Александр Горский

Крысолов

Глава 1

Напоследок он покормил кошку. Насыпал ей полную миску сухого корма, потом, подумав, распорол ножом еще почти полную пачку и бросил на грязный пол кухни. В одном из навесных шкафов нашел то ли большую эмалированную миску, то ли маленький тазик и набрал в него воды. Испуганная кошка так и не вышла из своего укрытия. Ну ничего, проголодается — вылезет. Если повезет, то дотянет до того дня, когда квартиру откроют. Посмотрев в дверной глазок и убедившись, что поблизости никого нет, убийца, накинув капюшон, осторожно вышел на лестничную площадку, аккуратно захлопнул дверь. «Все же замок с защелкой — это очень удобно. Можно не беспокоиться, что дверь распахнет сквозняком или еще по какой непредвиденной причине. И не надо трясти ключами». Убийца был доволен тем, как все сложилось. Все оказалось даже проще, чем он ожидал. Конечно, кое-что пошло не совсем так, как было задумано, но тем не менее результат был достигнут. Неторопливо убийца спустился вниз по лестнице, негромко хлопнула входная дверь в подъезд. На лестнице вновь стало тихо. Летом иногда в подъезде отчаянно гудели ненароком залетевшие в дом мухи. Они громко жужжали и с разгона отчаянно бились о стекла закрытых окон. Но сейчас было начало марта, мухам в подъезде было взяться неоткуда.

Человек в капюшоне, выйдя на улицу, быстро огляделся, во дворе было на удивление тихо. Камера видеонаблюдения, установленная по программе «Безопасный город», смотрела на перекрытый шлагбаумом въезд во двор. Человек что-то пробормотал себе под нос и, немного сутулясь, пошел в противоположную сторону. В той части двор был огорожен высоким металлическим забором. Как это часто бывает, один из прутьев забора был выломан и открывал более короткий путь к автобусной остановке. Человек в капюшоне легко протиснулся сквозь поврежденное ограждение, но на остановку не пошел. Он быстрым шагом двинулся в сторону примыкающего ко двору дома небольшого парка, и вскоре его невзрачная, серая фигура растворилась среди темных мартовских деревьев.

В свете фар мелькнула табличка с перечеркнутым именем родного города, а вскоре остался за спиной и тусклый свет фонарей, освещающих выезд из Среднегорска. Ранним зимним утром дорога еще была пустынна. Впрочем, утром это время можно было счесть, лишь глядя на часы, светящиеся на приборной панели. Фактически была еще ночь. Где-то в домах разбросанных вдоль трассы поселков еще только начинали звенеть будильники жителей пригородов, которым надо было ехать на работу в город на электричке. Где-то за деревьями загорались далекие огоньки первых включенных спросонья светильников. Но еще не начали собираться в дорогу дальнобойщики, еще не выехали на трассу их огромные, чадящие дизелем фуры. Шоссе еще спало, тем особенно крепким утренним сном, который обязательно приходит незадолго до того времени, как надо проснуться.

Миновав установленные на выезде из города камеры, Подгорный сильнее нажал на педаль газа. Черный квадратный автомобиль, с гулом рассекая воздух, устремился вперед. Впрочем, в салоне шума было почти не слышно. Чтобы взбодриться, Макс врубил музыку погромче и теперь тщетно пытался переорать Александра Минькова, ставшего волею своих амбиций Александром Маршалом.

Moscow calling! Operator don’t teas me

Moscow calling! Operator what’s going on

Moscow calling! All the circuits are busy

Moscow calling! I’m going on ain’t giving it up

Максим Подгорный обожал дорогу, как любят ее все владельцы мощных автомобилей. Зажатые в тиски городских условностей, стиснутые дорожными знаками и светофорами, под присмотром многочисленных камер наблюдения, мощные автомобили теряют всякий смысл своего существования, превращаясь в еще один бессмысленный дорогой фетиш, предмет зависти и хвастовства. Ну, тут смотря с какой стороны салона смотреть. Если снаружи, то зависти. Только трасса, причем желательно трасса ночная, не загруженная уныло плетущимся потоком немолодого ржавеющего металлолома, может дать настоящее ощущение драйва, чувство, что ты властелин могучего железного коня, а с ним вместе ты властелин если не всего мира, то уж этой трассы точно, во всяком случае, до первого поста ДПС.

До столицы надо было преодолеть чуть меньше двух тысяч километров, и черный матовый «гелендваген» стремительно сокращал это расстояние со скоростью сто километров за десять звучащих в его динамиках песен.

Свободное шоссе, скорость и громкая музыка наконец возвратили Подгорному хорошее настроение, которого он был уже несколько дней как лишен. Еще три недели назад в канун Нового года Макс рассказал своей жене Марине о предложении губернатора Сергиевича отправиться на несколько месяцев в столицу. Они с Мариной оба прекрасно понимали, что возможность войти в состав президентского кадрового резерва сулит пока неясные, но теоретически весьма заманчивые перспективы, и подобный шанс выпадает, очевидно, один раз в жизни. И все же Макс сразу почувствовал, что жена расстроена. Расстроена его предстоящим отъездом, предстоящей долгой разлукой. За несколько месяцев, прошедших с того дня, как Марина вышла из комы[1], она настолько привыкла к постоянному близкому присутствию мужа, что мысль об отъезде Макса на долгие три месяца Марину неприятно поразила. Надежды Подгорного на то, что за время, остающееся до его отъезда, жена к этой мысли привыкнет, были разбиты в пух и прах. Беспокойство Марины и ее нежелание отпускать от себя мужа усиливались день ото дня, несмотря на клятвенные обещания прилетать каждую неделю на выходные. Подгорный и до этого замечал, что жена его сильно изменилась. После перенесенной травмы она стала более эмоциональной, склонной к сильным перепадам настроения. Физически она почти полностью восстановилась и ежедневно совершала долгие пешие прогулки по поселку, сопровождаемая мужем, мамой или детьми, однако ее эмоциональное состояние оставляло желать лучшего. Не выдержав напряжения, Макс однажды тайком поехал к профессору Минаеву, лечившему Марину все те долгие месяцы, что она была в клинике. Однако, выслушав Подгорного, профессор лишь сделал задумчивое лицо, пожевал губами воздух и наконец изрек: «Время, Максим Сергеевич, время. Нам остается надеяться только на него. Человек, пробывший, можно сказать, в небытии несколько месяцев, возвращается в наш мир и узнает, что земля без него не остановилась, дети подросли, муж вполне здоров и упитан. И тогда человек задает себе вопрос: а может быть, им всем без меня было хорошо? Может быть, им без меня гораздо лучше, чем со мной? Глупость, конечно, несусветная, но человек так уж устроен. Человек необычайно мнительное создание. Наши эмоции зачастую нелогичны, даже парадоксальны. В нынешней ситуации вашей супруге может помочь только время и, конечно же, — спохватился профессор, — любовь и внимание всех близких ей людей».

На прощание Минаев крепко пожал Максиму руку и, глядя прямо ему в глаза, пожелал: «Терпения вам, друг мой, терпения». В голосе профессора слышалось явное сочувствие.

Прощальный вечер вышел скомканным. Детям передалось подавленное настроение матери, и, несмотря на любимые всей семьей роллы, ели без особого аппетита. Немного потыкав палочками в куски риса с рыбой и сделав пару глотков белого вина, Марина поцеловала детей и ушла в спальню. Макс еще немного поболтал с мальчишками, еще раз клятвенно пообещал приезжать как можно чаще, а на весенние каникулы забрать их на неделю в столицу. Ох уж эти обещания! Как часто мы искренне от всего сердца обещаем то, чего выполнить не сможем, а порою даже не попытаемся. Позже мы непременно найдем убедительное объяснение невыполнению своих обещаний и так же будем искренне в них верить, так же искренне обижаться, если кто-то нас заподозрит в лицемерии. Но все это будет потом.

Войдя в спальню и прикрыв за собой дверь, Максим несколько мгновений стоял неподвижно, привыкая к темноте. Прикроватные ночники были погашены, еле слышно было равномерное дыхание жены. Марина либо уже спала, либо притворялась. Макс постарался забраться под одеяло как можно тише и еще долго лежал с открытыми глазами, глядя в темноту. Прощального секса у них не было, как в принципе не было уже долгое время до этой ночи. Через несколько часов Подгорный проснулся, ткнулся губами в плечо спящей жены и вышел из спальни. Макс не стал включать телевизор и пил кофе в тишине. Возможно, поэтому он услышал тихие, крадущиеся шаги. По лестнице, босая, спускалась Марина. Макс поставил чашку на стол и встал навстречу жене. Она замерла, глядя на него сверху вниз, словно не в силах преодолеть последние пару ступеней.

Подгорный подошел к жене и обнял ее, уткнувшись лицом ей в грудь. Марина молча гладила его по голове, он чувствовал тепло ее рук, чувствовал, что не хочет расставаться с ней даже на день.

— Все будет хорошо, Маринка, — он обнял жену, приподнял, а затем поставил на пол, так что теперь уже она уткнулась носом ему в грудь, — все будет хорошо.

Он наклонился и поцеловал жену. Ее губы, чуть помедлив, открылись во встречном поцелуе.

Так они стояли, не в силах оторваться друг от друга, пока Марина наконец не оттолкнула его.

— Езжай, — она улыбнулась, — езжай скорее, пока я не передумала.

В автомобильных колонках одна песня сменяла другую, затем им на смену приходила реклама, потом опять кто-то пел. Макс уже не подпевал, сделал радио тише. За первый день он старался покрыть максимальное расстояние с тем, чтобы завтра прибыть в столицу по возможности засветло. Короткие остановки он делал лишь для того, чтобы заправиться да немного перекусить. Уже совсем стемнело, когда Подгорный начал присматривать место для ночлега.

Электронный дисплей показывал, что за день он преодолел уже тысячу двести километров. Как назло, на трассе не было ни малейшего намека на место для комфортной ночевки. Киров с его многочисленными автостоянками и мотелями уже остался далеко позади. В конце концов, уже совершенно без сил, на объездной Шарьи он свернул к слабо освещенному зданию с надписью «Кафе. Гостиница». После шестнадцати часов, проведенных почти непрерывно за рулем, Макса слегка покачивало. В кафе Подгорный взял оказавшийся на удивление вкусным плов и бутылку местного светлого пива. Пиво кислило, Макс не выпил и половины. Здесь же, от барменши он получил и ключи от номера. Единственный люкс был занят, но была свободна комната с двумя раздельными кроватями. Макс заплатил за двоих, чтобы ночевать в комнате одному. Как только он вошел в номер и сел на кровать, почувствовал, что силы окончательно его покинули. С трудом раздевшись, Подгорный укутался с головой тонким одеялом и через несколько минут уже крепко спал.

Следующий день поначалу был копией предыдущего. Ранний подъем, недопитый кофе, чем-то напомнивший вечернее пиво, пустая, темная трасса. Ближе к обеду стало ощущаться приближение к столице. Машин на дороге стало больше, больше стало и камер наблюдения. Ранние январские сумерки уже обволакивали окрестности, когда черный «гелендваген» наконец пересек окружную и неторопливо покатил в городском потоке, и окончательно стемнело, когда Макс добрался до дома. Квартира, оставшаяся ему от покойного отца, сенатора от Среднегорской области, располагалась в одном из уже не новых, но добротных жилых комплексов, построенных в западной части столицы.

Душ, бутылка купленного в мини-маркете на первом этаже пива. Приятная мягкость широкой кровати. Сон, сон, сон…

Панорамный вид на вечерний мегаполис с высоты шестнадцатого этажа Смоленского пассажа мог заставить полюбить столицу даже тех, кто испытывал к ней искреннюю неприязнь. Бесконечная огненная река Садового кольца беззвучно несла свои светящиеся в темноте ксеноновые и светодиодные волны одновременно в обе стороны навстречу друг другу. Совсем рядом, на другом берегу этой волшебной реки величественно возвышался сказочный замок Министерства иностранных дел. Тут и там темноту неба рассекали отблески золоченых куполов многочисленных церквей, а где-то совсем далеко багряно светились маленькие кремлевские звездочки.

Наташа молча смотрела на Макса и загадочно улыбалась. К чему относилась ее улыбка, Подгорный мог только догадываться, а пока он чувствовал, что против своей воли тоже глупо улыбается ей в ответ. Хотя сказать против своей воли — это было бы, наверно, неправильно. Макс хотел улыбаться этой сидевшей напротив него девушке, пристально смотрящей на него своими такими большими и такими зелеными глазами. Порой казалось, что в них проскальзывают маленькие искорки насмешки, но и против этого Подгорный не возражал. Когда Наташа наконец заговорила, Макс окончательно уверовал в то, что выглядит смешно.

— Максим, вы могли хотя бы притвориться интеллектуалом, ну, или галантным кавалером. Уж не знаю, что вам проще, — хихикнула Наташа, — или все так трудно? Девушку же надо развлекать, а вы молчите, как верблюд.

— Почему верблюд-то? — обиженно спросил Макс.

— Мне кажется, это подходящий пример, — снова хихикнула Наташа, — обычно верблюды молчат, во всяком случае, редко когда встретишь говорящего верблюда. Может, разве что у вас, в Среднегорске.

— У нас холодный город, боюсь, зиму верблюды не перенесут, — пробормотал смущенно Подгорный.

Наташа небрежно махнула в ответ рукой, словно отметая его возражения.

— Знаете, Максим, вы такие глупости говорите. Верблюды на самом деле очень хорошо переносят холода, даже лучше, чем лошади. — Наташа подцепила кусочек хурмы из салата и отправила его себе в рот.

Подгорный неожиданно вспомнил свой последний разговор с губернатором Сергиевичем, когда тот поучал его в такой же снисходительной манере. «Похоже, мне и вправду пора за учебники садиться», — с досадой подумал Макс. Вслух же он произнес:

— Вот уж не знал, что жители столицы так хорошо в верблюдах разбираются.

— Знаете, Максим, когда живешь в таком странном городе, как этот, тебя всегда такой зверинец окружает, что в ком угодно разбираться начнешь. Порой думаешь, что с человеком знакомишься, а это в итоге такая скотина оказывается. Ой, — притворно смутилась Наташа, — это я вовсе не про вас сказала. Ну, я так думаю… Я надеюсь…

— Я понял, — собрался с мыслями Подгорный, — пока вы не смогли меня классифицировать как биологический подвид, мне уготована роль грустного клоуна. Верно?

— Ну почему, — лицо Наташи стало искренне огорченным, — почему грустного? — тут же взорвалась она смехом. — Не будьте грустным, Максим. Мне кажется, что вам это вовсе не идет. Ой, — неожиданно она смутилась по-настоящему, — мне папа рассказывал, что вам за последнее время сильно досталось.

Над столом повисло неловкое молчание. Сама того не желая, девушка напомнила Подгорному все мрачные события прошедшего года — и гибель отца, и борьбу за жизнь Марины. Марины! У него есть Марина. Макс испытал смущение, словно сам себя застукал на тайном свидании, почувствовал, как у него загорелись уши. Наташа, кажется, ничего не заметила, она что-то быстро набирала в своем смартфоне. Но разве же это свидание? Конечно, то, что эта наглая девица моложе его на пятнадцать лет, особой роли не играло, у Подгорного бывали любовницы и помоложе. Но вот то, что Наташа была дочкой куратора его группы на курсах президентского резерва, играло большую роль. Роль эта еще более усиливалась в связи с тем, что куратор занимал должность первого заместителя главы президентской администрации, а фамилия Наташи была Фролова.

Наташа неожиданно мягко коснулась его руки. Макс вздрогнул, два желания бились в его голове. Он нестерпимо хотел отдернуть свою руку, чтобы разорвать это прикосновение. И в то же время ему так хотелось схватить ее ладонь обеими руками, крепко сжать и не отпускать. Так и не решив, куда деть свободную руку, он потянулся к бокалу с вином.

— Давайте выпьем, Наташа.

— Сухого вина? — К ней вновь вернулось игривое настроение. — Максим, мне кажется, в вас скрыт талант поэта-песенника.

— Я полон скрытых талантов, — усмехнулся Подгорный и неожиданно почувствовал, как постепенно к нему возвращаются столь привычные уверенность и легкая ирония, которые всегда помогали Максу в общении с прекраснейшей половиной человечества. Макс сделал большой глоток вина и окончательно расслабился. Поводов нервничать не было. Что из того, что эта девица, избалованная дочь одного из высших государственных чиновников, над ним посмеивается? В конце концов, он и сам не так прост, а первая неделя, проведенная в столице, сложилась для него весьма удачно.

Прежде всего, удачным было то, что Макс попал в группу, которую курировал сам Фролов. В свое время Подгорный-старший именно с ним обсуждал свой переход с губернаторской должности в Совет Федерации, да и затем, будучи сенатором, поддерживал контакт с влиятельным чиновником. Сами кураторы во многом были фигурами достаточно номинальными, их основная функция сводилась к вступительной мотивирующей речи перед своими группами и традиционной полуторачасовой лекции примерно в середине курса. После того как выступление Фролова было закончено, обучающиеся обступили высокопоставленного наставника. Макс не стал лезть в толпу, пока вопросов у него не было, а желания просто попасть на глаза чиновнику он не испытывал. Однако на выходе из аудитории Подгорного остановила администратор их группы, женщина средних лет с острыми чертами лица и блеклыми светло-серыми глазами. У Макса она вызывала ассоциации с какой-то хищной птицей.

— Максим Сергеевич, задержитесь. — Немигающий взгляд в упор буравил Подгорного. — Петр Михайлович изъявил желание поговорить с вами. А что, вы знакомы с Петром Михайловичем? — В голосе промелькнули заискивающие нотки.

Макс отрицательно покачал головой. Видя недоверчивый взгляд администратора, объяснил:

— С Фроловым был неплохо знаком мой отец. Он умер почти год назад.

Администратор явно ждала более подробного рассказа, но Подгорный ограничился сказанным. Поняв, что больше ничего не услышит, женщина недовольно насупилась и, велев Максу следовать за ней, направилась в административные кабинеты. Оставив Максима одного в просторном, почти без мебели помещении, основным украшением которого был огромный портрет действующего президента, администратор удалилась, унося с собой все то же недовольное выражение лица. Подгорный уселся на ближайший стул, извлек из кармана смартфон и занялся чтением новостей родного Среднегорска. Звука открывающейся двери он не слышал, но, почувствовав движение воздуха, поднял голову и тут же вскочил на ноги. В кабинет, улыбаясь, вошел Фролов и протянул руку Подгорному.

Максим впервые видел перед собой этого высокопоставленного чиновника. Будучи старше Подгорного на двенадцать лет, Петр Михайлович выглядел очень энергичным и подтянутым. Стройная фигура, расправленные плечи, быстрая легкая походка. Немного портило впечатление лишь округлое лицо с небольшим первым подбородком и растущим вторым. Глаза сразу выдавали человека деятельного и решительного, это были глаза молодого человека, а не умудренного опытом, зачастую печальным, государственного служащего.

— Рад вас видеть, Максим Сергеевич, — голос чиновника звучал вполне искренне, — в свое время я был достаточно хорошо знаком с вашим отцом.

Выдержав положенную в таких ситуациях минорную паузу, Фролов продолжил:

— Мне кажется, что будет весьма логично, если вы, человек еще достаточно молодой и, как мне говорят, весьма энергичный, но уже достаточно опытный, продолжите дело своего отца.

Заметив некоторое недоумение на лице Подгорного, Петр Михайлович поспешил уточнить:

— Да, я знаю, что сейчас все бизнес-проекты вашей семьи замкнуты на вас. Но в данный момент я говорю совсем не о бизнесе. Я говорю о нашем государстве. Ваш отец занимал достаточно высокий государственный пост. И я так вам скажу, что он не только по должности, он и по сути своей был человек государственный. Он умел ставить свои личные интересы во вторую очередь.

Подгорному показалось, что комплимент был достаточно двусмысленный, но на всякий случай он согласно кивнул. Фролов заметил сомнение, лишь на мгновение промелькнувшее на лице Подгорного. Петр Михайлович рассмеялся.

— Максим Сергеевич, я вижу, вы меня с ходу понимаете. И вы и я оба знаем, что часть его успехов в бизнесе была связана с теми должностями, что он занимал за годы своей государственной службы. Не делайте такое мрачное лицо, молодой человек, оно вам не идет. То, как ваш отец добивался этих своих успехов, заслуживает уважения. Я не шучу. Вы приехали сейчас на обучение, успешное прохождение которого дает пусть и формальный, но пропуск в высшую лигу. Точнее, это некое виртуальное удостоверение кандидата. Так вот, здесь тестируют и проверяют не только ваши ум и сообразительность, но и способность ставить свои личные интересы ниже интересов государства.

— Вы уверены, что эта способность действительно используется? — Подгорный даже не пытался скрыть иронию.

Фролов небрежно закинул ногу на ногу. Его блестящие черные туфли были абсолютно чистыми, словно его перенесли на руках из машины прямо в кабинет.

— Как много нам открытий чудных… — Фролов, не закончив цитату, неожиданно замолчал и несколько секунд внимательно изучал Подгорного. Макс почувствовал себя неуютно под пристальным немигающим взглядом. — Максим, можно я буду называть вас по имени? Так вот, Максим, если вы вдруг попадете в эту пресловутую высшую лигу, то сильно удивитесь. Многое, что со стороны выглядит черным или квадратным, при взгляде, так сказать, изнутри неожиданно оказывается не то чтобы белым и пушистым… — Он щелкнул пальцами, подбирая слова.

— Мягким и бежевым, — усмехнулся Макс и пояснил удивленному Фролову. — У меня «гелендваген». Идеально под этот пример подходит.

— Почему бы и нет? — согласился Петр Михайлович.

— А не так давно я с Сергиевичем общался, губернатором нашим, тот тоже убеждал меня, что мир не такой, как мне кажется.

— Сергиевич? Толковый, кстати, парень, и о вас, Максим, отзывался очень хорошо. Так вот, дам вам, молодой человек, совет — не спешите судить и делать выводы. Святых нет нигде, разве что в Писании. Люди, стоящие на верхних ступенях власти, тоже всего лишь люди. У них есть свои слабости и недостатки, но есть и достоинства. Задача нынешних курсов — как раз и выявить ваш потенциал как в плане достоинств, так и изъянов. Ваш скептицизм, кстати, можно отнести как к первому, так и ко второму. — Фролов встал, заканчивая беседу. Максим тоже поднялся. — Смотря кто будет оценивать. Не у всех такие, скажем так, широкие взгляды, как у меня.

Открылась входная дверь, и в кабинет без стука вошла молодая темноволосая девушка лет двадцати. Увидев Фролова, девушка, как ни странно, совершенно не смутилась, наоборот, подскочила к нему и громко чмокнула в подставленную щеку.

— Познакомьтесь, Максим, это моя дочь, Наташа, — немного смутившись, представил девицу Фролов. — Тоже посещает курсы, так сказать, на внеконкурсной основе.

Наташа хихикнула и протянула Максиму руку. Он осторожно пожал ее. Девушка хихикнула еще раз.

— Не бойтесь, не раздавите, я не стеклянная. Вы у папы в группе? Если будет придираться, скажите мне, все решим. — Она повернулась к отцу. — Ты скоро? Поедем где-нибудь пообедаем.

Фролов поднес к глазам руку с часами, нахмурился.

— Ничего не получится, мне уже через полчаса надо быть на совещании в администрации. Придется тебе пообедать без меня. Вызови такси, солнышко.

Солнышко недовольно тряхнуло темным каре волос и наморщило маленький симпатичный носик.

— Я могу вас подвезти, я на машине.

Наташа еще раз оценивающе пробежалась взглядом по Подгорному и, очевидно придя к благоприятному выводу, согласилась.

— Ну вот и замечательно. — Петр Михайлович крепко пожал на прощание руку Подгорного и, не разжимая ладони, громко спросил: — Кстати, как здоровье вашей супруги, она поправляется?

— Да, спасибо, уже гораздо лучше, — отозвался Макс. Но что-то ему подсказывало, что вопрос был задан Фроловым вовсе не для того, чтобы услышать ответ.

— Вам же все равно куда ехать? — поинтересовалась Наташа.

— Абсолютно, — улыбнулся в ответ Макс. — Вы мне только точный адрес скажите, я пока у вас без навигатора слабо ориентируюсь.

— Скажете тоже, — рассмеялась Фролова, — сейчас столько всего понастроили, что и местные без навигатора не ориентируются. Давайте на Остоженку, у меня как раз в тех краях через два часа косметолог.

Навигатор быстро проложил маршрут от здания Высшей школы экономики до Остоженки. «Расстояние 5,1 км, время в пути без пробок 9 минут, ожидаемое время в пути 30 минут».

— Не так уж все плохо, поехали! — Макс аккуратно вклинился в плотный поток транспорта.

Почти всю дорогу они ехали молча, изредка обмениваясь короткими, без особого смысла вопросами и ответами. Макс, до этого перемещавшийся по столице на такси либо служебной машине отца, в плотном столичном трафике чувствовал себя пока не очень уверенно и поэтому внимательно следил за дорогой. Ему трудно было привыкнуть к тому, что в центре мегаполиса почти каждая вторая машина была «мерседес» Е- или S-класса, зачастую оснащенная мигалками или номерами с грозными аббревиатурами ЕКХ или АМР. Это в Среднегорске черный, украшенный номерами с тремя тройками «гелендваген» был известен почти каждому. А в столице это была обыкновенная дорогая машина, одна из многих, уныло ползущих от светофора к светофору.

Наташа Максиму понравилась с первой же улыбки, а улыбалась девушка часто. Весь ее жизнерадостный облик говорил о том, что это человек, не ведающий бед и забот, не знающий настоящих проблем и больших разочарований. Подгорный и сам всего год назад был точно таким же, пусть и намного старше, беззаботным оптимистом, легко скользящим по жизни. Но неожиданно он поскользнулся и упал раз, другой и теперь осторожно стоял на ногах, с опаской пробуя дорогу, прежде чем сделать следующий шаг. Девушка Максиму понравилась, не понравилось ему то, как ее отец напомнил о здоровье Марины. Сейчас Макса от жены отделяли пара тысяч километров и пара часовых поясов. Если еще кто-то вклинится в этот промежуток, то это могло оказаться непосильным испытанием на прочность для их и без того таких непростых отношений.

От предложения пообедать вместе Подгорный отказался, сославшись на договоренную заранее встречу. Едва Наташа вновь недовольно сморщила свой прелестный носик, Максиму захотелось переменить свое решение, так притягательно она выглядела, когда сердилась. Не попрощавшись, девушка хлопнула дверцей и, сделав несколько шагов, исчезла за дверью ресторана, занимавшего весь первый этаж четырехэтажного жилого дома напротив храма Христа Спасителя. Золотые купола жизнерадостно поблескивали на солнце. «Хорошее место. Грех чревоугодия можно замаливать прямо во время еды». Макс еще несколько мгновений смотрел на огромные окна ресторана, в тщетной надежде увидеть там изящную фигуру Наташи. Так ничего и не разглядев, он бесцельно покатил по узким улочкам старого центра. Спешить ему сегодня было некуда.

Глава 2

На лестничной площадке второго этажа старого пятиэтажного дома было непривычно многолюдно. Многолюдье это образовалось не сразу. Поначалу у запертой металлической двери молодой участковый довольно долго выслушивал нескольких обитателей соседних квартир, что-то пытался возражать, но делал это вяло, скорее по устоявшейся полицейской традиции не принимать всерьез слова обычных граждан. Но в этот день граждане были очень настойчивы и, очевидно, в чем-то даже правы. В конце концов участковый смирился и начал куда-то звонить. Еще через достаточно продолжительное время на лестничной площадке появился слесарь. Обменявшись несколькими репликами с участковым, слесарь переключился на окружающих его жильцов дома, число которых постепенно увеличивалось. С ними он общался гораздо более эмоционально, впрочем, и те находили, что ответить. Получив явное удовольствие от общения, слесарь начал вскрывать запертую дверь. С ходу замок взломать не получилось. От соседней квартиры протянули удлинитель, кто-то принес перфоратор, и работа закипела с новой силой. Слесарь вошел в азарт и, когда дверь наконец поддалась под его и перфоратора натиском, распахнул ее с видом захватившего Рим варвара. Ударившая слесарю в лицо волна отвратительного запаха мгновенно смыла с него восторг победителя. Он попятился, тем самым открыв путь участковому. Капитан на несколько секунд исчез в квартире, затем выскочил из нее, судорожно сжимая перед собой папку для документов так, словно она могла защитить его от того, что он увидел внутри. Толпа прильнула к нему и вопросительно загудела.

Участковый в ответ закричал. Как он сам вспоминал позднее, он отдал находившимся вокруг него людям три внятных распоряжения. Во-первых, он запретил кому бы то ни было входить во вскрытую квартиру. Во-вторых, он потребовал, чтобы все находились у себя дома и ждали поквартирного обхода, так как состоится опрос свидетелей. В-третьих, он попросил кого-нибудь принести ему воды.

На самом деле участковый, выпучив глаза, что есть мочи орал на окружающих его граждан, сопровождая каждое свое требование потоками нецензурной брани, столь же доходчивыми, как и однообразными. Пожалев молодого человека, сразу две женщины из разных квартир принесли ему по стакану воды. Участковый залпом осушил один стакан, второй выпил слесарь, справедливо заметив, что водка здесь была бы уместнее. Капитан с ним был абсолютно согласен, но выпить чего покрепче теперь ему было никак нельзя. Ведь вскоре стоило ожидать приезда кучи его коллег, следователей, а возможно, и кого-то из начальства. Двойное убийство на его территории совершалось впервые.

* * *

«Обещания надо выполнять» — так Макса с детства учил отец. Самым досадным было то, что Макс и сам был не против выполнить данное жене и детям обещание прилетать каждые выходные. Из столицы до Среднегорска было всего два часа лету, и теоретически можно было в пятницу вечером быть уже с семьей, а вечером воскресенья возвращаться обратно.

Но с первой же недели обучения все пошло наперекосяк. Суббота была объявлена рабочим, точнее, учебным днем, а на долгожданное воскресенье был дан небольшой список литературы, которую следовало прочитать к понедельнику. В общем, ничего особенного, все как в любом уважающем себя высшем учебном заведении. Необычным было лишь то, что все студенты этого вуза были уже люди достаточно взрослые, средний возраст которых был как раз в районе сорока лет. Почти у всех были семьи, и у двух третей обучающихся, так же как и у Подгорного, их семьи были в других городах.

Макс в очередной раз взял телефон в руки, покрутил его и положил обратно на стол. Бесцельно послонялся по комнате, постоял у окна, за которым разбросал вечерние огни огромный мегаполис. В Среднегорске ночь была еще на два часа сильнее. Понимая, что разговор будет неприятным, Подгорный подошел к столу, взял смартфон и набрал номер, стоявший первым в списке избранных. Марина, выслушав мужа, долго молчала. Очень долго. Это молчание уже начало раздражать Макса, когда Марина наконец ответила:

— Ты только сегодня узнал, что не прилетишь? Почему ты не сказал об этом раньше?

Макс, стыдясь сам себя, промямлил в трубку нечто не очень внятное, но подразумевающее его искреннее сожаление о сложившихся обстоятельствах. Марину это не очень тронуло. Она опять надолго замолчала, затем холодно объявила мужу, что детям о том, что не прилетит, он должен сказать сам. Разговор прервался.

Неясный вскрик, короткий взмах руки. Телефон с бешеной скоростью пересек ограниченное пространство комнаты и, с глухим звуком врезавшись в стену, отскочил на пол. В стороны отлетели несколько мелких осколков разбитого экрана, а на стене осталась небольшая зазубрина.

Представив эту картину во всех деталях, Макс задумчиво покрутил айфон в руке. Вспышка ярости уже прошла, и он набрал номер старшего из сыновей.

Наступил понедельник, и жизнь помчалась вперед с бешеной скоростью, заставляя забыть обо всем, что не было связано непосредственно с процессом обучения. В квартиру Подгорный возвращался поздно, по дороге заказывая себе доставку еды на дом. Поужинав, он садился за книги, заставляя мозг, уже давно отвыкший от такого напряженного ритма, впитывать в себя новую информацию. Спать Макс ложился далеко за полночь, когда слезящиеся глаза уже переставали различать текст, а мозг переставал понимать даже то, что еще различали глаза.

Pain!

You made me a, you made me a believer, believer

Новое утро, но вставать не хочется так же, как и вчера. Подгорный начал понемногу ненавидеть Imagine Dragons и поклялся себе сменить мелодию будильника, как только обучение будет завершено.

В перерывах между занятиями Макс несколько раз встречал Наташу. Они здоровались, иногда обменивались ничего не значащим «Как дела?» или «Как успехи?» и расходились по своим аудиториям. В субботу занятия закончились чуть раньше, и Подгорный, выпив в местном буфете кофе, решил посидеть еще пару часов в институтской библиотеке. Он взял две книги: «Как говорить нет» Алекса Ширмана и «Искусство переговоров» Джозефа Райта. В просторном читальном зале было немноголюдно. Макс шел по широкому центральному проходу, намереваясь занять стол в дальнем углу, и разглядывал сидящих за столами студенток. В подавляющем большинстве в читальном зале были именно девушки. Очевидно, юноши приберегали свои силы и жажду знаний ближе к наступлению сессии. Как и любой мужчина, возраст которого приближается к сорока, попав в помещение, где находится пара дюжин молоденьких и большей частью симпатичных девушек, Подгорный непроизвольно выпрямился, втянул живот и расправил свои и без того широкие плечи. Одна из студенток повернула к нему свое симпатичное лицо, заметила его потуги и хихикнула. Поняв, что девушка смеется именно над ним, Макс смутился и начал краснеть. Через мгновение его смущение усилилось, а краснота набрала багровый оттенок, когда Макс понял, что над ним смеется Наташа. Подгорный на мгновение замешкался, но потом, совладав с собой, подошел к девушке и, небрежно положив книги на ее стол, уселся рядом, не спрашивая разрешения.

— Какой неожиданный сюрприз, так приятно вас видеть. — Нотки ехидства звучали достаточно отчетливо.

— А я, признаться, несколько удивлен, — в свою очередь, нанес укол Подгорный, — был уверен, что попавшие сюда на «внеконкурсной основе» не обременяют себя дополнительными умственными нагрузками.

Обменявшись словесными выпадами, оба погрузились в чтение. Макс довольно быстро пробежал обе книги наискосок и сделал для себя вывод, что большая часть написанного в них западными авторами мало применима к отечественным реалиям делового общения, а некоторые советы и предлагаемые практики откровенно вредны. На этом утверждении он и решил строить свой предстоящий в понедельник доклад по теме «Жесткие переговоры с равными и вышестоящими должностными лицами». Набросав несколько тезисов в блокноте, Подгорный решил продолжить работу дома, где у него было оборудовано превосходное рабочее место. Покосившись в сторону своей соседки, он с удивлением увидел, что она вовсе не увлечена чтением, а, подперев рукой голову, внимательно разглядывает его самого.

— Да, я знаю, что божественно красив, — Макс повернулся к Наташе, — от меня трудно взгляд оторвать. Хорошо, что вы за книгой, а не за рулем, иначе мы могли бы оба погибнуть.

— Какое самомнение, — фыркнула Фролова. Она протянула руку к голове Макса и, легко коснувшись его волос, продемонстрировала ему небольшое белое перышко. — Похоже, у вас перья из подушки лезут. Весь день так ходите? Надо по утрам к зеркалу подходить, это и мужчинам полезно тоже.

— Странно, у меня подушки тайские, латексные, — пробормотал Подгорный, с удивлением разглядывая перышко.

— Вон оно как! — развеселилась Наташа. — Ну, значит кто-то из здесь присутствующих провел ночь не на своей подушке.

Макс раздраженно отбросил перо на пол.

— Во-первых, я ночевал дома, а во-вторых, это вас никаким местом не касается.

— А вовсе и не надо меня касаться этим вашим местом, — съязвила Наташа, — и потом, если есть такое суровое «во-вторых», то к чему у вас «во-первых»? Оно лишнее. Вы плохо изучили искусство ведения переговоров. Студент Подгорный, ставлю вам неуд!

Неожиданно девушка с беззаботной улыбкой несильно щелкнула Макса по лбу. Подгорный потер лоб, немного подумал.

— А в-третьих, вы сами, скорее всего, прилепили мне это перо. Верно? Ваша самолюбивая натура не может простить мне того, что я отказался с вами пообедать.

— Вы просто гений дедукции, — захлопала в ладоши Наташа. — Я что же, по-вашему, это перышко всю неделю в сумочке носила, ждала удачного момента? Холмс из вас, очевидно, не выйдет, а что касается обеда, тут вы явно переоцениваете свою значимость. Я об этом и думать забыла. Впрочем, — Наташа попыталась сделать серьезное выражение лица, — если вы сами признаете, что мне есть за что вас прощать, то можете искупить свою вину и пригласить меня сегодня на ужин. Поедемте в Rabbit?

Макс сделал большой глоток вина и окончательно расслабился. Поводов нервничать не было, что из того, что эта девица, избалованная дочь одного из высших государственных чиновников, над ним посмеивается. В конце концов, он и сам не так прост, а первые недели, проведенные в столице, сложились для него на самом деле весьма удачно.

Управившись с салатом, Наташа откровенно заскучала. Вино она пила мало, за прошедший час Максиму так и не пришлось подливать в ее бокал. В конце концов девушка встала и, одарив Макса вялой улыбкой, сообщила, что покинет его на несколько минут. Подгорный взглянул на часы. В Среднегорске была уже полночь, Марина, скорее всего, давно спала. Было странно, что она сама не позвонила ему. Макс почувствовал некоторое беспокойство, покрутил телефон в руках. Затем, решив все же позвонить жене с самого утра, начал лениво просматривать новостные странички.

Когда Подгорный, уже изучив все последние новости, блуждал по просторам Инстаграма, кто-то закрыл ему глаза ладонями.

— Вот и я, заждался? — Наташа, вернувшись, сразу перешла на «ты».

Не убирая ладони с его лица, девушка несильно укусила Макса за ухо. Подгорный спиной ощущал касание ее груди. Медленно он взял Наташу за руки и, немного разведя их в стороны, обернулся. За несколько минут отсутствия настроение Фроловой явно переменилось к лучшему. Когда Макс обернулся, она еще раз чмокнула его, на сей раз угодив в кончик носа. Затем походкой модели девушка прошла к своему диванчику и, скинув ботильоны, забралась на него с ногами. С трудом дотянувшись до своего бокала, Наташа отсалютовала Максиму и залпом выпила все вино. Подгорный, отсалютовав ей в ответ, тоже сделал пару глотков.

— Ты, надеюсь, не дуешься? Ну там за верблюда с обезьяной. — Наташа отставила бокал в сторону и сидела с видом полнейшего удовлетворения. — Ты не представляешь, сколько вокруг меня уродов постоянно крутятся. Всем же нужен мой папик. Говорят, это девки в столицу едут, чтобы себе папиков искать с кошельком потолще. Чушь все это! — Наташа говорила все громче. — Это мужикам папик нужен. Здесь, в столице, вообще нет нормальных мужиков. Ты представляешь, как они все хотят моего папашку. Стоит только узнать мою фамилию, так все до единого, вот прям сразу мечтают на мне жениться. Вот прямо все поголовно! Тьфу.

Подгорному показалось, что Наташа действительно плюнула куда-то под стол. Рукой она показала, чтобы Макс налил ей еще вина.

— Ненавижу мужиков. Тут не то что зверинец, тут целый зоосад вокруг. Ты представляешь, нас с папой Тукай, — мимоходом упомянула она министра обороны, — недавно пригласил на танковый биатлон. Приехали мы туда, посмотрели соревнования, потом из пулемета постреляли, затем они все водку пить стали. Тукай, папа и генералы какие-то. А я так, рядом с мартини крутилась. Ты бы слышал этих генералов. Что они несут! Господи, какой бред они несут! Это же мореный дуб какой-то, а не люди. Мы когда назад ехали, я у отца спросила, почему они таких дубов в генералы набирают. Знаешь, что он мне ответил? Он мне заявил, что зато они очень надежные, и самое главное, чтобы я про них ничего в Инстаграме не вздумала написать. Представляешь?

— Где-то я такое уже слышал, — с усмешкой пробормотал Макс, — про надежность.

— Просила отца отправить меня в Бритиш учиться или хотя бы в Сорбонну, но он не отпускает. В Сорбонну я, правда, сама не очень хочу, во Франции там все мутно как-то, неспокойно. И арабов много. Мне кажется, Франция — это уже не совсем Европа. Вот Кембридж — совсем другое дело.

— Так и что мешает? — Максим с любопытством слушал Наташины откровения, неторопливо потягивая вино.

— Папик, все решает папик. А папик говорит, что это… — Наташа на мгновение задумалась, а потом торжественно процитировала: — «Не вписывается в современные внутриполитические тенденции». У них там, видите ли, тенденции, а я должна сидеть в этом гадюшнике.

Недовольным взглядом девушка огляделась по сторонам, брезгливо поморщилась. Затем она вновь повернулась к Подгорному и, наклонившись вперед, громко прошептала:

— Забери меня отсюда.

— Куда это? — спросил Макс, гадая, входит ли в понятие «отсюда» только ресторан или вся страна в целом.

