убит во Второй.

«Служба по погибшему напоминала греческую трагедию, – сообщала Пег Бриджет. – Ожидали, что из Касселя приедет брат-близнец Кристофа и его двое племянников, но они не приехали, и мы не знаем, живы они или нет». После поминок Пег и Лу возвращались в Крампниц на поезде, который едва ехал. В набитом людьми вагоне среди пассажиров оказался ребенок с ужасным кашлем, которого за ночь 12 раз вырвало. Через несколько недель церковь в Кронберге разбомбили, и гробы ландграфа и его сыновей были уничтожены. «Очень тяжелое время для ландграфини, – писала Пег. – Даже мертвым покоя не дают»[896].

Впрочем, той осенью произошли и приятные события. Бриджет танцевала на столе на дне рождении Виктора фон Плессена, а Пег слушала в Берлине Седьмую симфонию Бетховена в исполнении оркестра под управлением Фуртвенглера, и ее «душа переполнилась чувствами и звуками». С мужем в Вольфгартене они устроили вечеринку для близких друзей, в том числе пригласили ставшую вдовой принцессу Софи. «Ели дикого кабана (божественный на вкус), и нам даже удалось выловить 24 устрицы!» Хотя бы на несколько часов компания пыталась позабыть о войне, но на самом деле, как писала Пег[897] Бриджет, у всех них был «вместо сердца кусок свинца». Что касается Бриджет, то, несмотря на ее привилегированное положение, она, безусловно, говорила от лица каждого человека, когда подводила итоги 1943 года: «Кроме боеприпасов и детей никто ничего уже не производит. Ничего прекрасного не создается, а вся красота, которая существует, уничтожается. Нет ни отдыха, ни романтики»[898].

Эти строки графиня написала незадолго до того, как старинный город Франкфурт-на-Майне, одна из культурных достопримечательностей Германии, был уничтожен в начале 1944 г. Франкфурт находился всего в 22 километрах от Вольфсгартена, и 29 марта Пег писала Бриджет: «Города больше не существует, точно так же, как Гамбурга, Берлина или Касселя. Очень много жертв»[899]. После описания ужасов бомбежки принцесса обратилась к более приятной теме и стала рассуждать о первых признаках наступления весны: крокусах, фиалках и цветах персика, которые только что появились. «Но все растения в саду покрыты черной сажей из Франкфурта, и на земле лежат отдельные страницы с немецким, испанским и английским текстами из типографии, в которую попали бомбы».

По мере того, как все вокруг нее рушилось, Пег поумерила свои запросы: «Поездка в Дармштадт теперь, как выходные в Париже». Вот что принцесса писала Бриджет:

«Теперь маленькая портниха в Эгельсбахе словно ателье «Уорт» в Лондоне. Я наслаждаюсь каждой секундой каждого дня, потому что чувствую, что в следующем году моя жизнь не будет такой же комфортной и приятной, как сейчас. Любой момент может оказаться последним. Вчера, когда мы сидели в поезде, примерно в 10 километрах отсюда, в небе стоял жуткий гул самолетов. Поезд остановился, мы с Лу вылезли и чудесно прогулялись до дома по великолепно возделанным полям и зеленым лесам»[900].

Весна в Вольфсгартен пришла рано, но вот в деревне Кукернезе, в которой перезимовали Бидди с дочерями, снег лежал до начала мая. «Русские все время наступали, – писала англичанка. – Одна мать за другой получали известие о погибшем или пропавшем без вести муже. Одна из них ужасно переживала по поводу того, что у нее нет черных носков для траура».

В конце мая из Берлина приехал Вилли, и Юнгмиттаги отправились на балтийское побережье:

«Мы плыли на пароходике из Кукернезе, который отходил в 6 утра. Шли по деревне, толкая впереди себя коляску. Солнце только что встало, и длинные тени деревьев лежали на прямой дороге, ведущей к реке. На пароходе плыла группа девушек в синих льняных платьях и вышитых фартуках. Они отбывали трудовую повинность и собирались один день отдохнуть на море. Пока пароход плыл вниз по течению к косе, девушки пели народные песни. Мы остановились в небольшом отеле в Ниддене и пошли гулять по дюнам к серебристому и одинокому берегу самого синего моря… Было жарко, и маленькие сосны и цветы на песчаных дюнах сладко благоухали»[901].

После этого отпуска Вилли больше уже не пришлось увидеть своих детей. По возвращении в Берлин он был арестован. Следивший за Вилли сосед обнаружил, что тот укрывает сбежавшего заключенного, и сообщил об этом в гестапо.

* * *

6 июня 1944 г. союзники высадились в Нормандии. «Что я могу сказать по поводу вторжения? – писала Пег Бриджет спустя несколько дней. – Стараюсь об этом как можно меньше думать. Слишком много моих знакомых и друзей воюют по обе стороны баррикад, и битва идет насмерть. Такое чувство, что мое сердце закрыто в свинцовой звуконепроницаемой коробке, и, как только я открываю крышку, боль становится такой сильной, что трудно дышать»[902].

Через неделю после высадки союзников в Нормандии, 13 июня, немцы запустили первые ракеты «Фау-1». Эту новость Фрэнсис Стюарт прокомментировал следующим образом: «Германское секретное оружие нанесло удар по югу Англии. Хотя я ненавижу войну, я считаю, что немцы имеют полное право использовать это оружие. Они обороняются, и это всегда вызывает симпатию»[903]. 9 июля ирландец писал: «Плохие новости на всех фронтах. Русские всего в 100 милях от Пруссии, Кан скоро падет. Но даже если бы я мог, я бы не хотел уезжать отсюда сейчас. Это не моя война, но я не могу забыть все хорошее, что еще есть в Германии, и сделать вид, что оно меня никак не касается. Несмотря на все то, что здесь можно ненавидеть, в Германии еще осталась искра прекрасного»[904].

Через три недели Фрэнсис оставил в своем дневнике очередную запись о ходе военных действий: «Война достигла переломного момента. Русские стоят на границе Пруссии и уже форсировали Вислу, южнее они подходят к Кракову и к перевалам, ведущим в Словакию и Венгрию»[905]. Несмотря на такое развитие событий, Стюарт, как и миллионы немцев, надеялся на чудо. «Все, конечно, очень плохо, – писал он 17 августа, – но, быть может, не так плохо, как кажется. Наверняка существует какой-нибудь план – ударить по русским новым противотанковым оружием, и, если это возымеет какое-либо действие, можно будет с ними договориться и направить все силы на запад и на юг»[906].

Лето 1944 г. выдалось невыносимо жарким. Однажды термометр за окном Стюарта дошел до отметки в 45 градусов. К сентябрю ирландец и его девушка Мадлен (немка, родившаяся в Польше) были готовы все отдать, чтобы уехать из Берлина, но документов с разрешением на поездку у них не было, поэтому пришлось остаться. 4 сентября Стюарт писал: «Ждем. Неизвестность – это одна из самых страшных вещей в жизни». Ему, наконец, выдали временный паспорт для путешествий, и 8 сентября пара села на поезд, направлявшийся в Мюнхен. «Воздух словно наполнен напряжением, волнением, плохими предчувствиями»[907], – писал ирландец прямо перед отъездом. «Плохие предчувствия» оказались полностью обоснованными – последние месяцы войны Фрэнсис и Мадлен провели в странствиях от одного неработавшего отеля к другому, ощущая голод, холод и одиночество.

Лето 1944 г. Цзи провел в постоянных поисках еды. Кроме этого, он работал над своей диссертацией и тщательно фиксировал время проведения и количество бомбежек. Периодически китайский студент обращал внимание на женщин: «Ирмгард печатает свою диссертацию рядом со мной и выглядит очень привлекательно. Мне сложно сидеть с ней рядом»[908]. Через пару недель в разговоре с китайскими друзьями он выразил свои мысли по поводу жены-европейки:

«В 4 часа пришел в дом г-жи Ху, которая пригласила меня и еще несколько человек на ужин. Мы говорили о женской целомудренности в Китае и о том, что в Германии ее не существует. И отношения между женатыми парами в Германии (а также в США и Великобритании) совсем не такие, как в Китае. У западных людей отношения строятся на основе экстремального индивидуализма – думай в первую очередь о себе, и только потом об остальных. Мне кажется, что китайскому мужчине было бы неправильно жениться на немецкой девушке. Немки очень красивые, привлекательные и активные, но при этом очень амбициозные. Для китайца, который хочет добиться успеха в своих исследованиях, больше подойдет китаянка»[909].

Обсуждение приятелей прервал сигнал воздушной тревоги. В сентябре Цзи насчитал 17 бомбежек и также отметил, что теперь каждую ночь принимает четыре разных снотворных.

В понедельник 12 сентября прошла массированная бомбардировка Дармштадта. «Мы с Лу видели, как в пух и прах разбомбили Дармштадт, – писала Пег своей подруге Бриджет. – Мы сидели в нашем подвале, земля тряслась, и в небе раздавался гул моторов самолетов. Бомбили три четверти часа, погибло от 6 до 8 тысяч человек[910], 9/10 города сгорело дотла»[911].

Вскоре после этой бомбежки швейцарский экономист Франц Риппель, получивший образование в Германии, встретил в поезде супружескую пару, которая бежала из Дармштадта. Под пальто у мужа и жены были надеты пижамы, а на ногах домашние тапочки. Они везли небольшой чемодан с документами и ценностями, которые им удалось спасти из разбомбленной квартиры. Больше всего в этой встрече швейцарца поразило то, что никто не считал внешний вид этих людей и их историю чем-то необычным[912].

Неизвестно, зачем Франц Риппель путешествовал по Германии в сентябре 1944 г., но на следующий год он издал книгу о своем пребывании в этой стране под псевдонимом Рене Шиндлер. Во время поездки на поезде из Брегенца в Мюнхен Франц обратил внимание на то, что разговор пассажиров касался исключительно еды. Когда немцы узнали, что он швейцарец, то стали расспрашивать его о нормировании продуктов в Швейцарии. Немцы завидовали большому выбору продуктов и отсутствию каких-либо ограничений на продажу табака и алкоголя. Правда, еще больше они завидовали тому, что швейцарцев никто не бомбил. Сидевший рядом с Риппелем мужчина набил трубку и закурил. Один солдат спросил его, что он курит. «Грудной сбор, – ответил мужчина. – Купил его в аптеке. Отличный вкус, и жена говорит, что он здоровее табака». Когда один из пассажиров заявил, что «секретное оружие – это не блеф», ему сказали, что враг только что прорвал оборону на южном фронте. Наступила ночь, и купе окутала непроглядная тьма, которую изредка озаряла вспышка спички.

Когда поезд прибыл в Бухлоэ, местечко в 70 километрах западнее Мюнхена, пассажирам неожиданно приказали выйти из вагонов. Они прождали два часа и потом сели в другой поезд – «бесконечно медленный, битком забитый и совершенно темный». Не доехав до Мюнхена, пассажиры были вынуждены снова покинуть вагоны. «Нас загнали в грузовики, – писал Риппель, – и повезли вдоль дымившихся руин к разбомбленному городу. Все было пропитано запахом гари»[913].

Удивительно, но после того, как разбомбили Франкфурт и Дармштадт, Пег смогла дозвониться до принцессы Софи. «Она, бедняжка, постепенно сходит с ума, затаскивая детей в подвал и вытаскивая их оттуда», – делилась принцесса с Бриджет. 29 сентября Пег и Лу поехали на велосипедах навестить Софи в Кронберг – в общей сложности нужно было преодолеть расстояние приблизительно в 65 километров: «Мы поехали по автобану, потому что это была единственная дорога, по которой до Софи можно было добраться. Приблизительно каждые 50 метров нам приходилось объезжать выгоревшую зажигательную бомбу. Мы замаскировались, одевшись в темно-зеленую одежду, и напоминали кусты на велосипедах. Было так приятно увидеть Софи! Мы выпили ее последнюю бутылку вермута и съели последнюю упаковку печенья «Petit Beurre»[914].

Когда Бидди узнала об аресте мужа, она немедленно вернулась с детьми в Берлин, чтобы ходатайствовать перед властями, но все прошения ни к чему не привели. Вместе с матерью Вилли Бидди поехала в Бранденбургскую тюрьму, чтобы увидеться с мужем в последний раз. «Стоял прекрасный осенний день, – вспоминала она. – Нам разрешили обняться и посидеть рядом. Вид у него был изможденный, и он сказал, что все время, кроме нашей встречи, находился в наручниках. Бабушка привезла из Бремена немного яблок. Он ел их, пока мы разговаривали. Мы сказали друг другу «прощай». 20 ноября Вилли отрубили голову.

После того, как Клару эвакуировали в Саксонию, а четырехлетнюю Герду взяли в детский сад, Бидди начала искать работу. Она нашла место на заводе по производству ламп, но из-за постоянных отключений электричества было больше простоев, чем работы. Несмотря на то, что коллеги вначале отнеслись к Бидди подозрительно, ей нравилось чувствовать себя частью коллектива: «Все шутили о том, что нас ждет, когда придут русские». Потом разбомбили и завод, и здание детского сада, в который ходила Герда: «Мы сидели в квартире и ели холодную картошку»[915].

Той зимой отопление не работало. Температура на улице редко поднималась выше нуля. Несмотря на трудности, Бидди время от времени убеждалась в том, что красота в мире все-таки существует. Однажды англичанка ходила сдавать вещи своего покойного мужа в центр помощи беженцам. Возвращаясь домой безлунной, холодной ночью, Бидди поразилась совершенной прелести ночного неба, которое стало еще более черным из-за затемнения[916]. Цзи мерз в Геттингене, и жизнь казалась ему совсем беспросветной. «Пошел в город за сосисками, – писал он 19 декабря, – потом зашел в Институт по изучению санскрита, в котором отключили отопление. Сидел в зале в пальто, накинув сверху ковер, и все равно замерз. Мерзнуть так же неприятно, как и голодать»[917].

Принцесса Софи теперь присматривала за девятью детьми, но, несмотря на это, она была обязана помогать обороне рейха. Пег докладывала Бриджет, что после ночи, проведенной в Вольсфгартене, Софи должна была уйти с рассветом, чтобы успеть на работу: принцесса «прибивала парусину на деревянную обувь»[918]. Пег тоже работала в местной больнице и доме престарелых. Осенью в поместье Вольфсгартен поселили несколько десятков беженцев. «Большое событие этой недели – наша врач зашла на бокал вина и картофельный бисквит. Ей 22 года, и она «ведет» 80 пациентов. Она принесла букет цветов, говорила с сильным франкфуртским акцентом, рассказала, что у нее есть две сестры-близняшки, которым по три года»[919], – писала Пег в ноябре.

В декабре, когда русские наступали с востока, а союзники с запада и юга, никто уже не сомневался в том, что Германия очень скоро проиграет войну. Несмотря на это, последнее военное Рождество прошло для Пег совсем неплохо:

«Был сильный мороз, и все вокруг стало белым и серебряным, деревья блестели в лучах солнца на фоне безоблачного голубого неба, а ночью на темном звездном небосклоне взошла почти полная луна, было очень красиво. Из труб домов, которые окружают Вольфсгартен, столбы дыма поднимались прямо до небес».

В канун Рождества Пег работала в больнице. Медсестры пели вокруг елки рождественские песни. Одетый во все белое ребенок прочитал стишок. «Конечно, кто-то даже хотел всплакнуть, – рассказывала Пег Бриджет, – но и мужчины, и медсестры реально не выдержали, когда зазвучала «Тихая ночь». Три медсестры потеряли своих мужей, мужчины тосковали по дому, а мать мальчика, игравшего роль младенца Христа, погибла во время бомбежки и т. д., но все равно ощущалось, что любовь и доброта противостоят темным силам».

На следующий день, в Рождество, «темные силы» получили еще один удар в виде роскошного праздничного обеда:

«Свинина, голуби, карри (и чатни!), настоящий сливовый пудинг (образца 1930 года) + рождественские венки из ветвей остролиста и бренди! Ананас, консервированный лобстер, кофе тут, кофе там, ликер, чай и пирог. Какое же удовольствие мы получили, поужинав как в прежние времена!»[920]

В полночь 31 декабря 1944 г. Пег и Лу открыли окно в надежде услышать звук колоколов, возвещающих о наступлении нового года. Но «колоколов не было слышно – только гул фронта»[921].

Рождество Фрэнсиса Стюарта и Мадлен прошло совсем по-другому. Не без труда они нашли комнату в грязном мюнхенском отеле «Франт». Водопроводные трубы замерзли, поэтому не было ни отопления, ни воды. Пара съела рождественский ужин, состоявший из картофельного пюре с подливкой, после чего забралась в кровать, чтобы было теплее. Во время бомбежек вышли из строя не только водопровод отеля, но и его электрическая сеть, и гостям выдавали одну свечку в неделю. Фрэнсис и Мадлен решили покинуть отель и присоединиться к тысячам беженцев, которые пытались перейти швейцарскую границу. Они ехали на поездах, в окнах которых вместо стекла был вставлен картон, спали в вонючих комнатах ожидания на вокзалах, проходили десятки километров по слякоти и грязи и в конце концов нашли комнату в городе Тутлинген, расположенном в 40 километрах от границы. Однако и там Фрэнсис и Мадлен не смогли прожить долго. В день Пасхи 2 апреля Стюарт написал в дневнике: «Какой кошмар! На нас кричат, хотят выставить, а нам совершенно некуда податься». Чуть позднее он добавил: «Апрель выдался ужасным, но при этом это было время чудес и таких откровений, которых я никогда в жизни еще не переживал»[922].

После нескольких неудачных попыток перейти швейцарскую границу Фрэнсис и Мадлен осели в небольшом австрийском городке Дорнбирне, в пятнадцати километрах от Брегенца. 3 мая Стюарт оставил в дневнике запись: «Вчера в 13.30 французские войска вошли в город. Для нас война и целый период жизни закончены»[923].

2 апреля Цзи тоже сделал запись в дневнике: «Американские танки в 40 километрах. От канонады дрожат стекла. Я волнуюсь. Сейчас мы надеемся, что американцы придут как можно быстрее. Все считают, что, как только они появятся, немцы поднимут белый флаг». Спустя три дня хлеба уже почти не было. Цзи приходилось ходить каждое утро в город с ведром за водой. 10 апреля он узнал новости – французы собрали массу еды на складах в районе аэропорта и разрешают китайцам и всем иностранцам «набивать этим богатством мешки под завязку»[924]. После капитуляции Германии Цзи еще пришлось провести немало времени в Берлине. Он вернулся на родину только в январе 1946 г.

После трех лет войны на Восточном фронте, два из которых немцы отступали, офицер войск СС, швед Эрик Валлин 21 апреля оказался в пригородах Берлина. Он служил в 11-й добровольческой танковой дивизии Ваффен-СС «Нордланд», набранной в основном из скандинавов. Эрик понял, что лес, который окружал его ранее, исчез и сменился «продуктовыми лавками, почтовыми отделениями, кинематографами и садами» берлинских пригородов[925]. Вскоре его часть столкнулась с группой гражданских, которые решили не убегать, а ждать прихода русских. Хотя к тому моменту было понятно, что Берлин сдадут, Валлин и его солдаты дрались до последнего. «Мы стояли на стратегически важном пересечении улиц и приготовили баррикаду для русских танков, – писал он, – из трамваев, заполненных брусчаткой, и больших грузовых вагонов, на бортах которых были написаны знакомые названия: Кнауэр, Берлинер, Рольгезельшафт и Шмелинг»[926]. Валлин приметил старика и пацанят из Гитлерюгенда «в возрасте от 8 до 12–13 лет». «Эти ребята, – писал швед, – были опытными, как закаленные в боях на фронте ветераны».

Валлина тяжело ранило в бедро, и товарищи оттащили его в медпункт, который 1 мая захватили русские. Они объявили о смерти Гитлера: «Гитлер капут! Германия капут! Берлин капут!» Лежавший рядом с Валлином немецкий солдат беззвучно плакал[927].

28 апреля, за два дня до самоубийства Гитлера, Бриджет фон Бернсторф слушала, как британская артиллерия обстреливала Люнебург. «Мы думали, что англичане скоро придут, – писала она позднее Пег. – Но ни в воскресенье, ни в понедельник ничего не произошло. В середине дня во вторник я лежала в гостиной, рассматривала на карте близлежащие деревни и думала о том, куда подевались англичане. Тут замок начали обстреливать из орудий. Все стекла в окнах разбились. В среду я взяла молоток, стала выбивать из рам остатки стекла и чуть не отрезала себе палец. В то утро фрау Джонс сообщила, что видела танки (она уже вывесила белый флаг). Все собрались. Англичане взяли в плен нескольких солдат, дали нам через смотровые щели танков несколько пачек сигарет и продолжили движение. После обеда раздался стук в дверь. Это был Дунстан Кертис, который направлялся в строну Киля. Он взял мой адрес у матери и заглянул в гости. Я расплакалась»[928].

На протяжении всего апреля Бидди слушала приближавшуюся канонаду русских орудий. Потом настало время последней бомбежки Берлина. Она длилась долго. Во время бомбежки «раздавался неприятный звук, который сильно действовал на нервы, как зубная боль». Бидди с Гердой сидели в подвале, в котором собрались все жители соседних домов. Они сидели в полной темноте, лишь иногда кто-то зажигал свечку для того, чтобы что-нибудь найти. Периодически Бидди с собранными в разрушенных зданиях дровами поднималась на свой балкон, чтобы приготовить картошку в сломанном ведре. Потом все услышали, что по улице бегут солдаты. «Кто-то начал трясти дверь подвала, и она открылась. Мы сидели, словно окаменевшие». Вошел русский солдат и присел, чтобы забинтовать себе палец. Он дал Герде леденец и открытку, текст на которой Бидди перевели позже. На открытке было написано: «Теперь вы все в безопасности, у вас будет демократия, и маленькая девочка научится говорить по-русски». Потом последовала неделя полного хаоса. Вместе со всеми остальными жителями улицы Бидди грабила все, что подворачивалось под руку. Чудо свершилось. Обстрелы прекратились.

«Мы не знали, что произошло. Газеты не выходили, а радио у нас не было»[929], – писала она. Ясно было одно – война закончилась. И больше никто уже не будет путешествовать по Третьему рейху.

Послесловие

Когда пытаешься обобщить все впечатления и мнения, представленные в этой книге, невольно начинаешь понимать Уильяма Эдуарда Дюбуа. После того, как этот ученый несколько месяцев провел в Третьем рейхе, он написал: «Весьма сложно выразить мнение о современной Германии, которое было бы однозначно справедливым во всех отношениях и во всех смыслах»[930]. Для людей, выросших после Второй мировой войны, такая оценка может показаться слегка странной. Не будем забывать, что Дюбуа был афроамериканцем и потому не самым желанным гостем в Третьем рейхе. Так почему же он воздержался от критики и не стал обличать нацистский режим?

Нужно иметь в виду, что и многие другие туристы после посещения гитлеровской Германии не могли однозначно выразить свое отношение к царившему в стране режиму. Нападки газет на нацистов с первых месяцев существования режима, неофициальные свидетельства уличного насилия и репрессий, открытие Дахау всего через несколько недель после того, как Гитлер стал канцлером, и прежде всего сожжение книг в мае 1933 года – все это должно было насторожить иностранцев, которые собирались посетить Третий рейх.

Однако в самой Германии воздействие нацистской пропаганды было таким сильным, что многие просто не знали, чему верить. В первые месяцы и даже весь год после прихода нацистов к власти люди надеялись, что режим «остепенится» и в Германии появится ответственное правительство. Одни иностранцы чувствовали определенную вину за суровые условия навязанного Германии Версальского договора, другие помнили, как они беззаботно отдыхали в этой стране до войны. И наконец, очень многие считали, что не должны вмешиваться во внутренние дела Германии. Возможно, еще большее количество политикой вообще не интересовалось.

Но годы шли, и постепенно иностранцам становилось все сложнее просто игнорировать то, что происходит в Германии. После принятия в 1935 г. Нюрнбергских законов (по которым лица еврейской национальности теряли немецкое гражданство) стало совершенно понятно, что ситуация уже не изменится к лучшему. С этого времени иностранных туристов можно разделить на две группы: тех, кого возмущали преступления нацистов, и тех, кто приезжал в страну, чтобы посмотреть на «достижения» нового строя. К середине 1930-х гг. большинство туристов еще до приезда в Германию имели четко сложившееся мнение об этой стране. По совершенно понятным причинам люди, придерживавшиеся левых политических взглядов, старались воздерживаться от посещения Германии, а правых рейх, наоборот, притягивал, как магнит.

