ПАПАПА

Современная китайская проза

СОДЕРЖАНИЕ:

Надежда К. Хузиятова. Предисловие

Хань Шаогун

ПАПАПА.

Перевод Н. К. Хузиятовой, Е. Т. Хузиятовой

Мо Янь

ПРОЗРАЧНАЯ КРАСНАЯ РЕДЬКА.

Перевод К. И. Колычихиной

Янь Лянькэ

ДНИ, МЕСЯЦЫ, ГОДЫ.

Перевод Ю. С. Курако

Дэн Игуан

МОЙ ОТЕЦ — ВОЕННЫЙ.

Перевод Е. Ю. Фокиной

Лю Хэн

СЧАСТЛИВАЯ ЖИЗНЬ БОЛТЛИВОГО ЧЖАН ДАМИНЯ.

Перевод Е. И. Митькиной

ПРЕДИСЛОВИЕ

Авторами произведений, включённых в данный сборник, являются крупнейшие китайские писатели, обладающие без преувеличения мировой известностью — Хань Шаогун (р. 1953), Мо Янь (р. 1956), Янь Лянькэ (р. 1958), Дэн Игуан (р. 1956), Лю Хэн (р. 1954). Все они — лауреаты престижных международных и национальных премий, а Мо Янь в 2012 г. был удостоен Нобелевской премии по литературе. Их работы переведены практически на все европейские языки, широко известны в Японии и других странах Дальнего Востока.

Написанные в 1980-1990-х гг., разные по содержанию и стилю повести объединяет одно очень важное обстоятельство — эти произведения принесли авторам по-настоящему серьёзный успех и определили их дальнейший творческий путь.

Хань Шаогун, рассказывая в повести «Папапа» о людях загадочного племени, создаёт и воссоздаёт мифологическое пространство, которое можно считать «картами и шифрами» Китая. Ранняя повесть Мо Яня «Прозрачная красная редька», по его собственному признанию, — лучшее из того, что он написал. Сделав главным героем мальчика-сироту, который почти ничего не говорит, Мо Янь показал, что молчание — это не только отражающий его человеческую сущность литературный псевдоним, но и важный стилистический приём, способный сделать литературный текст ещё более образным. Произведение Янь Лянькэ «Годы, месяцы, дни» повествует о силе духа китайского крестьянина, вступившего в единоборство с великой засухой. Старик Сань-е — сложный архетипический образ, не случайно критики усматривают сходство этого персонажа с главным героем повести Э. Хемингуэя «Старик и море». Повесть «Мой отец — военный» Дэн Игуана, монгола по национальности, через судьбу главного героя повести — несгибаемого, неуступчивого, жёсткого, но внутренне ранимого человека — стремится показать полную драматизма историю целого народа. «Счастливая жизнь болтливого Чжан Даминя» Лю Хэна в неореалистической манере скрупулёзно восстанавливает ход малозначительных событий, формирующих течение жизни героев повести — ничем не примечательных людей. И если уж продолжать проводить аналогии с прецедентными персонажами, напоминает, как это ни парадоксально, Форреста Гампа — героя одноимённого романа У. Грума (1986) и фильма режиссёра Р. Земекиса (1994). Окажись Чжан Даминь солдатом, он бы и в армии не пропал.

Включённые в сборник повести Мо Яня, Хань Шаогуна и Янь Лянькэ публикуются на русском языке впервые. Этим объясняется особое внимание в предисловии именно к этим произведениям. Но всё по порядку — издалека.

Современная китайская литература конца XX — начала XXI вв. формировалась после «культурной революции» (1966–1976). Литературная сцена последних четырёх десятилетий действительно поражает разнообразием, изменчивостью, хаотичностью. Во многом её питает дух поиска, экспериментаторства, о чём свидетельствуют быстро менявшиеся тенденции, направления, стили, возникавшие и возникающие во многом благодаря влиянию иностранной литературы и работ по западной культуре, философии, эстетике. Дух экспериментаторства — одно из главных достижений первого после «культурной революции» десятилетия. Весьма знаменательно и отнюдь не случайно 1980-е гг. принято называть «новым периодом» в истории китайской литературы.

Литература «нового периода» заняла заметное и вполне самостоятельное место в современном культурноисторическом процессе Китая. За весьма короткий промежуток времени она смогла пройти путь от крайне политизированной версии реализма к реализму в общепринятом смысле и к признанию того, что одновременно с реализмом могут существовать другие художественные направления и стили, и это не только не ослабляет, но упрочивает позиции национальной литературы как части мирового литературного процесса. Наиболее сильные побуждения человека заключены в его стремлении понять себя в мире и мир в себе. Путь современной китайской литературы к осознанию этой максимы был весьма тернист.

В калейдоскопической картине литературной жизни 1980-х гг. есть, однако, центр — это восстановление и возвращение разрушенных ценностей. Он отсылает нас к коммунистической (тоталитаристской) литературе и к идеалам культурно-идеологического движения 1910-1920-х гг., именуемого «Движением 4 мая за новую культуру». Литература 4 мая и коммунистическая литература, таким образом, представляются двумя точками отсчёта в пространстве современной китайской литературы: первая — точка возвращения, вторая — точка отправления.

Современная китайская литература после «культурной революции» появляется, прежде всего, как реакция против того, что Ли То — китайский критик в изгнании после событий 4 июня 1989 г. — назвал «маоистским дискурсом» — гегемонистским «нарративом хозяина», который подавляет всякие другие повествования.

Однако китайская литература, возникшая на руинах «культурной революции», в первой половине 1980-х гг. в значительной мере оставалась повторением литературного, идеологического и эмпирического опыта, накопленного до «культурной революции». Для первой половины «нового периода» характерно несоответствие между восстановленной формой выражения и формирующейся новой сферой повседневной жизни.

Для писателей, обратившихся к новым приёмам и формам художественного изображения, главным было «создать новое сознание», а большинство китайских писателей в познании человека всё ещё ограничивались понятием «гуманизм» в той его трактовке, которая сформировалась в конце XIX — начале XX вв. «Неизбежным злом» китайской литературы того времени была дисгармония формы и содержания, вплоть до полного их несоответствия. Модернистски ориентированные произведения двух последних десятилетий XX в. смогли успешно преодолеть этот разрыв.

Именно стремление к модернизму в его различных проявлениях и определило многообразие, неоднозначность и многомерность современной китайской литературы.

Интерес к модернизму в китайской литературе является результатом как внутреннего, так и внешнего импульсов. Внутренний импульс был продиктован необходимостью вернуться к человеку, восстановить его независимое, не предписанное идеологией «я», и обусловлен «естественной» динамикой глобализации как исторического процесса. Внешний импульс шёл от мощного потока западной литературы, хлынувшего в Китай по мере того как страна становилась всё более открытой. Современная западная литература дала вдохновляющую модель свободного духом «я» и поразила китайских писателей панорамой литературных методов, с помощью которых автономное «я» проявилось по-новому. Полифонические голоса с Запада решили для китайских писателей практические проблемы изображения. Они открыли им глаза на широкое разнообразие литературных возможностей и помогли их идеям принять новые формы.

За всем многообразием эстетических направлений Запада — интуитивизма, фрейдизма, экзистенциализма и многих других — просматривались общие тенденции.

Это отказ от разумного, рассудочного восприятия явлений действительности и абсолютизирование области чувственного, бессознательного познания, стремление доказать, что только художественное творчество может быть абсолютной свободой. В западном модернизме господствовал дух философии абсурда, культ бреда, безумия, который выводился из работ Ницше, Фрейда, Юнга и других.

В современной китайской литературе сложно определить границы модернистского потока и течений внутри него, а также выявить соотношение модернистских и постмодернистских тенденций. Под пером китайских авторов система взглядов и приёмы модернизма, будучи освоены позднее породившего их периода, видоизменяются и «постмодернизируются». Знакомство с модернистскими текстами показывает, что один и тот же автор прибегает к приёмам и модернизма, и постмодернизма; чёткие границы здесь провести невозможно, возможно лишь установить пределы пространства, где позиции модернизма и постмодернизма совпадают с личностными установками писателя — стремление быть вне политики, вне «большой истории», вне реализма.

Начиная со второй половины 1980-х гг. в Китае возникает феномен «поиска корней». Это радикальным образом изменяет литературную среду. Литература «поиска корней», собравшая таких плодовитых и талантливых писателей, как Хань Шаогун, Мо Янь и другие, ощущала сильнейшую потребность в понимании собственной традиционной культуры, которая очернялась, неправильно интерпретировалась или искажалась на протяжении всего XX в. Литература «поиска корней» продолжила те поиски новых форм в искусстве и новой художественной индивидуальности, которые уже вели модернистски ориентированные китайские писатели. Они поняли, что западной культуры самой по себе недостаточно для того, чтобы воссоздать культурную индивидуальность Китая, а западного модернизма недостаточно для того, чтобы создать новую художественную реальность. Более того, они осознали, что невозможно обрести духовное спасение без понимания своей собственной национальной культуры. Связанные между собой цели — поиск художественной индивидуальности и национального культурного своеобразия — вызвали к жизни литературу «поиска корней» как литературное направление.

В середине 1980-х гг. китайские писатели уже познакомились с произведениями Ф. Кафки, X. Л. Борхеса, Дж. Джойса, В. Вулф, У. Фолкнера, Я. Кавабата, Ч. Айтматова, В. Астафьева и многих других зарубежных авторов. Но в своих отношениях с западной литературой китайская литература была на позиции потребителя. Это провоцировало реакцию недовольства китайских писателей самими собой. В контексте более широких культурных саморефлексий, которые начались, когда интеллигенция попыталась разобраться с происхождением «культурной революции» и установить её связи с китайским национальным характером, молодые писатели задавались вопросом, что произошло с китайской литературой, отчего она так отстала? Писатели предлагали прорвать поверхностный слой современной действительности, заняться разработкой глубинных пластов «древней культуры» и развернуть по-настоящему эффективный диалог с мировой литературой. Ключ к пониманию платформы литературы «поиска корней» содержится в понятии «поиск», где поиск — это процесс деструктуризации китайской и даже мировой традиции с позиций современного сознания и воссоздание этих структур, наполнение их новым, реальным содержанием. Такое направление имеет много общего с постмодернизмом — магическим реализмом Маркеса, историзмом, контекстуализмом и т. д.

Особая роль в развёртывании литературы «поиска корней» принадлежит роману Г. Маркеса «Сто лет одиночества» и его китайскому переводу, который был издан в Пекине в сентябре 1984 г. Для китайских литераторов стало откровением то, как этот латиноамериканский писатель использует традиционные национальные мифы и местный фольклор и смешивает реализм с фантастикой. В ситуации, когда молодые китайские писатели ощущали себя «сбитыми с толку» собственной национальной традицией и в то же время «запутанными» модернистской литературой Запада, роман «Сто лет одиночества» и вдохновил их, и показал им суть дилеммы, которая перед ними стояла.

Латиноамериканский пример показал китайским писателям, что культурное наследие, которое когда-то рассматривалось как бремя, может на самом деле рассматриваться как культурное сокровище. «Магический реализм» вместе с Ф. Кафкой и американскими романами о Среднем Западе с их «естественной и дикой культурой» создали новый климат в китайской литературе. Они способствовали осознанию молодыми писателями нового возможного пути — «прыжка через зону культурного разрыва» — разрыва длиною в век.

Главным вопросом для этих писателей было определение направления поиска — где искать традиционную культуру? Поиски осложнялись тем, что эта культура существовала как концепция в их головах, но не была частью их жизни. Писатели должны были определить, что они подразумевают под традиционной культурой и как они могут её возродить.

Литературу «поиска корней» питало творчество латиноамериканских «магов», прежде всего X. Л. Борхеса и Г. Гарсиа Маркеса. Магический реализм как тенденция в искусстве XX в. занимает промежуточное положение между сюрреализмом и традиционными стилями, особое значение здесь приобретают элементы откровенной фантастики, «приспособленные» для выражения мифологического коллективного сознания. Трудно не согласиться с утверждением, что фантастико-сюрреалистический кошмар индивидуалиста-европейца заменяется, точнее, замещается в магическом реализме мифом, реально существующим в мире индейца или чернокожего латино-американца. Мифом, который не поддаётся рациональному осмыслению. В творчестве латиноамериканских писателей «магическое», рождённое народным воображением, переплетается с действительностью, отражающей объективные закономерности развития общества, и замешивается на звуковом, смысловом и образном богатстве языка. «Воистину, это — алхимия», — скажет о латиноамериканской литературе гватемальский писатель Мигель Анхель Астуриас в своей речи на церемонии вручения ему в 1967 г. Нобелевской премии. Во многом именно здесь надо искать истоки современного китайского галлюцинаторного реализма.

Хань Шаогун — писатель из Хунани — был первым, кто определил проблему восстановления связей с истоками национальной культуры как масштабную. В эссе «Корни литературы» он отмечает, что эрозия региональной культуры происходила и до новейшего времени, но была усилена Движением 4 мая, а затем и «культурной революцией». «Если у литературы есть корни, — говорит Хань Шаогун, — эти корни должны быть глубоко посажены в почву традиционной национальной культуры».

Пристальное внимание к традиционной национальной культуре в сочетании с интересом к тому, что находится «на пике» в западной литературе, раздвинуло писательские горизонты, способствовало развитию литературных концепций, революционному обновлению творческих методов. Стиль произведений писателей, занятых поисками «корней», освободился от непременной привязки к социальной проблематике и обрёл определённую независимость. Можно выделить три подхода к реализации предпринятых писателями поисков. Первый предполагает поиски ядра традиционной культуры через возобновление знакомства с национальным литературным наследием. Второй ведёт к восприятию духа природы, которая превращается в своеобразный энергетический источник, столь необходимый современному городскому человеку. Третий, при котором проникновение в глубинные пласты национальной психологии и культуры отфильтровывается современным сознанием, весьма критически оценивающим нынешнее состояние общества, ярко выражен в повести Хань Шаогуна «Папапа».

Обитатели выдуманного Хань Шаогуном мира в повести «Папапа» — жители отдалённой, отсталой горной деревни — представители некой примитивной, очень изолированной культуры, потомки мифического Синтяня. Центральный персонаж по имени Бинцзай — мальчик, страдающий умственной и физической отсталостью, живущий вдвоём с матерью. Из-за сильной засухи между деревней, в которой живёт Бинцзай, и соседней деревней возникают кровавые стычки, поводом к которым служит местное суеверие. В конце концов, потеряв надежду, жители деревни, напоив ядом старых и больных, отправляются искать новое место для поселения, как сотни лет назад сделали их предки. Повесть Хань Шаогуна — сложное, многоплановое, насыщенное всевозможными символами произведение. Такое произведение не поддаётся исчерпывающей интерпретации, как не поддаётся исчерпывающей интерпретации символ. Культурные реминисценции, необыкновенные фантазии, яркие зрительные образы, причудливые языковые формы являются своего рода «картами и шифрами» если не всей Вселенной, как у Борхеса, то, по крайней мере, Поднебесной — Китая. В повести Хань Шаогуна «Папапа» Бинцзай — крест, карма, судьба, фатум для жителей деревни Цзитоучжай, подобно тому, как прошлое — возобновляющаяся, неотъемлемая, неизбывная, наконец, не вытравляемая никак и ничем часть современного Китая.

Хань Шаогун — один из тех молодых писателей, которые в середине 1980-х годов оказались в центре внимания китайских читателей и критиков. Его работы того времени включают в себя несколько сборников повестей, рассказов, критических эссе. Он — автор сценария фильма по собственному рассказу «Бамбук на ветру», который был снят в 1984 г., а также автор перевода на китайский язык романа Милана Кундеры «Невыносимая лёгкость бытия». Во второй половине 1990-х гг. увидел свет его нашумевший роман «Мацяоский словарь».

Повесть Хань Шаогуна «Папапа» завораживает читателей магией мифологических знаков, образов, символов и считается одним из самых загадочных произведений современной китайской литературы. Первой реакцией, которую вызвал у критиков умственно отсталый герой «Папапа», было недоумение. Китайский критик Ли Цинси выразил чувства многих своих коллег, сказав: «Хань Шаогун забавляется, показывая нам героя, ничего собой не представляющего, — дурачка. Мы не знаем, что и думать о нём». Все признают символическое значение этой повести, а Бинцзая считают братом знаменитого лусиневского Акью и, таким образом, воплощением китайского национального характера. Совершенно очевидна связь героя «Папапа» и с фолкнеровским Бенджи из романа «Шум и ярость» (на это указывает, в том числе, и созвучие имён главных героев). Некоторые читатели и критики рассматривали повесть в общем контексте китайской культуры, усматривая в варварских ритуалах и умственной отсталости главного героя «символ примитивных, ущербных аспектов национального сознания». По мнению других, умственно отсталый мальчик символизирует ущербность человеческого существования в целом.

Все эти трактовки в высшей степени уместны. Они в той или иной степени сопряжены с понятиями «миф» и «архетип». Хань Шаогун в «Папапа» пытается постичь жизнь посредством мифа. Он стремится к деперсонализации, к неслучайному, а потому в поисках прообразов обращается к истории, литературе, мифологии. Эти поиски и наблюдения за жизнью крестьян во время «культурной революции» приводят его к идее цикличного, замкнутого времени, вечно возвращающегося к своим истокам. Своеобразным эпиграфом к повести «Папапа» может служить короткий, всего в несколько строк, рассказ X. Л. Борхеса «Тема». Цезарь, увидев своего любимца, а возможно и сына, среди нападавших на него с кинжалами людей, восклицает: «И ты, сын мой!» Борхес, напомнив, что этот патетический возглас был воспроизведён Шекспиром и Кеведо, замечает, что «судьба охотно повторяется в вариантах и параллелях». Поэтому слова Цезаря повторились уже совершенно в иное время и в иной среде, девятнадцать столетий спустя, когда в провинции Буэнос-Айрес «на одного гаучо набрасываются с ножами его собратья. Упав, он узнаёт среди них своего крестника и говорит ему с незлобным упрёком и спокойным удивлением: „Ты-то… зачем?“ Его убивают, а он и не ведает, что умирает, дабы история повторилась».

В повести «Папапа» Хань Шаогуна отчётливо развёрнуты тема симметрии времени и пространства, идеи двойника и циркулярного времени.

Обитатели выдуманного Хань Шаогуном мира повести «Папапа» — представители некой примитивной, очень изолированной культуры, живущие высоко в горах, «прямо на облаках», в деревне Цзитоучжай (Куриная голова). Они потомки мифического Синтяня, того самого, который ударом топора разделил Небо и Землю, но, спасая мир от хаоса, остался без головы, «и тогда его соски превратились в глаза, а пупок в рот». Центральный персонаж повести — Бинцзай — физически и умственно неполноценное существо, которое бессвязно лепечет только «…мама» («плохое») да «папапа» («хорошее»). Его мать-повитуха с помощью обычных домашних ножниц «скроила» не одно поколение жителей горной деревушки. Но сама, расплачиваясь за прошлые грехи, произвела на свет лишь Бинцзая — «кусок плоти», не-человека, или не-до-человека. Жители деревни то видят в Бинцзае причину всех бед и собираются принести его в жертву злому духу, то, напротив, поклоняются как святому. Когда после столкновений с жителями деревни Цзивэйчжай (Куриный хвост) они решают «преодолеть горы, дойти до других мест и обрести там что-то новое», в путь отправляются только молодые и сильные, а старики и больные принимают яд. Бинцзай остаётся в живых и неизвестно откуда вновь появляется среди соплеменников, сидит перед ними совершенно голый, вращает веткой поток солнечного света, отражающийся в горшке с водой, и радостно кричит: «Папапа».

Хань Шаогун понимает время как «вечное возвращение» примитивной культуры, восходящее к мифу и архетипу, где события повторяются с фатальной неизбежностью. «Наша земля — простая ошибка, неуклюжая пародия. Зеркала и деторождение отвратительны, поскольку приумножают и узаконивают эту ошибку», — повторял Борхес не раз в своих произведениях.

Мо Янь — один из немногих китайских писателей, которым удалось завоевать поистине всемирное признание. Его произведения «Красный гаолян», «Большая грудь, широкий зад», «Страна вина», «Устал рождаться и умирать» популярны среди читателей по всему миру. Однако повесть «Прозрачная красная редька», опубликованная в 1985 г. и считающаяся одним из ярких достижений литературы «поиска корней», не так широко известна, хотя является одним из ключевых произведений писателя.

Прозрачность, изящество, филигранность стиля; чувства героев, переливающиеся звуками, красками, вкусами; объёмность каждой детали — всё это указывает на соотнесённость литературных экспериментов Мо Яня с сюрреализмом. Под влияние сюрреализма в своё время попали писатели, открыто заявлявшие о симпатиях к этому направлению, а также те, кто, возможно, до конца не осознавал или остерегался осознавать его воздействие. Многие китайские писатели конца прошлого века активно использовали выработанные сюрреализмом постулаты и критерии: алогичность, иррациональность, превалирование фантастического начала, автоматическое письмо, чудесное, объективная случайность, грёзы, безумная любовь, революция.

И если те или иные приёмы сюрреализма — в частности, автоматическое письмо — можно упрощённо назвать «творчеством с закрытыми глазами», то повесть Мо Яня «Прозрачная красная редька» и другие более поздние произведения писателя — это своего рода инвариант «творчества с закрытым ртом», в молчании, позволяющем до предела обострить иные способы восприятия окружающего мира. Такой стилистический приём в определённом смысле позволяет говорить о радикализации сюрреалистической техники автоматического письма.

Мо Янь обладал и обладает талантом, передавая человеческие эмоции, снимать коммуникационные препятствия, возникающие на вербальном уровне, и переключаться на язык жестов и мимики, делая этот язык более многообразным, выразительным, чувственным. Он превращает слух в зрение и с лёгкостью производит другие трансформации. «Прозрачная красная редька» содержит множество примеров подобного рода.

В некоторых эпизодах повести Мо Янь пишет особенно таинственно, он как будто впадает в безмолвное оцепенение (особенно при описании негативного), и это напоминает немое кино или пантомиму. Даже когда Мо Янь «включает» звук, слышимое способно произвести на читателя визуальный эффект. Звук словно доносится издалека, производя впечатление внезапно «рассеявшейся дымки». Мо Янь любит воспроизводить «голоса увиденного», которые можно рассматривать как комментарий.

Главный герой повести «Прозрачная красная редька», мальчик по имени Хэйхай, не может общаться с обычными людьми, зато общается с тем, что его окружает, например, он слышит, как убегает туман. Всё, что он не слышит и не получает в этом мире (добрые слова, ласку), он слышит и находит в другом. Всю радость, которую он не может испытать среди людей, он во сто крат восполняет в мире грёз. Хэйхай часто пребывает словно в полусне, он не реагирует на окружающих его людей и на то, что ему говорят. Он обладает необыкновенной способностью фантазировать, видеть странные, но прекрасные вещи, недоступные взору других. Хэйхай сверхчувствителен, у него необыкновенно тонкое обоняние и острый слух. Он не только слышит то, что не могут слышать другие, он также и видит то, что другие видеть не могут. В эпоху ограничения свободы Хэйхай с помощью слуха, зрения, обоняния обретает свободу гораздо большую, чем у других людей. Своим молчанием он сопротивляется вторжению внешнего мира.

Обратив внимание на неадекватное поведение и отрешённость Хэйхая, окружающие принимают его за аутиста, хотя он не является таковым. Обстоятельства, в которых ему приходится жить, заставляют его замкнуться в себе, тем самым он интуитивно ограждает себя от окружающего его мира. В свои десять лет Хэйхай отчаянно нуждается в любви и заботе, поэтому его ум компенсирует их отсутствие детскими фантазиями. Необыкновенное сенсорное восприятие позволяет ощущать мир не только органами чувств, но и каждой клеточкой организма, пропускать через себя всё, что происходит вовне, и сливаться с природой. Это безудержный пир чувственного опыта, где с помощью органов чувств (зрение, слух, вкус, обоняние, осязание) создаётся единый в своей целостности «мир ощущений».

Выбор Мо Янем молчания в качестве главного стилистического приёма в «Прозрачной красной редьке» объясняется, во-первых, неразговорчивостью самого писателя, о чём красноречиво говорит его литературный псевдоним (Мо Янь в переводе с китайского означает «молчи»). Во-вторых, молчание является эффектным приёмом именно потому, что литература действует через слово. Отнять слово у персонажа значит сконцентрировать внимание на отклонении от нормы.

Репрезентация образа главного героя и его чувственного восприятия мира в повести «Прозрачная красная редька» демонстрирует разнообразие художественных форм, которыми владеет Мо Янь. Немота главного героя как стилистический приём имеет особую специфику. С помощью этого приёма писатель сместил акценты с вербальных на невербальные средства связи субъекта с миром, усилил слуховое и сенсорное восприятие героем окружающего мира. Мо Янь не стал описывать ситуацию эпохи «культурной революции» такой, какой она была, а только заглянул в неё через внутренний мир и особое мироощущение ребёнка. Писатель создал образ главного героя, обладающего сенсорным восприятием, что позволило тонко и точно передать «мир ощущений» не только самого писателя, но и многомерность пространства жизни в любую другую эпоху, независимо от её конкретного социально-политического содержания. Это и позволяет выделить повесть как одно из наиболее значительных произведений в творчестве Мо Яня.

Таким образом, Мо Янь противопоставляет два мира — мир реальный, человеческий, жестокий, и мир природы, воображения, чувственного опыта. Сцены, где Хэйхай становится с природой единым целым, резко прерываются окриком или бранными репликами других персонажей, как бы возвращая читателя к суровой реальности. Мир чувств, эмоций, мир духовный сменяется миром материальным, грубым.

Повесть «Прозрачная красная редька» — словно мелодия, состоящая из переходящих друг в друга звуков, полотно художника, на которое нанесено множество разноцветных мазков, неповторимый букет ароматов, необычное сочетание вкусов. Все эти приёмы помогают Мо Яню выхватить Хэйхая из реального мира и погрузить в мир нематериальный, мир, которому чужды человеческая жестокость, насилие, злоба. С помощью этих приёмов Мо Янь создаёт иную реальность, которая существует параллельно с миром людей, реальность, куда можно попасть только такому «сверхчеловеку» («не-до-человеку»?), как Хэйхай, реальность, которая доступна немногим, но которая является истинной — в противоположность той, которую мы все привыкли видеть и считать «реальностью».

Как сказал про Хэйхая Мо Янь, «этот смуглый малец с его сверхчеловеческой способностью выносить страдания и сверхчеловеческой чувствительностью — душа всего моего литературного творчества. Потом я создал немало персонажей, но ни один не близок моей душе так, как он. Или, если выразиться по-другому, среди всех созданных писателем героев всегда есть один ведущий. Для меня таков этот молчаливый малец».

Янь Лянькэ относится к числу не открытых в России китайских писателей. Между тем, автор знаменитого романа «Поцелуи Ленина» широко известен не только в Китае, но и за рубежом. Он выступал с лекциями в университетах Великобритании, Франции, США, Австралии, Сингапура и других стран, был неоднократно награждён престижными национальными и международными литературными премиями имени Лу Синя, Лао Шэ, Франца Кафки.

Повесть «Дни, месяцы, годы» (1997) обозначила поворот в творчестве Янь Лянькэ от традиционного реализма к его более абстрактному, символичному, негативистскому по сути инварианту — абсурдному реализму. При очевидной притчевости содержания, нельзя обойти вниманием сильное автобиографическое начало этого произведения. Заглянуть в глубины содержания и смысла произведения, разглядеть не всегда видимое глазу переплетение реального и нереального, лично пережитого и вымышленного, конкретно-исторического и философского позволяет выделение таких мотивов, как голод, одиночество, смерть. И всё это на пересечении вечного времени и вечного пространства, которые представлены на страницах произведения вполне конкретными, предметными, достоверными образами, навеянными событиями из жизни писателя.

Янь Лянькэ родился в глухой деревне в провинции Хэнань в семье бедных крестьян, и самым сильным воспоминанием из детства для него является голод. Применительно к зрелому этапу творчества Янь Лянькэ, начавшемуся во второй половине 1990-х гг., парадокс, заключённый в сочетании слов «абсурд» и «реализм», легко объясним. Писатель раскрывает на страницах произведений суровую реальность, которой сам был свидетелем, при этом облекая её в абсурдную форму. В таком синтезе заключается атака на реальность и выражается протест против неё. Однако абсурд Янь Лянькэ не был безоговорочно принят обществом, некоторые произведения писателя в своё время были даже запрещены к публикации в КНР. Сам писатель и сейчас избегает слова «абсурд» и называет своё творчество «сверхъестественным реализмом».

За повесть «Дни, месяцы, годы» Янь Лянькэ был удостоен литературной премии Лу Синя (во второй раз, что случается не часто) и ряда других наград. Известный американский исследователь тайваньского происхождения Дэвид Ван назвал «Дни, месяцы, годы» китайским аналогом повести «Старик и море» Э. Хемингуэя за сходство в описании безвыходного положения главного героя и его упорной борьбы за существование.

В год небывалой засухи, когда всё живое в округе погибло, люди покидают деревню. Главный герой — пожилой крестьянин, которого писатель называет Сянь-е — (перво)предок или Старик, — остаётся совсем один на выжженной солнцем земле, чтобы ухаживать за единственным взошедшим на поле ростком кукурузы, и с тоской смотрит на удаляющуюся точку последней группы односельчан, покидающих деревню. На расстоянии в несколько сотен километров не остаётся ни одного человека. Мотив одиночества в повести перекликается с мотивом отчаяния в жизни самого Янь Лянькэ. Повесть была написана в период тяжёлой болезни писателя. Тогда Янь Лянькэ было около сорока лет, но морально он был сломлен. Свои тревоги, размышления о смерти, страх одиночества автор вложил в образ главного героя.

В конце концов, смерть оказывается сильнее человеческой жизни, физически Старик умирает, но благодаря силе духа — побеждает.

Главный смысл произведения заключается в отражении бесконечного течения времени, отсюда и название «Дни, месяцы, годы» — вне зависимости от конечности человеческой жизни время течёт вечно, проходят дни, месяцы, годы. Мотив вечного — циклического — времени пронизывает всё пространство изображённого мира и доминирует в произведении. Это свидетельство вечного коловращения жизни, несмотря на понесённые жертвы и потери.

Главные мотивы и абстрактно-символические образы (прежде всего неба и земли), пронизывающие все повествовательные, содержательные и языковые уровни произведения, указывают на неразрывную глубинную связь фактов жизни писателя с литературной действительностью. Картины борьбы героя повести с голодом, смертью и одиночеством являются проекциями событий из жизни самого Янь Лянькэ: голода в раннем детстве и юности, боязни одиночества и страха смерти в зрелом возрасте.

Несмотря на трагическое содержание повести, она производит по-настоящему яркое впечатление, которое в значительной степени если не снимает, то смягчает уныло-депрессивный характер повествования. Мир произведения многоцветен, окрашен в великое множество самых разнообразных оттенков цвета и света. В повести расцвечено всё, даже запахи, звуки, ощущения. Цветообозначения здесь выполняют не только прямую изобразительную функцию, но обладают ещё и метафорическим и, я бы сказала, цветотерапевтическим значением. Это своего рода цветомузыка, которая продолжает «звучать» и после чтения.

Герои китайской модернистски ориентированной прозы конца XX в. противопоставляют себя обществу, бросают ему вызов с позиций маргинала, изгоя. Такие персонажи несовместимы с социумом и воспринимаются им как аномалия и/или загадка. Однако Хань Шаогун, Мо Янь, Янь Лянькэ в своём стремлении отграничить себя от литературного мейнстрима, пользуясь средствами эстетики, культуры и мифа, остаются связанными с прошлым (которое частично было и их прошлым) самим актом отчаянного разрыва, тайной или явной диссидентской позицией, для которой наличие позиции официальной необходимо.

Хотя модернизм в Китае не стал главным течением в литературе, присущие ему многообразие форм и утверждение свободы личности и свободы самовыражения этой личности значительно повлияли на литературную и общекультурную ситуацию последних двух десятилетий XX в. и способствовали её радикальному изменению.

Общественная роль модернизма в современной китайской литературе выходит далеко за пределы собственно литературного процесса, и одним из наиболее значимых результатов литературного модернистского поиска следует назвать принципиальное отделение культуры от политики. Об этом красноречиво свидетельствуют изменения, произошедшие в китайском обществе после событий 4 июня 1989 г. на площади Тяньаньмэнь.

С началом 1990-х гг., когда желание «броситься в бурные воды» рыночной экономики стало общенародной идефикс, коммерциализация культуры ослабила способность литературы влиять на настроения и чувства широкой публики. В то время как популярная литература, такая как любовные романы или боевики, удовлетворяла жажду развлечений, социальная роль, которую прежде выполняла серьёзная литература, перешла к репортажу (жанр китайской литературы, который совмещает вымысел с журналистским репортажем о событиях), расследовавшему преступления, коррупцию и другие сенсационные события. Светила культуры, которые принимали активное участие в политической, социальной и культурной жизни до и во время поиска «корней», не обладали большим влиянием за пределами академических кругов. Новые «культурные герои» были порождениями бурно развивающейся индустрии культуры — бизнесменами, звёздами спорта и кино, популярными певцами.

Изменившаяся культурная ситуация соответственно породила существенные различия между литературой «поиска» и теми течениями, которые возникли позднее. Хотя литература «поиска» помещала свой контекст вне современного мира или даже вне реальности, она была заинтересована в том культурном воздействии, которое оказывала на национальное самосознание или самосознание личности. Литература после движения «поиска», в особенности два литературных течения — «новый реализм» и литература «новой волны», — больше интересовалась самореференциальностью языка и критикой современности, чем социальной ответственностью литературы. Писатели, принадлежавшие к этим направлениям, осознанно ставили под вопрос традиционные ценности, традиционную эстетику и представление о прогрессе в китайской современности. Политический и экономический плюрализм сделал культурное и идеологическое разнообразие не только возможным, но и реальным. «Новый реализм» и литература «новой волны» показали, что множественные субъективные реальности окончательно сменили собой единственную субъективную реальность тоталитарной идеологии.

Новый реализм ставил своей целью разобраться со страхом и фрустрациями, сопровождающими жизнь и выживание в современном обществе. Такие писатели, как Фан Фан, Чи Ли, Е Чжаоянь, Лю Чжэньюнь, Ли Сяо и авторы публикуемых в этом сборнике повестей Дэн Игуан и Лю Хэн, сосредоточили своё внимание на повседневной жизни горожан, в особенности рабочего класса, который на протяжении многих лет идеализировали и делали центром внимания литературы. Тем самым они демифологизировали миф, увековеченный в социалистическом реализме, — миф об абсолютной добродетели и высокой идейности рабочего класса.

Были не только ниспровергнуты эстетические полюса — «хороший — плохой», «светлый — тёмный», «возвышенный — низменный», «форма — содержание», — но и реальность, лежащая между этими полюсами, которая прежде была исключена из литературы, теперь выдвинулась на авансцену. Описание этой реальности имело своей целью повторное обретение первичной и истинной сущности жизни, в основном путём приземлённых описаний жизни городской молодёжи, и в особенности их материальных трудностей — таких как поиск работы или жилья или нахождение баланса между семьёй и карьерой. Смешивая такие маргинальные жанры, как пародия и комедия, с привилегированным методом реализма, авторы оспаривали гегемонию литературного метода; в процессе «отделения» периферийные жанры пародировали центральный метод и показывали его относительность, что служило свидетельством материализации литературного плюрализма.

В то время как новый реализм исследовал периферийное в жизни и литературе, Су Тун, Юй Хуа, Сунь Ганьлу и другие прозаики «новой волны» ставили под сомнение эпистемологические границы реализма, задаваясь вопросом, можно ли в принципе передать реальность. Традиционно реализму свойственно чувство исторического прогресса. Предполагается, что нарисованная им всесторонняя картина социальной реальности представляет собой точную запись исторической правды. Литература «новой волны» вслед за модернистской прозой сделала бессмысленной идею о том, что вымысел передаёт ощущение реальности.

Представители «нового реализма» и «новой волны» в основном родились в конце 1950-х или начале 1960-х гг. Они не пережили ни социалистического идеализма 50-60-х гг., ни фанатизма и радикализма «культурной революции». Получая высшее образование уже в период реформ и открытости, они обладали плюралистическим взглядом на мир и были восприимчивы к западной культуре вообще и к современной западной литературе в частности. Если в первой половине 1980-х гг. писатели и критики ещё продолжали обсуждать, применим ли западный модернизм в китайской литературе, после литературы «поиска» они настолько глубоко погрузились в западные постмодернистские теории, что для них было невозможным заниматься литературой и исследовать её вне системы западных постмодернистских воззрений. В 1990-е гг. литераторы использовали широкий диапазон западных методов, включая деконструкцию Ж. Деррида, психоанализ Ж. Лакана, новый марксизм У. Бенджамина и Ф. Джеймсона, постструктурализм М. Фуко и феминизм Э. Сиксу.

Китайская литература 1980-х гг., а затем и 1990-х гг. пережила значительную трансформацию: писатели больше не воспринимают как данность необходимость служения политическим целям, а новые эстетические модели всё больше отдаляют литературу от дидактизма и способствуют индивидуальному самовыражению.

Надежда К. Хузиятова.

ХАНЬ ШАОГУН ПАПАПА

I

Появившись на свет, он спал два дня и две ночи — не открывал глаз, не пил, не ел, лежал, словно мёртвый, чем напугал родственников. И только на третий день разразился криком. Когда он начал ползать, деревенские жители забавы ради занялись его воспитанием. Вскоре он выучил два слова: первое — «папа», второе — «…мама». Последнее было бранным словом, но в устах ребёнка оставалось лишь набором звуков.