— Куда-нибудь, увези меня, мне здесь скучно, — капризно настаивала Фролова.

Определенности не прибавилось, и Подгорный, решив, что отвезет пьяненькую Наташу к ней домой, взмахом руки подозвал официантку, чтобы рассчитаться. В лифте они спускались с еще одной парой. Это были уже немолодые люди, судя по всему, супружеская чета из Европы.

— Вот, европейцы, — в ухо Максиму, но оглушительно громко, на весь лифт заявила Наташа, — приезжают к нам, смотрят, фотографируют. Они же ничего не понимают. Они видят центр, Кремль, Тверскую, как там все красиво, но они ведь совсем не понимают, как мы живем. Как мы живем, Макс, это же ужасно!

Наташа была явно пьяна и уже не могла объяснить ни Подгорному, ни пожилой паре из Европы, как же именно она жила и что в ее жизни было столь ужасно. Она несильно стукнула кулачком Макса в грудь и уже тише пробормотала:

— Ненавижу вас, мужиков. — Она подняла голову и посмотрела Максу прямо в глаза. Ему показалось, что зрачки ее немного расширились. — Тебе ведь тоже нужен мой папик? Признайся. Хотя лучше не надо, не признавайся. Ты хотя бы не хочешь на мне жениться. Да? Это здорово. Ты хороший… верблюжонок.

Выйдя из лифта, пожилой джентльмен на прощание приподнял свое кепи и неожиданно без всякого акцента произнес, обращаясь к Максу:

— Удачного вечера, верблюжонок.

После чего подхватил свою даму за талию и, обменявшись с ней короткими репликами на французском, удалился вместе со своей спутницей. Подгорный проводил пару недоуменным взглядом, так и не определив, был ли импозантный мужчина иностранцем, или же это престарелый жиголо.

Макс помог Наташе сесть в машину, занял водительское место. «Гелендваген» выкатился из подземного паркинга и влился в летящий по Садовому кольцу поток.

— Куда ехать-то? — Макс мельком взглянул на Наташу, та никак не отреагировала на вопрос. «Гелендваген» начал противно, с нарастающей громкостью попискивать.

— Ты бы пристегнулась, он ведь не успокоится.

Наташа молча просунула ремень безопасности у себя за спиной и защелкнула фиксатор. Писк прекратился.

— Видишь, как все просто. Одного мальчика успокоили, а другого теперь можно и возбудить.

— Наташа, ты мне скажи, куда тебя отвезти, и давай доедем без осложнений. — Максу становилось ясно, что события развиваются для него не самым лучшим образом.

— Ты же за рулем, вот ты и вези. Мой адрес ты не знаешь, значит, вези к себе, — промурлыкала она в ответ, — все логично.

Макс крепче сжал руль. Ситуация была безвыходная. Не мог же он выбросить эту девчонку в таком состоянии посреди дороги, хотя ей это, возможно, даже было бы полезно. Оставался еще один вариант. Прощаясь, Петр Михайлович Фролов протянул Максу визитку со своим номером, так что вполне можно было позвонить отцу этой ненормальной и сдать ее ему из рук в руки. Несомненно, это казалось самым правильным вариантом. Подгорный подумал, что безвыходной ситуацию он делает сам, только потому, что ему не нравятся варианты выхода. От этих мыслей его отвлекла Наташа. Встав на колени, она начала целовать Макса, попадая губами ему то прямо в ухо, то в щеку, то в висок. Подгорный ощутил нарастающее возбуждение. Он попытался отстранить девушку. Куртка на Наташе была расстегнута, и рука Макса случайно коснулась груди, прикрытой лишь тонкой водолазкой. Подгорный попытался отдернуть руку, но не успел — Наташа мгновенно с силой прижала ее к своей груди.

— Мы сейчас во что-нибудь врежемся, и все веселье закончится. — Макс с трудом освободил руку.

— Тогда не отвлекайся от дороги.

Наташа еще раз поцеловала Макса в правое ухо, а затем пальцы девушки скользнули к застежке его брюк. Подгорный попытался убрать Наташину руку, в итоге ситуация получилась патовая. Наташа через ткань сильно сжимала его член, а Макс, в свою очередь, сжимал руку Наташи. Пережатая брюками, уже налитая кровью мужская плоть рвалась наружу. Макс убрал руку на руль и почувствовал облегчение, когда Наташа наконец смогла расстегнуть ему молнию.

Они сворачивали на Ломоносовский проспект, когда Макс кончил.

Припарковавшись у дома, Подгорный некоторое время сидел неподвижно, глядя на довольную собой Наташу. Девушка тоже молчала, в темноте блестели ее глаза. Она пристально смотрела на Макса и улыбалась ему. В улыбке не было и следа былой насмешки.

— Зачем тебе все это? — наконец нарушил затянувшееся молчание Подгорный.

— Все обязательно должно быть зачем-то? — тихо, в свою очередь, спросила Наташа. Нотки грусти проскользнули в ее голосе. — Ты слишком много думаешь. Тебе же сейчас было хорошо? А хорошо не обязательно должно быть «зачем». Хорошо может быть просто так. Главное, не делать никому зла. Но мы же не сделали никому плохо, мы только сделали хорошо себе. И потом, ты ведь сам захотел всего этого. — Она ткнула пальцем Подгорного в бок.

— Я? — искренне изумился Подгорный.

— Да, ты, — убежденно ответила Наташа, — еще в тот момент, когда подсел ко мне в библиотеке. Ты уже тогда знал, что все кончится именно так. Ты только об этом не хотел думать или боялся. А уж когда ты согласился повезти меня в ресторан, ты окончательно убил все другие варианты.

Макс ничего не ответил. Он задумчиво крутил обручальное кольцо на безымянном пальце. Наташа осторожно коснулась кольца, провела пальцем по руке. От ее прикосновения по коже побежали мурашки.

— Только не надо никому ничего говорить, Максим. Тогда никому не будет больно. Тогда не будет никакого «зачем?». Все проблемы не оттого, что кто-то сделал что-то неправильное, а оттого, что об этом узнали другие. — Она немного помедлила. — Папа тоже не должен ничего узнать.

Хотя в машине было тепло, девушка зябко поежилась.

— Отведи меня в дом. Я не хочу сидеть всю ночь в этой колымаге.

Войдя в квартиру, Наташа сбросила с себя куртку, кое-как разулась и, не спрашивая разрешения у хозяина, надолго заперлась в ванной.

Макс прошел на кухню, налил себе немного виски. Затем вернулся в гостиную и, усевшись в огромное кожаное кресло, когда-то давно купленное еще его отцом, включил телевизор. Как всегда вечером в субботу, все центральные каналы показывали полную чушь. Подгорный некоторое время понажимал кнопки пульта, затем, окончательно отчаявшись найти что-либо стоящее, переключил на музыкальный канал. Он уже допил свой виски и почти задремал, когда из ванной наконец появилась Наташа. Из одежды на ней было только банное полотенце Подгорного. Если Макса уже вовсю клонило ко сну, то Наташа, приняв душ, опять взбодрилась и теперь пребывала в весьма игривом настроении.

— Не спи, верблюжонок! — Она забралась верхом прямо на Макса, наклонилась к нему и долго, страстно поцеловала его в губы. Полотенце сползло вниз, обнажив довольно крупную, идеальной формы грудь.

Макс уже не мог сдерживаться. Он ласкал эту прекрасную грудь руками, то сильно сжимал ее, то нежно касался набухших сосков кончиками пальцев. Затем он прильнул к одному из сосков губами. Наташа издала негромкий стон и с силой обхватила его голову. Макс почувствовал боль, когда ногти впились ему в затылок. Но разве могла эта боль сравниться с тем желанием, что сейчас охватило их обоих? Крепко обхватив Наташу за ягодицы, Подгорный поднялся из кресла и понес девушку в спальню.

Макс все еще возбужденно дышал, когда Наташа, положив голову ему на грудь, растягивая от удовольствия слова, произнесла:

— А ведь хорошо получилось! Баллов на восемь, я думаю, — немного подумала и добавила уже насмешливо: — Хотя нет, с тебя и семи хватит.

— Не густо, — пробормотал Макс. Второй раз он долго не мог кончить и теперь чувствовал себя совершенно измотанным, хотя и очень довольным.

— Дурак, это по пятибалльной шкале, — хихикнула Фролова и несильно ущипнула Макса за грудь.

В ответ он пощекотал ее где-то под ребрами. Наташа взвизгнула и отскочила в сторону. Довольный, Макс вскочил с кровати и направился в ванную. В ванной все было почти как всегда. Все та же бело-черная керамика на стенах, все тот же глянцевый черный умывальник с гигантской столешницей. Однако кое-что сразу же бросилось в глаза Подгорному, лишь только он зашел в ванную комнату.

Особенность черного умывальника в том, что на нем хорошо видны крупинки кокаина. На нем в принципе хорошо видны все белые крупинки. И сейчас именно они были отчетливо заметны на блестящей черной поверхности.

Когда, приняв душ, Подгорный вернулся в спальню, Наташа уже уснула. Она так и лежала на постели голая, поджав ноги к груди и обхватив их руками. Поразмыслив, Макс не стал будить девушку. Он аккуратно накрыл ее одеялом и пошел на кухню, где вновь извлек из шкафчика бутылку с остатками недопитого виски.

Глава 3

Прошло по меньшей мере минут сорок с того момента, как квартира была вскрыта, до того времени, когда на площадке второго этажа начали появляться коллеги молодого участкового. Первыми приехали два оперативника из районного управления. Оба слегка небритые, коренастые, видавшие всякое, с непреходящей ухмылкой на лице и недоверчивыми цепкими глазами. Небрежно поздоровавшись с участковым, они зашли в квартиру, но пробыли там недолго. Выйдя вновь на лестничную площадку, они там же и закурили. Учуявшая дым табака одна из обитательниц соседней квартиры высунулась было на лестницу, призывая их к порядку, но была быстро послана, в том числе обратно в квартиру. Когда опера уже докуривали, по лестнице тяжело поднялся дежурный следователь, еще достаточно молодой, но уже очень полный мужчина. За ним, о чем-то оживленно болтая, поднимались медэксперт и криминалист. Вся эта троица уже успела покурить на улице. Увидев следователя, участковый соскочил с подоконника и коротко доложил о всем происшедшем. Один из стоящих рядом оперов кивал после каждого предложения участкового, потом еще что-то добавил, и теперь кивнул уже следователь. Вся прибывшая компания направилась в квартиру, где произошло преступление, а молодой капитан вновь забрался с ногами на широкий подоконник и стал смотреть в окно, ожидая приезда патрульных, которые должны были его сменить. Минут через пятнадцать действительно появился еще более молодой сержант патрульно-постовой службы. Капитан убрал ноги с подоконника, сержант сел рядом, и они закурили. Во всем подъезде уже висели тяжелые серые клубы табачного дыма. Сержант подергал деревянную форточку у себя над головой, но форточка так и не открылась. Участковый отправился в квартиру, где находилась вся следственная группа. Он и так знал, что сейчас надо будет отправляться на поквартирный обход вместе с операми, однако ему необходимо было получить распоряжение следователя. Когда капитан зашел в квартиру, один из оперов, сидя на кухне, заканчивал разговор с сотрудником отдела, которому передали для уточнения паспортные данные обеих убитых, благо паспорта оказались при них.

Убрав телефон в карман, опер удивленно уставился на участкового, словно видел его впервые в жизни. Потом, недобро усмехнувшись, сказал:

— Ты не представляешь, кого здесь грохнули. Чего стоишь? Зови следака, по ходу надо начальству звонить.

Выслушав оперативника, следователь провел руками по своему выпирающему из-под кителя животу, так, что было неясно, он поглаживает животик или вытирает об него потные руки. После этого толстяк неожиданно улыбнулся:

— Ну что же, не нам с этим делом возиться, — и, найдя в избранных контакт своего непосредственного руководителя, нажал на экране кнопку «Вызов».

С утра Наташа была не в настроении. Проснувшись, она тоном, не терпящим возражений, отправила Макса в магазин за шампанским, а сама улеглась отмокать в ванну. Вернувшись, Макс обнаружил, что его гостья из ванной так и не выходила. Подгорный пошел на кухню, откупорил бутылку и разлил шампанское по бокалам. Когда он зашел в ванную, то решил, что Наташа использовала все имевшиеся у него запасы декоративной пены и соли для ванн.

— Ну наконец-то, — приветствовала Макса Наташа, — я уже здесь почти в русалку превратилась!

Она подняла из воды ногу, а потом, наделав кучу брызг, опустила ее обратно. Макс протянул Наташе шампанское. Она сделала несколько жадных глотков.

— Уф! Хорошо-то как. Действительно хорошо.

— Что, после кокаина шампусик неплохо заходит? — полюбопытствовал Подгорный.

Наташа допила шампанское, сунула ему фужер в руку.

— Налей еще, не жадничай.

Подгорный протянул ей свой, еще полный бокал. Мгновенно опустошив и его, она вернула бокал Максу и наконец решила ответить:

— Заметил, значит. На умывальнике?

Макс угукнул.

— Молодец, я тоже с утра заметила. Будешь теперь мораль читать?

— А надо? — Макс пожал плечами. — Наверное, уже не имеет смысла.

— Ты прав, не имеет, — согласилась Фролова, — я уже взрослая девочка.

— А папа уже знает, что ты до такой степени взрослая? — осведомился Подгорный.

Наташа плеснула на него водой.

— Этого ты точно ему не скажешь. Обещай мне.

— Когда-нибудь он все равно узнает.

— Макс, какой же ты нудный! — воскликнула Наташа. — Вспомни, что я тебе говорила про «зачем». Нет никакого «зачем», и, может быть, не будет никакого «когда». Живи сейчас. Вот почему ты сейчас не пьешь шампанское? Оно, кстати, классное.

Подгорный стоял, прислонившись к стене и скрестив руки на груди, и слушал рассуждения Фроловой.

— А коксик — это же так, баловство. Я чаще, чем раз в неделю, не употребляю. Ты пробовал когда-нибудь?

Макс отрицательно покачал головой.

— Ну и зря! Кокс — это король кайфа. Что ты смеешься, дурак? Это же настоящий эталон кайфа, поверь мне. Это ГОСТ всего кайфа, что есть в мире. А весь твой виски, водка и даже вот это шампанское — это все так, техусловия.

— Давай договоримся, — наконец не выдержал Подгорный, — я тебе мораль не читаю, но и ты мне свой… ГОСТ не пропагандируй, — и сухо добавил: — Домывайся, я приготовлю завтрак.

От яичницы Наташа отказалась, быстро выпила сваренный Максом кофе, сама вызвала себе такси. Машина приехала уже через несколько минут. Стоя в дверях, Наташа повернулась к Подгорному и, глядя ему прямо в глаза, произнесла:

— Нет никакого «когда-нибудь», Макс. Есть только «сегодня». — Она немного помедлила и тихо добавила: — А еще иногда бывает «вчера». Вчера, Макс, мне было с тобой хорошо.

Наташа захлопнула за собой дверь. Макс все так же молча стоял, прислонившись к стене. Погруженный в свои мысли, он задумчиво смотрел на закрытую дверь. Простояв так довольно долго, Подгорный пробормотал себе под нос: «Ну не идиот ли?» — и пошел обратно на кухню. Ему надо было позвонить Марине.

В следующую пятницу дневным рейсом Подгорный все же улетел в Среднегорск. Его не было дома уже три недели, и дольшего отсутствия Марина ему бы точно не простила. Да и сам Подгорный соскучился и по жене, и по детям. К его радости и удивлению, за прошедшие с его отъезда недели Марина сильно окрепла. Она еще иногда любила вздремнуть после обеда часок-другой, но это было уже скорее в силу привычки и наличия свободного времени, чем из-за слабости организма. Макс немного побаивался встречи с Мариной. Но как ни странно, жена не стала терзать его выяснением отношений из-за долгого отсутствия и нерегулярных звонков. Марина была настолько рада приезду мужа, что весь вечер не отходила от него ни на шаг, при каждой удобной возможности норовя взять Макса за руку.

Сразу после ужина, оставив детей разбираться с дюжиной привезенных отцом дисков для игровой приставки, Марина потащила мужа в спальню. Позже, когда жена уже уснула, Макс еще долго лежал с открытыми глазами, мучаясь бессонницей. Подгорному не давала уснуть одна мысль, будившая в нем самые противоречивые эмоции. Макс то чему-то глупо улыбался, глядя в темноту, то мысленно чертыхался и ругал сам себя последними словами. Все дело было в том, что, занимаясь сексом с женой, он мысленно представлял себя в постели с Наташей Фроловой. И это Макса очень пугало. И в то же время ему это очень нравилось.

Суббота пролетела в череде поездок и совещаний. Все руководители предприятий Подгорного были уведомлены о приезде шефа и находились на рабочих местах. Прихватив с собой главного бухгалтера холдинга Татьяну Николаевну, Максим сначала поехал на завод «Стальконструкция», где пробыл почти до обеда. Заводом уже семь лет руководил опытнейший директор Виктор Григорьевич Привалов, который до этого работал на этом же предприятии заместителем по производству. Будучи сильным производственником, Привалов обладал и сильной природной коммерческой жилкой. Контрактный отдел предприятия постоянно мониторил строительные тендера не только по области, но и по всем соседним регионам. На завод, где вся деятельность была детально отлажена, можно было и не приезжать, его показатели Подгорного весьма устраивали. Но, во-первых, надо было проявить уважение к Привалову, что Макс и сделал, два часа слоняясь с ним по цехам завода и выслушивая подробности обо всех имеющихся в работе заказах. Во-вторых, надо было показать, что Подгорный, даже находясь в столице, контролирует все текущие процессы и расслабляться не стоит никому, даже Виктору Григорьевичу. Для этого Макс и притащил с собой Татьяну Николаевну, которая сразу затребовала себе у местной бухгалтерии чаю, пирожных и авансовые отчеты за последний квартал. Не то чтобы Подгорный не доверял Привалову, скорее наоборот, он был в нем уверен больше, чем в остальных, но искушать человека отсутствием контроля не стоило. Это в свое время внушал ему еще отец. Довольные всем увиденным, Максим и Татьяна Николаевна перекочевали в принадлежащий Подгорному клуб-ресторан «Гризли», логично решив совместить рабочий визит с обедом.

Обед Татьяна Николаевна раскритиковала, заявив, что «Мигель хоть, конечно, был и засранец, но работников гонять умел». После этого, потребовав подать кофе и десерт в бухгалтерию, она гордо удалилась просматривать документацию. Макс посчитал, что критика была вызвана тем, что Мигель, будучи прирожденным дамским угодником, в свое время Татьяне Николаевне очень нравился. Ко всему прочему, новым управляющим была женщина, к тому же достаточно молодая и привлекательная. Очевидно, что в сравнении с Мигелем она явно проигрывала в глазах главного бухгалтера.

— Яна, не обращайте внимания. — Макс доброжелательно улыбнулся сидящей напротив него девушке. — Татьяна Николаевна любит побухтеть. Обед был замечательный. А в сравнении с Мигелем у вас есть явное преимущество — вы не планируете меня убить. Верно?

Они оба рассмеялись, появившееся было напряжение исчезло. Проговорили они больше часа. Подгорный подробно расспрашивал Яну о ее впечатлениях о работе в его компании, о планируемых ею переменах. Еще месяц назад при приеме на работу Яна произвела на Макса впечатление человека толкового, энергичного и амбициозного. Подгорный любил сотрудников с амбициями, по его мнению, именно они по-настоящему мотивировали к результативной работе. Сейчас это благоприятное впечатление только усилилось. Выяснив все, что ему было нужно, Подгорный, захватив своего грозного главбуха, отправился в следующий пункт назначения. Его еще ждали торговые центры и редакция. Чтобы не расстраивать Марину, Макс решил сначала съездить в медиахолдинг, а уже затем в компании жены прогуляться по торговым центрам и заодно порадовать себя и ее чем-нибудь не очень нужным, но обязательным к приобретению.

Домой они вернулись совсем поздно, изрядно нагулявшись и нагруженные многочисленными пакетами с покупками. Марина с явным удовлетворением взглянула на гору фирменных упаковок и обняла Макса.

— Знаешь, чего еще я хочу? — таинственно спросила она.

— И чего же хочет моя королева? — тем же тоном отозвался Подгорный.

— Я хочу выпить шампанского, а еще… еще я хочу своего мужа.

В этот вечер Макс о Наташе совсем не думал.

Он уже засыпал, когда коротко пиликнул смартфон. Макс прикрыл экран ладонью, чтобы он не светил так ярко, и открыл сообщение. Оно было с неизвестного номера, но в его авторстве сомнений быть не могло.

«Скучаю по тебе, верблюжонок».

Макс перевел телефон в авиарежим и положил его обратно на тумбочку. В комнате вновь воцарились мрак и тишина, которую нарушало лишь еле слышное дыхание спящей Марины.

Субботний день, изначально не предвещавший ничего плохого, чрезвычайно расстроил Петра Михайловича. Президент уехал из Кремля еще в первой половине дня, больше никаких дел запланировано не было, и Фролов намеревался поехать к себе, на Старую площадь, чтобы спокойно поработать с документами, а потом все же уехать пораньше домой. Все испортил Петров.

Появившись на пороге кабинета, глава администрации президента аккуратно прикрыл за собой дверь, неспешно подошел к столу и уселся, демонстрируя свой четкий, кощеевский профиль и безупречную осанку. Посидев так некоторое время, Петров повернул голову к Фролову и состроил удивленное выражение лица, так, словно не понимал, что Петр Михайлович делает в этом кабинете или почему он не отвечает ему на вопрос. Хотя вопрос задан еще не был.

— Сидишь скучаешь?

Зная манеру общения своего собеседника, хозяин кабинета терпеливо ждал, когда Петров наконец перейдет к сути вопроса, из-за которого появился. Не дождавшись ответа, глава администрации недовольно поджал губы и нахмурился.

— Вот что я думаю, Петр Михайлович, раз уж ты не сильно занят, не пообщаться ли тебе сегодня с господином Рудиным?

— Мне?

Удивление Фролова было искренним. Общаться с влиятельным главой нефтяной госкомпании он никакого желания не испытывал.

— Тебе, Петр, тебе, — уверенно отрезал Петров. — Ты бы намекнул нашему общему другу про ту чудесную запись разговора с Тукаем. Мягко так намекнул бы. Мол, есть материальчик, материальчик весомый. Но мы, — Петров пристально посмотрел на Фролова, словно желая убедиться, что тот его правильно понимает, — мы настроены дружески и готовы, даже хотим, этот материальчик уничтожить.

— Это еще как? — возмутился Фролов. — С какой стати?

— Подожди, — махнул на него Петров, — обещать не значит жениться. Уничтожить мы материальчик очень хотим, но хотим мы и ответного дружеского расположения при формировании как будущего кабинета, так и администрации.

— Не рано мы дергаемся? — с сомнением покачал головой Петр Михайлович. — К тому же я предполагал, что мы будем контактировать с Тукаем. Мне кажется, он более сговорчив.

— Не рано, до выборов не так долго осталось, а потом будет поздно. С нами и разговаривать никто не станет. Что касается Тукая, то я думаю, он уже спит и видит себя с нимбом на голове. Вряд ли он пойдет на переговоры. А Рудину есть чего бояться.

— Да уж… Ладно, давай гранату.

— Не понял, ты это о чем? — поднял брови Петров.

— Раз ты меня под танк бросаешь, так хоть гранату с собой дал бы.

Петров засмеялся неприятным квакающим смехом, при этом глаза его оставались абсолютно серьезными. Принять издаваемые им звуки за смех мог только человек, хорошо знающий главу администрации. Фролов был как раз таким человеком.

— Знаешь, а мне вот не смешно. Почему я один должен с ним встречаться? Не кажется ли тебе, что нам стоило бы сделать это вместе? Это было бы весомее. С Рудиным очень тяжело общаться.

— Общаться тяжело, это верно, — согласился Петров, — и, скорее всего, разговор у тебя не заладится. Но в любом случае после этой беседы он начнет думать. И к следующему разговору, который мы уже проведем вместе, он будет, думаю, посговорчивее.

— Почему ты не хочешь пообщаться с ним сейчас? — настаивал Фролов.

— У нас так будет больше возможностей для маневра. Если у вас в общении возникнут острые углы, мне будет их проще сгладить в том случае, если я не принимал участия в диалоге. Позвони ему сейчас и постарайся сегодня встретиться. Насколько я знаю, он должен быть сегодня у себя в офисе.

Дальше возражать уже не имело смысла. Петру Николаевичу крайне не хотелось одному встречаться с Рудиным, да еще намекать ему о том, что у них есть запись разговора, в которой Рудин, по сути, подтвердил свое участие в убийстве Жамбаева. Конечно, впрямую он этого не произнес, но если запись попадет в руки ближайшим соратникам убитого, то тогда Рудина не спасет никто.

На встречу Рудин согласился сразу же. Судя по голосу, он пребывал в хорошем настроении. Встретиться договорились в «Живаго». Когда Фролов вошел в зал ресторана, Рудин задумчиво рассматривал гипсовую фигуру пионерки-барабанщицы с завязанными алой лентой глазами.

— Вот чего только не удумают, декораторы хреновы. — Рудин крепко пожал руку чиновнику. — У меня на доме такого напроектировали, что я их самих в фундамент закатать хотел, фантазеров. Ну, давай кофе попьем, да расскажешь, зачем звал.

Глава Первой нефтерудной пил черный кофе без сахара, зато с коньяком. Петр Михайлович заказал себе капучино. От алкоголя он отказался.

Выслушав речь Фролова, Рудин хитро прищурился:

— Я тебя правильно понял, у администрации есть на меня материал, верно?

— Все верно, — согласился Петр Михайлович.

— Только я ведь правильно понял, что материальчик вы не вчера накопали? Он у вас уже довольно долго без дела лежит. А самому вы об этом материальчике докладывать не стали. Пошалить надумали. В свои игры поиграть решили. А не рано? Что ваш шеф скажет, когда про эти игры узнает?

Фролов напряженно молчал. Рудин разошелся не на шутку, и, чем кончится разговор, оставалось только гадать.

— Вы из себя кукловодов изобразить решили? Вот вам! — Взбешенный Рудин показал ошарашенному Фролову фигу. — А может быть, и вот так! — Фига превратилась в сжатый кулак. — Короче, передай Петрову, что вам ничего не светит. Если материалу будет дан ход, не важно как, сами вы его отнесете или вдруг какая утечка случится, я вас уничтожу. Обоих. Больше я на эту тему разговаривать не буду. Не было этой темы и нет. Ясно?

— Я передам ваше мнение, Иван Андреевич. — Фролов старался говорить твердым голосом.

— Передай, передай, — проворчал, успокаиваясь, Рудин. — Вот ты же умный человек, Петр Михайлович, а такой глупостью занялся. Зачем тебе это? Поверь моему слову, у тебя и без этой мышиной возни перспективы очень хорошие. Не порть сам себе жизнь. И вообще, у тебя же куча своих проблем, вот дочурка твоя, говорят, совсем от рук отбилась. Не дело это, Петр Михайлович. Детей, как и жен, надо в строгости держать.

— Что ты имеешь в виду? — Фролов отодвинул в сторону чашку.

Толстые губы Рудина растянулись в ухмылке.

— Побереги дочку, Петя.

Иван Андреевич тщательно вытер губы салфеткой и, не прощаясь, ушел. Через огромное окно ресторана Фролов видел, как лимузин директора Первой нефтерудной компании отъехал от тротуара, включив маячок, развернулся через сплошную и исчез из виду. Петр Михайлович нашел в телефоне номер дочери и нажал вызов. Пошли длинные гудки, которые затем сменились короткими. На экране появилось стандартное сообщение с номера дочери: «Я не могу сейчас говорить. Я перезвоню позже». Фролов, недовольно нахмурившись, убрал телефон в карман. «Говорить она не может! С отцом! И ведь не перезвонит, как обычно».

После встречи с Рудиным Фролов поехал к себе на Старую площадь. Расположенный на третьем этаже здания администрации кабинет нравился Петру Михайловичу гораздо больше, чем кремлевский. Здесь ему было гораздо комфортнее. Около часа Фролов честно пытался работать над документами, однако в конце концов оставил эти попытки. Настроение было испорчено напрочь, и, что бы ни было написано в бумагах у него на столе, перед глазами стояло все то же разгневанное, покрасневшее лицо Рудина и его холодные, водянистые глаза. В тот день дочери Петр Михайлович так и не смог дозвониться.

В столицу Подгорный возвращался в воскресенье вечером. Чем ближе было время его отъезда в аэропорт, тем грустнее становилась Марина. Когда Макс обнял ее, прощаясь, то ему показалось, что жена вот-вот расплачется.

— У детей же через пару недель каникулы. Вы могли бы приехать на несколько дней ко мне? — неожиданно для себя самого произнес Подгорный.

Марина подняла на него удивленный взгляд.

— Ты уверен? Мы тебе не будем мешать?

— Нет, конечно, — отступать назад было уже поздно, — и пацаны рады будут. Верно? — обратился Подгорный к стоявшим рядом мальчишкам. Те радостно закивали.

— Что же, я думаю, это хорошая идея. Скорее всего, мы приедем.

Макс еще раз поцеловал жену, ласково потрепал по головам сыновей и вышел во двор, к ожидающей его машине.

Когда Подгорный отправил сообщение, автомобиль еще не успел выехать за пределы поселка. Сообщение было коротким: «Прилетаю сегодня. Встретимся?»

Всю дорогу до аэропорта Макс крутил в руках телефон, ожидая ответного сообщения или звонка. Несколько раз он сам уже хотел позвонить Наташе, но сдерживался, не желая говорить при водителе. Подгорный уже поднимался по трапу самолета, когда наконец Наташа ответила. Макс разочарованно прочитал такое же короткое сообщение: «Я за городом. Вернусь во вторник».

В салоне бизнес-класса кроме Подгорного летела лишь одна молодая пара, судя по всему купившая билеты за накопленные мили и теперь не скрывающая своего восторга от прикосновения к миру избранных. Макс раздраженно плюхнулся в свое кресло, прижался лбом к холодному стеклу иллюминатора. «Я ведь ревную эту девицу. Какая глупость!»

В понедельник занятия были настолько интенсивны, что думать о Наташе было просто некогда. Обучение было на самом деле очень интересным. Первое время Максу, отвыкшему от таких нагрузок, было тяжеловато, но теперь он втянулся и получал огромное удовольствие от новых знаний и от всей окружающей его соревновательной, но одновременно дружелюбной атмосферы. Честно выполняя обещание жене выходить на связь каждый день, вечером он позвонил Марине. С момента вчерашнего прощания Марина повеселела. Они немного поболтали, в основном говорил Макс, повествуя о жизни столичных пробок. Он поведал жене о том, что вечером по дороге из аэропорта пробок уже не было, а вот с утра они были просто гигантские, ибо понедельник, а вечером эти ужасные пробки были еще почти вдвое больше, так как пошел снег. Вслед за снегом пошли снегоуборочные машины, и это окончательно парализовало движение. Марина негромко смеялась. Потом, когда красноречие Макса иссякло, она спросила:

— Ты не будешь возражать, если мы с девочками поедем в «Гринлэнд»?

Макс слышал про открывшийся недавно в нескольких километрах от Среднегорска новый спа-отель.

— Вас много народу едет?

— Нас трое, ты же моих матрён знаешь.

— Да уж, как их не знать. Надолго едете?

— Дня на четыре. Там дольше все равно делать нечего.

— Родители бухтеть не будут? — поинтересовался Макс.

— Да они уже бухтят понемногу, детей сиротками называют, — рассмеялась Марина, — ну ничего, успокоятся.

— Ну и ладно. Хорошего вам там отдыха, шли фотки!

Попрощавшись с женой, Подгорный немного поразмыслил, делая выбор между вечерним стаканчиком виски и пособием по государственному администрированию. В борьбе алкоголя и государства победило государство.

Она непринужденно шла вдоль бортика бассейна. Инструктор, молодой здоровый детина в оранжевых шортах, не скрываясь, пялился ей в спину. Хотя при чем тут спина. Взгляд юнца был прикован к месту, едва прикрытому узким белым треугольником плавок, задача которого была не столько в том, чтобы прикрывать что-либо, сколько в том, чтобы окружающие восхищенно причмокивали губами и задавались вопросом, а прикрывает ли он хоть что-то. Увидев Марину, ее подруги подплыли к бортику.

— Ну ты где застряла? Фоткаться будем?

Марина помахала смартфоном.

— Только надо, чтобы все вместе. Ой, а кто же нас снимать будет?

— А мы молодого человека попросим. — Марина обернулась к инструктору. — Мужчина, можно вас на минутку? Здесь вами женщины интересуются.

Польщенный тем, что его назвали мужчиной, юноша был готов на все, а уж на то, чтобы пофотографировать несколько веселых, пусть и старше его лет на десять, красоток, тем более. К тому же ему очень нравились женщины взрослые, лет тридцати — тридцати пяти. Он был уверен, что в постели они способны на большее, чем его сверстницы, которые, хоть и пытались изобразить из себя бешеную сексуальность, на самом деле были весьма неловки и однообразны. К сожалению молодого человека, эта уверенность была всего лишь теоретической, но он не оставлял надежды убедиться в этом на практике.

Сделав два десятка фотографий красавиц, которые, нисколько не стесняясь, принимали самые разнообразные позы у бортика и поручней для спуска в воду, юнец почувствовал, что его организм слишком сильно реагирует на все происходящее. Надо было что-то делать, шорты уже не могли скрыть бросающееся в глаза возбуждение. Не придумав ничего другого, молодой человек бросил смартфон на свой шезлонг и с громким криком «Девчонки, я иду к вам!» прыгнул в бассейн. Девчонки с заливистым смехом расплылись в разные стороны. Как кавалер юноша никого не заинтересовал.

Вторник был чуть смазанной копией понедельника. Утренние пробки, день, заполненный напряженными занятиями, пробки вечерние, хлопья снега, размазанные по ветровому стеклу, вечерний разговор с Мариной.

После разговора она сбросила ему несколько фотографий. На фото были девушки в ярких купальниках, позирующие в соблазнительных позах как в воде, так и на бортике бассейна. Из всех троих самой симпатичной была Марина. Так Подгорный решил еще больше десяти лет назад, на дискотеке среднегорского политеха, куда его затащили приятели. Сам Подгорный к тому времени уже окончил университет и поглядывал на танцующую молодежь немного свысока. В планах было всего лишь познакомиться с какой-нибудь симпатичной студенткой и, что называется, замутить с ней на месяцок-другой. Однако месяцок сначала затянулся на полгода, а потом, к удивлению всех друзей Подгорного, дело дошло и до свадьбы. Марина и сейчас была самой красивой из всей троицы. Несмотря на рождение двоих детей и свою патологическую нелюбовь к спортзалу, она и теперь, спустя годы, каким-то непостижимым образом ухитрялась оставаться стройной и подтянутой, а ее искренняя улыбка вызывала сразу же желание улыбнуться в ответ. Макс улыбнулся телефону, затем погасил экран. Надо было уже ложиться спать. Завтра опять вставать чуть свет. Завтра должна появиться Наташа.

Подгорный ухитрился проснуться раньше, чем это сделал будильник. К тому времени, как крики Драконов заполонили квартиру, Макс уже вышел из душа. Он был свеж, выбрит, источал оптимизм и запах лосьона после бритья. Даже традиционный затор на Садовом кольце не смог развеять его позитивный настрой. Немного улетучился только запах лосьона.

В фойе здания Наташи не оказалось. Макс быстрым шагом прошелся по коридорам, уточнил расписание Наташиной группы, заглянул в ее аудиторию. Потоптался возле женского туалета и вновь вернулся к дверям аудитории. Однако девушка так и не появилась. Подошло время начала занятий. Макс быстро отправил Наташе сообщение с несколькими вопросительными знаками и побежал к своей группе. Не появилась Наташа и после перерыва. На сообщение девушка тоже не ответила. Максу очень хотелось позвонить ей, но его представления о мужской гордости выступали за то, что этого делать не следует. После второй лекции Подгорный все же не удержался, но услышал лишь холодный голос, говорящий об отсутствии абонента в зоне действия сети.

После занятий Макс, получивший на руки очередной список рекомендованной литературы, не пошел в библиотеку. Он вышел к машине, уверенный, что сегодня как следует напьется. Осталось только определиться, сделать это дома или куда-нибудь поехать. Вспомнив, что он в столице и в случае чего его охрана за ним не приедет, Подгорный все же решил поехать домой. В этот вечер снегопада наконец не было. Макс неторопливо шел по тротуару к припаркованной в паре сотен метров машине. Еще издалека он заметил возле своего «гелендвагена» невысокую фигурку в ярком оранжевом пуховике. Макс зашагал быстрее, еле сдерживая себя от того, чтобы перейти на бег. Наташа обернулась и помахала ему рукой.

— Если я простыну, то скажу папе, что это ты виноват!

— Садись в машину, стукачка. — Подгорный дождался, когда Наташа запрыгнет в автомобиль, и захлопнул за ней дверцу.

Оказавшись внутри, Наташа сразу же включила подогрев сидений, от долгого пребывания на холоде кожа лица у нее побелела.

— Это у меня в бардачке дребезжит или у кого-то зубы стучат? — с улыбкой спросил Макс.

— Не смешно ни грамма! Я так замерзла, караул просто. Хотела сюрприз тебе сделать. Удалось?

— Удалось. Я весь день на нервах был. Хотя бы написала. И где вообще ты пропадала эти дни?

Наташа поежилась, поднесла руки к дефлектору, из которого только начал поступать еще пока слабо нагретый воздух.

— Поедем, Подгорный. Поедем скорее. А дома ты сделаешь мне горячую ванну и пунш, тоже погорячее. Ты умеешь делать пунш, Подгорный?

— Погуглим, — усмехнулся Макс, отъезжая от тротуара.

Глава 4

Старший следователь по особо важным делам следственного комитета полковник Юрий Дмитриевич Реваев приехал на место преступления почти одновременно с наступлением вечерних сумерек. Уже закончившие поквартирный обход и теперь курившие у подъезда районные оперативники проводили равнодушным взглядом невысокого, лысоватого пожилого мужчину с округлым добрым лицом, украшенным очками с толстенными стеклами.

Поднявшись на второй этаж, Юрий Дмитриевич продемонстрировал скучающему сержанту свое удостоверение и узнал, что в квартире никого нет, тела еще не увезли, так как ждали его приезда, а районный следователь ушел пить чай в квартиру напротив. Сержант, не дожидаясь распоряжений Реваева, начал усиленно звонить в дверь квартиры, где чаевничал пузатый представитель районных следственных органов. Вышедший на лестничную площадку толстяк Юрия Дмитриевича сразу узнал, заулыбался и начал трясти ему руку. Когда-то давно он проходил стажировку у Реваева, хотя сам ничем особенным полковнику, а тогда еще майору, не запомнился.

В конце концов они зашли в квартиру, где все еще лежали два мертвых тела. В квартире было холодно, все окна открыли, чтобы дать возможность находящимся здесь живым людям хоть как-то дышать. Реваев осторожно вошел в комнату, в которой было совершено двойное убийство. Откуда-то донеслось жалобное мяуканье.

— Представляете, Юрий Дмитриевич, кошка, — толстяк ткнул пальцем, указывая на кровать, — сидит под койкой и не выходит, как мы ни звали. Неделю тут прожила одна.

— Неделю? — удивился Реваев. — Чем же она питалась? Неужто хозяйкой?

— Нет, — всплеснул руками следователь, — слава богу, до этого не дошло. На кухне открытая пачка корма почти пустая.

— Ну, хоть кому-то здесь повезло в живых остаться. — Реваев внимательно осматривал место убийства.

— Так в том-то и дело, — сзади незаметно возник эксперт, затараторил ему в самое ухо, — пачку ножом разрезали, а на срезе засохшие следы крови. Так что получается, что о кошечке позаботился наш душегуб, причем уже после того, как остальные дела сделал. — Эксперт кивнул на убитых.

— Кошатник, значит, это уже что-то, — пробормотал Реваев. — С кошкой я все понял, что по людям?

— Время смерти примерно пять — семь суток. Причины смерти разные. Та, которая была раньше брюнетка, у нее черепно-мозговая травма в затылочной части, а вот светленькая, у нее колото-резаные. Больше десяти ранений. Тыкали беспорядочно.

— Орудия преступления не обнаружено, очевидно, убийца унес с собой, — оживился толстяк. — Хозяев квартиры установили, сотрудники МИДа, сейчас работают в Индии. Квартиру сдавали. Арендатором была Панфилова Мария Викторовна, это та, которая с ножевыми. Документы, кстати, были у обеих жертв при себе. А вот деньги и ценности у них все забрали. Кстати, обратите внимание, ни колец, ни сережек. Тоже явно все сняли. Вот документы убитых, посмотрите второй паспорт внимательно. Я передал данные в отдел, чтобы установили родственников. Мне подтвердили, что это не однофамилица. Шуму из-за этого дела, похоже, много будет.