Среди туристов было много людей, которые не принимали нацизм, но продолжали любить Германию. Некоторые из них побывали в этой стране до Первой мировой войны и просто влюбились в нее. Германия привлекала иностранцев не только своей красотой, но и необычайно богатыми культурными и академическими традициями, которые, несмотря на Первую мировую войну, продолжали играть ключевую роль в интеллектуальной жизни Великобритании и Америки. Первая мировая война стала трагедией для всех германофилов, потому что оторвала у них важную часть жизни. Многие люди понимали, что делают нацисты. Но они надеялись, что Гитлер скоро исчезнет и они снова увидят настоящую Германию с ее богатой культурой. Дирижер Томас Бичем мог бы, например, открыто высказать свой протест, но не сделал этого потому, что нацисты предложили ему заманчивые условия работы. В этом плане американский писатель Томас Вулф повел себя как истинный герой.

Многие родители (в том числе представители английской аристократии) отправляли своих детей на обучение в Германию, потому что любили немецкую литературу, музыку и философию. Для них богатство немецкой культуры перевешивало все недостатки политического режима. Немалая часть аристократов поддерживала Гитлера и уважала его за то, что он поднял экономику своей страны, а также занял активную антибольшевистскую позицию. Аристократы отправляли своих детей в Германию также и по экономическим соображениям. Обменный курс был очень выгодным, и в Германии легко можно было найти обедневших дворян, которые за небольшую сумму готовы были разместить у себя юных англичан. Сложно найти убедительное объяснение тому, почему вплоть до начала Второй мировой войны в рейхе находилось довольно много молодых людей из Великобритании и США.

Гораздо проще понять, почему ветераны Первой мировой зачастую поддерживали Гитлера. Многие из них неоднократно посещали Германию и делали, как они считали, все возможное для предотвращения новой войны. Не совсем понятно, почему большое количество ветеранов, увешанных орденами и медалями, стали в конечном счете правыми экстремистами. Конечно, пережив такую ужасную войну, многие из них разочаровались в мире. В сравнении с тотальной дисциплиной и целеустремленностью, которую ветераны видели в нацистской Германии, их собственные демократические правительства казались им безнадежно слабыми и неадекватными.

Никто из находившихся в рейхе иностранцев (будь то туристы или дипломаты) не мог никуда спрятаться от нацистской пропаганды. Порой, как, например, во время Олимпиады, эта пропаганда была очень эффективной. Однако в большинстве случаев, особенно к концу 1930-х гг., она стала крайне топорной и не оказывала серьезного воздействия даже на тех иностранцев, которые симпатизировали нацизму. Лучше любой пропаганды «работало» общение с простыми, в особенности молодыми, немцами. Многих туристов приятно удивляли идеализм и патриотизм немцев, поскольку подобных качеств среди своих сограждан они не наблюдали. Иностранцев также поражала и вдохновляла целеустремленность немцев, в то время как молодежь в их собственных странах не знала, чем себя занять. «Вы только сравните молодую немку с француженкой ее возраста!» – писал швейцарский исследователь де Ружмон после того, как узнал, что восемнадцатилетняя немка большую часть своего свободного времени организовывала работу гимнастической группы, посещала политические мероприятия и помогала бедным и престарелым[931].

Многие путешественники отмечали душевную открытость и ранимость обычных немцев. Жители Германии хотели нравиться иностранцам, хотели, чтобы те их понимали и, самое главное, уважали (в особенности американцы и британцы). Эту психологическую черту времен Третьего рейха отмечают очень многие. Такое стремление к контакту и диалогу очень плохо сочетается со знакомым нам представлением о том, что немцы были агрессивными расистами, которые стремились развязать новую войну. Если верить свидетельствам людей, упомянутых в этой книге, большинство немцев боялось новой войны точно так же, как и другие нации.

Все, кто пытался разобраться в еврейском вопросе (надо сказать, что большинство туристов положение евреев не заботило), сталкивались с совершенно необъяснимыми противоречиями. Иностранцы не понимали, как эти добрые, отзывчивые, трудолюбивые люди, преданные семейным ценностям, могут с такой лютой ненавистью относиться к гражданам своей собственной страны. Любой путешественник, который пытался разобраться в сути национал-социализма, встречался с подобными противоречиями на каждом шагу. Вот некоторые из них: схожесть национал-социализма и коммунизма, евреи, которые сами были антисемитами, доброта и жестокость, домашний уют и уличное насилие, пение до хрипоты и почтение к Бетховену… Теперь, возможно, становится более понятным, почему Дюбуа не смог выразить о Германии какое-либо однозначное мнение.

Разобраться со всеми этими вопросами было еще сложнее, учитывая, что тоталитарная Германия с невиданным дружелюбием и энтузиазмом принимала иностранных гостей. Туристы плавали на кораблях по Рейну, пили пиво на залитых солнцем открытых верандах пивных, встречали на своем пути счастливых поющих хором детей, и в такой обстановке было легко забыть о еврейском вопросе, подавлении оппозиции и вооружении Германии. Даже в конце 1930-х гг. иностранцы могли долгое время находиться в рейхе и столкнуться лишь с одной-единственной более-менее существенной проблемой: прокол автомобильной шины. Впрочем, есть разница между понятиями «ничего не видеть» и «ничего не знать». После Хрустальной ночи 9 ноября 1938 г. ни один турист уже не мог утверждать, что ничего не знает о преступлениях нацизма.

Возможно, самый неприятный вывод, который можно сделать из историй всех путешественников, заключается в том, что многие порядочные люди после возвращения на родину начинали хвалить нацистский режим. Идеология нацизма стала частью немецкого общества, и это, в сочетании с удовольствиями, доступными в том числе туристам, привело к тому, что многие слишком долго и слишком часто закрывали глаза на реалии нацистской Германии. Прошло уже более 80 лет с тех пор, как Гитлер стал канцлером, но мы еще говорим и, видимо, будем долго говорить о нацизме.

Благодарности

Из последующего длинного списка людей, которых я хочу поблагодарить, читателю станет ясно, что эта книга – плод коллективного труда. Она построена на ранее не публиковавшихся материалах, поэтому в своей работе я зависела от доброй воли большого количества людей. Спасибо всем, кто допустил меня к частным документам, письмам и дневникам, а также библиотекарям и работникам архивов, которые отправляли мне сканы документов.

Без щедрой помощи Пирса Брендона, его обширных знаний того исторического периода и готовности делиться этими знаниями со мной книга получилась бы гораздо менее интересной. Хью Геддес не только предоставил мне доступ к письмам своей тети, Великой герцогини Гессенской и Рейнской, но и посоветовал, к кому я еще могу обратиться за помощью. Я благодарю его за уделенное мне время, проявленный энтузиазм и дружбу, которая стала результатом наших совместных исследований. Моя дорогая подруга Анжелика Пател, которая сама писала о временах нацизма, помогла мне раскрыть позицию немцев и сделала множество предложений по улучшению книги. Фрэнсис Вуд не только помогла обнаружить малоизвестные китайские источники, но и перевела их. На протяжении нескольких лет она постоянно поддерживала меня и помогала ценными советами. Далеко не все ученые готовы так щедро делиться своим временем и информацией, которой обладают, как Бредли Харт, который позволил мне прочитать свою книгу «Джордж Питт-Риверс и нацисты» до ее выхода в печать. Сэр Брайан Кроу делился со мной своими богатым знаниями Германии и ее истории. Он почитал рабочий вариант книги и сделал много полезных предложений. На начальной стадии работы над книгой огромную помощь мне оказали Барбара Говард и Камилла Уитворт-Джонс. На протяжении ряда лет Фоебе Бентинк приходилось терпеливо переносить мои многочисленные попытки стать писателем. В данном контексте я должна также поблагодарить ее за то, что она предложила несколько важных источников, из которых я получила необходимые материалы.

Вот список людей, которые проявили ко мне доверие, позволив изучить и цитировать документы из их семейных архивов: виконт Астор, Бриджит Баттискомбе, Джонатан Бенталль, Доминик Бенрстрофф, Мэри Боксолл, леди Бруксбэнк, сэр Эндрю Кан, сэр Эдвард Казалет, Рэндольф Черчилль, Себастиан Кларк, Миранда Корбен, сэр Брайан Кроу, Эйприл Кроутер, Глория Элстон, Рихард Дункан-Джонс, Фрэнсис Фармар, покойный сэр Николас Фенн, Клэр Фергусон, Диана Фортескью, Розамонд Галлент, Джордж Леннокс, Джоанна Эмик, Фрэнсис Хейзел, принц Райнер Кристофф Фридрих Гессенский, Рейчел Джонсон, Джеки и Мик Лоури, леди Роуз Лоритзен, Клара Лоуви, Джуди Кисс, Колин Маккей, Ричард Мюттьюз, Джоанна Мередит-Харди, Кит Овендин, Джилл Пеллью, Чарльз Пембертон, лорд Рамсботхам, Дэвид Тонг, Сесилия Тойнби, Эвелин Вествуд, Камилла Уитворт-Джонс, Анн Уильямсон и Патрисия Уилсон.

Мне посчастливилось встретиться с рядом женщин, каждая из которых, несмотря на свой преклонный возраст, очень хорошо помнила время, проведенное в Германии 1930-х гг. Это: покойная Мэри Бернс, Алиса Сток, Марджори Льюис, Сильвия Моррис, покойная Хильда Падел, покойная Джилл Полтон и Джоан Рэйнсфорд. Алиса Флит поделилась удивительной историей о том, как ее родители спасли еврейскую девочку-подростка, а Аннетт Брэдшо – историей о Хрустальной ночи, рассказанной ее матерью. Я благодарю этих дам за разрешение использовать их рассказы в моей книге.

Мои друзья Нэнси Сали и Кен Квэй провели для меня серьезные исследования в Америке. Я глубоко благодарна за их время и усилия.

Нижеперечисленные люди помогли мне самыми разными способами, и я благодарю каждого из них:

Брюс Арнольд, Николас Баркер, профессор Гордон Баррасс, Иан Бакстер, леди Бичем, профессор Найджел Биггар, Эмбла Бьернерем, Тони Блишен, леди Бонсор, Кэтрин Бойлан, Элисон Бернс, леди Бернс, сэр Родрик Брэйтвейт, Джорджина Бревис, Эдмунд и Джоанна Кейпон, Джонин Кейси, профессор Си Си Чан, Питер Кларк, Харриет Кроли, Рониа Крисп, Лавиниа Дейвис, Томас Дей, профессор Никлас Дикин, Ги де Жонкуерес, Харриет Девлин, Дейвид Дуглас, леди Фергуссон, Мартин Фетерстон-Годли, Люси Гастер, Сэлли Майнард, лорд Гоури, покойный Грэхам Грин, Барбара Гринленд, Джон Халлидей, сэр Ричард Хейгейт, леди Холдернесс, Фиона Хупер, леди Хоувелл, Элизабет Джеймс, Линда Келли, профессор Джеймс Ноулсон, Беатрис Ларсен, Барбара Левингтон, Джереми Льюис, Найджел Кулли, леди Мэр, Филип Мансел, Джейн, Кристофер Мэссон, Шарлотт Моузер, Конрад Мушг, Марк Никсон, сэр Дейвид Норгроув, маркиза Доваджер Норманбю, Джеймс Пейлл, Матт Пиллинг, Зое Плейдон, Кэтрин Портеос, Дэвид Прайс-Джонс, посол Кишан Рана, Джон Ралах, Клэр Роскилл, Николас Роскилл, Даниэль Ротшильд, лорд и леди Райдер, профессор Джейн Шульц, Дейвид Скрасе, Камалеш Шарма, Уильям Шокросс, Майкл Смит, Джулия Стэплетон, Зара Стайнер, Руперт граф Страшвиц, Жан-Кристов Талабард, Майкл Томас, сэр Джон и леди Анн Туса, профессор Дирк Восс, сэр Дейвид Уоррен, Брендан Верунг, Джоан Винтеркорн, Данела Райт, покойная Мелисса Уиндем, леди Янг и Луиза Янг.

Также я хочу поблагодарить библиотекарей и работников архивов, предоставивших мне копии документов и оказавших другие полезные услуги:

Карлос Акоста-Понс, Элейн Ардиа, Джулия Ариес, Памела Блисс, Бодил Берсет, Лоррейн Бурк, Жаклин Браун, Кристин Колберн, Мэри Кродереуфф, Келли Каммингс, Джейн Данлоп, Дебора Данн, Энджи Эдвардс, Дженни Фишманн, Сюзанна Фоут, Нил Френч, Мэгги Гроссман, Алисон Хаас, Эми Хейг, Элли Джонс, Кристофер Килбракен, Мартин Крегер, Бретт Лангстон, Аарон Лисек, Райнер Маас, Эван МакГонаджилл, Дункан МакЛарен, Диана МакРай, А. Мередит, Майкл Мередит, Мунтон, Патриция О’Доннелл, Дженет Олсон, Роберт Прис, Кэрри Рид, Сюзан Риггс, Эндрю Райли, Стив Робинсон, Эмили Роел, Инго Рунде, Сабин Шаффердт, Флориан Шрайбер, Хельге Щварц, Винфрид Шварц, Джошуа Суеферт, Адриенн Шарп, Пол Смит, Анжела Стэнфорд, Сандра, Джеймс Стимперт, Рейчел Свонсон, Сюзан Томас, Кристина Унгер, Дебби Вшер, Анна ван Раапхорст, Натан Вадделл, Катарина Вальдхаузер, Мелинда Воллингтон, Джессика Вест, Мэдисон Уайт и Джоселин Вилк.

Особой благодарности заслуживают Аллен Пэквуд – директор архивного центра Черчилля в колледже Черчилля (Кембридж) и его исключительная команда; Спенсер Говард из Президентской библиотеки Герберта Гувера; и мой агент Эндрю Лоуни, который предложил мне тему этой книги. Работать с Дженни Конделл и ее командой было одно удовольствие. Я глубоко благодарна Зите Фрейтас, которая на протяжении тридцати лет помогает нам вести хозяйство. Без ее помощи я бы не справилась.

И наконец, хочу поблагодарить моего «домашнего» редактора, переводчика, спутника по путешествиям, консультанта и терпеливого слушателя, моего мужа Джона.

Библиография

Adlon, Hedda, Hotel Adlon: The Life and Death of a Great Hotel, translated and edited by Norman Denny (London: Barrie Books, 1958)

Allen, Mary S., Lady in Blue (London: Stanley Paul, 1936)

Allen, Mary S., and Julie Heyneman, Woman at the Cross Roads (London: Unicorn Press, 1934)

Allen, Reginald Clifford, Plough My Own Furrow: The Story of Lord Allen of Hurtwood as Told through his Writings and Correspondence (London: Longmans, 1965)

Armstrong, Hamilton Fish, Peace and Counterpeace: From Wilson to Hitler (New York: Harper & Row, 1971)

Baranowski, Shelley, Strength through Joy: Consumerism and Mass Tourism in the Third Reich (Cambridge: Cambridge University Press, 2004)

Baring, Sarah, The Road to Station X (Bracknell: Wilton 65, 2000)

Bartlett, Vernon, Nazi Germany Explained (London: Victor Gollancz, 1933)

Bell, Anne Olivier (ed.), The Diary of Virginia Woolf (Harmondsworth: Penguin, 1983)

Benoist-Mechin, Jacques, А l’йpreuve du temps [Tested by Time], Edition etablie, presentee et annotee par Eric Roussel (Paris: Julliard, 1989)

Bernays, Robert, Special Correspondent (London: Victor Gollancz, 1934)

Blakeway, Denys, The Last Dance: 1936, the Year of Change (London: John Murray, 2010)

Bolitho, Gordon, The Other Germany (London: Dickson, 1934)

Bonnell, Andrew G. (ed.), An American Witness in Nazi Frankfurt: The Diaries of Robert W. Heingartner, 1928–37 (Bern and New York: Peter Lang, 2011)

Bowles, Paul, Miller Jeffrey (ed.), In Touch: The Letters of Paul Bowles (London: HarperCollins, 1994)

Breitman, Richard, Barbara McDonald Stewart and Severin Hochberg (eds.), Advocate for the Doomed: Diaries and Papers of James G. McDonald (Bloomington and Indiana: Indiana University Press, 2007)

Brendon, Piers, Thomas Cook: 150 Years of Popular Tourism (Secker & Warburg, new edition 1992)

Brendon, Piers, The Dark Valley: A Panorama of the 1930s (London: Pimlico, 2001)

Brendon, Piers, Edward VIII: The Uncrowned King (Allen Lane, 2016)

Brown, Daniel James, The Boys in the Boat (New York: Viking, 2013)

Brysac, Shareen Blair, Resisting Hitler: Mildred Harnack and the Red Orchestra (New York: Oxford University Press, 2000)

Bucknell, Katherine (ed.), Christopher Isherwood: Diaries (London: Methuen, 1996)

Buller, E. Amy, Darkness over Germany (London: The Right Book Club, 1945; first published 1943)

Burden, Hamilton Twombly, The Nuremberg Party Rallies, 1923–39 (London: Pall Mall Press, 1967)

Burn, Michael, Turned Towards the Sun: An Autobiography (Norwich: Michael Russell, 2003)

Butler, J. R. M., Lord Lothian, Philip Kerr, 1882–1940 (London: Macmillan, 1960)

Byron, Robert, Europe in the Looking-Glass (London: Routledge & Sons, 1926)

Cahn, Robert Wolfgang, The Art of Belonging (Lewes: Book Guild, 2005)

Carr, Jonathan, The Wagner Clan (London: Faber & Faber, 2007)

Cazalet-Keir, Thelma, From the Wings: An Autobiography, (London: Bodley Head, 1967)

Chandler, Andrew (ed.), Brethren in Adversity: Bishop George Bell, the Church of England and the Crisis of German Protestantism, 1933–1939 (Woodbridge: Boydell Press, 1997)

Clark, Christopher, The Sleepwalkers: How Europe Went to War in 1914 (London: Allen Lane, 2012)

Cole, J. A., Just Back from Germany (London: Faber & Faber, 1938)

Collomp, Catherine, and Bruno Groppo (eds.), An American in Hitler’s Berlin: Abraham Plotkin’s Diary 1932–33 (Urbana and Chicago: University of Illinois Press, 2009)

Conwell-Evans, T. P., None so Blind (London: Harrison, 1947)

Cook, Ida, Safe Passage (London: Harlequin, 2016)

Cowles, Virginia, Looking for Trouble (London: n.p., 1942)

Cox, Geoffrey, Countdown to War: A Personal Memoir of Europe, 1938–1940 (London: William Kimber, 1988)

Cox, Geoffrey, Eyewitness (Dunedin: Otago University Press, 1999)

Crittall, Ariel, My Life Smilingly Unravelled (Braintree: Braintree District Museum Trust Ltd, 2009)

D’Abernon, Viscountess, Red Cross and Berlin Embassy, 1915–1926 (London: John Murray, 1946)

Dalley, Jan, Diana Mosley (New York, Alfred A. Knopf, 2000)

De Courcy, Anne, The Viceroy’s Daughters (London: Weidenfeld & Nicolson, 2000)

De Courcy, Anne, Diana Mosley (London: Chatto & Windus, 2003)

De Courcy, Anne, Society’s Queen: The Life of Edith, Marchioness of Londonderry (London: Phoenix, 2004)

De Rougemont, Denis, Journal D’Allemagne (Paris: Gallimard, 1938)

Dean Paul, Brenda, My First Life: A Biography, by Brenda Dean Paul, Written by Herself (London: J. Long, 1935)

De-la-Noy, Michael, The Life of Edward Sackville-West (London: Bodley Head, 1988)

Dodd, Martha, My Years in Germany (London: Victor Gollancz, 1939)

Dodd, William E., Jr. and Martha Dodd, Ambassador Dodd’s Diary, 1933–1938 (London: Victor Gollancz, 1941)

Domvile, Sir Barry, By and Large (London: Hutchinson, 1936)

Domvile, Sir Barry, From Admiral to Cabin Boy (London: Boswell, 1947)

Driberg, Tom, The Mystery of Moral Re-Armament: A Study of Frank Buchman and His Movement (London: Secker & Warburg, 1964)

Egremont, Max, Forgotten Land: Journeys among the Ghosts of East Prussia (London: Picador, 2011)

Elborn, Geoffrey, Francis Stuart: A Life (Dublin: Raven Arts Press, 1990)

Evans, Richard, The Third Reich at War, 1939–1945 (London: Allen Lane, 2008)

Fergusson, Adam, When Money Dies: The Nightmare of the Weimar Hyper-Inflation (London: William Kimber & Co. Ltd., 1975)

Firchow, Peter Edgerly, Strange Meetings: Anglo-German Literary Encounters from 1910 to 1960 (Washington, DC: Catholic University of America Press, 2008)

Fischer, Heinz-Dietrich, Germany through American Eyes: Pulitzer Prize Winning Reports (Berlin: Lit Verlag Dr. W. Hopf, 2010)

Flannery, Harry W., Assignment to Berlin (London: Michael Joseph, 1942)

Fortescue, Diana, The Survivors: A Period Piece (London: Anima Books, 2015)

Franck, Harry A., Vagabonding through Changing Germany (New York: Grosset & Dunlap, 1920)

Francois-Poncet, Andre, The Fateful Years, trans. Jacques LeClercq (London: Victor Gollancz, 1949)

Fussell, Paul, Abroad: British Literary Traveling between the Wars (Oxford: Oxford University Press, 1982)

Geissmar, Berta, The Baton and the Jackboot (London: Hamish Hamilton, 1944)

Gibbs, Philip, European Journey: Being a Narrative of a Journey in France, Switzerland, Italy, Austria, Hungary, Germany and the Saar in the Spring and Summer of 1934 (London: William Heinemann, 1934)

Gilbert, Martin, and Richard Gott, The Appeasers (London: Weidenfeld & Nicolson, 1967)

Griffiths, Richard, Fellow Travellers of the Right: British Enthusiasts for Nazi Germany (London: Oxford University Press, 1983)

Griffiths, Richard, Patriotism Preserved: Captain Ramsay, the Right Club and British Anti-Semitism (London: Constable, 1998)

Guerin, Daniel, The Brown Plague: Travels in Late Weimar and Early Nazi Germany, translated by Robert Schwartzwald (Durham, NC, and London: Duke University Press, 1994)

Guinness, Jonathan, The House of Mitford (London: Phoenix, 2004)

Hamann, Brigitte, Winifred Wagner (London: Granta Books, 2005)

Hamilton, Cicely, Modern Germanies (London: Dent & Sons, 1931)

Harding, Brian, Keeping Faith: The Royal British Legion, 1921–2001 (Barnsley: Pen & Sword Books, 2001)

Hart-Davis, Duff, Hitler’s Games: The 1936 Olympics (London: Century, 1986)

Hattersley, Roy, David Lloyd George: The Great Outsider (London: Little, Brown, 2010)

Hawes, James, Englanders and Huns (London and New York: Simon & Schuster, 2014)

Heingartner, Robert W., An American Witness in Nazi Frankfurt: The Diaries of Robert W. Heingartner, 1928–1937, ed. Andrew G. Bonnell (New York: Peter Lang, 2011)

Hessen, Robert (ed.), Berlin Alert: The Memoirs and Reports of Truman Smith (Stanford: Hoover Institution Press, 1984)

Henderson, Nevile, Failure of a Mission (New York: G. P. Putnam’s Sons, 1940)

Heygate, John, Motor Tramp (London: Cape, 1935)

Hillblad, Thorolf (ed.), Twilight of the Gods (Mechanicsburg, PA: Stackpole Books, 2009)

Hills, Denis, Tyrants and Mountains: A Reckless Life (London: John Murray, 1992)

Hitler’s Winter Olympic Games 1936 (World Propaganda Classics, 2009)

Holtby, Alice and J. McWilliam (eds.), Winifred Holtby: Letters to a Friend (London: Collins, 1937)

Hutchison, Graham Seton, Challenge (London: Hutchinson & Co., 1939)

Isherwood, Christopher, Christopher and His Kind (London: Methuen, 1985)

Isherwood, Christopher, The Berlin Novels (London: Vintage, 1999)

Johnson, Gaynor, The Berlin Embassy of Lord D’Abernon, 1920–1926 (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2002)

Jones, Thomas, A Diary with Letters, 1931–1950 (London: Oxford University Press, 1954)

Juvet, Rene, Ich war dabei… [I was there…] (Zurich: Europa Verlag, 1944)

Kennedy, Richard S, and Paschal Reeves (eds.), The Notebooks of Thomas Wolfe, volume II (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1970)

Kent, Madeleine, I Married a German (New York: Harper & Brothers, 1939)

Kershaw, Ian, Hitler, 1889–1936: Hubris (London: Penguin, 1999)

Kershaw, Ian, Making Friends with Hitler: Lord Londonderry and Britain’s Road to War (London: Allen Lane, 2004)

Kessler, Charles (ed./trans.), Berlin in Lights: The Diaries of Count Harry Kessler (1918–1937) (New York, Grove Press, 1999)

Keynes, John Maynard, Collected Writings of John Maynard Keynes (London: Macmillan, 1981)

Kirkpatrick, Ivone, The Inner Circle: Memoirs (London: Macmillan, 1959)

Knowlson, James, Damned To Fame: The Life of Samuel Beckett (London: Bloomsbury, 1996)

Knox, James, Robert Byron (London: John Murray, 2003)

Kolloen, Ingar Sletten, Knut Hamsun: Dreamer and Dissenter (New Haven: Yale University Press, 2009)

Lancaster Marie-Jaqueline (ed.), Brian Howard: Portrait of a Failure (London: Blond, 1968)

Laqueur, Walter, Weimar: A Cultural History, 1918–1933 (New York: Putnam, 1974)

Larson, Erik, In the Garden of Beasts (New York: Crown Publishers, 2011)

Leitner, Maria, Elisabeth, Ein Hitlermadchen: Erzahlende Prosa, Reportagen und Berichte [Elisabeth, A Hitler Girl: Narrative Prose and Reports] (Berlin und Weimar: Aufbau-Verlag, 1985)

Lewis, Jeremy, Shades of Greene (London: Jonathan Cape, 2010)

Lewis, Wyndham, Hitler (London: Chatto & Windus, 1931)

Lewis, Wyndham, The Hitler Cult (London: Dent, 1939)

Lindbergh, Anne Morrow, The Flower and the Nettle: Diaries and Letters of Anne Morrow Lindbergh, 1936–1939 (New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1976)

Lochner, Louis (ed. and trans.), The Goebbels Diaries (London: Hamish Hamilton 1948)

Lockhart, Robert Bruce, The Diaries of Sir Robert Bruce Lockhart, edited by Kenneth Young (London: Macmillan, 1973)

Lubrich, Oliver (ed.), Travels in the Reich 1933–1945: Foreign Authors Report from Germany (Chicago: University of Chicago Press, 2010)

Lucas, John, An Obsession with Music (Woodbridge: Boydell, 2008)

McKenna, Mark, An Eye for Eternity: The Life of Manning Clark (Melbourne: Miegunyah Press of Melbourne University, 2011)

Markham, Violet R., A Woman’s Watch on the Rhine: Sketches of Occupation (London: Hodder & Stoughton, 1920)

Mears, John Henry, Racing the Moon (New York: Rae D. Henkle Co., 1928)

Melchior, Ib, Lauritz Melchior: The Golden Years of Bayreuth (Fort Worth: Baskerville, 2003)

Min, Shi, Deguo youji, Tao Kangde (ed.), Ou feng mei yu, 3rd edition (Shanghai: Yuzhou feng she, 1940).