Прошло три года, потом пять лет, потом семь, восемь, а он по-прежнему умел говорить только эти два слова. Взгляд у него был бессмысленным, движения — неуклюжими, а уродливая голова слишком большой — она была похожа на перевёрнутую тыкву-горлянку, наполненную неизвестно чем. Сразу после еды, в запачканной жиром одежде и с крошками на губах, он нетвёрдой походкой отправлялся бродить по деревне, приветствуя всех встречных и поперечных — мужчин, женщин, стариков и даже детей — радостным криком: «Папа!» Если вы смотрели на него пристально, ему это не нравилось, он поднимал глаза, глядя куда-то поверх вашей головы, потом переводил на вас недобрый косой взгляд и, буркнув: «…мама», убегал прочь. Поднимать глаза ему было очень тяжело — похоже, для этого приходилось напрягать шею, а вместе с ней и всю верхнюю часть туловища. Поворачивать голову тоже было непросто: на слабой шее она болталась из стороны в сторону, словно горошина перца в ступке, и, прежде чем повернуть, нужно было сильно наклонить её, чтобы удержать в одном положении. Особенно трудно было бежать: он припадал на одну ногу и не мог удерживать равновесие, поэтому двигался, сильно наклонившись вперёд, а чтобы разглядеть, куда бежит, изо всех сил старался смотреть вверх. Шаги при этом он делал очень большие, словно растягивая их, как бегуны перед финишем.

Каждому человеку нужно имя, чтобы написать его на красной бумаге свадебного приглашения или на надгробии. Так он стал Бинцзаем.[1]

У Бинцзая было много «пап», но своего настоящего отца он никогда не видел. Говорят, тот был недоволен, что жена ему досталась некрасивая, да ещё и произвела на свет это вредоносное семя. Вскоре после рождения сына он, закупив партию опиума, покинул горы и назад не вернулся. Одни говорили, что его прикончили бандиты, другие «что он в Юэчжоу открыл лавку и торговал доуфу, а третьи утверждали, будто он „касался цветов и волновал травы“[2] и, прокутив все деньги, побирался в Чэньчжоу на улице». Жив он был или нет — неизвестно, да это и не важно.

Мать Бинцзая выращивала овощи, держала кур, а ещё была повитухой. Частенько женщины приходили в дом, шушукались, затем мать брала ножницы и всё, что нужно в таких случаях, и, тихо перешёптываясь с пришедшими, выходила вслед за ними. Этими ножницами делали выкройки для обуви, шинковали капусту, стригли ногти — и ими же кроили новое поколение жителей горной деревушки. Мать Бинцзая скроила немало новых жизней, но комок мяса, который вышел из её тела, так и не смог стать человеком. Она ходила по травникам, молилась Будде, била поклоны деревянным и глиняным божкам, но её сыну так и не дано было выучить третье слово.

Говорили, будто однажды, много лет назад, она, бросая на пол охапку дров, раздавила паука. Паук был величиной с глиняный горшок, глаза зелёные, туловище красное, паутина как полотно. Когда он горел в печке, смрад стоял по всей горе и держался три дня. Это, конечно, был паук-оборотень. Она прогневала высшие силы, за что немедленно последовало воздаяние, — чему тут удивляться?

Неизвестно, знала она о пауке-оборотне или нет, только у неё случился припадок, и тогда односельчане залили ей в рот нечистоты. Выздоровев, она начала полнеть и растолстела, как каток для обмолота зерна, так что с боков складками свисал жир. Лишь в одном они с сыном были похожи друг на друга — иногда она смотрела на людей таким же недобрым косым взглядом.

Мать и сын жили на отшибе в деревянном доме, построенном, как и все дома в деревне, из очень толстых брёвен, с такими же толстыми столбами — лес в здешних местах ничего не стоил. Перед входом частенько сушились пёстрые детские штанишки и тюфяки в разводах от мочи, похожих на листья лотоса; конечно, это была работа Бинцзая. У двери дома Бинцзай протыкал земляных червей, размазывал куриный помёт, а наигравшись вдоволь, смотрел, пуская сопли, на прохожих.

Сталкиваясь на улице с юнцами, которые возвращались с лесоповала или отправлялись в лес охотиться — «гоняться за мясом», говорили в деревне, — он при виде этих розовощёких здоровяков мог радостно прокричать: «Папа!»

Раздавался громкий хохот. А парень, на которого он таращил глаза, краснел, сердился, ругался и тряс кулаком у него перед носом. А то мог и щёлкнуть его по тыквообразной голове.

Иногда парни подшучивали друг над другом. Тогда кто-нибудь из них подходил к Бинцзаю и, смеясь, тащил его за собой, а затем, указывая на приятеля, кричал: «Зови „папа“, быстро зови, „папа“!» Увидев, что Бинцзай сомневается, ему совали в руку кусок батата или жареный каштан. После того как он проделывал всё, что от него требовали, раздавался взрыв хохота, а Бинцзаю, как правило, доставалась затрещина или щелчок. Если же в ответ он возмущённо кричал «…мама», то на него обрушивался шквал ударов, так что голова и лицо огнём горели от боли.

И хотя два слова имели разный смысл, результат для Бинцзая всегда был одинаков.

Он начинал плакать: это он умел.

Прибегала мать и с недовольным видом уводила его, но иногда не ограничивалась этим, а разражалась яростной бранью и, для острастки растрепав волосы, била в ладоши и хлопала себя по бокам. Каждое ругательство сопровождалось шлепком по бедру — как известно, это лучший способ усилить воздействие бранных слов. «Бессовестные! Негодяи, каких свет не видел! Чтоб вы сдохли! Он бестолковый ребёнок, а вы издеваетесь над ним — какие же вы жестокие! О, небо, ты всевидяще, ты же знаешь, если бы не я, как бы эти прохвосты вылезли из животов своих матерей? Они едят хлеб, а всё ещё не стали людьми, нет у них ни стыда, ни совести: обижают моего маленького сыночка».

Она была не из здешних мест — приехала в горы, потому что вышла замуж за местного, и её акцент казался странным и даже немного смешным. Ругаясь, она никогда не произносила лишь одно проклятие — «несчастливая птица» (говорят, это означает «не иметь потомства»). Обычно парни не спорили с ней и, посмеявшись, расходились.

Ругань, плач, плач и снова ругань — дни проходили в трудах и заботах. Вот уже парни один за другим отпустили бороды, и спины их постепенно согнулись, а следующий выводок сопливой детворы превратился в юношей. Только Бинцзай всё так же был ростом не выше заплечной корзины и по-прежнему носил цветные штанишки с разрезом. Мать всё время твердила, что ему только тринадцать лет, она повторяла это уже много лет, но достаточно было взглянуть на Бинцзая, чтобы понять, что это не так: он постарел, на лбу появились морщины.

Частенько, заперев вечером двери, мать устраивалась у очага, сажала сына к себе на колени и тихо разговаривала с ним. Медленно раскачиваясь на бамбуковом стуле, она говорила с теми же интонациями, с какими все матери говорят со своими детьми: «И какой же прок от тебя, сынок? Ты же непослушный, ничему-то тебя не научишь, ешь ты много, а всё без пользы. Кормлю я тебя, лучше бы уж собаку кормила, собака хоть дом сторожит. Уж лучше бы я свинью кормила, свинью можно зарезать и будет мясо. Ха-ха-ха! Какая от тебя, дурачка, польза, ну никакой пользы нет. Вот вырастет у тебя петушок, какая невестка согласится к нам в дом войти?»

Бинцзай, глядя на мать, которая в эти минуты была очень похожа на настоящую мать, на блеск её стеклянных, как у мёртвой рыбы, глаз, на то, как она облизывала губы, находил монотонное дребезжание её голоса слишком скучным и нетерпеливо возражал: «…мама».

Мать привыкла к этому, не обращала внимания и лишь медленно раскачивалась взад и вперёд на бамбуковом стуле, который поскрипывал в такт её голосу.

— Когда найдёшь себе жену, будешь заботиться о маме?

— …мама.

— А когда у тебя родятся дети, будешь помнить о маме?

— …мама.

— А когда станешь чиновником, будешь меня обзывать последними словами?

— …мама.

— Ишь, как ты ловко ругаешься!

Мать Бинцзая громко и радостно смеялась. Для неё такие разговоры, когда заперты двери и никто не мешает, были наслаждением, которого никто не отнимет.

II

Деревня располагалась высоко в горах, над белыми облаками, и часто, выйдя из дома, вы ступали прямо в облака. Стоило тронуться с места — и облака расступались впереди, но тут же смыкались за спиной, так что вас всегда окружало их безбрежное море и вы будто плыли по нему на маленьком сиротливом островке, с которого нельзя сойти. Но на маленьком островке было совсем не одиноко. На деревьях иногда сидели птицы-броненосцы, облачённые в панцирь из перьев. Они были чёрными, как уголь, величиной с большой палец, кричали громко, со звоном металла в голосе — само время, казалось, было не властно над ними. То заметишь огромную, похожую на открытую книгу, тень в облаках: вроде орёл, а присмотришься — бабочка; вроде серо-чёрная, а приглядишься и увидишь на крыльях смутные — то ли есть, то ли нет — зелёные, жёлтые, оранжевые разводы, похожие на непонятные иероглифы.

Прохожие смотрели, да не видели; они торопились по своим делам и не испытывали ко всему этому ни малейшего интереса. Если случалось заблудиться в облаках, они спешили помочиться и выругаться: «…мама!» (мол, чёрт попутал — чур меня!).

Белые облака набухали горячей влагой, а чем это грозило тем, кто был под облаками, жителей деревни, похоже, нисколько не волновало. В эпохи Цинь[3] и Хань[4] эта территория была в руках местных правителей, а потом их лишили власти и передали её китайским чиновникам… Всё это рассказывали приезжавшие в горы торговцы кожей и перекупщики опиума. Но разговоры разговорами, а в деревне по-прежнему полагались только на себя — как говорится, «ели свой хлеб».

Хлеб-то в деревне был, но случалась и лихорадка, которой заражались от змей и насекомых. Змей на горе водилось множество — и толстых, как бочки, и тонких, как бамбуковые палочки для еды. Частенько они мелькали в зарослях придорожной травы и обжигали ничего не подозревающего торговца хлёстким ударом чёрной плети. Все знают, что змея сластолюбива: посади её в клетку, так при виде женщины она начнёт ползать вверх и вниз, пока совсем не лишится сил. Заполучить желчный пузырь[5] змеи нелегко: бьёшь змею по голове — желчный пузырь перемещается к хвосту, бьёшь по хвосту — перемещается к голове. А промедлишь — желчный пузырь превратится в воду, и тогда не будет от него никакой пользы. Поэтому деревенские мастерили из травы женскую фигурку, раскрашивали и приманивали ею змею, а когда та обвивала «жертву», вспарывали змее брюхо и вынимали желчный пузырь; змея в радостном возбуждении не успевала ничего почувствовать. А ещё водились там животворящие насекомые, от укуса которых глаза у заражённых становились зелёно-жёлтыми, а пальцы — чёрными. Когда они ели сырое, то не чувствовали, что едят сырое, когда ели горькое — не чувствовали горечи; съедят рыбу — и в животе у них заведётся живая рыба, съедят курицу — заведётся живая курица. Чтобы исцелиться, надо было зарезать белого быка, выпить его свежую кровь, а перед тем, как выпить, прокричать три раза петухом.

Жизнь людей, конечно, прямо зависела от леса, которым густо поросли склоны. Когда в горах шёл снег, от смерти спасал только огонь в очаге. Огромные деревья не рубили на дрова, их вставляли одним концом в печь и постепенно сжигали до конца. Здесь росли знаменитые китайские лавры, стволы которых были высокими, прямыми, ветки начинались на высоте нескольких чжанов,[6] а то и нескольких десятков чжанов от земли.

В старину сюда часто наведывались чиновники, они заставляли рубить деревья и отправлять их в центр, чтобы потом делать из них балки и колонны для дворцов и тем самым укреплять могущество власти. Деревенские же предпочитали связывать ценные брёвна в плоты и сплавляться на них в далёкие Чэньчжоу и Юэчжоу. Жители низовий реки — «нижние», как было принято их называть в горах, — эти плоты разбирали, а из древесины делали резные наличники на окна или шкатулки для женских украшений. Там, внизу, китайский лавр ценили и называли ароматным махилом. Но покидать горы было опасно. Столкнёшься с язычниками — теми, что почитают дух зерна, — можешь лишиться головы, а встретишься с грабителями — плот зацепят багром и отнимут кошелёк. Ещё были женщины, которые с помощью петушиной крови ловили разных ядовитых насекомых, сушили их, затем растирали в порошок и прятали его под ногтями. Улучив момент, когда ты отвлечёшься, они потихоньку подсыпали порошок в чай: глоток — и тебе конец. Это называлось «пустить в ход колдовские чары». По слухам, отравительницы занимались таким ремеслом, чтобы продлить себе жизнь. Даже молодые и сильные не осмеливались без особой нужды покидать горы, а покинув, не смели, когда захочется, выпить воды, и лишь увидев в водоёме живую рыбу, решались зачерпнуть и сделать несколько глотков. Однажды двое легко одетых парней спрятались в пещере от ветра и холода. Вглубь они продвигались на ощупь и обнаружили на дне пещеры кучу человеческих костей, а на стенах высеченные узоры — не разберёшь, то ли птицы и звери, то ли географические карты, то ли головастиковое письмо.[7] Много в горах непонятного, что ни говори. Кто знает, что всё это значит?

Длинные стволы нелегко было перевозить через горное ущелье, поэтому деревья по большей части невозможно было пустить в дело. Могучие великаны вздымались над горными кручами, никому не нужные, и тихо умирали, напрасно израсходовав силы в борьбе за место под солнцем и глоток моросящего дождя. Год от года слой гниющих веток и листьев становился всё толще. Из-под ног сочилась чёрная пузырящаяся жижа. Густой гнилостный запах, казалось, исходил даже от рыка диких кабанов, веками живших в этих горах.

Всё было пропитано этим запахом, не случайно постройки в горных селениях быстро чернели.

Неизвестно, откуда пришли люди, чтобы поселиться здесь. Одни говорили, что из провинции Шэньси, другие — что из провинции Гуандун, но точно никто не знал. Здешний говор сильно отличался от говора равнины Цяньцзяпин — Равнины тысячи семей. Например, вместо «кань» (смотреть) здесь говорили «ши» (взирать), вместо «шо» (говорить) — «хуа» (изрекать), вместо «чжаньли» (стоять) — «и» (опираться), вместо «шуйцзяо» (спать) — «во» (почивать); указывая на стоящего рядом человека, привычное местоимение «та» (он) заменяли на вежливую форму «цюй». В общем, говорили, как в старину. Обращались друг к другу тоже по-особому. Словно подчёркивая, что в большой семье все друг другу родственники, обращение «фуцинь» (отец) нарочно заменяли на «шушу» (дядя), «шушу» говорили, когда нужно было сказать «деде» (папа), «цзецзе» (старшая сестра) использовали в значении «гэгэ» (старший брат), «сао-сао» (невестка) значило «цзецзе» (старшая сестра). Слово «папа» (папа) люди принесли в горы с равнины Цяньцзяпин и употребляли его нечасто. Поэтому, согласно старым обычаям, отец Бинцзая, который уехал из деревни и от которого не было никаких вестей, приходился Бинцзаю шушу — дядей.

Впрочем, для Бинцзая это не имело никакого значения.

О том, кем были предки и как они жили, люди узнавали из старинных песен. В горах солнце садилось рано, вечера казались длинными и скучными, если проводить их в одиночестве. Жители собирались у кого-нибудь дома, пели песни, рассказывали предания, говорили о крестьянских заботах, о бесчинствах разбойников, клевали носом или просто сидели и молчали. Чаще всего собирались в доме у тех, кто побогаче, где всё — и очаг, и утварь — лоснилось от кабаньего жира. Когда зажигали плошки на стенах, заправленные тем же жиром, они горели пугающим голубоватым огнём. А когда в проволочных корзинах жгли сосновую смолу, всё озарялось медно-красным светом. Треск смолы сопровождался тревожными всполохами, и уснувшее в светильнике пламя начинало сонно подрагивать. В очаге огонь горел всегда. Зимой им обогревались, летом дым отгонял комаров. Балки и стропила под потолком закоптились до черноты, сквозь эту черноту их контуры были почти неразличимы, в носу же пощипывало от горького запаха гари. С потолка свисали гирлянды пепла, и, когда из очага вырывался жар, они рассыпались, и пепел парил в воздухе, пока наконец не опускался людям на головы, плечи или колени, а те этого даже не замечали.

Дэлун[8] пел лучше всех. У него не росла борода, и брови были жидкие. Он был человеком свободных нравов, и стоило упомянуть его имя, как женщины начинали перемывать ему кости. Природа одарила его женским голосом, высоким и звонким. Всякий раз, выводя на одном дыхании мелодию, он словно нож вонзал, так бередил душу, заставляя всё существо сжиматься. Все восхищались его талантом: «Дэлун — это Голос!»

Ради забавы он завёл зелёную змейку, удалив ей ядовитые зубы. Когда он входил, его встречали насмешками, но он не обращал на них внимания, устремлял взор в потолок, брал на пробу несколько нот и без лишних уговоров начинал петь:

Много ль в уезде Чэньчжоу домов?

Много ль стропил у леса столбов?

Много ли птиц в Петушиных горах?

Много ли пуха во множестве гнёзд?

Помимо арий из опер, слушателям нравились песни о любви. Он сам исполнял их с великим удовольствием:

Без любимого тоскливо, давит скука грудь,

Хоть отправишься в дорогу, хоть решишь уснуть.

Полдороги одолеешь, да и то с трудом.

Полкровати оставляешь, забываясь сном.

На свадьбу и похороны, а также на Новый год в деревушке было принято петь цзянь — песни о старине, о давно умерших предках. О предках пели, переходя от отца к деду, от деда к прадеду и так до Цзянляна. Цзянлян был их предком, но родился он не раньше, чем Фуфан, Фуфан родился не раньше, чем Хоню, Хоню родился не раньше, чем Юнай. Юнай родился от отца с матерью, так кто же, спрашивается, даровал жизнь его родителям? Это был Синтянь. Возможно, тот самый Синтянь,[9] о котором Тао Цянь[10] в своих стихах написал: «Проявил непреклонную волю и продолжил борьбу». Когда Синтянь родился, небо и земля ещё не отделились друг от друга, небо было белой глиной, а земля — чёрной, даже мышь не могла бы проскочить между ними. Синтянь взмахом топора отделил небо от земли. Но в удар он вложил слишком много силы и с размаху сам себе отрубил голову, после чего его соски стали глазами, а пупок превратился в рот. Он смеялся так, что двигалась земля и сотрясались горы. Танцуя, он три года бил топором по небу, и только тогда небо поднялось, три года бил по земле, и только тогда она опустилась.

Но как же попали сюда потомки Синтяня? Это было очень давно. Пять женщин и шестеро мужчин поселились на берегу Восточного моря, потомство их постепенно ста новилось всё более многочисленным, род разрастался, повсюду уже жили люди, и не было даже клочка свободной земли. Невестки из пяти семей пользовались одной ступкой для риса, золовки из шести семей пользовались одним ведром для воды — разве можно было так жить дальше? Тогда по совету птицы-феникса они взяли плуги и бороны, сели в лодки из клёна и в лодки из китайского лавра и отправились в Западные горы. Феникс стал их проводником. Найдя реку Цзиньшуйхэ с водой жёлтого цвета, полную золота, они вымыли его до конца, на случай если золото будет в цене; найдя реку Иньшуйхэ с водой белого цвета, полную серебра, они вычерпали его до дна, на случай если серебро будет в цене; и наконец нашли тускло мерцающую в сумерках реку Даомицзян, полную риса. Рисовая река, рисовая река — только когда есть рис, можно растить детей. И тогда они радостно запели:

Женщины идут с востока — вереницей длинной.

И мужчины прочь с востока — вереницей длинной.

Вереницей, друг за другом — в гору, на вершину.

Терпеливо, шаг за шагом — в гору, на вершину.

Обернуться бы с вершины на родимый край,

Да его за облаками не видать давно.

Вереницей, друг за другом — под гору, в долину.

Терпеливо, шаг за шагом — под гору, в долину.

Посмотреть бы из долины, что там впереди,

Да вокруг одни лишь горы, сколь хватает глаз.

Вереницей, шаг за шагом — долго ль нам идти?

С каждым шагом мы всё дальше от конца пути.

Говорят, что некогда один летописец, побывавший на равнине Цяньцзяпин, сказал, будто событий, о которых поётся в песнях, никогда на самом деле не было. Он сказал, что голову Синтяню отрубил Хуан-ди в борьбе за престол. Четыре знаменитые фамилии этих мест — Пэн, Ли, Ма и Мо — прежде жили в озёрном краю Юньмэн, а вовсе не где-то у Восточного моря. А потом из-за войны между императорами Хуан-ди и Янь-ди беженцы отправились к прилегающим к Уси юго-западным районам и оказались в горной местности, населённой племенами и и мань. Удивительно, что в старинных песнях о войне не было ни слова.

Жители деревни Цзитоучжай[11] не поверили летописцу, они больше верили Дэлуну — несмотря на то, что его жидкие брови вызывали насмешки. Жидкие, как вода, брови — знак неприкаянности.

Дэлун радовал жителей деревни своим голосом десять с лишним лет, а потом, прихватив зелёную змейку, ушёл из этих мест.

Он, похоже, и был отцом Бинцзая.

III

Бинцзай любил глядеть на людей. Особенно его интересовали незнакомые. При встрече с плотником, забредшим в деревню, он мог, направляясь к нему, закричать: «Папа!» Если тот был настроен благодушно и не обращал на его слова внимания, мать Бинцзая расплывалась в улыбке, одновременно и смущённой, и довольной. Она лишь выговаривала сыну, как бы извиняясь и укоряя: «Что ты несёшь?»

После чего снова улыбалась.

Когда приходил гончар, Бинцзай увязывался и за ним, ковыляя к гончарной печи. Но гончар был строг и к печи его не подпускал. Причиной тому был старый обычай. По преданию, гончарная печь появилась в деревне в период Троецарствия, когда Чжугэ Лян,[12] проезжая здесь во время своего похода на юг, научил местных жителей гончарному ремеслу. Вот и сейчас, когда приходил гончар, он первым делом вешал круг с изображением символов инь и ян[13] и начинал бить земные поклоны. Печь растапливал тоже по ритуалу, разделяя огонь инь и огонь ян:[14] сначала разводил огонь, а потом легонько раздувал его веером из гусиных перьев — разве не так делал Чжугэ Лян?

Женщинам и маленьким детям нельзя было подходить к гончарной печи. Глиняную посуду для обжига могли ставить в неё только мужчины, и им было строго-настрого запрещено сквернословить. Из-за таких суровых правил гончар казался всем очень таинственной фигурой. Стоило ему оторваться от работы, чтобы передохнуть, как парни окружали его, предлагали закурить и с почтением выслушивали рассказы о том, что происходит внизу, на равнине. Самым обходительным был Шижэнь,[15] он всегда радушно приглашал гончара к себе домой поесть мяса и переночевать — конечно же, он делал это потому, что не он был в доме хозяином.

Шижэнь по прозвищу Жэньбао[16] считался перестарком, потому что всё ещё не был женат. Частенько он украдкой пробирался в лес и подсматривал за девушками, которые шумно и весело купались в горном ручье, и при виде их белых фигур у него радостно билось сердце. Но зрение у Жэньбао было неважное, разглядеть как следует он ничего не мог и в качестве утешения подсматривал за справляющими нужду маленькими девочками да заглядывал под хвосты коровам и собакам. Однажды, когда он с помощью деревянной палки исследовал таким образом корову, его увидела мать Бинцзая. Она была горазда судить, что хорошо, а что — плохо, и, вернувшись, стала шушукаться то с одним, то с другим из соседей, красноречиво поднимая брови. Стоило Жэньбао подойти поближе, она удалялась как ни в чём не бывало. После этого Жэньбао стал видеть её повсюду; куда бы он ни пошёл — на гору, чтобы накопать ростков бамбука или наскоблить сосновой смолы, или в коровник подложить сена скоту, — везде за ним следовал её взгляд. Она притворялась, будто собирает целебные травы, но с явным удовольствием посматривала в его сторону своими глазами мёртвой рыбы. Жэньбао распирало от гнева, но не мог же он взять и обругать её без видимой причины. Оставалось срывать злобу на её сыне. Увидев Бинцзая и убедившись, что поблизости никого нет, он свирепо хлестал того по лицу.

Маленький старичок привык к тому, что его били. От пощёчин губы его кривились, но лицо ничего не выражало.

Тогда Жэньбао бил его ещё и ещё, до боли в руке.

«…мама, …мама», — маленький старичок чувствовал неладное и бросался бежать прочь.

Жэньбао догонял его, хватал сзади за шею и несколько раз макал головой в песок. На лбу у Бинцзая оставались вдавившиеся в кожу песчинки.

Он начинал плакать, но плакать было бесполезно. А когда приходила мать, он, почти немой, не мог сказать, кто же его побил. Так Жэньбао раз за разом мстил Бинцзаю, взыскивая должок, который числился за его матерью, — и за это ему ровным счётом ничего не было.

Мать Бинцзая возвращалась с огорода и, видя, что сын плачет, думала, что его кто-то укусил или он укололся, поэтому, не разбираясь, начинала ругаться: «Реви, хоть заревись! Ходить не умеешь, падаешь и шишки набиваешь, кто тут виноват, на кого жаловаться?»

В таких случаях Бинцзай особенно злился, закатывал глаза, на лбу вздувались вены, он кусал руки и рвал на себе волосы, словно сумасшедший. А люди говорили: «Того и гляди концы отдаст».

Потом, неизвестно почему, Жэньбао и мать Бинцзая подружились. Он начал звать её «тётушка», произнося это особенно сладко и проникновенно; охотно, засучив рукава, помогал ей обрушивать зерно и чинил вёдра; а стоило кому-нибудь начать о ней сплетничать, тут же бросался защищать её доброе имя. Люди, конечно, кое-что подозревали. Впрочем, кривотолков и сплетен о вдовушках хватало всегда.

Мать Бинцзая смотрела на Жэньбао с умилением, вознамерилась даже его женить. Она частенько уходила из деревни принимать роды, поэтому бывала во множестве мест и знала множество женщин, но, поговорив с несколькими семьями, не нашла никого, с кем можно было бы обменяться гороскопами жениха и невесты. И в этом не было ничего удивительного — за последние несколько лет деревня Цзитоучжай пришла в запустение. Холостяков там хватало и без Жэньбао. Он томился без жены уже несколько лет и как-то незаметно стал выглядеть старше своего возраста. Говорили, будто жену можно привести в дом с помощью приворота: надо взять волос приглянувшейся девушки и привязать к ветке дерева перед воротами, а когда листва заколышется от дуновения ветра, семьдесят два раза прочитать заклинание — и девушка твоя. Делал так и Жэньбао, но ничего не помогало.

Он немного щурился и, когда не мог разглядеть человека, начинал злиться — это было видно по лицу. А когда разглядеть удавалось, улыбался, поддакивая собеседнику: изумлялся ли тот, возмущался ли, или высокопарно разглагольствовал о народном благе. Во время разговора он то и дело кивал головой, так что смуглая кожа на затылке то собиралась складками, то разглаживалась. Особенно он любил сближаться с захожими людьми: гончарами, рубщиками леса, торговцами, с образованными людьми, гадателями и прочими. С ними он всегда говорил на мандаринском наречии.[17]

Постаравшись расположить к себе собеседника лестью, он тонко давал понять, что тоже помнит о шести первых героях Ваганского восстания.[18] Иногда он вытаскивал из кармана клочок бумаги, показывал первую половину парной надписи,[19] а затем скромно и осторожно экзаменовал приехавшего на гору человека — может ли тот составить вторую половину, понимает ли ровные и ломаные тоны.[20]

Так постепенно к нему и стали прислушиваться.

Под горой жило много девушек, и он часто спускался вниз, говоря, что идёт знакомиться. Иногда его не было видно по несколько дней подряд. Никто не знал, когда он уходит и когда возвращается. Огород его был совсем заброшен, заросли травы стали такими густыми, что там могла спрятаться свинья. Вернувшись на гору, он всегда приносил с собой что-нибудь новенькое: стеклянную бутылку, сломанный походный фонарь, кусок бельевой резинки, старую газету или неизвестно чью фотографию. Он ходил в больших, не по размеру, кожаных ботинках, которые скрипели, когда он шёл по мощёной дороге, что ещё больше делало его похожим на чужака.

Отец Жэньбао, которого звали Чжун Мань, был портным. Он не умел работать на огороде, не умел откармливать свиней, и кожаные ботинки сына ему были особенно не по душе.

— Скотина! Каждый день бегаешь под гору, отец тебе ноги-то переломает!

— А и переломай! Умру — всё равно в следующей жизни буду на равнину ходить.

— И что, там едят золото, а нужду справляют серебром?

— Господин Ван, который там живёт, носит кожаную обувь, подбитую железом, и, когда он идёт, набойки цокают. Видал ты такое?

Чжун Мань никогда не видел кожаной обуви с железными подковками, но не посмел произнести это вслух. После короткой паузы он сказал:

— В такой обуви не взберёшься по склону, не спустишься к реке, она не пропускает воздух — когда её носишь, ноги потеют и воняют, что ж тут хорошего?

— Железные набойки, я же говорю — железные набойки.

— Только мулов да лошадей подковывают железом. Не хочешь быть человеком, хочешь превратиться в скотину?

Жэньбао почувствовал, что отец оскорбляет его знакомого, ужасно разозлился и, желая поквитаться, выпалил:

— А ростки перца засохли! Ты это знаешь?

Бац! Портной швырнул ботинок и попал Жэньбао прямо в голову. Нет, он не позволит сыну преступать границу сыновней почтительности.

— Ой!

Жэньбао испугался и, демонстративно не притрагиваясь к ушибленному месту, поспешил в своё укромное гнёздышко наверху, чтобы продолжить прежнее занятие — ковырять колпак старого фонаря.

В деревне поговаривали, что отец его бьёт. Парни спрашивали его об этом, но он всё отрицал и с серьёзным видом переводил разговор на другую тему: «Чёртова деревня, слишком уж она консервативная».

Парни не понимали, что значит «консервативная», и от этого слово казалось им более значительным — и положение Жэньбао тоже становилось более значительным. Люди видели, что он всё время чем-то занят, всё время что-то делает наверху, у себя в комнатке. То он исследовал парные надписи, то бельевую резинку, то печь для обжига извести. Однажды он с загадочным видом сказал парням, что на равнине Цяньцзяпин научился добывать каменный уголь и совсем скоро начнёт копать на горе золото. Золото! Ярко-жёлтое золото! Он и вправду взял кирку и на много дней ушёл на гору. Кое-кто из парней, желавших поживиться за чужой счёт, потихоньку пошёл следом. Они наблюдали за ним несколько дней и выяснили, что он и не принимался за работу.

Желая убедить приятелей, что их сомнения беспочвенны, он благодушно улыбался, хлопал их по плечу и заверял: «Вот-вот начнём, слыхали? В уезд приехал человек, он уже отправился на равнину Цяньцзяпин, правда». Или же говорил: «Надо начинать, пора, если завтра выпадет снег, рассада может погибнуть». Сказав это, он оборачивался и словно бы смотрел на кого-то, кто незримо следовал за ним.

А иногда он ограничивался одной фразой: «Подождите, может, уже завтра».

Эти слова звучали внушительно и вызывали уважение, но никто не понимал заключённого в них глубокого смысла. «Начнём» — это, конечно же, хорошо, но что именно начнём? Начнём разжигать печь для обжига извести? Или начнём искать золото? Или, как он прежде говорил, пора спускаться с горы, чтобы войти в чей-то дом зятем? Однако все считали, что раз он носит кожаную обувь, раз у него такой глубокомысленный вид, его слова наверняка что-то значат. И когда парни собирались пахать или рубить деревья, они не осмеливались его звать на такую простую работу.

В тот день открыли двери храма предков для жертвоприношения духу зерна. Жэньбао этого не одобрял. Он видел, как на равнине Цяньцзяпин люди весной сеют хлеб: вот это настоящие хлебопашцы. А в этой чёртовой деревне из года в год пашут одним и тем же способом, не роют канавы, не строят дамбы, а ещё ждут, что на полях созреет хороший урожай. Впрочем, много или мало родилось хлеба на полях — к его грандиозным планам это не имело никакого отношения. Однако он всё-таки пошёл в храм посмотреть на церемонию. Увидев, как отец кладёт поклоны перед воскуренными благовониями, он холодно усмехнулся. На что это похоже? Почему нельзя приветствовать друг друга, просто снимая шляпу? Он видел такое на равнине Цяньцзяпин.

Он уверенно сказал стоящему около него парню:

— Можно начинать.

— Начнём, — парень в недоумении кивнул головой.

Он понимал, что парень ничего собой не представляет. Тогда он начал бросать взгляды на женщин слева. Одна молодая женщина, поблёскивая серёжками в ушах, непрерывно вытирала рукавами капли пота. Она не замечала, что, когда становится на колени, боковой шов на её штанах расходится и открывает белое тело. Жэньбао щурился, видел всё не очень отчётливо, но и этого было достаточно для того, чтобы дать волю воображению, как будто его взгляд был змеёй и искусно проникал через этот узкий разрез, скользил по множеству изгибов, сновал туда-сюда. Мысленно он уже прошёлся по плечам, коленям и даже по каждому пальчику на ногах этой женщины, ощутив на кончике языка кисловато-солоноватый вкус.

Он думал, что обязательно должен подойти, поговорить и снять перед ней шляпу.

IV

Женщины любили посидеть у кого-нибудь дома. Они потихоньку проскальзывали вдоль стен под навесами к соседям, собирались у очага пошушукаться, выпивали несколько чайников чая, так что моча в ведре поднималась на много цуней,[21] и только наговорившись до того, что кровь отливала от лица и по коже начинали бегать мурашки, они, разобрав свои бамбуковые корзинки или деревянные вальки для стирки, наконец расходились. Они давно уже говорили о том, что в некоторых дворах курицы кричат утками, а в двенадцатом месяце по лунному календарю, вопреки ожиданиям, не выпадает снег. Мать Бинцзая ходила на ту сторону горы, в деревушку Цзивэйчжай,[22] принимать роды и принесла оттуда новость, что тамошнего дедушку Сань агуна[23] у него же дома укусила огромная сколопендра, а нашли его только через два дня, так что крысы успели съесть полноги. Похоже, всё это были зловещие предзнаменования.

Правда, потом говорили, что Сань агун вовсе не умер и два дня назад его видели на склоне горы — он собирал там ростки бамбука. Что на самом деле с ним случилось и жив он или нет — так и осталось загадкой.

Словно в подтверждение всем этим предзнаменованиям, ударили весенние заморозки, выпал град, и большая часть рассады на полях замёрзла и почернела, остались лишь редкие, словно волоски на плохо ощипанной курице, ростки. Через несколько дней вдруг грянула жара, и на полях появилось множество насекомых.

За последние несколько лет в деревне родилось немало детей, и теперь многие семьи почувствовали, что их лари для риса совсем не глубоки: только зачерпнёшь — а уже и дно видно. Некоторые начали брать зерно в долг: одни возьмут, вслед за ними — другие, и уже неважно, есть в доме зерно или нет, все пытаются занять зерна у соседей, чтобы понять, как у тех обстоят дела. Мать Бинцзая тоже позанимала зерна у всех подряд, хотя на самом деле голод ей не грозил. Уже два года она, преисполнившись важности, делала доброе дело — присматривала за храмом предков. Она боялась, что мыши будут грызть родословные книги с именами умерших и нарушать тем самым покой предков, поэтому завела кошку. Эту кошку нельзя было обходить вниманием, и каждый год с общественного поля для её прокорма выделялось два даня[24] зерна. Каждый день мать Бинцзая брала глиняный горшок, до половины наполняла его едой и, проходя мимо соседних дворов, кричала, что несёт кошке поесть, а на самом деле, войдя в храм, тут же съедала всё сама. Разве ей нельзя было утолить голод кошкиной едой? Похоже, все знали эту хитрость, и некоторые за её спиной показывали на неё пальцем, но она вела себя как ни в чём не бывало.

Жителей деревни, занимавших друг у друга зерно, охватила паника, женщины вновь заговорили о жертвоприношении духу зерна. Мать Бинцзая очень обрадовалась и тоже присоединилась к обсуждению. На досуге она, прихватив нитки с иголками и заготовки для шитья обуви, отправлялась по соседям; она тащила за собой Бинцзая, и вдвоём они вперевалку переступали через высокие пороги. Молодым женщинам, которые никогда не слышали о духе зерна, она втолковывала: «Н-да, это старый обычай. Если убивали мужчину, выбирали того, у которого самые густые волосы, и потом отдавали на съедение собакам. А про его семью говорили: „съела урожай“». Услышав такое, женщины теснее прижимались друг к другу, а она смеялась и добавляла таинственным, приглушённым голосом: «Про твою семью не скажут, что „съела урожай“, успокойся, борода у твоего мужа жиденькая… хотя не такая уж и жиденькая». Или: «В твоём доме не могли бы „съесть урожай“, успокойся. Твой Чжугэ слишком худой, кожа да кости… хотя не такой уж он и худой. Вот так-то».

Рассказывая это, она пучила глаза и нагоняла на женщин такой страх, что у них поджилки тряслись. Потом она подцепляла согнутым пальцем заварку из чашки, тщательно пережёвывала её, поднимала Бинцзая и с серьёзным видом прощалась: «Пойду посмотрю».

Смысл этого «посмотрю» был не очень понятен, и каждый мог подумать что угодно: «пойду разузнаю», «пойду замолвлю слово», «пойду посмотрю за хозяйством» или же «пойду присмотрю за курятником». Но перепуганным женщинам такая расплывчатость даже нравилась — она грела душу и словно бы давала надежду.

На самом деле мать Бинцзая шла присмотреть за курятником.

За курятником был дом Жэньбао и его отца. По пути мать Бинцзая всё время посматривала в сторону их дома. Смысл бросаемых туда взглядов тоже был неясным: в них было что-то зовущее и что-то настороженное, она будто пыталась высмотреть какие-то секреты и одновременно бросала вызов. Это повторялось каждый день по нескольку раз и нагоняло страх на портного Чжуна.