Реваев взял документы, раскрыл. С первого паспорта на него смотрела Мария Панфилова, чуть пухлая, жизнерадостная блондинка, которая, даже фотографируясь на паспорт, еле могла сдержать улыбку. Юрий Дмитриевич пролистнул страницы. Не замужем, детей нет, прописана город Орел, улица Панфиловцев. «Бывают же такие совпадения!» — хмыкнул он и открыл второй документ. С фотографии в паспорте на него внимательно, чуть прищурясь, смотрела Наталья Петровна Фролова.

Подгорный был зол и пьян. Он был зол на себя из-за того, что был пьян, из-за того, что уже два дня не звонил жене. Он был пьян из-за того, что был зол на Наташу, которая исчезла и вот уже несколько дней не выходила на связь. Друзей Наташи Макс совсем не знал, а попытаться узнать что-либо у ее отца Подгорный тоже не мог. Оставалось только периодически нажимать кнопку вызова и слышать один и тот же равнодушный голос.

«Вне зоны она… Где-то же она есть? В чьей-то другой зоне, похоже», — угрюмо размышлял Макс, отбросив в сторону бесполезный телефон. Он намеревался налить себе еще виски из уже почти пустой бутылки, когда смартфон ожил. Макс потянулся к светящемуся экрану. Абонент определился, но звонила вовсе не Наташа, звонил человек, которого сейчас он совсем не ожидал услышать. Подгорный постарался ответить так, чтобы его опьянение не было заметно.

— Добрый вечер, Юрий Дмитриевич, рад вас слышать.

— Здравствуйте, Максим, здравствуйте. — Реваев мягко растягивал слова, чуть заметно акая. — Как вы поживаете? Слышал, что вы сейчас в столице.

— Вот все-то вы знаете, Юрий Дмитриевич.

— Ну что вы, Максим. И Господь Бог, думаю, не все знает, а уж куда нам, грешным.

— Не скромничайте. Чем обязан, господин полковник? Что-то по делу отца?

— Нет, Максим, вопрос немножко в другом. — Реваев немного помолчал, словно подбирал слова. — Скажите, пожалуйста, вы же знакомы с Натальей Петровной Фроловой?

— С Наташей? Знаком, мы занимаемся вместе на курсах кадрового резерва. А что с ней случилось?

— На курсах, значит. Похвально, похвально. — Реваев словно не услышал заданный ему вопрос. — А ваше знакомство только совместным обучением ограничивается или есть еще какие-то нюансы?

— Полковник, вы же меня знаете, я не буду с вами разговаривать, пока вы мне не скажете, что, черт возьми, случилось? Что с Наташей?! — выкрикнул в телефон Макс.

— Хорошо, постарайтесь не нервничать. Фролову Наталью Петровну убили, и мне, Максим, требуется вас допросить. Чем скорее мы это сделаем, тем лучше. Максим, вы меня слышите?

Подгорный почувствовал, как тугая петля мгновенно перехватила его горло, дышать стало нечем. Он не мог вымолвить и слова. На глазах выступили слезы то ли жалости, то ли отчаяния. Макс открутил колпачок и глотнул виски прямо из бутылки. Первый глоток дался тяжело, второй был уже легче. Петля на шее ослабла.

— Я слышу вас, — Подгорный наконец смог ответить, — только я вряд ли смогу сейчас до вас добраться. Я немного перебрал сегодня.

— Это не проблема, — с готовностью отозвался Реваев, — говорите адрес — я к вам подъеду. Только прошу вас, Максим, пока я еду, постарайтесь привести себя в нормальное состояние.

Макс пил уже вторую чашку крепкого сладкого чая. Реваев не отказался от кофе.

— В кино видел, следователям нельзя есть и пить у свидетелей и подозреваемых, верно? — сам не зная зачем, спросил вдруг Подгорный.

— Верно, не рекомендуется, — согласился Реваев. — Будем считать, что сейчас я в гостях, но побеседовать нам с вами надо, думаю, даже и протокольчик заполним. Вы ведь все прекрасно понимаете, Максим, так что расскажите мне сами все максимально подробно и о ваших отношениях с Наташей, и о том, когда вы виделись с ней последний раз.

— Об отношениях рассказать, — вздохнул Подгорный, — они были у нас, эти отношения. А видел я Наташу последний раз неделю назад, в четверг утром. Она ночевала у меня. С утра я собирался ехать на занятия. Наташа сказала, что ей нужно куда-то заскочить по делам и она постарается успеть ко второй лекции. Она вызвала себе такси и уехала минут на пять раньше меня. На занятиях она так и не появилась. Я ей звонил и в тот день несколько раз, и потом. Она все время была недоступна.

— Часто она у вас бывала? — Внимательные глаза Реваева грустно смотрели из-под очков.

— Это был второй раз. До этого мы неделю не общались.

— Ох, Максим, — в голосе следователя слышалось разочарование, — я помню, в свое время вы мне рассказывали о том, как сильно любите свою жену.

— Спасибо, что и вы мне об этом напомнили, — с сарказмом отозвался Подгорный. — Вы не представляете, что это за девица. У меня от нее буквально крышу снесло. В первый раз она меня просто изнасиловала в машине, а дальше… дальше уже невозможно было остановиться. Это как наркотик какой-то! — Макс осекся.

Реваев, внимательно смотревший на собеседника, сразу заметил это.

— Что-то не так, Максим?

— Я не знаю, насколько это важно, но думаю, вам стоит знать. Наташа употребляла кокаин. Я случайно заметил следы на раковине. Потом она сама призналась. Сказала, что только балуется раз в неделю. Правда ли это, я не знаю. Мы больше на эту тему не общались.

— Да уж, занятная деталь. Вперед забегать не будем, но, возможно, Максим, вы мне сейчас помогли. Там, где наркотики, там часто и прочий криминал поблизости. Посмотрим, конечно, что скажет экспертиза, но в любом случае спасибо.

— Ну хоть чем-то вам пригодился. — Подгорный задумчиво потер подбородок, вспоминая все детали последнего общения с Наташей, но больше ничего важного вспомнить не смог.

— А вы с некой Панфиловой Марией знакомы не были? Нет? Посмотрите, пожалуйста, снимочек. — Реваев достал из кармана пиджака копию фотографии с паспорта второй убитой девушки.

Подгорный внимательно посмотрел на фото, покачал головой.

— А Наташа имени этой девушки никогда не упоминала?

— В том-то все и дело, что она вообще никаких имен не упоминала. Я не знал никого из ее круга общения. Кроме, конечно, ее отца.

— Да уж, Петру Михайловичу сейчас тяжело, — Реваев протянул Максу листы протокола на подпись, — мало того, что дочь потерял, так сейчас еще и информация по наркотикам всплыть может.

Реваев увидел удивленный взгляд Подгорного и грустно усмехнулся.

— Ну что вы так смотрите, Максим? В следственной группе работаю не я один, да и руководству мы докладываем регулярно обо всех подвижках в деле. А уж там, куда дальше пойдет информация, можно только гадать.

— Наркотой, мне кажется, никого наверху не удивишь. Я думаю, там у всех детки один чуднее другого.

— Возможно, вы и правы, удивить не удивишь. Но это крючок, не такой уж и маленький, за который кто-то может попытаться дернуть Фролова.

— Выходит, я его сейчас подставил по-крупному? — Макс расстроенно поморщился, почувствовал, как отчего-то зачесались уши.

— Нет, Максим, не выходит. — Реваев произносил слова так, что было ясно, он сам верит в то, что говорит. — Выходит, что вы помогли следствию и мне лично. Остальное не важно. Помните, еще в Среднегорске я вам говорил, что расследование любого дела — это прежде всего сбор информации. Вот сегодня я немного такой информации получил. А уж дальше, — полковник встал, укладывая листки протокола в папку, — как говорится, покажет время.

Уже в дверях, пожимая на прощание руку Реваеву, Макс попросил:

— Я понимаю, конечно, тайна следствия, но не могли бы вы мне сообщить, если найдете этого человека.

Реваев задержал руку Подгорного в своей ладони, мягко положил сверху вторую руку.

— Максим, я рад, что вы понимаете про тайну следствия, но скажу вам честно, я больше буду рад, если вы все же вспомните о своей собственной семье. Не хочу показаться циничным, но, возможно, для вас то, что произошло, в чем-то даже и к лучшему.

— Знаете, полковник, вокруг меня слишком часто стали людей убивать. — Подгорный мрачно смотрел на стоящего в дверях Реваева.

— Ну что вы, Максим, поверьте, это вовсе не часто, — улыбнулся Реваев и, дружески похлопав Подгорного по плечу, начал спускаться по лестнице. Пройдя несколько ступеней, он обернулся. — Может быть, стоило предложить вам сходить в церковь, но я убежденный агностик. Спокойной ночи, Максим. И пожалуйста, сегодня больше не пейте.

Прошла уже неделя с момента обнаружения тел двух убитых девушек, но, как с унынием признавался сам себе полковник Реваев, следствию похвастать было особо нечем. Вокруг девушек явных криминальных связей обнаружено не было, по словам их знакомых, в конфликты они тоже ни с кем не вступали. Мария Панфилова, студентка четвертого курса журфака университета, приехала в столицу из Курска. Сама она была единственной дочерью предпринимателей средней руки. Все отзывались о ней как о жизнерадостной хохотушке, душе компании и любительнице караоке. Постоянного кавалера у Маши не было. Идея замужества, а также возможного материнства казалась девушке необычайно забавной. Однако те несколько молодых людей, с которыми Мария встречалась и потом рассталась, ухитрились сохранить с ней дружеские отношения. Точнее, ухитрилась сделать это сама Маша. Во всем этом выявленном благополучии темным пятном выделялись лишь результаты полученных наконец анализов. В тканях обеих убитых были обнаружены следы кокаина. Однако все Машины однокурсники клятвенно уверяли, что даже и не подозревали о подобном пристрастии девушки. Общение с убитыми горем родителями тоже ничего не дало. В то, что их дочь наркоманка, они отказывались верить, даже прочитав заключение экспертизы.

Ничуть не лучше были результаты работы по личности второй погибшей. Летом прошлого года Наташа Фролова получила диплом все того же факультета журналистики, где училась и Панфилова. Как ни странно, преподаватели отзывались о девушке самым наилучшим образом. Студенткой она была прилежной, занятия не прогуливала, в задних рядах никогда не отсиживалась. При этом все дружно отметили, что Фролова никогда не выпячивала свою фамилию и вела себя достаточно скромно, хотя и была девушкой, несомненно, яркой.

Как сказала, вытерев слезу, заведующая учебной частью факультета: «Побольше бы нам таких студенток, — и, вновь закрыв лицо платком, добавила: — Только чтоб жили подольше!»

Найденные однокурсники Фроловой также не смогли рассказать ничего интересного. По их словам, за Наташей, как девушкой очень привлекательной, на младших курсах пытались приударить почти все мальчики из их группы. С одним из них у нее даже был роман, но он закончился ничем еще на втором курсе. С тех пор она мало общалась со своими одногруппниками, как правило, после занятий ее забирала одна и та же машина, присылаемая отцом, но иногда Наташа уезжала на такси. Почти все девушки, учившиеся с ней вместе, высказали предположение, что Фролова предпочитала мужчин постарше, чем ее сверстники, однако ничего конкретного никто не знал.

От встречи с родителями Наташи Реваев изначально не ждал ничего для себя полезного. К его удивлению, Петр Михайлович сразу же согласился не только встретиться, но и сам, вместе с супругой приехал в Главное следственное управление. Юрий Дмитриевич придирчиво осмотрел приставной стол, за которым обычно сидели приглашенные, смахнул рукой несколько видимых лишь ему пылинок. Огромный рабочий стол из темного дерева занимал добрую половину кабинета и служил предметом настоящей гордости Юрия Дмитриевича. В конце рабочего дня, точнее рабочего вечера, разложив все бумаги по папкам, а папки по ящикам стола или убрав в сейф, полковник Реваев любил несколько минут посидеть в тишине кабинета и полюбоваться своим столом, на котором в идеальном порядке были разложены те немногочисленные предметы, которые не запирались на ночь под замок. Приставной стол для совещаний ассоциировался у Юрия Дмитриевича с носом морского корабля, скорее всего, ледокола. Сам он был капитаном этого ледокола, уверенной рукой ведшего свой корабль сквозь все препятствия, льды и бури в намеченный пункт. Об этой маленькой слабости полковника не знал никто, даже начальник следственного управления, с которым они проработали вместе уже более двадцати лет. Все считали следователя Реваева человеком необычайно скромным, может быть, даже слишком. Так оно в целом и было, однако свою скромность сам себе полковник объяснял тем, что у него есть все, что ему нужно как для плодотворной работы, так и для неизменно хорошего, доброжелательного настроения. Утром, надев форму и глядя на себя в зеркало, он не уставал любоваться полковничьими звездами у себя на погонах. По мнению Юрия Дмитриевича, они добавляли мужественности его невысокой чуть полноватой фигуре. А вечером, собираясь домой, он любовался своим великолепным столом. В сущности, порой как мало надо человеку для счастья.

Стол был вполне готов к приему столь важных посетителей, как супруги Фроловы. Старший следователь по особо важным делам Рева-ев был тоже готов. Бланки протоколов допроса, блокнот для возможных неофициальных записей, авторучка. Вот, собственно, все, что было ему нужно. Чета Фроловых не заставила себя долго ждать. Сначала позвонили предупредить, из бюро пропусков, а вскоре дверь открылась и в кабинет вошел сначала сам Петр Михайлович, а затем и его супруга Ирина Геннадиевна. Реваев поспешно поднялся им навстречу.

Петр Михайлович внешне выглядел вполне обычно. Полковник пару раз видел высокопоставленного чиновника на экране телевизора и теперь особой разницы с телевизионной картинкой не заметил. Черный костюм, белая рубашка, темно-синий галстук. Плечи расправлены, подбородок приподнят, как всегда бывает у человека, пытающегося доказать миру, что сломать его невозможно. Ирина Геннадиевна миру ничего доказать не пыталась. Было видно, что сегодняшнее утро она проплакала, так же как и предыдущие несколько дней. На ее лице, бледно-сером от бесконечных переживаний, неуместным ярким пятном выделялись накрашенные, явно по настоянию мужа, красивые, чуть пухлые губы. Усевшись за стол, Ирина Геннадиевна безразличным взглядом уставилась куда-то в стену за спину своему мужу, Петр Михайлович же смотрел прямо в глаза следователю, всем своим видом показывая, что готов к любому разговору.

Однако его готовность помогла делу не более, чем равнодушная покорность супруги. О том, чем занималась их дочь в свободное время, и о круге ее общения Фроловы знали на удивление немного. После успешного окончания университета Наташе была подарена двухкомнатная квартира в Крылатском. Переехав в нее и начав жить самостоятельно, их дочь переменилась почти в один день. С родителями общалась изредка, внезапно появляясь, когда ей это заблагорассудится, и так же внезапно исчезая на несколько дней. Порой она неделю могла не отвечать на телефонные звонки, поэтому и последнее ее исчезновение было воспринято больше с раздражением, чем с беспокойством.

— Пожалуйста, не обобщай, — неожиданно вмешалась в разговор Ирина Геннадиевна. — Я чувствовала, что что-то должно произойти.

Она повернулась к Реваеву, и полковник увидел ее огромные блестящие глаза. «Дочка явно была красотой в мать», — подумал следователь.

— Наташа так сильно изменилась за последние полгода, — продолжала Ирина Геннадиевна, — она стала скрытной, очень сильно отдалилась от меня. Представляете, она уже училась на четвертом курсе, но, придя домой, могла рассказать о том, как ей понравился какой-то мальчик. Только еще понравился, понимаете? У нее совсем не было секретов. А потом все как-то вдруг переменилось, и мы растерялись. Дочка же была взрослая, ей нельзя было уже взять и приказать. Один раз мы попробовали ограничить ее в деньгах на карте, так она с нами месяц вообще на связь не выходила. И мы сдались.

Ирина Геннадиевна, уже не в силах сдерживаться, зарыдала. Реваев, вскочив, поднес ей предусмотрительно заготовленный стакан с водой. Она благодарно кивнула. Потом немного успокоилась и вновь заговорила:

— Ближе к Новому году все как-то начало налаживаться, она стала к нам чаще заезжать. Петр уговорил ее пойти на курсы президентского резерва. Вы не подумайте, мы вовсе не собирались потом ее пропихивать на госслужбу. Но это было лучше, чем она слонялась без дела, а работу она никак себе выбрать по душе не могла. Она все мечтала поехать корреспондентом от какого-нибудь телеканала в Европу, но вы же представляете, сколько таких желающих. Петр, конечно, мог решить вопрос, но мы не хотели окончательно ее избаловать. Хватило уже тех денег, что ей ежемесячно перечислялись.

— И какая это была сумма? — мягко поинтересовался Реваев.

— Разве это важно? — вскинулся Фролов.

— Для следствия важна любая информация. — Реваев был вежлив, но настойчив. — Впрочем, я могу запросить выписку из банка.

— В свое время я пообещал ей, что буду переводить ежемесячно сумму порядка десяти тысяч долларов. Последние полгода я переводил ей по шестьсот тысяч рублей.

— Курс выше, — машинально произнес Реваев и неожиданно для себя самого покраснел. Он сам с каждой зарплаты покупал по пятьсот — шестьсот долларов и откладывал на черный день.

— Да, Наташа тоже так говорила, — хмуро подтвердил Петр Михайлович, — точнее, писала. Я ей перевод, а она мне сообщение в ответ: «Папа, проверь курс». Ну это нормально?

Реваев не нашелся что ответить, впрочем, было очевидно, что ответа Фролов и не ждет.

Вторую погибшую девушку родители Наташи не знали и даже никогда о ней не слышали. Петр Михайлович уже второй раз демонстративно взглянул на часы, когда Реваев положил перед ним заключение экспертизы. Фролов поправил очки и начал внимательно читать. Суть он уловил быстро, в глазах его стремительно промелькнули сначала удивление, потом гнев. Он молча вернул лист следователю.

— Кто еще об этом знает? — Голос чиновника звучал напряженно. Жена обеспокоенно взглянула на Петра Михайловича. — Наша дочь была наркоманка! — почти крикнул он ей.

Ирина Геннадиевна опять закрыла лицо руками.

— Знает следственная группа, начальник Главного следственного управления. Возможно, он доложил главе комитета, — отозвался Реваев.

— Ясно, — Фролов как-то сник, съежился, — значит, вас о чем-либо просить нет смысла.

— Думаю, нет. — Реваев немного помедлил. — Петр Михайлович, я понимаю ваше беспокойство, однако я не думаю, что это то, чем на вас кто-то осмелится надавить. В данном случае вы — жертва обстоятельств.

— К которой надо проявить жалость? — Фролов попытался изобразить подобие улыбки. — Руководитель моего ранга не может вызывать жалость, а если вызывает, то на этом его карьера окончена.

— Жалость — это если вы сами ведете себя жалко, а если вы умеете пережить свое горе достойно, то вы заслуживаете сострадания или хотя бы молчания. Но никак не камня в спину. Я не думаю, что вам надо пытаться замять эту информацию. Это в любом случае вряд ли получится, и вот тогда эффект будет совсем другой.

— Ох, Юрий Дмитриевич, у нас не камни в спину метают, скорее ножи, — Фролов поднялся, — но, возможно, я последую вашему совету.

Реваев тоже встал.

— Если вам понадобится хоть какая-то помощь в расследовании, звоните мне сразу же. Поверьте, я очень многое могу. — Петр Михайлович хотел что-то еще добавить, но сдержался. Махнул рукой, словно давая понять то, что и без слов было ясно, что самого важного для своей семьи он как раз сделать не сумел.

Полковник быстро договорился с Фроловым об осмотре квартиры в Крылатском и проводил супругов до двери.

После ухода четы Фроловых Реваев провел короткое совещание с оперативниками, работающими в его группе. К неудовольствию Юрия Дмитриевича, им тоже похвастать было пока нечем. Установить точное время совершения преступления помог сам убийца. В четырнадцать ноль три был выключен телефон одной из жертв, затем второй. Камера видеонаблюдения, установленная на въезде во двор, показала, что Наташа Фролова приехала на такси в двенадцать десять. Во двор машина заезжать не стала. Наташа вышла перед шлагбаумом и неспешно прошла в сторону дома. После этого и до момента убийства во двор заходили еще шесть человек, двоих из которых установить так и не удалось. Одной из не узнанных жильцами дома была девушка в ярко-красном пуховике и синей бейсболке. Лица ее не было видно из-за неудачного угла обзора. Все, что удалось установить, что девушка была стройная, рост порядка 165 сантиметров, из-под бейсболки был виден темный хвост волос. Девушка привлекла внимание следственной группы тем, что вошла во двор сразу же вслед за Фроловой. Однако в двенадцать двадцать пять она уже вышла с территории все тем же стремительным шагом, что и появилась. Панфилова же прошла во двор дома лишь семь минут спустя. Так что девицу в красном пуховике из круга подозреваемых можно было вычеркнуть.

Убийца мог появиться во дворе и раньше двенадцати. Тогда число неустановленных лиц, входивших во двор, возрастало до четырех. Но все это было бы еще терпимо, если бы не одно весьма досадное обстоятельство. Высокий металлический забор, казалось бы надежно окружавший весь двор, был варварски разломан еще пару лет назад. То ли какие-то неизвестные хулиганы, то ли столь же неизвестные обычные жильцы дома, уставшие ходить вокруг кругами до автобусной остановки, сумели выломать один из железных прутьев ограждения. И теперь каждый желающий мог проникнуть во двор, не рискуя попасть под прицел камеры наблюдения.

Поголовный опрос жильцов дома только добавил неясности. Стало очевидно, что через дырку в заборе ходит больше половины жителей пятиэтажки. Одна из жительниц подъезда, в котором произошло убийство, сказала, что, возвращаясь домой из магазина, как раз через ту самую пресловутую дыру, видела у подъезда какого-то старичка-инвалида, опиравшегося на палку и грызшего семечки. Лица его она не разглядела, обратила внимание лишь на неопрятную нестриженую бороденку. Однако другая соседка, шедшая домой почти в то же время, никого у подъезда не заметила.

— Жаль, что у девок забрали телефоны и прочее барахло, — грустно вздохнул один из оперативников, Дима Рыбалко, — могла бы классная версия получиться. Девки подрались. Одна другую забила ножиком, потом на крови поскользнулась, упала головой о тумбочку. И все. Им капец, нам раскрытие.

— Нормальная тема была бы, — согласился второй опер, высокий, очень широкий в кости Жора Мясоедов, — но сейчас уже не прокатит.

— Не прокатит, — совсем грустно повторил Рыбалко, — нож ведь тоже исчез.

— Мне так нравится, когда вы из себя идиотов изображаете, у вас прирожденный талант. — Реваев притворно строго посмотрел на оперов.

— Мы не притворяемся, Юрий Дмитриевич, — голос Рыбалко становился все грустнее и грустнее, — просто мы на время открываем вам свое истинное лицо. В конфиденциальной, так сказать, обстановке.

Жора загоготал. Реваев тоже улыбнулся.

Два этих прирожденных идиота были, по его мнению, лучшими оперативниками из тех, с кем он когда-либо работал. Уже достаточно опытные, взрослые сорокалетние мужики сумели сохранить тот юношеский азарт и стремление доказать, что раскрыть можно любое дело, с которым появляются в органах молодые лейтенанты. Обычно ко времени достижения звания майора азарт и энтузиазм уходят уже в далекое прошлое. Их место занимает жесткий цинизм, умение тыкать кулаком и удостоверением в лица гражданских и страстное нежелание делать что бы то ни было, если из этого нельзя извлечь прямой материальной выгоды.

— Значит, так, обалдуи, — Реваев вновь попытался сделать строгое лицо, — не расслабляемся. Георгий, вы сейчас едете на журфак.

— К девочкам, — заулыбался Мясоедов.

— К девочкам, — согласился полковник, — мы должны понять, когда и где эти девицы познакомились. Слишком они разные и учились на разных курсах. Им не с чего было знакомиться. Покопайте получше по ним обеим, может, что интересное и выплывет.

— Сделаю, — кивнул Мясоедов.

— Ну а вы, Дмитрий, свяжитесь с управлением по обороту наркотиков, узнайте, какие у них наработки по университету есть, наверняка там какой-то штатный поставщик имеется. Вам надо очень плотно с нашими коллегами поработать. Нужны все данные по розничным продавцам, особенно Центральный округ, элитные места, кто с золотой молодежью работает. Нам надо найти того, кто снабжал девчонок кокаином.

— Ох, не просто это будет. — Рыбалко задумчиво постукивал пальцами по столу. — Из них же бульдозером информацию не вытянешь. Там куда ни плюнь, все в сплошной разработке находятся и никого тронуть нельзя.

— Ничего, с учетом личностей убитых, я думаю, коллеги будут рады нам посодействовать, — усмехнулся полковник. — Если что, звони сразу мне, я подключу наше руководство.

Да и сам Фролов обещал помощь, если потребуется. Так что вперед, парни, я в вас верю.

— Ну хоть один человек в этом кабинете в тебя верит. — Мясоедов хлопнул Рыбалко по спине, но тут же получил такой же дружеский тычок под ребра.

С улыбкой проводив оперов, полковник взял трубку служебного телефона, набрал короткий внутренний номер. Когда на другом конце провода ему ответили, Реваев вежливо поздоровался и сделал запрос требуемой ему информации. Убедившись, что его хорошо поняли, полковник удовлетворенно кивнул и положил трубку на место. Взглянув на часы, Юрий Дмитриевич понял, что самое время посетить столовую и отобедать. Осмотрев свой стол и не найдя ничего лишнего, он вышел из кабинета и запер дверь на ключ.

Глава 5

Когда мартовское солнце наконец лениво выбирается из-за туч и начинает пригревать по-настоящему, то все намного проще и приятнее. В такой день гораздо легче жить, даже если твоя жизнь — это бесконечный встречный поток обид и разочарований. В такой день гораздо приятнее заниматься даже нелюбимым делом, а уж любимым вдвойне. Ему его дело нравилось необычайно, и было очевидно, что сегодня они оба со своей миссией непременно справятся. И он, и Нина. Хотя, возможно, на Нине погода так сильно не отразится.

Когда красавица Нина легким стремительным шагом пересекла двор и приблизилась к нему, он увидел, как она сияет улыбкой, как блестят от предвкушения счастья ее глаза. Говорят, что ожидание счастья и есть само счастье. Возможно, так и есть. В таком случае сейчас они были счастливы оба.

Уже открывая чипом замок на двери в подъезд, Нина услышала слабое постукивание трости у себя за спиной. Она обернулась. Согнувшийся в три погибели старичок, смешно хромая, спешил вслед за ней. Нина придержала дверь и посторонилась, пропуская пожилого человека вперед. Старичок благодарственно поднял руку к козырьку своей кепки, из-под неопрятной седой бороды мелькнула улыбка. До этого дня Нина никогда этого персонажа в подъезде не встречала. «Наверно, в гости к какой-то бабульке пожаловал, — догадалась Нина, — хотя мог бы и постричь бороденку, прежде чем по гостям ходить».

На площадке первого этажа теперь уже старичок посторонился, пропуская вперед легко перепрыгивающую через две ступеньки Нину.

— Спасибо, дедуля! — крикнула ему девушка и побежала вверх.

Стремительно поднявшись на четвертый этаж, она достала из своей очень маленькой, но очень модной сумочки ключи от квартиры и отперла дверь. Зайдя внутрь, Нина потянула дверь за собой, пытаясь ее захлопнуть, но что-то помешало. Девушка оглянулась и увидела прямо на пороге того самого старичка, которого сама запустила в подъезд. Как он смог так быстро и тихо подняться по лестнице, было загадкой, но тут старичок вновь улыбнулся, обнажив ровные белые зубы, и неожиданно сказал вполне молодым и ласковым голосом:

— Ну, здравствуй, Нина.

Ответить она ничего не успела, потому что старик, точнее, тот, кто стариком прикидывался, неожиданно очень сильно ударил ее кулаком в лицо. Нина сделала шаг назад, отступая в глубину квартиры. Но дома стены помогают отнюдь не всегда. Бородатый мужчина сделал стремительное движение вперед и изо всех сил ударил Нину еще раз в лицо. Голову отбросило назад, и Нина, ударившись затылком об стену, медленно по этой стене и сползла вниз. Сознание она не потеряла, хотя на мгновение в глазах потемнело. Голова не просто болела, казалось, что она сейчас лопнет, если только еще не лопнула. С трудом подняв руку, несчастная осторожно ощупала свой затылок и, к своему удивлению, убедилась, что он цел. Очевидно, длинные волосы несколько смягчили удар. Тем временем напавший на нее мужчина запер входную дверь, посмотрел в дверной глазок и, очевидно оставшись довольным увиденным, с улыбкой повернулся к своей жертве. Нина попыталась что-то сказать, но из разбитых губ вырвались лишь какие-то нечленораздельные звуки. Мужчина быстро присел на корточки перед девушкой и приложил ей палец к губам:

— Тише, Ниночка. Ничего не надо говорить, иначе тебе опять будет больно. Сейчас мы с тобой сделаем так: я тебя аккуратно свяжу — мне будет спокойнее, а потом ты мне ответишь на вопросы. Хорошо?

Нина еле заметно кивнула. Незнакомца это обрадовало. Он убрал палец от ее губ и, заметив, что тот испачкан в крови жертвы, тщательно облизал его. Нина закрыла глаза. Когда она открыла их вновь, человек с бородой, уже достав откуда-то рулон широкого скотча, деловито связывал ей руки. Девушка не сопротивлялась. Затем настал черед ног. «Похоже, что насиловать он меня не собирается». — Мозг еще пытался найти в этой ситуации хоть какую-то зацепку для оптимизма.

— Ну вот, Нинок, ты смотри, как все у нас замечательно выходит, — вполне дружелюбно произнес мужчина. — А теперь скажи мне, солнышко, много ли у нас с тобой есть денежек?

— Тысяч семь, — с трудом ответила Нина. Разбитые губы сильно опухли, и рот постоянно наполнялся кровью, которую она иногда сплевывала.

— Дура. — Мужчина несильно щелкнул ее по лбу. Удар отозвался резкой болью в затылке. — Не в сумочке. В сумочке я и так посмотрю. На карте сколько есть денег?

— Я точно не помню, — отозвалась Нина и, увидев злой взгляд, быстро затараторила: — Можно в телефоне посмотреть, там сообщения от банка.

Человек с бородой удовлетворенно кивнул, достал из сумочки ее почти новенький смартфон. Нина сама, не дожидаясь вопроса, назвала ему пароль.

— Там с номера девятьсот сообщения, — подсказала она, стараясь задобрить человека, в руках которого так неожиданно оказалась.

— Знаю, Ниночка, знаю. Я же не идиот. Я же нормальный человек, образованный, можно сказать. В лице мужчины что-то промелькнуло, словно он вспомнил что-то очень для него неприятное. — Ого! Почти двести тысяч, неплохо. Папка переводит?

— Да, папа. — Нина почувствовала, что слезы потекли по ее щекам.

Мужчина укоризненно посмотрел на нее.

— Ну что ты, милая, не плачь, я скоро уйду. Какой пин-код от карты?

Нина тут же назвала четыре цифры, страстно желая лишь одного — чтобы этот страшный человек ушел как можно скорее.

— Смотри, детка, если ты меня обманешь, я быстро вернусь, и тебе будет очень больно. — Мужчина наклонился к ней совсем близко. Его губы почти касались ее лица. — Я могу показать, как больно может быть.

— Все правильно! Я сказала все правильно, — зарыдала Нина.

— А я тебе верю, Нина, — незнакомец ласково провел рукой по ее щеке, — вот смотрю на тебя и верю. Не думаю, что придется возвращаться. Что ж тогда, будем прощаться.

Нина видела, как он спрятал во внутренний карман кредитную карту, как начал копаться в ее сумочке в поисках денег. Страх постепенно уходил. Его место занимала надежда на то, что скоро ее мучитель уйдет.

Найдя деньги, мужчина довольно улыбнулся.

— Ты, Нина, просто так не лежи. Ты крещеная?

Нина испуганно кивнула.

— Ну и хорошо. Ты, девка, если знаешь какую-нибудь молитву, то самое время ее вспомнить. С молитвой-то умирать завсегда легче.

Он отвернулся от своей жертвы, которая не сразу осознала смысл сказанных слов, и подобрал с пола скотч.

— Как? — прошептала Нина, — вы же говорили, что подумаете. Я же все вам сказала. Не надо! — Шепот перешел в крик и тут же оборвался. Схватив девушку за волосы, мужчина резкими движениями начал наматывать скотч ей на голову. Как следует заклеив ей рот, он несколько секунд отдышался, а затем, успокоившись, объяснил ей ровным голосом:

— Понимаешь ли, Нина, когда я говорил, что еще не решил, как мне с тобой поступить, я имел в виду не то, буду ли я тебя убивать или нет. Я имел в виду, что еще не решил, как именно буду тебя убивать.

* * *

Осмотр Наташиной квартиры ничего нового следственной группе не дал. Обычная современная квартира, с минимумом мебели, отсутствием ковров на полу и уж тем более на стенах. Почти никаких книг, совсем никаких вазочек в остекленных шкафах, да и никаких остекленных шкафов. Впрочем, в этой квартире, над которой, очевидно, поработал дорогой дизайнер, если что-то и отсутствовало, то явно не по причине нехватки денег. В целом отделанная преимущественно в разнообразных оттенках серого квартира представляла собой некое смешение минимализма, лофта и преобладающего на кухне хайтека. По мнению Реваева, здесь явно не хватало уюта, казалось, что в этой квартире и вовсе никто не жил. Нигде не было семейных фотографий, холодильник не украшали магнитики, привезенные из дальних поездок, ни на одной полке не валялись милые безделушки, которые нам настырно дарят друзья на Новый год или день рождения. Лишь в одном месте полковник нашел отпечаток личности хозяйки квартиры. На двери туалета, с внутренней стороны висел большой черно-белый плакат с изображением имевшей весьма задумчивый вид обезьяны и огромной надписью THINK! (Думай!)

— Теперь и не поймешь с ходу, что за человек живет. Раньше у людей были книги, пластинки. Можно было по одним обложкам что-то понять. А сейчас что? Одни планшеты! — возмущался Мясоедов.

Нехватка бумажных книг в доме на самом деле компенсировалась обилием электронных устройств, или, как говорил идущий в ногу со временем Жора, девайсов. Для изучения были изъяты два ноутбука, планшет и электронная читалка.

— Книжка-то нам зачем? — удивился Мясоедов.

— Пригодится, для общего понимания личности.

Реваев сам не возлагал особых надежд на то, что изъятая умная техника, а уж тем более электронная книжка раскроют ему какие-то тайны, однако, верный своему принципу тотального сбора информации, не отклонялся от него и на этот раз.

— И когда же мы все это перелопатим? — уныло протянул Жора.

— Ничего, Георгий, вам полезна интеллектуальная деятельность. — Увидев на лице оперативника неподдельное отчаяние, полковник добавил: — Я думаю, большую часть этой работы возьмет на себя Виктория.

— Ну, если Викусик поможет, тогда ладно, — оживился Мясоедов, — может, она и мне вслух почитает.

Сорокалетний холостяк Жора Мясоедов был, по его собственным словам, «убежденным семьянином, находящимся в поиске идеальной семьи». Поиск этот длился уже лет двадцать, но все эти годы Мясоедов лишь перебирал варианты. Периоды искренней влюбленности длились у него иногда по полгода, потом чувства постепенно начинали затухать, пропорционально росту числа намеков на возможность ведения совместного хозяйства, а затем и полностью куда-то исчезали. После этого Жора еще около месяца любил порассуждать вслух о том, как же он был слеп и как могло ему нравиться то, что в принципе не могло понравиться, а отвергнутый вариант еще некоторое время осаждал Жору звонками и гневными сообщениями. Затем на пару месяцев наступало затишье, Жора искренне радовался своей холостяцкой жизни и возможности быть самому себе хозяином. Потом подворачивался новый «вариант», и вся история шла на очередной круг.

Когда полтора года назад к Реваеву в подчинение была назначена недавняя выпускница академии Виктория Крылова, Мясоедов сразу же решил, что это — «вариант». Однако, к немалому его удивлению и еще большему огорчению, Вика с таким утверждением не согласилась и отвергла все ухаживания любвеобильного майора. Жора, будучи натурой сильной и целеустремленной, долго отказывался признать, что коса нашла на камень. Почти год он осыпал девушку знаками внимания и даже похудел на несколько килограммов, то ли оттого, что начал чаще ходить в спортзал, то ли, как он всех уверял, от душевных переживаний. Дошло до того, что многие сослуживцы, поначалу над ним только посмеивавшиеся, теперь начали ему искренне сочувствовать, а некоторые даже, шушукаясь, осуждали несговорчивую Крылову.

В конце концов Жора сорвался и закрутил очередной бурный, но непродолжительный роман с одной симпатичной свидетельницей, у которой среди многих достоинств была и профессия врача-стоматолога. Так что к тому времени, когда и этот роман бесславно завершился, Жора хотя бы подлечил зубы.

Очередное собрание в кабинете Реваева не было наполнено оптимизмом. Новых зацепок в деле пока не появилось. Рыбалко, проторчавший целый день в управлении по обороту наркотических средств, вернулся только с обещаниями «непременно помочь и предоставить всю представляющую ценность информацию». Мясоедов, проведший день в университете, сумел узнать, что на третьем курсе Панфилова писала курсовую работу. Формой работы было журналистское расследование, а тема этого расследования звучала так: «Роль наркотиков в жизни современных творческих личностей».

— Я поговорил с ее преподом, — рассказывал довольный Рыбалко, — так вот, он утверждает, что работа была просто бомба. Эта девица, Панфилова, ухитрилась затусоваться с нашей столичной богемой, стала там почти своей и вела всякие разные разговоры навроде того, что «правда ли, под кайфом музыка лучше сочиняется?» и все в таком духе. Сама она тайно это все писала на диктофон. И в итоге описала в своей курсовой. Так вот, этот ее завкафедрой был просто в восторге. Он говорит, что курсовая потянула бы как минимум на дипломную работу, а как максимум на несколько уголовных дел. Представляете? — Рыбалко довольно улыбнулся.

— Замечательно, Дмитрий, где курсовая? — проявил нетерпение Реваев.

Улыбка на лице оперативника погасла.

— Вот тут профессор, конечно, накосячил. По их внутренним правилам курсовые работы должны храниться на кафедре два года, после чего их отправляют в утиль. Но как мне старикан объяснял, у них столько всякой макулатуры, что каждое лето, после переводных экзаменов, они все подчищают. В общем, — вздохнул Рыбалко, — курсовой нет.

— Про диктофонные записи, думаю, и смысла нет спрашивать.

Рыбалко согласно кивнул.

— На кафедре их нет, а в квартире мы их тоже не обнаружили.

— У вас что-то есть интересное? — Полковник повернулся к Крыловой.

— Пока, к сожалению, ничего стоящего, Юрий Дмитриевич, — отозвалась Виктория.

Оба оперативника тут же с любопытством уставились на нее.

— Не может этого быть, — притворно вздохнул Рыбалко, — я вот когда смотрю на нашего аналитика, всегда вижу что-нибудь интересное.

— Это точно, — подхватил Мясоедов, — с какого ракурса ни посмотри, что-нибудь да увидишь.

— Юрий Дмитриевич, — вспыхнула Вика, — приструните этих идиотов, пожалуйста!

— Ты заметил, нас второй день в этом кабинете кличут идиотами? — Мясоедов повернулся к своему напарнику.

— Нас здесь не любят. — Рыбалко покачал головой и попытался сделать вид, что вот-вот заплачет.

— Идите уже, клоуны. — Реваев еле сдерживался от смеха. Когда оперативники вышли, он обратился к сидевшей с каменным лицом Виктории: — Не обижайся на них. Ты же знаешь, как они на самом деле к тебе относятся.

— Страшно даже подумать, как они относятся ко мне на самом деле. Иногда мне кажется, что я для них персонаж из японских эротических комиксов.

— Почему из японских? — уточнил Реваев.

— Потому что… — Вика опять покраснела, — не важно, Юрий Дмитриевич. Разрешите идти? Я хочу сегодня успеть просмотреть все файлы Фроловой.

— Да, иди, конечно, — согласился полковник. Он снял очки, привычным жестом потер переносицу. — По моему запросу ответ еще не пришел?

— Пока нет. — Виктория остановилась в дверном проеме, красиво обернулась.

Реваев водрузил очки обратно на положенное им место и невольно залюбовался ее силуэтом.

— Как только будет ответ, сообщите мне сразу же.

— Конечно, Юрий Дмитриевич.

Полковник остался в своем кабинете один. Хотя, конечно, один он не был никогда. Его мысли, предположения, выстроенные логические цепочки всегда были его незримыми спутниками и собеседниками, где бы он ни находился. Порой они проникали даже в сон полковника, после чего он приходил утром на работу с горящими глазами и удивлявшими его коллег версиями. Однако сейчас в кабинете стояла полная тишина. Не было ни идей, ни уж тем более логических построений, которые могли бы помочь продвинуться в раскрытии этого двойного убийства. А предположения требовали подтверждения фактами, которых Реваеву пока катастрофически не хватало. Юрий Дмитриевич вбил несколько слов в строку запроса поисковика. Несколько секунд он смотрел на экран, потом вздохнул и закрыл страницу. Японские комиксы, надо же! Большие настенные часы, висевшие прямо перед ним, показывали без пяти четыре. В это время следовало встать, выйти из кабинета, подняться этажом выше и, пройдя через приемную, оказаться на отчете у начальника следственного отдела. Именно так Реваев и поступил.