Mosley, Charlotte (ed.), The Mitfords: Letters between Six Sisters (London: Fourth Estate, 2008)

Mowrer, Lilian T., Journalist’s Wife (London and Toronto: William Heinemann, 1938)

Naess, Harald, and James McFarlane, Knut Hamsun: Selected Letters, 2 volumes (Norwich: Norvik Press, 1998)

Natwar-Singh, Kirpal, The Magnificent Maharaja: The Life and Times of Bhupinder Singh of Patiala, 1891–1938 (New Delhi: Harper-Collins India, 1998)

Noakes, Jeremy, and Geoffrey Pridham (eds.), Documents on Nazism, 1919–1945 (London: Cape, 1974)

Norwood, Stephen H., The Third Reich in the Ivory Tower: Complicity and Conflict on American Campuses (Cambridge: Cambridge University Press, 2009)

O’Keeffe, Paul, Some Sort of Genius (London: Jonathan Cape, 2000)

Parker, Peter, Isherwood: A Life Revealed (London: Picador, 2005)

Picton, Harold, Nazis and Germans (London: Allen & Unwin, 1940)

Pottle, Mark (ed.), Champion Redoubtable: The Diaries and Letters of Violet Bonham Carter, 1914–1945 (London: Phoenix Giant, 1998)

Pryce-Jones, David, Unity Mitford: A Quest (London: Weidenfeld & Nicolson, 1976)

Rawson, Andrew, Showcasing the Third Reich: The Nuremberg Rallies (Stroud: History Press, 2012)

Reynolds, Rothay, When Freedom Shrieked (London: Victor Gollancz, 1939)

Rhodes James, Robert (ed.) Chips: The Diaries of Sir Henry Channon (London: Penguin, 1937)

Rhodes James, Robert, Victor Cazalet: A Portrait (London: Hamish Hamilton, 1976)

Roberts, Andrew, The Holy Fox: The Life of Lord Halifax (London: Head of Zeus, 1991)

Roddie, W. Stewart, Peace Patrol (London: Christophers, 1932)

Roskill, Stephen W., Man of Secrets (London: Collins, 1970–74)

Sachs, Harvey, Reflections on Toscanini (London: Robson Books, 1992)

Saikia, Robin (ed.), The Red Book: The Membership List of the Right Club – 1939 (London: Foxley Books, 2010)

Schindler, Rene, Ein Schweizer Erlebt Das Geheime Deutschland [A Swiss experience of Secret Germany] (Zurich and New York: Europa Verlag, 1945)

Seymour, Miranda, Noble Endeavours: The Life of Two Countries, England and Germany, in Many Stories (London: Simon & Schuster, 2013)

Shapiro, James, Oberammergau (London: Little, Brown & Co., 2000)

Shirer, William L., Berlin Diary (New York: Alfred A. Knopf, 1941)

Smith, Howard K., Last Train from Berlin (London: Cresset Press, 1942)

Smith, Michael, Foley, the Spy Who Saved 10,000 Jews (London: Hodder & Stoughton, 1999)

Spender, Stephen, World within World: The Autobiography of Stephen Spender (London: Readers Union, 1953)

Spotts, Frederic, Bayreuth: A History of the Wagner Festival (New Haven and London: Yale University Press, 1994)

Sylvester, A. J. and Cross, C. (eds), Life with Lloyd George: The Diary of A. J. Sylvester, 1931–45 (New York: Harper & Row, 1975)

Sylvester, David, The Brutality of Fact: Interviews with Francis Bacon (London: Thames & Hudson, 1987)

Taylor, D. J., Bright Young People (London: Chatto & Windus, 2007)

Tennant, Ernest, True Account (London: Max Parrish, 1957)

Tifft Fuller, Raymond, The World’s Stage: Oberammergau, 1934 (London: Cobden-Sanderson, 1934)

Tobias, Fritz, The Reichstag Fire: Legend and Truth, translated by Arnold J. Pomerans (London: Secker & Warburg, 1963)

Tuohy, Ferdinand, Craziways Europe (London: Hamish Hamilton, 1934)

Tusa, Ann, and John Tusa, The Nuremberg Trial (New York: Skyhorse Publishing, 2010)

Tweedy, Owen, Gathering Moss A Memoir of Owen Tweedy (London: Sidgwick & Jackson, 1967)

Urbach, Karina, Go-Betweens for Hitler (Oxford: Oxford University Press, 2015)

Van Til, William, The Danube Flows through Fascism (New York and London: Charles Scribner’s Sons, 1938)

Vansittart, The Rt Hon. Lord, Lessons of my Life (London: Hutchinson, 1943)

Vassiltchikov, Princess Marie ‘Missie’, The Berlin Diaries, 1940–45 (London: Pimlico, 1999)

Waddell, Dan, Field of Shadows: The Remarkable True Story of the English Cricket Tour of Nazi Germany 1937 (London: Bantam Press, 2014)

Waddy, Helena, Oberammergau in the Nazi Era: The Fate of a Catholic Village in Hitler’s Germany (New York and Oxford: Oxford University Press, 2010)

Wagner, Friedelind, The Royal Family of Bayreuth (London: Eyre & Spottiswoode, 1948)

Waln, Nora, The Approaching Storm: One Woman’s Story of Germany, 1934–1938 (London: Creset Women’s Voices, 1988)

Walters, Guy, Berlin Games: How Hitler Stole the Olympic Dream (London: John Murray, 2006)

Ward Price, George, I Know These Dictators (London: Harrap, 1937)

Wessling, Berndt W., Toscanini in Bayreuth (Munchen: Desch, 1976)

Wheeler-Bennett, John, Knaves, Fools and Heroes (London: Macmillan, 1974)

Williamson, Anne, Henry Williamson: Tarka and the Last Romantic (Stroud: Alan Sutton, 1995)

Williamson, Henry, Goodbye West Country (London: Putnam, 1937)

Wilson, Arnold Talbot, Walks and Talks Abroad, The Diary of a Member of Parliament in 1934–36 (Oxford: Oxford University Press, 1939)

Wolfe, Thomas, You Can’t Go Home Again, 2 volumes (Gloucester: Dodo Press, 2008)

Woolf, Leonard (ed.), A Writer’s Diary: Being Extracts from the Diary of Virginia Woolf (London: Hogarth Press, 1953)

Woolf, Leonard, Downhill All the Way: An Autobiography of the Years 1919–1939 (London: Hogarth Press, 1967)

Wrench, John Evelyn, Immortal Years (1937–1944): As Viewed from Five Continents (London: Hutchinson, 1945)

Wrench, John Evelyn, Francis Yeats-Brown (London: Eyre & Spottiswoode, 1948)

Wrench, John Evelyn, Geoffrey Dawson and Our Times (London: Hutchinson, 1955)

Wright, Jonathan, Gustav Stresemann: Weimar’s Greatest Statesman (Oxford: Oxford University Press, 2002)

Xianlin, Ji, Zehn Jahre in Deutschland [Ten Years in Germany] (1935–1945), (Gottingen: Gottingen University Press, 2009); translated from Ji Xianlin liu De huiyi lu [Memories of Study in Germany] (Hong Kong: Zhonghua shuju, 1993)

Xianlin, Ji, Ji Xianlin ri ji: liu De sui ye [Ji Xianlin Diaries: My Stay in Germany], (Nanchang Shi: Jiangxi Renmin Chubanshi, 2014) 6 vols

Youngday, Biddy, Flags in Berlin (published privately by Mary Brimacombe and Clara Lowy, 2012)

Ziegler, Philip, King Edward VIII (London: Collins, 1990)

Архивы, с которыми консультировался автор

Великобритания:

Архивы Национального морского музея, Гринвич

Архив Беккета, университет Рединга

Бодлианская библиотека, Оксфордский университет

Институт Бортвика, университет Йорка

Британская библиотека

Библиотека Кембриджского университета

Архивы школы Чартерхаус

Архивный центр Черчилля, Черчилль-колледж, Кембриджский университет

Библиотека Колрейн, университет Ольстера

Архивный центр Камбрии

Архивы Итонского колледжа

Архивы Эксетерского собора

Архивы литературного наследия Генри Уильямсона

Исторический центр Халл

Военные архивы Лидделл Харт, Королевский колледж, Лондон

Архивы центра Ближнего Востока, колледж св. Антония, Оксфордский университет

Архивы Митфордов, Чэтсворт Хаус

Национальные архивы

Национальная библиотека Уэльса

Архивы парламента

Государственный архив Северной Ирландии

Королевская академия музыки, Лондон

Библиотека Общества друзей, Лондон

Архивы Томаса Кука, Питерборо

Архивы Уорикского университета

Государственные архивы Западного Суссекса

США:

Архивы Американского университета, Вашингтон

Архивы и специальные коллекции, учебный центр Ремберта Стокса, университет Уилберфорс

Библиотека Бейнеке, Йельский университет

Колледж Брин-Мар

Архивы Колумбийского университета

Центр Гарри Рэнсома, Техасский университет в Остине

Президентская библиотека Герберта Гувера

Олимпийский музей Лейк-Плэсид

Библиотека Конгресса, отдел рукописей

Библиотека Льюиса Раунда Уилсона, университет Северной Каролины

Архивы Северо-Западного университета

Библиотека Раша Риза, отдел редких книг и специальных коллекций, университет Рочестера

Коллекция Софии Смит и архивы колледжа Смит

Исследовательский центр специальных коллекций, библиотека Морриса, университет Южного Иллинойса

Библиотека специальных коллекций университета Кентукки

Хранилище цифровой информации, Стэнфорд

Библиотека Свем, отдел специальных коллекций, Колледж Вильгельма и Марии

Мемориальный музей Холокоста, США (онлайн)

Библиотека Чикагского университета, отдел специальных коллекций

Университет Массачусетса, университетские архивы и специальные коллекции библиотеки Амхерстского колледжа

Историческое общество Вирджинии

Германия:

Политический архив Министерства иностранных дел, Берлин

Государственный архив Гессена, Дармштадт

Музей Рихарда Вагнера

Австралия:

Национальная библиотека, Канберра

Новая Зеландия:

Библиотека Александра Тернбулла, Веллингтон

Путешественники

Ага-хан III, султан Муххамад-шах (1877–1957). Имам мусульманской шиитской общины исмаилитов. Во время встречи с Гитлером в 1937 г. занимал пост Президента Лиги Наций. Точно так же, как и многие другие высокопоставленные гости рейха, был полностью убежден в искренности фюрера.

Аллен, Мэри (1878–1964). Выступала за то, чтобы женщины имели право работать в полиции, придерживалась крайне правых взглядов. После начала войны ее чуть было не интернировали.

Андерсон, Ида (1918–2013). Окончила женский колледж Джорджа Уотсона в Эдинбурге, в 1936 г. ездила со школой в Рейнскую область.

Байрон, Роберт (1905–1941). Писатель, искусствовед, историк и ярый критик нацистов. Присутствовал на съезде партии в 1938 г. Погиб, когда корабль, на котором он направлялся в Египет, был торпедирован.

Барлоу, Бриджет (1916–2004). Писательница и музыкант, была замужем за Эразмом Дарвином Барлоу. В автобиографии «Семейные дела» писала, как в подростковом возрасте некоторое время прожила в Германии, а также о жизни в Англии во время войны и о семье Дарвинов.

Бачмен, Фрэнк, богослов (1878–1961). Основатель Оксфордской группы, известной также под названием «Моральное перевооружение», позднее под названием: «Инициативы для изменений». Присутствовал на съезде партии в 1935 г. в Нюрнберге.

Беккет, Сэмюэл (1906–1989), ирландский драматург и писатель, один из наиболее влиятельных литераторов XX века. Пробыл в Германии с сентября 1936-го по апрель 1937 г. Во время войны участвовал во Французском Сопротивлении.

Бенуа-Мешан, Жак (1901–1983). Политик и журналист, придерживавшийся правых взглядов. В молодости служил в армии в Рурском районе, оккупированном французами. Сотрудничал с правительством в Виши, сидел в тюрьме после войны.

Берн, Майкл (1891–1974). Военный, журналист и писатель. В молодости был впечатлен нацистами. Посетил Дахау и съезд партии 1935 г. в Нюрнберге.

Бернейс, Роберт (1902–1945). Журналист и политик. Депутат-либерал от Бристольского Севера в 1931 году. В 1930-х гг. неоднократно был в Германии, критиковал нацизм. Погиб во время авиакатастрофы над Адриатическим морем.

Бернсторф, графиня Бриджет, фон (1910–1987). Родилась в Англии, вышла замуж за Хьюго фон Бернсторфа в 1939 г. В письмах ярко описала жизнь в Германии во время войны.

Беттхер, Эмили (1907–1992). Концертная пианистка из Южной Дакоты, училась в Берлине в конце 1930-х гг.

Бирчалл, Фредерик (1871–1955). Корреспондент американской газеты «New York Times», получил в 1934 г. Пулитцеровскую премию за статьи о Германии.

Бичем, Томас (1879–1961). Дирижер. В 1932 г. вместе с сэром Малколмом Сарджентом создал Лондонский филармонический оркестр, с которым выступал на гастролях в Германии в 1936 г. Нанял беженку-еврейку Берту Гайссмар в качестве менеджера оркестра после того, как ей пришлось бросить работу в Берлине у дирижера Вильгельма Фуртвенглера.

Блок, Йеста (1898–1955). Журналист, редактор газеты, бизнесмен и специалист по связям с общественностью. Придерживался правых взглядов и с 1942 г. работал на нацистском радио.

Боген, Дороти (по мужу Фаррингтон, 1905–1996). В 1922 г. в возрасте 17 лет посетила Германию с родителями.

Бойл, доктор Уильям (1903–1982) и миссис Энья (1911–1984). Спасли еврейскую девушку-подростка Грету, когда проводили медовый месяц в Германии в 1936 г. Взяли с собой Грету в Кению, где проживали.

Бойл, леди Маргарет (по мужу Стирлинг-Эйрд, 1920–2015). Дочь 8-го графа Глазго. Как и многие другие девушки из своего круга, училась в школе в Мюнхене.

Бонем, Картер, леди Виолетта (1887–1969). Активистка либерального толка, дочь британского премьера (1908–1916) Герберта Асквита.

Брайант, сэр Артур (1899–1985). Историк, придерживавшийся правых политических взглядов, его книги пользовались большой популярностью. Вел колонку в английском журнале «Illustrated London News».

Браун, Иван (1908–1963). Американский бобслеист, получил «золото» во время зимней Олимпиады 1936 г.

Бредшо, Маргарет (1906–1996). Окончила Кембриджский университет, вышла замуж за полковника Джона Бредшо, служившего в Индии. Находилась во время Хрустальной ночи в Берлине.

Буллер, Эми (1891–1974). Связана с Движением студентов-христиан, организовала несколько конференций в Германии с целью понять нацистский подход к философии и религии. Автор книги «Тьма над Германией», в которой описала свое общение с немцами самых разных социальных слоев.

Бэкон, Фрэнсис (1909–1992). Один из величайших художников прошлого века. В своем творчестве часто обращался к темам страдания, отчуждения и душевных травм. Подростком провел несколько месяцев в Германии в 1927 г.

Вайлдмен, Герберт (1912–1989). Член американской команды по водному поло, участник Олимпиад 1932 и 1936 гг.

Валлин, Эрик (1921–1997). Швед, служивший в войсках СС на Восточном фронте, участник битвы за Берлин.

Валн, Нора (1895–1964). Американская журналистка и писательница, проживала в Германии в 1934–1938 гг.

Ванситтарт, Роберт, 1-й барон (1881–1957). Заместитель министра иностранных дел в 1930–1938 гг. Приезжал на Олимпиаду в Берлине. Ванситтарт и Фиппс были родственниками через своих жен.

Вассерман, Брэдфорд (1918–1986). Пятнадцатилетний бойскаут еврейской национальности из Ричмонда, штат Виргиния. Во время посещения Германии в 1933 г. вел дневник.

Вейкфилд, Джоан (по мужу Райнсфорд, 1920—). Весной 1938 г. училась в Берлине, потом жила в немецкой семье в Верхней Силезии. Возвращалась в Германию и в 1939 г., за несколько месяцев до начала войны.

Вейн-Темпест-Стюарт, леди Маири (по мужу Бури, 1921–2009). Младшая дочь 7-го маркиза Лондондерри и его жены Эдит. Была в Германии вместе с родителями в 1936 г. и на зимней Олимпиаде.

Великая герцогиня Гессенская и Рейнская, принцесса Маргарет (1913–1997). Познакомилась с принцем Людвигом в доме Хиртов. Они поженились в 1937 г., когда принц работал в германском посольстве в Лондоне.

Вестминстер, Лоелия, графиня (в девичестве Понсонби, 1902–1993). Останавливалась у своей подруги Констанции Рамболд в Берлине в начале 1930-х гг.

Вилер-Беннетт, сэр Джон, (1902–1975). Британский историк, в период между 1927 и 1934 гг. часто бывал в Германии. Лично знал большинство известных политиков тех времен.

Виндзорская, герцогиня (1896–1986). Американка Уоллис Симпсон, два раза разведена. Ее муж король Эдуард VIII отрекся от престола, чтобы жениться на ней.

Виндзорский, герцог (1894–1972). Стал королем Эдуардом VIII в январе 1936 г., отрекся от престола 11 декабря, чтобы жениться на Уоллис Симпсон. Вместе супруги посетили Германию в 1937 г.

Ворд Прайс, Джордж (1886–1961). Был корреспондентом британской газеты «Daily Mail», имел тесные связи с нацистами, завоевал доверие Гитлера.

Вудраф, Джон (1915–2007). Афроамериканский спортсмен, взял «золото» в забеге на 800 метров.

Вулф, Вирджиния (1882–1941). Писательница и одна из ведущих фигур группы Блумсбери. Страдала психическим заболеванием, покончила жизнь самоубийством.

Вулф, Леонард (1880–1969). Писатель, политический теоретик и муж Вирджинии Вулф, вместе с которой в 1917 г. основал издательство «Hogarth Press».

Вулф, Томас (1900–1938). Американский писатель, германофил. Часто бывал в Германии, в которой любили его книги.

Галифакс, Эдвард Вуд (1881–1959). Бывший вице-король Индии, руководитель британского Министерства иностранных дел в 1938–1940 гг., сторонник примирения с Германией. В 1941–1946 гг. был послом в США.

Гамильтон, Сисели (1872–1952). Актриса, писательница, журналистка и феминистка. Описала свое пребывание в Германии в период Веймарской республики в книге «Современные Германии» (1931).

Гамсун, Кнут (1859–1952). Норвежский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе 1920 г. Ненавидел англичан и обожал нацистов.

Герен, Даниэль (1904–1988). Французский писатель, придерживавшийся левых политических взглядов, известен книгой «Анархизм: от теории к практике» (1970).

Гиббс, сэр Филип (1877–1962). Писатель и военный корреспондент.

Гилберт, Прентисс (1883–1939). Американский дипломат. Гость партийного съезда в Нюрнберге 1939 г. Умер в Берлине.

Гликман, Марти (1917–2001). Американский спортсмен. Должен был участвовать в эстафете на 400 метров во время Берлинской Олимпиады, но в последнюю минуту его отстранили от участия в соревновании. Считалось, что причиной послужило его еврейское происхождение.

Говард, Брайан (1905–1958). Оден писал, что это самый несчастный человек, который встретился ему в жизни. Представитель золотой молодежи. Ненавидел Берлин, который посетил в 1927 г. Дружил с детьми Томаса Манна – Эрикой и Клаусом.

Голдберг, Герман (1915–1997). Член американской баскетбольной команды, ездил на Олимпиаду в Берлине. Американская команда не участвовала в соревнованиях, а устраивала показательные игры для публики, чтобы познакомить немцев с этим видом спорта.

Гордон Леннокс, Диана (1908–1982). Дочь адмирала, участница канадской женской сборной по слалому на зимней Олимпиаде 1936 г.

Грин, Хью (1910–1987). Корреспондент британской газеты «Daily Telegraph» в Берлине с 1934 по 1939 г. (затем был выслан из страны). Генеральный директор Би-би-си, 1960–1969 гг., младший брат писателя Грэхама Грина, навещавшего его в Берлине.

Гриффин, Кеннет (1912–2002). Американский гимнаст, участник Олимпиады в Берлине 1936 г.

Гудленд, Мэри (по мужу Бернс, 1915–2016). После окончания Оксфордского университета занималась обучением социальных работников и преподавала психогигиену в Лондонской школе экономики.

Д’Абернон, Эдгар Винсент, 1-й виконт (1857–1941). Первый британский посол в Германии после Первой мировой (1920–1925). Его супруга Хелен (1886–1954) не любила Берлин, но поддерживала стремление мужа наладить отношения между двумя странами.

Де Маржери, Пьер (1861–1942). Посол Франции в Германии (1922–1931) во времена французской оккупации Рура.

Де Ружмон, Дени (1906–1985). Швейцарский философ и писатель, год преподавал во Франкфуртском университете (1935–1936).

Детцер, Дороти (1893–1981). Квакер из США, оказывала гуманитарную помощь Германии после Первой мировой войны.