Портной Чжун ненавидел женщин, но больше всего — мать Бинцзая. К слову сказать, она была женой его младшего брата и считалась его младшей невесткой, к тому же они были соседями — их земельные участки граничили, а кроны деревьев соприкасались. Если бы не стена, было бы видно, что и живут они совершенно одинаково: спят, едят, воспитывают сыновей. Но, присмотревшись внимательнее, можно было заметить различия. Мать Бинцзая часто вывешивала на бамбуковом шесте у всех на виду свои штаны, так что они оказывались прямо напротив ворот портного и оскорбляли его взор, когда он выходил из дома. Разве это не унижает интеллигентного человека? Кроме того, она постоянно раскладывала сушиться последы — из них можно было сделать хорошее лекарство, на продажу или для себя. Куски плоти, вышедшие из женских тел, пахли кровью; их сушили на циновке, несколько раз переворачивая, пока они не превращались в сморщенные комочки, похожие на души умерших, — зрелище леденило кровь. Но самым отвратительным был взгляд матери Бинцзая. Он не выражал ничего, в нём не было ни тени мысли или чувства — он напоминал взгляд ядовитой змеи, готовящейся к броску.

«Нечистая сила!» — выругался однажды портной Чжун.

Поблизости не было никого, кроме матери Бинцзая, которая, закинув ногу на ногу, сдирала со ступни мозоль, так что она знала, кого он ругает. Хмыкнув, она ожесточённо содрала ещё две полоски ороговевшей кожи.

Они ненавидели друг друга. Но портной Чжун никогда не вымещал зло на Бинцзае. Однажды маленький старичок робко приблизился к дверям его дома и сначала рассматривал оспины на лице портного, а потом вытер зелёный сгусток соплей куском материи, который лежал на табуретке. Портной Чжун, лишь глянув на табурет, схватил тряпку, сунул в печь и сжёг.

Он сторонился женщин и детей и старался вести себя, как благородный муж. Трудно сказать, можно ли было и в самом деле считать портного Чжуна благородным мужем, но в деревушке он был уважаемым человеком. «Уважаемый человек» — тоже очень неясное понятие. Люди, впервые попадая в здешние места, долго не могут уразуметь его смысл. Если у тебя есть деньги, работа спорится, есть усы и борода, есть путный сын или зять — вот тогда ты можешь стать «уважаемым человеком». Каждое новое поколение в деревне стремилось к этому изо всех сил.

Если ты уважаемый человек, то тебя будут слушать люди. Портной Чжун умел читать и писать и слыл грамотным человеком. Жена его давно умерла, и он жил один, читал полученные в наследство от шестого брата отца древние книги, в которых отсутствовали первые и последние страницы,[25] и знал много выдуманных и невыдуманных историй. О цзиньском Вэнь-гуне Чжунъэре,[26] о даосском бессмертном Люй Дунбине,[27] о ханьском полководце Ма Фубо,[28] а ещё о самом почитаемом и самом мудром советнике Чжугэ Ляне. Время от времени, попыхивая трубкой у очага, он рассказывал байку-другую деревенским парням. Говорил он подолгу: три слова — пауза, пять — остановка, — прерывая рассказ восклицаниями «ай!». Взгляд у него был рассеянным, словно он обращался не к своим слушателям, а к умершим предкам. Парни смотрели на тёмные оспины на его лице и не смели торопить.

«Яйца курицу не учат, — говорил он. — Господин Волун[29] изобрёл деревянных быков и самодвижущихся лошадей. Остаётся только удивляться, что потомки так поглупели и забыли традиции».

А ещё он говорил: «Предки в высоту были восемь чи,[30] они были сильнее врага в тысячу цзюней.[31] А те, кто рождается сейчас, — выродки и недоноски».

Все знали, что он говорит о Бинцзае.

Чем больше он предавался таким горестным размышлениям, тем больше чувствовал, что жизнь ему не в радость. Он обмахивался пальмовым веером, но ему всё равно было душно — даже кончик носа покрылся капельками пота. Тьфу ты! Нечистая сила, разве раньше бывало так жарко? Его раздражало, что стул был очень неудобным и предательски скрипел. Нечистая сила! Нынче за что ни возьмёшься, всё сделано курам на смех: раньше на одном и том же стуле хозяйка сидела с замужества и до глубокой старости, а ему и сносу не было.

Он думал, думал и понял: если чжугэлянов нет, то жизнь останавливается, а такие деревни, как Цзитоучжай, исчезают.

И нет никакого выхода?

Зная, что все сейчас только и говорят, что о жертвоприношении духу зерна, он оставался дома и думал, что же ему лучше всего сделать. Что-то его беспокоило, и, поразмыслив, он понял, что проголодался. В последнее время его редко приглашали шить одежду, так что заботиться о пище приходилось самому. Даже когда приглашали — еда у людей становилась с каждым разом всё хуже и хуже, а дурно приготовленную еду он терпеть не мог. Если рис не был рассыпчатым, зёрнышко к зёрнышку, он и палочек в руки не брал.

«Колченогий Жэнь!» — позвал он.

Ответа не было. Он позвал ещё раз, подумал и пошёл наверх искать сына — но постель Жэньбао, его москитная сетка и ржавый походный фонарь исчезли без следа. Остались лишь пустая кровать да несколько пузатых глиняных кувшинов, в которых уже давно не солили овощи; перевёрнутые вверх дном, они стояли в углу комнаты, застыв в ожидании, словно узники, приговорённые к смертной казни. Ещё был гроб, который неизвестно для кого приготовил Жэньбао, — он стоял в самом центре, прямо поперёк комнаты.

Портной понял, что это значит, но не проронил ни слова.

Он увидел, как вдоль стены прошмыгнула крыса, и ему всё стало ясно. Нечистая сила! Точно, это та же самая нечистая сила! Он уже видел эту крысу во сне: тогда она встала перед ним на задние лапки и понимающе улыбнулась. Уши и лапы у неё были красного цвета, глаза — тоже ярко-красные. Разве в книгах об этом не говорилось? Она тайком ела[32] румяна. Это ведьме нужны румяна для приготовления приворотного зелья. Как Колченогого Жэня она заманила в свои сети, так и всю деревню приведёт к гибели!

Портной Чжун с криком, ругаясь по матушке, схватил большой нож. Пытаясь попасть в крысу, он с грохотом разбил кувшин, но та юркнула в щель под стеной. Портной побежал в другую комнату, проломил деревянный шкаф, распотрошил две плетёные корзинки, но безуспешно. С грохотом он бросился вниз и перевернул всё вверх дном в поисках крысиной норы. Уже через мгновенье посыпались чашки и миски, упал подвесной чайник, столы, стулья и скамейки были опрокинуты или сдвинуты со своих мест. Он поджёг крысиную нору, отчего иссиня-чёрная москитная сетка вспыхнула, и всё озарилось горячим золотисто-жёлтым светом.

Наконец ему удалось заколоть крысу. Она была огромна, как шесть обычных крыс. Чжун разрубил её на куски и бросил их в печь, и они загорелись, распространяя зловоние. Послышался звук шагов, он обернулся и увидел, что мать Бинцзая как ни в чём не бывало смотрит в его сторону. Это подлило масла в огонь. В гневе он бросил крысиный пепел в воду и выпил её.

Лицо его почернело. Он почувствовал, что жизненные силы покидают его, и, посидев немного в полном безмолвии, пошёл прочь.

В полдень прокричал петух, в деревушке было тихо, словно все вымерли. Напротив высился хребет Петушиная голова, вершину которого поддерживала угрожающего вида отвесная скала, вся в пёстрых узорах, которые были похожи на мечи и копья, знамёна и барабаны, доспехи и шлемы, строевых лошадей и повозки. Некоторые линии были и вовсе загадочными: красно-коричневого цвета, они напоминали сочащуюся кровь, которая стекала прямо с вершины горы. Портной Чжун чувствовал, что это предки призывают его к себе.

Из шалаша у дороги высунулось улыбающееся лицо старика.

— Почтенный Чжун, ты поел?[33]

— Поел, — слабо улыбнулся он в ответ.

— Принесём жертву духу зерна?

— Принесём.

— А чья будет голова?

— Говорят… бросим жребий.

— Бросим жребий?

— А ты поел?

— Поел.

— А, сытый.

Больше никто не произнёс ни слова.

Деревья на горе росли так густо, что полностью закрывали небо, — а на склоне Чацзы — Семян чайного дерева — их было ещё больше. Некоторые стволы были обвязаны полосками бамбукового лыка — эти деревья шли на гробы. Жители деревни с детства должны были присмотреть себе на горе такое «дерево долголетия». Выбрав, они оставляли метку и возвращались к нему один-два раза в год проверить, всё ли с ним в порядке. Однако портной Чжун очень редко ходил на гору — он так и не нашёл себе подходящего дерева. К тому же он их ненавидел: населённые птицами,[34] они будто замышляли что-то недоброе.

Благородный муж должен сидеть с подобающим видом, стоять с подобающим видом и даже умереть с подобающим видом — умереть, не уронив своего достоинства. Пришло время умирать — умирай, какие могут быть к этому приготовления? Он взял кривой нож и решил подыскать подходящее место, где можно было бы вырубить острый деревянный кол, сесть на него и умереть, умереть с решимостью в сердце. Он видел, как люди умирали таким образом. Например, Хромоногий Лун из деревни Мацзыдун несколько лет назад: он харкал мокротой так, что не мог больше терпеть. После его смерти обнаружили, что, посадив себя на кол, он с такой силой вцепился пальцами в землю, что срыл перед собой слой дёрна. Но все знали, что он умер праведно — в муках, поэтому о нём сложили песню.

Портной Чжун выбрал небольшую сосёнку и руками, которые привыкли держать иголку и нитку, начал неумело стругать кол.

V

Сначала хотели принести в жертву духу зерна голову Бинцзая: убить это никчёмное существо — это всё равно, что избавить его от мучений. В жизни он ничего, кроме зуботычин, не видел, да и от матери такой, как у него, натерпелся. Но когда над головой Бинцзая уже был занесён нож, вдруг в небе прогремел гром, и все снова засомневались: неужели небо недовольно такой убогой жертвой?

Волю неба трудно распознать. Поэтому приготовили богатый стол с разными мясными блюдами и пригласили колдуна. Тот сказал: урожай плохой оттого, что петух-оборотень безобразничает — видите напротив Петушиную гору? Петушиная голова, которая смотрит как раз на два деревенских поля, и склевала просо.

Люди сразу стали говорить о том, что Петушиную голову надо взорвать. Но это дело затрагивало деревню Цзивэйчжай. Цзивэйчжай тоже была большой деревней с населением в несколько сотен человек. Вход в деревню украшала большая гранитная арка. Основным занятием жителей Цзивэйчжай было выращивание опиума, поэтому они были довольно зажиточными. Среди уроженцев деревни было несколько образованных людей: говорили, что кто-то стал писателем, а кто-то командовал войсками в Синьцзяне. Когда они возвращались в родные места, чтобы навестить родителей, то восседали в паланкине, который несли восемь человек.

На Новый год во всех деревенских дворах резали коров, и повсюду раздавалось коровье мычание. На этот зов стекались торговцы кожей. Рядом с деревней был колодец, там же росло большое камфарное дерево, под которым дети частенько играли маленькими камушками в шаньци — горные шахматы. Люди всегда считали это дерево и этот колодец символами мужского и женского начал, поэтому часто возжигали там благовония и просили небо о том, чтобы деревня пополнялась новыми жителями. В один год в деревушке родилось несколько девочек подряд, а ещё у одной женщины случился пузырный занос,[35] и все встревожились. Стали доискиваться причин, и кто-то сказал, что парень из деревни Цзитоучжай, проходя здесь, полез на дерево за птичьими яйцами и сломал ветку с развилкой.

С тех пор две деревни стали враждовать между собой. Потом ещё кто-то говорил, что существует вековая кровная вражда между деревней Мацзыдун и деревней Цзивэйчжай, вину за которую потихоньку списали на змей. Это спорное дело было бездоказательным, и потому отложили его в долгий ящик. А у местных властей всё не доходили руки, им было недосуг приехать с расспросами.

Слухи о том, что в деревне Цзитоучжай собираются взрывать Петушиную голову, однако, находили подтверждение, что ещё больше раззадоривало жителей деревни Цзивэйчжай. Земля на их полях была плодородной, потому что удобрялась куриным помётом, как же можно было не беспокоиться о том, что взорвут Петушиную голову? Противники сошлись на горе, помахали руками и ногами, и парни из Цзитоучжай отступили.

В деревне по-прежнему было спокойно, всё шло своим чередом. То там, то тут вскрикнет петух, или послышится звон коровьего колокольчика, или из-под чьей-либо крыши донесётся женский голос, ругающий мужа, а затем всё снова погружается в безмолвие. Бинцзай, раскачиваясь из стороны в сторону, бил в маленький медный гонг. В кармане у него лежали кусочки батата, нарезанного соломкой, он вытаскивал по одному-два кусочка и разбрасывал их, чем привлёк двух собак, которые стали вертеться вокруг него. Он понимающе улыбнулся старой чёрной собаке со двора портного Чжуна и, повернувшись к двум банановым пальмам, громко крикнул: «A-а!» Последнее время он полюбил храм предков — возможно, помнил, что в день, когда ему хотели отрубить голову, ел там мясо. Поэтому он, низко наклонив голову, устремился туда, словно собираясь коснуться финишной ленты.

Несколько детей, игравших у храма предков, увидели его.

— Смотрите, драгоценный детёныш пришёл.

— У него нет отца, он ничей детёныш.

— Я знаю, он превращается в паука.

— Совсем не так, это его мать превращается в паучиху.

— Давайте заставим его кланяться нам в ноги.

— Нет, заставим его есть коровью лепёшку! Вонючую-превонючую! Ужасно вонючую!

— Ха-ха-ха!

Бинцзай, направляясь к ним, ударил в гонг, слизнул сопли и в сильном волнении позвал: «Папа».

— Кто твой папа? Тьфу! На колени!

Дети окружили его, схватили за уши и заставили опуститься на колени перед коровьей лепёшкой, ещё мгновение — и он коснётся её кончиком носа.

К счастью, подошли взрослые. Они были очень оживлены, и это отвлекло детей — те пошумели и разошлись. А Бинцзай всё ещё стоял на коленях, пока не сообразил, что вокруг уже никого нет. Тогда он поднялся, посмотрел по сторонам, пробурчал что-то, а потом яростно стал топтать ногами соломенную шляпу доули,[36] которую обронила одна из девочек; через некоторое время он, как ни в чём не бывало, догнал толпу людей и стал глазеть на происходящее.

Взрослые привели быка. Грязь с него уже смыли, и шерсть была чистой, а тазовые кости очень сильно выпирали. Морда быка, вечно жующего жвачку, была перемазана слюной и пахла сеном. Но Бинцзаю не было страшно — животных он не боялся.

Подошёл мужчина с большим тесаком в руке, воткнул его в землю, разделся до пояса и стал пить вино из большой чашки. Нож для Бинцзая был в диковинку. Тщательно вымытый, клинок светился серебристым светом, мягким и прохладным, притягивая к себе взгляды. Деревянная рукоятка ножа с вырезанным на ней орнаментом была натёрта тунговым маслом до золотистого блеска. По всему видно было, что удобней её не сыскать: кажется, нож вот-вот сам впрыгнет тебе в руку, чтобы — вжих! — и отсечь всё что угодно.

Мужчина выпил вино и с размаху отшвырнул чашку, так что она разбилась. Он выдернул нож из земли, подошёл к быку, топнул ногой, занёс руку и с громким криком резко опустил её. Голова быка величественно отделилась от тела, медленно, как отваливается при вспашке ком земли, упала, вспоров почву рогами. Шея стала похожа на разрезанный арбуз: под слоем кожи обнажилось яркокрасное мясо. Одно мгновение обезглавленное тело быка ещё прочно стояло на ногах.

Дети испугались — они не знали, что это гадание перед битвой. В прошлом, во время похода на юг, генерал Ма Фубо каждый раз перед сражением отрубал голову быку, и, если тот подавался вперёд, это предвещало победу, а если нет — поражение.

— Победим!

— Победим!

— Уничтожим Цзибачжай![37]

Бык подался вперёд и рухнул, мужчины радостно закричали. Крик был неожиданным и слишком громким, а запах вина слишком сильным — Бинцзай испугался, губы у него скривились, и он еле слышно забубнил.

Он увидел, как ярко-красная жидкость, словно извивающаяся алая змейка, струится у ног стоящих людей. Он присел на корточки и потрогал её — скользкая. Помазал одежду — очень красиво. Ещё немного — и его тело и лицо оказались полностью перепачканы в бычьей крови, кровью попахивало даже изо рта. Маленький старичок закатил глаза.

Дети, увидев его лицо, захлопали в ладоши и засмеялись. Он не знал, почему они смеются, и захохотал вместе с ними.

Люди всё прибывали, гул голосов нарастал. Пришла с корзиной в руке и мать Бинцзая — она хотела посмотреть, как будут делить мясо убитого быка. Услышав, что тот, кто не участвовал в жертвоприношении, мяса не получит, она рассердилась и надула губы. А увидев измазанного в крови Бинцзая, аж позеленела от злости. «Чтоб ты сдох! Чтоб ты сдох!» — она подошла и схватила Бинцзая за щёку так, что веко оттянулось вниз, зрачок перестал вращаться, а взгляд словно бы остановился на храме предков.

— …мама.

— Тебя ещё теперь мыть, зараза такая, ты меня когда-нибудь доконаешь!

— …мама.

Сын ругался на собственную мать, кому-то это могло показаться забавным. Некоторые парни стали хлопать в ладоши и, распространяя вокруг себя винные пары, закричали: «Бинцзай, давай!», «Давай, скажи ей!..» Мать Бинцзая разозлилась так, что её перекосило от злости, и долго после этого смотрела на людей с неудовольствием.

Схватив Бинцзая за шкирку, как щенка, она потащила его домой, не переставая ругаться: «Чего, спрашивается, ты ходил на улицу? Чего тебя туда понесло? Будет война, а тебе-то зачем во всё это лезть?»

Она привязала сына к стулу толстой верёвкой, а сама, взяв три курительных свечи и закрыв за собою дверь, направилась к храму предков.

Бинцзай уснул. Снаружи послышались далёкие звуки гонга, следом затрубили в рог, затем всё стихло. Неизвестно, сколько прошло времени, но с улицы вновь донеслись топот ног, крики и звуки ударов железом о железо, затем послышались вопли и женский плач. Снаружи что-то происходило.

Ночью, при свете факелов, мужчины и женщины, старые и молодые, с белыми повязками на голове собрались внутри и снаружи храма предков. В темноте они казались скоплением белых, паривших в воздухе — то вверх, то вниз — точек. Женщины, поддерживая друг друга, обнимались и плакали, при этом били себя в грудь и топали ногами. Всё погрузилось во мрак, рукава у всех вымокли от слёз. Мать Бинцзая тоже выплакала все глаза — казалось, она делала это чистосердечно, время от времени утирая рукавом ставшее детским лицо. Она сидела рядом с невесткой из дома Эр Маня, шмыгала носом и, держа её за руку, говорила на нездешнем наречии: «Что человек живёт век, что трава — одну осень, все умрём, все там будем. Тебе надо думать о том, как дальше жить. У тебя есть дети, а у меня этот чёртов уродец, не понять, живой или мёртвый — что с него возьмёшь?»

Она говорила действительно искренне, но женщины по-прежнему плакали.

«Вражда всегда забирает людей. Что раньше умрёшь, что позже — всё одно. Чем раньше умрёшь, тем раньше твоя душа переселится в другое тело, кто знает, может, попадёшь в тело богатого и знатного, да ещё и сильного».

Женщины продолжали плакать на разные лады.

Вот и мать Бинцзая подумала о чём-то настолько грустном, что не смогла сдержаться и, хлопая себя по коленям, зарыдала в голос. Белая повязка, сползшая со лба, то поднималась, то снова спадала. «Ах ты, мать моя, что ж ты наделала! Душа у тебя болела за старшую сестру, за вторую сестру, за третью сестру, только за меня не болела! Что ж ты наделала! Нет у меня ни ночного горшка, ни таза для ног…»

Что всё это значило — неизвестно.

Чем сильнее разгорался огонь, тем становилось светлее. В центре людского круга на время сложили высокую печь и поставили на неё большой котёл. Край котла был слишком высоко, заглянуть в него было нельзя; там что-то булькало и клокотало, а горячий пар вырывался с такой силой, что висевшие на стропилах летучие мыши начали в страхе метаться из стороны в сторону. Взрослые знали, что в котле варятся свинья и тело врага из соседней деревни, порезанные на кусочки и перемешанные. Мужчина поднялся на громоздкую подставку, схватил большой бамбуковый шест, длиннее коромысла, и стал тыкать им в невидимое нутро котла. То, что он накалывал на шест, он распределял между собравшимися — мужчинами и женщинами, стариками и молодыми. Знать, что именно они едят, людям было незачем; каждый должен был съесть то, что ему дали. Кто не ел, того ставили на колени рядом с железным котлом и бамбуковым шестом тыкали ему в рот.

Дрова и сосновая смола горели с треском, от печи волнами шёл жар. У тех, кто стоял в первом ряду, штаны спереди нагрелись, и они непроизвольно стали отступать назад. На мокрой поверхности бамбукового шеста плясали огненные блики. Время от времени брали немного бульона, тоже светившегося в темноте, будто россыпь огненных жемчужин. Голый по пояс мужчина поднялся и громко, как сумасшедший, закричал: «Кто боится смерти, поднимись! Я…» Несколько пар рук потянули его вниз, под каждым куском белой материи была пара глаз, и в каждой паре глаз прыгали язычки пламени. На стены и на потолок лучше было не смотреть: по ним двигались огромные тени, в несколько раз больше человеческого роста, которые то вытягивались, то сжимались, постоянно меняя очертания и приобретая самые причудливые формы.

— Кто тут из семьи Дэлуна? Подходи!

Очередь дошла и до матери Бинцзая. Её глаза были полны слёз, и она непрерывно хлопала себя по коленям.

— Я не буду…

— Бери чашку.

— Жизнь же…

— Бинцзай, и ты ешь.

Бинцзая, кусавшего помочи штанов, нетерпеливо вытолкнули вперёд. Он схватил кусок лёгкого, положил в рот, пожевал, почувствовал, что невкусно, закатил глаза и в сильном беспокойстве бросился в объятия матери.

— Ты должен съесть, — крикнул ему кто-то.

— Ты должен съесть! — закричали все.

Старик, указывая в его сторону ногтем длиной больше цуня, громко кашлянул и взволнованно обратился к людям: «Мы вместе выступаем против общего врага, в жизни и смерти опираемся друг на друга. Разве у детей и внуков Цзитоучжай есть причины не есть?»

— Ешь! — Тот, кто держал бамбуковый шест, передал Бинцзаю чашку. На потолке появилась огромная тень руки.

VI

Жэньбао думал, что прогремевший в тот день гром должен был обрушиться на его голову — голову, в которой роились всякие нехорошие, распутные мысли. Он испугался, собрал свои пожитки и пошёл с горы вниз. Во-первых, таким образом он убежал от грома, который наводил на него ужас, а во-вторых, он решил подзаработать на подёнщине и, улучив удобный момент, посвататься к кому-нибудь. Он слышал, что несколько дней назад через Цяньцзяпин проходил отряд солдат, и счёл, что это очень хорошо. Эй! А не пора ли начинать?! Отряд-то проходил, но в деревню Цзитоучжай солдаты не зашли и Жэньбао к себе поболтать о том о сём не позвали, что, конечно же, очень разочаровало его. К тому же с горы пришёл угольщик, который сказал, что деревни Цзитоучжай и Цзивэйчжай начали враждовать, а ещё — что по горной речке Мацзыси приплыл труп, и плыл он почему-то вверх ногами, что до смерти всех напугало.

Жэньбао вспомнил, что в деревне Цзивэйчжай живёт его друг гончар и ещё один его друг — учитель, оба они самые близкие его приятели. Он решил вернуться и уговорить односельчан помириться с соседями. Две деревни вместе пьют воду из одного ручья, так зачем же им хвататься за оружие? Разве нельзя сесть рядком, вместе поесть мяса — вот всё и разрешится.

Жэньбао вернулся домой и нашёл там лежащего на кровати тяжело раненого отца — он посадил себя на кол, но в тот же день его нашёл и спас от верной гибели дровосек.

— Был бы он почтительным сыном, разве стал бы его отец искать себе такую смерть?

— Сесть на кол и остаться живым — так и от злости умереть недолго.

— Трудно быть отцом такого сына, да уж ничего не поделаешь.

— Ты только посмотри на его лицо и его брови — такой ни отца, ни матери не пожалеет.

— Мать умерла раньше срока, может…

Слова отца витали в комнате и достигали ушей Жэньбао. Но он притворился, что ничего не слышит, и как ни в чём не бывало подмёл пол, с таким же невозмутимым видом растоптал несколько муравьёв, покурил отцовскую водяную трубку и отправился в храм предков. Перед храмом кружком стояли люди и обсуждали дела, связанные с враждой. Похоже, ему представился удобный случай.

«Так ведь Петушиный гребень, это, можно и не взрывать. — Показав всем, что умеет вести себя уравновешенно, как подобает образованному и культурному человеку, Жэньбао пустился в пространные рассуждения: — Взрывать не следует, этого можно избежать. Надо взять свои слова обратно, в противном случае вся деревня Цзиба (он тоже, подстроившись под односельчан, переиначил название деревни Цзивэйчжай) с оружием в руках придёт сюда к нам, чтобы поквитаться! Не надо ссориться по пустякам, не надо ссориться-а-а, — закрыв глаза, протянул он последнее слово. И тут же окинул всех негодующим взором: — Но мы сумеем постоять за себя! Мы не дадим себя в обиду!»

Борьба за справедливость, таким образом, получила в устах Жэньбао новое и смелое толкование. Правда, собравшиеся не оценили приведённые им доводы, но зато его негодующий взгляд произвёл на всех сильное впечатление. Он, прищурившись, уловил это и ещё больше разошёлся. Решительным жестом он откинул полу халата, занёс над головой мотыгу, с размаху вонзил её в землю, сковырнув ком грунта, и заорал: «Месть! Сегодня или никогда!»

Он геройски затянул на халате пояс, геройски вбежал и выбежал из храма предков, так же геройски справил нужду, чем привёл всех в неописуемый восторг. Но поняв, что сегодня не трубили в рог и, стало быть, ничего интересного больше не предвидится, вернулся домой и стал варить кукурузную кашу.

Когда Жэньбао хотел что-то «начать», он вёл себя одинаково. Вот и на этот раз он сновал туда-сюда по деревне и её окрестностям, прикрывая рукой глаза, тщательно что-то исследовал, поворачиваясь лицом то к дереву, то к скале. Он был так занят, что парни, отправляясь в дозор, не смели звать его с собой. К каждому встречному он обращался с наказом:

— Братец Цзинь-гэ, прошу тебя, ты уж потом не забывай об отце. Мы с детства были с тобой как родные братья, не разлей вода. И когда мы однажды охотились, помнишь, если бы не ты, я давно был бы уже на том свете. Век не забуду твоей доброты.

— Дядюшка Эр бое,[38] болит поясница-то? Хорошенько следи за своим здоровьем. Есть вещи, за которые я корю себя. Обещал, да так и не нарубил тебе хвороста. А когда в прошлый раз помогал класть перекрытия, положил кое-как. Заботься о себе, захочешь что-то съесть — съешь, захочешь что-то надеть — надень, а плохо станет — не спускайся к полю. От племянника твоего мало проку, присматриваю за тобой я плохо, ты уж не держи на меня зла…

Хуан саоцзы,[39] если у меня что-то не в порядке, то я не могу не посоветоваться с тобой. Раньше я делал много глупостей, а ты не затаила на меня обиду. Однажды я украл у тебя два кабачка, чтобы угостить гончара, а ты и не знала. Сейчас я вспомнил об этом, и на сердце у меня стало тяжело. Сегодня я специально пришёл, и если сказал что-то обидное, ты уж прости. Хочешь ругать меня — ругай.

Сестрица Яо-цзе, ты… ты стираешь? В этот раз… действительно, нет выхода, но ты… не переживай. Какой от меня прок? Грамоту я не разумею, военному делу не обучен, в поле работать не привык. Человеческий век недолог — все мы там будем. Великие мужи в восемь чи ростом считали за честь постоять за свой род и свою страну. А ты что на это скажешь? Ладно, недосуг мне с тобой сейчас разговоры разговаривать — дел невпроворот. Знаю, что только в твоём сердце и найдётся местечко для братца Шижэнь-гэ, я уйду — а ты не переживай. Ты… крепись, может, ещё всё обойдётся. Не поминай лихом…

Он сдерживал свои чувства и лишь иногда шмыгал носом.

Деревенские ему сочувствовали:

— Братец Шижэнь-гэ, не надо так.

— Нет, я уже решил, — он опускал голову, и взгляд его упирался в лежащий на дороге осколок черепицы.

Никто не знал, что именно он решил и как скоро он будет делать то, что решил.

Односельчане слышали беспрестанный топот его кожаных ботинок по каменным ступеням и понимали, что он пока ещё не бросился ни в огонь, ни в воду. Благо на горе всегда было много дел: то куры забредали в дома, то коровы съедали посевы, то мать Бинцзая опять затевала шум из-за своего сына — так что все не особо следили за этим вечно занятым человеком. Более того, они постепенно привыкли. И если он не был занят, все чувствовали, что чего-то не хватает, что-то не так.

В тот день после ссоры с портным Чжуном он вышел из дома в плохом расположении духа и побрёл к храму предков. Там как раз составляли бумагу «наверх». Исстари так повелось, что власти в местные конфликты не вмешивались, поэтому к чиновникам люди никогда не обращались, а теперь, когда решили сделать это, у них не оказалось образца, по которому можно было бы составить бумагу. Несколько стариков подумали-подумали, вспомнили, что им говорил портной Чжун, и сказали тому, кто держал кисть: «Пожалуй, назовём это прошением».

Вдруг сквозь толпу прорвался Жэньбао с всклокоченными волосами, стал размахивать руками и кричать:

— Нет, нет, назовём это докладом.

— Прошением.

— Докладом.

— Всегда нужно соблюдать приличия.

— Надо соблюдать приличия, в данном случае слово «доклад» самое лучшее. — Жэньбао снисходительно улыбнулся. — Правда, правда.

— Пойди и спроси у своего отца.

— Он смыслит только в старом календаре.

— Назовём прошением.

— Вы что, не видите, какое сейчас время?

— Доклад? Слишком режет слух. Так говорят под горой, они что, и по мягкому месту бьют так же крепко?

— Братцы, ну послушайте меня, я плохого не посоветую. Вчера прошёл дождь, разве ж можно жить по-старому? Мы здесь слишком консервативные, правда. Сходите в Цяньцзяпин, посмотрите, поскольку все люди там едят соевый соус, допускается и слово «доклад», поняли вы или нет? Из чего сделана резинка? Из резины, и это хорошая вещь. Вы подумайте, как можно писать какое-то прошение? Поэтому, так как нужно немедленно и без колебаний принять решение, вы должны определиться.

Похоже, что люди из-за всех «поскольку», «так как» и «поэтому» почти ничего не поняли, они долго не давали ему ответа. Подумав, они согласились с тем, что вчера действительно шёл дождь, и, не устояв перед напором слова «разве», скрепя сердце согласились написать «докладная записка».

Затем появились другие вопросы. Старики хотели писать на вэньяне,[40] а он настаивал на том, чтобы письмо было написано на байхуа;[41] старики хотели использовать лунный календарь, а он — общепринятый солнечный; они настаивали на том, чтобы в конце письма была поставлена круглая печать в форме лошадиного копыта, а он говорил, что такая печать будет выглядеть слишком консервативно, слишком по-деревенски, и, чтобы над ними потом не смеялись, нужно вместо этого расписаться. Он то задумывался, то становился снисходительным, то, соглашаясь, скромно кивал головой, но после этого всё равно хотел, чтобы они «взяли свои слова назад», и рассказывал им о разных новых порядках, совсем как убеждённый член новой партии.

«Жэнь, дурья башка, у тебя уши шерстью поросли!» — вдруг вырвалось у кого-то из семьи Чжу И.

Жэньбао, чтобы спасти себя от насмешек, покачал головой, рассмеялся и ещё больше сощурил глаза. Он понимал, что не должен слишком уж отрываться от людей, поэтому вытащил несколько жёлтых табачных листьев и раздал их мужчинам, а себе не оставил ни крошки. Сегодня его щедрости не было предела.

Ему не терпелось заняться делом, и он отправился искать нужные отцу лекарственные травы. Но по неосторожности чуть не споткнулся о сидевшего на земле Бинцзая.

Бинцзай пришёл посмотреть на всю эту суматоху. Он без всякого интереса играл с куриным помётом и время от времени почёсывал вскочивший на голове чирей. Весь день он был очень грустным и ни разу не крикнул «Папа!».

VII

Непрерывные неудачи и многочисленные жертвы вызвали среди жителей деревни разброд и шатания. Вдруг кто-то из парней вспомнил несколько странных случаев. В тот день, когда собирались принести Бинцзая в жертву духу зерна, внезапно прогремел гром. Потом зарезали быка, чтобы узнать, победа или поражение — но безуспешно. Бинцзай тогда кричал: «…мама», будто предвещая что-то плохое — так и произошло… Неспроста всё это, неспроста.

Поразмыслив, жители деревни пришли к выводу, что в Бинцзае есть что-то мистическое: смотрите, он умеет говорить только два слова, «папа» и «…мама», — не указывает ли это на знаки инь и ян на гадательных бирках?[42]

Всем тут же захотелось совершить гадание на живой бирке. Оторвав створку двери, жители деревни посадили на неё Бинцзая и отнесли его к храму предков.

— Советник Бин.

— Господин Бин.

— Святой Бин.

Мужчины встали перед ним на колени и, склонившись к земле, не сводили с него глаз. Они так старательно глядели вверх, что кожа на лбу собиралась складками. Как только Бинцзай оказался у храма, он оживился и заулыбался — морщины на лице разгладились. Потоптавшись по створке и убедившись, что она больше не двигается, Бинцзай от удовольствия закатил глаза.

Толком никто ничего не понял.

Может, ему надо поесть, чтобы произошло явление духа? Кто-то принёс цзунба,[43] это привело Бинцзая в возбуждение. Он отломил кусочек, однако не удержал его. Кусочек упал рядом с правой ногой, но поскольку глаза и голова у Бинцзая плохо его слушались, он по-прежнему смотрел влево. Так и ел: половину съедал, половину ронял, каждый раз, уронив кусочек, искал его, и каждый раз искал не в том месте, где тот упал. Натыкаясь на кусочки, которые упали раньше, он подбирал их и засовывал в рот.

Бинцзай захлопал в ладоши. Услышав чириканье воробьёв, он запрокинул голову, направив взгляд куда-то вверх. Спустя какое-то время он определился с направлением, ткнул пальцем и пробормотал: «Папа!»

— Шэн гуа[44] — значит, победим!

Мужчины с радостными криками вскочили на ноги. Но что именно всё это значит? Они посмотрели туда, куда указывал Бинцзай. Это был загнутый кверху карниз крыши. Сквозь черепицу проросла трава, а почерневший деревянный карниз напоминал израненного старого феникса, который устремил свой взор далеко в небо, силясь взмахнуть большими длинными крыльями. Там, под крышей, слышалось чириканье воробьёв.

— Он указывает на воробьёв.

— Нет, указывает на стреху.

— Стреха — «янь» и речь — «янь», боюсь, придётся помириться.

— Что ты несёшь! «Стреха» и «воспаление» звучат одинаково, а иероглиф «воспаление» состоит из двух «огней», значит, нужно напасть и поджечь.

Спорили очень долго, наконец всё же подчинились тем, кого считали «уважаемыми людьми». Снова атаковали, снова вступили в борьбу. Вернувшись после битвы, посчитали людей и обнаружили, что потеряли ещё несколько человек.

Деревенские собаки уже привыкли к сигналам рога. При первых его звуках шерсть у них вставала дыбом, одна за другой они протискивались в щели ворот, перепрыгивали через каменные стены и, словно выпущенные из лука стрелы, мчались, надеясь на добычу, вслед за людьми. На склоне, на развилке дорог, в канаве — везде им попадались трупы. Собаки рвали их в клочья, вгрызались в плоть, с хрустом перемалывали кости. Псы разжирели, глаза у них налились кровью, и, рыская в чащах, при каждом шорохе травы они выстраивались в боевой порядок, двигаясь, как дракон в зарослях тростника. Везде, где появлялась «голова дракона», оставались следы крови и куски плоти очередной жертвы, побывавшей в зубах стаи. Иногда у жителей деревни прямо в собственном дворе из вязанок хвороста вдруг вываливалась чья-то рука или нога.

Неожиданно собаки стали очень интересоваться людьми. Собирались ли люди говорить о делах, или два человека ссорились между собой — всё это привлекало собак. Они скалили острые зубы, а их языки, длинные и подвижные, колыхались, словно ленты на ветру или волны на воде в ожидании того, чем же всё это закончится. Говорят, что в семье Чжу И дедушка однажды задремал под деревом, а собаки приняли его за мертвеца и сильно покусали.

Бинцзай навалил на стул кучу дерьма.

Мать Бинцзая, как обычно, стала подзывать собак, чтобы они всё слизали: «На-на-на!»

Собаки прибежали, понюхали и убежали, не проявив никакого интереса. Они прибежали, потому что услышали зов и потому что хотели показать хозяйке, что, хоть и вознеслись теперь высоко, живут в довольстве и в чести, а всё-таки не забывают старую дружбу.

Деревня стала полна нечистот и мух, повсюду распространился отвратительный запах.

Встретившись с невесткой из семьи Чжу И, мать Бинцзая потянула носом: «Чем это от тебя воняет?»

Женщина вытаращила глаза: «Ну и ну! Да это от тебя несёт».

Они стали принюхиваться и обнаружили, что руки у них воняют, одежда воняет, даже коромысла и бамбуковые корзинки издают неприятный запах, и только тогда они поняли, в чём дело. Зловонным стал сам воздух в деревне. Всё это время никто не убирал навоз за скотиной, полы почернели от грязи — как же тут воздуху не пропитаться зловонием?

В тех местах, откуда была родом мать Бинцзая, порядку в доме придавали большое значение, поэтому она всегда отличалась от местных жителей чистоплотностью. Прихватив с собой пук соломы и жмых из семян чайного дерева, она отнесла к ручью испачканные Бинцзаем штаны и стул, чтобы отмыть их, но, шоркая и раз, и два, она так и не смогла избавиться от запаха. Ей трудно было дышать, она почувствовала слабость. Хотя совсем недавно она съела немало последов, организму её нужен был хлеб. Когда она встала, в глазах у неё потемнело, и она упала.