Последняя неделя марта — это время, когда весна обычно по-настоящему приходит в столицу. Ночью перестают замерзать набухшие за день лужи. Вдоль теплотрасс и воздуховодов метро появляются свободные от снега куски грязи. И пусть, как правило, пасмурно, сыро и ветрено, чувствуется — это она. Это пришла весна. А если вдруг в какой-то из дней ненароком выглянет слабое, изможденное столичное солнце, которое тоже сильно пострадало от зимнего авитаминоза, ты понимаешь — счастье есть.

Этим утром Юрий Дмитриевич Реваев был вполне счастлив. Все началось с того момента, когда он проснулся. Как ни удивительно, это произошло еще до того, как будильник на телефоне начал издавать свое традиционное пренеприятнейшее жужжание. Обычно Юрий Дмитриевич весьма любил поспать, и, как это бывает у большинства людей, его сон был особенно крепок под утро и достигал пика своей крепости именно в момент срабатывания будильника. Этим утром, однако, Реваев проснулся, нащупал в темноте очки, телефон, затем нашарил ногами тапочки и тихонько вышел из спальни.

Удивительная вещь — утро. Днем всегда спешишь и не успеваешь, не задумываясь, теряешь драгоценные минуты на то, чтобы поболтать с коллегой, выпить лишнюю чашечку кофе или узнать последние новости в Интернете, ведь мало ли чего могло случиться за прошедшие с последнего визита в Яндекс полчаса. Вечером все еще хуже. Добравшись наконец до дома, плотно перекусив и обессиленно упав на диван в гостиной, начинаешь, вопреки советам старика Шляпника, убивать время. Телевизор бьется в неравном бою с Интернетом, и наконец усталый и измученный организм решает отойти ко сну. Порой это происходит на полчаса раньше или позже, в зависимости от выбранного телеканала. Совсем другое дело — утро. Сколько всего можно успеть сделать, если встать на полчаса раньше. Во-первых, организм изначально испытывает небывалое чувство гордости за самого себя, что сумел так рано подняться. Никогда не испытаешь такое чувство гордости, если ляжешь на полчаса позже. Как правило, ложась позже, человек чувствует себя полным идиотом, так как заранее понимает, что утром не выспится. Во-вторых, пусть даже, как всегда, варишь себе овсянку и собираешься на работу, ты получаешь от этого удовольствие, так как впервые в будний день делаешь это не спеша. От этого не теряется галстук, не пригорает каша и даже, о чудо, впервые за несколько лет получается сварить столь любимое яйцо в мешочек.

В итоге, встав на полчаса раньше обычного, Юрий Дмитриевич выехал из гаража на двадцать минут раньше, чем обычно. Тот, кто живет на окраине столицы или, не дай бог, за кольцевой, понимает, что двадцать минут — это шанс. Шанс успеть проскочить пробку на въезде в город. Очевидно, полковнику в этот день исключительно везло. Он успел беспрепятственно проскочить только зарождающийся затор на въезде в город, миновал вяло просыпающееся Чертаново и вскоре катил по вполне себе свободному в это время шоссе к центру. В конце концов он оказался в своем рабочем кабинете на сорок минут раньше обычного и за час до наступления официального рабочего времени, что для человека, увлеченного своей работой, всегда приятно. Поразмыслив немного, полковник занялся делом, которое нельзя было откладывать в долгий ящик и нельзя было поручить никому из состава следственной группы, возможно, за исключением Крыловой. Реваев достал из шкафа большую желтую лейку в форме утенка, полную отстоявшейся за ночь воды, и начал поливать цветы, в изобилии населявшие его кабинет. Закончив с поливкой, он опрыскал стоявшую в углу пальму, достал секатор и принялся аккуратно обрезать чересчур разросшееся денежное дерево.

За этим занятием его и застала Виктория. По ее лицу Реваев сразу же понял, что день на самом деле складывается удачно. Вика, улыбаясь, помахала распечаткой и положила ее на пустой стол. Юрий Дмитриевич придирчиво посмотрел на результат своих утренних трудов, отрезал еще один побег, выкинул все ненужное в корзину и убрал секатор обратно в шкаф. Только после этого он подошел к столу, возле которого нетерпеливо переминалась Виктория.

— Ну, хвастай, торопыга, — улыбнулся ей полковник, усаживаясь на один из стульев возле приставного стола.

Вика заняла соседний стул и, повернув листок текстом к шефу, затараторила:

— Транспортники прислали ответ вчера уже совсем поздно. Вот купленные билеты, вот регистрация на рейс. Туда и обратно. Все сходится.

— Ты так думаешь? — скептически протянул Реваев, разглядывая документы. — Все не так просто, как кажется.

Когда они общались без посторонних и полковник был в благодушном настроении, он обращался к Виктории на «ты». В присутствии же других сотрудников он всегда величал ее на «вы», полагая, что таким образом способствует укреплению авторитета молодого аналитика.

— Возможно, было бы лучше, если бы ответ был отрицательный. Мы бы тогда исключили одну из версий.

— Но ведь все сходится, — обиженно пробормотала Виктория, ожидавшая совсем другой реакции от начальника, — числа совпадают. А это значит…

— Это либо ничего не значит, — резко перебил ее Реваев, — либо, — тут он встал и очень серьезно посмотрел на вскочившую вслед за ним Викторию, — либо это означает, что убийц было двое.

Конец марта хорош еще и тем, что во многих школах наступление пусть и коротких, но все же каникул, знаменует собой окончание самой долгой третьей четверти. Как и было запланировано ранее, Марина с детьми приехали к Максу на всю неделю. Из-за плотного графика своего собственного обучения много времени уделить семье Подгорный все равно не мог, но хотя бы вечера теперь они могли проводить вместе. Всю дорогу от аэропорта дети оживленно болтали, у них накопилось много того, о чем стоило бы рассказать отцу. Марина казалась несколько рассеянной, впрочем, когда Макс взял ее за руку, она крепко сжала его ладонь в ответ и улыбнулась ему. Так они и ехали долгое время, держа друг друга за руки. Вечером, с трудом уложив детей спать, они сами мгновенно оказались в постели. Однако что-то пошло не так. Сначала Макс почувствовал, что, несмотря на все его ласки, жена почти не возбудилась, а затем Подгорному и вовсе стало казаться, что он занимается сексом с мягкой тряпичной куклой, податливой всем его движениям, но не испытывающей ни чувств, ни эмоций. Кончив в эту тряпичную немую куклу, Макс перекатился на спину. Марина молча лежала рядом с ним, Макс слышал ее абсолютно ровное, тихое дыхание.

— Что-то не так? — наконец не выдержал он.

— Все не так, Максим, — тихо отозвалась Марина.

Макс приподнялся на локтях, вглядываясь в темноте в лицо жены. Лица почти не было видно, в темноте лишь блестели ее глаза. Максу показалось, что Марина плачет. Он провел рукой по ее щеке, но кожа была сухая. Марина отстранилась.

— Я прочитала сообщение на твоем телефоне. — Голос Марины звучал равнодушно, совсем не выражая эмоций.

— Какое? — Подгорный напрягся.

— Которое ты получил ночью в Среднегорске… верблюжонок.

Может ли у лежащего в кровати человека земля уйти из-под ног, Макс не знал, но именно это ему сейчас и почудилось.

— Ты пошел в душ утром, а я прочитала. Ты давно не менял пароль на телефоне, Максим. Может быть, мне стоило не быть такой дурой и начать читать все раньше, как ты думаешь?

Подгорный молчал.

— Но раньше я старалась ничего не замечать. Я хотела сохранить нашу семью, Максим. А теперь, знаешь, я уже ничего не хочу.

Макс откинулся на спину. Несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, как ныряльщик перед длительным погружением. Надо было что-то сказать в ответ, но сказать было нечего. Где-то внутри, в животе образовался обжигающий огненный ком, который медленно разрастался и поднимался вверх по пищеводу. Наконец раздражение вырвалось наружу.

— А что, сразу поговорить было нельзя? Надо было вот эту сцену в постели устраивать?

— Сцену? — не сразу поняла Марина. — Ах да. Ты прости, что я не кончила. Не смогла. Все это время я думала, что увижу тебя и смогу простить. Извини, не получилось.

Некоторое время темнота с тишиной незримо и беззвучно выясняли, кто из них в комнате главный. Темнота оказалась сильнее.

— Тебе же порой хочется секса, аж удержаться не можешь, — вновь зло заговорила Марина. — Вот и мне хотелось. С тобой. С мужем. Видимо, зря. Да и приехали мы зря, похоже. Нечего нам здесь делать. Верно, Максим? Но ничего, мы всю неделю не будем здесь торчать, через пару дней уедем, оставим тебя с твоей шалавой.

— Марина! — Максим понимал, что оправдываться глупо, но и молчать, судя по всему, было еще глупее.

— Что «Марина»? — Жена заводилась все больше. — Я тебе мешать не буду, хоть обкувыркайся со своей девицей.

— Она умерла. — Макс поразился тому, как спокойно он это произнес. — Ее больше нет, Марина. Она умерла.

— Умерла? — Марина приподнялась с кровати. — Когда?

— Примерно две недели назад.

— Как это произошло? — Голос Марины был еле слышен.

— Зачем тебе это?

— Как это произошло? — громче повторила Марина. — Максим, я хочу знать, как это произошло. Я должна это знать.

— Ее и еще одну девушку убили и ограбили в какой-то квартире. Их тела нашли только неделю спустя. Этого достаточно? Что еще ты хочешь узнать?

Марина молчала. Макс повернулся на бок спиной к жене и закрыл глаза. Чувство жалости медленно обволакивало его сознание, и в конце концов когда оно полностью вытеснило все другие мысли и эмоции, Подгорный почувствовал, как из-под закрытых век выступили слезы. Некоторое время они накапливались в уголках глаз, но вот одна слезинка побежала вниз по щеке, вслед за ней немедля устремилась вторая. Максим постарался посильнее зажмуриться, чтобы остановить этот поток слез, от которого уже начала намокать ткань наволочки, но от этого усилия чувство жалости лишь многократно возросло. Кто осудит человека, даже если это взрослый мужчина, который плачет, потеряв близкую, родную себе душу? Как горьки эти слезы потери, как нам искренне жаль человека, которому уже никогда не улыбнется ушедший, как искренне нам жаль себя самих. Максиму было жаль себя вдвойне. Он только что осознал, что потерял не только ставшую ему такой близкой Наташу, сегодня он потерял и жену. Марина, не говоря ни слова, поднялась с постели, накинула на себя халат и вышла из спальни. Негромко щелкнула дверь на кухню, которую прикрыла за собой Марина. Максим по-прежнему неподвижно лежал на правом боку. Он уже не плакал. Организм, поняв, что ситуация безвыходная, принял единственно правильное решение. Он отключился. Некоторое время в комнате стояла полная тишина, а затем ее наполнило негромкое посапывание. Подгорный крепко спал. И хотя наволочка его подушки еще была мокрой от слез, во сне он улыбался.

Проснулся Макс поздно, его разбудил какой-то резкий звук. Судя по тому, что в квартире никого не было, это был звук захлопнув-шейся двери. На кухне его ждала написанная неровным почерком короткая записка, из которой он понял, что билеты в Среднегорск Марина купила на завтра, а сегодняшний день она с детьми проведет в городе.

Макс скомкал записку и бросил ее в раковину. Бумажный шарик ударился о бортик и, отскочив, укатился куда-то под стол. Пробормотав что-то невнятное, но явно осуждающее в адрес непослушного комка бумаги, Макс достал турку и занялся приготовлением кофе. Кофеварки, особенно капсульные, Подгорный недолюбливал, вкус получаемого из них напитка казался ему неестественным, во всяком случае, так он уверял окружающих. Это не мешало ему с удовольствием пить растворимый кофе, пусть и относительно дорогих сортов, пусть и, по уверениям на упаковке, смешанный с натуральным, но явно имеющий слабое отношение к тем темным, обжаренным зернам, что он засыпал сейчас в кофемолку. Гудение кофемолки, напоминающее жужжание квадрокоптера на взлете, заглушило звуки ожившего смартфона. Однако кофемолка шумела недолго, а телефон все никак не желал умолкнуть. Подгорный хмуро посмотрел на светящийся экран и, удивившись, быстро протянул руку к трубке. Поздоровавшись со своим собеседником, Макс некоторое время молча слушал, исчезнувшее было выражение удивления вновь отразилось на его лице.

— Приезжайте, конечно. Ближе к вечеру? Хорошо, я буду ждать.

Макс нажал отбой, положил телефон на стол. Ему действительно больше ничего не оставалось, только ждать. На его взгляд, все плохое уже случилось. Оставалось дождаться, когда произойдет что-нибудь хорошее. Он подошел к окну. Между двумя недавно построенными многоэтажными башнями блеснул в небе шпиль университета. День был просто идеален. Идеален для того, чтобы провести его, гуляя с семьей по весеннему городу. Макс покачал головой и вернулся к плите. Оставалось надеяться, что хотя бы кофе не сможет убежать от него сегодня.

Черная, пузырящаяся жижа выплеснулась наружу на мгновение раньше, чем Макс успел снять турку с плиты.

Когда Макс распахнул входную дверь, Рева-ев улыбнулся ему своей мягкой, доброжелательной улыбкой. Он прошел в квартиру и протянул Подгорному руку. Рука была такая же мягкая, как и улыбка полковника.

— Вижу, у вас хорошее настроение, — заметил Подгорный.

— Весна, знаете ли, — кивнул Юрий Дмитриевич, — она и мне что-то шепчет. Слов, знаете ли, уже не могу разобрать, но все равно приятно.

Мужчины рассмеялись, и Подгорный пригласил своего гостя в просторную гостиную. Реваев устроился в одном из двух огромных мягких кресел, удивительно подходящих к благодушному выражению его лица. Макс предложил полковнику кофе и коньяк. К его удивлению, гость согласился попробовать и то и другое. Похоже, у него и впрямь хорошее настроение, решил Макс, направляясь на кухню.

— Замечательный напиток! — Реваев на миг зажмурился от удовольствия. — Какой вкус. Пожалуй, коньяк — это единственный из крепких напитков, с которым получаешь удовольствие непосредственно от процесса употребления. Я бы даже отнес результат в минус.

— Почему же? — Подгорный сидел в кресле напротив и так же, как и Реваев, наслаждался «Мартелем».

— Я не люблю состояние опьянения, — объяснил следователь, — оно снижает способность к логическому мышлению.

— Вы всегда стараетесь следовать логике? — улыбнулся Подгорный.

— Пытаюсь, Максим, пытаюсь, — Реваев сделал еще небольшой глоток и отставил бокал в сторону, — однако жизнь порой настолько нелогична, что иногда не знаешь, как поступить. Вот взять, например, это дело по убийству девушек.

— Вы что-то нарыли? — оживился Макс.

— Фу, молодой человек, ну что за жаргон? — обиженно протянул Юрий Дмитриевич, — мы же не бригада землекопов. Мы скорее сеятели.

— Это как? — не понял Подгорный.

— Да, сеятели. Только не те, которые сеют, а те, которые просеивают.

— И что же вы насеяли, Юрий Дмитриевич?

— Мы насеяли, так сказать, фотографию человека, который предположительно был на месте преступления фактически в то самое время, когда было совершено убийство. И что самое интересное, этого человека там быть в принципе не должно было.

— И кто же это? — В голосе Подгорного слышалось нетерпение.

— На фотографиях лица не видно, — полковник почесал кончик носа, — можно делать лишь догадки. Но я запросил кое-какую информацию, и когда получил ее, то мои догадки подтвердились.

— Юрий Дмитриевич, ну не томите, интересно же. — Макс, уже не чувствуя вкуса, залпом допил коньяк.

— Вы даже не представляете насколько, — вздохнул Реваев. Он наклонился к своей черной кожаной папке, лежащей на журнальном столике, с трудом дотянулся до нее. Неторопливо расстегнув застежки, аккуратно извлек из папки несколько листов бумаги. Выбрав один из них, протянул его Подгорному: — Вот, Максим, посмотрите. Вам на самом деле будет интересно.

Подгорный сжимал в руке лист бумаги с распечатанной на нем черно-белой фотографией. Качество печати было не очень хорошим, картридж в принтере явно следовало уже поменять. Сам кадр тоже вряд ли можно было назвать удачным. Камера висела слишком высоко, а лицо человека на фотографии закрывал козырек бейсболки. Но все это было не так важно. Важно было только одно. На этой фотографии была изображена Марина.

Чтобы узнать женщину, с которой он прожил уже одиннадцать лет, Подгорному не нужно было видеть ее лицо. На фотографии была фигура Марины, был ее пуховик, ее бейсболка, в которых она вчера прилетела, на фотографии была его жена.

— Этого не может быть, — пробормотал Макс, обращаясь скорее сам к себе, чем к полковнику.

Реваев, не говоря ни слова, протянул ему еще несколько листов бумаги. Подгорный выхватил их у него из рук и быстро просмотрел один за другим. Электронный билет на рейс из Среднегорска в столицу, обратный билет, посадочные талоны.

— Этого не может быть, — повторил Макс, возвращая бумаги Реваеву, — Марина была в Среднегорске. Точнее, она с подружками была за городом.

— Я и не говорил, что на фотографии ваша жена, — покачал головой полковник, — это вы сами узнали ее, Максим.

— За день до этого она прислала мне фотографии, где она с компанией у бассейна. — Подгорный схватил телефон, приподнялся с кресла, словно намереваясь продемонстрировать снимок Реваеву, потом медленно осел обратно. — Какой же я идиот!

— Я думаю, что фотография была сделана за день до вылета. Вы ничего не могли заподозрить.

— Какой же я идиот, полковник! — Подгорный вновь вскочил на ноги. — Это из-за меня Марина узнала про Наташу. Я не удалил Наташино сообщение, а Марина его прочитала. Какой же я идиот, Юрий Дмитриевич.

— Я думаю, что проблема не в том, что было это сообщение, — в голосе следователя Максиму послышалась неприязнь, — проблема в том, что была Наташа. Проблема в вас самом, Максим.

— Знаете что, полковник? — Макс хотел было ответить что-то резкое, но осекся. — Вы, наверное, правы, я сам все испортил. Марина хочет уйти от меня.

— Максим, вы, возможно, еще не поняли. — Реваев положил папку с бумагами обратно на стол. — Сейчас важно не то, что хочет сделать Марина, сейчас важно понять, что она уже сделала. Кстати, где она? Насколько я знаю, вчера она с детьми прилетела к вам.

— Они уехали в город на весь день. Наверное, скоро вернутся. Вы что, хотите сказать, что Марина причастна к убийству?

— Пока я ничего не хочу сказать, — покачал головой Реваев, — я хочу послушать, что скажет ваша жена.

Подгорный подошел к столу, на котором стояла бутылка коньяка, и, открыв ее, сделал большой глоток прямо из горлышка. Реваев, подойдя к нему, мягко, но настойчиво забрал у Подгорного бутылку, закрыл ее и, оглянувшись по сторонам, не нашел ничего лучшего, как убрать ее за свое кресло.

— Я думаю, вам на сегодня хватит, во всяком случае, к возвращению вашей жены вы не должны быть пьяным.

Максим не стал спорить с полковником. Включив телевизор и недолго пощелкав пультом, он остановился на канале, по которому рассказывали о жизни австралийских волонтеров, спасающих кенгуру, потерявших своих родителей. Они оба уставились в огромный мерцающий экран. Спустя некоторое время Реваев не выдержал и попросил Подгорного:

— Максим, может, хотя бы звук включите?

— Да, пожалуйста. — Подгорный нажал кнопку на пульте, и послышался полный сострадания к кенгуру голос ведущей.

В это же время щелкнул открываемый замок двери. В прихожей раздались оживленные детские голоса. Максим вышел из комнаты, сыновья сразу налетели на него с рассказами о том, где побывали за день. Марина, раздеваясь, на мужа старалась не смотреть. Но в тот момент, когда он поймал ее мимолетный неприязненный взгляд, Максим произнес:

— Марина, у нас гость.

— Это, наверное, у тебя гость, — уточнила Марина, — а я никого не жду.

— Это такой гость, который приходит, когда его не ждешь, — буркнул Макс, — и он больше к тебе, чем ко мне.

Подгорный не был уверен, но ему показалось, что в глазах Марины промелькнул страх. Ему захотелось обнять жену, хоть как-то поддержать ее, но вместо этого он произнес лишь равнодушное:

— Мы будем ждать тебя в гостиной.

Искупитель распростер руки над заливом, и было непонятно, он хочет защитить этот раскинувшийся на берегах океанских бухт город от наступления ночи или, наоборот, гостеприимно приветствует ее. Внизу, у подножия горы одни за другим загорались огни кварталов, появлялись светящиеся линии проспектов и автомагистралей. Где-то совсем далеко в море, ближе к линии горизонта появились светящиеся точки сигнальных огней стоявших на рейде судов. Ночь пришла в Рио.

Лицо на экране произносило какие-то слова, но Марина их не могла разобрать, Максим опять убрал звук в телевизоре. Марина наконец отвела взгляд от мерцающего в полумраке комнаты Рио и заговорила. Сидящие напротив нее в креслах мужчины внимательно слушали каждое ее слово.

— Все оказалось проще, чем я думала. Не такая уж и большая эта ваша столица. Я нашла через Интернет детективное агентство. В среду, когда я прилетела из Среднегорска, они уже следили за Подгорным. — Она отозвалась о муже в третьем лице, словно желая подчеркнуть, что это уже чужой для нее человек. — Я прилетела вечерним рейсом, и, когда еще только ехала из аэропорта в город, они мне сообщили, что Подгорный и какая-то девица сели в машину и направляются в сторону нашей квартиры. Они прислали мне фото. Очень трогательно! — Она презрительно взглянула на мужа. — Когда я подъехала к дому, машина наблюдения была здесь, они мне сказали, что из квартиры никто не выходил. Сначала я хотела сразу же подняться, чтобы посмотреть в глаза им обоим. Но не смогла. Понимаете, не смогла. Мне вдруг стало стыдно. Не им, а мне стало стыдно! — воскликнула Марина. — Я представила, как захожу в квартиру, а они здесь голые. — Марина всхлипнула и прошептала: — Я не смогла, не смогла прийти к своему мужу и сказать ему, что он негодяй.

Марина вскочила с дивана и выбежала в ванную. Максим и Реваев остались вдвоем сидеть в темной комнате. Никто из них не проронил ни слова, пока Марина не вернулась. Она вновь села на диван и некоторое время молчала. Когда Марина заговорила, голос ее уже был спокоен.

— Я уехала ночевать в гостиницу. Утром мне позвонили наблюдатели и сказали, что эти двое разъехались. Я решила все же переговорить с этой девицей. Она была где-то в центре, но, пока я туда добиралась по пробкам, она уже поехала к себе на квартиру.

— Вы имеете в виду в Хамовники? — уточнил Реваев.

— Я не знаю, как район называется, — ответила Марина, — Трубецкая улица, если я правильно помню. Я совсем немного не застала ее в центре, поэтому мы ехали фактически вслед за ее машиной. Они остановились возле шлагбаума. Довольно долго из машины никто не выходил, наконец она вышла и направилась во двор дома. Я выскочила из машины и быстро пошла вслед за ней. Я нагнала ее у подъезда, пока она набирала код, попросила придержать дверь. Мы вместе вошли в подъезд. Она взбежала на второй этаж, и тут я растерялась. Я не знала, что мне сделать — окликнуть ее, не дать ей захлопнуть дверь в квартиру или что-то еще. В итоге я просто прошла мимо. Поднялась на площадку третьего этажа, постояла там несколько минут. Потом наконец собралась с силами, спустилась вниз и позвонила в эту квартиру. Она открыла не сразу, я позвонила три или даже четыре раза. Через дверь было слышно, как в квартире орет музыка. Я уже хотела постучать по двери связкой ключей, как наконец мне открыли.

Марина тяжело вздохнула, сцепила руки на коленях и продолжила рассказ, глядя куда-то в квадрат окна между мужем и Реваевым:

— Когда дверь распахнулась, я очень удивилась. Эта девица выглядела так, словно она не вошла в квартиру несколько минут назад, а уже пару часов отплясывала на вечеринке. Ее саму даже не удивило мое появление. Она стояла у распахнутой двери и улыбалась мне. Из глубины квартиры гремела музыка. Я сказала, что нам надо поговорить. Она словно обрадовалась, заулыбалась еще шире, что-то ответила и запустила меня в квартиру. Я вошла, а она бросилась в комнату, как я поняла, сделать музыку потише. Я прошла в спальню вслед за ней. Убавив громкость, она повернулась и увидела меня в комнате. Тут наконец на лице у нее появилось удивление, и она спросила: «Тебе чего?»

Марина на миг задумалась, потом кивнула.

— Да, так именно она мне и сказала: «Тебе чего?» Я ей ответила, что я жена Максима и приехала посмотреть на нее. И тут… Знаете, что она сделала? — Марина посмотрела на темный силуэт Реваева. — Она захохотала. Она смеялась надо мной. А потом сказала мне: «Привет, рогатулька!» Представляете? Потом эта девица нагло заявила, что моего мужа здесь нет, а я могу убираться, так как она девочками не интересуется. И снова захохотала. И тогда я ее ударила.

В постоянно меняющемся тусклом свете экрана телевизора лица Марины было почти не видно, но Реваев неотрывно всматривался в это лицо, в эти блестящие в полумраке комнаты глаза и вслушивался в этот звучащий в тишине голос.

— Я ударила ее правой рукой. У меня в кулаке были зажаты ключи, которыми я хотела стукнуть в дверь. А получилось, что стукнула эту девку. Удар вышел сильный. Ее качнуло назад, она хотела отступить, чтобы удержать равновесие, но в этот момент ей под ноги подвернулась кошка. В квартире была кошка, такая рыженькая. И эта девица зацепилась за нее ногами и упала об пол затылком. Звук был такой гулкий, словно гантели в спортзале на пол бросили.

— Она сразу умерла? — Реваев подался вперед, чтобы лучше видеть лицо Марины.

— Нет.

— Нет?

— Нет, — возмутилась Марина, — вы что, с ума сошли? Она вообще не умерла. Я, конечно, сначала тоже испугалась, бросилась к ней, начала тормошить. И тут эта девица открыла глаза и покрыла меня таким отборным матом, что я такого давно не слышала. Я поняла, что разговор у нас уже не сложится, делать мне там было нечего. Мне, наверное, с самого начала там было делать нечего. Я встала и ушла. Когда я выходила из квартиры, эта девка так и лежала на полу и крыла меня, как только можно. Мне кажется, она явно не в себе была. Уж не знаю, только в тот день или она всегда такая, но об этом, наверное, лучше мой муж знает. Они больше знакомы были.

— Марина, — наконец не выдержал Подгорный, — ты понимаешь, что ее больше нет? Она мертва!

— И что теперь? — с яростью выдохнула Марина. — Мне ей свечку поставить? Или тебе не нравится, что я ее девкой зову? А кто она? Она девка и есть.

Марина закрыла лицо руками и зарыдала. Даже в полумраке комнаты было хорошо видно, как вздрагивают ее плечи, обтянутые белым свитером. Максим принес из кухни стакан воды, включил в комнате свет. Марина сделала несколько глотков воды и поставила стакан рядом с собой на диван. Стакан тут же перевернулся, и остатки воды вылились на подушку. Марина этого даже не заметила. Она сидела, зажав голову руками, и раскачивалась из стороны в сторону. Максим попытался сесть рядом и обнять жену, но она с ожесточением оттолкнула его. Подгорный опять вернулся в свое кресло и посмотрел на Реваева. Полковник сидел, глубоко задумавшись, постукивая пальцами по стоящему у его кресла журнальному столику.

— Ну что я вам скажу, молодые люди, — нарушил наконец молчание Реваев, — в настоящее время я склонен всей этой истории верить. В любом случае, Марина, нам с вами придется все это еще раз озвучить и записать в протокол.

Марина кивнула. Реваев взял в руки свою черную папку, задумчиво расстегнул одну застежку, затем вновь застегнул.

— С настоящего момента вы находитесь в статусе свидетеля по делу, на вас не налагается никаких ограничений, но прошу вас быть всегда на связи. А завтра жду вас с утра в следственном комитете. Вы, кажется, взяли на завтра билеты в Среднегорск?

Марина вновь кивнула.

— Придется вам задержаться. И вот еще что, Марина. Вы, когда из подъезда выходили, никого поблизости не заметили? Может, кто-то стоял без дела или курил, к примеру?

— Вы знаете, я, когда выходила, была настолько рассержена, что мне кажется, вообще никого вокруг себя не видела. Хотя, — Марина потерла переносицу, пытаясь вспомнить что-то ускользающее от нее, — у подъезда кто-то был, это точно.

— Лицо вы не заметили, фигуру? — напрягся Реваев.

— Нет, я ничего не могла увидеть, я шла, опустив голову. Но я помню, что была палка. Кто-то на нее опирался, но кто, я не заметила.

— Говоря «палка», вы имеете в виду трость, с которой пожилые люди ходят?

— Нет, — уверенно заявила Марина, — это была палка для скандинавской ходьбы. У меня у мамы есть похожие.

— Надеюсь, твоя мама не прилетала вслед за тобой? — поинтересовался Макс.

Жена и Реваев одновременно посмотрели на него так, что Подгорный понял — вопрос был совсем неуместен.

— Что же, это уже интересно, — задумчиво протянул полковник, — вечер оказался полезным. Я бы с удовольствием выпил еще кофейку, но пора и честь знать.

Глава 6

Дворники с унылым скрипом развозили грязь по лобовому стеклу. Тускло светящийся на приборной панели символ говорил о том, что жидкость в стеклоомывателе уже на исходе. Он ждал. Он знал, что ждать осталось совсем недолго и она скоро появится. Они всегда появляются очень быстро. Нетерпение гонит их. Хотя даже если она и задержится, то ничего страшного. Он умеет ждать. Он даже любил ожидание, время, когда можно было представить, что произойдет вскоре, немного пофантазировать. Как правило, действительность не оправдывала ожиданий. Жизнь была гораздо скучнее его фантазий. Но ведь рано или поздно всякое упорство вознаграждается. И когда-то, он был в этом уверен, жизнь преподнесет ему такой сюрприз, который превзойдет его самые яркие мечты.

Она осторожно, чтобы не повредить только сегодня сделанный маникюр, провела рукой по водосточной трубе. Почти сразу пальцы нащупали то, что она искала. Все без обмана. Все как обычно. Хороший день. Если не будет пробок, то через двадцать минут она окажется дома.

Серебристый кроссовер замигал поворотником и отъехал от тротуара. Водитель белой «мазды» поспешил повторить маневр и чуть было не задел проезжавший мимо автомобиль. Однако ему повезло, и машины разошлись буквально в считаных сантиметрах друг от друга. Человек в «мазде» чертыхнулся, серебристая «ауди» уже была достаточно далеко. Однако в этот день удача была на его стороне. Серебристая машина явно никуда не спешила. Пару раз у нее был шанс успеть проскочить перекресток на мигающий сигнал светофора и раствориться в лабиринте столичных улиц, но девушка за рулем этого не сделала. «Странно, обычно они спешат после этого к себе, — подумал человек в „мазде“, — им хочется быстрее попробовать, что же они добыли». На выезде с третьего транспортного кольца он окончательно догнал преследуемую машину и пристроился прямо за ней, нисколько не опасаясь, что его заметят. Это в кино водитель легко обнаруживает слежку в оживленном городе, в реальной жизни человек обратит внимание на следующий сзади автомобиль разве только на пустой трассе или совсем вне ее.

На Авиационной везение кончилось. Серебристый автомобиль свернул к охраняемому жилому комплексу, миновал шлагбаум и скрылся в недрах подземного паркинга. Возможно, на территорию жилого комплекса можно было попробовать пройти пешком, но видневшиеся на пропускном пункте силуэты охранников и многочисленные камеры видеонаблюдения на здании и ограде не внушали никакого желания брать на себя такой риск.

«Ну что же, значит, не сегодня. Жаль, но, может быть, так будет еще интереснее». — Человек в «мазде» медленно проехал мимо ограды жилого комплекса до конца улицы, упирающейся прямо в берег реки. Автомобиль аккуратно развернулся и, постепенно набирая скорость, покатил прочь от шлагбаума, охранников и видеокамер, подаривших девушке за рулем серебристой машины еще один день жизни.

Восточные страны славятся своими традициями. Стране, из которой приехала Айгуль, кроме традиций, особо и похвастать было нечем. Разве что периодически случающимися народными волнениями, которые приводили к быстрой смене власти в стране и бегству всей элиты за границу, как правило, к своему северному соседу. На место сбежавших приходили новые люди, говорившие о том, что пора наконец жить честно, а богатства страны делить справедливо. Но то ли из-за нехватки этого самого богатства в стране, то ли из-за размытых представлений о честности, но через несколько лет в стране вновь случались беспорядки, и вновь Родину поспешно покидали те, кто так хотел повести ее к светлому будущему. Отец Айгуль, руководивший государственной энергетической компанией, считал, что их земля — образец восточной демократии, где сам народ решает, кто же достоин руководить такой прекрасной страной, где бесконечно-голубое небо соединяется на горизонте с бесконечно-голубой водой Иссык-Куля, а в мае в полях расцветают тысячи красных маков. В конце концов, во время очередной смены власти в стране, частный самолет унес семью Айгуль далеко от родного дома, который они больше никогда не видели. С тех пор прошло уже десять лет. Айгуль привыкла к новому городу и новой стране. Дети вообще быстро ко всему привыкают, ведь десять лет назад ей самой было всего десять.

Два года назад, на ее совершеннолетие родители подарили Айгуль эту замечательную квартиру, из окон которой открывался прекрасный вид на реку. Отец, сторонник европейского образа жизни, считал, что взрослая дочь имеет право сама принимать решения, и вполне удовлетворился взятым с дочери обещанием не приводить в дом молодых людей, предварительно не познакомив их с родителями. В придачу к квартире Айгуль досталась и новая семейная традиция. Почти каждую субботу ее родители, если только они не улетали на выходные в Европу, приходили к ней на ужин. И хотя родители Айгуль и любили европейские ценности, это утверждение относилось больше к валюте и достопримечательностям, а вот еду из супермаркетов они откровенно недолюбливали. Поэтому каждую субботу с самого утра девушка отправлялась на Дорогомиловский рынок за продуктами. Конечно, были рынки и поближе, куда не надо было ехать почти двадцать километров в одну сторону по бесконечным столичным пробкам, однако именно на этом рынке вот уже почти десять лет у одного и того же продавца покупала баранину ее мама и вот уже два года покупала сама Айгуль, ведь, как всем известно, на рынке выбирают не мясо. На рынке выбирают мясника.

Колеса тележки поскрипывали под весом наложенных в нее пакетов. Подойдя к машине, девушка открыла багажник и принялась перекладывать в него многочисленные покупки. Дело уже почти было сделано, когда она услышала за спиной голос:

— Зря ты так делаешь.

Айгуль вздрогнула от неожиданности и обернулась. Рядом с ней стоял пожилой худощавый мужчина, сутулость которого лишь подчеркивала его невысокий рост. Очки с толстыми стеклами и седая бородка неожиданно вызвали у Айгуль ассоциацию с Антоном Павловичем Чеховым.

— Вам чего, дядя? — раздраженно отозвалась девушка. Общение с незнакомцем совсем не входило в ее планы.

— Я говорю, зря ты пакеты в багажник сложила. — «Антон Павлович» поправил очки и неожиданно подмигнул ей.

— Шли бы вы… куда шли. — Айгуль бросила взгляд на вход в здание рынка, где курили два рослых охранника.

— Я, конечно, пойду, — обиженно пожал плечами старичок. — А колесо у машины ты сама менять будешь?

Айгуль посмотрела в ту сторону, куда кивнул навязчивый дядька, и чертыхнулась. Переднее колесо с водительской стороны было спущено, причем так, что машина стояла буквально на диске. Ехать, не поменяв колесо, не было никакой возможности.

— У тебя запаска хоть есть? — поинтересовался «Антон Павлович».

— Надеюсь, что есть, — неуверенно ответила Айгуль, — я ею никогда не пользовалась.

Старичок засмеялся.

— Ну что же, вынимай все пакеты обратно, будем запаску искать.

— Ой, вы мне правда поможете? — захлопала в ладоши Айгуль.

Старичок лишь улыбнулся ее детской непосредственности. Этот человек с бородкой, только что бывший таким незнакомым и даже неприятным, неожиданно оказался настоящей палочкой-выручалочкой. Он деловито переложил пакеты с продуктами на заднее сиденье автомобиля, затем приподнял фальшпол багажника и извлек из-под него запасное колесо, а точнее, докатку. Пошарив там еще немного, он достал какую-то странную на вид железяку. «Домкрат», — догадалась Айгуль. Однако мужчина этим не удовлетворился и продолжал шарить на дне багажного отсека.

— Что-то не так? — робко спросила Айгуль.

— Не так, красавица, — отозвался ее спаситель, — балонника не найду. — Видя непонимание на лице девушки, он пояснил: — Ключ нужен, чтобы колесо открутить. Ну да ладно, сейчас свой возьму.

Он подошел к стоящему по соседству белому автомобилю и, немного порывшись в багажнике, извлек из него железную крестовину.

— Ну вот, теперь дело пойдет, — улыбнулся он Айгуль, и тут же улыбка на его лице сменилась озабоченностью. — Да ты совсем замерзла уже. Еще и снег не сошел, а вы, молодежь, раздеться спешите. Не бережете здоровье свое.

Айгуль в легкой кожаной курточке и впрямь уже постукивала зубами, продуваемая насквозь сырым холодным весенним ветерком.

— Садись-ка ты в машину ко мне, посиди пять минут, пока я колесо менять буду. — Видя сомнение на лице девушки, старичок истолковал его по-своему: — У меня, конечно, машина не такая дорогая, как у тебя, но внутри все чистенько, аккуратненько. Садись, не бойся, не замараешься.

Он распахнул перед Айгуль заднюю дверцу своей машины. Налетевший порыв ветра окончательно смел все сомнения, и Айгуль села в автомобиль. Внутри на самом деле все было очень опрятно. Хотя авто и было уже не молодо, его сиденья украшали новенькие светло-серые чехлы. На приборной панели между дефлекторами обдува Айгуль заметила приклеенную иконку. Присмотревшись, она разглядела, что на ней изображен Николай Угодник. «Есть же нормальные мужики на свете», — думала Айгуль, через стекло наблюдая, как мужчина с трудом смог ослабить крепления на спущенном колесе, потом, скрючившись, искал место установки домкрата и, наконец, приподнял ее прекрасную серебристую машину, так что колесо не касалось асфальта. Наконец, пробитое колесо было снято и отложено в сторону. Старичок поднялся и потер спину, было видно, что работа давалась ему нелегко. Айгуль стало жалко его. «Надо будет как-то отблагодарить дядьку», — подумала девушка. Очевидно почувствовав ее взгляд, «Антон Павлович» повернулся и помахал ей рукой, потом, что-то вспомнив, с улыбкой стукнул пальцем по козырьку кепки. Он подошел к Айгуль и распахнул дверцу. С улицы потянуло холодом. Девушка поежилась.

— Надо, чтобы ты взглянула, как лучше сделать. — Старичок приглашающе взмахнул рукой.

Что именно надо сделать, он не уточнил, и Айгуль очень сомневалась, что хоть чем-то могла быть ему полезна, но спорить не стала. Она опустила одну ногу на асфальт и подалась вперед, чтобы выйти из машины, не задев головой низкий дверной проем. Старичок наклонился ей навстречу. Айгуль подумала, что он хочет помочь ей выйти из машины, и протянула ему руку. Но вместо этого человек с бородкой неожиданно чем-то коснулся ее шеи, а потом она почувствовала нестерпимое жжение и услышала оглушительный треск, который, как ей показалось, раздавался прямо у нее в голове. Она попыталась отдернуть голову, но мужчина крепко схватил ее другой рукой за волосы. Жжение становилось все более нестерпимым, а треск в голове, заглушавший все остальные звуки, в конце концов заглушил и ее сознание.

Жертва пришла в себя всего через несколько секунд. Этого времени ему хватило, чтобы сесть рядом с ней в машину и заблокировать двери. К креплению ремня безопасности заднего пассажира заранее был привязан тонкий, но достаточно прочный капроновый шнурок, который он быстро накинул на шею только очнувшейся и еще не конца понимающей, что произошло, пленнице. Она попыталась крикнуть, но шнурок с силой затянулся на ее шее, и раздался лишь негромкий хрип. Девушка попыталась ослабить петлю, и тогда он, одной рукой продолжая изо всех сил натягивать шнурок, другой нанес ей несколько ударов в лицо. Кислород перестал поступать в мозг попавшейся в его нехитрую ловушку жертве, и она вновь потеряла сознание.

Когда Айгуль снова пришла в себя, мужчина заканчивал обматывать ей ноги скотчем. Руки уже были крепко связаны и примотаны все тем же скотчем к креплениям подголовника переднего сиденья. Сопротивляться было уже поздно. Так же как поздно было звать на помощь. Рот был заклеен скотчем еще раньше, чем руки.