Джеймисон, Роберт (даты рождения и смерти неизвестны). В 1939 г. регулярно информировал лорда Лондондерри о том, что происходит в Германии, в которой преподавал английский язык.

Джонс, Гарет (1905–1935). Журналист из Уэльса, сопровождавший Гитлера и Геббельса на предвыборный митинг в 1933 г. Убит в Китае.

Джонс, Рис (даты рождения и смерти неизвестны). Учитель из Уэльса, оставивший записки о том, как в 1937 г. отдыхал в Рейнской области.

Джонс, Руфус (1863–1948). Американский квакер, писатель, философ и профессор колледжа. Возглавлял делегацию квакеров в Германию после Хрустальной ночи.

Додд, Марта (1908–1990). Дочь американского посла Уильяма Додда. Сначала поддерживала нацистов, потом стала советским шпионом.

Додд, Уильям (1869–1940). Американский посол в Берлине 1933–1937 гг. Либеральный демократ, противник нацизма. Зачастую не совпадал в мнении с Госдепом.

Домвиль, Берри, вице-адмирал (1878–1971). Начальник морской разведки Великобритании в 1927–1930 гг., президент Военно-морского королевского колледжа в Гринвиче, 1932–1934. Интернирован во время Второй мировой войны за симпатии нацистам.

Дункан-Джонс, Артур (1879–1955). Настоятель храма в Чичестере с 1924 г. до своей кончины.

Дункан-Джонс, Урсула (по мужу Бейли, 1920–2007). Дочь Артура Дункана-Джонса. В 1938 г. провела несколько месяцев в Германии в Оснабрюке. Во время войны была военнослужащей женской вспомогательной службы ВМС. После войны работала в международной неправительственной организации «Amnesty International».

Дюбуа (1868–1963). Афроамериканский ученый, активист движения за права человека, германофил и любитель музыки Вагнера. Ему было сложно создать однозначное мнение о Германии. Один из многих иностранцев, отметивших сходство нацизма и коммунизма.

Жид, Андре (1869–1951). Французский писатель, нобелевский лауреат 1947 г.

Замперини, Луис (1917–2014). Американский спортсмен, участвовал в забеге на 500 метров во время Олимпиады.

Ишервуд, Кристофер (1904–1986). Писатель, увековечивший Веймарскую республику в сборнике «Берлинские истории» (1945 г.), состоящем из новелл «Прощай, Берлин» и «Труды и дни мистера Норриса».

Казалет, Виктор (1896–1943). Избранный депутатом-консерватором от Чиппенхема в 1924 г., часто путешествовал по Германии в 1930-х годах. Погиб во время авиакатастрофы над Гибралтаром.

Казалет, Тельма (1899–1989). Феминистка, депутат-консерватор от Ислингтона 1931–1945.

Киайер, Алиса (1893–1967). Капитан американской женской лыжной команды во время Олимпиады.

Кинг, Майкл (1899–1984). Отец Мартина Лютера Кинга. Поменял свои имя и имя своего сына на «Мартина Лютера» после возвращения из Германии в 1934 г.

Киркпатрик, сэр Ивон (1897–1964). Первый секретарь британского посольства в Берлине в 1933–1938 гг. Сопровождал лорда Галифакса во время его встречи с Гитлером в ноябре 1937 г. После войны был британским Верховным комиссаром в Германии.

Кларк, Маннинг (1915–1991). Австралийский историк и автор шеститомного сочинения «История Австралии». В 1938 г. навещал свою невесту Димфну Лодевикс, аспирантку Боннского университета.

Кокс, сэр Джеффри (1910–2008). Прежде чем поступить в Оксфордский университет в качестве стипендиата Родса, в 1932 г. провел несколько месяцев в Германии, изучая немецкий в Гейдельберге. После войны стал одним из первых телевизионных журналистов.

Конвелл-Эванс, Филип (1891–1968). Историк, человек-загадка. Поддерживал нацистов (был одним из основателей Англо-германского содружества, появившегося в 1935 г., а также редактором издания содружества «Anglo-German Review»). Вполне возможно, работал на английскую разведку.

Борис (1894–1943). Король Болгарии. Был на Олимпиаде в Берлине в 1936 г. Во время войны лично остановил депортацию евреев из Болгарии в лагеря смерти.

Коул, Джей Эй (даты рождения и смерти неизвестны). Британский писатель, автор книги «Только что из Германии», в которой описана жизнь простых немцев во времена нацизма.

Кристи, Джон (1882–1962). Основатель Глайндборнского оперного фестиваля, регулярно посещал дом Хиртов – скромное шале в районе Гармиш-Партенкирхен, которое было излюбленным местом отдыха многих американских и британских литераторов в период между двумя мировыми войнами.

Кристи, Малькольм (1881–1971). Инженер воздухоплавания, много путешествовал по Германии в 1933–1940 гг., собирая информацию для британского Министерства иностранных дел.

Кроу, Сибил (1908–1993). Окончила Оксфордский университет, писала кандидатскую в Кембриджском университете, посетила Германию в июне 1936 г. Ее отец сэр Кроу был одним из ведущих экспертов британского Министерства иностранных дел по Германии в годы, предшествующие Первой мировой войне.

Кук, Ида (1904–1986) и Луиза (1901–1991). Сестры – любительницы оперы, которые в конце 1930-х гг. совершали многочисленные поездки в Германию, чтобы спасти еврейских беженцев и вывезти их ценности. Ида писала романтические произведения под псевдонимом Мэри Берчелл.

Ларкин, Сидни (1884–1948). Отец поэта Филипа Ларкина, назначен городским казначеем Ковентри в 1922 г. В 1930-х гг. с семьей часто проводил летние отпуска в Германии.

Легге, Вальтер (1906–1979). Основатель филармонического оркестра. Был на фестивале в Байройте в 1933 г. в качестве критика от британской газеты «Manchester Guardian». Женился на певице Элизабет Шварцкопф.

Лейтнер, Мария (1892–1942). Журналист и писатель еврейского происхождения, родилась в Венгрии. Приехала в Германию и находилась в этой стране нелегально, писала для левых изданий. Умерла в Марселе, где пыталась получить американскую визу.

Линдберг, Анна Спенсер (1906–2001). Вышла замуж за Чарльза Линдберга, сама также была авиатором, писала книги на самые разные темы.

Линдберг, Чарльз (1902–1974). В 1927 г. совершил первый беспосадочный перелет через Атлантику. В 1932 г. его маленького сына украли и убили. Чтобы скрыться от прессы и общественности, уехал в Европу. Вместе с женой Анной останавливался в квартире военного атташе американского посольства Трумэна Смита.

Линдсей, сэр Рональд (1877–1945). Британский посол в Германии в 1926–1928 гг.

Ллойд Джордж, 1-й граф Дуйвор (1863–1945). Либеральный политик и государственный деятель. Был премьер-министром коалиционного правительства во время войны в 1916–1922 гг., сыграл большую роль в проведении Парижской мирной конференции 1919 г.

Лодевикс, Димфна (1916–2000). Австралийский лингвист и деятель в сфере образования. Была свидетелем сожжения книг нацистами в 1933 г., когда ходила в школу в Мюнхене. Потом вернулась в Германию и писала кандидатскую в Боннском университете. Вышла замуж за историка Маннинга Кларка.

Лондондерри, Чарльз Стюарт, 7-й маркиз (1878–1949). Один из наиболее знаменитых сторонников умиротворения Германии, часто бывал в рейхе в 1930-х гг., встречался с высокопоставленными нацистами. Его дочь-подросток Маири ездила с ним и другими членами семьи на зимние Олимпийские игры.

Лунн, сэр Арнольд (1888–1974). Лыжник, альпинист, создатель слаломной гонки. Во время зимней Олимпиады был судьей, а его сын Питер был капитаном британской команды. Оба отказались участвовать в марше во время парада-открытия Олимпиады.

Любин, Франк (1878–1949). Член американской баскетбольной команды на Олимпиаде 1936 г.

МакДональд, Джеймс Гровер (1886–1964). Американский дипломат, Верховный комиссар Лиги Наций по делам беженцев из Германии, 1933–1935 гг. После войны был послом Великобритании в Израиле, 1949–1951 гг.

Манн, Том (1856–1941). Британский коммунист и профсоюзный деятель, посещавший Берлин в 1924 г.

Маркхам, Виолетта (1872–1959). Писательница, активист, администратор и внучка архитектора и садовника сэра Джозефа Пакстона. Находилась в Кельне, в котором в 1919 г. служил ее муж-полковник.

Мартен дю Гар, Роже (1881–1958). Французский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе 1937 г.

Мартен, Карл (даты рождения и смерти неизвестны). Доктор-шарлатан, «лечивший» многих мужчин из привилегированных классов Англии от гомосексуализма.

Мельхиор, Мориц (1890–1973). Датский тенор, известный своими выступлениями на фестивалях в Байройте. В начале карьеры его спонсировал сэр Хью Уолпол.

Миллер, Эдмунд (даты рождения и смерти неизвестны). Директор образовательной программы «Год за границей», в рамках которой американские студенты получали возможность учиться в Европе. Проживал в Мюнхене, после Хрустальной ночи уволился со своего поста.

Митфорд, Диана (1910–2003). Четвертая из детей леди и сэра Редесдейл, ее первым мужем был Брайан Гиннесс. В 1936 г. вышла замуж за сэра Освальда Мосли в берлинском доме Йозефа Геббельса и его жены Магды. Во время войны была интернирована.

Митфорд, Томас (1909–1945). Единственный сын леди и сэра Редесдейл. Убит во время боев с японцами в Бирме.

Митфорд, Юнити (1914–1948). Пятый ребенок леди и сэра Редесдейла, была влюблена в Гитлера.

Моррис, Сильвия (в девичестве Хейвуд, 1920—). Профессиональный музыкант, работала в театре. Изучала музыку в Дрездене, уехала из Германии за неделю до начала войны.

Моурер, Лилиан (1889–1990). Писательница, театральный критик, жена берлинского корреспондента американской газеты «Chicago Daily News» Эдгара Моурера, высланного из Германии в 1933 г.

Никольсон, сэр Гарольд (1886–1968). Дипломат, автор, политик и муж Виты Сэквилл-Вест. Убежденный франкофил. Был отправлен дипломатом в Берлин в 1928 г., через год ушел со службы.

Оден, Уистен Хью (1907–1973). Англо-американский поэт. Прожил в Германии 10 месяцев (1928–1929) в период сложной политической и экономической ситуации в стране, что оказало сильное влияние на его творчество. Имел в тот период многочисленные гомосексуальные связи.

Патиала, сэр Бхупиндер Сингх, махараджа (1891–1938). Во время Первой мировой был почетным подполковником, отлично играл в крокет и был первым жителем Индии, поднявшимся в воздух на аэроплане. С 1926 по 1931 г. занимал пост канцлера Индийской палаты князей.

Пеглер, Уэстбрук (1894–1969). Американский журналист, писавший о зимней Олимпиаде 1936 г.

Пембертон, Барбара (в замужестве Лодж, 1921–2013). Во время войны служила в женских вспомогательных отрядах, в отделе, куда набирали двуязычных женщин, свободно говоривших на английском и немецком языках.

Питт-Риверс, капитан Джордж Генри (1890–1966). Антрополог, евгенист и антисемит. Во время войны был интернирован.

Плоткин, Абрахам (1893–1998). Родился на Украине, его семья иммигрировала в Америку, когда он был ребенком. Стал видным деятелем Профсоюза работников швейной промышленности.

Пол, Бренда Дин (1907–1959). Дама, мечтавшая стать актрисой, и приехавшая в Берлин в надежде получить контракт со студией УФА.

Поллард, Эмили (1896–1972). Племянница губернатора штата Виргиния Джона Гарланда Полларда. В 1930 г. побывала в Германии, о чем оставила записи в дневнике.

Полтрон, Джилл (в девичестве Хант, 1923–2017). Подростком с семьей неоднократно бывала в Германии в конце 1930-х гг. Во время войны изучала медицину, работала педиатром в Кембридже.

Порритт, Артур, 1-й барон (1900–1994). Физик, а также политик из Новой Зеландии. Член МОК, находился в Германии во время проведения Олимпиады.

Маргарита, принцесса Прусская (1872–1954). Вышла замуж за принца Фридриха Карла Гессен-Кассельского, была внучкой королевы Виктории и младшей сестрой кайзера Вильгельма II. Жила в замке Фридрихсхоф в Кронберге под Франкфуртом. Двое ее сыновей были убиты во время Первой мировой, еще один сын (принц Кристофф Гессе) – во время Второй мировой войны. Ее невестка принцесса Софи Гессе была младшей сестрой герцога Эдинбургского Филипа.

Райт, Милтон (1903–1972). Афроамериканский ученый, защитивший кандидатскую по экономике в Гейдельбергском университете в 1932 г. В течение нескольких часов лично общался с Гитлером. В 1959 г. стал деканом колледжа Уилберфорс в Огайо.

Рамболд, Констанция (1906–2001). Дочь сэра и леди Рамболд, как и ее мать, прекрасно описала жизнь в Германии.

Рамболд, леди Этелдред (1879–1964). Жена сэра Хораса. Все время пребывания в Берлине писала своей матери очень занятые и информативные письма.

Рамболд, сэр Хорас, 9-й барон (1869–1941). После сэра Рональда Линдсея назначен в 1928 г. послом в Берлин, где проработал до 1933 г. Выступал с критикой нацизма.

Рамболд, сэр Энтони, 10-й барон (1911–1983). В 1935 г. пошел по стопам отца сэра Хораса, стал дипломатом, закончил карьеру послом Великобритании в Австрии.

Ранкл, Барбара (по мужу Хоторн, 1912–1992). Изучала игру на пианино и пение в Джульярдской школе в Нью-Йорке, потом в Мюнхене. Талантливый лингвист и писатель, в 1951 г. вышла замуж за англичанина и поселилась в Кембридже.

Реми, Артур (прибл. 1871–1954). Профессор немецкой филологии Колумбийского университета в Нью-Йорке. Присутствовал на торжествах по поводу годовщины основания Гейдельбергского университета в июне 1936 г.

Ренч, сэр Эвелин (1882–1966). Активный защитник британской империи, основатель Королевской заграничной лиги и Союза англоговорящих стран. Был редактором британского журнала «The Spectator», 1925–1932 гг.

Рипелль, Франц Вольфганг (1917–2000). Швейцарский экономист, описавший жизнь в Германии во время войны, под псевдонимом Рене Шиндлер.

Ротермир, Гарольд, 1-й виконт (1868–1940). Владелец британских газет «Daily Mail» и «Daily Mirror». Изначально некоторое время поддерживал Гитлера, с которым несколько раз встречался.

Сефтон, Делмер (1904–1979). Берлинский корреспондент британской газеты «Daily Express» в начале 1930-х гг. Наблюдал пожар Рейхстага.

Синклер-Лоутит, Кеннет (1913–2003). В 1934 г. вместе с другим студентом путешествовал по Германии на велосипеде. Учился в Кембридже, позже изучал медицину, участвовал в гражданской войне в Испании. С 1961 по 1973 г. работал в ВОЗ.

Смит, Говард (1914–2002). Американский журналист, радиоведущий и политический комментатор. Успел выехать на поезде из Германии до того, как США объявили войну.

Смит, Кэтрин (1898–1992). Известна под именем Кей, жена Трумэна Смита. Женщина консервативных взглядов. Написала неизданные мемуары «Моя жизнь» о своем пребывании в Германии.

Смит, Персиваль, священнослужитель (1898–1965). Поддерживал нацизм, оставил лестные отзывы о гитлеровской Германии после посещения страны весной 1939 г. Возглавлял епархию Норвича (США), 1956–1961 гг.

Смит, Трумэн, полковник (1893–1970). Отслужив в Первую мировую, попал в состав американского экспедиционного корпуса. Стал заместителем военного атташе в Берлине (1920–1924), потом военным атташе (1935–1939). Первый американец, который взял интервью у Гитлера (1922). Стал близким другом Чарльза Линдберга.

Спендер, Стивен (1909–1995). Английский поэт, на которого, точно так же, как и на Одена и Ишервуда, огромное влияние оказали месяцы, проведенные в Германии времен Веймарской республики.

Стюарт Родди, Уильям, подполковник (1878–1961). Служил в Берлине в составе Объединенной контрольной комиссии союзников в 1920–1927 гг. Был лично знаком со многими влиятельными политиками того времени, а также членами семьи бывшего кайзера.

Стюарт, Фрэнсис (1902–2000). Ирландский писатель. Годы, которые он провел в нацистской Германии, вызвали много споров, но это не помешало ему получить высшую художественную награду Ирландии.

Сэквилл-Вест, Вита (1892–1962). Писатель, ландшафтный дизайнер и жена сэра Гарольда Никольсона. Не любила ни Германию, ни немцев.

Сэквилл-Вест, Эдвард, 5-й барон (1901–1965). Музыкальный критик, писатель, кузен Виты Сэквилл-Вест. Приезжал в Германию в 1924 г. для прохождения курса «лечения» доктора Мартена от гомосексуальности. В 1927 г. вернулся для изучения музыки и немецкого языка в Дрезден.

Сяньлинь, Цзи (1911–2009). Один из выдающихся китайских ученых своего поколения. В 1941 г. защитил диссертацию по санскриту в Гейдельбергском университете. Изначально планировал провести в Германии всего несколько лет, вернулся на родину только в 1946 г.

Твиди, Оуэн (1888–1960). Британский солдат, госслужащий и независимый журналист. Оставил подробные воспоминания о посещении Германии в 1933 г. сразу после прихода Гитлера к власти.

Тетаз, Нума (1926–2005). Швейцарский бизнесмен, работавший в Мюнхене в период 1923–1943 гг. Под псевдонимом Рене Жуве выпустил книгу «Я был там…» (1944).

Тойнби, Энтони (1913–1939). Сын историка Арнольда Тойнби, учился в Боннском университете в 1934 г.

Тонг, Джоан (1916–2004). Одна из многочисленных молодых представительниц английского высшего общества, обучавшаяся в Мюнхене в 1930-х гг.

Тосканини, Артуро (1867–1957). Великий итальянский дирижер, два раза выступал в Байройте – в 1930 и 1931 гг. В 1933 г., несмотря на уговоры Винифред Вагнер, он отказался дирижировать в знак протеста против отношения нацистов к евреям.

Тресиддер, Мэри (1893–1970). Вместе с мужем Дональдом Тресиддером (президентом Стэндфордского университета 1943–1948) приезжала на зимнюю Олимпиаду.

Турвилль-Перте, Фрэнсис (1901–1941). Британский археолог, приятель Одена и Ишервуда по Берлину.

Уилсон, сэр Арнольд (1884–1940). Солдат, политик и писатель. Выбран в парламент в 1933 г., часто приезжал в Германию, положительно отзывался обо всем увиденном в стране. После начала войны в возрасте 55 лет пошел добровольцем в ВВС. Бомбардировщик, на котором он летел, сбили, и он погиб.

Уильямс, Арчи (1915–1993). Афроамериканский спортсмен, взявший «золото» в забеге на 400 м во время Берлинской Олимпиады.

Уильямсон, Генри (1895–1977). Участник Первой мировой, фермер и автор книги «Выдра по имени Тарка» (1927). Приезжал с Джоном Хейгейтом на съезд в Нюрнберге в 1935 г.

Уиндем, Льюис Перси (1882–1957). Художник, писатель, основатель движения вортицизм. После посещения Германии в 1930 г. опубликовал книгу «Гитлер» – первую масштабную книгу о фюрере.

Уолл, Эдвард (1908–1988). Преподаватель, адвокат и политик. В конце 1930-х гг. много путешествовал по Центральной и Восточной Европе, стал специалистом в вопросе малых народов, проживавших на территории Германии. Позже был назначен судьей Верховного суда по возмещению убытков в Германии.

Уолпол, сэр Хью (1884–1941). Известный британский писатель. В 1925 г. приезжал в Байройт с датским тенором Мельхиором, познакомился с Гитлером и подружился с Винифред Вагнер.

Фенн, преподобный Эрик (даты не известны). Пресвитерианский богослов и директор колледжа. Во время своего визита в Берлин в 1935 г. он был заместителем директора Студенческого христианского движения.

Финлейсон, Хорас (1885–1969). Финансовый советник при британском посольстве в Берлине во времена гиперинфляции в 1923 г.

Фиппс, сэр Эрик (1875–1945). В 1933 г. был назначен послом в Германии (после Хораса Рамболда). Пробыл на этом посту до 1937 г., после чего был назначен послом во Франции.

Фланнери, Гарри (1900–1975). Американский журналист и радиоведущий. Был корреспондентом американского канала Си-би-эс в Берлине (1940–1941).

Форвуд, сэр Дадли (1912–2001). Конюх герцога Виндзорского, сопровождал герцога в поездке по Германии в 1937 г.

Фрай, Бэзил (даты рождения и смерти неизвестны). Кузен Кристофера Ишервуда. Во время своей первой поездки в Германию в 1928 г. Ишервуд жил у Фрая (который был британским вице-консулом) в Бремене.

Фрай, Джоан (1862–1955). Квакер из Великобритании. Путешествовала по территории Германии сразу после окончания Первой мировой, читала лекции и оказывала гуманитарную помощь. Ее брат Роджер Фрай был художником, критиком и членом группы Блумсбери.

Франк, Гарри (1881–1962). Писатель-путешественник, служил в армии во время Первой мировой войны, позднее в американском экспедиционном корпусе в Рейнской области.

Франсуа-Понсе, Андре (1887–1978). Посол Франции в Германии (1931–1938). Три года просидел в тюрьме после начала войны.

Фэйрбэнк, Люси (1892–1983). Учительница из Йоркшира и любительница снимать на кинокамеру. Была в Обераммергау в 1934 г. с подругой Кларис Маунтин.

Хайнгартнер, Роберт (1881–1945). Американский дипломат, работал в консульстве во Франкфурте, 1929–1937 гг.

Хартли, Марсден (1877–1943). Американский художник, на которого сильное влияние оказал немецкий экспрессионизм.

Хейгейт, сэр Джон, 4-й барон (1903–1976). Журналист и писатель, работал на киностудии УФА в Берлине в начале 1930-х гг. Присутствовал на нюрнбергском съезде партии 1935 г. вместе с Генри Уильямсоном.

Хендерсон, сэр Невил (1882–1942). Сторонник умиротворения Германии, британский посол в Германии с 1937 г., после сэра Эрика Фиппса.

Хилл, Дерек (1916–2000). Английский портретный и ландшафтный художник, проживавший в Ирландии.

Изучал театральный дизайн и декорации в Мюнхене в 1934 г.

Хиршфельд, Магнус (1868–1935). Немецкий доктор еврейского происхождения, сексолог. Открыл 6 июля 1919 г. в Берлине Институт сексуальных наук.

Хэнки, Морис, барон (1877–1963). Секретарь кабинета Ллойд Джорджа во время Первой мировой войны, занимал этот пост до 1928 г.

Чамбел, Халет (1916–2014). Член турецкой сборной по фехтованию на Олимпиаде 1936 г., первая женщина-мусульманка, которая участвовала в Олимпиаде. Отказалась встречаться с Гитлером.

Чемберлен, Невилл (1869–1940). Сейчас его имя связано с политикой умиротворения Германии, британский премьер в 1937–1940 гг.

Чемберлен, Хьюстон Стюарт (1855–1927). Уроженец Англии, писатель и философ, ставший в 1916 г. гражданином Германии. Был женат на дочери Вагнера Еве, жил в Байройте. Нацисты обожали его (широко известную в мире) расистскую книгу «Основы XIX века» (1899 г.).

Чэннон, сэр Генри (1897–1958). Известен по прозвищу «Чипс». Уроженец Америки, британский парламентарий от консерваторов. Присутствовал на Олимпиаде в Берлине.

Шардон, Жак (1884–1968). Писатель и коллаборационист. Был членом Группы коллаборации, выступал за тесные связи между Францией и нацистской Германией.

Ширер, Уильям (1904–1993). Американский журналист и военный корреспондент, ставший известным благодаря своим репортажам из Германии.

Шиффер, Клара (даты рождения и смерти неизвестны). Посетила Германию с классом американских школьников летом 1933 г.

Юнгмиттаг, Бидди (в девичестве Макнагтен, 1904–1987). Дочь судьи из Северной Ирландии, выросла в достатке, но «взбунтовалась», вступила в коммунистическую партию и вышла замуж за фотографа, немца – выходца из рабочего класса. Печаталась под псевдонимом Бидди Янгдэй.