Неизвестно, как она приползла обратно. По счастливой случайности её не задрали собаки. Глядя на сплошь усеянную мухами москитную сетку, она в голос зарыдала: «Ах ты, мать моя, что ж ты наделала! Душа у тебя болела за старшую сестру, за вторую сестру, за третью сестру, а за меня не болела, и нет у меня ни ночного горшка, ни таза для ног».

Бинцзай боязливо посмотрел на неё и осторожно ударил в маленький медный гонг, словно желая развеселить её.

Взглянув на сына, она утёрла ладонью лицо и ласково кивнула ему:

— Иди, посиди с мамой.

— Папа, — сын уселся у неё на коленях.

— Правильно, тебе надо идти искать этого чёрта драного!

Она стиснула зубы, глаза у неё стали, как пятна на перьях павлина, — большие чёрные зрачки, сдвинутые к носу, в окружении широких белых полукружий. Конечно, это испугало Бинцзая — он просто остолбенел.

— …мама, — произнёс он еле слышно.

— Ищи своего папу, его зовут Дэлун, у него жидкие брови, он конченый дурак, который поёт унылые песни.

— …мама.

— Запомни, он в Чэньчжоу или в Юэчжоу — его там видели.

— …мама.

— Скажи этой скотине, что он причинил много зла тебе и твоей матери! Изо дня в день тебя бьют, меня унижают, а что ещё остаётся делать богатым при виде нас с тобой? Если бы не еда для кошки из храма предков, мы бы с тобой давно умерли с голоду. Лучше уж умереть, чем так жить! Ты должен всё это ему рассказать!

— …мама.

— Найди и убей его!

Бинцзай не проронил ни звука, его губы дрожали.

— Я знаю, ты всё понял, всё понял. Ты мой сыночек. — Мать Бинцзая улыбнулась, и из переполненных влагой глаз выкатилась слеза.

С корзиной в руках она медленно поднялась на гору и больше уже не вернулась. Потом ходили разные слухи: одни говорили, что её укусила ядовитая змея, другие — что её убили люди из деревни Цзивэйчжай, третьи считали, что её «чёрт попутал», она заблудилась и сорвалась с отвесной скалы… Но это уже и не важно.

Бинцзай всё время ждал, когда вернётся мама. Солнце зашло за горы, послышалось кваканье каменных лягушек, шаги на тропинке у ворот стали раздаваться реже, но он так и не увидел хорошо знакомое ему лицо. Его сильно искусали комары, всё тело зудело. Маленький старичок изо всех сил чесался и, расчесав тело до крови, совсем рассердился. Он должен отомстить тому человеку, о котором говорила мать. Бинцзай пошёл домой, опрокинул стул, вылил на кровать чай, насыпал в подвесной чайник золу. Запусти камнем в железный котёл, и тот не выдержит — бах! — и расколется. Бинцзай в одночасье перевернул с ног на голову этот мир.

Всё погрузилось во тьму, а снаружи так и не было слышно знакомых шагов. Лишь из соседнего дома доносились прерывистые стоны рябого Чжуна.

Маленький старичок заснул в окружении комаров, а проснувшись, почувствовал, что проголодался, и, пошатываясь, вышел из дома.

Луна была полной, очень белой и сквозь туманную дымку освещала всё вокруг так, словно был день, и, казалось, можно было разглядеть на горе напротив каждый кустик и каждую былинку.

Рядом журчал ручей. При лунном свете вода переливалась и сверкала, но на её поверхности, залитой серебристым светом, было несколько чёрных теней — подводных камней, казавшихся отверстиями, проделанными в ручье. Каменные лягушки уже не квакали — по-видимому, они тоже уснули. Где-то далеко залаяли собаки, похоже, там что-то происходило.

Бинцзай, держа во рту палец, посидел перед курятником, подумал-подумал и вышел из деревни.

Раньше, когда мать уходила принимать роды, она брала его с собой, может быть, и сейчас она в тех местах. Он решил пойти поискать её.

Освещаемый луной, он шёл по горной тропинке, шёл по облакам и туманам, покрывавшим землю, шёл очень свободно, лишь слегка наклонив вперёд верхнюю часть тела, колени его непрерывно мелькали, и казалось, что в любой момент они не выдержат и сломаются. Неизвестно, сколько прошло времени, неизвестно, как далеко он ушёл, но он задел ногой соломенную шляпу, а ещё наступил на плетёный щит, который глухо хрустнул в ответ. Бинцзай побурчал, помочился и продолжил свой путь. Впереди он увидел лежащего человека, это была женщина, но Бинцзай никогда раньше не встречал её. Он потряс её руку, похлопал по щеке, подёргал за волосы и понял, что она не может проснуться. Он дотронулся до её груди, судя по величине, там что-то должно быть: взявшись обеими руками, маленький старичок попробовал пососать грудь, но в ней ничего не оказалось, и он разочарованно выпустил её из рук. Тело этой женщины было таким мягким, таким упругим, что маленький старичок сел верхом на её живот, привстал, потом снова присел и почувствовал, что ему здесь очень хорошо.

«Папа». Он очень устал и, припав к телу очень похожей на мать женщины, уснул. Их лица, освещённые светом луны, были подобны белым листам бумаги. А в ушах у женщины сверкали серёжки.

Это тоже была чья-то мама.

VIII

«Папа».

Бинцзай, указывая пальцем на карниз храма предков, глупо улыбался.

На самом деле там не было ничего удивительного — всего лишь старый феникс, в шрамах и отметинах. Черепица обжигалась здесь, в деревне. Так что благодаря деревьям, которые росли на горе, благодаря земле, на которой росли эти деревья, и появилось оперенье у феникса. Похоже, многослойное оперенье было слишком тяжёлым, и феникс не мог взлететь, он лишь слушал живущих в горах горлиц, фазанов, дроздов, ворон, слушал тишину раннего утра или поздней вечерней зари, слушал, пока не состарился. Но он всё ещё высоко держал голову и смотрел на россыпи звёзд или гряды облаков. Он хотел взмыть вверх и потянуть за собой крышу, хотел полететь так же, как полетел тогда, когда указывал предкам нынешних жителей деревни Цзитоучжай путь к новому и прекрасному месту.

Два парня вышли из храма, держа в руках железный котёл, увидели Бинцзая и невольно удивились.

— Это же Бинцзай?

— Он что, ещё не умер?

— И как его земля носит?

— Похоже, сам владыка ада забыл о нём.

— Этот урод своим поганым гаданием меня чуть на тот свет не отправил.

За эти несколько дней отношение к Бинцзаю изменилось, и люди снова не принимали его всерьёз. Они даже сошлись во мнении, что это из-за него они потерпели поражение в войне, да и все другие несчастья и бедствия, что выпали на долю деревни Цзитоучжай, тоже навлёк он. Парни поставили котёл на землю, а увидев, что Бинцзай уселся на оставленную под деревом соломенную шляпу, совсем рассвирепели. Один из них подскочил к маленькому старичку и отвесил ему оплеуху — тот рухнул как подкошенный. Другой, сунув под нос Бинцзаю острый нож, брызгал слюной ему прямо в лицо: «А ну, врежь себе сам, не то я тебя вот этим ножичком…»

«Смелей!» — за их спинами раздался ледяной голос, они обернулись и увидели белое, как смерть, рябое лицо.

Портной Чжун, который был самым уважаемым из всех уважаемых в деревне людей, выставил вперёд два пальца, указывая на лбы одного и другого: «Он вам в отцы годится, разве можно быть с ним неучтивыми?»

Парни, понимая, что до портного Чжуна у них нос не дорос, и сообразив, что портной Чжун — дядя Бинцзая, переглянулись, подхватили котёл и исчезли, чтобы не доводить дело до греха.

Портной Чжун пошёл было домой, но остановился, подумал и вернулся к сидящему на земле племяннику, протянув ему ладонь: «Руку!»

Бинцзай попятился, глаза его смотрели не на портного, а куда-то на дерево поверх его головы. Лицо свело судорогой, верхняя губа дёргалась — преодолевая страх, он пытался выдавить из себя улыбку. Прошло достаточно много времени, прежде чем Бинцзай протянул портному свою ручонку.

Рука у Бинцзая была худой и холодной — ну просто куриная лапка. Портной Чжун схватил её, сжал, и будто тепло разлилось в груди.

Он вытер Бинцзаю лицо, отогнал от его головы мух, застегнул пуговицу на одежде. Одет Бинцзай был кое-как, Чжун никогда не шил ему одежду.

— Пошли со мной.

— Папа.

— Ишь, какой послушный.

— Папа.

— Кто твой папа?

— …мама.

— Что за скотина!

Он больше не смотрел на Бинцзая и, держа его руку, молча спускался вниз по ступеням. Неизвестно почему, он вдруг вспомнил огромное количество одежды, которую сшил за свою жизнь: длинные, короткие, широкие, узкие — одна за другой вещи проплывали перед его глазами, мелькая, словно безголовые демоны. А разве одежда на телах мёртвых односельчан была не им, Чжуном, сшита? Он всегда мог узнать свой стежок. Он ещё крепче сжал маленькую лапку Бинцзая: «Не бойся, я и есть твой папа, пошли со мной».

На горе росла трава под названием цюэюй, и была она очень ядовитой. Говорят, если птица её касалась, то тут же падала замертво, если зверь её трогал, то и он околевал. Портной Чжун собрал несколько стебельков этой травы и приготовил из них отвар. В деревне не было и трёхдневного запаса зерна. Только молодые и сильные мужчины и женщины должны остаться, чтобы пахать землю, рожать детей, сохранять и передавать по наследству традиции и обряды. А старым и слабым не нужно оставаться. Разве в родословных книгах чёрным по белому не написано, что так всегда поступали их деды и прадеды? Портной Чжун, вспоминая свою недостойную предков жизнь, знал, что родился он не ко времени и прожил жизнь не так, как хотел. Сегодня, когда он наконец понял, что, жертвуя собой, возвращается на путь истинный, ему стало легче.

Портной сначала налил полчашки отвара Бинцзаю и только после этого вышел за дверь. Чтобы пройти от дома до деревни, надо было подняться по извилистой каменной лестнице. По обе стороны дороги чередовались сложенные из камней низкие стены и прочные деревянные дома. Из щелей в стенах росли сорняки и полевые цветы, которые привлекали стрекоз и пчёл. Кое-где попадались дома, которые начали строить, да не построили. Иногда фундаменты, столбы и балки перекрытий стояли так по многу лет, люди не торопились возводить стены и класть черепицу, и эти недостроенные дома служили путникам местом, где можно посидеть и отдохнуть. На некоторых балках были наклеены красные полоски, чтобы отгонять злых духов.

Портной знал, где жили старики и маленькие дети, слабые и больные, и с глиняным кувшином в руке переходил от дома к дому. Старики ждали его на пороге, словно между ними существовала какая-то тайная договорённость. Они встречали портного, держась за дверь или опираясь на палку, и понимающе кивали головами.

— Время пришло?

— Пришло. Собрался?

— Собрался.

Старый скотник Юань Гуй попросил: «Чжун Мань, я ещё хочу нарезать травы для коровы».

Портной ответил: «Сходи, это не помешает».

Старик ушёл нетвёрдой походкой, нарезал травы и вернулся, пошатываясь и вытирая руки. Приняв чашку, он сначала сделал пару глотков, а потом допил до конца. На усах и бороде у него ещё висело несколько капель.

— Чжун Мань, ты присядь.

— Нет, сегодня жарко — пойду.

— Ага.

Другой старик, держа на руках грудного ребёнка, посмотрел на портного Чжуна, и глаза его наполнились слезами: «Чжун Мань, ты погляди, может, нужно поменять ему курточку? Ту, которую ты сшил, ещё ни разу не надевали».

Портной в знак согласия прикрыл веки.

Старик вернулся в дом и вскоре вышел, переодев ребёнка во всё новое, а ещё повесив ему на шею амулет — замок долголетия. Новая ткань шуршала от соприкосновения с его сухими немощными руками: «Вот теперь хорошо, вот теперь хорошо».

Сначала он налил ребёнку, потом выпил сам.

Кувшин стал заметно легче, когда портной Чжун вспомнил вдруг о бабушке Юй Тан айцзе.[45] Эта старушка всегда сидела у ворот и грелась на солнце, словно дух ворот. Она была такой старой, что уже не отличала мужчин от женщин. У неё отросли длинные ногти, беззубый рот с трудом удерживал слюну, кожа висела на костях, как просторная одежда; она сидела, закинув ногу на ногу, причём нижней ногой ещё умудрялась притопывать. Кто бы ни подходил к ней с вопросом или с разговором, она ничего не слышала и лишь безучастно смотрела на человека. Вероятно, вы и в других местах встречали таких вот живых ископаемых.

Только когда портной подошёл к ней вплотную, она почувствовала, что рядом кто-то есть, и в её мутных глазах блеснул слабый свет. Она что-то поняла, задержала дёснами слюну, показала на портного пальцем, а затем медленно перевела его на себя.

Портной понял, что она имеет в виду, и сначала поклонился ей, а потом залил в её глубокий беззубый рот чёрную воду.

Все старики уселись лицом к востоку. Их предки пришли с той стороны, и они хотели уйти туда же. Там, в той стороне, раскинулось море облаков, застывших в неподвижности волнами, которые в лучах яркого солнца искрились кристально белой чистотой — и всё это великолепие мозаичным узором впечатывалось в мрачную темноту противоположной стороны. Несколько горных вершин поднимались над облаками, как будто им было слишком одиноко и они хотели поприветствовать друг друга. Золотисто-жёлтая бабочка выпорхнула из-под облаков, словно переливающийся красками огненный цветок. Но сколько бы она ни парила в воздухе, ей никогда не долететь до синих гор и зелёных перевалов. Наконец она опустилась на спину чёрного быка — похоже, это была самая большая бабочка в мире.

Пришли мужчины из деревни Цзивэйчжай, за ними подошли женщины, дети, собаки. Они услышали, что люди с этой стороны собираются «преодолеть горы», дойти до других мест и открыть там что-то новое для себя. Накануне они помирились и устроили пир. Жители двух деревень снова стали друзьями и на ноже поклялись, что никогда больше не будут мстить друг другу.

Дома уже сожгли, лишь тонкие струйки чёрного дыма вились над пепелищем — от деревни остались только глиняные черепки да очаги с дырами зияющих чернотой топок. Обнажившиеся фундаменты домов казались теперь очень узкими — с трудом верилось, что совсем недавно в этих тесных жилищах ютились люди. Повязав головы белой материей, молодые мужчины и женщины с лоснящимися, как масляные плошки, лицами, приготовились подниматься вверх по дороге. Они гнали быков, нагруженных плугами и боронами, тёплой одеждой и одеялами, котлами и мисками, деревянными барабанами — всё, что они брали с собой, лежало вперемешку в круглых и квадратных корзинах. И даже ржавый походный фонарь тоже был приторочен к поклаже.

Согласно обычаю, они до земли поклонились новым могильным камням, взяли по горсти земли, спрятав её за полами своих одежд, и под возгласы «Эй! Ой! Ай!» затянули цзянь.

Цзянлян был их предком, но родился он не раньше, чем Фуфан, Фуфан родился не раньше, чем Хоню, Хоню родился не раньше, чем Юнай, а Юнай родился не раньше, чем Синтянь. Они родились на берегу Восточного моря, потомство их постепенно становилось всё более многочисленным, род разрастался, повсюду уже жили люди, и не было даже клочка свободной земли. Невестки из пяти семей пользовались одной ступкой для риса, золовки из шести семей пользовались одним ведром для воды — разве можно было так жить дальше? Тогда они взяли плуги и бороны и, ведомые фениксом, сели в лодки из клёна и в лодки из китайского лавра.

Женщины идут с востока — вереницей длинной.

И мужчины прочь с востока — вереницей длинной.

Вереницей, друг за другом — в гору, на вершину.

Терпеливо, шаг за шагом — в гору, на вершину.

Обернуться бы с вершины на родимый край,

Да его за облаками не видать давно.

Вереницей, друг за другом — под гору, в долину.

Терпеливо, шаг за шагом — под гору, в долину.

Посмотреть бы из долины, что там впереди,

Да вокруг одни лишь горы, сколь хватает глаз.

Вереницей, шаг за шагом — долго ль нам идти?

С каждым шагом мы всё дальше от конца пути.

Мужчины и женщины пели старательно — правда, это трудно было назвать пением, скорее они громко выкрикивали слова. Голоса звучали нестройно и неестественно, пели монотонно, без переливов. Когда кричать при ходьбе уже не было сил и звуки песни становились едва различимыми, почти угасали — их вдруг подхватывали, и они начинали звучать с новой силой. Эта песня навевала воспоминания о неприступных отвесных скалах, о бамбуковых чащах, о массивных бревенчатых домах и высоких порогах. Только здесь, только сквозь эту почву могли пробиться такие голоса.

Конечно же, песня была светлой и сияющей, как их глаза, как женские серьги, как босые ноги, как россыпи весёлых маленьких цветов у этих босых ног. В этой песне не было ни слова о войне и страданиях, в ней совсем не было крови.

Ни капли.

Фигуры людей и быков уменьшились до размера чёрных точек, миновали тёмно-зелёную горную долину и направились к ещё более тёмному лесу. Но сквозь зелёную пелену всё ещё доносились едва уловимые звуки песни и звон колокольчиков. В горах было очень тихо. Вдруг стал нарастать и усиливаться звук журчащей воды. В горной речке много камней, некоторые из них были заметно больше других — блестящие, ровные, гладкие, на них женщины, которые приходили сюда, колотили бельё. Словно тёмные зеркала, камни вбирали в себя отражения множества окружавших их людей и событий и уже больше не выпускали их наружу. Возможно, когда всё порастёт травой, только дикие звери станут наведываться сюда, нарушая воплями покой этих мест. А охотники и торговцы, которые будут проходить мимо, решат, что эта горная долина ничем не отличается от других, и только несколько крупных камней будут тревожить их воображение и заставлять думать, что здешние места всё же хранят какую-то тайну.

Неизвестно, откуда появился Бинцзай. Вопреки всему он не умер, чирей на его голове прорвался и покрылся коркой. Он совершенно голый сидел на фундаменте недостроенного дома, перед ним стоял пузатый глиняный кувшин, наполненный водой, и он веткой помешивал в нём воду, вовлекая в круговорот поток солнечного света. Услышав звуки далёкой песни, он, не понимая, откуда они доносятся, захлопал в ладоши и очень тихо пробормотал слово, имеющее отношение к человеку, о котором он ничего не знал:

— Папа.

Хотя он был очень худ, его пуп был никак не меньше медной монеты с квадратным отверстием посредине, что удивляло стоявших рядом с ним ребятишек и внушало им чувство уважения к Бинцзаю. Поглядывая на этот большой пуп, они подарили Бинцзаю несколько камешков и, следуя его примеру, стали хлопать в ладоши и кричать: «Папапапапа!»

Мимо проходили две женщины, и одна сказала другой: «Что это там за помои?» — и унесла стоявший перед Бинцзаем пузатый кувшин, в котором вращался луч света.

Перевод Н. К. Хузиятовой, Е. Т. Хузиятовой

МО ЯНЬ ПРОЗРАЧНАЯ КРАСНАЯ РЕДЬКА

I

Осень, раннее утро, воздух пропитан влагой, на траве и черепице выступили прозрачные капли росы. На акациях появились бледно-жёлтые листочки. Висящий на акации железный колокол, весь в ржавых пятнах, тоже покрылся росой. К колоколу не спеша шёл бригадир. На его плечи была накинута куртка, в правой руке он держал гаоляновую лепёшку, в левой — перья зелёного лука. Пока он дошёл до колокола, руки его опустели, а щёки надулись, как у полёвки, которая по осени делает запасы зерна. Он потянул колокол за верёвку, язык колокола лениво ударился о стенки: «Бом-бом-бом». Со всех сторон повалил народ — от мала до велика. Все собрались у колокола и, как истуканы, уставились на бригадира. Бригадир с усилием проглотил лепёшку, потом вытер рукавом рот, бороду и усы. Народ смотрел ему прямо в рот. Как только этот рот открылся, из него сразу же посыпалась брань: «Твою ж мать! Эти сукины дети из коммуны[46] сегодня забирают двух каменщиков, завтра им подавай двух плотников — так и рабочих рук не останется! Слушай, каменщик, — сказал бригадир, обращаясь к высокому широкоплечему парню, — коммуна собирается расширять дамбу за деревней, каждая производственная бригада должна выделить каменщика и подручного, пойдёшь?»

Каменщик был хорош собой: чёрные, как смоль, брови и белые зубы придавали его лицу особую привлекательность. Он движением головы отбросил прядь волос, соскользнувшую на лоб, и, немного заикаясь, спросил у бригадира, кто пойдёт подручным. Бригадир, словно от холода, обхватил себя руками за бока и, вращая глазами, как лопастями ветряных мельниц, пробасил: «По-хорошему бы отправить какую-нибудь бабёнку, но бабам нужно собирать хлопок. Отправь мужика, опять же — потеряем ещё одну пару рабочих рук». Его взгляд остановился на углу дома, где стоял мальчик лет десяти. Он был босой и по пояс голый, в трусах не по размеру — они были белые в зелёную полоску и все в пятнах, где от травы, где от застывшей крови, которая периодически текла у него из носа. Ноги ниже коленей были покрыты поблёскивающими глянцем рубцами.

«А, Хэйхай,[47] щенок ты этакий, ещё жив? — сказал бригадир, глядя на худосочного ребёнка. — Я думал, ты уже на том свете. Что, оклемался после малярии?»

Мальчик ничего не ответил, и лишь два чёрных блестящих глаза выжидающе смотрели на бригадира. Его большая голова в форме перевёрнутой тыквы-горлянки едва держалась на тоненькой шейке, которая, казалось, в любой момент может переломиться.

«Ты ведь хочешь заработать немного трудодней? Что ты умеешь делать, обормот? Тебя ж соплёй перешибить можно! Что, если ты вместе с каменщиком пойдёшь на дамбу подручным, а? Возьмёшь дома молоток и будешь сидеть дробить гальку, захочешь — надробишь побольше, не захочешь — поменьше, всё равно на деле эти задания коммуны, только чтобы пустить пыль в глаза».

Мальчик, медленно ступая, подошёл к каменщику и ухватился за край его одежды. Каменщик, по-дружески похлопав его по блестящей безволосой голове, сказал: «Иди домой, возьми у мачехи молоток. Я буду ждать тебя у моста».

Мальчик побежал. Точнее, о беге напоминали лишь его движения, но не скорость. Изо всех сил размахивая своими тонкими ручонками, он был похож на соломенное чучело, которое колышется в поле на ветру. Все провожали его взглядом и, глядя на его голую спину, вдруг разом почувствовали, что на улице холодно. Бригадир рывком запахнул на себе куртку и прокричал мальчику: «Дома попроси у мачехи, чтоб дала куртку на плечи накинуть, эх ты, дурья твоя башка».

Хэйхай незаметно вошёл во двор. Во дворе на корточках сидел мальчуган. Под носом у него висели сопли, он месил мокрую глину. Увидев Хэйхая, он тут же повернул к нему своё широкое плоское лицо и потянулся ручонками: «На… на… на ручки». Хэйхай поднял с земли горящий алым цветом упавший с абрикоса лист, вытер им сопли своему сводному брату по мачехе и, как листовку, приклеил его на стену. Помахав братишке рукой, он прошмыгнул в дом, в углу отыскал молоток и тихонько выскользнул обратно. Малыш продолжал звать его к себе. Тогда он, взяв ветку, нарисовал вокруг него большой круг и, отбросив её, поспешил за деревню. За деревней протекала небольшая река, через которую был перекинут каменный мост с девятью арками. По берегам росли плакучие ивы, стволы которых, напитавшись влагой во время летнего половодья, покрылись красными усиками корневой мочки. Вода ушла, и корни высохли. Листва на деревьях начала облетать, опавшие оранжевые листочки медленно скользили по течению. Несколько уток плавали по реке, то и дело погружая свои красные клювы в заросли водорослей, и крякали. Они там что-то искали, но никто не знает, удавалось им там найти что-нибудь или нет.

Когда мальчик добежал до дамбы, он тяжело дышал, и из его груди доносились звуки, напоминающие цыплячий писк.

«Хэйхай! — громко позвал его каменщик, который ждал его у моста. — Беги скорей!»

Хэйхай, размахивая руками, как это обычно делают во время бега, доплёлся до каменщика. Окинув Хэйхая взглядом, он спросил: «Тебе не холодно?»

Хэйхай неподвижно смотрел на каменщика. Каменщик был одет в рабочие штаны и куртку из грубой ткани, под курткой была надета спортивная красная фуфайка, её воротник был отвернут наружу и ослеплял своим ярким цветом. Воротник горел, словно пламя, и мальчик не мог отвести от него взгляд.

«Чего уставился? — каменщик тихонько потрепал мальчика по голове, отчего голова его закачалась из стороны в сторону подобно барабанчику-погремушке, каким завлекают покупателей уличные торговцы. — Эх ты, — сказал каменщик, — отбила тебе мачеха все мозги».

Каменщик, насвистывая, забарабанил пальцами по голове мальчишки. Они пошли на мост. Хэйхай ступал очень осторожно, стараясь держать голову так, чтобы каменщику было удобно по ней постукивать. Фаланги пальцев у каменщика были массивные, твёрдые, как колотушки, и больно стучали по его лысой голове, однако Хэйхай молча терпел, и лишь поджатые уголки рта говорили о том, что ему это неприятно и больно. У каменщика же рот не закрывался, его по-девичьи ярко-красные губы то смыкались, то размыкались и издавали нежную, как у жаворонка, трель, устремлённую в небесную высь.

За мостом была дамба, а метрах в двухстах западнее был шлюз. Этот шлюз тоже был своего рода мостом. Разница была лишь в том, что его ворота можно было закрыть и таким образом задержать воду, или, наоборот, открыть и спустить воду. Склоны дамбы пышно поросли кустами. В центре была речная отмель в несколько десятков метров шириной. Мелкий мягкий песок отмели был покрыт травкой, которая уже успела вылезти после того, как ушла вода. Дамбу окружали нескончаемые поля. За несколько лет непрерывного половодья вместе с водой нанесло много песка, который разрыхлил затвердевший чернозём, после чего земля стала ещё плодороднее. В том году половодье было небольшое, оно не затронуло дамбу, и шлюз для спуска воды не открывали, поэтому места разлива воды полностью засадили джутом. Джут стоял густым лесом. Когда на рассвете над макушками джута ещё колыхалась лёгкая дымка, эти джутовые поля, окутанные туманом, казались безбрежным океаном.

Когда каменщик и Хэйхай не торопясь подошли к шлюзу, на отмели уже собралось две группы людей. По разные стороны, словно два враждующих лагеря, стояли мужчины и женщины. Между ними с блокнотом в руках стоял представитель коммуны и что-то говорил, размахивая руками. Каменщик, прижимая к себе Хэйхая, по бетонным ступенькам вдоль шлюза направился к представителю коммуны: «Товарищ Лю, мы прибыли по разнарядке от своей деревни». Здесь следует сказать, что каменщик частенько выполнял поручения коммуны, а Лю, который был помощником председателя коммуны, руководил их выполнением, поэтому они были знакомы. Хэйхай не мог оторвать взгляда от широкого рта товарища Лю. Вдруг этот рот с его лиловыми губами пришёл в движение и произнёс: «А, каменщик, это ты, шельмец! Я смотрю, ваша деревня, чтоб её, умеет подбирать людей! Ты ж без мыла в задницу залезешь! Прислали на мою голову! А подручный где же?»

Хэйхай почувствовал, как пальцы каменщика застучали по его голове.

«Вот этот, что ли? — Лю схватил Хэйхая за шею и начал трясти его так, что ступни Хэйхая почти оторвались от земли. — Нет, отправить назад такого заморыша! Ты молоток-то держать можешь?» — свирепо спросил он Хэйхая.

«Ладно тебе, товарищ Лю, Лю Тайян. У нас же социализм, всех надо кормить. Семья Хэйхая в третьем поколении безземельные нищие крестьяне, кто ж ещё о нём позаботится, как не социализм? Тем более что матери у него нет, живёт он с мачехой, отца его бес попутал, свалил куда-то в Гуаньдун,[48] на север, и вот уже три года от него ни слуху ни духу, не знаешь, что и думать — то ли медведь задрал, то ли волки загрызли. Где твоё классовое чувство?» — немного привирая, сказал каменщик, вырывая Хэйхая из рук Лю Тайяна.

У Хэйхая от такой тряски закружилась голова. Он почувствовал запах перегара, которым пахнуло изо рта Лю. От этого запаха его затошнило — от его мачехи пахло так же. После того как отец их бросил, мачеха частенько посылала его в лавку менять батат на водку. Она быстро напивалась и, пьяная, начинала его бить, щипать и кусать.

«Заморыш!» — выругался Лю и, не обращая больше на него никакого внимания, продолжил давать наставления рабочим.

С молотком в руках Хэйхай поплёлся к шлюзу. Шлюз был сто метров в длину и десять с лишним метров в высоту, с северной стороны шлюза по всей длине тянулся прямоугольный жёлоб, в котором ещё с лета застоялась дождевая вода. Держась за каменное ограждение, мальчик стоял на шлюзе и разглядывал видневшиеся под водой камни, в расщелинах которых сновали мелкие чёрные рыбки. Шлюз с обеих сторон был окружён высокой дамбой, а через дамбу шла дорога, которая вела в уездный город. Сам затвор был пять метров в ширину, и по обе его стороны шло каменное ограждение полметра высотой. Несколько лет тому назад был случай, когда люди, ехавшие на велосипедах, столкнулись с встречной повозкой и упали прямо в шлюз — одни покалечились, другие разбились насмерть. В то время Хэйхай был, конечно, младше, чем сейчас, и не был таким худым; отец ещё не ушёл из дома, и мачеха не пила. Тогда он прибежал на затвор поглазеть, но припозднился, — людей, упавших в шлюз, уже подняли и унесли, и только в жёлобе можно было заметить мутно-красные пятна. У него был хороший нюх, и он почувствовал запах крови, ещё витавший над водой…

Хэйхай держался за холодное каменное ограждение и вдруг нечаянно стукнул молотком о перила, перила и молоток зазвучали в унисон. Этот глухой звон вмиг рассеял все воспоминания. Солнце ярко освещало бесконечные заросли джута, который рос за шлюзом, он заметил, как над джутом покачивается дымка. Джут был посажен очень густо, и если у корней ещё виднелись просветы, то сверху листья стояли стеной. Наполненные влагой, они блестели, словно покрытые лаком. Он направил взгляд дальше, на запад, и увидел, что западнее джутового поля был посажен батат, его пурпурные листья, склонившись, светились на солнце. Хэйхай знал, что это был новый сорт батата, плети у него были короткие, завязей много, плоды крупные, сладкие на вкус, с белой кожурой и красной мякотью, такой батат при варке сразу лопается. К северу от бататового поля был огород. Подсобные хозяйства членов общины в своё время перешли в собственность коммуны, поэтому коммуне лишь оставалось посадить здесь огород. Хэйхай знал, что и огород, и батат — всё это принадлежало одной деревне в пяти ли[49] отсюда, и деревня эта была богатой. На огороде росла капуста и, судя по всему, редька. Ботва редьки была тёмно-зелёного цвета, росла она очень пышно. Посреди огорода было две одиноких постройки, где жил старик — это знали все дети в округе. К северу от огорода тянулись бескрайние поля джута. И к западу от огорода тоже были джутовые поля. Окружённые с трёх сторон джутом и с одной стороны — дамбой, поля, засаженные бататом, и огород были похожи на гигантский прямоугольный колодец. Хэйхай всё дальше углублялся в свои фантазии: пурпурные листья батата, зелёные листья редьки в один миг превратились в воду внутри огромного колодца, джут тоже стал водой, воробьи, чирикающие в верхушках джута, обернулись зелёными зимородками, снующими по поверхности воды в поисках рыбы и рачков…

Лю всё ещё давал наставления. Общий смысл заключался в следующем. Согласно лозунгу «Учиться у Дачжая»,[50] гидротехнические сооружения — это жизненно важные артерии, в «восьми агротехнических мероприятиях»[51] вода стоит отдельным пунктом, сельское хозяйство без воды — всё равно что ребёнок без матери, и даже если у ребёнка есть мать, то у его матери нет груди, и даже если у неё есть грудь, то это никчёмная грудь — грудь без молока, а значит, ребёнок в таких условиях не выживает, а если и выживает, то станет вот таким заморышем (Лю указал пальцем на Хэйхая, который в ту минуту стоял на шлюзе к ним спиной, и два больших рубца на его спине сверкнули на солнце). К тому же затвор слишком узкий, он небезопасен, каждый год люди разбиваются насмерть. Ревком коммуны обеспокоен этим и после тщательного рассмотрения постановил расширить шлюз. Поэтому со всей коммуны сюда перебросили более двухсот добровольцев от каждой производственной бригады. Для начала задание такое: девушки, женщины, старухи и заморыш (он снова показал пальцем на Хэйхая, который стоял на шлюзе, рубцы сверкали, как солнечные зайчики) дробят пятьсот больших прямоугольной формы камней на камешки величиной с яичный желток. Каменщики должны сделать так, чтобы все эти камешки были одного размера. Эти двое — наши кузнецы (он указал на двоих мужчин с кожей багрового оттенка, один был высокий и старый, другой — ростом пониже и молодой), они будут исправлять затупившийся инструмент каменщиков. Что касается еды, те, кто живут рядом, будут ходить домой, кто живёт далеко, будут ходить в ближайшую деревню, там организовали полевую кухню. Насчёт того, где спать: живущие рядом идут домой, живущие далеко будут спать в пролётах моста (он показал на несколько десятков мостовых пролётов внизу шлюза). Женщины ложатся с востока на запад, мужчины — с запада на восток. В пролёты положили соломы, поэтому там тепло, как в кровати, для вашего брата и это слишком много.

«Товарищ Лю, а вы тоже будете спать в пролёте?»

«Я — другое дело. У меня есть велосипед. И хочу ли я спать здесь или в другом месте — не вашего ума дело. Если командование ездит верхом на лошадях, так всем солдатам лошадей подавай? Чёрт бы вас побрал. Отработаете, получите трудодни, обменяете их на один цзинь[52] зерна. А кто не хочет работать за два мао,[53] пусть проваливает. Даже заморыш получит свою пайку, достроит шлюз, глядишь, может, и мясо нарастит…»

Хэйхай не слышал речей Лю. Он положил тонкие руки на каменное ограждение, в руках у него был молоток. Над джутовым полем слышалась музыка, подобная пению птиц, и стрекотание цикад, подобное музыке. Ускользающая дымка со звоном ударялась о листья джута и ботву то тёмно-красного, то нежно-зелёного цвета. Звук, издаваемый крыльями саранчи, был похож на гул поезда, проходящего через железнодорожный мост. Однажды он видел поезд во сне, это был одноглазый монстр, который, передвигаясь на брюхе, бежал быстрее лошади. А что, если бы он ехал стоя? Но едва поезд поднялся на ноги, как его разбудил толчок веником, которым мачеха подметала кан.[54] Мачеха отправила его на речку за водой. Она дала ему веником под зад, но он не почувствовал боли, его лишь слегка обдало чем-то тёплым. Раздался шлепок, будто где-то далеко-далеко стеганули палкой по мешку с хлопком. Он закрепил вёдра на коромысле, они едва отрывались от земли. Когда он набрал полные вёдра воды, услышал, как у него что-то похрустывает. Рёбра упёрлись в тазовую кость. При подъёме на дамбу он, покачиваясь, двумя руками удерживал коромысло. Через заросли ивы к дамбе вела тропинка, она извивалась и петляла. Стволы ивы, словно магниты, притягивали к себе вёдра, отчего они раскачивались и, ударяясь о деревья, расплёскивали воду на тропинку. Было очень скользко, и он ступал очень осторожно, словно шёл по арбузным коркам. Вдруг — он растянулся, и его окатило водой с ног до головы. Ударившись, он расшиб лицо и особенно кончик носа, так, что на нём даже отпечаталась травинка. Несколько капель крови стекло из носа в рот, одни он выплюнул, другие проглотил. Жестяные вёдра с грохотом покатились в сторону реки. Он поднялся и побежал за вёдрами. Одно ведро, всё искорёженное, валялось в траве на берегу, другое, наполнившись водой, уплывало. Он пытался нагнать его вдоль берега, но его ногу обвила трава-резучка, которую они с детьми называли «собачьи яйца». Он попытался пальцами ног стряхнуть с себя эти лианы, но не удержался и соскользнул прямо в реку. Вода в реке была тёплая, не доставала ему и до пупа. Трусы его промокли, всплыли на поверхность воды и окружили его, словно медузы, кружащие хоровод. Шлёпая по воде, он нагнал ведро, схватил его и пошёл назад против течения. Растопырив руки, он одной рукой удерживал ведро, другой грёб. Течение было сильным и отталкивало его назад. Он изо всех сил шёл вперёд, наклонившись всем телом и согнув шею. Вдруг его будто окружила стайка рыб, и несколько приятных на ощупь рыбок коснулось его ног. Он остановился, прислушиваясь к своим ощущениям, но стоило ему остановиться, как всё исчезло. Поверхность воды на миг потемнела, — наверное, рыбки, испугавшись, бросились врассыпную. Стоило ему продолжить движение, как приятное ощущение опять появилось, рыбки снова окружили его. И тогда он шёл, уже не останавливаясь, прикрыв глаза, шёл, шёл…

«Хэйхай!»

«Хэйхай!»

Он вдруг очнулся, широко раскрыл глаза, и рыбки исчезли. Молоток выпал у него из рук и бойком вошёл прямо в зелёную воду, подняв брызги, похожие на цветки белой хризантемы.

«У этого заморыша точно проблемы с головой, — Лю Тайян поднялся на шлюз, взял Хэйхая за ухо и громко сказал: — Иди, дроби камни с этими бабами, посмотрим, может, найдёшь себе среди них приёмную мать».

Каменщик тоже поднялся на шлюз, погладил Хэйхая по холодной лысой голове и сказал: «Иди, отыщи свой молоток. Сколько надробишь камней, столько и надробишь, когда всё сделаешь, можешь пойти погулять».