— Сейчас, сейчас, — мужчина словно извинялся за непредвиденную задержку, — сейчас закончим, дорогая, и можно будет ехать.

Скотча старичок явно не жалел, и вскоре девушка не могла и пошевелиться. Убедившись, что с ее стороны никаких неприятностей быть не может, он вышел из автомобиля, положил обратно в багажник свой баллонный ключ и посмотрел на машину своей пленницы, так и стоявшую приподнятой на домкрате.

— Непорядок, — выдохнул мужчина и начал перегружать пакеты с продуктами из салона «ауди» в багажник своей машины.

— Показания Подгорной подтвердились. Эти так называемые детективы, — Рыбалко презрительно фыркнул, — действительно следили сначала за самим Подгорным, а на следующий день за Фроловой. Они подтверждают, что в подъезде она пробыла всего несколько минут, но это мы и так знали по камере наблюдения. Говорят, что из дома она вышла в подавленном состоянии.

— У подъезда они никого не заметили? — поинтересовался Реваев.

— Нет, они ждали у шлагбаума и во двор не заходили, балбесы такие. Ведь понимали, что встреча обманутой жены и любовницы может печально закончиться.

— Ну и чем бы они помогли, стоя у подъезда? — скептически спросил Мясоедов.

— Не знаю. По уму, они должны были войти в подъезд вслед за ней и убедиться, что встреча прошла без эксцессов. Кстати, Юрий Дмитриевич, вот вы дамочке верите, а эти пинкертоны говорят, что она была весьма не в себе, когда возвращалась. Я их напрямую спросил, мог ли так себя вести человек после совершенного убийства, пусть и непреднамеренного?

— И что они говорят?

— А они говорят, что вполне такое возможно, — торжествующе объявил Рыбалко.

— То есть в этом вопросе вы им доверяете? Здесь они не балбесы? — уточнил полковник.

— Ну, Юрий Дмитриевич, — обиделся Рыбалко, — они, конечно, балбесы, но они все же бывшие менты, как-никак что-то повидали. Почему с нее хотя бы подписку о невыезде не взять? А лучше браслетик ей на ногу и пусть дома посидит, сериальчики посмотрит.

Реваев молчал. Три пары глаз пристально смотрели на него, ожидая ответа. Полчаса назад точно так же смотрел на него, ожидая ответа на этот же вопрос, начальник Главного следственного управления по расследованию особо важных дел генерал-лейтенант юстиции Илья Валерьевич Карнаухов. С Карнауховым они были знакомы уже больше пятнадцати лет, относились друг к другу с большим уважением, но это не отменяло того, что именно Карнаухов был непосредственным руководителем Реваева. Так что полчаса назад полковнику пришлось довольно долго объяснять ход своих мыслей и действий, и нельзя было сказать, что эти объяснения полностью устроили генерала.

Сейчас Реваев мог бы ничего не объяснять, просто поставив следственную группу перед фактом принятого решения. Но это было бы неправильно. Следственная группа работает на результат, а не на своего руководителя. Доверие, взаимопонимание — избитые, вытоптанные временем и заболтанные в дискуссиях слова для людей, собравшихся в этом кабинете, — не были пустым звуком. Во всяком случае, еще не были. Так считал сам Реваев, и поэтому он должен был что-то объяснить работавшим с ним людям. Или хотя бы попытаться это сделать.

— Друзья мои, любые наши действия должны иметь некий смысл. Этот так называемый смысл основывается на имеющихся фактах, наших логических построениях, ну и предположениях. Однако наши предположения тоже должны строиться на фактах, ну, или хотя бы на логике.

Оба оперативника и Виктория внимательно слушали своего шефа. Лица всех троих в данный момент представляли собой пособие к учебнику по психологии. Лицо Виктории выражало внимание и понимание, ну, или хотя бы попытку оного, лицо Мясоедова — внимание и непонимание, а лицо Рыбалко — внимательный скептицизм, ищущий в словах собеседника зацепку, повод для возражений.

— Наш уважаемый Дмитрий, — Реваев укоризненно посмотрел на Рыбалко, — считает нужным использовать меру пресечения для Подгорной. Смысл этого желания каков? Уменьшить вероятность скрыться от следствия? Сама по себе подписка мало что дает, и при желании границу вполне можно пересечь. Если из Среднегорска выехать на машине рано утром, то после обеда будешь уже в Казахстане. Далее. Подписку, а тем более браслетик мы не можем наложить на свидетеля, только на подозреваемого. И в чем мы ее подозреваем?

— В убийстве по неосторожности. — Рыбалко упрямо гнул свою линию, хотя и прекрасно знал, что спорить с Реваевым нелегко.

— По неосторожности, замечательно! Сто девятая, от двух до четырех. С учетом личности, обстоятельств, детей и аффекта наш суд даст ей два условно. Не больше. И это только, — Реваев поднял вверх указательный палец, — если признает ее виновной. Я попросил Викторию подготовить мне справочку. Озвучьте, пожалуйста.

— За последние десять лет по делам по статье «убийство по неосторожности» не зафиксировано ни одного случая попытки скрыться от суда или от следствия у лиц, не находящихся под стражей до суда, — оттарабанила Крылова.

— Ни одного, Дима! Ты думаешь, Подгорная нарушит статистику? Ради чего? Включи логику. Я же читал твою характеристику, когда ты в центральное управление переходил. Там точно было написано про аналитический склад ума. Или это у Мясоедова было?

— Ну все, началось избиение младенцев, — Георгий хлопнул товарища по плечу, — пора сдаваться.

— А сколько вообще дел было по статье, может, выборка мала? — Рыбалко сдаваться не спешил.

— У нас только по городу порядка четырехсот дел ежегодно. За десять лет около пяти тысяч, тебе достаточно? — Вика уже успела согласиться с Реваевым и сейчас была готова со всей энергией отстаивать точку зрения шефа.

— Ну все, все, сдаюсь, — усмехнулся Рыбалко, — задавили числами.

— Вот поэтому я никогда с шефом не спорю, все равно дураком окажешься, — улыбнулся Мясоедов.

— В тебе нет жажды истины, — огрызнулся Дмитрий.

— Есть. Я ее удовлетворяю, выслушивая, как тебя уму-разуму учат. — Жора откинулся на спинку стула. — Ладно, с Подгорной все понятно. При любом раскладе нам нужен убийца Панфиловой. Думаю, он — основная фигура. Там неосторожностью не пахнет. Только мы пока вяло буксуем.

— Лично я буксую энергично. — Рыбалко все еще хотелось кому-нибудь возразить.

— Чтобы вы меньше буксовали, — вмешался в их дружескую перепалку Реваев, — и в связи с тем, что в деле есть тема с наркотиками, было принято решение усилить следственную группу представителем управления по обороту наркотических средств.

— О, косячок пыхнем! — прошептал Мясоедов на ухо своему напарнику.

Тот кивнул и поднял вверх большой палец. Виктория возмущенно посмотрела на них и перевела взгляд на шефа. Реваев сделал вид, что ничего не заметил.

— Я рад, что никто не возражает. Просьба не забывать, что коллега все же из другого отдела, и стараться вести себя прилично.

Полковник нажал вызов на телефоне. Очевидно, человек в приемной ждал этого звонка, так как дверь в кабинет сразу же распахнулась и на пороге появился офицер с капитанскими погонами на плечах.

— Знакомьтесь, Шепилов Виталий Андреевич. — Реваев указал вошедшему на свободное кресло. — С этого момента будем работать вместе. Надеюсь, это позволит продвинуться нам дальше в этом нелегком деле.

— Да уж, дело нелегкое, а подкрепление не сильно большое. Всего один капитан. — Рыбалко все еще был раздражен своим недавним поражением в споре с полковником.

— А ты что, ожидал роту красноармейцев увидеть? — Мясоедов протянул широкую ладонь присоединившемуся к ним капитану. — Не слушай этого балабола, так-то он парень хороший. Только сегодня малость не в духе.

— Ну а что? Вот если бы мы были, к примеру, в Норвегии, у нас была бы группа человек десять, а то и пятнадцать.

— А убийцей бы оказался Викин ухажер! — расхохотался Мясоедов. — Ты читаешь много скандинавских детективов.

— Мне, кстати, нравятся, — пожал плечами Рыбалко, — да ты сам хвалил. Вы читали, Юрий Дмитриевич?

— Вы знаете, Дмитрий, я детективы как-то недолюбливаю, — признался Реваев. — Помню, еще ребенком был, отец макулатуру сдавал, чтобы Конан Дойла купить можно было. В итоге принес он эту книгу, сам прочитал за два дня, а потом мне отдал. Я прочел пару рассказов и вернул ему. Неинтересно мне было, слишком все неестественным показалось, как-то просто все раскрывалось. Помню, отец еще тогда рассердился на меня. Но что-то мы с вами заболтались, боюсь, товарищ капитан не поймет нас.

— Что вы, товарищ полковник, — улыбнулся Шепилов, — позитивный настрой в группе — это самое главное. Но если серьезно, то у меня есть информация, которая вам, возможно, будет интересна.

— Ну что же, молодой человек, рассказывайте. — Реваев заинтересованно смотрел на капитана.

— Вы обращались к нам с запросом по поводу убитых девушек, не засветились ли они как-то по нашей части. Так вот, на них у нас ничего нет. Сейчас в принципе на конечных потребителей, если они не попадались где-то с поличным, выхода нет. Да мы их и не ищем, можно сказать.

— А кого вы ищете? — вновь оживился Рыбалко. — Все дворы завалены шприцами да дырявыми бутылками. А вы все разрабатываете там кого-то.

— Так вот, — невозмутимо продолжил Шепилов, — сейчас прямая торговля из рук в руки фактически не ведется. Все только через закладки. Покупатели совершают оплату через электронные кошельки, а то и вовсе криптовалютой. Получают через мессенджеры сообщение о месте закладки. Сами распространители получают товар точно так же, через закладки, только более крупные.

— Я смотрю, весь бизнес на доверии. Исключительно порядочные люди наркотой у нас торгуют.

— Так и есть, — согласился Шепилов, — всем выгодно работать вдолгую. А вдолгую — значит по-честному. Да и на сколько можно обмануть, на несколько доз? Кому это нужно? Но мы немного отклонились от темы. Так вот, по этому убийству у нас ничего нет.

Реваев, задумчиво постукивающий карандашом по столу, настороженно остановился. Он уже понял, что скажет сейчас капитан.

— Но неделю назад было совершено убийство девушки, явно связанное с нашим профилем. К нам обратились коллеги из Центрального округа, точнее, не к нам напрямую, а в городское управление. Но так удачно совпало, что было совещание как раз через два дня после вашего запроса, и, когда информация всплыла, наше руководство решило, что вам будет интересно.

— Слушай, капитан, давай ближе к делу, — нетерпеливо перебил Рыбалко.

— Хорошо, докладываю по делу. У себя в квартире была убита некая Веретенникова Нина Александровна, студентка пятого курса юридической академии. Она проходила по нашему учету — попалась как-то раз в ночном клубе. Было зафиксировано состояние наркотического опьянения, при ней, правда, наркоты не было, так что ее в итоге отпустили.

— А почему решили обратиться в ваше управление? Были какие-то предпосылки? — поинтересовалась Виктория.

— Так я вам самое интересное еще не рассказал, — оживился Шепилов. — Когда девушку обнаружили, у нее на теле были ножевые ранения, но все неглубокие, умерла она не от них. Умерла она от передозировки наркотических средств, а именно кокаина. Причем наркотик был ей введен насильно.

— Это вы как поняли? — удивился Рыбалко.

— А вот так. — Шепилов положил на стол несколько цветных фотографий. На них было изображено лежащее на полу тело молодой женщины. Руки и ноги девушки были перемотаны скотчем, кое-где на одежде выступили кровавые пятна, очевидно, туда наносились удары ножом. Но внимание всех было приковано к лицу убитой. Рот у нее тоже был заклеен несколькими слоями широкого блестящего скотча. В нос жертве была воткнута толстая пластиковая трубочка, из которых обычно пьют молочные коктейли.

— В эту трубку ей кокс и засыпали. Причем так от души, она бы и с меньшего количества умерла. Вот заключение экспертизы. — Капитан передал документы Реваеву.

Тот, водрузив очки на нас, задумчиво их перелистывал. Затем встал, взял со стола одну из фотографий убитой Веретенниковой и, не говоря ни слова, вышел из кабинета. Сидевшие за столом офицеры проводили его недоуменными взглядами.

Когда полчаса спустя полковник Реваев вернулся в свой кабинет, опергруппы в нем уже не было. Юрий Дмитриевич подошел к окну и с удовольствием посмотрел на своих подопечных. Приход весны сказывался на них весьма благоприятно. День стал гораздо длиннее, и их стебли и листья налились глубоким зеленым оттенком, который всегда пропадал в разгар пасмурной столичной зимы. Все было просто замечательно. Начальник следственного управления хоть и с неохотой, но согласился с его, Реваева, пожеланиями. Ближайшее время, возможно, уже к вечеру ему будут переданы все материалы дела по убийству Веретенниковой, а информационно-аналитический отдел уже готовил выборку по всем совершенным в городе убийствам, связанным в той или иной степени с наркотиками. Да, все просто замечательно. Еще замечательнее будет, если он, полковник Реваев, окажется не прав.

Как и сказал Рудин, курьер прибыл через пятнадцать минут. Лидия Николаевна, многолетний референт Фролова, проводила курьера в кабинет к своему руководителю и уже хотела выйти, как Петр Михайлович остановил ее:

— Не уходите, Лидия Николаевна. Я хочу, чтобы вы присутствовали. Итак, что у вас? — обратился Фролов к курьеру.

— Конверт. Иван Андреевич приказал вам лично в руки передать, — отрапортовал посланник Рудина.

— Лидия Николаевна, я хочу, чтобы вы вскрыли конверт и убедились, что в нем нет ничего, что могло бы быть неверно истолковано, — Петр Михайлович усмехнулся, — любителями истолковывать.

— Мелковато для денег. — Курьер протянул конверт Лидии Николаевне.

— А для карты самое оно, — пожал плечами Фролов. — Проверьте.

Женщина осторожно, словно опасаясь, что из него кто-то выскочит, вскрыла конверт, заглянула внутрь.

— Здесь фотографии, Петр Михайлович.

— Фотографии? — удивился Фролов.

— Да, только фотографии и больше ничего, — подтвердила референт.

Распорядившись проводить курьера, Фролов остался в кабинете один. Конверт лежал на столе, но Петр Михайлович не спешил знакомиться с его содержимым. Почему-то он был уверен, что настроение у него от этого совсем не улучшится.

Так и оказалось.

Глава 7

Мысль о смерти, в том числе смерти внезапной, — это непременный спутник человеческой жизни. Желание жить — почти непременный спутник человеческой смерти и уж обязательный атрибут смерти преждевременной. Айгуль очень хотела жить. Так хочет жить любая двадцатилетняя девушка, полная сил, энергии и планов на будущее. Так хочет жить любой человек, независимо от пола и возраста, внезапно понимающий, что пришло время умирать. У Айгуль, сидящей на заднем сиденье автомобиля похитившего ее человека, было время, чтобы все понять. Уже почти полчаса она смотрела в затылок своего похитителя. За то время, как они выехали с парковки Дорогомиловского рынка, он обернулся всего пару раз, затем, придя к выводу, что его пленница не может преподнести никаких неприятных сюрпризов, он и вовсе перестал обращать на нее внимание. Трудно ожидать неожиданностей от человека, на которого был потрачен целый рулон широкого серебристого скотча. Связанная по рукам и ногам, Айгуль могла шевелить разве что пальцами. Кисти ее рук были плотно притянуты к подголовнику впередистоящего сиденья, а на шею девушке была накинута петля, один конец которой был привязан к креплению ремня безопасности, а второй находился в руках человека с бородкой. Ему было достаточно сделать легкое движение, чтобы петля затянулась и кровь перестала поступать в мозг его жертве. Айгуль чувствовала нарастающее давление внизу живота. Она, конечно, могла еще потерпеть, но смысла в этом никакого не было. Человек за рулем наморщился и недовольно оглянулся.

— Обоссалась? — Он нервно дернул веревку, петля на мгновение сжала горло. — Ну вот что вы за люди такие? Ну ни стыда ни совести! Ведь новые же чехлы были. — Он со злостью стиснул руль, потом, немного успокоившись, добавил: — Ну ничего, девица, это тебе зачтется. Все будет медленно. Очень медленно.

Когда человек хочет выжить, то хватается и за соломинку. Айгуль пошевелила пальцами, попробовала нажать на фиксатор, не позволяющий выдернуть подголовник из спинки сиденья. В конце концов ей удалось пальцами правой руки надавить на фиксатор, а левой немного приподнять подголовник. Скотч не давал возможности левой рукой выхватить подголовник, так как ей пришлось бы отпустить фиксатор. Но Айгуль не была уверена, что он вновь не зажмет направляющую. Она медленно перебирала пальцами левой руки по мокрой от пота стали. Она еще немного надавила вверх, подголовник чуть заметно качнулся. Металлические штыри, на которых он был закреплен, теперь лишь на несколько миллиметров входили в отверстия в спинке сиденья. Айгуль постаралась схватиться поудобнее. Она глубоко вздохнула и, резким движением дернув подголовник вверх, что есть силы нанесла им удар в голову человеку, сидящему за рулем. Она попыталась ударить так, чтобы железные прутья направляющих попали ему в шею или в голову. Петля на ее собственной шее мешала наклониться и ударить сильнее, а низкий потолок не давал возможности как следует замахнуться, но Айгуль почувствовала, что попала. Человек за рулем вскрикнул, машина вильнула в сторону и затормозила. Айгуль ударила еще раз и попала в плечо. Третий раз она промахнулась. Похитивший ее человек выскочил из салона автомобиля, открыл заднюю дверцу и устремился к ней. Очки слетели с его лица, и Айгуль увидела вблизи его глаза. Глаза, полные ненависти и ярости.

Середина обучения была знаменательна тем, что в этот период проходил День наставника. Высокопоставленные руководители выступали в закрепленных за ними группах, а затем отвечали на вопросы. Вопросов всегда было много, так что День наставника и в самом деле длился до самого вечера.

Когда Фролов появился в аудитории, Подгорный, сидевший в одном из первых рядов, пристально вгляделся в его лицо, пытаясь заметить на нем признаки недавно пережитой трагедии. Потом в голову ему пришла мысль, что он и сам примерно год назад замечал на себе такие же пристальные взгляды окружающих. Макс уткнулся в блокнот для записей, но писать пока было нечего, и взгляд его вновь вернулся к трибуне. «В конце концов, сейчас все на него смотрят, хотя ничего и не знают», — успокоил себя Подгорный. Петра Михайловича он не видел с той самой встречи в первый день занятий. На похоронах Наташи Макс не был. Марина категорически потребовала не ходить. Подгорный и сам не рвался, хотя все же узнал время и место похорон через Реваева. Похороны были закрытыми, никакой информации в прессе о произошедшем убийстве не было. Реваев пообещал районной опергруппе, что добьется увольнения из органов всех без разбору, если произойдет утечка имени погибшей. Через два дня после похорон Макс все же приехал на кладбище. Среди уже подвядшего вороха цветов виднелась фотография в деревянной рамке. Максим подошел ближе и присел на корточки, чтобы рассмотреть ее получше. На фотографии Наташе явно не было и двадцати лет. Она смотрела прямо в объектив и улыбалась. В ее огромных глазах застыл смех. Подгорный почувствовал, словно по спине пробежала поземка. Эти огромные смеющиеся глаза смотрели прямо на него. Только они уже не были зелеными, они были темно-серыми, почти черными. Ведь сама фотография была черно-белой.

Тем временем Петр Михайлович начал свое выступление:

— Друзья мои, скажу честно, выступать перед такой аудиторией — занятие совсем непростое. Одно дело, когда ты выступаешь перед группой двадцатилетних студентов, верящих в то, что мир можно изменить к лучшему и они будут именно теми, кто сделает это, совсем другое — выступать перед людьми, которые вдвое старше, в несколько раз опытнее и в десятки раз менее наивны. Вас труднее обмануть, друзья мои, и я даже не уверен, стоит ли пытаться. Я имею в виду — обмануть, а не читать лекцию.

По залу пробежал легкий смешок.

— Долгие годы в школе, потом в институте мы приобретаем знания, основанные прежде всего на объективных фактах. Из года в год два плюс два остается четыре, а параллельные прямые, если не вдаваться в дебри неевклидовой геометрии, никогда не пересекутся. Казалось бы, государственное управление тоже должно основываться на объективных данных. Во многом так и есть. Основывается, повторяю, основывается система принятия решений во многом на объективных данных, в том числе на системе статистического учета. Но тогда возникает резонный вопрос: почему, получая одни и те же исходные данные, различные лидеры, различные руководители и решения принимают совершенно разные? Итак, тема нашей лекции звучит следующим образом: субъективность принятия решений в зависимости от личности лидера, его целей, окружающих условий и прочих факторов. Принятие решений в условиях неопределенности. В конце моего выступления я постараюсь затронуть достаточно важную для любого руководителя тему об ответственности лидера. А для начала ответьте мне на один вопрос. Как вы считаете, власть — это цель или это только средство?

Выступал Фролов легко, много шутил, сам задавал вопросы аудитории. Подгорный, сколько ни вглядывался, не смог заметить на его лице даже тени пережитой потери. Однако в заключительной части своего выступления, уже заканчивая отвечать на вопросы присутствующих, Петр Михайлович неожиданно обратился к Подгорному:

— Максим, а у вас нет никаких вопросов?

— Я еще не успел сформулировать, — растерялся Макс.

— Жаль. Современному лидеру должна быть свойственна быстрота мышления. Мне почему-то казалось, что у вас есть это качество. В любом случае подойдите ко мне после окончания лекции. Нам есть что обсудить.

Фролов мгновенно вновь переключился на общение с аудиторией, а Подгорный так и просидел в задумчивости, не слушая ни вопросы зала, ни ответы Петра Михайловича.

В уже знакомом кабинете за полтора месяца ничего не изменилось, однако теперь Подгорный чувствовал себя в нем неуютно. Фролов молчал, то ли еще не решив, как построить разговор, то ли желая как следует помариновать своего собеседника. В конце концов Макс заговорил первым:

— Мои соболезнования, Петр Михайлович.

Подгорному показалось, что Фролов вздрогнул.

— Наверное, мне стоит и тебе сказать то же самое?

Петр Михайлович протянул Максиму несколько фотографий. Вот Наташа, подойдя сзади, закрывает ему глаза руками. Вот она, все в том же ресторане, целует его. А вот фото, где они уже в машине. Макс собирается выезжать с парковки, а Наташа, стоя на коленях, тянется к его лицу. Кто это снимал? Макс почувствовал, как багровеет.

— Петр Михайлович, понимаете…

— Я понимаю, — в голосе Фролова, к удивлению Подгорного, слышалась только усталость, — я все понимаю. Скажи мне только одно: ты знал про наркотики?

Макс сцепил пальцы рук, глубоко вздохнул и начал рассказывать. Фролов слушал не перебивая. Когда Макс закончил, Петр Михайлович еще какое-то время сидел в кресле, покачивая ногой в такт неслышимой мелодии. Макс, опустив голову, смотрел, как лакированный ботинок совершает движения по незамысловатой траектории. Наконец ботинок замер, а затем опустился на пол. Подгорный набрался мужества и поднял голову. Взгляд Фролова был обращен прямо на Подгорного, но этот взгляд не видел его, он не видел сейчас вообще ничего. Это был застывший взгляд мертвеца, и только маленькие капельки, выступившие из-под век и, словно две прозрачные улитки, ползущие сейчас по лицу, говорили о том, что этот человек жив и этому человеку больно.

— Эх, Максим, — наконец очнулся Петр Михайлович, — если бы вы мне сразу сообщили про этот кокаин, будь он проклят. Через час она была бы уже в клинике. Ей бы промыли всё. Кровь, желудок, мозги, в конце концов. Ее бы спасли. Почему вы мне рассказываете все так поздно? Почему вы все рассказываете мне все так поздно? — Он закрыл лицо руками и замер на несколько мгновений. — Мы похоронили Наташу на Троекуровском. Сходите к ней, Максим, попрощайтесь.

— Да… я знаю… я был, — не мог найти нужных слов Подгорный.

— Вот как? Это хорошо. Вспоминайте ее иногда, Максим. Вспоминайте, какая она была.

— Она была необыкновенная.

— Все мы необыкновенные, пока живы. — Фролов встал, показал рукой на фотографии. — Если хотите, оставлю их вам.

— Откуда это? — не удержался Макс от вопроса.

Петр Михайлович нахмурился. Он уже совладал с эмоциями, и теперь это вновь был не убитый горем отец, а высокопоставленный государственный чиновник.

— Это вам, Максим, урок, который не преподают даже в здешних аудиториях. Когда в сфере вашего внимания оказывается что-то интересное, то и вы сами оказываетесь в сфере чьего-то внимания. Следили, конечно, не за вами, следили за Наташей, хотя и она сама по себе, как вы понимаете, никого не интересовала. Не думаю, что вам нужны подробности. Всего доброго, Максим. И мой вам совет — сосредоточьтесь все же на занятиях. У вас осталось не так много времени до конца обучения.

Макс пожал протянутую ему руку, негромко хлопнула дверь, и он остался один в этом большом и неуютном кабинете. Весь мир вокруг него был сейчас таким же — пустым и неуютным.

После занятий, приехав домой, Подгорный сидел в машине, глядя на темные окна своей квартиры. Марина с детьми уехали, и до их отъезда не появилось и малейшего намека на то, что Марина собирается его простить. Дети не знали причину конфликта родителей, но, конечно же, не могли не заметить, что те фактически перестали общаться. Прощаясь в аэропорту, Макс присел на колени и обнял сыновей. Они прижались к нему, и детские губы, касаясь его уха, громко прошептали: «Папа, ты же помиришься с мамой?» Подгорный потрепал по волосам две детские макушки: «Все будет хорошо. Бегите к маме, она ждет». Потом он стоял и смотрел, как Марина шла к стойке контроля, а рядом с ней шагали его сыновья, за спинами они несли те самые рюкзачки, с которыми они ходили в поход прошлым летом. В горы, на пик Любви.

Как часто бывает так, что человек, поднимаясь на гору своей любви или своего успеха, неожиданно обнаруживает, что пик уже давно пройден. Он уже исчез где-то позади, его скрыли из вида кроны высоких деревьев. Порой в человеке хватает сил, чтобы устремиться к новой вершине, но зачастую все, что ему остается, это брести все дальше вниз, удивляясь, как же он смог не заметить, как смог пропустить тот счастливый миг, когда заветная вершина была у него под ногами.

Подгорный вовсе не был настроен на философские беседы с самим собой. В дом, где никто не ждет, идти не хотелось. Экран телефона показывал, что ближайшая машина такси находится всего в двух минутах от него. Макс нажал кнопку заказа. Сегодня он хотел только одного — как следует напиться. Но в этот вечер ему хотелось, чтобы его окружали люди, вокруг звучала громкая музыка, а мечущиеся по танцполу световые блики размазали, растворили в себе самое глупое в этом огромном многомиллионном городе чувство. Чувство одиночества.

Смартфон не обманул. Машина такси действительно подъехала всего через две минуты.

— Останови!

Виктория нажала на паузу. Лицо на экране замерло, хотя назвать изображение на мониторе лицом можно было весьма условно. Большая часть его была скрыта за медицинской маской, которую надевают врачи во время операций, а порой и сознательные больные гриппом, чтобы не заражать окружающих. Темные очки с широкой оправой и надвинутая на лоб кепка окончательно хоронили вероятность опознать человека, снявшего в банкомате деньги по карте убитой неделю назад Веретенниковой.

— Вот запись с камеры над банкоматом. — Вика несколько раз щелкнула мышкой, и Рева-ев увидел, как сутулящийся, одетый в мешковатый черный пуховик человек, немного прихрамывая, подошел к банкомату, расположенному на входе в одно из отделений сберегательного банка, снял деньги и, все так же прихрамывая, вышел. Камера на фасаде показала, как он неторопливо удалялся по тротуару, пока его не скрыло здание ближайшей пятиэтажки. — Мы просмотрели все камеры в том направлении, он больше нигде не засветился. За этим домом как раз находится автобусная остановка, оттуда можно уехать до нескольких разных станций метро.

— Да ему достаточно снять маску и перестать хромать, и мы его уже в толпе не узнаем, — громогласно заявил Мясоедов.

— Думаете, он хромает намеренно?

— Стопудово, — уверенно отозвался майор, — он себе в ботинок что-то подложил. Это самый простой способ хромоту изобразить. Будто одна нога короче другой.

— А Подгорная говорила, что видела человека с палками, — не согласилась Виктория, — так что, может быть, он и вправду хромает.

Мясоедов поморщился.

— Викусик, ну кто с таким дефектом полезет под камеры? Это же проще простого опознать будет. Можно и лицо не закрывать тогда, все равно не поможет.

— Не будем гадать, — завершил их спор Реваев. — Итак, у нас на сегодняшний день имеется интересная картинка. Если считать все вместе, то есть восемь убийств молодых девушек. Во всех случаях убийства совершены в квартире убитой, везде применялось холодное оружие. В пяти случаях из восьми убитые были связаны скотчем. Я ничего не путаю, Виктория, вы же эти дела отбирали?

— Все правильно, Юрий Дмитриевич. Ко всему прочему, по этим делам в настоящее время нет подозреваемых, все типовые версии друзей, родственников и тому подобное отработаны.

— Разве? — прищурился полковник.

— Точнее, по одному делу подозреваемый есть, — смутилась Виктория, — он даже задержан. Это жених убитой девушки.

— Слушайте, ну, это совсем ни в какие ворота не лезет, — возмутился Рыбалко. — Мало того, что ты собрала все висяки с поножовщиной, которые непонятно какое к нам отношение имеют, так ты еще и раскрытое дело притащила.

— Там парня за уши притянули, — вспыхнула Виктория, — он обнаружил тело и сам вызвал полицию. Местные ничего лучше не придумали, как его же и закрыть.

— В районах всегда так делают, на всякий случай, — буркнул Мясоедов, — сначала закроют, потом расследуют.

— Мне все это изобилие не нравится, у нас от него несварение будет, — напирал Рыбалко. — И потом, раз уж мы так любим статистику, так посмотрите, сколько у нас смертей от ножевых по году. Сотни! Так давайте все нераскрытые объединим в одно дело, вот веселуха будет.

— Вика, ты на нас не обижайся, — вмешался в разговор Мясоедов, — но, по сути, Дима прав. Сейчас не девяностые, стреляют меньше. А вот режут все так же. По пьяни в основном. Молодежь всегда гибнет чаще.

— К чему ты клонишь, Георгий? — Вика, расстроенная подобным отношением оперативников, смущенно теребила распечатку по отобранным ею делам.

— Я клоню к тому, что критерии отбора, которые ты озвучила, слишком размытые, у нас нет оснований, во всяком случае сейчас, чтобы искать в этих делах что-то общее.

— Убит человек, — Рыбалко щелкнул языком, — объединяем.

— А что вы скажете на то, что они все вернулись домой незадолго до убийства и можно предполагать, что убийца входил с ними в подъезд?

— Я скажу, что попасть в подъезд, где есть домофон, но нет консьержки, удобнее всего вместе с потерпевшим. И все это знают, — отрезал Рыбалко.

— А что, если нам проверить мобильные геолокации? — неожиданно вмешался в беседу все время молчавший Шепилов.

— Какие? — не скрывал своего раздражения Рыбалко.

— Мы же хотим у всех этих девушек найти что-то общее. Ну, или хотим не найти. — Капитан насмешливо взглянул в сторону оперативников. — Если все эти убийства связаны, то они происходили с интервалом примерно в неделю. Я правильно понял?

Виктория кивнула.

— Замечательно, — улыбнулся Шепилов, — значит, у убийцы было совсем небольшое время на выслеживание своей жертвы. Из этого следует, что они как-то с ним связаны.

— Ты хочешь сказать, они все знакомы? — нахмурился Мясоедов.

— Знакомы вряд ли, это бы сразу бросалось в глаза. Но как-то связаны. Если только речь идет о том, что у нас один и тот же персонаж по городу с ножиком бегает.

Рыбалко уже открыл рот, чтобы в очередной раз возразить, но Реваев опередил его:

— Хорошо, мы так и поступим. Виктория, готовьте запрос, причем сделать все надо очень быстро. Руководство обещало нам полную поддержку, так что люди для обработки информации у нас будут. Запрос должен уйти уже сегодня, и проконтролируйте, чтобы его получатели поняли его срочность. Обработанные данные должны быть у меня послезавтра. Желательно в первой половине дня. Если все окажется именно так, как я предполагаю, то со дня на день у нас появится новое убийство.

Глава 8

— Я смотрю, человек мешок с мусором достает и в кусты тащит. Я кричу ему: нельзя здесь мусор бросать. Он оглянулся, меня увидел, в машину прыг и по газам. Я тогда ближе подошел. Вначале не понял. Потом понял, испугался. Стал вам звонить.

Рассказ дворника не изобиловал подробностями. Номер машины он не запомнил, так же как и лица водителя. Все, что из него удалось вытащить дежурному оперу, так это то, что на лице скрывшегося человека была кровь.

— Ты точно видел, это он был ранен? — попытался уточнить оперативник.

— Точно, видел, — закивал пожилой таджик.

— Или это на нем была кровь убитой?

— Может, так, тебе виднее, — еще энергичнее закивал дворник.

Опер плюнул.

— А регистрация есть у тебя?

— Конечно есть, сейчас покажу.

— Не надо, — махнул рукой оперативник, — тебе и так с нами в отдел ехать.

— Зачем в отдел? — Таджик одновременно расстроился и удивился. — Я же все рассказал.

— Надо, — хлопнул его по плечу опер, — протокольчик напишем, машинку опознать попробуем.

— Как опознать? — еще больше изумился дворник. — Она что, у вас стоит?

— По картинкам, — рассмеялся оперативник. — Стой здесь, никуда не уходи.

Дворник пожал оранжевыми плечами и достал сигареты. Неторопливо, с удовольствием затянулся. Пожилой таджик и раньше замечал, что, когда он курит, думается легче, даже если курит простые сигареты, без анаши. Вот и сейчас, выпуская струю серого дыма в почти такой же серый воздух, он думал о том, стоило ли вообще вмешиваться и звонить людям, разговор с которыми всегда в конце концов приходит к одной и той же фразе, после которой он лезет в карман и достает аккуратно сложенный вдвое листок регистрации. В нескольких метрах от него замелькали фотовспышки, послышался треск веток, а затем отборная брань. Из кустов выбрались следователь и эксперт-криминалист. Второй раздраженно осматривал порванный рукав куртки, из которого торчал белый завиток подкладки.

— Да что за день-то такой поганый, — возмутился криминалист, — ведь это же не зашить незаметно. Куртка на выброс.

— Не причитай, Коля, — добродушный немолодой следователь мельком взглянул на рваный рукав, — по сравнению с нашей девицей день у тебя не так уж и плохо сложился.

— Да он у меня всегда лучше, чем у потерпевшего, особенно когда на труп едем. Нашел с чем сравнить, Михалыч, — возмутился криминалист, приглаживая растрепавшиеся жидкие волосы.

— Ну а чего тогда разорался? Не нервничай. Куртку жене покажешь, она сходит на рынок. Купит там шеврон какой-нибудь, под цвет подходящий. В ателье за сто рублей тебе его пришьют. Тело из кустов можно доставать, я думаю. Сейчас на открытом пространстве посмотри как следует. Если дворник не напутал и наш душегуб в крови был, то, может, и мы чего найдем. А, Николай?

— Поищем, если что есть, от меня не уйдет. — Настроение эксперта значительно улучшилось. Однако все то время, как тело убитой женщины доставали из зарослей, он стоял, зажимая рукой разорванный рукав, так, словно там была открытая рана. Следователь подошел к оперативнику:

— Ну что у нас хорошего?

— Да не густо, Валерий Михайлович. Таджик толком ничего не видел, не факт, что он сможет марку машины определить. А белая легковушка — это не зацепка. Я сейчас пробью, какие где камеры по соседству стоят, но, если до Можайского шоссе ушел не засветившись, дело плохо, там мы по марке машины не найдем без номера.

— Свидетелей больше, я так понимаю, нет?

— Нет никого, чудо, что этот работяга здесь нарисовался. В любом случае ее сюда привезли уже в таком красивом виде. Нам надо узнать, кто это, от этого и будем отталкиваться. А документов при ней нет.

— Завтра, край послезавтра наверняка будет заявление о пропаже, все и узнаем.

— Михалыч, слушок такой ходит, что дела по всем убитым девкам собирают. Не врут?

— Да, начальник следственного был на совещании в городском управлении. У них запросили все дела по убитым молодым женщинам. Но их, я так понял, убийства в квартирах интересуют. И что-то с наркотой связанное. Здесь вроде не то, случай другой совсем. Хотя, — следователь обернулся на лежащее на тротуаре тело, — кровь на наркоту проверить можно. А там видно будет.

— Посмотрите, что я нашла в электронной почте Панфиловой. Не зря искала! — Крылова положила лист бумаги на стол.

Полковник, изучив распечатку, оживился.

— Очень интересный текст. Установили, откуда отправлен?

— Да, уже есть адрес и имя владельца квартиры. Думаю, через час у нас будут все данные по нему. Кстати, обратите внимание на дату письма. Оно отправлено за месяц до первого убийства.

— Да, есть такое дело, — согласился Рева-ев, — но вы заранее больших надежд не возлагайте. Если серия подтвердится, тот, кого мы ищем, весьма хладнокровный персонаж. А здесь что?

— А что здесь? — удивленно переспросила Виктория.

— Здесь письмо человека, который и не думает скрывать свою личность, да и, судя по всему, весьма пьяненький.

— Пьяный? Как вы это определили?

— По почерку, — усмехнулся Реваев. — Грамматические ошибки может делать любой, но недописанные окончания или задвоенные буквы — верный признак, что человек находился в состоянии сильного возбуждения и с явно рассеянным вниманием. К тому же, смотрите, все запятые расставлены верно, человек в принципе грамотный.

— Отработать в любом случае стоит. — Крыловой казалось, что полковник недостаточно оценил ее добычу, доставшуюся ей после долгих часов беспрерывного бдения за монитором.

— Отработать стоит несомненно, — согласился Реваев, — вполне возможно, что это наш шанс. Вы только не спешите радоваться заранее.

— Я поняла, — ободрилась Вика, — как только будет информация, я сразу же бегу к вам.

— Хорошо. Тогда и ребят с собой прихватите. Все вместе обсудим. — Реваев с улыбкой наблюдал, как Виктория, чуть не опрокинув кресло, стремительно выбежала из кабинета.

Не прошло и часа, как следственная группа в полном составе собралась за столом Реваева. Рыбалко и Мясоедов, уже узнав о том, что в деле появился подозреваемый, не могли скрыть радости и, уже предвкушая скорое задержание, подшучивали друг над другом. Так до конца не освоившийся в группе Шепилов держался более сдержанно, но и у него настроение было явно приподнятое, скорее всего, из-за перспективы скорого возвращения в родной отдел.

— Хромин Никита Сергеевич, 28 лет. Имеет судимость за разбойное нападение. Отбыл пять лет, освободился, — Вика вскинула руку, призывая к вниманию, — в сентябре прошлого года. Я уже связалась со следователем, который вел его дело, и вот что важно: при задержании он был ранен в спину, пулю так и не извлекли. Хромин сильно хромает, даже ходил с тростью.

— Все в цвет, — не скрывал нетерпения Рыбалко, — стопудово наш клиент. Теперь и с хромотой все ясно, и с палками лыжными.

— Похоже, парня зона ничему не научила, — покачал головой Шепилов.

— Научила, да только не тому. Там все не тому учатся, — угрюмо отозвался Мясоедов. — Так что, адрес есть, мы выезжаем?

— Вы группу вызвали? — Реваев почувствовал легкий укол зависти к операм.

— Ну, Юрий Дмитриевич… — Мясоедов сразу же расстроился.

Захват подозреваемого отрядом быстрого реагирования — это совсем не то же самое, что самому ворваться в квартиру и надеть наручники на того, кого они так искали. Задержание преступника, особенно преступника опасного, способного к сопротивлению, — это та вишенка на торте, которую так любят забрать себе оперативники, порой забывая о рисках, сопутствующих этому удовольствию. Реваев это прекрасно знал. Он знал, что Мясоедов обидится, а еще больше обидится импульсивный Рыбалко. Но они слишком ему нравились, чтобы он мог рисковать их жизнями. И он был слишком хорошим следователем, чтобы рисковать чьими-то жизнями в принципе. В группе захвата, конечно, тоже были точно такие же люди, и они точно так же рисковали. Но это была их работа. Это был их хлеб, а значит, и их вишенка. Во всяком случае, так считал Реваев. Не вступая в дискуссии с Мясоедовым, он поднял трубку и связался с командиром группы.

В разгар рабочего дня во дворе старенькой девятиэтажки было тихо. Судя по номерам квартир, указанным на подъезде, нужная им находилась на втором этаже.