Об авторе

Джулия Бойд написала книги «Танец с драконом: исчезнувший мир заграничной колонии Пекина» (A Dance with the Dragon: The Vanished World of Peking’s Foreign Colony), «Чудесный доктор Блэквелл: жизнь первой женщины-доктора» (The Excellent Doctor Blackwell: The Life of the First Woman Physician) и «Ханна Ридделл: англичанка в Японии» (Hannah Riddell: An Englishwoman in Japan). В поисках оригинального материала Бойд работает в архивах по всему миру. Жена бывшего дипломата, проживала в Германии в 1977–1981 гг. Ранее была попечительницей Фонда Уинстона Черчилля. В настоящее время проживает в Лондоне.

* * *

Примечания

1

Martha Dodd, Through Embassy Eyes (London: Gollancz, 1939), p. 25.

2

Pegler syndicated column, ‘Fair Enough’, 2 April 1936.

3

Quoted in Dirk Voss, ‘Travel into the Heart of Evil: American Tourists in Nazi Germany, 1933–1939’; ‘Ernst Schmitz Gives Talk on German Travel Facilities’, Daily Boston Globe, 29 March 1938. For more detailed statistics regarding British and American travel to Germany, see Rudy Koshar, German Travel Cultures (Oxford and New York: Berg, 2000), p. 129.

4

Ко всему прочему, в некоторых штатах США действовали более радикальные, чем в Третьем рейхе, расистские законы о стерилизации наследственных больных.

5

Louis MacNeice, from Autumn Journal, IV (London: Faber & Faber, 1939).

6

Среди требований Гитлера не было требования возвращения колоний, он не был сторонником простой ревизии Версальского договора, он хотел полного передела геопорядка и «жизненного пространства» на Востоке.

7

Nancy Mitford, Pigeon Pie (London: Hamish Hamilton, 1940), p. 43.

8

К 1918 г. было опубликовано пять книг Франка, наиболее известной из которых стала книга «Путешествие бродяги вокруг света».

9

Это не так, немецкий фронт сохранил устойчивость до конца, в принципе Германия могла воевать еще год или больше. Взбунтовались бездействовавшие всю войну военные моряки, которым в конце войны было приказано начать самоубийственное последнее сражение с английским флотом, и голодающий вследствие блокады тыл. Немецкие фронтовые части в полном порядке покидали позиции во Франции, и в Германии их встречали как победителей.

10

На деле революционные намерения имели не только спартаковцы, но и другие группы: берлинские революционные старосты, левые независимцы, так называемая Народная морская дивизия и всякого рода анархисты.

11

Дело в том, что противникам Германии, прежде всего Англии, удалось установить весьма эффективную военно-морскую блокаду страны, от которой немцы не могли избавиться из-за слабости своего флота. От этой блокады немцы очень сильно страдали, поскольку Германия себя не обеспечивала продуктами питания. Уже в 1916 г. по самой тяжелой карточке рабочий получал из белковой пищи одно куриное яйцо в неделю. Смертность от болезней, связанных с голодом, сильно выросла. Стремление военного руководства избавиться от блокады и объявление неограниченной подводной войны было причиной вступления США в войну, чтобы восстановить свободу торговли.

12

W. Stewart Roddie, Peace Patrol (London: Christophers, 1932), p. 97.

13

Hedda Adlon, Hotel Adlon: The Life and Death of a Great Hotel (London: Barrie Books, 1958), pp. 74–75.

14

Harry A. Franck, Vagabonding Through Changing Germany (New York: Grosset & Dunlap, 1920), p. 172.

15

Ibid., p. 37.

16

Ibid., pp. 25–26.

17

Ibid., pp. 28–29.

18

Violet R. Markham, A Woman’s Watch on the Rhine (London: Hodder & Stoughton, 1920), p. 181.

19

Карл Бедекер (1801–1859) – немецкий издатель. Основал в 1827 г. в Кобленце издательство путеводителей по различным странам. Имя Бедекера воспринималось тогда как синоним слова «путеводитель».

20

Franck, p. 74.

21

20 December 1918, Truman Smith papers (TSP), Herbert Hoover Presidential Library.

22

Ibid.

23

Ibid., 23 December.

24

‘The American Watch on the Rhine by an American’, Society of Friends Library, London, Friends’ Emergency War Victims Relief Committee (FEWVRC) 1914–1924, 10/3/7.

25

Truman Smith to his wife Kay, 20 December 1918, TSP.

26

Markham, pp. 15–16.

27

Ibid., pp. 56–57.

28

Ibid., p. 71.

29

Alice Holtby and J. McWilliam (eds.), Winifred Holtby: Letters to a Friend (London: Collins, 1937), p. 280.

30

Truman Smith to his wife Kay.

31

Truman Smith to his mother-in-law, 16 March 1919.

32

Truman Smith to his wife Kay, 14 February 1919.

33

Ibid., 23 December 1918.

34

Franck, p. 114.

35

Stewart Roddie to Lord Stamfordhaven, 30 January 1920, Parliamentary Archives, Lloyd George papers, F/29/4/6.

36

Stewart Roddie, pp. 22–23.

37

Ibid., p. 1.

38

Роджер Дэвид Кейсмент (1864–1916) – британский дипломат, затем деятель ирландского национально-освободительного движения. Повешен после Пасхального восстания в Ирландии. Прим. пер.

39

Дело в том, что немцы во время войны поддерживали борьбу ирландцев за независимость (они ее обрели в 1921 г.), чему препятствием была Великобритания. Во Вторую мировую войну ирландские националисты также симпатизировали Германии, нацисты отвечали им тем же.

40

Franck, pp. 115, 130, 132–133.

41

Ibid., p. 102.

42

Stewart Roddie, p. 20.

43

Ibid., pp. 138, 139.

44

Franck, p. 19.

45

The Friend, 2 May 1919.

46

Joan Mary Fry, In Downcast Germany (London: James Clarke, 1944), p. 13.

47

Объединение британских интеллектуалов, среди которых был известный философ Бертран Рассел, писательница Вирджиния Вулф, выступавшее против викторианского ханжества, за большую открытость и свободу.

48

The Friend, 8 August 1919.

49

2 August 1919, Society of Friends Library, Relief Mission Germany, Joan M. Fry, FEWVRC/Missions/10/1/6/7.

50

Вернее, немецкое командование привело флот в Скапа-Флоу и там его утопили, а не передали победителям.

51

Это не так – Данциг был объявлен порто-франко, свободным городом, находившимся под управлением Лиги Наций. Поляки получили собственно коридор и порт на другом берегу Данцигской бухты – Гдыню, или, по-немецки, Гдиниен. Польские власти, правда, настаивали на передаче Данцига Польше и весьма назойливо и упорно, постоянно провоцируя немцев в Данциге.

52

Ibid., 2 August 1919.

53

Franck, pp. 190, 195.

54

Truman Smith to his wife Kay, 11 May 1919, TSP.

55

Stewart Roddie, p. 96.

56

Внук композитора Феликса Мендельсона Альбрехт (1874–1936) был профессором международного права и убежденным пацифистом. В 1912 г. он вошел в комитет, целью работы которого было налаживание отношений между Германией и Англией. В 1920 г. Альбрехт стал профессором иностранного права в Гамбургском университете, а в 1923 г. основал Институт внешней политики – один из первых институтов, который занимался исследованиями, направленными на поддержание мира. После прихода в 1933 г. к власти Гитлера Мендельсон был вынужден отказаться от академической карьеры в Германии. В 1934 г. он уехал в Англию и стал старшим научным сотрудником в Бейлиол-колледже. Альбрехт умер в Оксфорде в ноябре 1936 г.

57

Essen, 28 July 1919, Friends Library, FEWVRC/Missions/10/1/6/7.

58

Markham, p. 128.

59

Franck, p. 268.

60

Ibid., pp. 272–273.

61

Масштабы репараций в самом деле были безумными – 132 млрд золотых марок. Такие репарации просто невозможно было выплатить, немецкое правительство отказалось от платежей и объявило о пассивном сопротивлении. В ответ на это французы и бельгийцы ввели войска в промышленный район Рура с тем, чтобы силой обеспечить поставки по репарациям.

62

Bonham Carter, Diary, 1–2 March 1923, vol. 15, University of Oxford, Bodleian Library (Bod.), Special Collections, MSS. Quoted in Mark Pottle (ed.), Champion Redoubtable: The Diaries and Letters of Violet Bonham Carter 1914–1945 (London: Weidenfeld & Nicolson, 1998), p. 141.

63

Ibid. (not quoted in Pottle).

64

Ibid., 5 March 1923.

65

Viscountess D’Abernon, Red Cross and Berlin Embassy, 1915–1926 (London: John Murray, 1946), p. 69.

66

Ibid., p. 83.

67

Ibid., pp. 68–69.

68

Ibid., p. 71.

69

Ibid., p. 78.

70

Bonham Carter, Diary, 3 March 1923.

71

Ibid.

72

D’Abernon, p. 112.

73

Ibid., p. 73.

74

Tom Mann to his wife, 2 April 1924, University of Warwick Archives, Tom Mann papers, MSS 334/3/6/14.

75

Bonham Carter, Diary, 3 March 1923.

76

Ibid., 5 March.

77

Ibid., 10 March.

78

Кайзеровская Германия была федерацией князей, и Гогенцоллерны были лишь первыми среди равных. После Ноябрьской революции бывшие владетельные князья (их было больше 10) перестали быть суверенами, но собственность их не конфисковывали, а после референдума 1925 г. было принято решение при необходимости конфискаций возмещать стоимость этой недвижимости бывшим князьям и династиям.

79

Stewart Roddie, p. 50.

80

3 June 1921, Joan M. Fry papers, TEMP MSS 66/6.

81

Леди Коркран была фрейлиной принцессы Беатрисы, младшей дочери королевы Виктории.

82

Princess Margaret of Prussia to Lady Corkran, 21 October 1924, Bod., MSS Eng. Lett. d. 364.

83

Ibid.

84

25 July 1922, Fry papers, TEMP MSS 66/8.

85

Dorothy Detzer, 3 September, 1923, Society of Friends Library, FEWVRC 1914–24, 10/3/7.

86

Jacques Benoist-Mechin, А l’úpreuve du temps [The Test of Time] (Paris: Julliard, 1989), p. 167.

87

Ibid., p. 164.

88

Имеется в виду контроль союзников над углем Рура.

89

Французы в самом деле для пущего унижения немцев нарочно использовали во время оккупации Рура много чернокожих солдат из своих колоний.

90

For contemporary evidence rebutting such allegations, see Sally Marks, ‘Black Watch on the Rhine: A Study in Propaganda, Prejudice and Prurience’, European Studies Review, vol. 13, no. 3 (1983), pp. 297–333.

91

Truman Smith, Berlin Alert (Stanford: Hoover Institution Press, 1984), p. 57.

92

Ibid., p. 46.

93

Так звали отца Гитлера, он умер в 1903 г.

94

Совершенно наоборот – Гитлер начал свою карьеру агитатора как противник баварского или рейнского сепаратизма.

95

Benoist-Mechin, pp. 172–173.

96

D’Abernon, p. 117.

97

К гиперинфляции привели не выплаты бастовавшим рабочим, а то, что Германия финансировала войну займами, которые должны были возместить побежденные, а поскольку они сами оказались в этом положении, то колоссальные займы навалились на финансовую систему Германии, и она рухнула, началась гиперинфляция.

98

Horace Finlayson, Diary, University of Cambridge, Churchill College, Churchill Archives Centre (CAC) GBR/0014/FLYN.

99

Rene Juvet, Ich war dabei… [I was there…] (Zurich: Europa Verlag, 1944), p. 5; Rene Juvet was the pseudonym of Numa Tetaz.

100

В Германии была практика помещения осужденных по политическим мотивам в замок – в случае Гитлера это был Ландсберг. Это не тюрьма в обычном смысле слова, а другое качество объекта заключения, чтобы отделить его от обычных уголовников или бытовиков.

101

Jamais – фр. никогда. Прим. пер.

102

Dorothy Bogen, Diary, 26 September 1922, Farrington Historical Society, San Jose, CA.

103

The Friend, 22 February 1924.

104

Иные историки считают, что если бы не ранняя смерть Штреземана, он смог бы противостоять Гитлеру с его демагогией. Штреземан был единственным демократическим политиком, сравнимым с Гитлером по политическому влиянию и масштабам личности.

105

John Wheeler Bennett, Knaves, Fools and Heroes (London: Macmillan, 1974), p. 21.

106

D’Abernon, 19 October 1923, p. 113.

107

Портрет Штреземана кисти Августа Джона можно увидеть в галерее Олбрайт-Нокс в Буффало, штат Нью-Йорк.

108

Quoted in Jonathan Wright, Gustav Stresemann: Weimar’s Greatest Statesman (Oxford: Oxford University Press, 2002), p. 505.

109

План Дауэса (англ. Dawes Plan, 1924 г.) установил новый порядок репарационных выплат Германией так, чтобы их размер соответствовал экономическим возможностям Веймарской республики. Чтобы помочь немецкой экономике, по плану Дауэса Германии одновременно предоставлялся международный заём. Прим. пер.

110

Wright, p. 271.

111

Charles Kessler (ed./trans.), Berlin in Lights: The Diaries of Count Harry Kessler (New York: Grove Press, 1999), 13 April 1926, p. 290.

112

Перед Первой мировой войной она уже была таковой.

113

Еще лучше сформулировал один австрийский аристократ. На вопрос, стоит ли подписывать Версальский договор, он сказал: «Да, конечно, поскольку он невыполним».

114

Sir Ronald Lindsay to Sir Esme Howard, 17 August 1926, Cumbria Archive Centre (CAC), Carlisle, Howard papers, DHW/4/2/17.

115

Отсылка к книге Ишервуда «Кристофер и ему подобные». Прим. ред.

116

Christopher Isherwood, Christopher and His Kind (London: Methuen, 1985), p. 10.

117

Действительно, в Берлине впервые в мире почти открыто существовала гомосексуальная культура задолго до того, как она сложилась где-либо. Об этой культуре был снят фильм с Лайзой Минелли в главной роли.

118

Прим. ред.: с нем. – «вокзал».

119

Edward Sackville-West, commonplace book, 8 November 1927, British Library (BL) Add. MS 68906.

120

Sackville-West, Diary, 19 March 1924, BL, Add. MS 71871C.

121

Эдди Гэторн-Харди был третьим сыном графа Крэнбрука и типичным представителем золотой молодежи Лондона. Уважаемый антиквар, одно время работал в Британском Совете.

122

Ibid., 6, 9, 10, 14 March 1924.

123

B. H. Fry, Friends, Philosophers and Fishermen (Oxford: Basil Blackwell, 1932), p. 15.

124

Peter Parker, Isherwood (London: Picador, 2005), pp. 153–154.

125

Christopher and His Kind, p. 10.

126

Ibid., p. 17.

127

Parker, p. 168.

128

Christopher and His Kind, pp. 19–20.

129

Ibid., p. 28.

130

Christopher and His Kind, p. 30.

131

Английский дипломат и историк, автор остроумной и весьма резкой в критике руководства Антанты, если не разоблачительной книги «Как делался мир в 1919 г.».

132

Michael De-la-Noy, The Life of Edward Sackville-West (London: Bodley Head, 1988), p. 117.

133

David Sylvester, The Brutality of Fact: Interviews with Francis Bacon (London: Thames & Hudson, 1987), p. 186.

134

‘Europe Revisited 1: The Rhineland’, The Spectator, 20 September 1929.

135

Lilian T. Mowrer, Journalist’s Wife (London: Heinemann, 1938), p. 194.

136

Emily Pollard, Diary, 29 July 1930, University of North Carolina, Louis Round Wilson Special Collections Library, vol. 7, folder 19.

137

10 October 1930, Spender to Isaiah Berlin.

138

October 1927, letters to James Stern from Brian Howard 1927–1955, BL, Add. MS 80860.

139

June 1931, Paul Bowles to Daniel Burns and Edouard Roditi, Jeffrey Miller (ed.), The Letters of Paul Bowles (London: HarperCollins, 1994), pp. 68, 72.

140

26 May 1928, CAC, RDCH 1/2/41.

141

De-la-Noy, pp. 112–113.

142

Lady Rumbold to her mother, Lady Fane, 17 December 1929. Unless otherwise stated, all Rumbold papers quoted are in a private collection (p.c.).

143

Leonard Woolf (1880–1969) – английский политический теоретик, писатель, издатель и государственный служащий, муж писательницы Вирджинии Вулф. Прим. пер.

144

Kessler, 22 January 1929, p. 361.

145

Ibid., 10 May 1929, p. 362.

146

Peter Edgerly Firchow, Strange Meetings (Washington, DC: Catholic University of America Press, 2008), p. 134.

147

Piers Brendon, The Dark Valley (London: Pimlico, 2001), p. 90.

148

Cicely Hamilton, Modern Germanies (London: Dent & Sons, 1931), pp. 13–14.

149

‘Europe Revisited 1’, The Spectator, 20 September 1929.

150

Stephen Spender, World within World: The Autobiography of Stephen Spender (London: Readers Union, 1953), p. 92.

151

Kessler, 4 June 1930, p. 390.

152

Hamilton, p. 188.

153

Geoffrey Cox to his mother, 3 August 1932, p.c.

154

Mowrer, p. 169.

155

Pollard, Diary, 25 July 1930.

156

Hamilton, pp. 140, 145.

157

Pollard, Diary, 26, 28 July 1930.

158

Hamilton, pp. 160–161.

159

John Henry Mears, Racing the Moon (New York: Rae D. Henkle Co., 1928), p. 99.

160

Ibid.

161

Lady Rumbold to her mother, 11 September 1928.

162

Loelia, Duchess of Westminster, Grace and Favour (London: Weidenfeld & Nicolson, 1962), p. 135.

163

Martin Gilbert, Sir Horace Rumbold (London: Heinemann, 1973), p. 325.

164

Женой Мосли была Синтия, вторая дочь лорда Керзона. Она умерла в 1933 г. от перитонита.

165

Будущий лидер британских фашистов Освальд Мосли тоже был лейбористом тогда.

166

Lady Rumbold to her mother, 16 October 1928.

167

Ibid.

168

Ibid., 11 January 1929.

169

Victor Cazalet, Diary, 1–12 January 1929, Eton College Archives, MS 917/2/4.

170

Lady Rumbold to her mother, 16 March 1929.

171

Lady Rumbold to a friend, 27 March 1929.

172

«Англия ждет, что каждый выполнит свой долг» – флажной сигнал, поднятый на флагманском корабле адмирала Нельсона «Виктория» перед началом Трафальгарского сражения 21 октября 1805 г. Прим. пер.

173

Lady Rumbold to her mother, 16 March 1929.

174

Ibid.

175

Victor Cazalet, Diary, first week September 1928.

176

Berliner Zeitung, 12 April 1929.

177

Observer, 28 April 1929.

178

Mowrer, p. 181.

179

Kessler, p. 353.

180

Mowrer, p. 221.

181

Lady Rumbold to her mother, 13 January 1929.

182

Brenda Dean Paul, My First Life (London: John Long, 1935), pp. 78, 80–81.

183

Loelia, Duchess of Westminster, p. 115.

184

Constantia Rumbold, ‘Changing Night Haunts of Berlin’, n.d., c. 1930.

185

Stephen Spender to Isaiah Berlin, 30 January 1930.

186

Mowrer, p. 210.

187

Rumbold to Harold Nicolson, 3 November 1930, Bod., MS. Rumbold dep. 38.

188

Kessler, 29 November 1931, p. 405.

189

Pollard, Diary, 25 July 1930.

190

Christopher and His Kind, p. 43.

191

Это был беспрецедентный случай в европейской политической истории – до этого у нацистов было 8 мест.

192

The Spectator, 26 September 1930.

193

Rumbold to King George V, 31 October 1930, Bod., MS. Rumbold dep. 38.

194

Rumbold to his mother, 19 October 1930, ibid.

195

Quoted in Gilbert, p. 319.

196

Rumbold to Constantia, November 1928, Bod., MS Rumbold dep. 36.

197

Lady Rumbold to her mother, 27 February 1931.

198

Богатый район Лондона, Бернард Шоу использовал это слово в названии своей пьесы «Моя прекрасная леди» (My Fair Lady).

199

Hamilton, pp. 180–181.

200

W. H. Auden, Letter to Lord Byron Part V, quoted in Edward Mendelson (ed.), The English Auden (London: Faber & Faber, 1977), p. 198.

201

Wyndham Lewis, Hitler (London: Chatto & Windus, 1931), p. 42.

202

Ibid., p. 10.

203

Mowrer, pp. 229–231.

204

Lewis, p. 46.

205

Rumbold to Arthur Henderson, 31 October 1930, Bod., MS Rumbold dep. 38.

206

Ко всем сложностям Герман Брюнинг был членом католической партии Центр и католиком, что было необычно для преимущественно протестантской среды высших бюрократов Германии. Генрих Брюнинг (1885–1970) – канцлер Германии в 1930–1932 гг.

207

Rumbold to Sir Robert Vansittart, 29 May 1931, Bod., MS. Rumbold dep. 38.

208

Observer, 10 August 1930.

209

Эрик Гилл (1882–1940) – британский скульптор, имя которого связано с английским художественным движением викторианской эпохи «Искусства и ремесла».

210

Kessler, 30 June 1930, p. 394.

211

Lady Rumbold to her mother, 18 June 1930.

212

Rumbold to Constantia, 7 January 1931, Bod., MS. Rumbold dep. 38.

213

Эми Джонсон сбилась с пути по дороге в Варшаву, и ей пришлось совершить экстренную посадку в тумане. Потом она на поезде выехала в Москву, где ее ждал теплый прием. Джонсон так и не добралась до Пекина. Но в июле 1931 г. Эми и Джек Хамфрис стали первыми пилотами, которые пролетели от Лондона до Москвы всего за один день. Потом они совершили рекордный перелет из Англии в Японию через Сибирь.

214

Ibid., 10 March 1931.

215

Time, 23 March 1931.

216

Редактором газеты был Юлиус Липперт, просто гауляйтер Берлина Геббельс часто писал статьи для издания, которое стало, по сути, его личным рупором.

217

Jewish Telegraphic Agency, 12 March 1931.

218

Andre Francois-Poncet, The Fateful Years: Memoirs of a French Ambassador in Berlin 1931–1938 (London: Victor Gollancz, 1949), pp. 10–11.

219

Lady Rumbold to her mother, 28 June 1932.

220

Rumbold to Lady Rumbold, 30 July 1931, Bod., MS. Rumbold dep. 38.

221

Lady Rumbold to her mother, 27 September 1931.

222

Tom Mitford to Randolph Churchill, 19 November 1931, CAC, RDCH 1/2/41.

223

Lady Rumbold to her mother, 16 July 1931.

224

Не расширены, а предусмотрены статьей 48 конституции Веймарской республики. Президент мог собственной властью распускать правительство или, наоборот, вопреки рейхстагу оставлять его у власти в случае, если правительство не опиралось на мнение большинства в парламенте.

225

Spender, p. 111.

226

Bob Boothby to W. S. Churchill, 22 January, 1932, CAC, CHAR 1/398A/48–50.

227

Cox to his mother, 3 August 1932, p.c.

228

Geoffrey Cox, Eyewitness (Dunedin, New Zealand: Otago University Press, 1999), p. 71.

229

Cox to his mother, 11 August 1932, p.c.

230

Не совсем понятно, что она имела в виду, так как нацисты тогда еще не пришли к власти.

231

Lady Rumbold to her mother, August 1932.

232

Pittsburgh Courier, 30 May 1942. Also material provided by the Archives and Special Collections, Rembert E. Stokes Learning Resources Center, Wilberforce University, Ohio.

233

Lady Rumbold to her mother, 11 August 1932.

234

Margaret Sanger to Havelock Ellis, 16 July 1932, The Selected Papers of Margaret Sanger: Birth Control Comes of Age, 1928–1939, vol. 2, Esther Katz, Cathy Moran Hajo and Peter C. Engelman (eds.) (Urbana and Chicago: University of Illinois Press, 2006), pp. 196–197.

235

Ibid.

236

Lady Rumbold to her mother, n.d. August 1932.

237

Форель, сваренная в укусе. Прим. пер.

238

Ibid.

239

Thelma Cazalet MP, 6 October 1932, Eton College Archives, MS 917/2/8.