«Будешь халтурить — отрежу твоё ухо себе на закуску», — сказал, широко открывая рот, Лю Тайян.

Хэйхай вздрогнул. Он пролез через ограждение, двумя руками ухватился за нижнюю перекладину и повис за ограждением.

«Тебе жить надоело?» — каменщик, вскрикнув от ужаса, нагнулся, чтобы схватить Хэйхая за руку. Хэйхай сгруппировался, прижался к выступу мостовой опоры, по форме напоминающему водяной орех, и ловко соскользнул вниз. На фоне белой мостовой опоры он выглядел как геккон на побелённой стене. Он прошмыгнул в водяной жёлоб, нащупал молоток и, выбравшись из желоба, исчез в пролёте моста.

«Вот заморыш! — сказал Лю Тайян, поглаживая подбородок. — Ну, заморыш, мать его!»

Хэйхай высунулся из пролёта и робко направился к группе женщин. Женщины как раз кого-то распекали. Их речь была пересыпана бранью, и несколько молодых девушек, затесавшихся среди них, хотели подслушать разговор, но боялись, и их лица покраснели, как петушиные гребешки. Когда перед ними появился совсем чёрный мальчишка, их болтовня разом утихла. Все на мгновение замерли, кое-где зашептались и, видя, что Хэйхай не реагирует, стали говорить всё громче и громче.

«Ой, бедненький! Уже осень на дворе, а ребёнок совсем раздетый!»

«Ну так не своё ж дитя-то, вот и нет до него дела».

«Говорят, что его мачеха дома занимается другим делом…»

Хэйхай повернулся к ним спиной и уставился на воду в реке, больше не обращая внимания на женщин. Вода переливалась то красным, то зелёным, листья ивы на южном берегу реки парили, словно стрекозы.

К Хэйхаю подошла девушка в платке красного цвета и тихонько спросила: «Эй, малыш, ты из какой деревни?»

Хэйхай наклонил голову набок и краем глаза разглядывал девушку. Над верхней губой он увидел едва заметный золотистый пушок, её большие глаза из-за густых и пышных ресниц казались полусонными.

«Мальчик, как тебя зовут?»

Хэйхай в это время сражался с якорцами на песке, пальцами ног он один за другим отрывал веточки то с шестью, то с восемью листиками и растаптывал их ногами. Его ступни отрывали и топтали якорцы, словно твёрдые копыта мула.

Девушка весело засмеялась: «Как ловко ты управляешься, малыш, как будто у тебя на ногах подковы! Эй, почему ты не разговариваешь? — Девушка ткнула двумя пальцами Хэйхаю в плечо. — Слышишь, я тебя спрашиваю!»

Хэйхай почувствовал, как эти два тёплых пальца соскользнули с плеча и коснулись рубцов на спине.

«Ой, а это у тебя откуда?»

Уши мальчика шевельнулись. Только сейчас девушка заметила, какие у него большие уши.

«О, да ты ещё и ушами можешь шевелить, как зайчонок».

Хэйхай почувствовал, как её рука переместилась к его ушам, и два пальца пощупали его аккуратную мочку уха.

«Скажи мне, Хэйхай, эти рубцы… — девушка слегка потянула его за ухо, разворачивая его к себе лицом. Хэйхай поравнялся с её грудью. Не поднимая головы, он уставился прямо перед собой и увидел клеточки, сплетённые из красных нитей, на которых лежала коса с золотистым кончиком. — Собака укусила? Вскочил чирей? Поранился, лазая по деревьям? Бедненький…»

Хэйхай, тронутый вниманием, поднял глаза и посмотрел на круглый подбородок девушки. Он втянул носом воздух.

«Цзюйцзы, хочешь взять приёмного сына?» — крикнула девушке широколицая женщина.

Глаза Хэйхая, вращаясь, напоминали трепетанье крыльев серого мотылька.

«Да, меня зовут Цзюйцзы, я из деревни Цянтунь, что в десяти ли отсюда. Если ты заговоришь, то можешь называть меня сестрёнка Цзюйцзы», — сказала девушка Хэйхаю.

«Цзюйцзы, он что, тебе приглянулся? Нашла себе муженька? Тогда тебе придётся подождать, этому утёнку нужна пара-тройка лет, чтобы запрыгнуть на насест».

«Старая ведьма, лишь бы грязью поливать, — обругала девушка толстуху. Она подвела Хэйхая к насыпи из камней, похожей на гору, нашла гладкий камень и, положив его, сказала: — Вот здесь и садись, рядом со мной, потихоньку дроби себе камни». Затем она себе тоже нашла плоский камень и, сделав из него сиденье, села рядом с мальчиком. И вскоре вся песчаная отмель перед шлюзом наполнилась стуком молотков по камням. Женщины принялись на примере Хэйхая обсуждать трудности человеческой жизни и всевозможные причины, которые приводят к этим самым трудностям. Во всей этой «бабской философии» вечные истины смешивались с пустой болтовнёй, но Цзюйцзы их не слушала, а внимательно наблюдала за мальчиком. Хэйхай поначалу отвечал на внимание девушки, поглядывая на неё своими большими глазами, но вскоре ушёл в себя и, широко раскрыв глаза, смотрел неизвестно куда. Девушка напряжённо смотрела на него. Левой рукой он нащупывал камень, правой заносил молоток, и каждый раз казалось, что он делает это из последних сил. Когда молоток опускался, он, словно с силой брошенный груз, летел абсолютно неуправляемый. Девушка несколько раз чуть было не закричала от ужаса, но ничего страшного не случалось, молоток, описывая в воздухе причудливой формы дугу, каждый раз попадал прямо в камень.

Поначалу взгляд Хэйхая был сосредоточен на камнях, но вдруг он услышал необычные звуки, доносящиеся с реки. Казалось, что рыбы шлёпают своими ртами, глотая пищу. Звук этот был едва слышен, он то удалялся, то приближался, и он изо всех сил напрягал зрение и слух, чтобы уловить его. Хэйхай увидел, как над рекой волнами поднимался воздух, и звук как будто исходил от него. Ему казалось, что если он будет смотреть на этот завораживающий воздух, то этот прекрасный звук не исчезнет. Его лицо разрумянилось, на губах показалась трогательная улыбка. Он уже забыл, где находится и что делает, будто рука, которая поднимает и опускает молоток, принадлежала кому-то другому. Вдруг он почувствовал, как онемел указательный палец правой руки, рука непроизвольно дёрнулась. Из его рта раздался не то крик, не то вздох. Он опустил голову и увидел, как ноготь разломился на несколько кусочков и из-под обломков ногтя сочится кровь.

«Хэйхай, ты что, по руке ударил?» — девушка подскочила с места и в два прыжка оказалась рядом с Хэйхаем. Сев на корточки, она сказала: «Ой, мамочки, как разбил! Кто ж так работает! Сам здесь, а мысли где-то далеко».

Хэйхай правой рукой взял горсть земли и наложил на разбитый палец.

«Хэйхай, ты в своём уме? В земле столько всякой заразы!» — девушка потащила Хэйхая к берегу, его ступни звонко шлёпали по сверкающему песку. На берегу она присела на корточки и, взяв руку ребёнка, опустила её в воду. От пальца мальчика в стороны побежали жёлтые струйки. Когда земля смылась, по воде потянулись красные ниточки крови, ноготь ребёнка был похож на расколотый нефрит.

«Больно?»

Он не отвечал. Его взгляд остановился на рачках, которые ползали по дну реки. Их тельца были совсем прозрачными, длинные усы чуть заметно колыхались, они завораживали своей красотой.

Девушка достала платок, на котором были вышиты китайские розы, и замотала им палец. Отведя его обратно к груде камней, она сказала: «Вот так. Сиди и играй, никто тебе ничего не сделает, дурачок».

Женщины, перестав стучать молотками, подняли на него влажные от слёз глаза, на площадке на мгновение наступила тишина. По синему небу, словно стадо овец, неслись белые облака, они отбрасывали пятнистые тени, то и дело накрывая бледную песчаную отмель и неподвижную реку. На лицах женщин читалась полная отрешённость — отрешённость бесплодной пустыни. Прошло какое-то время, прежде чем они очнулись и снова принялись дробить камни. Вновь раздался монотонный стук молотков, как бы выражая полную покорность судьбе.

Хэйхай тихонько сидел и разглядывал красные цветы на платке. Рядом с вышитыми цветами распустился ещё один — из ногтя сочилась кровь. Вскоре женщины, позабыв о нём, начали хихикать о своём. Хэйхай поднёс ко рту пораненный палец, зубами развязал платок, правой рукой загрёб горсть земли и положил на ноготь. Девушка хотела было что-то сказать, но он уже завязал платок обратно, ловко управляясь зубами и правой рукой. Она тяжело вздохнула и, подняв молоток, с силой ударила по камню красно-коричневого цвета. Камень оказался очень твёрдым, с острыми краями, поэтому, когда молоток коснулся края камня, даже при дневном свете можно было увидеть, как отлетело несколько искр.

В полдень на тёмно-синем велосипеде из деревни, где жили Хэйхай и каменщик, прикатил Лю Тайян. Встав на шлюз, он просвистел, оповещая об окончании работ. Затем он объявил, что полевая кухня уже организована, и рабочие, которые живут дальше, чем в пяти ли отсюда, могут идти обедать в столовую. Люди поспешно собирали инструмент. Девушка поднялась с места. Хэйхай тоже поднялся.

«Хэйхай, до твоей деревни сколько ли?»

Хэйхай, не обращая на неё внимания, крутил головой по сторонам, будто кого-то искал. Голова девушки поворачивалась вслед за Хэйхаем, и когда Хэйхай остановился, она, перестав вертеть головой, упёрлась взглядом прямо в выразительные глаза каменщика. Оба какое-то время смотрели друг на друга. Каменщик сказал: «Хэйхай, пошли домой на обед, чего уставился, хоть смотри, хоть нет, а до нашего дома нет и двух ли, не видать нам полевой кухни».

«Так вы из одной деревни?» — спросила девушка каменщика.

Каменщик, заикаясь от волнения, махнул в сторону своей деревни и рассказал, что они с Хэйхаем из деревни, что сразу за мостом. Девушка и каменщик обменивались самыми обычными фразами, но от них веяло какой-то особой теплотой. Каменщик узнал, что девушка из деревни Цяньтунь и ей придётся питаться в полевой кухне и спать в мостовом пролёте. Она сказала, что согласна есть в полевой кухне, но ей не хочется спать в мостовом пролёте — уже осень, и ветер холодный, в пролётах спать будет холодно. Девушка ещё потихоньку спросила, не немой ли Хэйхай, на что каменщик ответил, что вовсе нет, этот мальчишка очень смышлёный, в возрасте четырёх-пяти лет он трещал как сорока, не остановишь, а потом стал замыкаться в себе, чуть что — стоит, как истукан, и никому неизвестно, что он там себе думает. Посмотри, какие у него огромные чёрные глаза. Девушка сказала, что заметила, что этот ребёнок очень живой, он ей сразу понравился, он ей как младший брат. Каменщик сказал, что это всё потому, что у неё доброе сердце.

Так каменщик, девушка и Хэйхай, сами того не замечая, отстали. Он и она увлечённо разговаривали, и с каждым новым шагом вперёд им хотелось бы оказаться на два шага назад. Позади них, высоко поднимая ноги, лёгкой поступью шёл Хэйхай, своими движениями он напоминал крадущегося вдоль стены кота. На мосту их нагнал Лю Тайян — он задержался в зарослях крутика. Мост был узким, и ему пришлось спрыгнуть с велосипеда.

— Вы всё ещё здесь? Ну что, заморыш, как тебе сегодня работалось? А что это у тебя с клешнями?

— Ударил молотком по руке.

— Твою мать. Каменщик, прямо сейчас иди к вашему бригадиру и скажи, чтобы он, пока не поздно, прислал кого другого, если что случится, проблем не оберёшься.

«У него же производственная травма, и ты посмеешь его выгнать?» — громко сказала девушка.

«Товарищ Лю, мы с тобой не первый год знаем друг друга, скажи мне, что толку от этого мальчишки на такой масштабной стройке? Что он будет делать одной рукой в производственной бригаде?» — сказал каменщик.

«Ну, заморыш, чёрт бы тебя побрал, — сказал задумчиво Лю Тайян, — а что, если перебросить тебя в кузницу качать меха? Сможешь?»

Ребёнок, как бы прося защиты, посмотрел на каменщика, затем на девушку.

«Сможешь ведь, Хэйхай?» — сказал каменщик.

Девушка тоже одобрительно кивнула ему головой.

II

Хэйхай уже пятый день качал кузнечные меха, его голое тело стало совсем чёрным и блестело, как первосортный уголь, только зубы и белки глаз выделялись белыми пятнами. От этого его глаза стали ещё более выразительными. Когда он, поджав губы, на кого-то смотрел, то сердце человека сжималось, словно его обожгли калёным железом. Каждая пора на носу, едва отросшие волосы — всё было покрыто сажей. На стройке его прозвали Хэйхай, что означало «чёрный ребёнок», но он не обращал ни на кого внимания, даже ни на кого не смотрел толком. Только когда Цзюйцзы и каменщик приходили с ним поговорить, он отвечал им взглядом. Вчера в полдень, когда все рабочие ушли со стройки на обед, у главного кузнеца украли гладильный молот и новое ведро для закалки. Лю Тайян полчаса бранил всех на шлюзе. Он дал Хэйхаю новое поручение: каждый раз, когда все уходят на обед, оставаться охранять инструмент, а кузнец будет ему с полевой кухни приносить обед. Лю сказал, что щенку Хэйхаю повезло — теперь ему будет перепадать обед.

Все ушли, и шумная стройка, продолжавшаяся всё утро, затихла. Хэйхай, выйдя из мостового пролёта, медленно пошёл по песчаной отмели перед шлюзом. Руки его были сложены за спиной, брови нахмурены, на лбу появились три глубокие морщинки. Пуская изо рта пузырьки, он снова и снова пересчитывал пролёты. Перед седьмой мостовой опорой он остановился и, ухватившись обеими ногами за ромбовидный выступ опоры, стал карабкаться вверх. Карабкаясь, он немного соскользнул и содрал с живота большой кусок кожи. Выступило несколько капелек крови. Он нагнулся, и, взяв горсть земли, приложил к животу. Затем, отступив на несколько шагов назад, сложил руки козырьком и, посмотрев на расщелину между опорой и поверхностью моста, успокоился.

Затем он пошёл на площадку, где женщины дробили камни. Камня, на котором он сидел, уже не было. Он быстро нашёл место, где сидела Цзюйцзы, узнав её шестигранный молоток. Он сел на её место и стал крутиться, всё время меняя положение тела, пока его взгляд не поравнялся с расщелиной в седьмой опоре моста, тогда он стал спокоен, уставившись на что-то, что было в этой расщелине…

В тот день в полдень Хэйхай пораньше прибежал к шлюзу и сел на корточки в первом с западной стороны пролёте. Он внимательно осмотрел кузнечный горн, щипцы, кувалду, гладильный молот, жестяное ведро, совок для угля и даже каждый кусочек угля и угольного шлака. Вот-вот должен был закончиться обед, и он, взяв в правую руку совок для угля, приоткрыл придавленный горн. Левой рукой он с силой потянул меха, оттуда сразу же полетели сажа и зола, засыпав ему глаза. Он старался тереть их изо всех сил, глаза покраснели. Меха были новыми, тугими, и одной рукой их было очень тяжело качать. Он ушиб указательный палец правой руки. Посмотрев на руку, он вспомнил о платке, в который был замотан пораненный палец. Платок уже не был белым, как прежде, но вышитые на нём китайские розы всё ещё были ярко-красного цвета. Тут ему в голову пришла мысль, и он вышел из пролёта, оглядываясь по сторонам. Перед седьмой по счёту опорой он развязал зубами платок, с усилием вскарабкался наверх и засунул платок в расщелину…

Огонь вскоре погас. У него на лбу выступили капельки пота. У пролёта раздался стук шагов, он от страха попятился назад и упёрся спиной в ледяную каменную стену. Хэйхай увидел, как в пролёт зашёл коротконогий парень. Входя, он пригнулся, как будто хотел показать, какого он высокого роста. Хэйхай скривил губы. Этот коротконогий, увидев погасшую печь и наполовину вытянутые меха, а затем и Хэйхая, стоявшего, прижавшись к стене, выругался: «Ах ты сукин сын! Ты чего здесь трёшься? Огонь погасил, меха растянул. Так и дал бы тебе, гадёныш!» Хэйхай услышал, как над головой что-то просвистело, его затылка коснулась угловатая ладонь, раздался звонкий шлепок, как будто где-то лягушка шлёпнулась о землю.

«Выметайся отсюда, вали дробить свои камешки, гадёныш!» — ругался коротконогий.

Только теперь Хэйхай понял, что это был молодой кузнец. Корявое лицо молодого кузнеца было сплошь покрыто прыщами, нос, весь в капельках пота, был широким и приплюснутым, как у телёнка. Хэйхай увидел, как молодой кузнец принялся растапливать печь. Он взял в углу пучок соломы золотистого цвета и засунул в топку, зажёг огонь, несколько раз потихоньку потянул меха. От соломы сначала пошёл лёгкий белый дымок, затем показались языки пламени. Молодой кузнец зачерпнул совком влажный уголь и тонким слоем рассыпал по горящей соломе, при этом всё время качая одной рукой меха. Затем он насыпал ещё слой угля. И ещё. Из печи пошёл жёлтый дым, в нос ударил резкий запах горящего угля. Молодой кузнец поворошил лопатой уголь в топке, и появилось несколько мощных тёмно-красных языков пламени. Уголь разгорелся.

Хэйхай ахнул от восторга.

«Ты ещё здесь, гадёныш?»

Вдруг в пролёт медленно вошёл высокий худощавый старик, он спросил молодого кузнеца: «Разве мы не придавили огонь? Почему ты заново разжигаешь?» — он говорил тихо, звук шёл как из-под земли.

«Да вот этот гадёныш потушил», — молодой кузнец показал на Хэйхая совком.

«Пусть качает», — сказал старик. Он взял клеёнку ярко-жёлтого цвета и обмотал вокруг пояса, затем взял ещё два куска клеёнки и повязал на щиколотки, чтобы закрыть ноги. По клеёнке забегали блики от горящих искр. Хэйхай понял, что это был старый кузнец.

«Пусть он качает меха, а ты молотком будешь работать, так и тебе полегче будет», — сказал старый кузнец.

«Чтобы такой сопляк качал меха? Да он же тощий, как обезьяна, он же рядом с печью сгорит, как соломинка!» — недовольно бурчал молодой кузнец.

Тут залетел Лю Тайян и, бегая глазами, сказал: «Что такое? Разве не вы просили помощника, чтобы раздувать огонь?»

«Помощник-то нужен, но не такой же! Товарищ Лю, ты посмотри, он же тощий, как не знаю что, он и чёртов совок для угля не поднимет! Ты зачем его прислал? Лишь бы дырку заткнуть?»

«Знаю я тебя, чёрта! Хочешь, чтобы тебе девушку прислали в помощницы? Да ещё и самую красивую, может, ещё ту, в красном платке? Слишком красивая для такого бабника, как ты, сукин сын! — сказал Лю Тайян молодому кузнецу. — Научи мальчишку всему как следует, чёрт тебя побери! А ты, Хэйхай, качай меха».

Хэйхай неуверенно подошёл к мехам и вопросительно посмотрел на старого кузнеца. Ребёнок заметил, что его лицо было цвета обугленной пшеницы, а кончик носа напоминал перезрелый плод боярышника. Старый кузнец показал Хэйхаю, как разводить огонь. Уши Хэйхая вибрировали, впитывая всё, что ему говорили.

Поначалу у него путались ноги и руки, он вспотел, жар от печи обжигал, словно тысячи игл вонзались в его кожу. Лицо старого кузнеца ничего не выражало, оно окаменело, как кусок черепицы, он даже не глядел в его сторону. Хэйхай, закусив нижнюю губу, то и дело поднимал чёрную руку, чтобы вытереть пот, стекающий прямо в глаза. Его цыплячья грудь то поднималась, то опускалась, изо рта и ноздрей в такт мехам вырывалось сопение.

Молодой каменщик принёс на починку затупившиеся зубила и, увидев Хэйхая, сказал: «Справляешься? Если нет, ты скажи, пойдёшь дробить свои камешки».

Хэйхай и головы не поднял.

«Вот упрямый!» — бросив зубила на землю, каменщик ушёл. Не успев выйти, он тут же вернулся, уже вместе с Цзюйцзы. Цзюйцзы завязала платок на шею, открыв лицо, так оно казалось ещё более красивым.

Молодому кузнецу, стоящему в пролёте моста, вдруг показалось, что всё вокруг озарилось ярким светом, он с трудом сглотнул слюну, облизав мясистым языком потрескавшиеся губы. Глаза у него были не меньше, чем У Хэйхая, но на зрачке правого глаза было бельмо цвета утиного яйца. Привыкнув смотреть левым глазом, он всегда наклонял голову вправо. Его голова опустилась на правое плечо, левый глаз загорелся ярким блеском, уставившись на румяное лицо девушки. У него между ног рукояткой вверх стоял восемнадцатифунтовый молоток, на который он опирался, как на трость.

В печи метались языки пламени, чёрный дым с искрами то резко взмывал вверх, то со злостью обрушивался вниз. Лицо Хэйхая окутало дымом, он кашлял, из груди вырывался свист. Старый кузнец бросил холодный взгляд в сторону Хэйхая, вытащил из замасленного кожаного кармана трубку, медленно набил её табаком, прикурил от печи и выпустил две струйки белого дыма в чёрную завесу. Две чёрные волосинки в его ноздрях завибрировали, сквозь дым он безразлично посмотрел на молодого кузнеца и Цзюйцзы, стоявших у входа в пролёт, и сказал Хэйхаю: «Поменьше угля, рассыпай равномернее».

Ребёнок качал меха, его худое тело наклонялось взад-вперёд, огонь освещал его мокрую от пота грудь, прорисовывая каждое рёбрышко. Слева в груди, под выпирающими рёбрами, словно жалкий мышонок, бешено колотилось сердце. Старый кузнец всё говорил: «Посильнее растягивай, вот так».

Когда Цзюйцзы увидела, что на губе у Хэйхая выступила алая кровь, её глаза наполнились слезами. Она закричала: «Хэйхай, не надо тебе здесь работать! Пошли назад дробить камни». Она подошла к кузнечным мехам и схватила Хэйхая за его тонкие ручонки, напоминавшие хворостинки. Хэйхай изо всех сил сопротивлялся, из горла вырывались всхлипывания, он был похож на собачонку, которая норовит укусить. Он был очень лёгким, и девушка, взяв его под руки, вытащила из пролёта. Пальцы ног Хэйхая, шаркая, скользили по земле и мелким камням.

«Хэйхай, давай ты больше не будешь здесь работать. Ты не вынесешь в этом пекле, ты же такой слабенький, весь потом уже вышел, поджарился, как уголёк. Дробить с сестрёнкой камешки легче будет», — с этими словами она опустила его на землю и, удерживая одной рукой, повела к груде камней. Её руки были крепкими и сильными, ладони большими и мягкими, она держала Хэйхая за запястье, словно вела за ногу горного козлёнка. Хэйхай, упираясь, с шумом разгребал пятками мелкие камни на земле. «Вот дурачок, иди нормально, упрямец». Девушка остановилась и, повернувшись к нему, с силой сжала его запястье и сказала: «Посмотри на себя, детёныш, стоит надавить посильнее и тебя в два счёта раздавить можно! Куда тебе такую тяжёлую работу!» Хэйхай злобно на неё посмотрел и ни с того ни с сего наклонил голову и что есть силы впился зубами в её пухлое запястье. Она вскрикнула и отпустила руку мальчика. Хэйхай развернулся и побежал назад.

Зубы у Хэйхая были острые, на запястье девушки осталось два глубоких следа. Клыки у него были как два шила, и эти два шила оставили две кровоточащие ранки. Каменщик подошёл помочь и, достав мятый носовой платок, хотел перевязать запястье девушки. Она оттолкнула его и, не глядя в его сторону, наклонилась, загребла горсть земли и положила на рану.

«Там же микробы!» — испуганно воскликнул каменщик.

Девушка вернулась к камням и, отыскав своё место, села. Она смотрела на рябь, которая, не переставая, бежала полосками по воде. К камням она не притронулась.

«Смотри, ещё одна спятила», «Да, Хэйхай, должно быть, колдун!» — шептались между собой женщины.

«Хэйхай, уйди с глаз моих, сукин сын. Даже собака не будет кусать руку, которая её кормит!» — ругаясь, каменщик вошёл в мостовой пролёт, где находилась кузнечная печь. Вдруг из пролёта ему прямо в лицо выплеснули грязную горячую воду. Целились метко, попали прямо в каменщика, ни одной капли мимо не упало. Его мягкие с рыжим отливом волосы, рабочая куртка, ярко-красный воротник фуфайки — всё покрылось железной стружкой и золой, с головы струйками стекала грязная вода.

«Слепая собака! — каменщик, бранясь, влетел в пролёт. — Кто это сделал? Ну, говорите, кто?»

Но на него никто не обращал внимания. Чёрный дым в пролёте рассеялся, в печи горел огонь, раскрасневшийся от жары старый кузнец длинными щипцами доставал из печи раскалённое добела зубило. От кончика молота с шипением разлетались яркие искры. Он положил зубило на наковальню, маленьким молоточком постучал по краю наковальни, наковальня ему ответила звоном. Его левая рука ловко орудовала длинными щипцами. Зажав ими зубило, он поворачивал его, а маленьким молоточком в правой руке быстро по нему стучал. Куда опускался его маленький молоточек, туда тотчас же ударял восемнадцатифунтовый молоток одноглазого кузнеца. Гладильный молот старого кузнеца работал стремительно, как петух, который клюёт зёрнышки, кувалда молодого кузнеца не отставала от него ни на шаг, разгоняя по пролёту горячий воздух. На фоне ошеломляющего грохота от молота в разные стороны разлетались искры, попадая на клеёнку, намотанную на пояса и ноги кузнецов, от них, шипя, шёл белый дым. Одна искра попала на голую кожу Хэйхая, и он скривил рот, обнажив два ряда белоснежных зубов, острых, как у волчонка. От ожога на животе появилось несколько волдырей, но он как будто не чувствовал боли, лишь в его глазах загорелись два беспокойных огонька. Его худые плечи поднялись, шея втянулась, скрестив руки на груди, он ладонями с силой зажал рот и подбородок, сплюснув нос.

Затупившееся зубило стало острым, цвет начал тускнеть: из ярко-красного он становился серебристо-белым. На землю осел слой серой железной стружки, от стружки загорелось несколько травинок, от них лениво пошли струйки белого дыма.

— Кто меня облил, мать вашу? — выругался каменщик, глядя в упор на молодого кузнеца.

— Ну, я облил, и что? — сказал лоснящийся с головы до ног от пота молодой кузнец, картинно наклонив голову и опираясь обеими руками на ручку кувалды.

— Ты что, ослеп?

— Ослеп на один глаз, как видишь. Старик выливал воду, а ты как раз шёл, считай, что тебе повезло.

— Говори правду!

— А в наше время у кого кулак больше, того и правда, — молодой кузнец поднял кулак, на его руке заиграли мышцы.

«Ну, давай, одноглазый! Кто-то сегодня и на второй глаз ослепнет». — Каменщик, пылая гневом, подался вперёд, но тут старый кузнец как будто нечаянно сделал шаг вперёд и толкнул его. Каменщику вдруг показалось, что в глубоко запавших глазах старика что-то сверкнуло, будто подавая ему какой-то знак, и он тут же почувствовал, как его тело обмякло. Старый кузнец приподнял лицо и, как ни в чём не бывало, стал напевать строчку из какой-то то ли оперы, то ли песни: «Люблю тебя, прекрасный мой воин, ты знаешь стихи. Мы много скитались, и домом нам было чистое поле. Мы повидали немало беды…»

Едва старый кузнец пропел эти строки, как песня тут же оборвалась, и грустная концовка утонула где-то у него в животе. Он взглянул на каменщика и, опустив голову, пошёл охлаждать только что заточенное зубило. Перед этим он, закатав рукав на правой руке, опустил руку в ведро с водой, проверяя температуру. На его предплечье показался тёмно-фиолетовый шрам, он был округлой формы и выпуклый в центре, и хотя этот шрам вовсе не походил на глаз, но каменщику именно сейчас показалось, что этот фиолетовый шрам, словно причудливый глаз, смотрит на него в упор. На его лице появилась гримаса, как будто ему сам чёрт привиделся, и он, не чувствуя ног, вышел из пролёта. Весь оставшийся день его здесь больше не видели.

…Глаза ребёнка болели, кожа головы пылала, словно в огне. Он встал с места Цзюйзцы и побрёл в пролёт к кузнечной печи. В пролёте было темно, он на ощупь сел на раскладной стул старого кузнеца, на него напала слабость, обгоревшие руки пылали, он положил их на холодную каменную стену и поскорее ушёл в свои мысли, вспоминая о том, что было на днях.

Три дня назад старый кузнец отпросился сходить домой за ватником и постелью, сказав, что в его возрасте уже нужно беречь ноги, поэтому он не хочет каждый день бегать домой, а так он у печки сделает себе постель, и ему будет тепло. (Хэйхай поднял голову и посмотрел на постель старого кузнеца. С северной стороны пролёт уже забили досками. Сквозь щели в досках пробивались лучи света, освещая замасленный ватник и облезший матрац из собачьей шерсти, которые принёс старик.) Когда старый кузнец ушёл домой, молодой остался за главного. В то утро, войдя в пролёт, он выпятил грудь, выставил живот и, красуясь, сказал: «Хэйхай, растапливай печь, старый хрыч свалил, вдвоём будем работать».

Хэйхай, не шелохнувшись, смотрел на него.

«Чего уставился, чертёнок! Думаешь, я не сумею? Я около этого старого хрыча вот уже три года кручусь, все его штучки знаю наизусть», — сказал кузнец.

Хэйхай стал нехотя разжигать огонь. Молодой кузнец что-то самодовольно мурлыкал себе под нос. Он засунул в топку несколько зубил, которые не успели вчера заточить. Печь раскалилась, освещая красным светом чёрное лицо Хэйхая. Вдруг молодой кузнец, рассмеявшись, сказал: «Хэйхай, да ты, братишка, весь в шрамах, косишь под красноармейца?»

Хэйхай ещё сильнее стал качать меха.

«Что-то давно не видать твоей ненормальной мамочки. Ты ж тяпнул её, наверное, обиделась на тебя, щенок? Ну, скажи, как на вкус её ручка? Кислая или сладкая, а? А тебе, сученыш, везёт, я смотрю. Если бы мне перепала такая беленькая нежная ручка, я б её грыз, как огурец».

Хэйхай поднял длинные щипцы, захватил ими раскалённое зубило и бросил на наковальню.

«Ух ты, сынок, ловко!»

Молодой кузнец выбрал молоток среднего размера, поменьше кувалды, но побольше гладильного молоточка, и, взяв в одну руку щипцы, а в другую — молоток, с силой стал стучать. Хэйхай замер. Молодой кузнец был силён и стучал молотком так, что только искры летели, кончик зубила стал острым, как заточенный карандаш. Хэйхай печально посмотрел на маленький молоточек старого кузнеца. Молодой кузнец взял щипцами заточенное зубило и опустил в ведро с водой, чтобы охладить. Его движения точь-в-точь повторяли движения старого кузнеца. Хэйхай отвернулся, и его взгляд вновь остановился на молоточке, лежавшем рядом с наковальней, его деревянная рукоятка была гладкой и блестящей, как рог быка.

Молодой кузнец, ловко управляясь, вскоре наточил больше десятка зубил. Довольный собой, он сел на раскладной стул старого кузнеца и стал скручивать папиросу. Скрутив, он сунул её в зубы и велел Хэйхаю дать ему прикурить от раскалённого докрасна уголька.

«Ну что, сынок, видел? Мы и без старого хрена справляемся».

Пока молодой кузнец любовался собой, к нему пришли каменщики, которые только что забрали отремонтированные зубила.

«Кузнец, ты как их закалял? У зубил концы или отвалились, или погнулись, мы ими камни обрабатываем, а не доуфу![55] Не берись за гуж, коли не дюж. Пока старый кузнец не вернётся, даже не вздумай прикасаться к нашим зубилам!»

Каменщики ушли, бросив испорченные зубила на землю. Молодой кузнец изменился в лице, рявкнул на Хэйхая, чтобы тот раздувал огонь и раскалил зубила. Вскоре он вновь заточил, а затем и охладил зубила, сам отнёс их на площадку, где работали каменщики. Но едва он вернулся в пролёт, как вслед за ним тут же пришли каменщики. Они бросили испорченные зубила на землю, и на кузнеца посыпалась ругань: «Иди ты к чёрту, хватит морочить нам голову, посмотри, что ты наделал! Все острия, мать их, поотваливались!»

Хэйхай поглядел на молодого кузнеца, в уголках его рта появилось две морщинки, непонятно было, радовался он или переживал. Молодой кузнец с грохотом швырнул инструмент, сел на землю и от обиды смачно сплюнул. Он закурил папиросу, его единственный глаз бешено вращался, в нём читались злость и недоумение, а брови, похожие на головастиков, нервно подёргивались. Бросив окурок, он встал и сказал: «Где наша не пропадала, чёрт возьми! Хэйхай, раздувай огонь, попробуем ещё раз!»

Хэйхай с мрачным видом стал качать меха, его движения становились всё медленнее и медленнее. Молодой кузнец подгонял его, бранил его, но тот даже головы не поднял. Зубила опять раскалились. Кузнец небрежно стукнул несколько раз и нетерпеливо бросил инструмент в ведро остужаться. В этот раз он сделал по-другому: не как старый кузнец, постепенно опуская зубило, а бросил его разом в воду. Вода в ведре зашипела, от неё косичками пошёл белый пар. Кузнец вытащил зубило, поднёс его к глазу и, наклонив голову, стал разглядывать узоры и цвет. Осмотрев его, он положил зубило на наковальню и легонько стукнул по нему молотком — зубило разломилось на две части. Расстроенный, он бросил молоток на землю, а кусочки зубила что было сил швырнул из пролёта. Испорченное зубило лежало на камнях перед пролётом, это было невыносимое зрелище.

«Иди, подбери зубило!» — кузнец, вне себя от ярости, приказал Хэйхаю. Хэйхай пошевелил ушами, но не двинулся с места. Тут он почувствовал пинок под зад, затем толчок в плечо щипцами, над его ухом, словно гром, раздался рёв: «Иди, принеси зубило».

Хэйхай, опустив голову, медленно наклонился и, протянув руку, взял зубило. Он услышал, как в руке что-то зажужжало, как будто он поймал цикаду. В нос ударил запах жареного мяса. Зубило тяжело упало на землю.

Молодой кузнец сначала опешил, но тут же разразился громким смехом: «Ах да, щенок, я забыл предупредить, что зубило горячее, ну что, поджарил свои клешни, теперь ешь!»

Хэйхай вернулся в пролёт и, даже не посмотрев на молодого кузнеца, опустил обожжённую руку в ведро с водой, затем медленно вышел из пролёта. Он нагнулся и принялся внимательно разглядывать поломанное зубило. Оно было серебристого цвета, его поверхность была шероховатой, зернистой. Влажная земля под зубилом испускала тонкий белый пар, его едва ли можно было различить. Он нагнулся ещё ниже, высоко подняв зад, из-под трусов показалась полоска чуть более светлой, чем на голенях, кожи. Одна его рука лежала на спине, а другая от плеча свисала вниз, он медленно приблизился к зубилу, с кончика пальца скатилась капелька воды, зубило зашкворчало. Капелька подпрыгивала на зубиле, шипела, уменьшалась в размерах, затем по ней прошла рябь, она вдруг резко надулась, затем сжалась и наконец исчезла. Кончиками пальцев он ощутил жар от зубила, этот жар как будто попал ему прямо в сердце.

«Ты чего там ковыряешься, чёрт возьми, выставил тут свою задницу, косишь под каппутистов?[56]» — крикнул ему кузнец из пролёта.

Он трясущейся рукой взял зубило, и, прижав левую руку к заду, медленно вернулся под мост. Молодой кузнец, увидев, что от руки Хэйхая идёт жёлтый дым, вытаращил единственный глаз и закричал: «Брось, брось, я тебе сказал! — И уже не своим голосом завопил: — Брось, гадёныш!»

Хэйхай сел перед кузнецом на корточки, разжал руку, потряс её, и зубило, покатившись, оказалось у ног кузнеца. Не поднимаясь, он снизу посмотрел кузнецу в лицо.

Кузнеца затрясло: «Не смотри на меня, сученыш, не смотри, говорю!» Он отвернулся. Хэйхай встал и вышел из пролёта… Он помнил, что, выйдя из пролёта, он посмотрел на небо, на небе не было ни облачка, лишь белая прозрачная луна была похожа на малюсенькое облачко…

Он почувствовал усталость, в ушах как будто зажужжали пчёлы. Встав с раскладного стула, он пошёл и лёг на постель старого кузнеца. Когда он положил голову на ватник, его веки сами закрылись. Он почувствовал, как чья-то рука гладит его по лицу, по рукам, ему было больно, но он терпел. На него упали две большие слезы, одна капелька упала на губы, он её проглотил, другая больно стукнулась о кончик носа.

«Хэйхай, Хэйхай, проснись, хоть поешь». Нос сильно зачесался, и Хэйхай резко подскочил, увидев перед собой девушку. Из его глаз хотели выкатиться две слезинки, но он изо всех сил удерживал их, и в конце концов они забежали в горло.

«Держи». Она развязала свой красный платок. В платке лежали две пампушки. В одной пампушке был солёный огурец, в другой — зелёный лук. Сверху на пампушках лежал длинный волос с золотистым кончиком. Девушка взяла его двумя пальцами и скрутила в шарик, Хэйхай услышал, как волос звонко упал на землю.

«Ешь же, дурачок», — сказала девушка, гладя его по шее.

Хэйхай надкусил сначала зелёный лук, затем солёный огурец, затем пампушку, жевал и глядел на девушку.