— Да, это второй этаж, трешка, — подтвердил участковый, — в ней окна на обе стороны выходят.

— Там тамбур на этаже есть?

— Есть, — подтвердил участковый, — и дверь железная.

— Они сейчас везде железные, — вздохнул Мясоедов. — Сейчас перекроют под окнами, чтобы он не соскочил, а ты узнавай, есть ли кто из соседей. Пусть дверь откроют.

Они разошлись. Участковый направился к подъезду, а Мясоедов подошел к стоящему чуть в стороне микроавтобусу группы захвата. Рядом с водителем сидел командир группы майор Фишман и, оглушительно фальшивя, подпевал радиоприемнику:

Я больше не прошу,

И мне не надо много,

Не надо ярких звезд с небес

И сотни слов

Не надо, не лги, —

перекрикивал он Суханкину. Жора подошел к машине и постучал ладонью по крыше. Фишман состроил недовольную гримасу и приоткрыл дверцу.

— А чего не «Семь сорок»? — поинтересовался Мясоедов.

— А по печени? — в тон ему ответил Фишман.

Мясоедов улыбнулся. Он был знаком с Леней Фишманом уже несколько лет, но до сих пор помнил свое удивление, когда узнал, что в группу захвата взяли работать парня с такой на удивление еврейской фамилией. Не то чтобы туда евреев не брали принципиально, но тем не менее до этого их там не было, во всяком случае настолько ярко выраженных. Еще большим было его удивление, когда Леня выиграл чемпионат силовых ведомств по рукопашному бою в среднем весе. Сам Жора был одним из претендентов на победу в тяжелой категории, но в финале уступил такому же мощному, как он сам, но еще более быстрому спецназовцу из внутренних войск. С соревнований они вернулись не разлей водой и с тех пор по-прежнему были дружны.

Приоткрылась боковая дверца микроавтобуса, и из нее высунулся Рыбалко.

— Ну ладно, этот садист своих бойцов мучает, но мне-то это за что? Я уже весь «Мираж» наизусть выучил и оглох на оба уха.

— Назад пешком пойдешь, — улыбнулся Фишман.

— Вот он так всю дорогу меня и запугивает, а деться мне некуда.

— Я же не виноват, что у Вики двухместный автомобиль. — Жора развел руками.

— Ты виноват, что ее вообще на захват взяли, это раз. И то, что не на твоей машине поехали, это два. — Рыбалко выпрыгнул из минивэна. — Ну что, можно действовать?

— Можно.

Жора быстро обрисовал ситуацию командиру группы захвата. Тот направил по два человека занять позиции под окнами с каждой стороны дома. Остальные устремились к подъезду, из которого, держа дверь открытой, махал им рукой участковый. Вика, выскочив из своего миниатюрного «смарта», еле успела проскочить в закрывающуюся дверь.

— Соседка дома, — докладывал участковый, — я попросил спуститься, чтобы мы на этаже не гремели. Вот, Ольга Юрьевна.

Ольга Юрьевна, немолодая худощавая женщина в очках, с удивлением смотрела на полностью экипированную группу захвата. Все бойцы были в бронежилетах, двое из них держали в руках штурмовые щиты.

— Ребята, вы точно ничего не перепутали? — с испугом поинтересовалась женщина. — Что же он плохого мог сделать-то?

— Поверьте, он нормально наворотил, — не стал вдаваться в подробности Мясоедов, — мы просто так не приезжаем.

— Да? Не уверена, — хмыкнула Ольга Юрьевна. — Я, конечно, вам помогу, но первый раз вижу, чтобы такой толпой на инвалида нападать собирались.

— Ну, хромает парень малость, чего уж его в инвалиды записывать? Какой он инвалид?

— А такой инвалид, он уже полгода как не ходит. На коляске ездит. — Возмущение Ольги Юрьевны нарастало. — Его такие, как вы, и покалечили в электричке.

— Подождите, — Вика с трудом протиснулась из-за спин бойцов группы захвата, — он же всего полгода как освободился. А в колонии он ходил, мы точно знаем. Хромал, но ходил.

— Знаете вы… да что вы вообще знаете, — отмахнулась от нее пожилая женщина. — Если бы вы что-то знали, вы бы толпой не приперлись. Стыдобища какая. Он как из колонии вышел и ехал домой на электричке, так у него какие-то менты документы проверили, справку увидали, ну и вдарили несколько раз по спине шутки ради. А у него ж в спине пуля была, вот ноги и отказали. Так с тех пор парень и мучается.

Она обвела стоящих перед ней полицейских презрительным взглядом.

— Так что, пойдем к Никитке-то али еще подмогу ждать будете?

— Пойдемте. — Виктория уверенно шагнула вперед, обернулась на Мясоедова. — Жора, я думаю, ребят можно отпустить.

— Уехать мы всегда успеем, давайте мы еще пока здесь побудем, — сверкнул белоснежными зубами Фишман, — на всякий случай.

— Как хотите, — отвернулась от него Виктория. — Пойдемте, Ольга Юрьевна. А он открыть-то нам сможет?

— Еще как сможет, милая, — подобрела женщина, — ты даже удивишься, как быстро.

Они поднялись на второй этаж. Ольга Юрьевна открыла ключом железную дверь тамбура, подошла к квартире Хромина и позвонила. После этого она зачем-то помахала дверному глазку. Раздался негромкий щелчок, и дверь приоткрылась. «Электрический замок, как в подъезде. Удобно придумано», — подумала Виктория и шагнула вслед за пожилой женщиной. Ей в спину дышал Мясоедов. Шедший последним Рыбалко положил руку на пистолет, висевший в кобуре под курткой. Кобуру он успел расстегнуть еще на лестнице.

— Проходите, Ольга Юрьевна, и гостей своих ведите. У вас целая делегация, я смотрю, — послышался молодой, на удивление приятный голос из дальней комнаты.

— Здравствуй, Никита, — соседка первой вошла в комнату, — ты уж извини, привела к тебе товарищей, — и с вновь обозначившимся недовольством уточнила: — Из органов. Ну, я пойду, пожалуй, — повернулась она к Вике. Потом, покосившись на тяжелые фигуры оперативников, демонстративно добавила, обращаясь к соседу: — Никитушка, я зайду позже, как эти уйдут. Проверю, все ли у тебя нормально.

Гулко хлопнула дверь. Мясоедов на всякий случай выглянул из комнаты, чтобы убедиться, что соседка действительно ушла. В коридоре никого не было. В квартире остались только Виктория, оперативники и смотрящий на них с любопытством молодой человек в инвалидном кресле. Он сидел за столом, над которым возвышались сразу два компьютерных монитора. Еще один экран поменьше был прикреплен к стене. На нем Вика увидела разговаривающую о чем-то с Фишманом Ольгу Юрьевну. Звук был отключен, было видно лишь, как соседка оживленно жестикулирует. «Так у него видеоглазок, вот чего она перед дверью махала». — Вика обернулась и увидела, что Рыбалко с Мясоедовым тоже с интересом рассматривают происходящее на небольшом экранчике.

— Интересно, он ее долго слушать будет или прямо сейчас вырубит? — пробормотал Жора.

— Кто, Ленька? Ленька не такой, Ленька добрый, — отозвался Рыбалко, — он сейчас еще на чай к ней напросится.

Словно услышав его, Фишман и соседка одновременно посмотрели на объектив скрытой в двери миниатюрной видеокамеры, а затем направились в квартиру Ольги Юрьевны.

— Я же говорил, — торжествующе воскликнул Рыбалко, — сейчас он у бабки весь холодильник выпотрошит.

— Никита Сергеевич, — Вика решила взять инициативу на себя, — мы из следственного комитета, и нам необходимо с вами пообщаться.

— Лучше без отчества, просто Никита, — улыбнулся человек в кресле. — А то я так себя совсем стариком чувствую.

Стариком Никита действительно еще не был. Крылова знала, что парню двадцать восемь, но в действительности казалось, что ему еще меньше. Возможно, причиной тому был голос, необычайно молодой и звонкий, скорее это был голос подростка, а не взрослого человека. Да и лицо. Широкая, открытая улыбка, глаза, полные интереса, высокий лоб, обрамленный светло-русыми, чуть вьющимися волосами. Это скорее было лицо студента одного из столичных вузов, а не человека, много пережившего и успевшего много потерять в своей еще недолгой жизни.

— Хорошо, Никита. — Виктория уселась на стоящий возле стола деревянный стул. Оперативники заняли недовольно скрипнувший под их весом диван. — Вы знаете такую девушку — Панфилова Мария?

— Девушку? — переспросил Никита. — Неудобно признаваться, но я пять лет провел там, где не было девушек вовсе, а теперь я нахожусь в таком месте, где вообще с людьми не густо. Это я про свою квартиру. Я не очень привлекательный объект внимания для девушек. — Молодой человек смущенно улыбнулся.

— А если вы посмотрите на ее фотографию? — Виктория протянула снимок человеку в инвалидном кресле, однако тот не взял фото.

— Я же говорю вам, — в голосе парня зазвучало раздражение, — я не общаюсь с девушками. Если вам там надо знать, я один раз вызывал проститутку. Мне не понравилось.

— Не получилось? — как ни в чем не бывало спросил Рыбалко.

Хромин развернулся всем креслом к оперативникам. С неприязнью осмотрел их пышущие здоровьем фигуры, затем вновь развернулся к столу.

— Получилось. Физически в этом плане я вполне здоров, можете проверить, — его голос задрожал, — но больше не хочу. Я заплатил деньги за полчаса жалости к себе. Все, что я чувствовал, это только ее жалость. Вы все равно не поймете этого. Дайте фото. — Он резко повернулся к Крыловой, Вика поспешно протянула снимок. — Нет, это не она. Другая. Я эту не знаю.

— Слушай, парень, давай ты на жалость давить не будешь, — не склонный к сентиментальности Рыбалко хмуро смотрел на Хромина, — в своих проблемах ты сам виноват, и нечего нам плакаться. А что касается Панфиловой, то ты с ней переписывался, и письма твои, паренек, нам очень не понравились. Поэтому мы сейчас здесь. Вика, покажи товарищу переписку, может, у него память освежится.

Виктория извлекла из сумки распечатки электронной переписки Никиты с убитой Панфиловой. Молодой человек недоверчиво взял протянутые ему листы бумаги, начал читать. По его лицу было видно, что текст он узнал и что это узнавание не было ему приятно.

— Ну что, помогло? — ехидно поинтересовался Рыбалко.

— Да, я помню ее. Я хотел забыть. Но теперь вы снова напомнили.

— Что ты хотел забыть, Никита? Объясни нам. — Крылова постаралась, чтобы ее голос прозвучал как можно мягче, но тут вновь вмешался Рыбалко:

— Да, Никита, объясни нам, чего это ты так забыть пытался? Как ты желал, чтобы она сдохла? Кажется, так у тебя написано? Или как ты все же убил ее?

Хромин сжался в кресле, словно на него замахнулись.

— Убили? Когда убили? Но я же не мог. — Поток бессвязных фраз пульсирующими толчками вырывался у него изо рта, словно кровь из разорванной артерии.

— Не мог, — вскочил с дивана Рыбалко, — а в этом мы еще не разобрались. Я так лично заключения врача никакого пока не видел. А если он тупо дурит нам голову, а эта бабка его покрывает? Как вам такой ход? — Он обернулся к Мясоедову, словно ожидая получить от него поддержку, но тот молчал, скрестив руки на груди. Было видно, что Жора еще не определился со своим отношением к происходящему.

— Дмитрий! — возмутилась Крылова. — Если вы уже все решили, давайте вы сами себя допросите, протокол заполните и в управление отвезете. Причем можете сначала отвезти, а потом там на месте уже заполните.

— О как! — Рыбалко вплотную подошел к Виктории, улыбнулся ей и очень вежливо, очень холодно произнес: — Позволю себе напомнить капитану Крыловой, что, во-первых, она является младшей по званию, во-вторых, опыта ведения допросов у нее фактически нет, а в-третьих, на операцию мы ее взяли по ее нижайшей просьбе, — улыбка исчезла с лица Рыбалко, — так что не вам тут командовать, госпожа Крылова.

— Димон, — подал голос Мясоедов, — давай ты сейчас сходишь покуришь, успокоишься. Потом вернешься. Если не успокоишься, еще покуришь.

— Угу, еще один, — возмутился не ожидавший такого от напарника Рыбалко, — спелись, значит. А если мне и с двух сигарет не полегчает?

— Значит, будешь курить, пока от никотина не сдохнешь, — Жора с улыбкой развел руками, — или не успокоишься.

Рыбалко пару секунд колебался, как отреагировать на такое хамство, потом так же широко улыбнулся в ответ.

— Ну и черт с вами, пойду покурю немного. Я туалетом воспользуюсь? — обратился он к Хромину. — Хотя можешь не отвечать. Я все равно воспользуюсь.

Сунув руки в карманы и опустив широкие плечи, он вышел из комнаты. Проводив его неприязненным взглядом, Вика повернулась к Никите. Тот выглядел подавленным.

— Никита, вы не могли бы нам все же прояснить ваши отношения с Марией Панфиловой? Понимаете, около месяца назад ее убили. Очень жестоко убили. Возможно, вы сможете вспомнить что-то, что окажется полезным для следствия.

Хромин молчал. Виктория видела, как шевельнулся кадык на его шее.

— Вы, наверное, хотите, чтобы мы ушли, но мы не можем уйти, пока вы нам все не расскажете.

— Хорошо, я расскажу, — отозвался Никита. — Она, Панфилова, прислала мне письмо на мейл полгода назад, сразу после моего освобождения. Не знаю, где она его раскопала, где-то в университете, наверное. Он у меня со школы не менялся. Она писала, что готовит дипломную работу и эта работа — журналистское расследование. Вы сами, наверное, это все знаете.

— Нет, у нас есть только входящие сообщения от тебя. Исходящих нет, — ответила Крылова и заметила укоризненный взгляд Жоры. Она явно говорила больше, чем следовало.

— Возможно, у меня остались. — Никита бросил взгляд на монитор и тут же закусил губу.

— Мы бы в любом случае изъяли компьютер. — Виктория понимала, что вряд ли сильно подбодрила парня.

— Ясно, — вздохнул Хромин, — а когда вернете? Понимаете, я на нем работаю. Я копирайтер, пишу всякие обзоры удаленно.

— И что, на этом можно заработать? — удивился Жора. — Я слышал, за статью совсем копейки платят.

— Все зависит от того, сколько в день писать. А я пишу много. Я очень усидчивый, знаете ли. — Никита невесело усмехнулся. — Так про что я вам говорил? Про ее дипломную? Она хотела взять у меня интервью, чтобы я рассказал, как у меня все так интересно вышло, что из студента журфака я сначала стал наркоманом, а потом загремел на зону.

— А что, хорошая тема, — хмыкнул Мясоедов. — Может, и сейчас оттуда и начнешь? Оно всегда лучше, когда с самого начала.

— С самого начала, — задумчиво повторил Хромин, — с самого начала все было замечательно. Даже чудесно. Я поступил на журфак, учился неплохо, давалось легко. Публика у нас собралась интересная, да она и сейчас, думаю, такая же, много разной богемы, все люди творческие. Все гении. Потом появился кокс. Кокаин. Вы знаете, что такое кокаин?

— Да уж догадываемся, — ухмыльнулся Мясоедов.

— Кокаин — это не просто наркотик, это музозаменитель. Муза, она ведь приходит и уходит. Хемингуэй вон писал по одной книге раз в три года и жил припеваючи, правда, тоже, говорят, тот еще наркоша был. А сейчас так нельзя. Сейчас поточное творчество. Издание — значит, будь добр статью каждый день, телевидение — так там за две недели весь сезон сериала снимают и на новый перекидываются. Все на потоке. А как этот поток из себя выдавливать? Никто не знает. И тут приходит на помощь он. Музозаменитель.

— Я что-то не пойму, ты же вроде только студентом был. Какой там у тебя поток? — возмутился Мясоедов.

— Да никакого по большому счету. Конечно, подрабатывали, кто хотел быстрее продвинуться. Всяких интернет-изданий полно. Это я рассказываю логику процесса. Когда ты сидишь в хорошей компании, точнее, ты так считаешь, что в хорошей. Когда вокруг тебя классные девчонки и одна из них тебе очень нравится, когда ты уже немного пьян. И вот в этот прекрасный момент тебя отзывает в сторону твой приятель, а рядом с ним стоит молодая звезда. Чувак, который всего пару лет назад закончил журфак, а уже хорошо печатается в приличных издательствах. И тебе, именно тебе, а не какому-то там Ваську, а только тебе, потому что ты лучший, предлагают попробовать. И ты вроде весь в сомнениях, но тебе вот так все красиво объясняют, что ты действительно начинаешь верить — это нужно, это здорово. Кокаин — это как символ успеха. Это как «мерседес», как новый айфон, как еще фигня какая-нибудь, без которой нормально жить можно, но если ты уже начал ею пользоваться, то отказаться ни за что не согласишься.

— И что, прямо вот так сразу уговорили? — спросила Виктория.

— Может, и не уговорили бы. — Хромин задумчиво взъерошил волосы у себя на голове. — Понимаете, была одна девушка, я имени не буду называть, так вот я был очень сильно влюблен. Без ума просто. И тут мне эти ребята говорят, что она тоже в теме и что, если я сомневаюсь, могу спросить у нее. Потом она к нам подошла, смотрит на меня своими глазищами и говорит, что мы можем сделать это вместе. Ну, мы и сделали.

Никита взял со стола чашку, в которой, судя по цвету, были остатки холодного чая, одним глотком опустошил ее и с сожалением отставил ее на стол. — Через несколько месяцев я уже плотно сидел на коксе. Оказалось, что он не слабо так стоит. Деньги улетали быстрее, чем появлялись у меня на кармане. Я стал подрабатывать активно, но студентам платят копейки, все равно недобирал порой. Ребята шли навстречу какое-то время, а потом в один прекрасный день обломили меня. Заявили, что без денег нет кайфа. А самое главное, та девушка, которую я любил тогда, сказала, что если я мужчина, то мне должно быть стыдно быть нищебродом. Мужчина должен обеспечивать себя и женщину, которая рядом с ним, а я даже себя обеспечить не могу.

— Да, парень, не повезло тебе, — вздохнул Мясоедов, — хотя знаешь, сейчас почти все бабы такие.

— Жора! — Вика послала Мясоедову взгляд, полный возмущения.

— А что? Я же сказал «почти все», — занял оборону Жора, — ты у нас не такая… я так думаю.

Постаравшись следующим взглядом выразить все, что она постеснялась высказать словами, Виктория обиженно отвернулась.

— И вы пошли добывать деньги?

— И я пошел добывать деньги, — подтвердил Никита. — Быстро заработать я не мог. Криминального опыта у меня никакого не было, придумать я ничего гениального не смог, поэтому решил, что самое простое будет взять и отнять. Вечером, как стемнело, я отъехал пару остановок на метро и стал ждать, когда какая-нибудь тетка пойдет во дворы. Смотрю, пошла одна по тропинке. А там место такое удачное было, деревья какие-то росли, в общем, со стороны и не видно. Я ее догнал на этой тропинке, а что сказать, и не знаю. Я ведь до этого и не дрался даже никогда. И вот я догоняю ее, она услышала мои шаги, обернулась. Я подошел к ней вплотную и говорю дословно: «Извините, пожалуйста, отдайте ваш кошелек». Представляете?

— Прикольно, — фыркнул Мясоедов.

— Да, та тетка, наверное, тоже так подумала. Стала что-то мне выговаривать. Я психанул, схватил ее за ворот, притянул к себе и рявкнул как мог: «Гони деньги, пока цела!» Тогда она засуетилась, достала кошелек из сумочки, но сам кошелек не отдала мне, а раскрыла его и стала из него что-то выковыривать. Тут смотрю, от домов идет кто-то в нашу сторону. Я руку протянул. Нет чтобы кошелек схватить, так я в темноте на ощупь какие-то бумажки выхватил и дал деру. Обежал полквартала. Потом отдышался немного, стал добычу рассматривать и офигел. Денег вообще не было. Вообще! Одни только квитанции какие-то. Домой пока добирался, мне все казалось, что все на меня смотрят и знают, что я преступник, что я человека ограбил. А денег-то нет. А значит, и кокса нет. На следующий день я на занятия не пошел, провалялся полдня дома. Потом в соседнем детском магазине купил пистолет, пугач точнее. Пистонами стреляет.

— Ясно, давай дальше, — кивнул Жора.

— Вечером пошел на дело с этим пистолетиком. Он металлический, с виду даже на что-то настоящее похож немного. Для теток нормально будет, я решил. Поехал в другую сторону от дома. Присмотрел там местечко. Как назло, все либо толпой бредут, либо парами. Уже хотел уезжать, как вижу, идет дамочка. Ну я к ней с пистолетиком и подскочил. В этот раз уже никаких «извините» не было. Припугнул ее, выхватил кошелек и только хотел рвануть, как сзади голос: «А ну стой, не двигаться!» Я от удивления обернулся, а про пистолетик-то и забыл. А там, оказывается, ваш какой-то от метро шел и все видел, как я кошелек у той дамочки отжал. И он меня уже на прицеле держал в тот момент, когда я обернулся. Ну а дальше он пистолет у меня увидел и выстрелил. Я развернулся-то не полностью, больше даже спиной к нему стоял. Вот он мне в спину и попал. Прямо в позвоночник. Больно было, аж жуть. Я упал сразу, но сознание не терял поначалу. Этот стрелок потом еще пнул меня пару раз, а потом видит, что дело плохо, давай скорую вызывать. А я лежу и шевельнуться не могу. Такая боль в спине дикая. И чувствую, лужа-то подо мной растет. И я эту лужу рукой потрогал, думаю, неужели обмочился. Стыдно мне, понимаете, от этого стало. А потом руку приподнял и понял, что эта лужа из крови моей. И крови уже много. И до больницы я, похоже, не дотяну. Страшно стало. А потом холодно, и от этого еще страшнее. Тут я и отрубился. В себя пришел уже в больнице, после операции. Во рту пересохло, пить охота, ничего не пойму, где нахожусь. Хотел повернуться, и тут дзынь-дзынь — рука-то пристегнута. Наручники. Вот тогда я все вспомнил.

Хромин провел рукой по лбу, словно стирая нахлынувшие воспоминания. Взглянул на Вику, попытался улыбнуться. Улыбка вышла неровной. На какой-то миг ей стало его жалко.

— Месяц еще провалялся в больнице, пулю так и не извлекли. Я так понял, что в принципе ее вынуть можно было, но операция сложная и уголовнику ее делать никто не будет. Кое-как ходить начал, хотя боли в спине были дикие. Сначала на костылях, потом с палкой. Суд только через год состоялся. Дали шесть. На зоне уже получше было, чем в изоляторе, воздух свежий, небо, птицы летают. Сиди, смотри, о жизни думай. С наркотой я завязал. Денег на нее все равно не было. За весь срок, может, пару раз травку курил, не больше. Отсидел пять, освободили досрочно. Сейчас почти всех, кто сидит спокойно и не конфликтует, досрочно выгоняют. Ну что, вышел я за ворота, а там ведь воздух другой, оказывается. Им дышишь и чувствуешь, как свобода тебе по венам растекается. Я чуть палку не бросил свою, так мне легко стало.

На лице Никиты появилось мечтательное выражение, он вновь улыбнулся, на этот раз сам себе, своим воспоминаниям, потом опустил глаза вниз, провел рукой по ободу колеса инвалидной коляски, и улыбка погасла.

— Добрался до города, там сел на электричку и вперед, домой. Стоял в тамбуре, в окно смотрел. Глядь, рядом девчонка стоит. А сентябрь был, день такой теплый, она в какой-то курточке расстегнутой, а под ней футболка. Я стою рядом, смотрю и понимаю, что под футболкой лифчика нет. А я одичал ведь за это время. И вот я стою, смотрю в упор на ее грудь и оторваться не могу. Она заметила это, в лице переменилась и что-то мне такое резко сказала, я даже не помню чего. А я, не знаю почему, испугался. Стою и молчу как рыба. Это я сейчас оброс, — Никита провел рукой по волосам, — а тогда я совсем коротко стриженный был, худющий, в каком-то спортивном костюме дурацком. Тот еще видок. Как назло в тамбуре два мента ехали, сержанты какие-то. В форме были, с дубинками. Они поняли, что что-то не так, и докопались до меня. Давай документы смотреть. А у меня справка. Ну они меня и подмолодили немного. Все быстро произошло. Один ударил меня в живот кулаком, а когда я согнулся, тот, что сзади был, по спине дубинкой. Я упал. Все бы ничего, но один из них мне напоследок каблуком по позвоночнику двинул. И все. Я уже встать больше сам не смог. И до сих пор не могу.

— Их задержали? — мрачно спросил Мясоедов, предполагая заранее ответ.

— Ваших? — уточнил Никита. — Нет. Я думаю, их и не искали особо. Еще вопросы у вас есть? Вроде все рассказал уже про свою жизнь чудесную. Вот живу теперь, инвалидствую понемногу.

— Вы один живете? — спросила Виктория.

— Один. А с кем мне жить? Мамы у меня нет. Точнее, есть, конечно, но мы не общаемся. Она ушла от нас с отцом, когда мне было всего два года. Все наперекосяк у меня. Обычно же папы из семей уходят, а у нас мама ушла. А у отца первый инфаркт случился, еще когда меня задержали. Но тогда он выкарабкался. А в мае того года он умер. Мне вот эта квартира осталась, и машина у него была, «туарег». Ну, я машину, конечно, продал, компы себе купил, квартиру немного доработал, чтобы жить удобнее было. Вот, собственно, и все.

— А Панфилова когда на вас вышла?

— Примерно в октябре, сейчас я точно скажу. — Тонкие пальцы забегали по клавиатуре. — Вот ее первое письмо, двадцать первого октября пришло. Интервью у меня взять хотела. Я сдуру согласился.

— Так вы встречались? — уточнила Крылова.

— Да, она была здесь один раз, — подтвердил Хромин, — только у нее тогда волосы были совсем другого цвета и прическа не как на фотографии. Я поэтому ее и не узнал сразу. У меня вообще на лица память плохая почему-то. Все помню, стихи с одного раза могу выучить, а вот лица вообще в голове не откладываются…

— И о чем был ваш разговор? — нетерпеливо перебила его Вика.

— Разговор у нас как-то не сложился. Слишком она бесцеремонная была. В прошлом моем ковырялась, про мою девушку расспрашивать все пыталась. Про ту, которая в универе была. Кроме того, у нее были какие-то странные фантазии на тему того, что раз я сидел и столько лет общался с разными персонажами криминальными, то смогу ей что-то рассказать, как в городе наркотиками торгуют, откуда они берутся. А что я мог рассказать? Я и не знаю ничего. Во всяком случае, меньше, чем она, я же сразу понял, что она под коксом ко мне пришла. А потом ее отпускать стало, она совсем нервная сделалась. Ну, тут и я тоже взъярился. Наорал на нее, сказал, чтоб не лезла в мою жизнь, что лучше пусть в своей разбирается. Выгнал ее. А потом напился. Водка была в доме, бутылку точно выпил. И тут мне так с кем-то пообщаться захотелось. Кому-то высказать, как я от всего устал, как я всех ненавижу. И я ей тогда письмо накатал большое. Какая она тварь и что лучшее, что она может сделать, — это сдохнуть. И что я непременно помогу ей в этом, как только появится такая возможность.

— С возможностями, похоже, проблемы у тебя, парень, надолго. — Мясоедов потер руками колени, словно хотел убедиться, что с его ногами все в полном порядке.

— Да и желание на следующий день пропало, когда с бодуна проснулся, — усмехнулся Хромин. — Я потом и не вспоминал о ней, пока вы не появились.

— И тем не менее ее убили, — тихо произнесла Виктория.

— Вы думаете, это сделал я? — Пальцы Никиты с силой сжали колеса и побелели.

Крылова так и не ответила.

— Я сейчас доложусь Дмитричу, — поднялся с дивана Мясоедов, — пусть он решает, но вряд ли есть смысл тащить к нам парня. Что касается твоих железяк, — Жора указал на гудящие под столом компьютеры, — мы сейчас их по-любому заберем, ну, или как минимум жесткие диски вынем. Но я тебе, парень, обещаю, если никакого криминала Виктория Александровна там не найдет, а она находит у нас все и всегда, то вернем тебе все сразу максимально быстро, чтоб ты смог дальше работать. Это я тебе лично обещаю.

Хромин недоверчиво кивнул и начал выключать компьютеры. Зажужжал дверной звонок. На мониторе были видны стоящие у двери Рыбалко и участковый. Никита нажал кнопку на домофоне, и дверь в квартиру открылась.

Вошедший в комнату Рыбалко с недовольным видом оглядел всех присутствующих, потом взгляд его остановился на Хромине.

— Ну что, наобщались? Этого забирать будем?

— Нет, Дима, этого забирать не будем, — появился выходивший на кухню Жора. Видя, что Рыбалко хочет возразить, добавил: — Так Реваев решил. Найдите лучше понятых, нам изъятие оформить надо.

Участковый кивнул и вышел из квартиры, Рыбалко же уселся на диван и тяжелым недоверчивым взглядом рассматривал Хромина, отсоединявшего провода от системных блоков.

Рыбалко долго смотрел прямо в затылок человеку, сидящему перед ним в инвалидной коляске, потом чертыхнулся и вышел из комнаты.

— Жалко парня. — Вика ловко маневрировала в дорожном потоке.

— Он сам себе все испортил, — отозвался сидящий рядом Жора.

— Да. Но даже если человек все испортил сам, его ведь все равно может быть жалко.

— Это точно, но мы ему вряд ли чем-то поможем, — вздохнул Мясоедов.

— Может быть. — Вика свернула на парковку небольшого торгового центра, расположившегося недалеко от станции метро. — Подожди меня здесь, пожалуйста. И не кури в машине.

Жора проводил ее взглядом и потянулся за сигаретами. Когда она вновь появилась из дверей торгового центра, он уже давно докурил и стоял, облокотившись на крышу «смарта». Крылова не смогла сдержать смеха. Со стороны казалось, что огромный, как медведь, Жора собирается схватить миниатюрный автомобиль под мышку и унести. Она заняла водительское место, кряхтя, рядом уместился Мясоедов. Маленький зеленый автомобильчик, выехав на перекресток, неожиданно развернулся и покатил в обратном направлении, в сторону дома Никиты Хромина.

— Я правильно понимаю, что мы едем назад? — поинтересовался Жора.

— Мы едем вперед, но в обратном направлении. — Вика свернула во двор, из которого они выехали всего двадцать минут назад.

— Стесняюсь спросить, зачем мы это делаем?

Крылова похлопала по пакету, который лежал на коленях у Мясоедова.

— Ты только не смейся. Я купила жесткий диск, хочу отдать этому парню. Ему же работать надо.

— Ох ты, мать Тереза, — вздохнул Жора. — В принципе парня правда жалко, только он все равно работать не сможет, думаю, вся информация же на снятых дисках.

— Не смеши меня, наверняка все продублировано в каком-нибудь облачном хранилище. А диск ему нужен, чтобы компьютер запустить. Только знаешь что, — она положила ладонь на руку Мясоедова, — не говори об этом Рыбалко.

— Стесняешься добрых дел? — ухмыльнулся Жора. — Не бойся, Рыбалко не расскажу. А если ты меня поцелуешь, то вообще никому не скажу.

— Ты и так никому не скажешь, иначе я на тебя обижусь, — уверенно заявила Виктория, — и даже если я вдруг когда-нибудь решу поцеловать такого медведя, как ты, то это случится не раньше… — Не договорив, она вышла из машины.

— Не раньше, чем что? — неожиданно серьезно спросил Жора, протягивая ей пакет.

— Не раньше, чем ты бросишь курить. — Вика захлопнула дверцу автомобиля и побежала к дому.

Мясоедов смотрел сквозь лобовое стекло, как она подбежала к подъезду, как что-то говорила, нажав кнопку домофона, затем скрылась за железной дверью. Через несколько минут Вика выбежала обратно, молча села в машину, и они поехали в управление. Всю дорогу они оба молчали. Виктория думала о парне, так легко сломавшем свою жизнь и обреченном провести ее остаток в инвалидном кресле. Мясоедов же размышлял о том, правильно ли он поступил, скомкав и выбросив в урну у подъезда еще почти полную пачку «мальборо».

Глава 9

— Попей чайку, ты такой чай в жизни не пил. — Старший следователь следственного управления по Юго-Западному округу столицы Валерий Михайлович Ковров с радостью принимал своего когда-то однокурсника, а теперь уже много лет коллегу полковника Реваева. Из их курса Реваева можно было назвать самым удачливым, только он смог добраться до работы в Центральном управлении следственного комитета.

— Мы были прошлым летом с Машкой в горах. Так она сначала сама по склонам сайгачила, чего-то собирала непонятное, а потом еще на местном рынке килограмма два этой травы прикупила. Местные про нее чуть ли не легенды балакают. Зрение улучшает, давление понижает, эрекцию повышает.

— Лишь бы не наоборот, — улыбнулся Реваев.

С Ковровым они не виделись уже года два. В отличие от домоседа Реваева, проводящего все свободное время во дворе своего дома или в комнате с огромными окнами, обустроенной им под зимний сад, Валерий Михайлович был заядлым туристом и путешественником. Он побывал в паре десятков стран мира и не собирался останавливаться на достигнутом, когда было принято постановление, запрещающее сотрудникам силовых ведомств выезжать за рубеж без одобрения руководства. Это был тот день, когда впервые за свою долгую и вполне безупречную службу Ковров высказал все, что думает, о руководстве страны в целом и своего ведомства в частности. И те и другие заслужили столь нелестную оценку, да еще высказанную публично, на праздновании дня рождения начальника управления, что уже подписанный приказ о переводе в центральный аппарат так и остался всего лишь бумагой. Как ни странно, узнав об этом, Валерий Михайлович почти не расстроился. Его почти все устраивало в нынешнем положении вещей, и он отнюдь не рвался делать карьеру, прекрасно понимая, что этим есть кому заняться и без его участия.

Наконец, когда чай был допит, ритуальные вопросы о здоровье собеседника, его семьи и планах на отпуск заданы, Ковров решил перейти к обсуждению темы, ради которой он Реваева, собственно, и позвал.

— Я слышал, Юра, ты на старости лет прославиться решил, маньяка изловить? — Убирая посуду со стола, Ковров внимательно следил за выражением лица полковника.

— Да как тебе сказать, — замялся Реваев, — если честно, мы сами не знаем пока, кого ловим. Был один вариант, но и он пустышкой оказался. А то, что мы аналогичные дела запросили, то это скорее оттого, что у нас других идей нет, а не потому, что мы такие умные.

— Не скромничай, Юра, умом ты обделен никогда не был. — Ковров доброжелательно улыбнулся старому приятелю и достал из сейфа папку с бумагами. — Ты вот смотри бумажки, а я буду тебе в это время про них рассказывать.

Реваев взял протянутую ему картонную папку, раскрыл ее и замер, увидев фотографию тела, перемотанного широким серебристым скотчем.

— Неделю назад около двух часов дня на Троекуровском проезде некий гражданин выкинул тело убитой женщины из машины и хотел оттащить подальше от дороги, но его спугнул шедший мимо дворник с Троекуровского кладбища.

— Так он его видел? — буквально подпрыгнул Реваев.

— Ничего он толком не видел, — махнул рукой Ковров, — во всяком случае, госномера он не разглядел, марку машины опознать тоже не смог. Все, что мы выяснили, что это белый седан. Лицо тоже он толком не видел, во всяком случае, фоторобот мы с ним составить не смогли, сколько ни бились. Брода и кепка — вот все, что он нам навспоминал.

Валерий Михайлович покрутил головой из стороны в сторону, разминая шею.

— Единственное, что мы из него вытянули, на лице убийцы, ну, или правильнее сказать, человека, который привез тело, была кровь. И возможно, это была его собственная кровь.

— Она что, боролась с ним, интересно как? — Реваев все еще разглядывал фотографии убитой.

— Не знаю, возможно, до того, как он ее связал, — пожал плечами Ковров. — Я почему подумал, что тебе это интересно будет. Через день в местный отдел полиции пришла женщина. Она гуляла с собачкой, и собачка знаешь что нашла? — лукаво прищурился Валерий Михайлович.

— Не тяни ты эту собаку за хвост, говори уже, — недовольно попросил Реваев.

— Нашла она сумочку, в которой была куча всякой ненужной ерунды, а в том числе паспорт на имя Бикиевой Айгуль Муратовны. Это как раз наша убитая. Но и это не самое интересное.

— Валера, ты садист? Ты мне можешь сразу все сказать? Быстро, внятно и по существу! — взмолился Юрий Дмитриевич.

— Говорю по существу. Когда сумочку перетряхивали, обнаружили пакетик с веществом белого цвета, который сразу же отдали на экспертизу.

— Кокаин? — выдохнул Реваев.

— Он самый, — кивнул Ковров, — тогда я и понял, что надо звонить тебе.

— Да уж, спасибо, друг, — Реваев вовсе не выглядел счастливым, — у меня скоро уже десяток трупов наберется и ни одной зацепки. Теперь, конечно, есть белый автомобиль, но это нам мало поможет.

— «Мазда».

— Что? — не понял Реваев.

— Белая «мазда», трешка, — уточнил Валерий Михайлович, — мы, когда узнали фамилию убитой, запросили по ней все сведения. Выяснилось, что ее машина была брошена на парковке Дорогомиловского рынка. Изъяли видео с камер наблюдения. Видео я тебе сейчас тоже покажу, хотя качество плохое и лиц разобрать невозможно. Ясно только, что преступник приехал на рынок вслед за жертвой. Пока Бикиева была на рынке, он проколол ей колесо, затем сам предложил помочь ей с запаской. А пока возился, усадил ее к себе в машину. Там он ее, очевидно, вырубил и увез. Увез на белой «мазде».

— Номера? — на всякий случай поинтересовался Реваев.

— Ты же понимаешь, он не идиот, — махнул рукой Ковров, — номера чужие, он их скрутил за день до этого с какой-то «приоры». Очень хладнокровный тип. Представляешь, он, когда Бикиеву вырубил, потом все пакеты с продуктами себе в багажник перекинул.

— Хозяйственный мужик, — вздохнул Рева-ев. — Ну что же, «мазда» — это уже что-то, хотя их в городе тысяч двадцать, не меньше.

— Ох, Юра, недооцениваешь ты старых друзей, — ухмыльнулся Ковров, — есть еще кое-что. И это кое-что тебе понравится.

— Ты будешь весь вечер кроликов из шляпы доставать? Говори уже все, я весь внимание.

— Я же тебе говорил, что на лице преступника была кровь. Мы тело убитой осмотрели очень тщательно и в конце концов обнаружили пятно крови на каблуке одного из ее сапог. Мы получили заключение лаборатории, это не кровь убитой. А еще хорошая новость, имеющихся остатков хватило для полноценного анализа. Ты понимаешь, Юра?

— У нас есть его ДНК, — не сдержав эмоций, Реваев хлопнул ладонью по столу, — у нас есть его ДНК!

— Итак, у нас есть его ДНК, но жить нам от этого не легче. Теперь мы можем доказать, что именно этот человек совершал преступления, но мы не знаем, кто он. — Реваев обвел глазами сидящих за столом сотрудников.

— Мы пока по-прежнему не знаем, есть ли связь между всеми этими преступлениями. Так что ДНК мы можем привязать только к одному убийству, — вступил в разговор Рыбалко. — Я, наверное, вас всех раздражаю, но связь между убийствами ведь до сих пор не выявлена.

— Не совсем так, — улыбаясь, возразил Шепилов.

— Что именно не так? — холодно осведомился Рыбалко.

— По поводу всеобщего раздражения я, пожалуй, комментировать ничего не буду, — Шепилов еще раз улыбнулся, в этот раз улыбка предназначалась всем присутствующим в кабинете, — а вот по поводу связи мы с капитаном Крыловой проанализировали данные перемещений телефонов всех убитых девушек. Все восемь убитых жили в разных районах города и пригороде. Из них четверо были студентки, но все учились в разных институтах. Двое уже отучились и работали, еще двое вовсе нигде не учились и не работали.

— Это мы и так все знаем, — буркнул Рыбалко.

— Это я к тому, чтобы все поняли, что территориально девушек ничего не связывало. Мы взяли данные по перемещению телефонов каждой из жертв за неделю до убийства.

— Это сколько же вы данных лопатили? — удивился Мясоедов. — Когда успели?

— Как говорится, ночь длинна, — философски ответил Шепилов, — да и не только мы, весь отдел информационного обеспечения впахивал.

— И что напахали?

— Вот посмотрите. — Капитан положил на стол планшет. На экране была видна карта города, с нарисованным поверх нее хитросплетением разноцветных линий. — Смотрите, вот маршруты движения всех жертв. Шесть человек в основном маятниково перемещаются между домом и работой либо институтом. Еще двое в более свободном движении, но в целом почти по кругу. Фитнес, спа, торговые центры. Иногда они пересекались в пространстве друг с другом, но никогда не совпадали по времени. Но если мы увеличим изображение, то вот в этом районе, — Шепилов ткнул пальцем в экран, — побывали семеро из восьми убитых. Причем трое из них были там непосредственно в день своей гибели. Мне кажется, это говорит о многом.