240

Французский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе 1937 г. Получил Нобелевскую премию на 10 лет раньше своего близкого друга Жида.

241

Kessler, p. 432–434.

242

Lady Rumbold to her mother, 15 October 1932.

243

Если быть точным, Гинденбург сказал, что Гитлер может рассчитывать максимум на пост министра почты. Про лизание марок речи не шло.

244

Wheeler-Bennett, Hindenburg (London: Macmillan, 1967), p. 40.

245

Этот закон был принят после пожара рейхстага 27 февраля, на месте преступления был арестован голландский коммунист, поэтому Коминтерн обвинили в этом действии. А Гитлер потребовал чрезвычайных полномочий для борьбы с коммунистической опасностью. До сих пор не доказано, что нацисты имели отношение к поджогу рейхстага. Они им воспользовались для расширения своей власти.

246

Вероятно, речь идет о принятии Гитлером особых полномочий после пожара.

247

Isherwood, Christopher and His Kind, pp. 92–93.

248

Constantia Rumbold, n.d.

249

Ibid., and Mowrer, p. 247.

250

Constantia Rumbold, n.d.

251

Owen Tweedy, Diary, 16 February 1933, University of Oxford, St Antony’s College, Middle East Centre Archive, GB165–0289, Box 3/4. All subsequent Tweedy quotations are taken from this source and are dated between 16 February and 31 March 1933.

252

Это был первый случай за долгую историю издания, когда статью напечатали без имени автора.

253

‘Reflections on the German Revolution’, The Nineteenth Century and After, May 1933, p. 518.

254

Catherine Collomp and Bruno Groppo (eds.), An American in Hitler’s Berlin: Abraham Plotkin’s Diary 1932–33 (Urbana and Chicago: University of Illinois Press, 2009), 6 February, p. 148.

255

Ibid., 11 February, p. 157.

256

В фильме Лени Рифеншталь «Триумф воли» о партийном съезде 1934 г. фигурировал обычный самолет Ю-52. Позже Гитлер летал на четырехмоторном «Фокке-Вульф 200».

257

Gareth Jones, Hitler-Diary, National Library of Wales, Gareth Vaughan Jones papers, B1/9.

258

Denis Sefton Delmer, Daily Express, 2 February 1933 and Trail Sinister (London: Secker & Warburg, 1961), pp. 185–200.

259

Lady Rumbold to her mother, 1 March 1933.

260

Новейшие реконструкции показали, что версия о вине нацистов не является неопровержимой. Фриц Тобиас убедительно пишет в книге «Пожар в Рейхстаге: легенда и правда», что нацисты не поджигали Рейхстаг. Здание парламента поджег казненный за это голландец Маринус ван дер Люббе. Поджог он совершил в одиночку и по собственной инициативе.

261

В оригинале «два Рип ван Винкля». «Рип ван Винкль», (англ. Rip Van Winkle]) – новелла американского писателя Вашингтона Ирвинга, написанная в 1819 г. Протагонист – Рип ван Винкль – проспал 20 лет в горах и спустился в свою деревню, когда все его знакомые умерли. Символ человека, полностью отставшего от времени. Прим. пер.

262

Philip Gibbs, European Journey (London: William Heinemann, 1934), p. 313.

263

Имеется в виду Эрнст «Путци» Ганфштенгль, наполовину американец, учившийся в Гарварде, был близким другом Гитлера. Это сильное преувеличение о дружбе, если не сказать больше… Ганфштенгль был неплохим пианистом, и Гитлер любил слушать его музицирование. Ганфштенгль в итоге поспешно бежал из нацистской Германии и в своих мемуарах писал, что ему угрожала там смертельная опасность.

264

Harold Picton, From Republican to Nazi Germany (Letchworth, 1938), p. 175.

265

В Потсдаме рейхстаг собрался не из-за пожара. В этот день в 1871 г. был открыт первый немецкий рейхстаг. Такая дата была выбрана для того, чтобы продемонстрировать преемственность новой власти со старой прусской традицией. Здание же рейхстага не восстанавливали, депутаты заседали в здании берлинской Кролль-Опера.

266

По традиции, если военные были в парадной униформе, гражданские чины обязаны были надевать фрак.

267

Lady Rumbold to her mother, 22 March 1933.

268

Christopher and His Kind, pp. 96, 98.

269

Это сильное преувеличение, о сексуальных предпочтениях Рема заговорили задним числом – после его убийства для большей его дискредитации.

270

2 April 1933.

271

Christopher Isherwood, The Berlin Novels (London: Vintage Books, 1999), pp. 488–489.

272

Richard Breitman, Barbara McDonald Stewart and Severin Hochberg (eds.), Advocate for the Doomed: Diaries and Papers of James G. McDonald (Bloomington and Indiana: Indiana University Press, 2007), 4 April 1933, p. 40.

273

Ibid., 7 April 1933, p. 48.

274

Ibid., 9 April, p. 50.

275

Karina Urbach, Go-Betweens for Hitler (Oxford: Oxford University Press, 2015), p. 300.

276

T. Conwell-Evans, ‘Impressions of Germany’, The Nineteenth Century and After, January 1934, pp. 72–82.

277

Robert Bernays, Special Correspondent (London: Victor Gollancz, 1934), p. 124.

278

Black and Tans (англ.) – официальное название «специальный полицейский резерв ирландцев-роялистов» / Royal Irish Constabulary Special Reserve. Специальные военно-полицейские силы, наподобие современных им фрайкорпс, воевавшие на стороне англичан во время эскалации военной конфронтации в Ирландии 1919–1921 гг. Прим. пер.

279

Evelyn Wrench, ‘What I saw in Germany’, The Spectator, 13 April 1933.

280

University of Chicago Library, Special Collections, Martin Flavin papers, Box 1, Folder 9.

281

Quoted in Mark McKenna, An Eye for Eternity: The Life of Manning Clark (Melbourne: Miegunyah Press of Melbourne University, 2011), p. 133.

282

Conwell-Evans, ‘Impressions of Germany’, pp. 74–75.

283

Lady Rumbold to Lucy Wingfield, 11 May 1933.

284

Frederick Birchall, New York Times, 11 May 1933. Quoted in Heinz-Dietrich Fischer (ed.), Germany through American Eyes: Pulitzer Prize Winning Reports (Berlin: Lit Verlag Dr. W. Hopf, 2010), pp. 76–78.

285

Daniel Guerin, The Brown Plague, trans. Robert Schwartzenwald (London: Duke University Press, 1994), p. 85. Banned in 1934, it was released in 1937, then published as La Peste brune (Paris: Spartacus, 1965).

286

Ibid., p. 90.

287

Quoted in Richard Griffiths, Fellow Travellers of the Right: British Enthusiasts for Nazi Germany (London: Oxford University Press, 1983), p. 157.

288

Letter from Sir Eric Phipps to Sir Maurice Hankey, 26 October 1933, CAC, Hankey papers, HNKY 5/5.

289

Дольше всех сопротивлялась нацистской унификации Бавария, но и она была сломлена 16 марта 1933 г. (а на Рейне – даже чуть раньше).

290

Nora Waln, The Approaching Storm: One Woman’s Story of Germany 1934–1938 (London: Cresset Women’s Voices, 1988), pp. 42–43. First published as Reaching for the Stars (Boston: Little, Brown & Co., 1939).

291

Hankey to Phipps, ibid.

292

Ibid.

293

Одной из находок пропаганды стали нацистские утренники («утренние праздники», Morgenfeier), устраиваемые по воскресеньям утром – как раз в то время, когда в церкви начиналась служба. Музыка к ним подбиралась особенно тщательно. Они транслировались по радио. С началом войны утренние праздники стали самостоятельной формой пропагандистской деятельности НСДАП, и одной из их целей стало достижение полной светскости немецкого общества.

294

Pickelhaube – навершие, или пика, на макушке имело в средние века функциональное, а потом декоративное назначение.

295

Guerin, p. 93.

296

Ibid., pp. 148–149.

297

Hankey to Phipps, ibid.

298

Marsden Hartley to Adelaide Kuntz, 27 May 1933, ‘Letters from Germany’, Archives of American Art Journal, 1985, vol. 25, no. 1/2.

299

Hartley to Kuntz, 12 July 1933, ibid.

300

Manchester Guardian, 26 May 1933.

301

Quoted in Kristen Semmens, Seeing Hitler’s Germany (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2005), pp. 144–145.

302

Ibid.

303

Bradford J. Wasserman, Diary, 17 July – 21 August 1933, Virginia Historical Society.

304

Clara Louise Schiefer, Diary, July – August 1933, Special Collections Research Center, Swem Library, College of William and Mary, Williamsburg, Virginia.

305

Louise Willson Worthington, Diary, 1 August 1933, University of Kentucky Library, Special Collections.

306

Interview with the late Mrs Mary Burns, London, 9 February 2015.

307

Constantia Rumbold, c. May 1933.

308

Ibid.

309

После 1945 г. ее не стали восстанавливать в прежнем величии после бомбежек, а в декорированных развалинах устроили мемориал. Известные своим злословным остроумием берлинцы прозвали его «полый зуб» по конфигурации развалин.

310

Andrew Chandler (ed.), Brethren in Adversity, Church of England Record Society, vol. 4 (London: Boydell Press, 1997), pp. 47–48.

311

‘Memorandum by the Dean of Chichester on His Visit to Germany’, ibid., pp. 52–58.

312

Gibbs, p. 323.

313

Duncan-Jones, draft letter to the Editor, The Spectator, 11 July 1937, West Sussex PRO, uncatalogued papers of Duncan-Jones in three boxes.

314

Автор знаменитой книги «Основы XIX века», подражая которой Альфред Розенберг написал основной идеологический текст нацистов «Миф XX века».

315

Чемберлен даже посвятил свою книгу кайзеру.

316

Quoted in Jonathan Carr, The Wagner Clan (London: Faber & Faber, 2007), p. 105.

317

Franck, p. 326.

318

Ibid.

319

Hugh Walpole, Diary, 23 July 1925, Hugh Walpole Collection, Harry Ransom Center, Austin, TX.

320

John O’London’s Weekly, 11 October 1940; quoted in Rupert Hart-Davis, Hugh Walpole: A Biography (London: Macmillan, 1952), p. 264.

321

Walpole, Diary, 23 July 1925.

322

Hart-Davis, p. 264.

323

Walpole to Macmillan, 14 July 1925, BL, Add. MS. 54958–61.

324

Ibid., 1 August.

325

В 1930–1931 гг. он был художественным руководителем фестиваля в Байройте.

326

Time, 4 August 1930.

327

From documents in the Richard Wagner Museum, Bayreuth; quoted in Harvey Sachs, Reflections on Toscanini (London: Robson Books, 1992), p. 112.

328

Quoted in Brigitte Hamann, Winifred Wagner (London: Granta Books, 2005), p. 143.

329

Ibid., p. 159.

330

Ibid., p. 160.

331

Sachs, p. 119.

332

Ibid.

333

Manchester Guardian, 5 August 1933.

334

Легге был женат на немецкой певице и позже британской подданной Элизабет Шварцкопф.

335

Мемуары Вагнера.

336

Friedelind Wagner, The Royal Family of Bayreuth (London: Eyre & Spottiswoode, 1948), pp. 99–100.

337

Manchester Guardian, ibid.

338

Waln, pp. 74–76.

339

The Times, 2 October 1933.

340

Konrad Warner, ‘Harvest Festival 1935’; see Oliver Lubrich (ed.), Travels in the Reich (Chicago and London: University of Chicago Press, 2012), pp. 77–78.

341

Sir Eric Phipps to Sir Orme Sargent, 3 October 1934, CAC, PHPP, 2/10.

342

Lubrich, p. 78.

343

The Times, 2 October 1933.

344

Ibid., 1 August 1934.

345

Traveller’s Gazette, April 1930, Thomas Cook & Son Archives.

346

Observer, 20 May 1934.

347

Quoted in Raymond Tifft Fuller, The World’s Stage: Oberammergau, 1934 (London: Cobden-Sanderson, 1934), p. 17.

348

Manchester Guardian, 30 May 1934.

349

Tifft Fuller, pp. 11, 12.

350

Sydney Larkin, Diary, 8 August 1934, Hull University Archives, Hull History Centre, U DLN.

351

Hitler’s Table Talk, 1941–44 (New York City: Enigma Books, 2000), 5 July 1942, p. 578.

352

Благодаря тому, что Ланг исполнял роль Христа в постановках 1900, 1910 и 1922 гг., он стал знаменитостью. В постановках 1930 и 1934 гг. Ланг читал пролог.

353

New York Times, 30 September 1930.

354

The Times, 18 May 1934.

355

Lucy Fairbank, 1934 Travel Journal, p.c.

356

Ibid.

357

‘Hitler at Oberammergau’, letter to The Times, 26 March 1940.

358

The Rev. John W. Bradbury, Watchman-examiner, 13 September 1934. Quoted in Walter Wink, Naming the Powers (Philadelphia: Fortress Press, 1984), vol. 1, p. 116.

359

Wink, ibid.

360

Мемориал, располагавшийся в Восточной Пруссии. Был построен в честь победы немецких войск, которыми руководил Гинденбург, над русскими войсками в битве при Танненберге (26–30 августа 1914 г.). В 1945 г. колоссальное сооружение было нацистами взорвано, а прах Гинденбурга перевезли в Ганновер.

361

10 August 1934 (from a summary of letters to his wife, Helga), Bod., Hugh C. Greene papers, dep. c. 888. Parts of the HCG quotations used here are quoted in Jeremy Lewis, Shades of Greene (London: Jonathan Cape, 2010), p. 153.

362

Phipps to Sir John Simon, 8 August 1934; quoted in Gaynor Johnson (ed.), Our Man in Berlin: The Diary of Sir Eric Phipps 1933–37 (London: Palgrave Macmillan, 2008), p. 69.

363

Более важным было то, что рейхсвер после смерти Гинденбурга присягнул лично фюреру, а не конституции, как было ранее.

364

New York Times, 22 August 1934.

365

Ibid.

366

Andrew G. Bonnell (ed.), An American Witness in Nazi Frankfurt: The Diaries of Robert W. Heingartner, 1928–37 (Bern and New York: Peter Lang, 2011), p. 235.

367

Michael Burn, Turned Towards the Sun: An Autobiography (Norwich: Michael Russell Publishing, 2003), p. 72.

368

Robert Byron, ‘Nuremberg 1938’, The Spectator, 22 August 1987.

369

Manchester Guardian, 9 September 1936.

370

Geoffrey Cox, Countdown to War: A Personal Memoir of Europe, 1938–1940 (London: William Kimber, 1988), p. 21.

371

Observer, 3 December 1933.

372

David Pryce-Jones, Unity Mitford: A Quest (London: Phoenix Giant, 1995), p. 99.

373

Джессика в отличие от своей сестры была сторонницей левых, симпатизировала большевикам.

374

Ibid., p. 132.

375

При известии о начале войны с Великобританией, ее родиной, она пыталась застрелиться, но выжила, ее переправили на родину, и она умерла в Англии в 1948 г. от ран.

376

John Heygate, Motor Tramp (London: Jonathan Cape, 1935), p. 177.

377

Ibid., pp. 198–200.

378

John Heygate to Henry Williamson, 18 March 1934, from ‘John Heygate: some notes on his life in the 1930s as gathered from documents in the Henry Williamson archive (HWLEA), compiled by Anne Williamson’.

379

Robert Byron to his mother, n.d. 1937, Robert Byron papers, Yale University, Beinecke Library, GEN MSS 605, Box 4, Folder 32.

380

Geoffrey Cox to his brother, 7 September 1934, p.c.

381

Эта лоджия существовала с середины XIX в. в ознаменовании побед баварских войск, а после 1933 г. в память жертв «пивного путча» Гитлер распорядился установить на восточной стене сооружения мемориальную доску с именами 16 погибших нацистов и почетный караул.

382

J. A. Cole, Just Back from Germany (London: Faber & Faber, 1938), pp. 124–125.

383

Jan Dalley, Diana Mosley (New York: Alfred A. Knopf, 2000), p. 186.

384

Anne de Courcy, Diana Mosley (London: Chatto & Windus, 2003), p. 135.

385

Joan Tonge, memoir, p.c.

386

Kenneth Sinclair-Loutit, Very Little Baggage (www.spartacus-educational.com, 2009). The author chose not to identify his travelling companion, instead calling him ‘Matthew’.

387

Sinclair-Loutit, p. 20.

388

Edward Wall, Diary, 1935, p.c.

389

Ibid.

390

Ibid.

391

Sinclair-Loutit, p. 22.

392

Quoted in Jeremy Lewis, p. 140.

393

На самом деле нацисты так и сделали – в 1934 г. было закрыто 48 концлагерей. К 1937 г. 4833 эсэсовца охраняли 10 тыс. узников в Дахау, Заксенхаузене, Бухенвальде и Лихтенберге. См.: Thamer H.-U. Verführung und Gewalt. Berlin, 2004. S. 190.

394

Cazalet, Diary, n.d. 1934, Eton College Archives, MS 917/2/5.

395

Arnold Talbot Wilson, Walks and Talks Abroad, The Diary of a Member of Parliament in 1934–36 (London: Oxford University Press, 1939), p. 126.

396

Ibid., p. 83.

397

McDonald Stewart et al., p. 97.

398

Берн встречался с комендантом лагеря Генрихом Дойбелем, которого спустя несколько месяцев после этих событий Гиммлер уволил за то, что тот вел себя слишком мягко по отношению к заключенным.

399

Burn, pp. 76–77.

400

Bruce Arnold, Derek Hill (London: Quartet Books, 2010), pp. 29–30; Ariel Crittall, My Life Smilingly Unravelled (Braintree: Braintree District Museum Trust Ltd, 1988), pp. 35–36.

401

Tonge.

402

Crittall, p. 36.

403

Ibid., p. 32.

404

Sarah Baring, The Road to Station X (Bracknell: Wilton 65, 2000), p. 1.

405

Letter from Lady Margaret Stirling-Aird to David Pryce-Jones, n.d., p.c.

406

Baring, p. 2.

407

Dodo Lees, Dodo (Self Publishing Association Ltd, 1993), p. 39.

408

Baring, p. 4.

409

В период Второй мировой войны в Блетчли-Парк располагалось главное шифровальное подразделение Великобритании. Прим. пер.

410

Hugh C. Greene papers, Bod., dep. c. 887.

411

De Courcy, pp. 144–145.

412

Shi Min, Deguo youji, Tao Kangde (ed.), Ou feng mei yu, 3rd edition (Shanghai: Yuzhou feng she, 1940), pp. 162–184. Bod., HD Chung Chinese Studies, translated by Frances Wood.

413

Reichsarbeitsdienst была важным средством социализации всей молодежи в нацистском духе – независимо от социального происхождения (в том числе сыновья и дочери высокопоставленных чиновников и партийных функционеров) все юноши и девушки должны были провести положенный срок в трудовом лагере. Наподобие того, как в СССР отправляли студентов на сельхозработы («на картошку»). Эту обязанность молодые люди воспринимали, как правило, с энтузиазмом, пониманием и предвкушением радости новых возможностей общения.

414

Cox to his brother, 7 August 1934, p.c.

415

Cox, p. 137.

416

The Spectator, 1 November 1934.

417

Antony Toynbee, Diary, 5 November 1933, p.c.

418

Ibid., 14 February 1934.

419

Ibid., 1 November 1934.

420

Brigit Barlow, A Family Affair (Lewes: Book Guild Ltd, 1990), p. 46.

421

Ibid.

422

Киркпатрик получил ранение во время Первой мировой войны, но отказался от предложенного места в Бейлиол-колледже (одном из старейших колледжей Оксфордского университета) и снова вернулся на фронт. Он говорил с Рудольфом Гессом, когда тот в 1941 г. прилетел в Шотландию. В 1950 г. Киркпатрик был назначен Верховным комиссаром Великобритании в Германии. Закончил свою карьеру в должности постоянного заместителя министра иностранных дел.

423

Kirkpatrick to R. F. Wigram, 17 September 1935, NA, FO/371/18858.

424

В 1935 г. было 33 гауляйтера, из них 10 были одновременно штатгальтерами, 5 оберпрезидентами и 2 (Геббельс и Руст) рейхсминистрами. Часто в гау сохранялись прежние власти, которые боролись за влияние. Такая мешанина компетенций и борьба за власть были в высшей степени присущи Третьему рейху. В любом конфликте гауляйтеры настаивали на личной ответственности перед фюрером и практически были полноправными хозяевами в своих гау, а не только партийными чиновниками. Некоторые из них были весьма популярны в народе, привлекая людей действенной социальной политикой и, конечно, демагогией.

425

Truman Smith, An Estimate of the Inner Political Situation 1935–1936, TSP, Box 2, Folder 1.

426

Yencken report to Foreign Office, 6 October 1935, NA, FO/371/18858.

427

Ibid.

428

Katherine (Kay) Smith, My Life, 11, TSP, Box 3.

429

Yencken report, ibid.

430

Ibid.

431

Reproduced in Nina Boyd, From Suffragette to Fascist: The Many Lives of Mary Sophia Allen (Stroud: The History Press, 2013).

432

Mary Allen, Lady in Blue (London: Stanley Paul, 1936), p. 148.

433

Ibid., p. 149.

434

В англосаксонской культуре прошлого это понятие, «honorary man», сексистски «возвышало» женщину до «благородного мужчины».

435

Ibid., p. 150.

436

Conversation between the author and Lady Normanby.

437

Phipps to Vansittart, 8 January 1935, CAC, PHPP 2/17.

438

Аллен, стр. 151. Такой теплый отзыв о диктаторе даром не прошел. 6 ноября 1940 г. Мэри пришлось предстать перед комиссией, решавшей вопрос о ее возможном интернировании. «Каково ваше мнение о Гитлере сейчас?» – спросили ее. Аллен ответила: «Никакое». (NA, Mary Allen papers, HO 144/1933).

439

William L. Shirer, 28 November 1934, Berlin Diary (New York: Alfred A. Knopf, 1941), p. 25.

440

Gaynor Johnson (ed.), Our Man in Berlin, p. 56.

441

Этот титул был очень почитаем вследствие особой роли леса в немецкой традиции и культуре.

442

Ibid., pp. 56–57.

443

Ibid., p. 57.

444

Ibid., p. 58.

445

Созданная в 1921 г. организация, в которую мог вступить любой ветеран английской армии периода Первой мировой войны.

446

Graham Seton Hutchison to Ezra Pound, 15 June 1934, BL, ADD MS 74270.

447

Graham Seton Hutchison, Challenge (London: Hutchinson & Co., 1939), pp. 195–196.

448

Pitt-Rivers papers, CAC, PIRI Box 3, 17/3.

449

После войны старшего сына Генри Питт-Риверса судили за мужеложство. Этот судебный процесс способствовал пересмотру английского законодательства о гомосексуализме.

450

Astel to Pitt-Rivers, 31 December 1935, CAC, PIRI 17/3.

451

This photograph is published in Brian Harding, Keeping Faith: The Royal British Legion 1921–2001 (Barnsley: Pen and Sword Books, 2001), p. 152.

452

Следует заметить, что во время Первой мировой войны между английскими и немецкими солдатами существовали особые отношения – на фронте часто имели место временные братания по разным поводам. С французами, бельгийцами, русскими (только в самом конце войны, когда для России все было кончено), американскими солдатами таких братаний не было.

453

Quoted in Iain Kershaw, Hitler, 1889–1936: Hubris (London: Penguin, 1999), p. 558.

454

Имеется в виду Neue Wache, первоначально прусский памятник жертвам наполеоновских войн, ныне памятник жертвам нацизма.

455

Regimental Chronicle of Prince of Wales Volunteers (South Lancashire), vol. X, 4 October 1935, pp. 305–306.

456

Ibid.

457

The Reverend Professor Eric Fenn, unpublished memoir, p.c.

458

Buller’s book, Darkness over Germany (first published in 1943), records the many interviews she had with a wide range of Germans during the 1930s.

459

S. C. Carpenter, Duncan-Jones of Chichester (London: A. R. Mowbray, 1956), p. 88.

460

Carpenter memoir, Exeter Cathedral Archives.

461

Fenn.

462

Ibid.

463

Admiral Sir Barry Domvile, Diary, 4 August 1935, Archives of the National Maritime Museum, Greenwich, Dom 52.