«Как же ты руку обжёг? Это одноглазый, да? Ещё будешь меня кусать? Какие у тебя крепкие зубки».

Уши мальчика задрожали, и он, заслоняя лицо, поднял обе руки: одну с пампушкой, другую с солёным огурцом и перьями лука.

III

Ночью прошёл грозовой дождь. Придя на рассвете на стройку, рабочие увидели, что все камни начисто вымыты, а песчаная отмель стала гладкой и ровной. В жёлобе внизу шлюза вода поднялась на две пяди, в воде ярко-синими пятнами отражались убегавшие тучи. Резко похолодало, осенний ветер, задувавший через пролёты моста, и шелест бескрайнего джутового поля насквозь пронизывали холодом. Старый кузнец, словно броню, надел на себя свой замасленный ватник, пуговицы на котором давно отлетели, ему приходилось его запахивать, подвязавшись красным резиновым шнуром. Хэйхай всё так же ходил в трусах, с голой спиной и босой, но не было видно, чтобы он ёжился от холода. Тряпка, которая была намотана у него вокруг пояса, то ли потерялась, то ли он куда-то её спрятал, и сейчас на поясе болтался только красный резиновый шнур. За это время у него на несколько сантиметров отросли волосы, у корней они торчали ёжиком и стояли дыбом, как у сумасшедшего. На лицах рабочих при виде Хэйхая, шлёпающего босыми ногами по мокрым после дождя камням, читались жалость и в то же время восхищение.

«Холодно?» — тихо спросил старый кузнец.

Хэйхай растерянно посмотрел на него, будто не понял вопроса. «Тебя спрашиваю! Холодно?» — сказал старый кузнец, повысив голос.

Растерянность сошла с лица Хэйхая. Опустив голову, он начал разжигать огонь: левой рукой слегка растянул меха, в правую взял совок для угля. Его глаза смотрели на разгорающуюся солому. Старый кузнец взял с соломенного настила засаленную рубаху и набросил на Хэйхая. Хэйхай стал вертеться, как будто на него надели что-то очень неудобное. Стоило кузнецу отойти, как он тотчас же сбросил с себя рубаху и положил обратно на настил. Старый кузнец, покачав головой, сел на корточки и закурил.

«Хэйхай, так вот почему ты здесь стоишь насмерть — у печи ведь тепло. Чёрт возьми, а ты не так прост, как кажешься», — нарочито зевая, сказал молодой кузнец.

На стройке раздался свисток — Лю звал всех на собрание. Рабочие собрались на солнечной стороне шлюза: мужчины стояли, обхватив себя руками, на женщинах же была утеплённая обувь. Хэйхай бросил беспокойный взгляд на расщелину в седьмой опоре моста. Лю сказал, что скоро станет совсем холодно, поэтому необходимо работать сверхурочно, нужно успеть залить бетоном основание до того, как на реке станет лёд. Начиная с сегодняшнего дня, добавляется смена с семи до десяти вечера, каждый получит полцзиня зерна и два мао. Все молчали. На него смотрело более двухсот пар глаз. Хэйхай увидел, как белое лицо каменщика становилось то красным, то багровым, а румяное лицо Цзюйцзы становилось то серым, то белым.

В тот вечер на стройке возле дамбы зажглись три газовых лампы. От них исходил резкий белый свет, одна освещала площадку, где работали каменщики, одна — место, где женщины дробили камни. У большинства женщин дома были дети и хозяйство, поэтому они решили отказаться от полцзиня зерна и двух мао. У лампы осталось чуть больше десяти девушек. Они все жили далеко отсюда, поэтому, набравшись смелости, все вместе ночевали в мостовом пролёте — его с двух сторон забили досками, оставив небольшое отверстие для входа. Цзюйцзы иногда оставалась ночевать в пролёте, иногда ходила в деревню (в деревне жила её двоюродная сестра, муж которой подрабатывал в уездном городе и иногда не возвращался домой на ночь, тогда сестра звала её к себе переночевать). Третья же лампа находилась в мостовом пролёте у кузнечной печи, освещая старика, молодого парня и ребёнка. На площадке, где работали каменщики, раздавался стук молотков, их зубила вгрызались в камни, то и дело отбрасывая огненные искры. Каменщики трудились в поте лица, наш каменщик снял с себя куртку, и его красная фуфайка горела, словно факел. Девушки же сидели у лампы, рассказывая друг другу истории. Иногда раздавался хохот, и тут же слышалось шушуканье, молоточки беспрестанно стучали по камням. В промежутках между доносившимися от них звуками слышалось журчание воды. Цзюйцзы отложила молоток, тихонько встала и направилась к речке. В свете лампы её тень на песке стала неестественно длинной. «Смотри, осторожнее, а то какой-нибудь холостяк украдёт!» — сказала одна девушка вслед Цзюйцзы.

Цзюйцзы быстро вышла из освещаемого пространства. Светящиеся лампы были похожи на маленькие мячики с шипами, их красноватые, едва заметные шипы никак не могли до неё дотянуться. Наконец она вновь вышла на свет. Ей вдруг захотелось пойти посмотреть, чем сейчас занимается Хэйхай, и, стараясь больше не попадать под свет ламп, она шмыгнула в тень первой мостовой опоры.

Она увидела очертания Хэйхая, который был похож на домового, белоснежный свет лампы освещал его голое, как будто покрытое глазурью тело. Казалось, что его кожа, с нанесённым на неё керамическим лаком медного цвета, была такой же упругой и прочной, её невозможно было повредить или проткнуть. Хэйхай будто немного поправился, теперь кожа не прилегала вплотную к рёбрам, как раньше. Впрочем, здесь не было ничего удивительного: каждый день в обед она приносила ему из столовой чего-нибудь вкусненького. Хэйхай редко ходил домой на обед, если только вечером уходил поспать, а иногда, возможно, и ночевал прямо здесь — однажды утром девушка видела, как он вылезал из-под моста весь в соломе. Хэйхай двумя руками качал меха, движения его были лёгкими и плавными, как будто не он приводил в движение меха, а меха раскачивали его. Его тело наклонялось взад-вперёд, голова была похожа на арбуз, плывущий по волнам; в его чёрных глазах, словно светлячки, вверх-вниз порхали два ярких пятна.

Молодой кузнец стоял у наковальни в привычной позе, опираясь обеими руками на рукоятку кувалды и наклонив голову набок — его единственный глаз смотрел в одну точку, он был похож на петуха, который вдруг о чём-то задумался.

Старый кузнец вытащил из печи раскалённое зубило, Хэйхай на его место положил затупившееся. Раскалённое добела зубило отливало зелёным. Старый кузнец положил зубило на наковальню, постучал по нему маленьким молоточком, молодой кузнец лениво поднял кувалду, размахнулся, будто это была не кувалда, а соломинка, и легонько ударил по зубилу. Во все стороны полетели яркие искры. Ударившись о каменную стену, они рассыпались на миллионы маленьких искорок и упали на землю, часть из них попала на слегка выпирающий живот Хэйхая. Они трещали и испускали жар. Мягко отпружинив и описав в воздухе красивую дугу, они исчезли. Ударив один раз молотком, молодой кузнец словно очнулся ото сна, его мышцы напряглись, и движения стали ускоряться, девушка увидела на стене прыгающую тень, в ушах отдавался стук кувалды: «бум-бум-бум». Молодой кузнец уже весьма искусно управлялся с кувалдой, и маленькому молоточку в правой руке старого кузнеца оставалось только постукивать по кусочку, лежавшему на наковальне. Молодой кузнец легко угадывал, куда нужно ударить кувалдой. Старый кузнец переворачивал зубило, и едва его взгляд и мысль касались того места, куда нужно было ударить, как туда сразу же ударяла кувалда молодого кузнеца, иногда даже опережая его.

Девушка, раскрыв рот, восхищалась мастерством молодого кузнеца, всё время поглядывая на Хэйхая и старого кузнеца. Самый ловкий удар Хэйхай воспринимал особенно равнодушно (он даже прикрыл глаза, дыша в такт мехам), а старый кузнец особенно болезненно, как будто молодой кузнец ударял не по зубилу, а по его авторитету.

Придав зубилу форму, старый кузнец отвернулся, чтобы его охладить. Он значительно посмотрел на молодого кузнеца, презрительно скривив вниз уголки рта. Молодой кузнец пристально следил за движениями мастера. Девушка увидела, как старый кузнец, вытянув руку, проверил воду в ведре, поднял зубило, осмотрел его, затем он согнулся, как креветка, и, не отводя взгляда от воды в ведре, как бы проверяя, легонько коснулся заострённым концом зубила воды. Вода в ведре зашипела, вырвалась тонкая струйка пара, окутав красный нос старика. Через некоторое время старый кузнец вынул зубило. Поднеся его к глазам, он глядел на его кончик, словно хотел продеть нить в игольное ушко. На лице старика появилось довольное выражение, каждая его морщинка излучала радость. Он закивал головой, как будто получив ответ на свой вопрос, и полностью опустил зубило в воду. Шумно повалил пар, в пролёте образовалось маленькое облачко в форме гриба. Свет от газовой лампы стал насыщенно красным, всё как будто колебалось в дымке. Туман рассеялся, в пролёте снова стало тихо, Хэйхай по-прежнему, как во сне, качал меха, молодой кузнец по-прежнему стоял в раздумьях, напоминая петуха, лицо старого кузнеца по-прежнему было похоже на финик, его глаза блестели, как будто покрытые лаком, на руке у него всё так же был виден шрам, напоминавший навозного жука.

Старый кузнец достал ещё одно раскалённое зубило и проделал всё то же самое, но, когда пришло время закалять, его действия немного изменились. Старик проверил рукой температуру воды. Добавил холодной. Его лицо стало довольным. И когда он собрался опускать зубило в воду, молодой кузнец вдруг подскочил и молниеносно опустил правую руку в воду. Старый кузнец машинально опустил зубило прямо на руку молодому кузнецу. Из пролёта завоняло палёной кожей, ударив в нос девушке.

Молодой кузнец вскрикнул, выпрямил спину и, злобно скалясь, прокричал старику: «Мастер, уже три года!»

Старый кузнец бросил зубило в ведро, в ведре всё забурлило, пролёт снова затянуло паром. Девушке было плохо видно их лица, она только услышала, как старый кузнец сказал сквозь туман: «Запомни!»

Не дожидаясь, пока туман рассеется, она выбежала, закрыв рот руками, у неё в животе всё скрутило. Уже сидя у груды камней, девушка, сидящая рядом, подмигнув, спросила у неё: «Цзюйцзы, ты чего так долго, небось с тем пареньком на джутовое поле ходила?» Она ничего не ответила, не замечая насмешки девушки. Зажав двумя пальцами горло, она еле сдерживалась.

Раздался свисток, оповещающий о конце рабочего дня. Эти три часа девушка как будто находилась во сне. «Задумалась о парне? Цзюйцзы?», «Пошли, Цзюйцзы», — окликали её. Но она сидела не двигаясь, глядя на снующие на свету тени.

— Цзюйцзы, — сказал каменщик, стоя как вкопанный у неё за спиной, — твоя двоюродная сестра просила передать, чтобы ты сегодня шла к ней ночевать, пойдём вместе?

— Вместе? Ты кого спрашиваешь?

— Что с тобой? Ты чего?

— Кто?

— Ты!

— Я?

— Пошли!

— Пойдём.

Из-под моста слышался плеск воды, она остановилась. Каменщик был в шаге от неё. Она повернула голову и увидела, что в первом пролёте с западной стороны шлюза всё ещё ярко горит свет, остальные лампы уже потушили. Она направилась в сторону шлюза.

— К Хэйхаю?

— Хочу увидеть его.

— Пошли вместе к этому чертёнку, а то ещё свалишься под мост.

Цзюйцзы почувствовала, как близко к ней находится каменщик, ей казалось, что она даже слышит, как стучит его сердце. Они шли всё дальше и дальше. Она склонила голову набок и тут же уткнулась в крепкое плечо каменщика, она отклонилась назад, но её обняла крепкая рука. Каменщик положил руку на её грудь в форме пампушки, слегка сжал её. Её сердце билось в груди, как голубь. Они шли, не останавливаясь. Выйдя на свет, она убрала его руку с груди. Он понимающе отпустил её.

«Хэйхай!» — позвала она.

«Хэйхай!» — позвал он.

Молодой кузнец своим единственным глазом посмотрел на неё, на него, и желваки заходили ходуном на его скулах. Старый кузнец сидел на своём настиле из соломы, в его руках, как маузер, лежала трубка. Он окинул взглядом тёмно-красную Цзюйцзы и светло-жёлтого каменщика, устало и добродушно сказал: «Присядьте, подождите. Он сейчас придёт».

…Хэйхай с пустым ведром карабкался на дамбу. Когда они закончили работать, молодой кузнец, потягиваясь, сказал: «Жуть как есть хочется, Хэйхай, возьми ведро, сходи на огород, накопай немного батата, выдерни несколько редек, перекусим». Хэйхай слипающимися глазами посмотрел на старого кузнеца. Старый кузнец сидел на соломенном настиле, как побеждённый потрёпанный петух.

«Чего вытаращился? Я сказал — иди, значит иди, щенок», — приказал молодой кузнец, распрямляя спину и вытягивая шею. Он бросил взгляд на мастера, неподвижно сидящего на настиле. Обожжённая рука болела, но приятное ощущение того, что он теперь знает, какая должна быть температура воды, полностью перекрывало эту боль.

Хэйхай взял пустое ведро и, топая ногами, вышел наружу. Выйдя из-под моста, он услышал, как где-то ухнуло, как будто что-то упало в колодец. Было так темно, что в глазах Хэйхая замерцали вспышки света, подобные всполохам молнии. Испугавшись, он, закрыл глаза и упал на колени. Когда он их открыл, небо уже не было таким ярким, свет от звёзд мягко освещал Хэйхая и тёмно-серую землю…

Ветки крутика, растущего на дамбе, переплетаясь, тянулись к нему. Раздвигая рукой ветки, он стал бочком подниматься наверх. Его рука касалась влажных ветвей и коробочек с вызревшими семенами, от которых шёл терпкий запах. Вдруг его нога наступила на что-то мягкое и тёплое. Раздался шум. У него промелькнула мысль, что это могла быть перепёлка. Тут же испуганно вспорхнула перепёлка и чёрным камешком улетела в джутовое поле за дамбой. Он с досадой пощупал ногой место, где только что сидела перепёлка. Там было сухо, лежал слой соломы, на траве ещё сохранилось тепло птицы. Стоя на дамбе, он услышал, как его звали девушка и каменщик. Он стукнул по ведру, и голоса затихли. Тут он услышал журчание воды в реке. Со стороны деревни раздался пронзительный крик совы. Его мачеха боялась двух вещей: грома и уханья совы. Ему бы хотелось, чтобы каждый день гремел гром и каждую ночь под её окном ухала сова. Его руки стали мокрыми от росы, и он вытер их о трусы. Он перешёл через дамбу и направился вниз. Его глаза уже привыкли к темноте, и он стал хорошо различать всё вокруг, даже мог различить почти сливающиеся землю кофейного цвета и лиловые листья батата. Он сел на корточки и стал разгребать землю. Сорванный батат звонко падал в ведро. Пока он копал, с его пальца что-то упало, и листья батата звонко задрожали. Он потрогал руку — это отвалились остатки разбитого ногтя. Ведро стало тяжёлым, и он, взяв ведро, пошёл на север. На поле, где росла редька, он одну за другой выдернул шесть штук, оторвав листья и бросив их на землю. Он положил редьку в ведро…

— Ты куда отправил Хэйхая? — взволнованно спросил каменщик молодого кузнеца.

— А ты чего переживаешь? Не твой же сын! — сказал кузнец.

— Где Хэйхай? — спросила девушка, глядя в единственный глаз кузнеца.

— Подожди немного, он пошёл за бататом. Не уходи, сейчас запечём батат, — уже другим голосом сказал молодой кузнец.

— Ты его отправил воровать?

— Что значит «воровать»? Если домой себе не отнёс — воровством не считается, — уверенно сказал кузнец.

— А чего ж ты сам не пошёл?

— Я его наставник.

— Чушь!

— Ну, чушь так чушь, — сказал кузнец, сверкнув глазом, и прокричал в темноту: — Хэйхай, мать твою, где ты ходишь? Уже, наверное, до Албании дошёл?

Хэйхай шёл боком, двумя руками держа ведро. Качаясь, он зашёл под мост, с ног до головы покрытый грязью, как будто носом пахал землю.

«Ох, сопляк, тебя только за смертью посылать! Ты чего припёр целое ведро, я ж тебе сказал накопать несколько штук, — упрекнул его молодой кузнец. — Иди, помой редьку».

«Ну, хватит им командовать, — сказала девушка, — иди, разводи огонь и запекай батат, а я пойду помою редьку».

Молодой кузнец взял батат и разложил по кругу рядом с углями, легонько потянул меха. Цзюйзцы принесла редьку и положила на чистый камень. Одна маленькая редька скатилась и упала в железную стружку прямо к ногам каменщика, он нагнулся, чтобы её поднять.

«Давай сюда, я ещё раз помою».

«Не надо, нам и пяти будет достаточно», — сказал каменщик и положил редьку на наковальню.

Хэйхай подошёл к мехам и взял у молодого кузнеца рычаг кузнечного меха. Молодой кузнец, бросив взгляд на девушку, сказал Хэйхаю: «Передохни. Что, чёрт возьми, руки чешутся? Ладно, держи. Тогда не жалуйся, качай помедленней, чем медленнее, тем лучше, не то батат сгорит».

Каменщик и Цзюйцзы сидели рядом у западной стены пролёта. Молодой кузнец сел позади Хэйхая. Старый кузнец сидел на настиле лицом на юг, его трубка давно погасла, но он всё ещё держал её, опершись на колени.

Была уже глубокая ночь. Хэйхай аккуратно качал меха, ветер от мехов напоминал сопение младенца. Плеск воды, доносящийся с реки, становился всё громче, как будто обретая форму и цвет, можно было ощутить его запах и увидеть силуэт. Речная отмель была еле видна, казалось, что по ней, ступая по песку мягкими лапами, крадётся какой-то зверь, издавая звук, хрупкий, как пёрышко, пронзающий длинными тоненькими серебристыми ниточками отчётливый плеск воды. С джутового поля севернее шлюза раздавался шорох: стебли джута, раскачиваясь, сталкивались друг с другом, всё никак не затихая. На всей строительной площадке осталась гореть только одна газовая лампа. Насекомые, которые прежде летели на свет других газовых ламп, некоторое время пребывали в замешательстве и теперь слетелись на свет лампы у кузнечной печи, с шумом ударяясь о стеклянный плафон. Каменщик подошёл к лампе и закрутил газовый вентиль, лампа, вздохнув, выпустила воздух. В стеклянном плафоне образовалось отверстие, туда заползла медведка, и асбестовая сетка, от которой шёл свет, упала. В пролёте стало темно. Прошло какое-то время, прежде чем они смогли разглядеть очертания друг друга. Кузнечные меха раздували огонь, и казалось, что развеваются алые паруса.

Пролёт наполнился запахом запечённого батата. Молодой кузнец один за другим перевернул их щипцами. Аромат становился всё более насыщенным, и наконец они принялись есть батат и редьку. Они снимали с батата кожуру, и от него струйками поднимался белый пар, поочерёдно откусывая то холодную редьку, то горячий батат, они то ускорялись, то замедлялись, хрустели и причмокивали, у всех на носу выступили капельки пота. Молодой кузнец съел на одну редьку и два батата больше остальных. Старый же кузнец ни к чему не притронулся, сидя в углу, как каменное изваяние.

«Хэйхай, пойдёшь домой?» — спросила девушка.

Хэйхай, высунув язык, облизал с губ остатки батата, его живот выпятился вперёд.

«Твоя мачеха оставила тебе дверь открытой? — спросил каменщик. — Или пойдёшь спать в соломе?»

Хэйхай кашлянул. Он бросил кусочек кожуры от батата в печь, качнул меха. Кожура, свернувшись, загорелась. В пролёте запахло палёным.

«Ты чего там палишь, маленький ублюдок? — сказал молодой кузнец. — Оставайся здесь, я тебя усыновлю, будешь мне приёмным сыном и подмастерьем, будем вместе скитаться, со мной не пропадёшь».

Не успел молодой кузнец договорить, как в пролёте раздалась печальная надрывная песня. По телу каменщика пробежали мурашки: начало этой не то песни, не то оперы он уже однажды слышал.

Люблю тебя, прекрасный мой воин, ты знаешь стихи,

Мы много скитались, и домом нам было чистое поле,

Мы повидали немало беды…

Старый кузнец оперся спиной на доски, которыми был забит пролёт, из щели дунул ветерок с джутового поля, задев несколько седых волос на макушке старика, и они слегка колыхнулись в такт языкам пламени, которые танцевали в печи. На его лице читалась безграничная печаль, две тонкие складки на щеках шевелились подобно земляным червям, глаза его горели, как два куска угля.

Наша любовь рассеялась, как прах,

Не вспоминаешь ты теперь о тех годах,

Когда с тобой мы вместе жили,

Одну подушку на двоих делили,

В жару стояла с опахалом,

Зимой тебя я согревала,

Ты был нектар моей души,

Огнём, который невозможно потушить…

Сановник важный ты теперь,

И конь твой стал ещё резвей,

И земли все теперь твои,

Но нет там места для любви,

Невестой я твоей была,

Но позабыл ты про меня,

Ох, и горька моя судьбинушка-судьба-а-а…

Сердце девушки замерло, губы приоткрылись, глаза, не моргая, смотрели на слегка приподнятое, необычное лицо старого кузнеца и кадык на его вытянутой шее, который подпрыгивал, как шарик ртути. Грустная и трогательная мелодия осенним дождём полила плодородные земли в сердце девушки, но не успели слёзы выкатиться из её глаз, как мелодия стала устремляться всё выше. Разливаясь, она стала ещё прекраснее, ей показалось, что её сердце колышется на ветру, словно ветви ивы, и в то же время она ощутила лёгкое покалывание, которое шло от позвоночника к затылку. Её голова непроизвольно опустилась на плечо каменщика, она двумя руками перебирала пальцы на его грубой мозолистой руке, в её глазах блестели слезинки, её тело и душа утонули в песне старого кузнеца. Худое лицо молодого кузнеца вдруг озарилось ярким светом, он как будто увидел в этой песне своё будущее.

Каменщик с трепетом обнял Цзюйзцы, его рука слегка надавила на упругую грудь девушки. Молодой кузнец сидел за Хэйхаем, но не выдержал — ему вдруг показалось, что старик кричал, как старый осёл, песня резала ему ухо, он больше не мог её слушать. Вскоре он уже совсем ничего не слышал, даже крика осла. Он привстал, наклонил голову, так что левый глаз смотрел вертикально. Его взгляд, словно когти, вцепился в лицо Цзюйзцы. Когда каменщик ласково положил свою большую руку на грудь девушки, у молодого кузнеца внутри вспыхнул огонь, языки пламени достигли глотки, вырываясь через нос и рот. Ему вдруг показалось, что он сидит на пружине, и его вот-вот подбросит в воздух, прямо в мощную конструкцию железобетонного моста полметра толщиной, и он, сдерживаясь, сжал зубы.

Хэйхай двумя руками держался за рычаг мехов, огонь в печи почти погас. По углю прыгали два языка пламени — синий и жёлтый, иногда их подхватывал воздушный поток и поднимал высоко над печью, они парили в воздухе, заставляя плясать человеческие тени, и затем снова падали вниз. Но ребёнок не смотрел на людей: он пытался одним глазом смотреть на жёлтый язык пламени, а другим — на синий, но у него никак не получалось смотреть на каждый язык пламени по отдельности. Расстроившись, он отвёл глаза от огня и, оглядывая всё вокруг, остановил взгляд на наковальне перед печью. Наковальня была похожа на огромного зверя, который присел на задние лапы. Он широко открыл рот, оттуда вырвался восторженный вздох (но этот вздох утонул в мощной песне старого кузнеца). Глаза Хэйхая раскрылись ещё шире и засверкали, как две электрические лампочки. Его взгляду открылась картина особой красоты: гладкая, блестящая наковальня, которая переливалась то синим, то зелёным сиянием. На сине-зелёной наковальне лежала редька золотистого цвета. Своими очертаниями она напоминала грушу, у неё был длинный хвостик, корешки на нём были похожи на золотистые ворсинки. Совершенно прозрачная, она светилась изнутри всеми прожилками. Под прозрачной золотистой кожицей пульсировала жидкость серебристого цвета. Контуры редьки были плавными и изящными, от её прекрасных изгибов исходили золотые лучи. Лучи подлиннее были похожи на ости пшеницы, лучи покороче — на реснички, все они сияли золотом… Песня старого кузнеца унеслась куда-то далеко-далеко, как будто где-то жужжала муха. Хэйхай тенью проскользнул мимо мехов и, встав у наковальни, потянул свою маленькую ручку, выпачканную землёй и углём, обожжённую, с разбитым ногтем, рука его дрожала… Но едва Хэйхай хотел взять редьку, как молодой кузнец вдруг подскочил, по пути зацепив ногой ведро. Вода с журчанием вылилась, намочив соломенный настил старого кузнеца. Он схватил редьку, его единственный глаз налился кровью: «Ах ты, проклятый щенок! Сука! Что, тоже захотелось редьки? У меня внутри всё горит, из глотки дым валит, мне как раз нужно утолить жажду!» Молодой кузнец открыл свой огромный рот с почерневшими зубами и хотел было надкусить редьку. Хэйхай подпрыгнул, как кошка, и, обхватив кузнеца своими тонкими ручонками, повис на нём, но тут же со свистом съехал вниз. Редька упала на землю. Молодой кузнец пнул его ногой под зад, Хэйхай упал прямо в руки девушки, каменщик подставил свою большую руку, не дав ему упасть.

Сиплый голос старого кузнеца прервался, и он медленно встал с места. Девушка и каменщик тоже встали. Шесть глаз разом уставились на молодого кузнеца. У Хэйхая кружилась голова, перед глазами всё поплыло. Он с усилием потряс головой и увидел, как кузнец опять берёт редьку и собирается отправить её к себе в рот. Он схватил кусок угольного шлака и запустил в него, кусок угля пролетел мимо молодого кузнеца, чиркнув его по щеке, и, ударившись о стену, упал на настил старого кузнеца.

«Твою ж мать! Ну, я тебя сейчас!» — проревел молодой кузнец.

Каменщик выступил вперёд: «Ты что, собрался ребёнка бить?»

«Верни ему редьку», — сказала девушка.

«Вернуть ему? Разбежался!» — молодой кузнец вылетел из пролёта и, размахнувшись, с силой бросил редьку, редька со свистом улетела, на реке послышался всплеск воды.

У Хэйхая перед глазами появилась золотая радуга, и он без сил упал между каменщиком и девушкой.

IV

Золотистая редька ударилась о воду, подняв брызги. Она мгновение держалась на поверхности воды, затем медленно пошла на дно. Она упала и медленно покатилась, вскоре скрывшись под слоем песка. С того места, где только что упала редька, стал подниматься густой туман, который на рассвете затянул всю долину реки, под толстым слоем тумана где-то глубоко всхлипывала вода. Несколько пришедших первыми к реке уток стояли на берегу. Они печально смотрели на качающийся туман. Одна, посмелее, не вытерпела и пошлёпала к реке. У густой травы на берегу её накрыло густой пеленой. Вытянув шею, утка стала крутить головой по сторонам, но туман был плотным, как губка, и ей пришлось вернуться. Она недовольно прокрякала. Вскоре выглянуло солнце, его лучи, подобно мечам, разрезали туман на узкие улочки и тоннели. Через одну из таких улочек утки увидели высокого старика, идущего вдоль реки на запад, он нёс свёрнутую постель и несколько тяжёлых инструментов. Старик весь согнулся, тяжёлая ноша давила ему на плечи, шея его вытянулась, как у дикого гуся. Старик ушёл, и вслед за ним появился совершенно чёрный ребёнок, босой и голый по пояс. Селезень и утка переглянулись, как будто переговариваясь: «Помнишь его? Это был он. Тогда в зарослях ивы упали вёдра и покатились в реку, а он, карабкаясь по дамбе, тоже шлёпнулся в воду вместе с искорёженным ведром, тем ведром, кстати, чуть не прибило ту противную крапчатую утку…» В ответ как бы послышалось: «Да-да-да, эта чёртова крапчатая утка всё время говорит про меня гадости, всё-таки жаль, что её тогда не прибило…»

Хэйхай медленно шёл вдоль берега, силясь что-то разглядеть сквозь густой туман. На противоположном берегу он услышал кряканье уток. Усевшись на землю, он положил свою большую голову на колени и обеими руками обхватил холодные голени. Он почувствовал, что выглянуло солнце — оно обжигало спину, как будто на неё поставили кузнечную печь. Он не ходил ночевать домой, а спал, спрятавшись в одном из пролётов моста. Когда пропели петухи, он услышал, как в пролёте что-то громко сказал старый кузнец, и затем всё стихло. Хэйхай не смог заснуть и отправился на берег реки, ступая по ледяному песку. Он увидел сгорбленную фигуру старого кузнеца, хотел было его нагнать, но поскользнулся и шлёпнулся задом на песок, а когда он поднялся, старик уже растворился в тумане. И вот он стоял, согнувшись, наблюдая, как солнечные лучи разрезают туман, словно доуфу. На противоположном берегу он разглядел уток, утки как раз смотрели на него. Видневшаяся водная гладь ослепляла своим серебром, дна совсем не было видно. Он был расстроен. Со стройки донеслась ругань. Лю Тайян громко бранился: «Твою ж мать, какого чёрта творится в кузнице? Старый дурень свалил, ничего не сказав, чёртова щенка тоже след простыл, здесь ещё осталась какая-то дисциплина?»

— Хэйхай!

— Хэйхай!

— А то не Хэйхай? Смотри, вон там сидит у воды.

Девушка и каменщик подбежали и подняли его под руки.

— Бедненький, ты чего здесь сидишь? — сказала девушка, убрав солому с его головы. — Не сиди здесь, холодно же.

— С вечера ещё осталось немного батата, пусть одноглазый тебе запечёт.

— Мастер ушёл, — мрачно сказала девушка.

— Ушёл.

— Что же теперь делать? Оставить его с этим одноглазым? А если тот будет над ним издеваться?

— Ничего, этот ребёнок всё вытерпит. К тому же, у него есть мы, так что, думаю, он не станет перегибать палку.

Они вдвоём вели Хэйхая под руки к стройплощадке, Хэйхай всё время оглядывался.

— Дурачок, пошли. Идём же, что ты там увидел интересного? — каменщик сжал руку Хэйхая.

«А я думал, что это из-за тебя старик свалил, чёрт возьми, — сказал Лю Тайян Хэйхаю. Он спросил молодого кузнеца: — А ты чего? Выпер старика, а работа-то никуда не ушла. Если не сможешь закалять зубила, я вырву тебе оставшийся глаз!»

Молодой кузнец надменно улыбнулся и сказал: «Можете на меня положиться, товарищ Лю. Только вот пайка старика теперь тоже моя, иначе я пас».

«Ну, сначала посмотрим, как ты будешь работать. Будешь справляться, значит, получишь, а нет, так вылетишь отсюда, сукин ты сын!»

«Разводи огонь, сынок», — велел молодой кузнец Хэйхаю.

Всё утро Хэйхай был сам не свой, движения его были путанными, он всё делал невпопад: то в печь закинет сразу целую лопату угля, да так, что пролёт наполнится клубами чёрного дыма, то не так положит в печь зубило, и часть, которая должна была раскалиться, не нагреется, а та часть, которая не должна нагреваться, раскалится добела. «Ты о чём там думаешь, чтоб тебя?» — раздражённо ругался молодой кузнец. Он весь вспотел от работы, и каждая капелька пота светилась сознанием собственного мастерства. Хэйхай заметил, что теперь кузнец, перед тем как охладить зубило, опускает руку в ведро и проверяет температуру воды. Место ожога он обвязал тряпкой, теперь оттуда воняло тухлой рыбой. У Хэйхая как будто перед глазами висела пелена, он был не в духе. После девяти часов солнце стало светить по-особенному ярко, в тёмный пролёт проник луч света, осветив западную стену, свет от луча преломился, и в пролёте стало ослепительно светло. Закалив зубила, молодой кузнец сам отнёс их на проверку каменщикам. Хэйхай бросил инструмент, который держал в руке, и неслышно выскользнул из пролёта. Когда он вышел на яркий свет, у него закружилась голова. Немного помедлив, он побежал что есть мочи, и через несколько секунд уже стоял на берегу у воды. На него с любопытством уставилась трава-резучка «собачьи яйца», а раскрывшие свои фиолетовые цветы кувшинки и выпустившая колоски кофейного цвета сыть жадно нюхали запах сажи, который шёл от ребёнка. По реке плыл аромат морских водорослей и слабый запах толстолобика. Ноздри Хэйхая трепетали, а лёгкие стали подобны машущим крыльями горлицам. Поверхность воды казалась белой с вкраплениями чёрного и фиолетового цветов. Глазам уже было больно смотреть, но он не отводил взгляд, как будто хотел видеть сквозь этот слой ярких красок, плывущий по воде. Закатав трусы, мальчик пошёл вперёд, пробуя ногами воду. Это было похоже на танец. Сначала вода была ему по колено, затем достигла бёдер, и он ещё выше задрал штанины, оголив две ягодицы, чёрные, как виноград. К этому времени он уже почти стоял посередине реки, со всех сторон на него падал свет, освещая его с ног до головы и попадая прямо в глаза, отчего его глаза окрасились в цвет зелёных бананов. На реке было сильное течение, мощные потоки воды били ему по ногам. Он встал на твёрдое песчаное дно, но вскоре песок вымыло из-под ног, и он уже стоял в ямке, трусы полностью намокли, спереди они прилипли к ногам, а сзади всплыли на поверхность, въевшаяся в них сажа окрасила воду в чёрный цвет. Песок под его ногами поднялся, поглаживая его голени, две капельки воды янтарного цвета повисли у него на щеке, уголки рта шевельнулись. Он ходил по реке, ощупывая дно ногами, и что-то искал.

«Хэйхай! Хэйхай!»

Он услышал, как кузнец зовёт его у пролёта.

«Хэйхай, жить надоело?»

Он услышал, как кузнец подходит к берегу, но даже не обернулся, кузнец лишь видел его чёрную спину.

«Иди сюда!» — кузнец взял комок грязи и запустил в Хэйхая, грязь задела макушку и упала в воду, по воде пошли круги. Он бросил ещё и попал ему прямо в спину, Хэйхай упал, наглотавшись воды. Он повернулся и, булькая, поплыл к берегу. Он встал перед кузнецом, весь покрытый каплями воды. Капли одна за другой звонко скатывались с него. Трусы прилипли к телу, его пипка торчала, как куколка шелкопряда. Едва кузнец занёс свою большую, как медвежья лапа, руку, чтобы дать ему подзатыльник, как вдруг будто кошачья лапа вцепилась когтями ему в сердце — это Хэйхай смотрел ему прямо в глаза.

«Скорей иди раздувать огонь. Я закалил зубила не хуже старого хрыча». — Он потрепал мальчика по шее.

Пока в кузнице не было работы, кузнец положил в печь запекаться оставшийся со вчерашнего вечера батат. С джутового поля снова подул лёгкий ветерок. Солнце светило прямо в пролёт. Кузнец щипцами перевернул запекающийся и пускающий сок батат и довольно замурлыкал под нос: «От Пекина до Нанкина я не видел, чтоб горела лампочка в штанах… Хэйхай, ты видел, чтоб горела лампочка в штанах? У твоей приёмной мамочки в штанах горит лампочка… — Вдруг он, о чём-то вспомнив, сказал: — Давай-ка сбегай выдерни пару редек, принесёшь, я тебе дам два батата».

Глаза Хэйхая вспыхнули, кузнец увидел, как под рёбрами ребёнка бешено заколотилось сердечко, и едва он открыл рот и хотел что-то сказать, как Хэйхай уже выскочил из пролёта, как заяц. Когда Хэйхай вскарабкался на дамбу, он услышал, как где-то вдалеке его зовёт Цзюйцзы. Он обернулся, его ослепило солнце. Спустившись с дамбы, он нырнул в джутовое поле. Джут был посажен хаотично, не было ни рядков, ни борозд. Где джут был посажен густо, стебли были тоненькие — толщиной в палец или карандаш, а где редко — толщиной в серповище или предплечье. Но все были одинаковой высоты. Когда он с дамбы смотрел на поле, оно было похоже на озеро, по которому бежит лёгкая рябь. Раздвигая руками тонкие и толстые стебли, он шёл вперёд, шипы на стеблях больно кололи кожу, созревшие листья один за другим падали на землю. Он быстро добрался до места, где джутовое поле шло параллельно полю с редькой, и, повернув, пошёл на запад. Приблизившись к полю, где росла редька, он лёг на землю и медленно пополз к нему. Вскоре он увидел поле с тёмно-зелёной ботвой. В промежутках между тёмно-зелёным листьями на солнце горели ярко-красные плоды редьки. Он было хотел вынырнуть из зарослей джута, но тут же бесшумно отпрянул назад. По рядам редьки на четвереньках ползал старик, он доставал из мешочка зерна пшеницы и одно за другим сажал их между редькой. Гордое палящее солнце обжигало его спину. Он был одет в белую рубаху, которая была мокрой на спине. Лёгкий ветерок поднял пыль, и мокрые от пота места стали жёлтыми. Хэйхай отполз на несколько метров назад и лёг на землю, двумя руками подперев подбородок. Он глядел на редьку, видневшуюся между стеблями джута. С поля на него смотрело бесконечное количество красных глаз, а тёмно-зелёная ботва на мгновение обернулась чёрными перьями, которые колыхались, словно хвост огромной птицы…

Вдруг с бататового поля широкими шагами пришёл краснолицый мужчина. Встав за спиной старика, он сказал: «Эй, старик, говоришь, вчера ночью вор объявился?»

Старик торопливо встал и, опустив руки, сказал: «Да, украли шесть редек, ботву оставили, и восемь клубней батата, плети тоже оставили».

«Небось эти сволочи со стройки таскают, ты будь повнимательней, попозже уходи на обед».

«Слушаюсь, бригадир», — ответил старик.