— Что за район? Увеличь еще, — потребовал Рыбалко. — Никитская?

— Рядом, — уточнил Шепилов. — Данных до метра у нас, конечно, нет, но можно говорить о том, что все они были в районе между Малой Никитской и Спиридоновкой.

— Не такой уж маленький райончик, — заметил Рыбалко.

— Ты думаешь? Вот, смотри, — капитан уменьшил изображение так, чтобы на экране помещался весь город, — его и не видно. Вот в эту точку они все зачем-то приезжали. И у меня, кстати, есть мысль зачем.

— Это уже интересно, говорите, — подбодрил капитана Реваев.

— Я считаю, что именно там они брали наркотики из закладок, — ответил Шепилов. — Я сейчас объясню. Все они были в этом районе недолго, этого недостаточно, чтобы посетить врача, парикмахера или еще не знаю кого. Каких-то уникальных магазинов, чтобы туда приезжали из разных районов города, там нет. С учетом того, что у всех девушек выявлено одно общее хобби, то вполне логично предположить, что и ездили они в одно и то же место именно ради него.

— Подожди, — Мясоедов приподнялся от удивления, — ты что, хочешь сказать, там окошко, где они подходят и наркоту покупают?

— Нет, конечно, так уже даже в цыганских поселках не делают. Есть район, в котором работает закладчик. Он приезжает туда, время суток может быть разное, и оставляет закладки. В разных точках, но все они сгруппированы в одном районе.

— И что, неужели он изо дня в день эти свои кладки делает в одних и тех же местах? — продолжал недоумевать Жора. — Их же выгребать на халяву начнут.

— Не в одних, район, как верно замечено, не такой уж и маленький. Распространитель знает его отлично, все хорошие места, где можно оставить закладки так, чтобы их было легко найти, но в то же время чтобы их не могли найти случайно.

— Тогда это все объясняет! — воскликнула Виктория. — Если предположить, что убивает тот самый человек, который эти закладки делает, то ему легко отследить своих покупателей. А вот они друг о друге ничего не знают. И никакая информация никуда не разойдется. Все просто.

— С этой простотой он без клиентов останется. Сколько у него может быть всего покупателей? Пятьдесят, сто человек? Он за три месяца уже восьмерых грохнул. — Мясоедов недоумевающе обвел взглядом присутствующих.

— Понимаете, какая штука, закладчики живут не так уж и долго. Напрасно думать, что их не ловят, — ловят, и еще как. Редко кому удается продержаться на улице дольше чем полгода. Оно же как бывает, поработают пару месяцев осторожно, потом начинают наглеть. Денег хочется больше. Начинают в день делать двадцать, а то и тридцать закладок. Где-нибудь да засвечиваются. Так что наш душегуб довольно долго уже держится. Я думаю, он осторожнее большинства. Кстати, это довольно редкий случай, когда закладки делают в центре города, обычно работают по окраинам. Там днем тише, можно действовать спокойнее.

— Тогда нам стоит попробовать отследить этого типа. Взять район под патрулирование. Есть шанс его выловить, — оживился Рыбалко.

— Рыбалко едет на рыбалку, — пробормотал Жора.

— Как вы думаете, капитан, это возможно? — поинтересовался Реваев у Шепилова.

— Почему бы и нет, — согласился Шепилов, — только нужно привлечь кинологов и обсудить это с моим руководством.

— Я думаю, с этим проблем не будет, — уверенно заявил полковник.

Кристина бежала по тротуару. Пробежка по знакомому маршруту — что может быть лучше. К тому же если еще вчера на тротуаре кое-где попадались лужи и их приходилось огибать, из-за чего маршрут движения был полон невообразимых зигзагов, то сейчас уже было почти везде сухо. Вчерашний теплый солнечный день, а за ним звездная с легким морозцем ночь сделали свое дело, и сегодня Кристине ничто не мешало наслаждаться пробежкой. Хотя, конечно, Ленка, с которой они бегали вместе, могла бы двигаться и побыстрее. Если честно, то Ленка и вовсе не бежала, она шла, глазея по сторонам и наслаждаясь теплом, солнцем и своей молодостью. Крис периодически убегала вперед, оборачивалась, видела безнадежно отставшую Ленку и так же бегом возвращалась к ней, делала круг и вновь устремлялась вперед, до тех пор, пока поводок не натягивался. И хотя Ленка была девушка хрупкая — когда она вставала на весы, стрелка замирала на подступах к пятидесяти, — но для небольшого кокер-спаниеля, которым была Крис, и этого веса было достаточно. Тем не менее Крис не теряла оптимизма и предпринимала регулярные попытки придать ускорение своей спутнице, что есть силы натягивая поводок. В очередной раз оглянувшись на по-прежнему неторопливую Ленку, Крис вновь рванула вперед и врезалась в ноги идущего им навстречу худощавого мужчины средних лет. Очевидно, что мужчина не так любил солнце, как Ленка, добрую половину его лица закрывали солнечные очки в широкой пластиковой оправе. Ударившись об ноги мужчины, Крис от удивления села на попу, а через мгновение, вскочив на все четыре лапы, на всякий случай убежала и спряталась за свою хозяйку. Мужчина рассмеялся: «Господи, какая прелесть» — и зашагал дальше по тротуару, успев подарить улыбку еще и Ленке. Та тоже улыбнулась в ответ незнакомцу. Затем она погладила вилявшую хвостом Крис и достала из кармана куртки мобильный телефон.

— Мужчина в джинсах и синей куртке, на голове черная бейсболка. Движется по Гранатному переулку в сторону центра. — Мимо протарахтел небольшой грузовичок, и Лена, зажав второе ухо, переспросила: — Что? Где он сейчас?

Лена обернулась. Мужчина в темных очках стоял у открытой двери подъезда жилого дома метрах в пятидесяти от нее. Перед тем как зайти в подъезд, он взглянул на Ленку, сидящую возле нее Крис и улыбнулся. Затем он зашел в подъезд. Дверь захлопнулась с металлическим лязгом.

— Он зашел в подъезд, — Лена побежала к дому, в который вошел мужчина, — четвертый дом, второй подъезд. Хорошо, жду.

Не прошло и двух минут, как возле Лены, в нетерпении топтавшейся у подъезда, притормозил микроавтобус с группой захвата. На подъезде был установлен домофон, но Мясоедова, заранее предполагавшего вероятность подобного развития событий, это не смутило. Из небольшого пластикового кейса он извлек связку чипов с биркой «Гранатовый». Поскольку жилых домов в переулке было немного и связка была не очень велика, Жора быстро нашел нужный ему чип. Домофон негромко пискнул, Жора мощным рывком распахнул дверь, пропустил вперед Ленку и Крис. Кокер заскочил в подъезд и помчался вверх по лестнице. Ленка бросилась за своей собакой. Сзади тяжело топал Мясоедов, от него не отставал Фишман. В несколько прыжков они взбежали на площадку второго этажа. Крис уже была там. Крис была счастлива. Она сделала то, что от нее требовалось: она нашла для своей хозяйки то, что та постоянно искала. Кинолог присела на корточки. Крис радостно тявкнула и ткнулась носом в руку хозяйки. Ленка протянула руку и подняла с пола надорванный пакетик с небольшим количеством белого порошка. Такие пакетики Лена видела уже не раз и не сомневалась, что именно в нем находится. Часть содержимого высыпалась из пакета на грязный пол лестничной площадки.

— Он здесь? Или мог выше подняться? — Мясоедов окинул взглядом четыре двери, выходящие на лестничную площадку.

— Не знаю, сейчас очень сильный запах идет от пакета, Крис сильно сконцентрирована на нем. Надо убрать источник запаха, чтобы она могла дальше работать.

— Ну, давай мне его, в машину отнесем, чтоб собаке не мешал, — протянул руку Мясоедов.

— Это вряд ли поможет, — Лена расстроенно потрепала Крис за ухом, та довольно завиляла хвостом, — пакетик порван, часть вещества просыпана. Это мы с вами ничего не чувствуем, а для нее уже весь подъезд пропитан этим запахом.

— Ты слышал, Фиш, — загудел Жора, — говорят, уже весь подъезд кокаином пропах. Ты чего-нибудь чуешь, нет? Ну, значит, не быть тебе подполковником.

Щелкнул замок, и дверь, возле которой был обнаружен подозрительный пакет, приоткрылась. Мясоедов левой рукой сгреб Ленку и отправил себе за спину, правая уже коснулась пистолета под мышкой.

— Вы чего ж это орете на весь подъезд? — Весьма немолодая, но очень бодрая пенсионерка была настроена агрессивно. — Вы чего здесь устроили? И собаку зачем приперли? Она если подъезд обоссыт, я вас за ней убирать всех заставлю.

— Спокойно, бабуля, без паники. — Мясоедов, не обращая никакого внимания на возмущение пенсионерки, отодвинул ее в сторону и прошел в квартиру. За ним последовали Фишман и два бойца группы захвата. Пенсионерка с изумлением смотрела на людей с автоматами.

Две минуты спустя стало очевидно, что в квартире, кроме орущей на весь подъезд бабки, никого нет. На ее крики стали открываться двери соседей. Мясоедов и Фишман побывали в трех квартирах из четырех. В четвертой квартире никого дома не было. Узнав номер хозяйки от соседей, Жора дозвонился ей и, припугнув тем, что выломает дверь, если она не приедет, получил обещание прибыть в течение получаса. Оставив двух бойцов группы захвата караулить запертую квартиру, остальные спустились вниз, чтобы постоять на улице. Спешить было некуда, Мясоедов спускался неторопливо. Именно поэтому он обратил внимание на то, что не заметил в тот момент, когда врывался в подъезд. Фишман вышел на улицу первый, придержал дверь, пропуская Лену и Крис. Мясоедов посмотрел на темный силуэт своего товарища, отчетливо вырисовывающийся в дверном проеме, и шагнул в другую, противоположную сторону, где на фоне грязно-серой стены темнело пятно двери запасного выхода. Подъезд был сквозным, но в азарте преследования Жора понял это только сейчас. «Участковому морду набью, не предупредил, гаденыш», — возмутился Жора и подергал дверь, оказавшуюся запертой. Мясоедов посветил себе телефоном. Замок на двери был врезной, понять, когда его открывали последний раз, было невозможно. Жора вздохнул и вышел к дожидающемуся его на входе Фишману.

— Подъезд-то сквозной. Похоже, ушел клиент.

— Мои бойцы сразу дом оцепили, как только мы подъехали. — На лице Фишмана отразилось сомнение. — Если и мог уйти, то только до нашего приезда.

— Пара минут у него была, ему как раз хватило, — задумчиво протянул Жора. — Но это каким же надо быть продуманным? Вот тварь! — В голосе его послышалось восхищение.

— Надо туда пустить собаку. Если там есть запах, она его должна почуять, — предложил Фишман.

Жора угрюмо кивнул. Мрачное выражение лица уже больше не покидало его ни в то время, когда они огибали длинную пятиэтажку, ни в то время, когда Крис уверенно взяла след, ни тогда, когда она его столь же уверенно потеряла. Жора был мрачен. Он был мрачен, как все люди, недавно бросившие курить и которым нестерпимо, до боли в зубах хочется достать из пачки сигарету, щелкнуть зажигалкой, глубоко затянуться и наконец выдохнуть из себя клубы серого едкого дыма.

Реваев меланхолично опрыскивал свой маленький зимний сад, разместившийся на широком подоконнике его кабинета. Закончив процедуру, он, как обычно, дошел по коридору до туалета, наполнил опрыскиватель водой из-под крана, вернулся обратно и убрал его в шкаф, с тем чтобы к следующему моменту, когда он потребуется, вода была уже комнатной, комфортной для растений температуры. Как правило, закончив с цветами, полковник приступал к работе, но сегодня, лишь взглянув на ждущее его кресло, он вновь вернулся к окну. Вид из окна служебного кабинета Юрия Дмитриевича никогда не радовал. Все, что он мог увидеть, — это кусок серой улицы без единого деревца и фасад здания напротив, обезображенный внешними блоками кондиционеров. Подъехавший трамвай, остановка которого находилась почти напротив окна Реваева, выпустил из своего чрева пять или шесть пассажиров, два человека зашли внутрь, и трамвай, постукивая колесами, увез их куда-то вправо. Трамвай Реваеву тоже не понравился, он был не такой, как в детстве, слишком современный, обтекаемый, какой-то ненастоящий, почти игрушечный. И выкрашен он тоже был неправильно, в белый цвет с голубыми узорами. Во времена детства и молодости Реваева трамваи были красные. «Трамваи и должны быть красными, — почему-то подумал Юрий Дмитриевич, — точно, красно-желтыми». Ему стало совсем грустно. Преступник, который, казалось, был почти уже пойман, сумел перехитрить охотников и скрылся, запутав следы, словно лиса, обманувшая гончих. «Красиво ушел». — Как и Мясоедов, полковник не мог не оценить хладнокровие и изобретательность их противника.

А вот руководство смогло и не оценило. Руководству в принципе не свойственно положительно оценивать провалы подчиненных, но в этот день начальник Главного следственного управления по расследованию особо важных дел Илья Валерьевич Карнаухов, обычно старающийся Реваева понять, был в ярости. Ярость его объяснялась не только самим фактом того, что преступник сумел скрыться, но и тем, что он, опытный руководитель, совершил непростительную ошибку — доложил наверх о предстоящей операции. Теперь предстояло докладывать о ее провале. Был еще один аспект имеющейся проблемы, который необычайно злил генерал-лейтенанта. Именно он согласовывал число людей, задействованных в операции по поимке возможного убийцы, и именно он вдвое урезал то число сотрудников, на котором настаивал полковник Реваев. Ощущение своей сопричастности к неудаче только подстегивало гнев Карнаухова. Наконец, утомившись от своего собственного крика, он устало откинулся на спинку кресла, несколько мгновений разглядывал тяжелую люстру, висевшую в центре потолка, обшитого дубовыми панелями, затем представил, как эта тяжелая хрустальная махина с грохотом падает вниз, ломая стол и разбрасывая во все стороны тысячи блестящих острых осколков. Он на мгновение зажмурился.

— Юра, ты иди, пока тихо. Не знаю, что будет, когда я с доклада вернусь. Так что тебе лучше сегодня уйти домой пораньше и на глаза мне не попадаться. А до завтра я, может, и успокоюсь. Иди, Юра.

Реваев не стал возражать, кивнул, прощаясь, и вышел из кабинета. Дверь за ним бесшумно закрылась, и Карнаухову в наступившей тишине показалось, что скрипнуло где-то наверху, в потолке, там, где гигантская люстра крепилась к бетонному перекрытию.

Официант принял короткий заказ и бесшумно удалился.

— Петр Михайлович, рад тебя видеть, искренне рад. — Рудин, прищурясь, внимательно рассматривал Фролова.

— С трудом верится, но все возможно.

Фролов сел в кресло напротив главы Первой нефтерудной, откинулся на мягкую спинку. За последний месяц ему так часто приходилось делать вид, что ничего не произошло, что сейчас ему было совсем нетрудно сохранять внешнюю невозмутимость. Впрочем, к своему собственному удивлению, он и внутренне был безразличен к тому, как сложится разговор.

— Вот ты сейчас думаешь: чего он от меня хочет, — тем временем продолжил Рудин, — какой гадости от него ожидать? Верно? — Он оскалился в хищной улыбке.

«Волк, натуральный волк. А отстреливать некому», — подумал Петр Михайлович.

— Вы несколько сгущаете краски, Иван Андреевич, хотя с нашей последней встречи неприятный осадок у меня остался. А то, что ваши люди следили за моей дочерью…

— Жаль, мало следили, — резко перебил Рудин, — следили бы больше, может, она сейчас жива была. Ты уж извини за прямоту. И выкать мне тоже не надо. Не первый год знаем друг друга. Ну, повздорили малость, так с кем не бывает. Это не повод обиды по столу размазывать. Что касается твоей дочери, хочешь, верь, хочешь, не верь, шантажировать тебя я не собирался. Задача стояла обратная: предупредить тебя, чтобы она перестала глупости делать. Увы, — скривил губы Рудин, — не успели.

— Я должен в это поверить? — усмехнулся Фролов.

— Мне все равно, во что ты поверишь, у меня были на тебя планы, а для этого мне было нужно, чтобы репутация твоя была чистая.

— Ну, извини, не сложилось. — Петр Михайлович с трудом сдерживался от того, чтобы встать и уйти. Обмениваться любезностями с Рудиным ему не хотелось.

— Все как раз сложилось, — неожиданно серьезно заговорил Рудин. — Ты даже не представляешь, Петя, насколько сложилось.

— Это ты сейчас о чем? — не понял Фролов.

— О том самом. Вчера был у шефа… — Рудин сделал многозначительную паузу. — У него появилась идея — ввести второго кандидата в выборную гонку. У людей должен быть выбор. Он спросил мое мнение. Не по идее. По кандидатуре.

Петр Михайлович насторожился.

— И я предложил тебя, Петя.

Петр Михайлович смотрел на Рудина, ожидая, что тот сейчас рассмеется, оскалит в усмешке зубы, обернув все в глупую шутку, но Рудин оставался серьезным.

— Ты чего завис, Петр? — нахмурился Иван Андреевич. — Трон к попе примеряешь? Погоди, не торопись.

— Да я не пойму, ты шутишь надо мной или как? — наконец отозвался Фролов.

— Троном не шутят, я тебе так скажу, — Рудин устало потер переносицу, — но ты особо не обольщайся. Во-первых, шеф окончательно ничего не решил, во-вторых, ты если и идешь, то идешь вторым номером, как резервный кандидат. Но! — Иван Андреевич выставил прямо перед лицом Фролова указательный палец. — До выборов еще пять месяцев, и все может перемениться. Одна ошибка Тукая, и ты можешь из запасных игроков перейти в основу. Да и если на выборах будешь вторым, то премьерское кресло тебе обеспечено.

— Мне все же не очень понятно, с чего бы такая забота. — Фролов не мог скрыть своего недоверия.

— Что тебе непонятно, Петр? — терпеливо, как школьный учитель, растолковывал Рудин. — О тебе много говорили последний месяц. Сочувствовали твоему горю. Держался ты достойно, это тоже заметили. Все просто. А потом, Петр, есть еще один смешной аргумент, он раньше был скорее в минус, а теперь заплюсовал.

— Заинтриговал, — улыбнулся Петр Михайлович.

— Ты умный, Петр, — вздохнул Рудин, — и если раньше, скажу честно, это тебе даже мешало, то сейчас ситуация совсем другая. Переменилась ситуация, понимаешь, Петя? Стране нужен умный человек, шефу он нужен. Раз уж шеф решил на покой, то и человека себе на смену он ищет, чтоб с мозгами был. Чтоб и для страны какая-никакая польза была. Ты подходишь. Или я не прав? — Рудин вновь хитро прищурился.

— Приличия требуют, чтобы я скромно сказал: ах, вы мне льстите. Но я так не скажу. Не скрою, предложение сильное. От таких, наверное, не отказываются. Но я ведь понимаю: если все выйдет именно так, то я буду тебе обязан, Иван. Хотелось бы знать, что именно я буду тебе обязан?

Лицо Рудина расплылось в широкой улыбке. Он захихикал.

— Я вижу, что не ошибся в тебе. Детали мы еще обсудим, и не раз, можешь не сомневаться. А сейчас ты мне ответь, ты в игре?

В ответ Фролов решительно протянул Рудину руку. Две ладони встретились в воздухе и с силой сжали друг друга. Союз был заключен.

Глава 10

Желтые глаза, не мигая, смотрели на него. Он протянул руку и погладил запрыгнувшую на стол кошку. Та удовлетворенно заурчала, затем, немного покрутившись, улеглась прямо по центру стола. Сидящий за столом человек задумчиво продолжал гладить засыпающее животное.

Что-то пошло не так. В чем именно была ошибка, понять он не мог, но ошибка была. Внешне все выглядело как обычная охота на распространителей наркотиков. Кинолог, собачка, но его чутье подсказывало ему, что это было не так. Они охотились на него. А ведь он сам был охотник. Иногда так бывает, когда охотник вдруг сам становится чьей-то добычей. Пошел ловить зайцев и не вернулся — волков встретил. На этот раз добычей чуть было не стал он сам. Судя по тому, что в дверь еще не позвонили, знают они не так уж и много. Очевидно, в их рядах нашелся кто-то достаточно толковый, чтобы суметь установить связь между всеми этими девицами с дурной кровью.

Что же, пора менять почерк. Хорошая фраза. Менять почерк. Сколько их уже было до него, сколько их еще будет после, а может быть, и сейчас по городу бродит еще кто-то, такой же, как он, охотник, которого влечет за собой желание, противиться которому невозможно. Желание охотиться, желание убивать. Хорошая вещь книги, полезная, но еще лучше поисковая строка в браузере. Все ответы находятся гораздо быстрее. Именно эти ответы подсказали ему, почему же рано или поздно почти все его предшественники были пойманы. У них был свой почерк, они действовали однообразно, словно механические куклы, зажавшие в руке нож или удавку. В органах же не идиоты работают, ну, точнее, не совсем идиоты. Даже эти достаточно примитивные существа рано или поздно находили какие-то простейшие, бесхитростно прикрытые закономерности в следах, оставленных теми, кто был до него. Он не будет так глуп, следы должны измениться. Гончие будут удивленно водить носом и бессмысленно выть, задрав морды к небу. Он уже так делал, делал не раз. Именно поэтому столько лет он мог оставаться невидимым, именно поэтому он был лучшим.

Только одно отличало происходящее сейчас от того, что было раньше. Никита. Пацан сильно напортачил с этой недоделанной журналисткой. Если бы он знал об этом раньше, то не стал бы ее убивать. Но теперь уже ничего не исправить. Точнее, кое-что исправить можно. Он взял со стола фотографию и долго задумчиво смотрел на нее. Неужели все именно так, как он думает? Раздраженно он бросил снимок обратно на стол. Он не знал, как именно обстоит дело, но было ясно, что через Никиту могут выйти на него. Это было очень опасно, и эту опасность следовало устранить как можно скорее. Он взял снимок со стола и сунул его во внутренний карман ветровки.

На столе остался только нож и кошка. Кошка уже спала, а рукоятка ножа молча ждала прикосновения его руки. Идеально наточенное лезвие было готово к работе. Да, сегодня не будет охоты, сегодня будет работа. Не самая приятная, но необходимая. Пальцы сомкнулись на рукояти ножа, лезвие мягко скользнуло в кожаные наплечные ножны.

Так уж сложилось, что современные сыщики работают в группах. Ушли в прошлое времена легендарных одиночек, а ореол легенд вокруг них настолько сгустился, что за ним уже невозможно увидеть подлинные персонажи, то, какими они были и были ли вовсе. Сейчас это уже не так расстраивало Диму Рыбалко, как пятнадцать лет назад, когда он после окончания училища начал работать оперативником в районном отделе тогда еще милиции. Но тем не менее он до сих пор иногда сожалел, что не может так же, как герои его любимых книжных романов, выслушав показания чудом оставшейся в живых жертвы, достать из ящика стола тяжелый кольт, пачку патронов и выйти на улицы ночного города чтобы свершить справедливость, раскрыть преступление и непременно самому покарать преступника, попутно выбив зубы рукояткой своего кольта у нескольких негодяев поменьше рангом. А после принять благодарность от уже вполне оправившейся потерпевшей, которой непременно должна была оказаться длинноногая красавица блондинка с шикарной грудью третьего размера. В жизни все оказалось гораздо скучнее и прозаичнее. Половину работы составляло написание рапортов и отчетов о характере проделанной другой половины этой самой работы. В свободное от нелюбимой писанины время частенько приходилось совершать поквартирные обходы в поисках свидетелей, из раза в раз объясняя, прочему его надо пустить в подъезд или открыть дверь квартиры. Если свидетель находился, как правило, выяснялось, что он ничего не помнит, а потерпевшие давали такие запутанные показания, что Рыбалко порой самому хотелось прибить их. Несколько раз Дмитрию доводилось применять табельное оружие, после чего он целый день писал объяснительные, а затем еще несколько раз пересказывал их содержание своими словами неприятным людям из отдела собственной безопасности или прокуратуры.

В жизни современного оперативника не так много возможностей совершить подвиг, но сейчас Рыбалко был уверен, что подобный шанс ему наконец представился. Предварительное заключение экспертов, полученное вчера вечером из лаборатории, не оставляло сомнений, он точно был прав. То, что эксперты еще не до конца разобрались в некоторых нюансах, Рыбалко не смущало. Образцов им, видите ли, не хватает! Он собирался сам выяснить все эти нюансы эмпирическим путем. Своим путем, который в этот день он был намерен пройти в одиночку. Не все же им толпой бегать. Вон Крылова, тоже с утра пораньше куда-то укатила и даже не сказала куда. Хотя Реваев, старый лис, наверняка знает. Он всегда все знает первым. Но не в этот раз.

Настало время достать кольт из ящика стола. Но кольта, к огромному сожалению Дмитрия, у него не было. Старенький макаров тихо занимал привычное место в наплечной кобуре. Рыбалко достал его, положил на стол перед собой. Несколько мгновений он смотрел на темную, холодную сталь, потом глубоко вздохнул, вбирая ноздрями воздух, смешанный с едва ощутимым запахом оружейной смазки, вернул пистолет обратно в кобуру и вышел из кабинета.

Спустя полчаса он въезжал в знакомый ему двор. Рыбалко нервничал. Может быть, из-за пасмурной, унылой погоды, а может быть, из-за того, что впервые за долгое время действовал втайне от своего напарника. В разгар рабочего дня во дворе жилого дома было тихо, и не составило проблемы найти парковочное место. Заглушив машину, Рыбалко достал из кармана куртки припасенный пакет из супермаркета, сунул в него валявшуюся в бардачке с момента покупки инструкцию по эксплуатации автомобиля и вышел из машины. Дворник, толкавший по двору нагруженную инвентарем тележку, лишь только увидел удостоверение, не задавая вопросов, открыл ему дверь в подъезд. Поднявшись пешком на второй этаж, Рыбалко на мгновение задумался, не позвонить ли соседке, однако решил не усложнять.

— Слушаю вас, — раздался звонкий голос в переговорном устройстве.

— Я из полиции. Хочу вернуть изъятое у вас имущество. — Рыбалко на всякий случай потряс перед собой пакетом, хотя и не видел камеры на лестничной площадке.

Дверь тамбура открылась. Дмитрий прошел внутрь, увидел следующую приоткрытую дверь, ведущую в квартиру Хромина. «Как все просто. А дальше будет еще проще». Он закрыл за собой первую железную дверь и прошел в нужную ему квартиру. И эта дверь захлопнулась за его спиной.

Никита сидел в той же комнате, в которой они застали его в прошлый раз. Когда Рыбалко вошел в комнату, молодой человек оторвался от монитора и развернулся в своем кресле лицом к оперативнику.

— Я не ожидал, что вы приедете… Я думал. — Он запнулся, неожиданно смутившись.

— Думал что? — резко спросил Рыбалко.

— Просто та девушка, Виктория…

— Капитан Крылова, — еще более резко перебил Рыбалко.

— Да, капитан Крылова, когда привозила мне новый жесткий диск, обещала, что сама завезет мои, как только сможет.

— Так она еще новый диск тебе привозила, какая забота, — усмехнулся Дмитрий. — Ты, наверно, хотел бы, чтобы она приехала к тебе. А не я.

Никита смущенно молчал.

— Что ты молчишь? — наседал Рыбалко. — Она же тебе понравилась, признайся. Она всем нравится. Жора из-за нее даже курить бросил. Правда, пока ему это не очень помогло. Так что у тебя еще есть шанс, дружок.

— Может быть, вы отдадите мне мои диски? — Никита испуганно смотрел на Рыбалко. Он почувствовал исходившую от него агрессию.

— Отдам и уйду, ты ведь это хотел сказать, верно? — Рыбалко бросил ненужный пакет на диван и подошел вплотную к Никите. — Я уйду, только сначала мы поговорим. Поговорим с тобой по душам, ведь сегодня нам никто не будет мешать. Сегодня здесь нет слезливых зрителей, которые так жалеют бедного мальчика, что вместе с соплями высморкали и все мозги.

— Я все рассказал в прошлый раз, всю правду. — Никита испуганно вцепился в ручки инвалидной коляски.

— Тогда объясни мне, дружок, такую штуку. На месте одного из убийств мы обнаружили следы крови, и это была не кровь убитой. Мы отправили эту кровь в лабораторию на экспертизу. А еще мы, точнее, я лично отправил туда немного твоих славных волосенок. Я их в ванной нашел, — улыбнулся Рыбалко, — ну, и еще кой-чего там позаимствовал. И знаешь, какая смешная штука вышла? Эти анализы совпали.

— Они что-то напутали, этого точно не может быть. — В голосе Хромина Рыбалко с удивлением услышал облегчение. — Вы проверьте еще раз. Этого точно не может быть. Я даже встать не могу, не то что убить кого-то.

— Ты из себя дурачка-то не строй, встать он не может. Встать ты не можешь, а кто-то другой может. У вас ДНК совпала не полностью. Эксперты еще там вычисляют чего-то, но то, что убийца твой близкий родственник, это уже понятно. И по всему выходит, скорее всего, сводный брат. У твоей матери детей больше нет, я проверял. Значит, отец где-то отличился.

— Я вас не понимаю, о чем вы вообще говорите. — Никита попытался отодвинуться от нависающего над ним оперативника, но спинка коляски уперлась в стол.

— А я сам в этой Зите и Гите еще не разобрался. Но ты мне сейчас быстренько поможешь. — Рыбалко наклонился к лицу Хромина. — У тебя же есть братец, где он сейчас? Скажи мне, и я уйду.

— У меня нет брата, — замотал головой Хромин, — и не было никогда.

— Не ври мне, гаденыш, наверняка папаша тебе братца где-то организовал. — Рыбалко схватил Никиту за грудки и встряхнул со всей силы, потом бросил его обратно в кресло. Хромин молчал.

Разъяренный Рыбалко ударил Никиту в грудь. Кресло, несомненно, перевернулось бы, но оно упиралось спинкой в стоящий позади него письменный стол. Рыбалко ударил беспомощного Хромина еще раз, теперь в живот. Никита сжался в комок и судорожно глотал воздух, не в силах произнести что-либо. Майор видел, что сопротивление сломлено и Никита вот-вот все расскажет, но не мог и не хотел ждать.

— Где твой брат, ублюдок? — Он замахнулся для нового удара.

— Да не ори ты.

Рыбалко не успел повернуться на голос, как почувствовал резкую боль под правой лопаткой. Правая рука, также опутанная этой болью, безвольно повисла. Майор закружился на месте, пытаясь левой рукой дотянуться до этого источника нестерпимой боли, но у него ничего не получилось. Не получилось и помешать вошедшему в комнату и ударившему его ножом в спину худощавому мужчине вынуть у него из кобуры табельный макаров.

— Что, не выходит? — издевательски спросил мужчина продолжающего шарить себе по спине Рыбалко. — И не получится, не дотянешься.

Рыбалко, теряя последние силы, попытался здоровой рукой вцепиться в горло напавшему на него человеку, но, получив несколько ударов пистолетом в лицо, упал, тяжело ударившись головой о пол. Дмитрий чувствовал, что вот-вот потеряет сознание, кровь заливала ему глаза, причем один из них, по которому пришелся удар рукояткой макарова, никак не хотел открываться. «Не вышло с подвигом», — промелькнула мысль и растворилась в черном, гудящем потоке, смывающем все на своем пути. Вместе с сознанием этот поток унес и боль. Оперативник дернулся, по телу его пробежала судорога, а затем это тело обмякло и превратилось в лежащий на полу окровавленный, еще теплый большой кусок мяса.

Миниатюрный «смарт» свернул с кольцевой автодороги и устремился по уходящему в юго-восточном направлении от столицы шоссе. К удивлению Виктории, считавшей, что в утренние часы все едут исключительно из пригородов на работу в столицу, выезд из города был не менее перегружен. Лишь отъехав километров на пятьдесят от города и миновав Островцы, она смогла набрать максимально разрешенную на трассе скорость. Серые утренние сумерки сменились таким же серым, угрюмым днем. Грязные, насыщенные холодной влагой тучи низко стелились над черными, разбухшими от талой воды полями. Казалось, что сама природа не рада и противится приходу весны, как не рад раннему звонку будильника человек, пусть даже он знает, что день будет насыщенным и приятным. Сама Виктория была уверена, что день приятным не будет. Выпитая дома чашка кофе то ли быстро прекратила свое тонизирующее действие, то ли так и не смогла его начать. Вика свернула на автозаправку, где, залив полный бак бензина, купила себе стаканчик горячего американо и маленькую баночку энергетического напитка. Кофе она выпила прямо на заправке и сразу почувствовала себя бодрее. В машине Вика прибавила громкость радио, и маленький зеленый автомобиль вновь устремился в направлении Рязани. Два часа спустя она увидела указатель на Рыбное и свернула с трассы, а вскоре уже старательно объезжала заполненные водой гигантские ямы, тут и там хаотично разбросанные по улицам небольшого городка. Наконец навигатор показал, что она достигла нужной точки. Вика припарковалась возле невысокого деревянного заборчика, много лет назад покрашенного в зеленый цвет. С тех пор краска потемнела и почти вся отшелушилась, а сам заборчик изрядно заваливался вглубь участка и не падал лишь потому, что был подперт в нескольких местах старыми полусгнившими досками. Сразу за забором на участке густо росли вишни, но сейчас голые, корявые, еще не проснувшиеся от спячки стволы не могли скрыть стоящий чуть в отдалении приземистый деревянный домик. В одном из двух выходящих на улицу окон горел свет. «Возможно, хозяйку долго искать не придется». — Крылова скинула проволочную петлю, заменявшую защелку, и распахнула калитку. Проржавевшие петли громко скрипнули. Вика прислушалась. На участке было тихо, судя по всему, собаки хозяева не держали. На мгновение Виктория пожалела, что поехала одна, но, пересилив свой страх, прошла вглубь двора по тропинке, выстеленной дырявыми кусками старого линолеума. Крыльцо было расположено так, что пройти к нему нужно было вдоль боковой, с тремя окнами стены дома. Краем глаза Вика заметила, как колыхнулась занавеска на одном из окон. Желание развернуться и уйти, а точнее, броситься бегом и запереться в своем таком маленьком, но дающем ощущение безопасности автомобильчике, становилось все сильнее.

Однако бежать уже было поздно. Дверь дома распахнулась, и из темноты проема появилась невысокая полная женщина с оплывшим бледным лицом. Женщина была ниже Крыловой, но так как стояла на две ступеньки выше, то смотрела на Вику сверху вниз с нескрываемым неудовольствием от факта ее появления.

— Заблудилась? — Голос женщины звучал на удивление хрипло.

Виктория нащупала в кармане удостоверение. Прикосновение к этому затянутому в кожаную обложку куску картона придало ей уверенности.

— Хромина Людмила Михайловна? — Крылова выставила вперед распахнутое удостоверение. Увидев его, хозяйка дома сжалась и стала как будто еще ниже ростом.

— Это что же, Машка настучала, зараза такая? А вы не верьте ей, не верьте. Все врет она. Ну, может, пару раз кому пол-литра и нацедила, так это только из жалости, чтоб не помер кто с похмелюги.

— Я по другому вопросу. — Виктория догадалась, что хозяйка дома гнала самогон на продажу и с перепугу решила, что именно из-за этого к ней и пожаловали.

— По другому? — выпучила глаза Хромина, а в том, что это она, Вика не сомневалась. — По какому другому? Ничего я не нарушала. А то, что я Машкиному мужу рожу расцарапала, так он сам виноват, хватать меня начал, кобелюка пьяная. А я никому не позволю, я женщина приличная.

— В дом войти можно? — перебила ее Крылова.

Женщина замолчала. Несколько мгновений она о чем-то думала, оглядывая Викторию с головы до ног, потом тяжело вздохнула и нехотя пробормотала:

— Можно и в дом, коль так неймется.

Пройдя сквозь маленькую, больше похожую на заваленный барахлом чулан прихожую, Виктория оказалась в небольшой, но на удивление опрятной комнатке, одновременно выполнявшей функции и кухни, и столовой. Тяжелая бархатная портьера, висевшая на деревянной гардине, закрывала вход в спальню. Хромина махнула рукой в сторону обеденного стола, накрытого клеенкой, и включила в комнате свет.

Виктория села в углу с тем, чтобы иметь возможность видеть всю комнату. Хозяйка дома подошла к пышущей жаром беленой кирпичной печи, открыла дверцу и с трудом запихала внутрь толстое неколотое полено.

— За ночь тепло ушло, — пояснила Хромина, — а я тепло люблю, у меня от холода кости ноют. Так какой у вас вопрос ко мне имеется?

Вика отметила, что Хромина обратилась к ней на «вы». При включенном свете она могла как следует рассмотреть сидящую перед ней женщину. Виктория знала, что Хроминой сорок восемь, но испитое, отекшее лицо выглядело так, словно его обладательнице было уже далеко за шестьдесят. На бледной, тонкой коже извивались синие змейки вен, тяжелые, набухшие веки сдавливали покрасневшие, слезящиеся глаза. Больше всего Крылову поразил нос женщины. Бурый от множества лопнувших капилляров, с широкими темными воронками жировиков, он казался неестественно чужим на этом бледном, круглом лице. Было трудно поверить, что именно эта женщина была матерью так поразившего Вику своей красотой Никиты.

— Я хотела поговорить о ваших детях. — Крылова положила на стол диктофон, чтобы зафиксировать весь разговор с возможной матерью серийного убийцы.

— О детях — это громко сказано, — забулькала неприятным смехом Хромина. — У меня был один сын, Никитка, да и тот бестолковым уродился, в тюрьму сел.

— Вы уверены? — не сдержалась Виктория и тут же покраснела.

Хромина секунду смотрела на нее, выпучив удивленные глаза, а потом захохотала.

— Ну, ты, милая, даешь, — она вновь перешла на «ты», — да разве какая баба не знает, сколько раз рожала? У тебя-то, поди, еще и не было никого?

Виктория кивнула, кляня себя за допущенную промашку. Инициативу разговора она явно упустила, не успев его толком начать.

— Вот потаскаешь в себе эту тяжесть девять месяцев да полежишь в роддоме, поорешь всю ночь в пустом коридоре — таких вопросов задавать не станешь. Один у меня сын, Никитка, один. Я, правда, давно уж и не видела его, раньше Сережка, отец его, письма мне слал, фотографии, а теперь и он перестал, уже год как не пишет. Так что не знаю я ничего.

— Сергей умер. — Неожиданно для себя самой Виктория ощутила удовольствие от того, что она так спокойно смогла сказать этой неприятной женщине о смерти ее хоть и бывшего, но мужа.

Услышав о смерти Сергея Хромина, Людмила Михайловна закрыла глаза. Руки ее, с удивительно тонкими, длинными пальцами, никак не сочетающиеся с оплывшей фигурой, разглаживали несуществующие складки на клеенке, а сама она еле заметно раскачивалась из стороны в сторону. Потом на лице сидящей с закрытыми глазами женщины появилась улыбка. Вике показалось, что сквозь испитое, бледное лицо Хроминой на несколько мгновений проступил облик другой женщины, той, которую когда-то полюбил Сергей Хромин и которая, возможно, когда-то любила его самого.

— Сережа хороший был, добрый, — не открывая глаз, произнесла Людмила Михайловна, — любил он меня, дуру.

Хромина встала, подошла к стоящей в углу тумбе и извлекла из нее почти полную литровую бутыль мутноватой жидкости. Принесла чайную чашку и налила самогона себе примерно на треть.

— Тебе не предлагаю, ты ж за рулем, — она взяла чашку и залпом выпила все содержимое, — да и не станешь со мной самогонку пить, побрезгуешь. А я выпью. За Сережу, царство ему небесное. — Хромина перекрестилась. — Как он любил меня, как звал вернуться потом, когда я к Витьке ушла, будь он неладен.

— Почему же вы ушли? Никите ведь всего два года было. — Вика боялась, что Хромина опьянеет и не сможет продолжать разговор.

— Слабый он был, Сережка. Добрый очень, но слабый. А мне по молодости такой мужик был нужен, чтоб в кулаке меня держал. Я ж сама девка дурная была. А Сережка, он мягкий был, слова поперек сказать мне не мог, да и в постели был не силен, прости господи. Я помню, мы только с моря вернулись после свадьбы, в Анапу ездили, и тут Витька подвернулся, уже и не помню, где познакомились. А я после югов стройная, загорелая, красотка была, Витька и начал вокруг меня виться. А он сам вдовец был, зарезали жену у него. Вот и начала я с ним погуливать почитай почти сразу после свадьбы. А Сережка и не знал ничего. Так и жила, дом, работа, Витька. Когда все успевала, сама не пойму. Потом через год Никитка родился. Я, когда с пузом ходила, решила: все, начну жить нормально с мужем. Мы долго с Витькой не общались, больше года точно, почти два. Потом случайно на улице встретились. Я хотела мимо пройти, а он схватил меня за плечо и смотрит глазищами своими. А глазища у него такие, что если ты в них загляделся, то, считай, и пропал. Потом взял он меня за руку и так молча повел к себе. И я пошла. — Хромина вновь тяжело вздохнула, потянулась к бутылке. — Так мы и начали по новой встречаться. А через несколько месяцев он мне и говорит: переезжай, мол, ко мне, нечего туда-сюда бегать. Я взяла, вещи собрала и переехала.