464

Лейбштандарт «Адольф Гитлер» был личным войском фюрера, только формально принадлежа СС. «Зепп» Дитрих особенно заботился о независимости от Гиммлера подразделения под его командой. Дитрих был отчаянным рубакой, героем обеих мировых войн, и во время Второй мировой войны он командовал сначала лейб-штандартом, потом дивизией, затем корпусом и танковой армией.

465

Дитрих не был шофером Гитлера, а первоначально в Баварии отвечал за обеспечение его безопасности. Он был любимцем Гитлера.

466

Эйке был одним из создателей системы концлагерей и охранных отрядов для них «Тотенкопф», а во время войны командовал знаменитой танковой дивизией «Тотенкопф».

467

Ibid., 5 August.

468

Ibid.

469

Kirkpatrick to Wigram, 17 September 1935, NA FO/371/18858.

470

Фишка в этом анекдоте в том, что Дизраэли в самом деле был евреем, получившим титул лорда Биконсфилда, а шотландец Гладстон, будучи вечно на штыках с королевой Викторией, и не принял бы титула лорда из вредности, даже если бы ему захотели этот титул присвоить. Хотя королева, не переносившая его, никогда бы и не подписала такого представления. Для англичан, которые были знакомы с этими деталями, ошибка Штрайхера была особенно забавной. Штрайхер был редкостным скандалистом и интриганом, в конце концов Гитлер вынужден был его дезавуировать и снять со всех партийных постов, он оставался лишь редактором антисемитского листка «Штюрмер».

471

Карл Вольф был начальником Личного штаба рейхсфюрера СС, с 1939 года – офицером связи между Гиммлером и Гитлером.

472

На деле конкурентов в сфере международных связей было гораздо больше: помимо министерства иностранных дел, внешнеполитического ведомства НСДАП, иностранной организации НСДАП, активность в этой сфере проявляли СС, заинтересованные в привлечении этнических немцев (фольксдойч) по всей Европе в свои ряды, Восточное министерство Альфреда Розенберга, партийная служба безопасности СД, бесцеремонно вмешивавшаяся в работу дипломатии, Абвер, Вермахт на оккупированных территориях или в отношениях с союзниками, у Минпропа Геббельса также были амбиции в этой сфере. Эта мешанина компетенций была характерной чертой гитлеровской Германии, в которой каждый стремился оттеснить своих конкурентов. Гитлер этому не препятствовал, а, наоборот, стимулировал всячески этот институционный дарвинизм с тем, чтобы оставаться во всех спорах верховным арбитром. А может быть, он стремился таким образом увеличить эффективность работы всех этих контор.

473

Domvile, Diary, 7–14 August 1935, Dom 52.

474

Закон об управлении Индией 1935 г. был принят в Лондоне всего за несколько недель до поездки махараджи в Германию. Подробнее о визите махараджи в Германию см. в отчете фон Мирбаха, Auswärtiges Amt Poitisches Archiv, Berlin, R77444.

475

Синерубашечники – профашистская организация в Ирландии в 1930-х гг.

476

1 August 1935, HWLEA. A summary of this letter was provided by Anne Williamson. By 1935 Heygate had published Decent Fellows (1930), White Angel (1934) and Talking Picture (1935).

477

Henry Williamson, Goodbye West Country (London: Putnam, 1937), p. 228.

478

Расшифровывается как Mitteleuropa (срединная Европа). Эта вездесущая компания по организации общественного питания на транспорте существовала до 2004 г. Даже в ГДР на железнодорожном транспорте это название постоянно мелькало, хотя сама компания была государственной.

479

Немец по происхождению, американский проповедник Фрэнк Бухман был самым успешным христианским проповедником своего времени. В отношении антисемитизма нацистов он проявил нравственную близорукость, но нужно помнить, что бытовой антисемитизм был непременной частью европейской и американской субкультуры. См.: Филипп Буббайер. Великая мечта Фрэнка Бухмана. М., 2017.

480

Williamson, p. 235.

481

Letter from Frank Buchman to Garth Lean, 29 November 1936, Mora Re-Armament Collection, Manuscript Division, Library of Congress, Box 54.

482

Ibid.

483

Time Magazine, 14 October 1935.

484

19 September 1935, NA, FO/371/188858.

485

Williamson, p. 255.

486

Broadcast on 11 October 1969.

487

New Yorker, ‘In From the Cold’, Jeffrey Franks, 26 December 2005.

488

21 June 1938, quoted in Robert Ferguson, Enigma (London: Hutchinson, 1987), p. 338.

489

Hamsun to W. Rasmussen, 11 March 1934, Harald Naess and James McFarlane, Knut Hamsun Selected Letters, vol. 2, 1898–1952 (Norwich: Norvik Press, 1998), p. 209.

490

Во время визита в Германию в 1943 г. Гамсун потребовал у Гитлера освободить его страну от коллаборациониста Видкуна Квислинга и нацистского рейхскомиссара генерала СС Йозефа Тербовена. Фюрера это предложение разозлило.

491

Сын Гамсуна служил в роте военных корреспондентов СС, а не в боевых частях.

492

Ibid., 29 September 1934, letter 2399.

493

Ibid., Hamsun to his son, October 1934, letter 2406.

494

Richard S. Kennedy and Paschal Reeves (eds.), The Notebooks of Thomas Wolfe, vol. II (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1970), p. 748.

495

Katherine (Kay) Smith, p. 2.

496

Martha Dodd, My Years in Germany (London: Victor Gollancz, 1939), p. 81.

497

Kennedy and Reeves, p. 745.

498

Thomas Wolfe, ‘I Have a Thing to Tell You’, New Republic, 10 March 1937, pp. 132–136.

499

Ibid.

500

New Republic, 24 March 1937, pp. 202–207.

501

Ibid.

502

Denis de Rougemont, Journal d’Allemagne (Paris: Gallimard, 1938), p. 19.

503

De Rougemont, p. 17.

504

Amy Buller, Darkness over Germany (London: The Right Book Club, 1945; first published 1943), p. 4.

505

Katherine Smith, p. 24.

506

Но разница в индоктринации в самом деле колоссальная – расовая и классовая идеология теоретически отличаются. Правда, для убитых этими докринерами – нацистами и коммунистами – такая разница действительно не имеет значения…

507

Interview, 2015.

508

Nancy Mitford to Deborah Mitford, 25 September 1939, Charlotte Mosley (ed.), The Mitfords: Letters between Six Sisters (London: Fourth Estate, 2008), p. 152.

509

De Rougemont, pp. 24–25.

510

В Германии также разделяли евреев на культивированных и интегрированных в тамошнюю культуру западных сефардим и религиозных, нетерпимых ортодоксов восточных ашкеназим.

511

Leonard Woolf, Downhill All the Way: An Autobiography of the Years 1919–1939 (London: Hogarth Press, 1967), p. 185.

512

Ibid., p. 191.

513

Anne Olivier Bell (ed.), The Diary of Virginia Woolf, vol. IV, 1931–1935 (Harmondsworth: Penguin, 1983), 12 May 1935, pp. 311–312.

514

Ibid.

515

Leonard Woolf, p. 193.

516

В нацистские времена ходил анекдот о дружной нацистской семье, все члены которой круглый год заняты всевозможными акциями в СА, БДМ (союз немецких девушек), Гитлерюгенде, национал-социалистической благотворительности и пр., и лишь раз в год все они встречаются на партийном съезде в Нюрнберге.

517

De Rougemont, pp. 26–27.

518

Газеты «The Paris Daily», «Слово» и «The New World Stage».

519

Maria Leitner, Elisabeth, ein Hitlermadchen: Erzahlende Prosa, Reportagen und Berichte, ‘Dorfschule im Dritten Reich’ [Elisabeth, A Hitler Girl: Narrative Prose and Reports, ‘Village Schools in the Third Reich’] (Berlin und Weimar: Aufbau-Verlag, 1985), p. 226.

520

Имеется в виду фирма Hoechst, которая была частью гигантской ИГ Фарбен, крупнейшего и самого успешного в мире химического концерна.

521

Ibid., ‘Die Stummen von Hochst’, p. 212.

522

Интересно, что наиболее известные стихи поэта нацисты объявили «народными».

523

Ibid., ‘Besuch bei Heinrich Heine’, p. 224; see Lubrich: ‘A Visit to Heinrich Heine’, p. 165. Originally published in The Word (Moscow), 3 January 1938.

524

В 1933 году Беккет подал заявку на позицию ассистента куратора в Национальной галерее в Лондоне.

525

Beckett to Thomas MacGreevy (TM), 18 January 1937. Quoted in James Knowlson, Damned to Fame: The Life of Samuel Beckett (London: Bloomsbury, 1996), p. 238.

526

Samuel Beckett, German diaries (GD), Beckett Archive, University of Reading, notebook 2, 6 December 1936. Quoted in Mark Nixon, Samuel Beckett’s German Diaries 1936–1937 (London: Continuum, 2011), p. 28.

527

GD, notebook 6, 9 March 1937.

528

GD, notebook 4, 13 January 1937; quoted in Knowlson, p. 244.

529

Knowlson, p. 244.

530

Quoted in Nixon, p. 90.

531

GD, notebook 2, 24 November 1936.

532

Вернее, Дрезденской картинной галереи, поскольку Цвингер – это целый культурный комплекс.

533

GD, notebook 4, 2 February 1937; quoted in Knowlson, p. 251.

534

GD, notebook 1, 29 September 1936; quoted in Knowlson, p. 231.

535

GD, notebook 4, Leipzig, 22 January 1937.

536

GD, notebook 3, Berlin, 31 December 1936; quoted in Nixon, p. 33 and Knowlson, p. 233.

537

Beckett to TM, 7 March 1937; quoted in Knowlson, p. 256.

538

GD, notebook 1, 6 October 1936; quoted in Nixon, p. 7.

539

See letter from Beckett to TM, 18 January 1937, ‘I shan’t be in Germany again after this trip’; quoted in Nixon, p. 7.

540

See Lubrich, pp. 33–35.

541

Summary of letter dated August 1934, Hugh C. Greene papers, Bod., dep. c. 888, 18.63.

542

Jean Genet, ‘A Race of Thieves’, The Thief’s Journal (New York: Grove Press, 1964), trans. Bernard Frechtman, pp. 123–124, see Lubrich, pp. 157–158.

543

Pryce-Jones, p. 62.

544

Выше упоминалась причина – требование Гамсуна уволить Тербовена и удалить от власти коллаборациониста Квислинга.

545

Francois-Poncet, p. 203.

546

Nicholas Howe, ‘Alice Kiaer and her Red Stockings’, Skiing Heritage Journal, June 2006, vol. 18, no. 2, pp. 22–28.

547

Quoted in Jim Ring, How the English Made the Alps (London: Faber & Faber, 2011), pp. 253–254.

548

Shirer, Berlin Diary, pp. 46–47.

549

Хени была трехкратной олимпийской чемпионкой. Потом стала звездой Голливуда.

550

Westbrook Pegler, ‘Fair Enough’ column, Evening Independent, 14 February 1936, Pegler papers, Hoover Presidential Library.

551

Ibid., 25 February.

552

Shirer, pp. 46–47.

553

Кранц (1914–2004) была одной из лучших горнолыжниц 1930-х гг. В 1936 г. она выиграла впервые появившуюся на этих играх горнолыжную дисциплину – соревнования в комбинации.

554

Mary Curry Tresidder, Diary 1936, Stanford Digital Repository.

555

Ottowa Evening Citizen, 8 February 1936; Canadian Amateur Ski Association Year Book 1936; conversation with Diana’s son George Gordon Lennox.

556

Howe.

557

Tresidder, Diary.

558

Ibid., 13 January.

559

Ibid., 7 February.

560

Lady Mairi Vane-Tempest-Stewart, Diary, 7 February 1936, PRONI, Londonderry papers, D4567/1/5.

561

Ibid., 31 January.

562

Ibid., 4 February.

563

Quoted in Lawrence Whistler, Laughter and the Urn (London: Weidenfeld & Nicolson, 1985), p. 136.

564

Quoted in Max Egremont, Siegfried Sassoon (Oxford: Picador, 2005), p. 326.

565

John Christie, 5 January 1959, Hessisches Staatsarchiv, Darmstadt, Haus Hirth papers, D26.

566

Солдаты и офицеры Вермахта отвечали за организационную сторону Олимпиады, отсюда и их повсеместное присутствие на соревнованиях. Да и в Германии тех лет спорт ассоциировался с армией, солдатами. Немецкие спортсмены иногда даже выступали на соревнованиях в военной форме.

567

Lady Mairi Vane-Tempest-Stewart, Diary, 16 February 1936.

568

Pegler, 17 and 20 February 1936.

569

Lady Londonderry to Hitler, D3099/3/35/1/1; partly quoted in Kershaw, Making Friends with Hitler: Lord Londonderry and Britain’s Road to War (London: Allen Lane, 2004), p. 145.

570

Shirer, p. 48.

571

Katherine Smith, p. 84.

572

De Rougemont, pp. 44–45; quoted in Lubrich, p. 84.

573

Katherine Smith, p. 85.

574

De Rougemont, ibid.

575

Katherine Smith, ibid.

576

The Carthusian, 1936, p. 295, Charterhouse School.

577

Anne Morrow Lindbergh, The Flower and the Nettle: Diaries and Letters of Anne Morrow Lindbergh, 1936–1939 (New York: Harcourt Brace & Co., 1976), pp. 80–81.

578

Katherine Smith, p. 95.

579

Quoted in Truman Smith, Berlin Alert, p. 95.

580

Впоследствии генерал-фельдмаршал Люфтваффе, еврей-полукровка, Геринг смог защитить его от СС.

581

Anne Lindbergh, p. 86.

582

Katherine Smith, pp. 98–99.

583

Kennedy and Reeves, vol. II, p. 232.

584

Frederick T. Birchall, New York Times, 2 August 1936.

585

Manchester Guardian, 3 August 1936.

586

Ibid.

587

New York Times, 25 July 1936.

588

Soundtrack from Olympia-Zeitung; quoted in Karl Lennartz, ‘I had the Cup of Spiridon Louis in my Hand’, Journal of Olympic History, 2012, vol. 2, p. 25.

589

Birchall, ibid.

590

Arthur Porritt, Diary, 1 August 1936, Alexander Turnbull Library, MS. Papers-9608–01-14.

591

Louis S. Zamperini, interview with George A. Hodak, June 1988 (http://library.la84.org/6oic/OralHistory/OHZamperini.pdf).

592

Archie Williams, interview with George A. Hodak, June 1988 (http://library.la84.org/6oic/OralHistory/OHWilliams.pdf).

593

Herbert A. Wildman, interview with George A. Hodak, October 1987 (http://library.la84.org/6oic/OralHistory/OHWildman.pdf).

594

Напротив, именно при нацистах в рамках программы «Сила через радость» простые немцы впервые в Европе в массовом порядке имели возможность осуществить, к примеру, круиз по Средиземному морю или полюбоваться на фьорды Норвегии.

595

Ibid.

596

Ibid.

597

Ibid.

598

Это число казненных в 1942–1945 гг., а речь идет о 1936 г.

599

На самом деле догадка неверна – в Германии танков тогда не было. Даже если представить, что были, нет смысла концентрировать их в центре города.

600

Herman Goldberg, interview, 15 May 1996 (https://collections.ushmm. org/search/catalog/irn504462).

601

Wildman.

602

Kenneth P. Griffin, interview with George A. Hodak, August 1988 (http://library.la84.org/6oic/OralHistory/OHZamperini.pdf).

603

Ibid.

604

John Woodruff, interview (https://collections.ushmm.org/search/catalog/ irn504460).

605

Obituary, Daily Telegraph, 23 January 2014.

606

Katherine Smith, p. 108.

607

New York Times, 7 August 1936.

608

Ibid.

609

San Francisco Chronicle, 12 June 1984.

610

Marty Glickman, interview, 1966 (https://collections.ushmm.org/search/catalog/irn504463).

611

Evening Post, vol. CXXII, issue 34, 8 August 1936, Alexander TurnbullLibrary, Wellington.

612

Iris Cummings Critchell, interview with George A. Hodak, May 1988 (http://library.la84.org/6oic/OralHistory/OHCummingsCritchell).

613

Vansittart, ‘A Busman’s Holiday’, 10 September 1936, CAC, Vansittart papers, VNST 1/17.

614

Ibid.

615

Ibid.

616

Joachim von Ribbentrop, The Ribbentrop Memoirs (London: Weidenfeld & Nicolson, 1954), p. 65.

617

Vansittart, ‘A Busman’s Holiday’.

618

Ibid.

619

Goebbels, Diary, 2 August 1939. The Goebbels Diaries, ed. and trans. Louis P. Lochner (London: Hamish Hamilton 1948).

620

Vansittart, ‘A Busman’s Holiday’.

621

Ibid.

622

Goebbels, Diary, August 1936.

623

Гессен был Великим герцогством до 1918 г., а потом землей Рейн-Гессен, при нацистах был унифицирован в составе одного из гау. То есть герцог Филипп, понятно, не был владетельным правителем, как его титуловали в тексте.

624

Луитпольд Кастель-Кастель, которого в 1941 г. убили в Болгарии.

625

New York Times, 7 August 1936.

626

Ibid.

627

Sydney Morning Herald, 17 August 1936.

628

Milwaukee Sentinel, 3 November 1936.

629

Chicago Tribune, 6 August 1936.

630

Francois-Poncet, pp. 206–207.

631

Robert Rhodes James, Chips: The Diaries of Sir Henry Channon (London: Penguin, 1970), p. 137.

632

Ribbentrop Memoirs, p. 64.

633

Намек на то, что Риббентроп женился на дочери известного производителя вин Отто Хенкеля. Шампанское марки «Хенкель» считалось одним из лучших.

634

Francois-Poncet, p. 206.

635

James, p. 140.

636

Ibid., p. 141.

637

Vansittart, ‘A Busman’s Holiday’.

638

Vansittart, ‘A Busman’s Holiday’.

639

Evening Post, vol. CXXII, issue 34, 8 August 1936.

640

Pittsburgh Courier, 5 December 1936.

641

Brooklyn Daily Eagle, 15 September 1936, and New York Times, 16 September 1936.

642

Victor D. Lindeman to Du Bois, 26 March 1936, W. E. B. Du Bois papers (MS 312), University of Massachusetts Amherst Libraries, Special Collections and University Archives.

643

Du Bois to Lindeman, 31 March 1936, ibid.

644

Du Bois, unpublished paper, ‘Russia and America: An Interpretation’, ibid.

645

Du Bois to American Committee for Anti-Nazi Literature, 5 May 1936, ibid.

646

‘Fact and Forum’, Pittsburgh Courier, 19 September 1936.

647

Ibid., 7 November 1936.

648

‘Man of color tours Nazi Germany’, Staatszeitung und Herold, February 1937, Du Bois papers.

649

Pittsburgh Courier, 5 December 1936.

650

Ibid., 21 November 1936; quoted in Werner Sellors ‘W. E. B. Du Bois in Nazi Germany: A Surprising, Prescient Visitor’, Chronicle of Higher Education, 12 November 1999.

651

Staatszeitung und Herold, ibid.

652

Pittsburgh Courier, ibid.

653

Du Bois to Stein, 10 March 1937, Du Bois papers.

654

Pittsburgh Courier, 31 October 1936.

655

Дочь сэра Айры Кроу (мать которого была немкой). Айра Кроу работал в британском Министерстве иностранных дел и был одним из наиболее известных специалистов по Германии в период перед Первой мировой войной.

656

Sibyl Crowe, Travel Journal, p.c.

657

Quoted in Stephen N. Norwood, The Third Reich in the Ivory Tower: Complicity and Conflict on American Campuses (Cambridge: Cambridge University Press, 2009), p. 63.

658

Нацистская ежедневная газета, выпускавшаяся с 1923 г.

659

De Rougemont, pp. 22–23.

660

New York Times, 28 June 1936.

661

Crowe.

662

Ibid.

663

‘A Report of the Celebration of the 550th Anniversary of Heidelberg University, June 27th – July 1st, 1936’, by Arthur F. J. Remy, Columbia University Archives, Central Files, Box 549, Folder 13.

664

Ibid.

665

Ibid.

666

New York Times, 28 June 1936.

667

Remy.

668

Mrs Ida Anderson, unpublished memoir, George Watson’s College, Archive.

669

Цзи Сяньлинь был специалистом по санскриту и индийской истории, а также одним из самых талантливых китайских ученых своего поколения. Он проживал в Германии с 1935 по 1945 г.

670

Ji Xianlin, Zehn Jahre in Deutschland [Ten Years in Germany] (1935–1945), (Gottingen: Gottingen University Press, 2009), p. 60; translated from Ji Xianlin liu De huiyi lu [Memories of Study in Germany] (Hong Kong: Zhonghua shuju, 1993).

671

Ji Xianlin, Ji Xianlin ri ji: liu De sui ye [Ji Xianlin Diaries: My Stay in Germany], (Nanchang Shi: Jiangxi Renmin Chubanshi, 2014) 6 vols., p. 482, pagination runs right through.

672

Quoted in Norwood, p. 137, Tansill to Ernest S. Griffiths, 7 September 1936, Tansill personnel file, American University Archive (AUA).

673

В то время он работал над книгой «Америка уходит на войну» («America Goes to War») о роли США в Первой мировой войне.

674

Transcript of Tansill’s radio talk, ‘Impressions of Germany’, 20 October 1936, Hoover Presidential Library, Tansill papers.

675

Du Bois, ‘America and Russia: An Interpretation’.

676

Runkle to Mrs Robert C. Withington, 16 March 1937, p.c.

677

Runkle to her sister, 14 November 1936.

678

Vassar, Smith, Mount Holyoke, Wellesley, Bryn Mawr, Radcliffe and Barnard.

679

Bryn Mawr College News, 15 January 1936.

680

Manchester Guardian, 10 April 1934.

681

Bryn Mawr College News.

682

Grace M. Bacon, ‘German Department Report to the President’, 1 June 1938; quoted in Norwood, p. 106.

683

Berta Geissmar, The Baton and the Jackboot (London: Hamish Hamilton, 1944), p. 211.

684

Ibid., p. 215.

685

Multiple sources, including the Guardian, 6 April 2001.

686

Гитлер почитал Фуртвенглера самым значительным дирижером всех времен.

687

Quoted in Hamann, pp. 258–259.

688

Goebbels, Diary, 14 November 1936.

689

Geissmar, pp. 238–239.

690

Из стихотворения Л. Кэролла «Бармаглот» (Jabberwocky), русский перевод Дины Орловской. Прим. пер.

691

Ротермир, владелец массовой английской газеты Daily Mail.

692

Thomas Jones C. H., A Diary with Letters 1931–1950 (London: Oxford University Press, 1954), p. 242.

693

National Library of Wales, Sylvester papers, B1990/42, B55.

694

Ibid.

695

Lloyd George ‘Visiting Germany 1936’ (https://www.llgc.org.uk/blog/?p=12184).

696

Sylvester papers.

697

Jones, p. 250.

698

Sylvester papers.

699

Ibid.

700

Ibid.

701

Daily Express, 17 September 1936.

702

Sylvester papers.

703

AGR, October 1937.

704

Ibid., December 1937.

705

Ibid., September 1937.

706

Эти суждения Кроуфорда вполне могли быть адекватными, поскольку нацистам до конца не удалось унифицировать судебную систему, и в конце концов они создали собственное судопроизводство, так называемый «народный суд» во главе с нацистским «Вышинским» Роландом Фрайслером.

707

Ibid., January 1937.

708

Лорд Лотиан был сторонником политики умиротворения Германии. Он встречался с Гитлером в январе 1935-го и мае 1937 г. В 1939 г. назначен послом Британии в США.

709

Domvile, Diary, 6 September 1937, Dom 54.

710

Ibid., 9 September 1937.

711

Среди наиболее заметных британских гостей, приглашенных на съезд национал-социалистов в Нюрнберге 1937 г., были: антисемитский писатель Гордон Болито, кавалер ордена «За выдающиеся заслуги» полковник сэр Томас Каннингэм с супругой, подполковник Джон Блакистон-Хьюстон, член парламента Роберт Грант-Феррис, британский посол сэр Невил Хендерсон, Диана Мосли, Юнити и Том Митфорды, профессор А. П. Лори, лорд Реннелл, 22-й барон Стортон Уильям Стортон, 26-й барон Сегрейв и 26-й барон Моубрей, леди Сноуден (вдова канцлера казначейства Филиппа Сноудена), корреспондент газеты «Daily Mail» Джордж Прайс, капитан Джордж Питт-Риверс, член парламента сэр Ашетон Поунолл, леди Хардинг, вдова сэра Артура Хардинга, член парламента сэр Арнольд Уилсон и Френсис Йитс-Браун.