Хэйхай и старик проводили взглядом краснолицего, который пошёл на дамбу. Старик сел на землю, как раз лицом к Хэйхаю. Хэйхай в панике попятился назад, и густой джут закрыл ему обзор.

— Хэйхай!

— Хэйхай!

Девушка с каменщиком, стоя на дамбе, кричали в джутовое поле. Они стояли спиной к полуденному солнцу, солнце освещало рабочих на стройке.

— Я видела, как он нырнул в джутовое поле, я ещё подумала, что он пошёл справить нужду, — сказала девушка.

— Неужели одноглазый опять его обижает? — промолвил каменщик.

— Хэйхай!

— Хэйхай!

Два голоса — женский и мужской, девушки и каменщика, — сливаясь, порхали ласточками над макушками джута. Ласточка, которая как раз охотилась на серых мотыльков, испугавшись, взмыла ввысь и только спустя некоторое время опустилась на землю. Кузнец, стоя у пролёта моста, одним глазом наблюдал за стоящими, взявшись за руки, мужчиной и женщиной. Он почувствовал, как у него распирает живот. Сейчас, когда девушка и каменщик звали Хэйхая, казалось, что они ищут собственного ребёнка. «Ну, погодите, чёрт бы вас побрал», — прошипел он с ненавистью.

«Хэйхай, Хэйхай! — звала девушка. — Наверное, он заснул прямо посреди джута».

«Может, пойти поискать?» — каменщик умоляюще посмотрел на девушку.

«Пойти поискать? Ну, пошли».

Держась за руки, они спустились с дамбы и зашли в заросли джута. Кузнец вслед за ними рванул на дамбу и увидел лишь, как волнами колышутся листья джута, услышал, как потрескивают стебли, два голоса — женский и мужской звали Хэйхая, их голоса звучали, как из-под воды…

Хэйхай устал лежать в одной позе и, выдохнув, перевернулся на спину. Он лежал на сухом песке, покрытом слоем опавших тонких джутовых листьев. Он положил руки под голову, живот совсем куда-то провалился, сверху плавно упал жёлтый, в красных пятнышках, листочек и опустился прямо на пупок, покрытый золой. Он посмотрел наверх и увидел множество толстых и тонких синих лучей, просвечивающих через листья джута. Эти лучи были похожи на стайку золотистых воробьёв, кружащихся в воздухе. Стайка тут же превратилась в рой мотыльков, пятнышки на их крыльях плясали, подобно бельму в глазу молодого кузнеца.

— Хэйхай!

— Хэйхай!

Знакомые голоса заставили его очнуться от фантазий, он сел и потряс рукой толстые стебли джута рядом с собой.

— Он что, заснул?

— Вряд ли, мы так громко кричим. Он, наверное, улизнул домой.

— Вот ребятёнок…

— А здесь так хорошо…

— И правда…

Их голоса становились всё тише и тише, как будто две маленькие рыбки на поверхности воды пускали пузырьки. По телу Хэйхая прошёл слабый ток, он напрягся, колени загудели, уши зашевелились, взгляд сфокусировался и, пройдя через множество преград, увидел размытые, изрезанные стеблями джута фигуры его друзей. Едва поле на какой-то миг успокоилось, как по нему проскользнул лёгкий ветерок, задев часть джутовых листьев. Стебли же стояли, не шелохнувшись. Несколько листьев упало, и Хэйхай уловил звук, с которым они парили в воздухе. Он увидел, как красный платок легко упал на стебли джута и, зацепившись за шипы, повис на них, словно молчаливое знамя, и это казалось удивительным и странным. Рубашка в красную клетку тоже упала на землю. По стеблям джута до него докатилась волна. Он медленно встал и пошёл вперёд. Внутри у него яростно бурлило какое-то необычное чувство.

V

Вот уже больше десяти дней подряд девушка и каменщик как будто забыли о Хэйхае и не приходили вместе в пролёт навестить его. Каждый день в обед и вечером Хэйхай слышал, как в джутовом поле раздавалась нежная трель жаворонка, и тогда на его лице появлялась холодная улыбка, как будто он знал, о чём кричит эта птица. Кузнец на несколько дней позже Хэйхая обратил внимание на трели жаворонка. Он наблюдал, спрятавшись в пролёте, и наконец понял разгадку: как только раздавалась трель жаворонка, на стройке сразу же куда-то пропадал каменщик, Цзюйцзы же сидела, беспокойно оглядываясь по сторонам, и вскоре, оставив молоток, тоже тихонько уходила. Как только она уходила, жаворонок тут же замолкал. В такие моменты лицо кузнеца становилось ещё более некрасивым, а он сам — ещё более раздражительным. Он начал прикладываться к бутылке. Хэйхаю приходилось каждый день бегать через мост в деревенский магазинчик за бататовой водкой.

В тот вечер светила прозрачная, как вода, луна. Снова раздалась трель жаворонка. С джутового поля на стройку, словно первая любовь, налетел тёплый ветерок. Кузнец, держа в руках бутылку, одним махом опустошил её наполовину, на его единственном глазу выступили слёзы. Лю Тайян на несколько дней уехал устраивать женитьбу сына, и на стройке царил хаос, каменщики, которые должны были работать в вечернюю смену, лежали и курили в пролётах моста, точить зубила не было необходимости, огонь в печи горел еле-еле.

«Хэйхай… Сходи, нарви мне редьки… — От спирта у кузнеца внутри всё горело, он почувствовал, что вот-вот изо рта повалит дым. Хэйхай истуканом стоял у мехов, глядя на кузнеца. — Что, хочешь, чтобы я тебе навалял? Иди…»

Хэйхай вышел на лунный свет, обошёл бесконечное джутовое поле, при лунном свете казавшееся особенно таинственным, пересёк пёстрое поле батата и пришёл на колыхающееся, словно мираж в пустыне, поле с редькой. Когда он, держа в руке одну редьку, вернулся в пролёт, кузнец уже лежал на настиле и спал, похрапывая. Хэйхай положил редьку на наковальню, дрожащей рукой пошевелил угли, но в воздух больше не вздымались синие и жёлтые языки пламени. Он зашёл с другой стороны и стал смотреть на редьку, лежавшую на наковальне, но она, будто обмотанная куском красной ткани, была совсем некрасивой. Ребёнок подавленно опустил голову.

Той ночью Хэйхай не мог заснуть. Он лежал в одном из пролётов и переворачивался то на один бок, то на другой. Лю не было, и все рабочие разошлись спать по домам. В пролёте остался лишь тонкий слой соломы. Искоса заглядывала луна, пролёт был наполнен холодным светом, плеск воды, шум джутового поля, храп кузнеца из западного пролёта и другие странные звуки все разом лезли ему в уши. Солома, лежавшая на камнях, переливалась и била ему в глаза. Он сгрёб всю солому в кучу и, сделав небольшую горку, залез внутрь неё, но ветер всё равно продувал насквозь. Он свернулся клубком, боясь пошевельнуться. Он пытался заставить себя заснуть, но не мог. Он всё думал о той редьке. Ах, какой была та редька… Золотистая, прозрачная… И вот он стоит посреди реки, а затем посреди поля, и всё ищет, ищет…

На следующее утро, когда солнце ещё не встало, а луна ещё полностью не утратила свой блеск, стая чёрных ворон, испуганно крича, пронеслась над стройкой, оставив на шлюзе несколько грязных перьев. На востоке, на линии горизонта громоздилось несколько десятков серых облаков, похожих на гигантские деревья, на ветвях которых висели разорванные ленты. Хэйхай, высунувшись из пролёта, почувствовал озноб, такой же, как тогда, когда он заболел малярией. Вчера вернулся Лю и, проверив, что творится на стройке, очень разозлился, всех разнёс в пух и прах. Поэтому сегодня все пришли очень рано, со всем усердием принялись за работу, и к кваканью лягушек в водоёме прибавился дружный стук молотков. Сегодня принесли много зубил на заточку, и кузнец тоже работал, не покладая рук, у него получалось быстро и хорошо. Приходившие за зубилами каменщики то и дело его хвалили, говоря, что он закаляет даже лучше старого кузнеца, что зубила выходят острыми и прочными, прямо вгрызаются в камни.

Когда солнце поднялось на высоту двух бамбуковых шестов, каменщик тоже принёс два зубила на починку. Зубила были новые, каждое стоило не меньше четырёх-пяти юаней. Кузнец пробежал взглядом по сияющему от счастья каменщику, и его единственный глаз загорелся холодным блеском. Но каменщик не обратил внимания на выражение лица кузнеца, его полные счастья глаза были не способны разглядеть что-то плохое. Хэйхай почувствовал страх: он понял, что кузнец хочет зло подшутить над каменщиком. Кузнец раскалил эти два зубила до белого, как серебро, цвета, небрежно постучал по кончику, лежащему на наковальне, и затем сразу же опустил в воду…

Каменщик ушёл с зубилами, кузнец самодовольно ухмыльнулся и, подмигнув Хэйхаю, сказал: «Что, этот сосунок, мать его, тоже может вот так приходить, чтобы я ему затачивал зубило? Скажи, сынок, может?» Хэйхай зажался в угол, его трясло. Вскоре каменщик вернулся в пролёт и, бросив оба зубила к ногам кузнеца, выругался:

— Ты чего наделал, одноглазый?

— Ты чего разорался? — сказал кузнец.

— А ты разуй свой глаз, погляди!

— Это у тебя зубило дерьмовое.

— Чушь! Ты это специально сделал!

— Ну, подшутил над тобой, подумаешь. А ты сразу орать!

— Да ты, ты, — каменщик побелел от злости, — давай выйдем!

— Дрожу от страха! — Кузнец сорвал с пояса клеёнку, обнажив спину, и стал медленно наступать, словно бурый медведь. Каменщик встал на песке у шлюза и, скинув с себя куртку и красную фуфайку, остался в одной майке. Он был высокого роста, с лицом кабинетного учёного и крепким, как у дерева, телосложением. У кузнеца на ногах была завязана защитная клеёнка, и он, шаркая, ступал по острым камням, у него были длинные руки, короткие ноги и мощный торс, играющий мускулами.

— По-граждански или по-военному? — не глядя, сказал кузнец.

— Как хочешь, — тоже не поднимая глаз, ответил каменщик.

— Тебе бы следовало сбегать домой, взять у отца расписку, что если ты подохнешь, я не должен буду платить ему.

— Ты бы лучше сбегал сколотил себе гроб.

Поругавшись, они стали сходиться. Хэйхай вдалеке сидел на корточках и дрожал. Он не слышал ни слова. Он лишь увидел, что поначалу кузнец и каменщик стали драться как бы в шутку. Каменщик плюнул кузнецу в лицо, кузнец поднял свою длинную руку и хотел ударить каменщика, но каменщик увернулся, и кулак не достиг цели. Снова плевок. Снова удар. Снова увернулся. Снова промазал. Но в третий раз каменщику не удалось плюнуть — мощный удар прилетел ему в плечо, и он неестественно развернулся.

Их окружили люди, они испуганно закричали: «Не деритесь, хватит!» Никто даже не попытался их разнять. Вскоре крики стихли, и все, затаив дыхание, с широко раскрытыми глазами наблюдали, как меряются силой два совершенно разных человека. Лицо Цзюйцзы побелело, она схватилась за плечо рядом стоящей девушки. Когда её возлюбленный получал удар железным кулаком кузнеца, она еле слышно стонала, зрачки её расширились, как будто в них распустилась чёрная хризантема.

В этом поединке было сложно определить, кто победит. На каждый удар соперник отвечал новым ударом. Каменщик был высокого роста, и у него выходили красивые, размашистые удары, но было видно, как его слегка покачивает, и он часто промахивался, ему недоставало силы. Движения же кузнеца были помедленнее, но бил он сильно, со злостью, и каменщика после каждого такого удара разворачивало. Затем кузнец получил удар по голове и на мгновение потерял ориентацию. Каменщик воспользовался моментом и стал один за другим наносить кузнецу удары. Кузнец согнулся и, ринувшись кузнецу под мышки, своими длинными руками схватил его за пояс, каменщик зажал голову кузнеца. Сцепившись, они то отступали назад, то двигались вперёд, затем опять назад и опять вперёд, наконец каменщик не устоял и упал на песок.

Толпа разразилась приветственными возгласами.

Кузнец встал, сплюнул кровь и склонил голову набок, как петух, победивший в бою.

Каменщик поднялся и рванул к кузнецу. Снова скрутились два тела — чёрное и белое. На этот раз каменщик уже пригибался, защищая нижнюю часть тела. Четыре руки туго переплелись, иногда каменщик поднимал кузнеца и пытался завалить набок, но опрокинуть его на землю у него не получалось. Каменщик тяжело дышал, обливаясь потом, с кузнеца же не упало ни капельки. Наконец у каменщика не осталось сил, его движения стали путанными, перед глазами задвоилось, руки ослабли, и он отпустил кузнеца. Кузнец обхватил его за пояс, сдавив руками, словно обручем, так, что тот не смог дышать, и каменщик, задрав голову вверх, упал на землю.

В третьем раунде поражение каменщика было ещё очевиднее. Кузнец подлетел под него и, подняв на вытянутых руках, отбросил на два метра.

Цзюйцзы в слезах бросилась к каменщику, помогая ему подняться. При звуках плача Цзюйцзы выражение лица кузнеца тут же с радостного сменилось на скорбное. Он оцепенел. Каменщик поднялся, отстранив руки Цзюйцзы, и, взяв горсть песка, бросил в лицо кузнецу. В единственный глаз кузнеца попал песок, и он, взвыв диким зверем, стал с силой тереть глаз. Каменщик, воспользовавшись случаем, подлетел, схватил его за шею и, повалив кузнеца на землю, стал беспорядочно дубасить его по голове, как по барабану…

В этот момент через ноги стоявших в толпе людей проскользнула чёрная тень. Это был Хэйхай. Он, словно большая птица, подлетел сзади и своими похожими на куриные лапки чёрными ручонками вцепился каменщику в щёки и стал тянуть на себя. Каменщик, оскалившись, закричал: «Эй, эй!» — и тяжело упал на землю.

Кузнец, собрав последние силы, приподнялся, загрёб руками камни и стал бросать их во все стороны. «Скотина! Собака!» — ругательства и камни градом сыпались вокруг, и все в панике разбегались. Вдруг раздался душераздирающий крик Цзюйцзы. Рука кузнеца, будто окостенев, повисла в воздухе. Слёзы уже промыли глаз от песка, открыв зрачок. Он смутно увидел, как из правого глаза Цзюйцзы торчит белый осколок, как будто из глаза вырос снежный гриб. Он закричал не своим голосом и, закрыв ладонями единственный глаз, упал на землю, корчась от боли. Хэйхай, услышав пронзительный крик девушки, отпустил каменщика. Его пальцы оставили на щеках каменщика два запачканных сажей кровоподтёка. Пока все были в смятении, он незаметно убежал обратно в пролёт и сел в самом тёмном углу. Стуча зубами, он украдкой наблюдал за суетой на стройке.

VI

На следующий день каменщика и Цзюйцзы уже не было, на стройке царила мрачная, гнетущая атмосфера. Солнце билось в судорогах, по джутовому полю, поднимая волны, носился холодный опустошающий ветер, сидя на макушках джута, беспокойно щебетала стайка воробьёв. Ветер задувал через пролёты моста и, поднимая пыль, окрасил часть неба в жёлтый цвет. Только в десятом часу ветер стих, и солнце постепенно вернулось к нормальному состоянию.

Вернувшийся со свадьбы сына Лю Тайян, узнав о происшествии, был вне себя от ярости и, стоя у кузнечной печи, проклинал кузнеца, пообещав вырвать его единственный глаз, чтобы хоть как-то восполнить глаз Цзюйцзы. Кузнец молчал, прыщи на его чёрном лице один за другим краснели от злобы, он хватал своим большим ртом воздух и большими глотками пил водку.

Каменщики, движимые неведомой силой, работали как в последний раз, затупленные зубила горой лежали у горна. Кузнец лежал на настиле, свернувшись, как большая креветка, и шумно глотал водку, в пролёте воняло перегаром.

Лю, разозлившись, пнул кузнеца и выругался: «Что, боишься? Ты чего тут прикидываешься? Думаешь, если прикинешься мёртвым, так тебе ничего и не будет? А ну пошёл точить зубила, хоть какая-то от тебя польза будет!»

Кузнец подбросил бутылку, она с грохотом разбилась, часть осколков вместе с водкой попала на Лю Тайяна. Кузнец подскочил и, качаясь, выбежал из пролёта. Он кричал: «Чего это я боюсь? Да я не боюсь ни неба, ни смерти, чего мне ещё бояться?» Взобравшись на шлюз, он продолжил громко кричать: «Я никого не боюсь!» Он запнулся о каменное ограждение, его тело покачнулось, кто-то внизу прокричал: «Кузнец, осторожно, сорвёшься!» — «Сорвусь? Ха-ха-ха», — он громко засмеялся. Смеясь, он забрался на ограждение, отпустил руки и, дрожа, встал на узкие перила. Люди внизу стояли, словно заколдованные, затаив дыхание.

Кузнец расставил руки, словно крылья, поднимая их то вверх, то вниз. Качаясь из стороны в сторону, он стал ходить по узкому ограждению. Переходя от медленного шага к быстрому, он постепенно ускорялся, и стоящие внизу люди закрывали глаза руками, но тут же разжимали пальцы и продолжали смотреть.

Кузнец то наклонялся, то выпрямлялся. Шатаясь, он бегал по каменному ограждению, внизу в воде мелькало его отражение. Он бегал из стороны в сторону, бегал и напевал: «От Нанкина до Пекина я не видел, чтоб горела лампочка в штанах, трам-пам-пам, пам-парарам, от Нанкина до Пекина я не видел, чтоб стреляя-я-я-яла рогатка в штана-а-ах…»

Несколько смелых каменщиков забежали на шлюз и сняли кузнеца. Он, изо всех сил сопротивляясь, кричал: «Не трогайте меня, мать вашу, я артист цирка! Вон, девки в кино ходят по канату, а я по перилам шлюза, ну и кто, мать вашу, круче, а?» Каменщики уже тяжело дышали от усталости и еле донесли его до пролёта. Он, словно комок грязи, рухнул на настил, у него изо рта пошла белая пена, и он, засовывая руки в глотку, завопил: «Ох, мать родная, как же больно-то! Хэйхай, ты хороший ученик, помоги своему мастеру, сходи за редькой…»

На стройке народ заметил, что на Хэйхае вдруг появилась длинная рубаха, сшитая из новой плотной и тёплой ткани. Этой рубахе сносу не было, можно было носить лет пять, не снимая. Из-под рубахи выглядывали трусы. На ногах у мальчика были новёхонькие кеды, они ему были велики, поэтому шнурки были завязаны туго-туго, и кеды походили на двух уродливых жирных сомов.

«Хэйхай, слышал, что тебе велел делать мастер?» — сказал один из старых каменщиков, ткнув ему трубкой в спину.

Хэйхай, выйдя из пролёта, вскарабкался на дамбу и шмыгнул в джутовое поле. В поле уже наметилась едва различимая тропинка, стебли джута раскинулись в стороны. Он шёл, шёл и вдруг остановился. В этом месте были повалены стебли, как будто кто-то катался по земле. Он потёр глаза тыльной стороной ладони и, всхлипнув, пошёл дальше. Пройдя несколько шагов, он лёг на землю и пополз к полю, где росла редька. Худого старика не было, и он, распрямившись, пошёл в центр поля. Сев на корточки, он увидел, как посаженные по редьке зёрна пшеницы уже пустили острые побеги багрового цвета. Он встал на колени и вырвал одну редьку. Корешок с хлопком оторвался от земли, как будто лопнул пузырь. Хэйхай услышал, как этот звук улетел в небо. На небе не было ни облачка, завораживающее красотой солнце разбрасывало свои лучи. Хэйхай поднял редьку и стал разглядывать её на свет. Он всё надеялся увидеть ту необыкновенную картину, которая предстала перед ним в тот вечер на наковальне, он думал, что эта редька на солнечном свете будет так же переливаться и излучать такое же золотое сияние, как та, что скрылась в водах реки. Но эта редька его разочаровала. Она не была такой изящной и прозрачной, в ней не было золотого сияния, и в ней тем более не было пульсирующей жидкости серебристого цвета. Он выдернул другую редьку и поднял её на свет, но и она не оправдала его надежд. Дальше всё было ещё проще. Он проползал вперёд, выдёргивал редьку, смотрел её на свет. Бросал. Снова полз, снова выдёргивал, снова поднимал, снова смотрел, снова бросал…

Глаза старика, присматривающего за огородом, были похожи на две капли мутной воды, он сидел в капусте и собирал личинки. Одну за одной он брал их и давил пальцами. Время близилось к полудню, он встал и собрался идти будить спавшего в домике бригадира. Бригадир ночью поздно лёг, днём в деревне суета, не прикорнёшь, на огороде же только шелест сверчков, можно выспаться. Старик распрямил спину, позвонки захрустели. Вдруг он увидел огромный пожар — поле с редькой горело красным цветом. Он быстрыми шагами направился к полю и увидел, что это вовсе не пожар, а вырванная ещё не созревшая редька.

«Мать честная!» — воскликнул старик. Он увидел ребёнка, который сидел на коленках и держал в руках большую редьку, просматривая её на свет. Глаза ребёнка были большими и блестящими, в них невозможно было смотреть. Но старик, грубо схватив его, поднял и потащил к домику, где разбудил бригадира.

— Бригадир… всё пропало… редька… половину выдернул вот этот медвежонок.

Бригадир спросонья побежал посмотреть на поле. Вернулся он сам не свой, с искажённым от гнева лицом. Он со злостью пнул Хэйхая под зад, Хэйхаю потребовалось много времени, чтобы подняться. Бригадир, не дожидаясь, пока тот придёт в себя, залепил ему оплеуху.

— Ты из какой деревни, сукин сын?

Глаза Хэйхая ничего не видели от слёз.

— Кто тебя послал?

Глаза Хэйхая были чистыми, как вода.

— Как тебя зовут?

В глазах Хэйхая сверкали слёзы.

— Как зовут твоего отца?

Из глаз Хэйхая выкатились две слезинки.

— Да он немой, мать вашу!

Губы ребёнка чуть заметно шевельнулись.

— Бригадир, смилуйся, отпусти его, — сказал худой старик.

— Отпустить? — сказал, усмехаясь, бригадир. — Отпустить его?

Он сорвал с Хэйхая новую рубаху, новые кеды, трусы и, скомкав, бросил в угол: «Пойдёшь домой и скажешь отцу, чтобы он пришёл за твоими тряпками. Катись отсюда».

Хэйхай развернулся и пошёл. Поначалу он шёл, стыдливо прикрывая рукой пипку, но через несколько шагов опустил руки. Старик, глядя на этого нагого мальчишку, сморщился и, тихо всхлипывая, заплакал.

Хэйхай, словно рыба в океане, скрылся в джутовом поле. Струящиеся джутовые листья вздрогнули, его спину осветило яркое осеннее солнце.

Хэйхай… Хэйхай…

Перевод К. И. Колычихиной

ЯНЬ ЛЯНЬКЭ ДНИ, МЕСЯЦЫ, ГОДЫ

В тот год стояла небывалая засуха. Палящее солнце повисло над головой. Время испепелилось до золы — потрёшь его в пальцах, и дни, словно горячие угли, обожгут ладонь и болью отзовутся в сердце. Весь день старик Сянь-е[57] ощущал терпкий ярко-жёлтый запах своих обгоревших волос, а иногда, когда простирал руки к небу, даже чёрное зловоние обуглившихся ногтей. «Проклятье, что за день!» — каждый раз, чертыхаясь, он выходил из обезлюдевшей деревни и, ступая в безмолвие пустоты, прищурившись, какое-то время смотрел на косые лучи восходящего солнца. «Пойдём, Слепыш», — подзывал он свою собаку. Незрячий пёс, вслушиваясь в звук неуверенных старческих шагов, следовал за хозяином. Человек и собака, похожие на две зыбкие тени, выходили за околицу.

Старик поднимался на гору, и под его ногами хрустели солнечные пятна. Острые лучи, падавшие наискось из-за восточной гряды гор, оставляли на его руках и пальцах босых ног отметины, словно по ним били бамбуковой палкой. Освещённая солнцем сторона лица горела как от пощёчин, а в уголках глаз и в бороздках морщин жгло так, будто в них было спрятано множество раскалённых докрасна бусин.

Старик справил малую нужду.

Слепой пёс последовал его примеру.

Вот уже полмесяца, как старик и его собака первым делом после пробуждения шли справлять нужду за восемь с половиной ли[58] от деревни. Там, на солнечном склоне горы, росла посаженная им кукуруза. Всего один стебель. В неурожайный и засушливый год это был единственный островок зелени. Только для него в испепелённые жарой дни проливалось немного благотворной влаги, которая питала и поддерживала его жизненные силы. Моча является удобрением, и в то же время она состоит в основном из воды. То, чего не хватало стеблю кукурузы, накапливалось за ночь в моче старика и собаки.

От мысли, что за минувшую ночь стебель, возможно, стал выше на пару пальцев или к четырём листам прибавился пятый, сердце старика затрепетало, мягкое и приятное тепло разлилось в груди, а лицо озарилось улыбкой. Интересно, почему у кукурузы появляется только один новый лист, а у акации, вяза, цедрелы прибавляется сразу по два?

«Скажи, Слепыш, почему у диких и культурных растений вырастает за ночь разное количество листьев?» — спросил старик и посмотрел на собаку, вовсе не ожидая, что она ему ответит, затем отвернулся и побрёл дальше, предаваясь своим мыслям. Подняв голову и приставив руку ко лбу козырьком, он пристально посмотрел на запад и увидел вдали на горном хребте, как в лучах восходящего солнца земля стала пурпурно-золотой, словно её покрыл густой слой красной пыли. Старик знал, что это ночные испарения, которые появляются, если солнце палит слишком долго. На ближней горе растрескавшаяся земля напоминала осколки расколовшегося котла.

Жители деревни давно уже задумывались о том, чтобы покинуть насиженные места: пшеница была убита зноем ещё в земле, высокие горы и мощные хребты превратились в пустошь. Засуха испепелила и надежды крестьян, которые они таили в душе день за днём, месяц за месяцем…

И вот однажды, когда в лишениях и страданиях подошло время сажать кукурузу, на небе, откуда ни возьмись, появились тучи. На улицах сразу же раздались звуки гонга и радостные возгласы. Кричали мужчины и женщины, старики и дети, и эти крики услаждали душу и сердце, словно оперные арии. Люди рекой выплеснулись на улицы, потекли с запада на восток, а затем с востока на запад, и в конце концов устремились за околицу и оттуда на гору.

— Сажать!

— Пришло время сажать!

— Небо послало нам дождь, пора сажать кукурузу!

Эти громогласные призывы и старших, и младших, казалось, разбудили всю горную цепь. Воробьи вдруг взмыли в небо и в тревоге заметались взад-вперёд, сталкиваясь друг с другом, и их перья, словно снежинки, медленно кружась, падали на землю. Куры и свиньи стояли у ворот, остолбенев от испуга. Привязанная в хлеву корова резко подалась назад, чтобы освободиться от верёвки, поранила морду, и свежая чёрная кровь залила кормушку. Собаки и кошки забрались на крыши и оттуда в страхе следили за происходящим.

Целых три дня тяжёлые грозовые тучи густо покрывали небо.

За это время жители гор Балоу — деревень Люцзяцзянь, Уцзяхэ, Цяньлян, Хоулян, Шуаньмачжуан — достали из закромов семена кукурузы и поспешили положить их в землю до того, как пойдёт дождь.

Однако внезапно тучи рассеялись, и лучи палящего солнца снова залили горные хребты.

Через полмесяца несколько жителей заперли дома и, прихватив с собой пожитки, отправились прочь из этих голодных выжженных мест. Вслед за ними в считанные дни, словно муравьи, снявшиеся с места всей колонией, потянулись вереницы других вынужденных переселенцев. На всю округу раздавался грохот заколачиваемых окон и дверей. День и ночь массы людей, оставив деревни, двигались по горной дороге навстречу другой жизни, и всё слабее слышался беспорядочный топот удаляющихся ног.

На дворе было девятнадцатое число шестого месяца по лунному календарю. Старик вышел из деревни вместе с последней группой — несколькими десятками односельчан.

— Куда же нам отправиться? — спросили у него люди.

— На восток, — предложил старик.

— А куда на восток? — недоумевали односельчане.

— Прямо на востоке находится Сюйчжоу, добраться туда можно за тридцать-пятьдесят дней, вот там-то живут хорошо, — пояснил старик.

И люди пошли прямиком на восток. Знойное солнце беспощадно палило. Под ногами поднималась и опускалась пыль. Однако, пройдя восемь с половиной ли, старик остановился. Он решил наведаться на своё поле, чтобы в последний раз справить там малую нужду, а вернувшись, сказал односельчанам: «Идите без меня, идите всё время на восток».

— А как же ты?

— У меня на участке взошёл росток кукурузы.

— Но, почтенный Сянь-е, сможет ли он спасти тебя от голодной смерти?

— Мне уже семьдесят два, я не выдержу трудностей пути и умру в дороге. Раз уж суждено умереть, я хочу дожить свои дни в деревне.

Односельчане ушли. Группа людей, удаляясь, постепенно превратилась в вереницу чёрных точек и под палящим солнцем была похожа на медленно рассеивающееся облако пыли. Старик стоял на краю своего поля и, когда люди совсем исчезли из виду, почувствовал себя одиноким и брошенным; внезапно возникшая тишина ударила его в самое сердце. Его пробила дрожь от осознания, что во всей деревне и на всей горной цепи остался лишь он один — семидесятидвухлетний старик. Он нутром ощутил пустоту и безмолвие, и это состояние было подобно неожиданной смене сезонов — в одночасье вдруг наступила глубокая осень.

В тот день, когда солнце взошло над горой и из золотисто-жёлтого превратилось в ярко-красное, старик вместе со своим слепым псом, как и прежде, отправился на поле за восемь с половиной ли. Он ещё издали увидел в центре своего крошечного клочка земли в один му[59] и три фэня[60] побег кукурузы, который ростом был уже больше палочки для еды. Он зеленел под лучами палящего солнца и был похож на маленький родничок. «Чувствуешь? — старик обратился к слепому псу. — Как же он пахнет! Хоть за восемь, хоть за десять ли можно учуять влажный запах этого молодого побега». Собака кивнула и, коснувшись боком ноги хозяина, первой побежала к стебельку.

Впереди был глубокий овраг, горячий и сухой воздух внутри которого всякий раз обжигал старику лицо. Он снял с себя выцветшую холщовую рубашку, смял её в комок и вытер лоб. Запах пота был густым и тяжёлым. «Какое хорошее удобрение, — подумал старик. — Вот через полмесяца стебель подрастёт, тогда я постираю эту рубашку, соберу воду и принесу её из деревни сюда, — будет у моей кукурузы праздничное, как на Новый год, угощение». Он бережно положил рубашку под мышку. Перед его глазами предстал росток — высотой в один чжа,[61] с четырьмя листами. Не было и в помине никакого привидевшегося ему пятого листа. Старик осмотрел верхушку ростка, легонько смахнул с неё пылинки. Он был разочарован.

Слепой пёс потёрся у ног хозяина, потом сделал круг-другой вокруг ростка. Старик сказал: «Слепыш, держись-ка подальше от ростка». Собака тут же встала, как вкопанная, издала несколько тонких, как молодая ивовая лоза, звуков и уставилась на хозяина, всем своим видом показывая, что готова к выполнению не терпящего отлагательств дела.

Старик понял, что пёс уже не в силах сдерживать свой мочевой пузырь. Подойдя к пожухлой акации на краю поля, он снял висевшую на ней мотыгу (все инструменты он хранил там), вернулся к стеблю кукурузы и с западной стороны, а не с восточной, как в прошлый раз, «цок-цок» — вырыл небольшую ямку: «Давай, делай свои дела». Пёс ещё не закончил мочиться, как глаза старика вдруг задёргались, а сердце бешено заколотилось. Он увидел на двух нижних листах крошечные крапинки, как будто к ним прилипла пшеничная шелуха. «Это сухие пятна? Я утром прихожу помочиться, вечером поливаю куст, откуда им взяться?» Старик наклонился, чтобы рассмотреть, и журчанье серебристо-золотистой собачьей мочи навело его на мысль, что эти пятна появились не от засухи, а от избытка удобрений. Собачья моча гораздо насыщеннее и намного горячее, чем человеческая. «Слепыш, мать твою, и ты всё ещё продолжаешь мочиться?» Старик вскинул ногу, пинком отшвырнул пса на пять чи,[62] и тот рухнул на безжизненную землю, как мешок зерна. «Я разрешил тебе помочиться, — вскричал старик, — а ты нарочно загубил мой росток кукурузы?»

Пёс в растерянности стоял на месте своего приземления, и пересохшие колодцы его глаз вдруг увлажнились.

«Поделом тебе». Старик кинул на собаку сердитый взгляд, потом присел на корточки и, легонько притянув мягкий молодой листок, взглянул на прозрачные, словно бусы из зелёной яшмы, пятна. Быстро зачерпнул из ямки ещё не успевшую впитаться белую пену собачьей мочи и отбросил её прочь. Вычерпав её, взял мотыгу, закопал ямку и утрамбовал землю плоской стороной налопатника. Затем он сказал собаке: «Пошли, нужно принести из дома воды и немедленно смыть эти удобрения, а не то не пройдёт и двух дней, как от твоих поливов росток погибнет».

Пёс пошёл той же дорогой, по которой они поднимались в гору, старик следовал за ним. Горячий и глухой звук их шагов напоминал шелест сухих листьев, медленно и тихо опадающих в знойный день.

Подобно череде шагов старика и собаки, следовавших друг за другом, на стебель кукурузы наваливались всё новые беды — одна за другой.

Это случилось, когда у стебля вырос уже шестой лист.

Однажды старик пошёл к колодцу за водой. Вдруг небольшой порыв ветра сорвал с его головы соломенную шляпу, и она, переворачиваясь в воздухе, стремительно полетела вперёд по деревенской улочке. Он поспешил за ней. Ветер, словно сквозь сито, просеивая порывы, то ослаблял их, то усиливал, оставляя между шляпой и человеком неизменным расстояние в один чжан.[63] Так старик, преследуя свою шляпу, добежал до деревенской околицы. Несколько раз он был почти у цели, но неугомонный ветер усиливался и снова оставлял старика на несколько шагов позади. В его семьдесят два года ноги уже были не те, что прежде. И он подумал: «Ну и ладно, не нужна мне шляпа. Во всей деревне кроме меня нет ни единой души, я могу зайти в любой дом, и что, шляпу не найду?» Старик остановился и поднял глаза. На горе у дороги, словно храм, стояла одинокая соломенная хижина. Шляпа, гонимая ветром, наткнулась на её стену и дальше не полетела.

Старик не спеша подошёл к стене, несколько раз замахнулся ногой на ослабевший поток ветра, наклонился, поднял шляпу, со злостью разорвал её на куски, бросил на землю и растоптал.

«Я разрешаю тебе бежать».

«Я разрешаю тебе бежать за ветром».

«Если можешь, то давай, беги».

То, что раньше было соломенной шляпой, валялось на земле, издавая уже забытый в здешних краях белоснежный аромат пшеничной соломы. Старик смял в комок то, что осталось, — ещё целый околыш шляпы — кинул его на дорогу, втоптал в землю и сказал: «Ну что, почему не бежишь? Ты теперь больше никогда не побежишь! Засуха мне житья не даёт, и ты туда же!» Высказав в сердцах всё, что наболело, он перевёл дух и обратил свой взгляд на дальний склон. Смотрел, смотрел — и вот его ноги уже перестали топтать околыш шляпы, а слова, слетавшие с губ, вдруг оборвались, словно гнилая пеньковая верёвка.

Весь склон хребта на расстоянии восьми с половиной ли от деревни внезапно заволокло пылью огненно-красного цвета, будто там встала полупрозрачная стена. Старик остолбенел: он вмиг осознал, что на том самом склоне играет не лёгкий ветерок, а бушует настоящий ураган.

Он стремительно направился к склону за восемь с половиной ли от деревни.

Полупрозрачное, цвета огненно-красной пыли, похожее на шатающуюся стену облако ещё сильнее сгустилось. Оно двигалось вверх-вниз, словно там начиналось наводнение, и волны, то поднимаясь, то опускаясь, погружали горную цепь в безбрежный океан.

«Конец!» — решил старик.

«А ведь только что лёгкий ветерок, унося мою соломенную шляпу, привёл меня на гору, чтобы я увидел, что поднимается ураган», — подумал старик. Затем сказал вслух: «Я виноват перед тобой, ветерок, мне не следовало замахиваться на тебя! А ещё моя шляпа, она ведь не зря, а чтобы предостеречь меня, полетела вслед за ветром… Какого чёрта я разорвал её? Я стар, очень стар. Совсем сдурел на старости лет и не могу отличить хорошее от плохого». Старик говорил, и слова раскаяния непрерывным потоком лились из его рта.

Когда старик немного пришёл в себя, он заметил, что пыльный ураган вдалеке бесследно исчез, и стало так тихо, как после закончившегося по команде боя. Внезапно свалившаяся тишина оглушила его. Солнце засветило с прежней силой — обильно и безжалостно, отчего в поле опять послышался отчётливый треск — так в знойный день взрываются стручки бобов. Шаги старика замедлились, дыхание стало понемногу успокаиваться, подобно тому, как женщина, которая шьёт обувь, не спеша натягивает нить, делая стежок.

Добравшись до склона, старик ступил на своё поле и тут же оцепенел, словно его ударили ножом в самое сердце. Взору открылась ужасающая картина: побег кукурузы повалило ветром, он дрожал, будто сломанный палец, и под безжалостным солнцем тонкой, словно шёлковая нить, струйкой пролился густой зелёный сок — свидетельство боли и страдания.

После этого случая старик и пёс поселились на горе за восемь с половиной ли от деревни, рядом со своим стеблем кукурузы.