— А как же Никита? — Виктория не могла поверить, что можно взять и оставить двухлетнего малыша.

— А вот так, — Реваева вскинула голову, — грех, конечно, но Витя сказал, что чужого ребенка ему не надо, будем своих делать.

— Что ж не сделали? — холодно спросила Крылова.

— Не сложилось, Бог не дал. — Хромина задумчиво подперла голову рукой. — У меня роды сложные были, врач сказала, что вряд ли еще дети будут.

— Но Виктору вы об этом говорить не стали?

— Не стала, — устало согласилась Хромина, — побоялась, что бросит он меня. Неожиданно она с силой ударила кулаком по столу. — Да лучше б он меня сразу бросил, чем так все вышло.

— А как вышло-то? — Вика была рада, что Хромина разговорилась, и опасалась лишь, чтобы ее настроение не переменилось.

— Как вышло? Бояться я его стала. Когда мы с ним редко встречались, он один был, как жить начали — другим оказался. Злой он был.

— Он бил вас? — уточнила Крылова.

Людмила Михайловна покачала головой:

— Не бил. Но боялась я до жути. Чуть что не по его выйдет, так он сразу давай жену свою бывшую вспоминать. И поняла я в конце концов, что это он сам свою бывшую и прирезал. И такой ужас я почувствовала, что и он тоже понял, что я все знаю. Как сейчас помню, на кухне мы были, я мясо резала. Он подошел ко мне, так аккуратненько нож у меня из руки забрал и нож этот от крови о мои губы вытер. Потом поцеловал меня в эти губы окровавленные и спрашивает: мы же с тобой навсегда вместе? А я ответить ничего не могу, только киваю и трясусь вся от страха.

Виктория ошеломленно слушала признания Людмилы Михайловны.

— Прошло несколько дней, я только успокоилась немного. Опять на кухне была, ужин делала. Он сзади ко мне подошел и молча меня душить начал, я только пару раз дернуться успела, как сознание и потеряла. Прихожу в себя, а он меня на стол завалил, платье задрал мне, ну и наяривает. А сам на ухо мне шепчет: видишь, Людка, умирать совсем не сложно. Но ты живи. Живи пока.

Хромина всхлипнула, рукавом растерла по лицу слезы. Рукав был грязный, и на щеке у нее осталась темная полоска сажи.

— Я всю ночь не спала, а наутро, как он на работу ушел, вещи собрала, да сюда к матери и уехала.

— Почему же вы не пошли в полицию, не рассказали, что этот человек убийца? — искренне возмутилась Крылова.

— Тогда, если память не путает, еще полицаев не было, еще милиция была, — отозвалась Хромина. — Чего бы я туда пошла? У меня, кроме слов, ничего не было. Вы б его сами и выпустили, а вот он бы меня точно не простил.

Самогон и нахлынувшие воспоминания сделали свое дело. Людмила Михайловна сидела за столом, подперев голову обеими руками, и еле слышно напевала что-то жалобное и протяжное. Вика понимала, что уже вряд ли узнает что-то полезное, но на всякий случай сделала еще одну попытку.

— Людмила Михайловна, скажите мне, может, у вас фотографии с тех лет остались?

Хромина с трудом повернула голову. Уже начавшие стекленеть глаза оживились.

— Остались. Почему нет? Сейчас покажу тебе, какая я красотка была.

Хромина вскочила со стула, ее повело было в сторону, но она успела ухватиться руками за стол. Она выматерилась и скрылась в спальне. Через пару минут портьера вновь заколыхалась. Людмила Михайловна появилась, прижимая к груди тоненький, в мягкой пластиковой обложке фотоальбом. Как оказалось, даже он был заполнен менее чем наполовину.

— Вот это мой выпускной, — суетливо перебирала немногочисленные фотографии Хромина, — вот свадьба с Сережей, Никитка вот он, малой совсем. А вот мы с этим иродом, Витькой, в парке культуры, это еще до того, как жить я с ним стала, фотографировались. Я, когда вещи собирала, и эту фотку забрала, не стала ему оставлять. Вот и все. Вот и все, что от моей молодости осталось. Ты глянь, я ведь не хуже тебя красотка была.

Настроение Хроминой окончательно испортилось. Она неприязненно смотрела на Вику.

— Ты вообще зачем приехала? Душу мне растравить? Ну так, считай, растравила. Уезжай лучше, уезжай, пока по-хорошему тебя прошу. Не хочу я это все вспоминать. Не было этого всего. Не было!

Последние слова Хромина выкрикнула, брызги слюны долетели до лица Крыловой. Вика торопливо вскочила со стула, бросилась к двери. Уже на пороге обернулась, собираясь ответить язвительной, хлесткой фразой, но побоялась, что у пьяной дуры хватит ума бросить что-нибудь тяжелое вдогонку ей или ее маленькой красивой машинке. Беспрепятственно оказавшись в салоне своего автомобиля, Крылова торопливо развернула «смарт» и двинулась в обратном направлении.

— Вот и все с ублюдком.

Мужчина внимательно осмотрел оружие, увидел следы крови на рукоятке и брезгливо положил макаров на стол. Никита, вжавшись в кресло, испуганно смотрел на пистолет.

— Дядя Витя, вы убили его?

Мужчина обернулся на неподвижное тело.

— Надеюсь, что да. Больше он тебя не тронет. Видишь, как все удачно сложилось. Не зря я в кладовке прикрылся. А то бы он нас обоих уже под ствол поставил.

— Вы слышали, о чем он меня спрашивал? Какого брата он искал, ведь у меня никого нет из родных.

Дядя Витя похлопал парня по плечу.

— Ну как нету, Никитка? Наука, она ведь не врет. Если говорит, что у тебя есть родня, значит, так и есть. Я это и без всякой ДНК давно знал. Родную кровь, ее не скроешь, ее всегда видно.

— Я что-то не очень пойму, о чем вы говорите. — Никита не мог оторвать взгляд от лежащего на столе оружия.

— Ох, Никита, — вздохнул мужчина, — не так все получилось, как я хотел, но давай поговорим сейчас. Потом, наверно, уже не выйдет.

Никита перевел взгляд на стоящего перед ним человека. Мужчина взял стул, придвинул его ближе к столу и уселся напротив инвалидного кресла.

— Я не работал с твоим отцом, Никита. Я никогда не был ему другом. Когда-то давно я был знаком с твоей матерью. И это ко мне она ушла, когда ты был маленький.

— Зачем же вы меня обманули? Зачем вы мне тогда помогали все это время? — В дрожащем голосе отчетливо слышался страх, разбавленный удивлением.

— Не хотел тебя пугать поначалу, хотел поближе с тобой познакомиться. Да и не был я точно уверен.

— Уверен в чем? Я вас не пойму совсем.

— Вот уж не думал, что будет так тяжело, — мужчина нервно рассмеялся, — понимаешь, мы встречались с Людмилой, с твоей мамой, еще до того, как ты родился. Позже, через несколько лет, когда ты был совсем мелкий, она ушла жить ко мне, а потом ушла и от меня.

Никита внимательно слушал, не отводя глаз от сидящего перед ним человека.

— Мы жили тогда совсем рядом, у меня квартира в соседнем доме была. Я тебя частенько встречал во дворе. Я знал, что ты сын Людмилы, поэтому всегда обращал на тебя внимание. И чем старше ты становился, тем я больше видел, видел, что… — Мужчина замешкался, потом сунул руку во внутренний карман ветровки.

— Вот смотри, — он протянул Никите старую, уже выцветшую фотографию, — на этом снимке я с твоей матерью. Она забрала такое фото, когда уехала, но у меня остался негатив, я распечатал его еще раз для себя. Не знаю почему, до сих пор храню. Посмотри на эту фотографию, Никита. Взгляни, мне там только тридцать лет исполнилось. Посмотри, кого ты там видишь?

Хромин всмотрелся в помятую фотокарточку. Руки его задрожали.

— Сынок. — Человек напротив встал со стула, сделал шаг вперед и неуклюже, словно стесняясь себя самого, обнял Никиту, прижал его голову к своей груди.

Фотография выпала на пол из безвольно разжавшейся руки. Она упала изображением вверх, и с пола на двух обнявшихся мужчин, улыбаясь, смотрели тоже двое. Очаровательная юная девушка, в которой Виктория Крылова с трудом смогла узнать свою собеседницу, и молодой человек, в котором любой знакомый без сомнения узнал бы Никиту.

Кусок мяса на полу неожиданно булькнул и зашевелился. Рука, гладившая Никиту по голове, замерла.

— До чего ж живучий. Говорят, если нож вынуть, то кровь быстрее вся выйдет. А так с ножом долго протянуть может.

Виктор хрустнул пальцами, подмигнул сыну.

— А зачем ему долго жить? Он свое уже отжил.

— Не надо, — почти вскрикнул Никита.

— Ты не боись, — успокоил его Виктор, — скажешь ментам, что не мог мне помешать.

Тело на полу издало стон и открыло один оставшийся у него глаз. Глаз этот остановился на Викторе и наполнился ужасом. Руки и ноги оперативника судорожно задергались, заскребли по полу. Каким-то невероятным усилием Рыбалко пополз к выходу из комнаты, но смог сделать лишь несколько нескладных движений и обмяк обессиленно.

— Мне, сынок, уходить надо, — Виктор шагнул в сторону оперативника, — раз они про кровь разузнали, значит, скоро за ним другие придут, поумнее. Они уже не брата твоего искать будут, а именно меня.

Виктор присел на корточки и с любопытством разглядывал окровавленное лицо майора.

— Вот уж забавно, первый раз мужика ножиком ткнул, и сразу мент.

— Скажи, а ты правда убивал этих женщин? — с трудом выдавил из себя вопрос Никита.

— Да какие они женщины, — отмахнулся Виктор, — крысы помоечные. Разве хоть одна баба нормальная станет себя наркотой травить?

Он наклонился вперед, чтобы было удобнее выдернуть нож, все так же торчавший из спины оперативника.

— Я ведь тоже наркоман был. Что ж ты меня не убил тогда?

— Ты ведь мой сын. — Виктор обернулся. — Сынок, не надо!

Убийца замер. Никита сжимал двумя руками макаров. Ствол пистолета немного подрагивал, но оружие было направлено прямо на него.

— Не надо его трогать, отойди от него! — взвизгнул Никита.

— Хорошо, сынок, хорошо, — Виктор медленно поднялся, — не нервничай, не трону я его. Если нравится, когда тебе морду бьют, воля твоя. Мент крепкий, выживет, так он придет, еще раз тебе начистит, из благодарности. Кого ты жалеешь? Тебя ж менты калекой сделали. Инвалидом. А что ты?

— А я не такой, как они. И не такой, как ты. Я не такой, как вы все! — выкрикнул Никита. — Зачем ты вообще их всех убивал? Зачем?

— А зачем ты свою наркоту пробовал? — огрызнулся Виктор. — Так вышло? Вот и у меня первый раз так вышло, а потом, — он махнул рукой, — потом не остановиться было. Ты что же думаешь, все дело в этих наркоманках? Да это так, пшик. Я двадцать лет так живу. А до этого еще лет пять мучился, терпел. После первого раза терпел. И хотел повторить, и страшно было. И ментов боялся, и Бога боялся. Чуть с ума от этого страха не сошел. А потом решил: хватит. И знаешь, сынок, — он с сожалением вздохнул, — оказалось, что я зря целых пять лет жизни потерял.

Виктор устало махнул рукой и взглянул на часы.

— Ладно, уходить мне надо. Пистолет я заберу, он мне еще пригодится, думаю. — Он сделал шаг в сторону Никиты.

Хромин направил дуло пистолета в лицо убийце. Виктор увидел, как Никита большим пальцем передвинул флажок предохранителя.

— Я думаю, тебе стоит остаться здесь. — Голос молодого человека звучал на удивление спокойно.

— Здесь? — искренне удивился Виктор. — Это еще зачем?

— Тебе следует дождаться полиции. Убийств больше не будет. Хватит.

— Хватит так хватит. Зачем же нам полиция? — Виктор старался не потерять самообладание. — Давай сделаем так: сейчас я просто уйду, а ты немного подождешь, а потом звони куда хочешь. Больше мы, сынок, не увидимся.

— Ты не уйдешь отсюда, — прервал его Никита, — до тех пор, пока за тобой не приедут. Сядь на диван и сиди там тихо. Если ты попытаешься уйти, я буду стрелять. Не сомневайся, я сумею выстрелить, твои гены помогут.

— Неудачный вышел день, — пожал плечами Виктор. — Ладно, чего тянуть? Хочешь — стреляй, а я пойду. Посмотрим, как ты сможешь своему отцу в спину выстрелить.

Виктор поднял руки, словно сдающийся в плен солдат разгромленной армии. Вот только сдаваться кому-либо он вовсе не собирался. Он сделал медленный шаг к двери, за ним еще один. Осторожно перешагнул через ноги Рыбалко.

— Знаешь, что я думаю, — голос Никиты заставил его обернуться, — я думаю, что мой отец уже умер. Другого отца у меня быть не может.

До выхода из комнаты оставалось чуть больше метра. Виктор прыгнул в дверной проем, вложив в этот прыжок все силы. В спасительный прыжок, который давал возможность уйти из-под прицела направленного на него оружия. Звук выстрела прозвучал на долю секунды позже, чем следовало. Нажимая на спуск, Хромин зажмурился, а когда он открыл глаза, человека, называвшего себя его отцом, в комнате уже не было. Не было его и в квартире. Никита успел заметить на экране домофона серую фигуру, стремительно выскочившую из межквартирного тамбура на лестничную площадку.

— Промазал… лопух, — неожиданно прохрипела окровавленная фигура на полу.

— Вот кто бы говорил, — устало усмехнулся Хромин и потянулся к телефону. Надо было вызывать скорую и, наверно, полицию.

Сделав звонок Реваеву, Виктория не спеша возвращалась в столицу. Торопиться было уже некуда. На задержание она в любом случае не успевала, а увидеть человека, на счету которого так много загубленных жизней, она еще успеет. Настроение у нее было значительно лучше, чем по пути в Рыбное, его немного портила лишь слишком часто включаемая однообразная реклама на радио. Судя по содержанию рекламных роликов, все люди вокруг спешили посетить новые, только открывшиеся магазины или купить что-то по акции. Им не было никакого дела ни до самой Виктории, ни до ее расследования. Громкая трель мобильника, подключенного к громкой связи, прервала очередной рекламный блок. Вика взглянула на экран и, несмотря на то что номер был ей неизвестен, ответила на звонок.

— Виктория, здравствуйте, — услышала она знакомый звонкий голос, — это Никита Хромин, вам надо срочно приехать ко мне.

— Что-то случилось? Я сейчас не в городе и смогу подъехать к тебе не раньше чем часа через два. — Представив лицо Никиты, Вика машинально поправила прическу.

— Не сможете, — в голосе Хромина слышалось разочарование, — а ваш товарищ, такой здоровый?

— Георгий, — уточнила Крылова. — Он сейчас тоже очень занят, а что у тебя стряслось?

— У меня здесь еще один ваш, — Никита замешкался, — Рыбалко.

— Рыбалко? Что он у тебя делает? — изумилась Виктория.

— На полу лежит.

— На полу, в смысле? Ему что, плохо? — не поняла Крылова.

— Думаю, да, — подтвердил Никита, — когда у человека нож из спины торчит, ему обычно плохо.

«Смарт» резко вильнул в сторону, прижимаясь к обочине, и замер.

— Ты что, убил его? Никита, что у вас случилось? — кричала Виктория, судорожно нащупывая телефон в кармане. Когда она нервничала, то предпочитала говорить в трубку, а не по громкой связи, пусть даже в салоне машины больше никого и не было.

— Да почему сразу я? Что за мания у вас такая? — возмутился Никита. — Я, между прочим, ему скорую уже вызвал. А ножом его ткнул тот, кого вы все ищете. Он мне сам признался, что всех их убил.

— Я знаю, кто это. Я разговаривала сейчас с твоей матерью. — Крылова нашла наконец телефон и выкрикивала слова прямо в трубку: — Где сейчас этот человек?

— Я не знаю, — отозвался Хромин и после недолгой паузы добавил: — Я выстрелил в него, но не попал. Он убежал.

— Господи, — выдохнула Крылова, — жди, сейчас к тебе наши приедут. Если что-то изменится, звони немедленно.

Мясоедов ответил после второго гудка:

— Привет, добытчица! Мы уже в адресе. Клиента на месте нету, пока сидим ждем.

— Жора, слушай внимательно, — не стала тратить на приветствия время Крылова, — оставляй там засаду, а сам дуй срочно на квартиру к Хромину. Убийца был там и ранил Рыбалко.

— Ох, ничего себе. — Мясоедов выпустил в воздух фонтан отборного мата, но затем смог вернуться к человеческой речи: — Димка жив?

— Пока жив, у него ножевое, и я так поняла, серьезное. Скорая туда уже выехала.

— То-то мы его все утро найти не можем, а оно вон как, — сокрушался Мясоедов. — Все, я полетел, отзвонюсь, как там буду. Да, шеф в курсе?

— Нет еще, сейчас наберу его.

— Вот он расстроится. Ладно, я погнал.

— Жора! — выкрикнула Крылова, боясь, что он прервет разговор.

— Что?

— Правду говорят, что ты курить бросил? — неожиданно для себя самой задала она вопрос.

— Врут.

Связь прервалась. Реваеву Виктория дозвонилась уже тогда, когда маленький «смарт» изо всех сил мчался к столице, с бешеной скоростью поглощая километры и штрафы от вездесущих камер дорожного наблюдения.

Когда Фишман и Мясоедов, предъявив удостоверения стоящему на входе сержанту, вошли в квартиру, Рыбалко уже увезли, а на месте происшествия работала следственная группа из районного отдела. Периодически мелькала фотовспышка, а сидящий на диване следователь ровным, убористым почерком заполнял протокол осмотра. Сидящий в наручниках Никита с усталым видом наблюдал за всем происходящим. Увидев Мясоедова, он оживился.

— А чего вы ему на коляску блокиратор колес не поставили? — Жора с улыбкой осмотрел комнату, в которой уже успели навести немалый погром.

— Это что, сейчас типа шутка была? — Следователь оторвался от протокола и с неприязнью взглянул на вошедших. — Вы вообще кто такие?

Фишман вопрос проигнорировал, а Мясоедов продемонстрировал свое удостоверение.

— Вы мне как раз пригодитесь, сейчас я закончу с протоколом, а потом вас допрошу.

— Меня? — изумился Жора. — Вы? Фиш, ты это слышал? Здесь вообще что творится? Объясните мне для начала.

Худощавый темноволосый следователь с длинным узким лицом несколько мгновений смотрел на Мясоедова, словно колебался, стоит ли вообще с ним разговаривать, затем, в конце концов, все же счел нужным объяснить:

— Тут все просто. Ваш коллега майор Рыбалко пришел к господину Хромину. Зачем он пришел, мы не знаем, но это сейчас вы расскажете. Не знаю, каким образом, но господин Хромин сумел застать вашего товарища врасплох и нанес ему удар ножом в спину, после чего завладел табельным оружием майора Рыбалко, которым нанес еще несколько ударов, на этот раз в лицо. Итог — майор Рыбалко сейчас, думаю, в реанимации, подозреваемый Хромин в наручниках. Еще вопросы есть? Если нет, сидите тихо, дайте дописать протокол осмотра.

Жора уже открыл рот, чтобы ответить, но дружеский тычок, полученный под ребра от Фишмана, заставил его сдержаться. Леня уселся на стоящий в центре комнаты стул и с невозмутимым видом закинул ногу на ногу. Казалось, все происходящее в комнате его совсем не касается. Мясоедов продолжал стоять, внимательно оглядывая все пространство вокруг себя. Не найдя того, что искал, он вновь обеспокоил человека на диване:

— Пистолет нашли?

— Пистолет нашли, — кивнул следователь, не отрываясь от документов.

— Из него стреляли?

— Из него стреляли. Стрелял господин Хромин, он это сам признает. Экспертиза, думаю, это подтвердит.

— Я же вам все сказал, — раздался голос из инвалидного кресла, — я же вам объяснил.

— Тебе кто рот разрешил открывать? — огрызнулся следователь. — Сиди тихо, чтоб я тебя не слышал.

— Стреляли в Рыбалко? — уточнил Мясоедов.

— У него огнестрела нет, — покачал головой следователь, — но так как стрелок неопытный, то мог и с метра промахнуться.

— Мог, — согласился Жора, — или не мог, — задумчиво пробормотал он себе под нос. — А пуля куда попала?

— Пулю ищем, — с досадой ответил следователь, — там, куда этот урод показывает, ничего нету. Вот ребята, — он кивнул на стоявших у окна оперативников, — всю квартиру по второму кругу осматривают. Может, она вообще в форточку вылетела, — пожал плечами следователь.

— Может, и вылетела, — кивнул Жора, — а может, и не вылетела. Фиш, пойдем-ка.

Они вышли из комнаты, провожаемые удивленными взглядами следователя и местных оперов.

Мясоедов, глубоко задумавшись и опустив голову, вышел к лифту.

— Мы что-то ищем? — Фишман был, как всегда, хладнокровен.

— Кого-то. Если пули нет, то парень, возможно, в кого-то попал. Тогда этот кто-то может быть где-то поблизости.

— Я понял, — оживился Фишман. — Что мне делать?

— Вызови лифт, проверь, есть ли следы крови, и спускайся вниз. Я пойду по лестнице.

Фишман нажал кнопку вызова лифта, а Мясоедов вышел на лестничную площадку. Следов крови на лестнице не было. Жора услышал, как с шумом распахнулись, а затем вновь захлопнулись двери лифта. Постояв еще немного, он поставил ногу на ступеньку, еще мгновение поколебался, а затем легко, перепрыгивая через две ступеньки, устремился вверх по лестнице.

Его он нашел на седьмом этаже. Неподвижное застывшее тело, перед смертью зажавшееся в нишу возле мусоропровода. Глаза мертвеца бессмысленно таращились в потолок, а лицо было искажено гримасой страдания. Жора, прислонившись к стене, рассматривал лицо покойника, словно пытаясь найти в нем ответы на те вопросы, задать которые теперь стало окончательно невозможно.

— Я так и подумал, что ты вверх двинешь, — словно из ниоткуда беззвучно появился Фишман. — Далеко он забрался. Не смотрел, куда пуля попала?

— Нет. — Мясоедову не хотелось говорить. Он вновь мечтал о том, чтобы затянуться, но сигарет с собой больше не было. А Леонид и не курил никогда.

— Как крыса сдох, на помойке, — изрек Фишман и обернулся к другу: — А ты чего грустишь, Жорик? Ты не грусти, полюбит она тебя. Ну, или не она.

— Ты знаешь, что это был его отец? — Жора смирился с тем, что выкурить сигарету ему не придется.

— Чей? — не понял Фишман. — Этого парня, стрелка? Родной отец?

— Нет, не родной, по крови.

— Как это? — удивился Леня.

— А вот так, — непонятно ответил Мясоедов, — бывает и так.

Фишман недоуменно пожал плечами и начал спускаться вниз по лестнице. Сентиментальность свойственна ему не была. К смерти прижавшегося к трубе мусоропровода человека он, к своему сожалению, был непричастен, соответственно, и его жизнь была Фишману не очень интересна.

Глава 11

Звонок из администрации президента был неожиданным. Тщательно выбрившись, Подгорный внимательно осмотрел лицо в зеркале. Придраться было не к чему. Уже месяц как Макс не прикасался к спиртному, и это весьма благотворно сказалось на его внешнем облике. Лицо в зеркале смело могло претендовать на обложку мужского журнала. Да, впрочем, и женского тоже. Макс подмигнул своему отражению. Двойник в зеркале, мигнув, улыбнулся в ответ.

Человек, сидящий за огромным, заваленным бумагами столом, небрежно махнул Подгорному рукой, одним жестом и здороваясь, и предлагая сесть. Пальцы хозяина кабинета стремительно бегали по клавиатуре, и легкое постукивание было единственным звуком, нарушавшим тишину. Наконец, закончив набирать невидимый Подгорному текст, человек за столом оторвался от монитора и улыбнулся Подгорному той казенной улыбкой, которая не предполагает какой-либо радости, да и всех прочих эмоций тоже.

— Максим Сергеевич, буду краток, — сразу перешел к делу чиновник. — По результатам вашего обучения рассматривается вариант назначения вашей кандидатуры в качестве исполняющего обязанности губернатора, с последующим участием в выборах. Область я вам пока называть не буду, скажу только, что это не ваш Среднегорск.

Подгорный внимательно слушал, не перебивая.

— Человек вы энергичный, с амбициями, вы могли бы возглавить регион.

— Приятно слышать. — Подгорный счел нужным отреагировать.

— Само собой, — усмехнулся чиновник, — но есть одна проблема, которую вы, если хотите начать работу, должны устранить.

Макс насторожился.

— Я думаю, вы сами знаете, где к вам можно прицепиться. — Человек напротив вздохнул. — У вас проблемы с браком. Вы понимаете?

— Пока не совсем, — напряженно отозвался Макс.

— А должны бы, — покачал головой хозяин кабинета. — Регион, куда вас планируют направить, он, скажем так, проблемный. Выборы не будут легкими, к тому же вы там чужой человек. А раз так, то должны быть безупречны. Безупречны во всем. — Он подался вперед и, неожиданно подмигнув, добавил: — А у вас через две недели судебное заседание о разводе.

— Это проблема? — Подгорный нахмурился, понимая заранее, каким будет ответ.

— Это проблема, — убежденно кивнул чиновник. — Именно в данном случае это проблема. Вы представляете, как это выглядит со стороны?

— А как это выглядит?

— Миллионер-плейбой бросает недавно вышедшую из комы жену с двумя малолетними детьми. Вот как это выглядит, Сергей Николаевич.

Макс вспыхнул, но не успел ничего сказать в ответ.

— Вы не дуйтесь. Я вам говорю, как об этом напишут в Интернете и в областной прессе. А не как это есть на самом деле. Хотя, — чиновник задумчиво потер подбородок, — как было на самом деле, лучше вообще никому не знать.

— А вы знаете, как было? — в лоб задал вопрос Подгорный.

— Знаю. — Человек напротив неожиданно погрустнел. — Петр Михайлович, конечно, не посвящал меня во все детали, но тем не менее. Я ведь с вами сейчас именно по его поручению беседую. Он сам в отъезде и не сможет с вами сегодня встретиться.

Макс опустил голову. С полированной поверхности на него смотрело уже отнюдь не такое идеальное отражение, каким оно было утром в зеркале.

— Времени у вас мало, буквально несколько дней. — Чиновник посмотрел на Подгорного с некоторым сочувствием. — Сделаем так: в следующий понедельник вы либо сообщаете мне о том, что проблема снята, и мы начинаем с вами плотно сотрудничать, либо с рассмотрения снята будет ваша кандидатура. Извините. Но больше я вас не задерживаю.

Реваев положил очки на стол и устало помассировал глаза. Фраза, произнесенная убийцей незадолго до собственной гибели, заставила поднять многие нераскрытые дела прошлых лет. Однако особой надежды привязать их к нашедшему свою смерть преступнику не было. ДНК Виктора Глебова уже прошла сравнение со всеми хранившимися в базе данных, но удалось выявить только два новых совпадения. Оба следа были оставлены на месте убийства женщин. Одно из них произошло три года назад, а другое почти семь. Возможно, тогда Глебов убивал реже, а может быть, все дело было в его невероятной осторожности и везении. В любом случае группе предстояла огромная работа со свидетелями, кто-то из которых возможно и сможет опознать убийцу.

— Я все сделала, как вы просили, Юрий Дмитриевич. — Крылова, положив Реваеву на стол протокол допроса, замерла в ожидании.

— Ты все сделала правильно, Вика. — Рева-ев бегло просмотрел протокол и одобрительно кивнул.

— Вы уверены, что все было именно так? — В вопросе звучало сомнение.

— Я надеюсь, что было именно так. — Рева-ев виновато улыбнулся. — Конечно, Вика, следователь не может оперировать такими понятиями, как надежда или вера, поэтому мы будем опираться на этот замечательный протокол допроса. Если, конечно, ты не возражаешь, — добавил Юрий Дмитриевич.

— Очень хочется верить, что вы правы, — нерешительно отозвалась Виктория. — В любом случае у нас нет ничего говорящего об обратном.

Проводив взглядом выходящую из кабинета Крылову, полковник еще раз внимательно перечитал протокол, задумчиво постукивая пальцами по столу.

— Нет ничего, говорящего об обратном, — медленно повторил вслух Реваев, — ни-че-го.

Найдя в контактах смартфона нужный номер, полковник сделал звонок и попросил ответившего ему человека приехать в управление до конца рабочего дня.

Получив звонок от Реваева, не объяснившего, с чем связано приглашение, Макс немедленно примчался в управление. Внизу его встретила Крылова и провела в кабинет полковника, где Юрий Дмитриевич, нарушая запреты жены и врачей, пил свою традиционную вечернюю чашку крепкого кофе. Подгорный, желая скорее узнать причину внезапного приглашения, от кофе отказался.

— Ну и правильно, на ночь кофе вредно, — согласился Юрий Дмитриевич. — Я прошлым летом был в санатории, мне врачи его вообще запретили, жена, представляете, взяла с меня обещание, что я не буду больше чашки в день выпивать.

— Обманываете, значит, супругу. — Макс иронично усмехнулся.

— Только в этом вопросе, — серьезно ответил Реваев, — но, похоже, скоро меня выведут на чистую воду. Представляете, моя благоверная почти каждый день названивает Виктории, это та девушка, что привела вас сюда, и пытает ее на предмет того, не нарушаю ли я свое обещание.

— Я так понимаю, пока вас не сдали?

— Не сдали, — рассмеялся Реваев. — Виктория пока держится, но сами знаете, рано или поздно все тайное становится явным. Кстати, о тайном, я ведь вот для чего вас пригласил приехать.

Подгорный внимательно слушал.

— Я вас позвал, скажем так, по-дружески, учитывая всю историю нашего с вами знакомства, да и все то, что вашей жене пришлось пережить. — Реваев отодвинул в сторону чашку с недопитым кофе. — Так вот хочу вас, Максим, обрадовать. Показания вашей жены нашли подтверждение. Преступник, совершивший эти и, как оказалось, не только эти убийства, рассказал одному человеку, что в марте в одной квартире убил сразу двух девушек. Он, конечно, не называл адресов и имен, но, так как в этот период времени других подобных преступлений не происходило, следствие может сделать обоснованный вывод о непричастности вашей супруги к убийству Фроловой. Так что ее статусу свидетеля теперь ничего не угрожает.

Подгорный, вскочив со стула, хотел было обнять полковника, но, не решившись, только крепко стиснул протянутую навстречу ладонь.

— Хоть что-то хорошее за все время. А что же сам этот убийца, еще в бегах? — спросил Макс, не выпуская руку Реваева.

— Там сложная и довольно печальная история, скажем так, преступник погиб при задержании. — Юрий Дмитриевич мягко освободил руку и опустился в свое кресло.

— Да уж, — протянул Подгорный, — у вас, наверно, много к нему вопросов было.

— Вы не представляете, насколько много, — грустно отозвался Реваев.

* * *

Черный «гелендваген» наконец почувствовал свободу и благодарно взревел мотором. Столица осталась где-то позади, где-то в прошлом. С каждой минутой, с каждым километром это прошлое становилось все дальше, исчезая за горизонтом пространства и времени. Осталось только дождаться, когда оно также сделается нечетким и слабо различимым, а потом и вовсе исчезнет за горизонтом памяти.

Автомобиль, словно понимая настроение своего владельца, все больше набирал скорость. Впереди у Макса были три дня. Три дня ожидания, после которых его брак с Мариной будет расторгнут. Что будет потом, Макс пока не очень представлял. Но и представить себе, что этот брак можно сохранить, он не мог. Теперь уже не мог.

Вернувшись после разговора с Реваевым в пустую квартиру, Подгорный собрался с духом и позвонил жене. Они не разговаривали уже несколько недель. Да и сейчас, спустя почти месяц взаимного молчания, Макс не ожидал, что Марина решит его простить, но хорошая новость давала хотя бы шанс для попытки поговорить. Жена долго не брала трубку, и, когда она наконец ответила, Максим быстро и сбивчиво принялся пересказывать свой недолгий разговор со следователем. К его удивлению, радости Марина не проявила. Телефонная трубка упрямо молчала, а затем Подгорный и вовсе услышал странные булькающие звуки. Он не сразу понял, что Марина плачет. Макс недоуменно смотрел на свой смартфон. Будь он рядом с женой, то мог бы попытаться обнять ее, прижаться щекой к ее мягким волосам и просто сидеть рядом, нежно поглаживая тонкие плечи. Что делать на расстоянии двух тысяч километров, Подгорному было непонятно.

— Мариночка, — промямлил он, не представляя, что сказать дальше.

— Все не так, Максим, — неожиданно в голос зарыдала Марина, — это же я, это я убила эту дуру Фролову.

— Как? — растерялся Подгорный. — Мне же сказали, что убийца во всем признался.

— Не знаю, что там тебе сказали, — всхлипывала Марина, — но все было совсем не так. Когда она упала и начала на меня орать, я не выдержала, подошла к ней, схватила за волосы и тряхнула как следует. Сзади стояла прикроватная тумбочка. Она ударилась затылком прямо об угол. Я не хотела ее убивать, но ведь убила ее.

— Этого не может быть, Марина, она, наверно, просто потеряла сознание, другой человек сделал это, — убеждал Макс скорее себя самого, чем жену.

— Другой человек врет, не знаю зачем, но врет, — перестав плакать, неожиданно сухо сказала Марина. — Я знаю, как выглядит мертвый человек. Она не дышала. Я — убийца, Максим. Я убийца. — Последние слова она произнесла шепотом.

— Я люблю тебя, Марина, — только и смог ответить Подгорный. В горле пересохло, он хотел было встать и налить себе воды, но неожиданное чувство тяжести в ногах не дало этого сделать. Подобное ощущение он испытал больше года назад, увидев тело погибшего отца. Тогда ноги также не хотели его слушаться. Сейчас это чувство беспомощности было гораздо сильнее. Макса охватил страх, и он не сразу понял смысл сказанных женой слов.

— А я ненавижу тебя, Макс. Это ты виноват во всем этом. Если бы ты вел себя как настоящий муж, ничего бы этого не произошло. Это ты меня загнал в этот угол. Ты меня такой сделал.

Послышавшиеся в телефоне гудки не дали Максу ответить. Он ощутил болезненное покалывание в ногах, словно кровь с новой силой побежала по перекрытым на время венам. Подгорный медленно, опираясь рукой на стену, дошел до кухни, налил себе полный бокал виски. «Нажраться и все забыть. А потом проснуться, словно ничего и не было. Вот лучший вариант». Подгорный вылил виски в раковину и наполнил бокал водой из кулера. Сделал глоток. Вода пахла алкоголем и немного горчила. Макс раздраженно взял чистый стакан и вновь набрал воды. Привкус алкоголя во рту исчез, так же как исчезли надежды на возможное губернаторство.

Спидометр показывал двести. Если ехать с такой скоростью непрерывно, то через десять часов он уже будет дома. А если ехать еще быстрее? Двести пять. Двести десять.

Все, что теперь хотел Подгорный, — это как можно скорее оказаться дома, завершить все дела, связанные с разводом, после чего улететь куда-нибудь подальше, туда, где вечно теплое море с шумом набегает на горячий песок, а лед в коктейлях стремительно тает под лучами палящего солнца.

Love, only love

Can bring back your love someday

I will be there, I will be there, —

слышалось из многочисленных динамиков. Двести пятнадцать. Макс сделал погромче. Когда-то эту песню они любили слушать вместе с Мариной. Но сейчас Подгорный не испытывал ни ностальгии, ни сожаления. Ему просто нравилась эта песня. Двести двадцать. Один за другим все чаще пролетали мимо километровые указатели. Черная лента шоссе затягивала, словно бездонный омут. Еще громче, еще быстрее, и не важно, что будет потом и будет ли вообще это «потом». Ведь никакого «потом» нет, кажется, так говорила Наташа.

Звонок мобильного телефона остановил эту безумную гонку. Звонил сам Фролов. Макс сбавил скорость, с тем чтобы дорога не отвлекала от разговора. После краткого обмена приветствиями Петр Михайлович быстро перешел к сути разговора:

— Максим, вы, очевидно, еще не в курсе, сегодня везде будет объявлено о том, что я включаюсь в выборную кампанию.

— В качестве кого? — от неожиданности сглупил Макс.

Динамики раздраженно фыркнули.

— В качестве кандидата, Максим. Чтобы вы все как следует понимали, скажу вам, что это не моя личная инициатива.

— То есть все это серьезно? С перспективой избрания?

— Именно, — согласился Петр Михайлович, — с перспективой. Но перспектива в данный момент очень неясная.

— Даже не знаю, можно ли поздравлять вас сейчас. — Подгорному пока было непонятно, чего хочет от него Фролов.

— Поздравлять пока не с чем, а вот посотрудничать мы сможем. — Фролов кашлянул. — Максим Сергеевич, мы знаем, что на ваших счетах скопились значительные свободные денежные средства. У вас, кажется, последние несколько лет не было особых вложений.

— Все-то вы знаете, — хмыкнул Подгорный. — Вы мне предлагаете вложить эти деньги в вашу выборную кампанию?

Динамики сдержанно рассмеялись.

— Не упрощайте, Подгорный. Деньги — это важный ресурс, но не единственный. И не основной. Я предлагаю вам проинвестировать в покупку МБК.

— Во что? — не поверил Макс.

— У вас проблемы со связью? — холодно поинтересовался Фролов. — Я говорю о покупке «Медиа бизнес консалтинг», вы должны знать эту компанию.

Естественно, Подгорный прекрасно знал этот холдинг, являющийся крупнейшим негосударственным информационным агентством в стране. В его состав входили несколько журналов, газет, интернет-портал, а главное — собственный телеканал. Он не мог поверить, что Фролов говорит об этом так буднично.

— Никогда не слышал, что МБК собираются продавать, — пробормотал Подгорный, — да и по деньгам, мне кажется, этот актив превосходит мои возможности.

— Есть мнение, что нынешним собственникам лучше отойти в сторону от этого бизнеса. Что касается денег, то это не проблема, Максим Сергеевич, — мгновенно отреагировал Фролов, — если мы с вами окончательно договоримся, то вы получите банковское финансирование на достаточно комфортных условиях.

— Скажу честно, вы меня застали врасплох, — Подгорный все еще колебался, — я только что выехал домой, в Среднегорск.

— Выехали или вылетели? — переспросил Петр Михайлович.

— Выехал, я на машине.

— Далеко вы сейчас?

— Как сказать, километров пятьсот отмахал.

— Разворачивайтесь. Жду вас вечером у себя, на Старой площади.

— Вы уверены, что я вам действительно нужен? — Сомнение никак не уходило.

— Разворачивайтесь. До вечера. — Фролов отключился.

Черный автомобиль замедлил ход и остановился на обочине. Подгорный некоторое время сидел в глубокой задумчивости. Предложение Фролова было заманчивым, однако столица отнюдь не манила Подгорного. Это был город, где он многое потерял. Впрочем, точно так же как в родном Среднегорске.

— А почему бы и нет? — Макс до упора вывернул руль. «Гелендваген» пересек двойную сплошную и с ревом, стремительно набирая скорость, помчался в обратном направлении. Туда, где за горизонтом, не смолкая ни днем ни ночью, бурлил гигантский котел мегаполиса. Туда, где все только начиналось.

Солнце уже скрылось за крышей дома напротив, однако верхний свет в кабинете так и не был включен, светила лишь настольная лампа, выхватывающая из полумрака напряженные лица.

За огромным столом из темного дерева сидели двое — хозяин кабинета, немолодой лысоватый мужчина в очках, и миловидная темноволосая девушка. Они ничего не говорили. Они слушали.

«Я — убийца, Максим. Я убийца».

«Я люблю тебя, Марина».

Мужчина в очках с шумом выдохнул воздух и остановил запись. Он с любопытством посмотрел на свою подчиненную.

— Что скажешь?

— Очень неосторожный разговор, — неодобрительным тоном произнесла девушка.

— Эмоции в очередной раз оказываются сильнее рассудка, — отозвался мужчина, придирчиво осмотрел свой стол. Все было в идеальном порядке. — Теперь надо решить, что со всем этим нам делать.

— А что, разве есть варианты? — удивилась девушка.

— Варианты есть всегда, — усмехнулся мужчина, — не будем торопиться.

Поняв, что хозяин кабинета хочет остаться один, девушка вышла. Мужчина выключил компьютер и подошел к окну, за которым ночь медленно и неумолимо опускалась на город. Лучшее, что сейчас можно было сделать, это поехать домой и хорошенько выспаться, отложив принятие сложных решений на завтра.

Так он и поступил.

Примечания

1

Здесь и далее периодически упоминаются события романа «Большая игра».

Content

Александр Горский
Крысолов

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Примечания