712

Ibid.

713

Ivone Kirkpatrick, The Inner Circle: Memoirs (London: Macmillan, 1959), p. 97.

714

The Times, 11 September 1937.

715

Nevile Henderson, Failure of a Mission (New York: G. P. Putnam’s Sons, 1940), pp. 66–67.

716

Pitt-Rivers, 28 September 1937, and Catherine Sharpe, 28 June 1938 to Raymond Beazley, Pitt-Rivers papers, PIRI 25/2, 25/3.

717

Domvile, Diary, 10 September 1937, Dom 54.

718

Ibid., 11 September.

719

AGR, October 1937.

720

Londonderry papers, 28 September 1937, D3099/2/19/36.

721

Папен в свое время убедил Гинденбурга назначить Гитлера канцлером, мотивируя это тем, что последнего можно будет легко контролировать. Папен чуть было не лишился жизни в «Ночь длинных ножей».

722

Ibid., D3099/2/19/37A.

723

Ji Xianlin, Diaries, 20 September 1937, p. 534.

724

Kay Smith to Katchen Smith, 21 September 1937, TSP.

725

Truman Smith to Katchen Smith, 21 September 1937, ibid.

726

AGR, May 1938.

727

Observer, 10 October 1937.

728

Quoted in the Manchester Guardian, 13 October 1937.

729

Obituary, Sir Dudley Forwood Bt, Daily Telegraph, 27 January 2001.

730

Ibid.

731

Philip Ziegler, King Edward VIII (London: Collins, 1990), p. 391; Daily Express, 15 August 1938; Manchester Guardian, 13 October, 1937.

732

Bruce Lockhart, Diary, 22 November 1937, vol. 1, p. 403; quoted in Ziegler, p. 392.

733

Титул главы охотничьего общества и владельца своры гончих. Прим. ред.

734

Viscount Halifax to Henderson, 24 November 1937, Halifax papers, Borthwick Institute, A4.410.3.2 (i).

735

Andrew Roberts, The Holy Fox: The Life of Lord Halifax (London: Head of Zeus, 1991), p. 96.

736

Kirkpatrick, p. 94.

737

19 November 1937; quoted in The Earl of Halifax, Fulness of Days (London: Collins, 1957), p. 185.

738

Lord Rennell to Halifax, 14 November 1937, Halifax papers, A4 410.3.2 (ix).

739

Kirkpatrick, pp. 95–97.

740

Джонс позднее стал преподавателем французского языка в Университете Уэльса в Лампетере и редактором журнала «Trivium».

741

Rhys S. Jones, ‘Impressions of Germany 1937’, Rhys S. Jones papers, National Library of Wales.

742

Speech given at the 1935 Nuremberg Rally.

743

Cole, pp. 138, 142–143.

744

Katherine Smith, p. 104.

745

Вальтер фон Рейхенау – единственный старший офицер, сразу безоговорочно принявший национал-социализм. До войны он был успешным спортсменом. Умер на Восточном фронте в 1942 г. от сердечного приступа во время утренней пробежки. Командование 6-й армией после него принял Фридрих Паулюс. Именно эта армия была окружена под Сталинградом.

746

Anne Lindbergh, p. 184.

747

Runkle to her sister, 16 March 1937.

748

AGR, May 1938.

749

Англия приняла наибольшее число эмигрантов из Германии, она принимала больше всех и дольше всех. До осени 1938 г. на Британских островах спаслось 11 тыс. евреев, после «Хрустальной ночи» туда прибыло еще 40 тыс. человек. Благородной акцией Британцев была немедленная (после погрома 1938 г.) эвакуация еврейских детей – тысячи детей специальными транспортами были вывезены из Германии и спасены от смерти. Любопытно, что бывшая премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер вспоминала, что именно от еврейской девочки, принятой ее семьей, она впервые узнала, что такое нацизм. Надо думать, это был запоминающийся урок, и не только для будущей «железной леди», но и для многих ее соотечественников.

Из интервью Алисы Флит, дочери Уильяма и Эньи, изображенной на фотографии в детском возрасте. История Греты пока остается неизвестной, но я пытаюсь узнать ее дальнейшую судьбу. Прим. авт.

750

AGR, April 1938.

751

30 января 1945 г. недалеко от Данцигской бухты «Вильгельм Густлов» был потоплен подлодкой Александра Маринеско, на одной из трех торпед, поразивших корабль, было написано «За Ленинград». На борту находилось 1500 молодых подводников из учебного подразделения и 8 тысяч гражданских лиц. Удалось спасти только 950 человек; остальные 8 тыс. человек (почти в шесть раз больше, чем на «Титанике») утонули в одной из самых больших морских катастроф. Ср.: Толанд Д. Последние 100 дней рейха. Смоленск, 2001, С. 28. Гюнтер Грасс в 2002 г. написал об этой трагедии повесть «Im Krebsgang» («Траектория краба»).

Изначально корабль назывался «Адольф Гитлер», но фюрер настоял на названии «Вильгельм Густлов» в честь лидера швейцарских нацистов, убитого в 1936 г. Считается, что это самое большое число жертв, погибших на одном корабле, в истории.

752

AGR, May 1938.

753

Interview with Sylvia Morris (nee Heywood), 2015.

754

Ursula Duncan-Jones, unpublished memoir, p.c.

755

Barbara Pemberton, unpublished memoir, p.c.

756

Letter from Emily Boettcher to her parents, 9 January 1938; unpublished, undated biography edited by Elsa Heald, compiled from letters and other sources; Northwestern University Archives, Emily Boettcher Papers, Box 1, Folder 1, series 19/3/6.

757

April 1938, ibid.

758

Jill Poulton, interview, March 2016.

759

Cole, p. 16.

760

Когда закончилась Первая мировая война, Учредительное собрание Австрийской республики, пользуясь декларированным правом наций на самоопределение, проголосовало за присоединение к Германии. Победители запретили, а Гитлер, сам австриец, почти 20 лет спустя реализовал это желание своих земляков. Проведенный после аншлюса референдум дал почти 100 %-ный результат.

761

Ji Xianlin, Diaries, 12, March 1938, p. 638.

762

Sylvia Morris, interview, 2015.

763

Lady Margaret Stirling-Aird (nee Boyle) to David Pryce-Jones, n.d., p.c.

764

Katherine Smith, p. 269.

765

Ursula Duncan-Jones, unpublished memoir.

766

‘Across Nazi Austria: A Traveller’s Impressions’, The Times, 16 March 1938.

767

Ji Xianlin, Diaries, 10–11 April 1938, p. 657.

768

The Carthusian, 1938, Charterhouse School archives, pp. 904–7.

769

2 June 1938, CAC, PIRI 17/4.

770

Joan Wakefield, Diary, 6 July 1938, p.c. All J. W.’s quotations are from this source.

771

Margaret Lavinia Anderson, Practicing Democracy (New York: Princeton University Press, 2000), p. 69.

772

Почти спустя год, 31 августа 1939 г., произошел инсценированный немцами т. н. «инцидент в Глайвице», который послужил поводом для развязывания Второй мировой войны.

773

Просто в документы евреев помимо собственных имен добавляли названные имена-приставки как прозвание.

774

На северо-западе Чехословакии в компактной Судетской области площадью 28 300 км² проживало 3,6 миллиона немцев – это больше, чем словаков. Несмотря на декларации, чехи не смогли создать федеративное государство, Чехословакия была унитарным образованием, и ни словаки, ни немцы не хотели в нем жить, чему объективно было довольно трудно препятствовать. Если бы Судеты примыкали к Австрии, а не к Германии, они бы не стали частью Чехословакии в силу немецкого большинства.

775

Thelma Cazalet, Diary, 6–10 September 1938, Eton College Archives, MS 917/2/8.

776

Truman Smith to his daughter, 23 September 1938, TSP.

777

Дело в том, что в начале сентября в Судетах была неофициальная правительственная миссия лорда Уолтера Ренсимена, которая констатировала дискриминацию немцев в Судетах чехами и рекомендовала британскому правительству предложить передать суверенитет над областью Германии. Чемберлен сам (не Гитлер) и предложил провести конференцию по этому вопросу – она состоялась 29–30 сентября в Мюнхене без участия чехов. Документ о передаче Судет подписали Гитлер, Чемберлен, Муссолини и Даладье.

778

Ibid.

779

Juvet, pp. 67–75.

780

Edmund Miller to Executive Council of Junior Year Abroad, 17 October 1938, Smith College Archives, Sophia Smith Collection, Office of the President.

781

Truman Smith to his daughter, 21 October 1938, TSP.

782

Katherine Smith, p. 228.

783

Такое странное название (Reichs-Kristallnacht) этого погрома по причине огромного количества разбитого стекла. Поводом к погрому послужило убийство евреем Гершелем Гриншпаном советника посольства в Париже Эрнста фон Рата. Гриншпан хотел отомстить за издевательства над его родными на польско-немецкой границе – их не хотела принимать ни та, ни другая сторона. Рат попал под пули по недоразумению – он был немцем антинацистских убеждений.

784

Kay Smith to her daughter, 10 November 1938, TSP.

785

Sylvia Morris, interview.

786

Interview with Mrs Bradshaw’s daughter, Annette Bradshaw.

787

German Historic Documents and Images, vol. 7. Nazi Germany, 1933–1945: Description of Anti-Semitic Persecution and Kristallnacht and its after effects in the Stuttgart Region (12, 15 November 1938).

788

Juvet, pp. 78–82; quoted in Lubrich, pp. 176–178.

789

Boettcher papers.

790

Дневник Маннига Кларка, 11 декабря 1938 г., национальная библиотека Австралии (Manning Clark papers, MS 7550, series 2, item 1). Спустя четыре года профессора вместе с женой и дочерью отправили в концентрационный лагерь Терезиенштадт. Они выжили благодаря усилиям и заступничеству шведского географа Свена Гедина, поддерживавшего нацистов.

791

Ibid., 2 December 1938.

792

Miller to Professor Diez, 27 November 1938, Sophia Smith Collection, Office of the President.

793

Rufus Jones, ‘The Day of Broken Glass’, Rufus M. Jones papers, Quaker Collections, Haverford College Library, n.d. Box 81, 1130.

794

De Valera with his Green Shirts and his back against the wall MacColini with his Brown [sic] Shirts and riding for a fall Hitler with his Black [sic] Shirts lording over all Hurrah for Gandhi with no shirt at all!

795

Ibid.

796

Quoted in Elizabeth Gray Vining, Friend of Life: The Biography of Rufus M. Jones (London: Michael Joseph, 1959), p. 288.

797

Позже Эрлингер был организатором массовых убийств евреев в России и Белоруссии.

798

В 1940 г. Лишка был назначен начальником гестапо в Кельне. Позднее он организовал самую массовую депортацию евреев из Франции.

799

Гейдрих был вторым по рангу эсэсовцем после Гиммлера. В войну руководил вездесущим «Имперским управлением безопасности» и одновременно был рейхспротектором Богемии и Моравии. Ходили слухи, что Гитлер хотел сделать его своим преемником, но он был убит английскими деверсантами в 1942 г. в Праге.

800

Quoted in Vining, p. 293.

801

Prentiss Gilbert to Pierrepont Moffat, 10 December 1938, University of Rochester, Rush Rhees Library, Department of Rare Books and Special Collections, Box 1, Folder 5.

802

Ibid., 23 December 1938.

803

Ibid.

804

Спустя шесть месяцев после присоединения Судет Гитлер поддержал сепаратизм словаков и их лидера священника Йозефа Тисо в их стремлении к образованию независимой Словакии, а Чехия с согласия президента Эмиля Гахи стала немецким протекторатом. Гитлер уверял своих соотечественников, что пара десятков лет независимости Чехии ничто перед тысячью лет в составе Священной Римской империи германской нации – это звучало убедительно.

805

AGR, July 1939.

806

Thomas Cook brochure, 1939, Thomas Cook Group archives.

807

Ibid., June 1939.

808

Manning Clark, Diary, 23 December 1938.

809

Ibid., 25 December.

810

Ibid., 28 December. When Dymphna returned to Munich in 1964, she could find no trace of the couple or their family.

811

Ibid., 27 December.

812

Ji Xianlin, Diaries, 15 March 1939, pp. 845–846.

813

Londonderry papers, D3099/2/19/214.

814

Тем не менее именно английские гарантии территориальной целостности и независимости Польши и стали для Англии и Франции поводом для вступления в войну 3 и 5 сентября 1939 г., после гитлеровского нападения на Польшу.

815

Jamieson to Londonderry, 8 April 1939, Londonderry papers, D3099/2/19/280.

816

Ibid., 20 May 1939, D3099/2/19/297.

817

Ibid.

818

Ibid., 19 June 1939, D3099/2/19/B.

819

AGR, July 1939.

820

Quoted in Geoffrey Elborn, Francis Stuart: A Life (Dublin: Raven Arts Press, 1990), p. 114.

821

Ibid., p. 113.

822

Король Великобритании и одновременно курфюрст Ганновера Георг II командовал английскими войсками в военных действиях против французов во время Войны за Австрийское наследство (1740–1748 гг.). Великобритания в союзе с Австрией воевала против Пруссии и Франции.

823

Представители Ганноверской династии в 1714–1901 гг. были королями Великобритании. Последним представителем этой династии была королева Виктория. За ней шли короли Саксен-Кобург-Готской династии, переименованной в 1914 г. в Виндзорскую.

824

Illustrated London News, 5 August 1939.

825

Buller, pp. 76–77.

826

Гитлер дал в Мюнхене Чемберлену клятвенное заверение и даже подписал документ о том, что у Германии в Европе более нет территориальных притязаний. Шесть месяцев спустя после Мюнхенской конференции нацисты оккупировали Чехию, что уже было нарушением договоренности, но не стало достаточным основанием для войны. Зато последнее составили гитлеровские претензии к Польше.

827

Bryant report to Chamberlain, 13 July 1939, King’s College, Liddell Hart Military Archives, Bryant papers, C66, 8.

828

Ibid., C66, 12.

829

Ibid., C66, 19.

830

Во время арабского восстания 1936–1939 гг. на подвластной Великобритании территории англичане действительно практиковали коллективные наказания арабов-повстанцев. Последние восстали против расширения еврейской иммиграции.

831

Лозунг немецкой армии во время Первой мировой войны. Прим. ред.

832

Антибританский лозунг немецкой пропаганды. К примеру, дети при входе учителя в класс во время Первой мировой войны должны были хором выкрикивать этот лозунг.

833

Letter to A. N. Rooker, 1 August 1939, C68.

834

Wrench, Journal, 28 June, British Library, Add. MS 59594/40.

835

Wrench, Immortal Years (1937–1944): As Viewed from Five Continents (London: Hutchinson & Co., 1945), p. 17.

836

Ida Cook, Safe Passage (London: Harlequin, 2016), p. 121; first published by Hamish Hamilton in 1950 under the title We Followed our Stars.

837

Ibid., p. 135.

838

Ibid., p. 184.

839

Howard K. Smith, Last Train from Berlin (London: The Cresset Press, 1942), p. 66.

840

Имеется в виду покушение на Гитлера 8 ноября 1939 г., когда столяр-краснодеревщик Иоганн Эльзер заложил адскую машину в пивной Бюргерхофброй в Мюнхене. Погибло 23 человека, но Гитлер не пострадал, поскольку за некоторое время до взрыва покинул помещение. Гитлер распорядился не казнить Эльзера, чтобы он убедился в своей неправоте. Эльзера застрели в тюрьме в самом конце войны.

841

Biddy Youngday, Flags in Berlin (published by Mary Brimacombe and Clara Lowy, 2012), pp. 53, 56–57.

842

Hugo von Bernstorff to Bridget Gilligan, 21 November 1938, Bernstorff papers (BP) BL, Add. MS 71515.

843

По имени основателя протестантской церкви методистов Джона Уэсли (1703–1791).

844

Gilligan to Bernstorff, 1 December 1938, ibid., 71516.

845

Британский композитор и дирижер, последователь Стравинского.

846

Герой Первой мировой войны, выдающийся поэт, творчество которого носило антивоенный характер.

847

Bridget von Bernstorff to her husband, 2 February 1940, ibid.

848

9 February, ibid.

849

Isak Dinesen (alias Karen Blixen), Daguerretypes and other Essays (Chicago: University of Chicago Press, 1979), p. 101. Originally published in 1948 as Letters from a Land at War in the Danish journal Heretica.

850

Ibid., p. 113.

851

Репертуар немецких театров при нацистах не сильно изменился – по-прежнему доминировали классические постановки и лишь небольшую часть репертуара составляли пропагандистские пьесы.

852

Ibid., p. 130.

853

Howard K. Smith, p. 114.

854

Princess Marie ‘Missie’ Vassiltchikov, The Berlin Diaries 1940–45 (London: Pimlico, 1999), p. 7.

855

Sven Hedin, Sven Hedin’s German Diary (Dublin: Euphorion Books, 1951), pp. 82, 144.

856

18 June, 1940, BP 71516.

857

4, 10 July, ibid.

858

27 August, 3 September 1940, ibid., 71517.

859

Quoted in Harry W. Flannery, Assignment to Berlin (London: Michael Joseph, 1942), p. 95.

860

Совершенно невероятно – нацисты относились к крестьянам, объединенным в «Имперское продовольственное сословие», как к главному достоянию Германии, они даже объявили крестьянскую землю по закону о «Наследственных дворах» неотчуждаемой ни при каких условиях. В соответствии с доктриной «крови и почвы» крестьяне были «солью земли» и главным источником всех немецких достоинств и добродетелей. Вероятно, речь идет о подневольном работнике из военнопленных, которого вполне могли убить за такое. К тому же отрубить голову на гильотине возможно было только в Берлине в тюрьме Плётцензее и по решению суда.

861

Howard K. Smith, p. 100.

862

Flannery, p. 95.

863

Ibid., p. 98.

864

Ibid., p. 295.

865

15, 19 March 1940, BP, 71516.

866

21 March 1941, ibid., 71517.

867

Ji Xianlin, Zehn Jahre in Deutschland, p. 117.

868

15 May 1941, BP, 71517.

869

Ji Xianlin, Diaries, 22 June, 1941 p. 1210.

870

Ibid., 14 August 1941, p. 1231.

871

Howard K. Smith, pp. 46–47.

872

Youngday, p. 62.

873

12 August 1941, BP, ibid.

874

Youngday, pp. 62–64.

875

6, 12, 22 August 1941, BP, 71518.

876

Howard K. Smith, p. 100.

877

Ibid., pp. 261–264.

878

Интернировали после того, как Гитлер объявил США войну 11 декабря 1941 г. При этом никаких союзнических обязательств по отношению к Японии у него не было – это одна из загадок истории войны.

879

Rene Schindler, Ein Schweizer Erlebt Das Geheime Deutschland [A Swiss Experience of Secret Germany] (Zurich and New York: Europa Verlag, 1945), p. 44.

880

Juvet, p. 121.

881

Reichssicherheitshauptamt, report on Gosta Block’s Tyskland inifran [Germany from Inside], 18 June 1943, Bundesarchiv R58/1091; quoted in Lubrich, p. 286.

882

Francis Stuart, Diary, n.d. March 1942, Southern Illinois University, Special Collections Research Center, Morris Library, 1/4/MSS 167.

883

Ibid., 30 August 1942.

884

Ji Xianlin, Diaries, 19 January 1942, p. 1298; 20 April, p. 1366; 19 August, p. 1388; 2 January 1943, p. 1447.

885

Juvet, p. 121.

886

Stuart, Diary, 25 November 1942.

887

Letters between HRH Princess Margaret (Peg) of Hesse and the Rhine and Bridget, Grafin von Bernstorff, Hessisches Staatssarchiv, Darmstadt (HStDA), D26 Nr. 41/1, 21 February, 28 April 1943.

888

Stuart, Diary, 2 March 1943.

889

Hamsun to Goebbels, draft, 17 June 1943; quoted in Ingar Setten Kolloen, Knut Hamsun: Dreamer and Dissenter (New Haven: Yale University Press, 2009), p. 279.

890

The account of Hamsun’s meeting with Hitler is based on Ernst Zuchner’s notes sent to the Office of Norway’s Chief of Police, 25 June 1945; see Kolloen, pp. 282–286.

891

Разрушение Гамбурга 27–28 августа 1943 г. оказалось переломным моментом в бомбовой войне против Третьего рейха: за неделю от «зажигалок» выгорело 2500 га городской застройки; от жара плавилось даже стекло, пожар вызвал сильнейшую тягу, которая срывала крыши, вырывала с корнем деревья, даже поднимала в воздух железнодорожные вагоны. В этом аду погибло около 50 тыс. человек, по большей части женщин и детей, было полностью разрушено 278 тыс. квартир, 277 школ, 58 церквей и 24 больницы. В полицейском отчете об этой трагедии говорилось: «утопическая картина превратившегося в пустыню большого города – без газа, воды, света, транспорта – стала явью. Улицы покрыты сотнями трупов, которые расположены в самых необычных позах». Подобных катастроф в немецкой истории ранее не было: в психологическом отношении разрушение Гамбурга стало для немцев таким же ударом, как поражение под Сталинградом.

892

BP, 71520, Bridget to Hugo, 30 July 1943. In fact, the death toll was closer to 45,000.

893

D26 Nr. 41/4, Peg to Bridget, 2, 23 August 1943.

894

Youngday, pp. 71–77.

895

D26 Nr. 41/1, Peg to Bridget, 30 October 1943.

896

Ibid., 29 November 1943.

897

Ibid.

898

D26 Nr. 40/3, Bridget to Peg, 9 October 1943.

899

D26 Nr. 41/2, Peg to Bridget, 29 March 1944. About 5,500 were killed.

900

Ibid., 13 May.

901

Youngday, pp. 78, 80.

902

D26 Nr. 41/2, Peg to Bridget, 14, 22 June 1944.

903

Stuart, Diary, 18 June 1944.

904

Ibid., 9 July.

905

Ibid., 1 August.

906

Ibid., 17 August.

907

Ibid., 4, 8 September 1944.

908

Ji Xianlin, Diaries, 18 July 1944, p. 1669.

909

Ibid, 11 August 1944, p. 1679.

910

Во время той бомбежки погибло около 13 тысяч человек.

911

D26 Nr. 41/2, Peg to Bridget, 17 September 1944.

912

Schindler, p. 17.

913

Schindler, pp. 8–10.

914

D26 Nr. 41/2, Peg to Bridget, 24 September 1944.

915

Youngday, pp. 92, 94–96.

916

Ibid., p. 95.

917

Ji Xianlin, Diaries, 19 December 1944, p. 1730.

918

D26 Nr. 41/2, Peg to Bridget, 23 October 1944.

919

Ibid., 13 November.

920

Ibid., 26 December.

921

D26 Nr. 41/3, Ibid., 12 January 1945.

922

Stuart, Diary, 3 May 1945, Francis Stuart papers, Coleraine Library, University of Ulster.

923

Ibid.

924

Ji Xianlin, Diaries, 2 April 1945, pp. 1774, 1779.

925

Erik Wallin, Twilight of the Gods, ed. Thorolf Hillblad (Mechanicsburg, PA: Stackpole Books, 2002), p. 72. First published 1945.

926

Ibid., p. 82.

927

Ibid., p. 99.

928

D26 Nr. 40/5, Bridget to Peg, 7 July 1945.

929

Youngday, p. 100.

930

Du Bois to Stein, 10 March 1937, W. E. B. Du Bois papers.

931

De Rougemont, p. 27.

Content

Джулия Бойд
Записки из Третьего рейха. Жизнь накануне войны глазами обычных туристов

Вступление

1. Открытые раны

2. Обостряющаяся боль

3. Секс и солнце

4. «Бурлящий котел»

5. Петля затягивается

6. Чудовище или чудо?

7. Летние каникулы

8. Фестивали и фанфары

9. Приветствия «Хайль Гитлер»

10. Старые солдаты

11. Литературные «туристы»

12. Снег и свастики

13. Игры Гитлера

14. Научная пустыня

15. Сомнительные инициативы

16. Записки путешественников

17. Аншлюс

18. «Мир» и разбитое стекло

19. Обратный отсчет начался

20. Война

21. Конец путешествия

Послесловие

Благодарности

Библиография

Архивы, с которыми консультировался автор

Путешественники

Об авторе

Примечания