Старик не сомневался, что он должен поступать так, как обычно поступают пожилые люди, которые, охраняя тыкву в период её созревания, постоянно находятся возле неё в поле. Он вкопал четыре столба, соорудил лежанку из створок дверей, а сверху закрепил циновки, заменившие ему крышу. Затем стал обживать это примитивное жилище. В верхней части столбов он вбил гвозди, на которые повесил котелок, черпак, щётку; чашки, сложенные в старый мешок, разместил ниже котелка. На нижней границе поля обустроил очаг. Теперь осталось только ждать — ждать, когда стебель пустит новые листья.

Однако такая быстрая перемена жилища привела к тому, что ночью старик никак не мог заснуть. Когда в небе разлился белый жар луны, он скинул с себя штаны — единственное, что было на нём надето, — и, совершенно нагой, сел на лежанке и закурил. При свете горящей трубки его взгляд непроизвольно наткнулся на то, что, словно фонарь, висело у него между ног. И хотя никого вокруг не было, старик посчитал свой вид непристойным и снова надел штаны. Про себя он подумал: «Я так стар, что дальше некуда, это хозяйство мне уже не нужно. Сейчас побег кукурузы гораздо важнее. Каждый молодой листок придаёт мне новые жизненные силы. А когда-то в молодости они прибавлялись от встреч с любимой девушкой за околицей у колодца». Эти воспоминания незаметно наполнили старика радостью и покоем. Докурив, он разбудил пса.

«Проснулся? — спросил он. — Ты, слепой, спишь так сладко, а я, зрячий, никак не могу заснуть».

Пёс подполз к хозяину и стал лизать ему руки. А старик погладил его по голове, расчёсывая пальцами шерсть. И заметил, как из глазных впадин Слепыша вытекли две прозрачные слезы. Старик вытер их рукой и сказал: «Проклятое солнце, ты иссушило собачьи глаза, у тебя чёрная душа». Он крепко обнял собаку, снова и снова вытирая ей глаза.

Собачьи слёзы, словно два родничка, увлажнили руки. И он стал вспоминать совсем недавние события. Когда случалась засуха, на жертвенном алтаре у околицы деревни всегда выставлялись три блюда с подношениями и два чана с водой. Чаны украшали изображения Лун-вана, Царя драконов — повелителя вод, и они всегда были наполнены до краёв. Между чанами обычно привязывали собаку — так, чтобы собачья голова была обращена к небу. Если она испытывала жажду, то могла попить, чувствовала голод — поесть. Когда она не ела и не пила, её заставляли громко и грозно лаять на солнце. В былые времена самое большее за семь дней, самое меньшее — за три солнце, испугавшись собачьего лая, переставало палить, поднимался ветер, набегали тучи, и начинался дождь. В этом году к алтарю привязали пса, прибежавшего из другой деревни, и заставили его выть полмесяца, но солнце целыми днями пылало непрерывно — в одно и то же время вставало, в одно и то же время заходило.

На шестнадцатый день старик, проходя мимо алтаря, увидел, что воды в чанах не было — часть её испарилась на солнце, часть выпила собака. Один чан был совсем сухой, у другого виднелось обугленное дно. Старик посмотрел на чёрного пса: его иссушенная шерсть свалялась, а горло больше не могло издать ни звука. Он отвязал его: «Беги, дождь не пойдёт». Пёс, спустившись с алтаря, прошёл вперёд несколько шагов и вдруг ударился о стену, повернул в обратном направлении и наткнулся на дерево. Старик подошёл к собаке, потянул её за ухо, и тут сердце его защемило от жалости — он увидел, что оба глаза были выжжены солнцем, глазницы превратились в сухие колодцы. И тогда старик взял пса себе.

А теперь он подумал: «Как же хорошо, что я приютил этого слепого пса, а не то сейчас мне не с кем было бы и слово молвить?»

В воздухе разлилась прохлада: дневной зной начинал спадать. Звёзды и луна над навесом тоже потускнели. «Кап-кап, плюх-плюх», — раздался светло-голубой звук воды, словно кто-то вытягивал рыболовную сеть. Но старик знал, что это не плеск воды, не шелест деревьев и не стрёкот насекомых — это шорох тишины тихой безлюдной ночи.

Старик чесал собачью голову, гладил пса вдоль спины до хвоста и снова начинал с головы. Он расчёсывал шерсть, а пёс лизал его руку… В эту ночь тёплое радостное чувство от того, что они есть друг у друга, наполнило обоих, и они стали ещё ближе. Пёс перестал плакать.

Старик промолвил: «Слепыш, мы с тобой — одна семья, согласен? Когда ты не один, насколько слаще жить!» Пёс снова и снова лизал старческую ладонь, а хозяин продолжал: «Жить мне осталось недолго. Если ты будешь со мной до самой смерти, то можно считать, что я умру счастливым». Слепыш облизал всю его ладонь — от пальцев до запястья, делая это так медленно и так долго, как будто ладонь была длиной в десять или даже двадцать ли.

Старик спросил: «Слепыш, как думаешь, наша кукуруза сможет ещё пустить листья?» Пёс перестал лизать его руку и утвердительно кивнул. А старик продолжил: «Она пустит лист сегодня, завтра или послезавтра? Я засыпаю, не мотай головой, я всё равно ничего не вижу. Голос есть, так говори. Ну что скажешь, она пустит лист сегодня или на следующую ночь?» Старик, не открывая глаз, привалился спиной к столбу, и тёмная тень навеса, словно влажным шифоном, накрыла его лицо. Он уже больше не перебирал шерсть на спине собаки, рука остановилась на её голове, и старик погрузился в тихий спокойный сон.

Когда он проснулся, солнце уже было на высоте трёх шестов. Почувствовав на веках жгучую колющую боль, старик сел, протёр глаза и, глядя на золотисто-жёлтый диск, выругал про себя ненавистное светило: «Чтоб тебе пусто было, тебе и всем твоим родственникам до восьмого колена! Не я буду, если не вырою всем вам могилу». И тут он увидел, что пёс лежит посреди поля возле кукурузного побега, и с надеждой спросил: «Пустил лист?» Пёс кивнул в ответ хозяину, и тот поспешил выбраться из-под навеса. Подбежав, он и впрямь увидел, что кукуруза снова пустила бледно-зелёный, красноватый по краям, маленький листок, точь-в-точь похожий на почку мыльного дерева, длиной с полпальца — такой нежный, что, казалось, если до него дотронешься, он опадёт. Словно яшма, блестел молодой лист в лучах солнца.

Старик подумал, что неплохо было бы найти лист дерева и укрыть побег. И он отправился на поиски к оврагу, сделал огромный круг, но вернулся с пустыми руками. Затем постоял у своего маленького очага, взял мотыгу, подошёл к акации, сбил длинную ветку, похожую на огромную шпильку для волос, вернулся и пристроил её над побегом. Затем забрался под навес, снял висевшую там рубаху и, раскинув её на ветке, укрыл росток: «Отныне не будет неожиданностей!» Затем обратился к собаке: «Слепыш, давай подкрепимся! Что у нас сегодня? Сварим на обед что-нибудь вкусненькое».

Когда кукуруза пустила новый лист, старик отправился в деревню искать пропитание. В его собственном доме не было ни зёрнышка. Он размышлял так: если в нашей большой деревне в каждом доме в корчаге наскрести хотя бы по пригоршне пшеницы, а в каждом кувшине намести по горстке муки, то этого будет достаточно, чтобы он и слепой пёс пережили засуху. Но, вернувшись в деревню, старик вдруг обнаружил, что все двери заперты и повсюду растянута паутина. Сначала он отправился в свой дом. Твёрдо зная, что корчага для зерна пуста, он всё же наклонился и заглянул внутрь, затем опустил руку в кувшин для муки и провёл пальцем по внутренней стенке. После этого положил палец в рот. Едва ощутимый вкус пшеничной муки тут же растворился во рту и медленно растёкся по всему телу. Старик глубоко вздохнул и сплюнул, затем вышел на улицу и остановился.

Лучи восходящего солнца, словно золотой глазурью, залили деревню, и в мёртвой тишине, казалось, можно было услышать, как солнечный свет стекает с крыш. Старик думал: «Люди сбежали, а воры, если не сжарились на солнце, то умерли с голоду… Чёрт подери, это вы заперли двери от меня, от Сянь-е? Чем больше я думаю, что именно от меня, тем больше мне хочется выломать ваши двери и перелезть через ваши стены».

«Какая семья, уходя, не оставит хотя бы немного продовольствия? Ничего не оставишь — вернёшься после засухи, что есть будешь? Если нет съестного, зачем запирать двери?» — так размышляя, старик остановился у одного из домов. Это был дом его родственника, племянника, носившего с ним одну фамилию. Старик посмотрел на него, пошёл дальше и оказался у ворот пожилой вдовы. В молодости она каждую зиму шила ему сапоги из овечьей шкуры на толстой клеёной подошве. Прошло время, и вдова отошла в мир иной, а в её жилище теперь обитал сын. Теплота и уют этого дома навсегда задержались в одиноком сердце старика. Он долго смотрел на большие ворота, а затем молча побрёл дальше. Звук его шагов, словно стук топора в лесной чаще, разносился по всей деревне. Запертые ворота, будто брошенные пустые лодки, чередой проплывали мимо.

Так старик обошёл всю деревню. Солнце уже стояло в зените, и пора было готовить обед. «Вот бы рядом был Слепыш, — бормотал старик себе под нос, — он бы сказал, через какую стену мне перелезть». Он повернулся в сторону горной цепи и закричал: «Слепыш, Слепыш, скажи, в чей дом мне забраться в поисках пищи?» Ответом ему была безбрежная тишина. Совершенно упав духом, старик уселся и выкурил щепотку табака, а затем с пустыми руками снова отправился в сторону склона за восемь с половиной ли.

Уже издалека можно было заметить, как Слепыш виляет хвостом, а когда шаги хозяина приблизились, пёс подбежал и стал тереться о его штанину. Но старик, не обращая на него внимания, подошёл к акации, снял с неё мотыгу, взял под навесом миску и, начиная с края поля, удар за ударом, стал мотыжить землю. Копнув третий раз, он поднял два зёрнышка кукурузы. Они были невредимы, по-прежнему блестящие, золотистые, только солнцем накалены так, что обжигали руки. Придерживаясь намеченного расстояния между лунками, которое обычно соблюдают при посадке, он за один взмах мотыгой доставал из почвы по одному, по два зёрнышка. Потратив время, за которое не обойти и половины хребта, старик наполнил зёрнами пустую миску.

В этот раз на обед у них была кукуруза.

Запивая варево водой, старик вместе со своим слепым псом сидел в тени под навесом и вдруг рассмеялся. «На каждом поле для меня припасена пища! — сказал он. — Поработаешь день, и нам с собакой хватит еды на целых три». Однако вскапывать чужие участки оказалось не так-то просто. Старик не знал, какое расстояние между лунками соблюдали люди при посадке. К тому же очень многие, чтобы успеть положить семена в почву перед дождём, привлекали к этой работе детей. Мотыги использовались и длинные, и короткие; сила прилагалась и большая, и маленькая; расстояние между лунками намечали на скорую руку, тяп-ляп. Другое дело опытные земледельцы. Они сеяли равномерно, соблюдая строгий порядок. В былые времена никто не позволил бы детям копать лунки! Но эта засуха всё перевернула с ног на голову. Больше у старика не получалось за один день накопать зёрен кукурузы на три дня вперёд. Он работал не покладая рук целый день, и когда везло, еды хватало на два дня, а когда не везло — едва ли на день.

Кукуруза становилась всё выше, и глухой ночью слышался слабый, еле различимый звук растущего стебля, похожий на дыхание крепко спящего младенца. Сидя со своим слепым псом и приходя в себя после изнурительной дневной работы, старик слушал, как дышит растение, и чувствовал во всём теле приятное тепло и лёгкость. Взошла луна, похожая на лицо женщины, и тарелкой повисла в необъятном небесном просторе. Звёзды мерцали вокруг неё, словно пуговицы на новой просторной одежде из дорогого синего шёлка, купленной по поводу Праздника весны. Тут старику захотелось задать псу вопрос: «Скажи, Слепыш, сколько сучек у тебя было в молодости?» Пёс невидящими глазами недоумённо уставился в лицо своему хозяину. А старик добавил: «Говори правду, Слепыш, здесь нет чужих, только ты, я и тишина». Пёс по-прежнему ничего не ответил.

«Не хочешь говорить, ну и не надо», — вздохнул старик, закуривая. Затем, глядя в небо, произнёс: «Как же хорошо было в молодости, в теле были силы, в постели были женщины. Если женщина сметлива, ты придёшь с поля — она тебе воды поднесёт, по лицу пот течёт — она веер подаст, снег идёт — она тёплым одеялом укроет. После бессонной ночи в её объятьях рано утром собираешься вставать, чтобы идти на поле, а она скажет: „Ночью ты устал, поспи ещё немного“. Такая жизнь, — старик сделал глубокую затяжку и выпустил длинную струю дыма, похлопал пса по спине, и продолжил: — Чем такая жизнь отличается от жизни небожителей?» Затем спросил: «У тебя была такая жизнь, Слепыш?»

Пёс молчал.

Старик не унимался: «Скажи, Слепыш, не ради такой ли жизни мужчины приходят в этот мир?» Больше он не требовал ответа от незрячего пса и сам ответил на свой вопрос: «Я говорю — да». И добавил: «Однако в старости всё уже не так, в старости живём ради деревца, ради травинки, ради внуков. И жизнь, как ни крути, всё же лучше, чем смерть». Сказав это, старик затянулся табачным дымом и при свете огонька почувствовал, как его уха нежно-зелёными нитями коснулся звук, исходящий от стебля кукурузы. Он посмотрел на растение и увидел, что верхушка, уже достающая ему до колена, вдруг раскрылась, и дудочка нового листа показалась из её бледно-лиловой и светло-жёлтой сердцевины. На молодом стебле уже было девять листьев, которые изгибались дугой словно лук. Поднявшись с земли, старик взял мотыгу и вырыл у основания стебля ямку, в которую он и пёс помочились. Затем налил в ямку три миски воды, присыпал землёй. Три раза копнул мотыгой, пять раз закинул землёй, и вокруг основания побега снова образовалась горка. Опасаясь, что может внезапно налететь ураган и сломать побег под самый корень, старик той же ночью отправился в деревню и отыскал там четыре тростниковые циновки. На расстоянии четырёх чи от стебля он с четырёх сторон воткнул по шесту и окружил их четырьмя тростниковыми циновками, создав для побега подобие палисада. Стягивая циновки, он сказал: «Слепыш, сходи-ка в деревню за верёвками, любые подойдут». Незрячий пёс тут же побрёл, стараясь не сбиться с горной дороги, и когда свет луны затмил свет звёзд, он вернулся, держа в зубах остатки соломенной шляпы, которую старик разорвал во время урагана.

Старик тут же крепко привязал тростниковые циновки к шестам соломенными полосками. Но полосок было слишком мало, и ему пришлось пустить в ход чёрный пояс от своих штанов. Когда он закончил своё незатейливое рукоделие, на востоке уже забрезжил рассвет. Обнесённый тростниковыми циновками участок в утренних сумерках был похож на маленький садик перед домом зажиточной семьи. Посреди этого садика, словно флагшток, возвышался одинокий стебель кукурузы. Жил он припеваючи — вода и удобрения спасали его от жажды и голода, а в знойный полдень циновка, нависавшая над ним в виде купола, укрывала от солнца. Растение быстро росло, и спустя пять-семь дней его верхушка уже показалась над изгородью.

Тут старик столкнулся с новой проблемой: колодец с водой почти высох. Старик каждый день ходил в деревню и приносил на коромысле по два ведра воды. Теперь ему приходилось опускать в колодец пустое ведро больше десяти раз, и только в этом случае можно было набрать полведра мутной воды вперемешку с песком. Вместе с вёдрами оттуда поднимался и холодный страх, охватывавший старика. И вот настал день, когда он опустил в колодец ведро и, полностью размотав колодезную верёвку длиной в девять чжанов, смог набрать воды лишь на одну чашку. Ему пришлось прождать битый час, пока в колодце накопилась ещё одна чашка воды. Источник иссяк — словно листья опали с дерева.

Однако старик придумал хитрый способ. Вечером он спускал в колодец матрац, чтобы тот за ночь пропитался водой, а на следующее утро доставал и отжимал его — таким образом удавалось получить полведра воды. Затем он снова спускал матрац на дно колодца, а сам с ведром возвращался на склон. Вода после мытья посуды, после умывания, после стирки — всё использовалось для полива кукурузы. Таким образом, слишком уж большого недостатка воды не ощущалось. Когда выжимаемая из матраца вода непрерывным потоком лилась в ведро, то можно было почувствовать, как среди зноя рассеивается холодный водяной пар. За право вдохнуть этот пар старик вёл с солнцем беспощадную борьбу, приговаривая: «Мне уже семьдесят два, что я только не пережил? Сможешь ли ты испугать меня высыхающим колодцем? До тех пор, пока под землёй есть вода, я смогу доставать её оттуда. Солнце, ты можешь назло мне иссушить все подземные воды».

Из всех ситуаций старик всегда выходил победителем.

Но однажды старик почувствовал, что полоса везения закончилась, хотя он не мог понять причину своих неудач. Как-то старик с утра до ночи вскапывал поле своего племянника, но добыл лишь полмиски зёрен кукурузы. На следующий день поменял поле, но там и полмиски не накопал. Случалось, что на протяжении нескольких дней старик и пёс вместо трёх раз ели только два раза в день, и густую кашу им пришлось заменить на жидкую похлёбку. В чём же дело? Он знал, что каждая семья очень старательно высаживала семена, но, поскольку они не проросли, зёрнам следовало бы лежать в земле, но их там не было. Однажды старик взглянул на своего Слепыша и, увидев, что из-под его шкуры выпирают рёбра, вздрогнул. Потом ощупал своё собственное лицо — кожу на нём можно было без труда оттянуть на полчи. Она походила на ткань походного узелка, в которую завёрнут череп. Старик почувствовал, что силы его на исходе. Теперь, доставая из колодца набухший матрац, приходилось беспрестанно останавливаться и отдыхать. Однако он сказал себе: «Нет, я не могу вот так умереть с голода». И обратился к Слепышу: «Нам придётся проникнуть в чужой дом, другого выхода нет». Затем добавил: «Будем считать, что продукты мы берём в долг. Пройдёт дождь, будущий год будет урожайным, и тогда я всё верну».

Старик взял полотняный мешок и, шатаясь, побрёл в деревню. Пёс последовал за ним и в пути не издал ни звука. Старик цеплялся за землю большими пальцами ног, опирался кончиками пальцев и пятками, выгибая середину ступни, чтобы она не прикасалась к огненно-красной раскалённой тверди. Слепой пёс через каждые несколько шагов останавливался, поднимал передние лапы и облизывал их языком. Казалось, что прошёл целый год, пока они преодолели путь длиной в восемь с половиной ли. Добравшись до хлева на околице деревни, старик укрылся в тени под его стеной, сбросил обувь и сел, растирая ноги руками. Пёс тоже сидел в тени под стеной, высунув язык и тяжело дыша, а затем поднялся и, оттопырив заднюю лапу, помочился на ворота одного из домов.

Старик сказал: «Сначала позаимствуем запасённые продукты здесь». С этими словами он достал из мешка топор и сбил замок на воротах. Толкнув их, он зашёл и сразу же направился к главному строению, сбил замок и на его двери. Ступив на порог, он увидел на столе в главной комнате очень толстый слой пыли и паутину. Под этой пыльной сеткой можно было разглядеть ритуальную табличку и портрет дородного пожилого мужчины, одетого в длинный китайский халат и короткую маньчжурскую куртку магуа[64] поверх него. Глаза мужчины сверкали, как лезвия, и из-под толстого слоя пыли он бросал на старика взгляды-молнии.

Старик остолбенел.

Это был дом деревенского старосты. Прошло всего три года после его смерти, и взгляд его всё ещё был живым, острым и проницательным. «Слепыш, ну ты и впрямь слепец, — подумал старик, — как ты мог помочиться на ворота дома деревенского старосты?» Прислонив топор к дверному косяку, он сначала опустился на колени и трижды поклонился изображению старосты, коснувшись лбом пола, затем встал и трижды совершил поклоны головы со сложенными на уровне груди руками. «Староста, — сказал он, — на наших горах Балоу, что тянутся на несколько тысяч ли, случилась доселе невиданная засуха, мужчины и женщины, старики и дети были вынуждены спасаться бегством. Во всей деревне, во всём мире теперь только я и Слепыш. Мы остались, чтобы охранять деревню, но уже три дня толком ничего не ели. Сегодня мы пришли к тебе, чтобы одолжить какие-нибудь запасы, и будь уверен, на будущий год, когда придёт время возвращать долг, вернём всё до крупицы». Затем добавил: «Староста, не буду больше отрывать тебя от дел, я и сам знаю, где в такое засушливое время в домах хранится съестное». С этими словами старик поднялся с пола, стряхнул землю с колен и с мешком в руках направился во внутренние комнаты. Там он осмотрел корчагу, заглянул в кувшин — не стоит и говорить, что они были пусты. Но старик не падал духом, он ведь знал, что никто не оставляет припасы на видном месте в корчагах и кувшинах. Нужно искать под кроватью. При солнечном свете, проникавшем сквозь окно, в спальне можно было рассмотреть любой уголок. «В такое время, спасаясь бегством, кто будет на блюдечке подносить продовольствие грабителям? На их месте я бы тоже всё закопал под кроватью». Однако там нашёлся лишь ночной горшок деревенского старосты из голубовато-зеленоватого селадона с белыми пятнами щёлочи от мочи. Везде было пусто, не похоже, чтобы земляной пол кто-то копал. Старик ещё раз переставил пустые корчагу и кувшин, посмотрел под столом, в шкафу и за шкафом, с грохотом переворошил вещи во всех трёх комнатах. К телу и лицу прилипла паутина, повсюду летала пыль. Он провозился очень долго, но не нашёл ни крупинки съестного.

Выходя из внутренних комнат и отряхивая пыль со штанов, старик воскликнул с обидой: «Эх, староста, староста, когда ты был жив, я не сделал тебе ничего дурного, и, хотя ты был моложе меня на полмесяца, я всю жизнь звал тебя старшим братом. Что ж ты сразу не сказал, что в твоём доме нет ничего съестного, а заставил меня полдня напрасно переворачивать тут всё, словно мои силы неиссякаемы, словно кроме твоего дома мне больше негде позаимствовать припасы!»

Деревенский староста, естественно, не ответил.

Деревенский староста не ответил, и старик окинул его укоризненным взглядом: «А ещё заставил меня зря отбивать тебе поклоны!» Затем он дружески похлопал по морде развалившегося у дверей слепого пса.

«Пойдём отсюда! — сказал старик, — не верю, что если луна зайдёт, то не увидишь звёзд — если здесь ничего не нашли, то не может быть, что нигде не найдём».

Закрыв дверь и повесив сломанный замок на петли, старик отправился дальше. Он заходил в каждый дом, взломал подряд больше десятка замков, проник в семь дворов. В каждом доме он искал тщательно, заглядывал в корчаги и кувшины, под кровати, под столы, в шкафы, внимательно осматривал всё вокруг, но нигде не нашёл ни зёрнышка.

Выходя из седьмого по счёту двора, он прихватил весы для взвешивания продуктов и плеть (это был дом одного возницы, старик как-то помогал ему управлять телегой). На улице, он, огорчённый, остановился, бросил на дорогу весы, швырнул на землю плеть и сказал: «На кой мне чёрт эти весы? Добыл бы я еды, взвесил бы её, чтобы в следующем году вернуть столько же, но где эта еда? И на кой чёрт мне плеть? Хотя нет, плетью, как оружием, можно защититься (старик однажды одним ударом плети убил волка), но все животные с гор и равнин сбежали, даже зайцев нет — разве эта плеть пригодится?»

Створки ворот всех домов иссохли на солнце, и зазор между ними стал намного шире. Старик, прищурив глаза, поглядел на небо. Солнце уже было в зените, пришла пора обедать, но по-прежнему нигде едой и не пахло…

Сердце охватила тревога.

Старик велел псу остаться на улице, наказав: «Ты подожди здесь, в твоих слепых глазах темно, всё равно не увидишь, где спрятаны припасы». Затем он свернул в другой переулок, выбрал богатый дом и вскрыл замок. Но и после обхода трёх домов подряд мешок в его руках по-прежнему оставался пуст. Старик вышел из переулка. В лучах безжалостного солнца лицо его казалось мертвенно-бледным, сквозь болезненную белизну проступили фиолетовые пятна — безысходность, густая и горячая, растеклась по морщинам, словно по оврагам, испещрившим его лицо. В руке он держал взятую в каком-то доме солонку. В ней было полпригоршни свалявшихся кусков соли. Старик положил себе в рот один кусок, затем подошёл к собаке и ей тоже положил в пасть немного соли.

Пёс слепыми глазами уставился на хозяина, как будто спрашивая: «Неужели и горстки зёрен не нашёл?»

Старик не ответил. Вдруг он поднял с земли плеть и, встав посреди дороги, начал хлестать ею воздух, обратившись в сторону солнца. Тонкая и гибкая плеть из бычьей кожи извивалась, словно змея. Конец её взрывался слабыми раскатами грома, рассекая сплошной солнечный свет и покрывая землю его осколками, словно опавшими лепестками груши. По всей деревне раздавался треск, как от фейерверков на Новый год. Лишь когда старик полностью выбился из сил, когда с него градом полил пот, только тогда он опустил плеть.

Слепой пёс в растерянности стоял перед хозяином, впадины его глаз увлажнились.

Старик принялся его успокаивать: «Не бойся, Слепыш, если у меня будет чашка похлёбки, то полчашки я отдам тебе, лучше уж я умру с голоду, но не дам тебе пропасть».

Слёзы градом полились из глаз слепого пса, падая на землю, они образовали две маленькие ямки размером с горошины.

«Пойдём, — сказал старик, подняв солонку и взяв в руки плеть и весы, — вернёмся на гору и будем снова выкапывать семена».

Однако, сделав пару шагов, он остановился и застыл, словно его ноги прибили к земле гвоздями: он увидел целую орду крыс, намеревавшихся проникнуть в деревню. Крысы были упитанные, как в урожайный год. Скопище чёрных блестящих грызунов затаилось в тени под оградой у околицы. Они беспокойно наблюдали за деревенскими улочками, наблюдали за псом и его хозяином. В это самое мгновение старик будто бы прозрел и перед ним с грохотом распахнулись двери.

Он засмеялся.

Так торжествующе он смеялся впервые после ухода односельчан из деревни. Его смех, и сиплый, и ломкий, был похож на звуки, которые издают бобы, когда их жарят на слабом огне. «Небо заморено голодом, земля заморена голодом, но можно ли заморить голодом меня — Сянь-е?!»

Он повёл пса мимо затаившихся в страхе крыс, говоря: «Слепыш, ты знаешь, где спрятаны припасы? Нет? А я знаю — старик знает!»

Той же ночью в земле на склоне горы старик раскопал три крысиные норы и достал из них шэн[65] кукурузных зёрен. Он подремал под навесом полночи, а когда свет луны стал затмевать сияние звёзд и земля растворилась в нём, он оставил Слепыша у палисада из циновок сторожить стебель кукурузы, а сам отправился на поле, где раньше ему не удалось накопать зёрен, и сел, затаив дыхание, в самом его центре. Проведя в тишине полстражи,[66] старик услышал многоголосый крысиный писк, он был не радостный и не весёлый, но воинственный и враждебный, предвещавший — за еду придётся бороться. Приложив ухо к земле, старик определил, откуда писк исходит, и воткнул в это место палку-метку. Затем вернулся туда с мотыгой и перекопал всю землю на три чи вокруг и на чи в глубину. Действительно, там оказалась крысиная нора. Количество зёрен кукурузы в норе превзошло все ожидания — набралось больше половины чашки! Старик сгрёб всё до последнего зёрнышка, не оставив даже тех, что были облеплены крысиным помётом. Затем он отправился на другое поле, где раньше не смог накопать зёрен, и проделал там то же самое.

Долгое время жизнь старика была заполнена делами и заботами. Проснувшись утром, он шёл в деревню выжимать колодезную воду из матраца, по возвращении завтракал, после чего перебирал зёрна, очищая их от крысиного помёта, который складывал в чашку. Когда чашка наполнялась, он закапывал помёт под стеблем кукурузы. После обеда обязательно немного спал. Хотя на лежанке под навесом солнечные лучи жгли точно так же, как и на открытом воздухе, однако испарения были не столь сильными, а иногда даже дул лёгкий освежающий ветерок. Сон был крепким, а когда старик просыпался, красное солнце уже спускалось на западе за гору. Поднявшись с постели, он снова шёл в деревню выжимать матрац, а там уже и ночь была не за горами. Поужинав в полумраке, старик и пёс в тишине наслаждались прохладой рядом со стеблем кукурузы. Старик задавал псу и растению вопросы, которые особенно занимали его. Спрашивал он, например, почему у стебля кукурузы листья вырастают по одному. Однако и кукуруза, и пёс лишь молчали в ответ. Тогда старик, закурив и сделав пару глубоких затяжек, говорил: «Я же объяснял вам уже — потому что обрабатываемые человеком культуры требуют большего ухода, они менее стойкие, поэтому и листья их растут медленно, по одному, а дикие растения, они сами о себе заботятся, поэтому у них вырастает по два листа». А иногда по вечерам, когда дул лёгкий ветерок, старик задавал Слепышу и стеблю кукурузы даже более каверзные вопросы.

Он вспомнил один случай: «Знаете, когда деревенский староста был ещё жив, в нашу деревню как-то приехал один учёный человек. Он говорил, что Земля вращается. Сделает оборот вокруг себя — проходит день. Скажите, не вздор ли нёс тот учёный? Если Земля вращается, то почему же ночью мы не падаем с кровати? Почему вода не проливается из кувшина и не вытекает из колодца? Почему люди всегда ходят головой к небу? — и продолжал: — По словам того человека, Земля нас притягивает, поэтому мы, когда спим, не падаем с кровати, но подумайте, если она нас притягивает, то как же мы отрываем ноги от дороги при ходьбе?» Старик свято верил в то, что говорил, он был настолько серьёзен, что иногда в раздумьях даже забывал докурить свой табак. Когда и пёс, и стебель уже многое узнали о вращении Земли, старик, мучимый запоздалым раскаянием, повалился на землю и, подставив лицо под лучи лунного света, сказал: «Я был слишком добр к этому человеку — он прожил в деревне три дня, а я так и не задал ему этих вопросов. Боюсь, что перед лицом всех селян он не смог бы ответить и потерял бы лицо. — Затем добавил: — Он зарабатывал на жизнь наукой, и я не стал отбирать у него хлеб».

Стебель кукурузы рос не по дням, а по часам, его листья уже были размером с ладонь, и скоро он достал до верхней части тростниковой циновки, а потом уже и циновку обогнал на две головы. В тишине ночи голос набирающего рост стебля окреп и возмужал. Ещё несколько дней — и кукуруза вырастет. Для удобства старик убрал циновку с одной стороны ограды. Когда семью днями ранее он подходил помериться ростом со стеблем, тот доставал ему до шеи, а через два дня — до лба. В следующий раз, когда старик снова зашёл помериться ростом, верхушка стебля была уже выше его головы. Довольный, старик размышлял: «Через полмесяца кукуруза должна выпустить метёлку, ещё через полмесяца появится початок. А спустя три месяца початок созреет».

Тут старик подумал о том, что скоро на пустынном хребте, где уже давно не дымятся трубы покинутых жилищ, вырастет початок кукурузы, с которого наберётся целая чашка зерна. «Каждое зёрнышко будет словно жемчужина, а вскоре после того, как кончится засуха и выпадет дождь, вернутся односельчане. Они смогут посадить эти зёрна. Пройдёт сезон, за ним ещё один, и эти горы снова превратятся в безбрежный зелёный океан. А когда я умру, люди в благодарность за мои заслуги поставят на моей могиле памятник».

Так, рассуждая сам с собой о своих заслугах и добродетелях, старик погрузился в безмятежный сон. Может быть, с такими мыслями его сознание и в самом деле находилось в объятьях грёз, однако бренное тело его выползло из-под навеса, подошло к недавно обработанному мотыгой стеблю кукурузы и снова аккуратно разрыхлило землю вокруг него. Среди безмолвной ночи стук мотыги о землю был монотонным и звонким, словно мелодия народной песни. Этот протяжный и всепроникающий звук разносился по горной цепи далеко-далеко. Закончив рыхлить землю, старик не пошёл снова спать, а с мотыгой на плече отправился на другой участок в поисках зёрен кукурузы, спрятанных в крысиных норах. Проснувшись утром, он заметил, что чашка, которая вечером была пустой, наполнена зёрнами и крысиным помётом, и долго смотрел на неё в недоумении.

Когда мешок, висевший под навесом, был уже до половины наполнен, теснившее душу старика беспокойство исчезло без следа. Тремя днями ранее, когда старик предавался своему послеобеденному сну, пёс вдруг разбудил его рычанием и, схватив зубами рубашку, стал тянуть из-под навеса наружу. Он привёл хозяина на дальний край поля, находившийся за несколько десятков шагов от их жилища. Там старик сразу обнаружил крысиную нору, полную кукурузных зёрен. По возвращении он их взвесил, получилось четыре ляна[67] и пять цяней.[68] Оказалось, что Слепыш умел разыскивать крысиные норы. Он, словно в тумане, кружил по полю, носом припадал к земле, принюхивался и там, где была нора, поднимал голову и радостно лаял.

Мешок с кукурузой довольно быстро наполнялся. Старику уже не нужно было ночью идти на поле и выслеживать норы. Ему достаточно было привести туда пса, и ни одна крысиная нора не ускользала от мотыги, хотя в половине нор они припасов не находили. Во всяком случае, еды у них стало вдоволь — мешок за несколько дней наполнился доверху. Однако, почивая на лаврах, старик не подумал о том, что нужно сразу же уничтожать крысиные норы, он не догадывался, что крысы уже не выкапывали зёрна кукурузы из лунок и не тащили их за щеками в норы. Разбуженные лаем пса и стуком мотыги, они, будто наперегонки, поедали свои припасы.

Солнце как будто спустилось ниже, и земля на горном хребте превратилась в раскалённый лист железа. После обеда старик не смог заснуть и решил взвесить свои запасы. Он достал весы. В тени чаша весов весила один лян, однако на солнце весы показали один лян и два цяня. Старик, недоумевая, отнёс весы на холм, где солнце палило особенно безжалостно, там чаша весов тянула уже на два ляна и два с половиной цяня.

Старик не верил своим глазам: оказывается, в знойные часы можно было взвесить солнечные лучи! Он поспешил на хребет. Там, на горной дороге, весы показали один лян, три цяня и один фэнь.[69] Если отнять вес чаши — один лян, — то получается, что собственный вес солнечных лучей составит три цяня и один фэнь. Он обошёл несколько гор подряд и обнаружил, что на самом высоком из них вес лучей достигал пяти цяней и трёх фэней.

С тех пор старик постоянно ходил взвешивать солнечные лучи. На рассвете вес лучей у навеса составлял два цяня, к полудню доходил до четырёх с лишним, а на закате возвращался к начальному показателю — два цяня. Увлёкшись, он даже стал взвешивать миски и вёдра. А однажды, когда попытался определить, сколько же весит ухо слепого пса, тот толкнул коромысло весов так, что оно ударило хозяина по лицу. В ответ старик как следует хлопнул пса по макушке.

Когда старик снова вспомнил о том, что нужно проверить содержимое мешка с запасами, прошло уже четыре дня (всё это время он занимался взвешиванием солнечных лучей). Обнаружилось, что значительная часть зёрен из мешка была съедена. Взвесив по мисочке всю кукурузу и подсчитав общее её количество, старик оторопел: оставшегося зерна им хватит максимум на полмесяца! Только в этот момент он осознал, что много дней не выходил в поле в поисках крысиных нор.

Ему было невдомёк, что было уже слишком поздно — ведь за несколько дней крысы, словно по велению какой-то неведомой силы, съели всё, что у них имелось. Весь день старик в сопровождении пса искал крысиные запасы. Они обошли семь земельных участков на склоне, раскопали тридцать одну нору, они устали так, что ног под собой не чувствовали, однако собрали лишь восемь лянов кукурузы. Был уже вечер, с западных гор тянулись кроваво-красные лучи заходящего солнца и серым пеплом опускались на горный хребет. Стебель кукурузы, который весь день держал листья свёрнутыми, теперь мог медленно их раскрыть.

В тот момент, когда старик держал в руках полмиски зёрен, перемешанных с крысиным помётом, он понял, что ненавистные грызуны на этой горе уже вступили с ним и Слепышом в битву за выживание.

Старик подумал: «Куда же они могли перенести все припасы?»

И сказал: «Какими бы вы ни были умными, вам не перехитрить меня, Сянь-е».

В ту же ночь старик и пёс отправились на дальние поля в надежде услышать крысиный писк. Они сменили три поля, но слышали только тишину, их уши не уловили ни единого крысиного шороха. Когда на востоке начало светать, старик и пёс повернули назад. Человек спрашивал собаку: «Крысы переселились? Куда они могли переселиться? Где они, там и припасы, и мы просто обязаны отыскать их!» Солнце жестоко и безжалостно светило в глазные впадины Слепыша, тот пятился, отворачиваясь от светила, и не слышал слов хозяина.

А старик продолжал выпытывать: «Могут ли крысы спрятаться где-то неподалёку и готовить нам пакость?»

Пёс остановился и повернул голову, прислушиваясь к звукам шагов хозяина.

Вернувшись к навесу, старик проверил стебель кукурузы, он уже был толщиной с запястье младенца. Пора было отправляться в деревню выжимать воду из матраца. Закинув на плечи коромысло, он позвал пса, чтобы отправиться в путь вместе с ним, но тот лежал под навесом, не шевелясь. Старик сказал: «Ну что же ты, пойдём, посмотрим, в чьём доме завелись грызуны. Где живут крысы, там мы и будем искать пищу». Только после этих слов пёс нехотя пошёл вместе со стариком в деревню.

На улицах и в переулках они взламывали двери домов, но кроме двух поднятых из колодца утонувших крысят не нашли никого — не было видно и тени грызунов. Однако когда старик возвращался на свой склон с полупустыми вёдрами, всё решительно изменилось.

До холма оставалось чуть больше ли, как пёс вдруг насторожился и начал беспрестанно лаять, издавая синелиловые звуки — звуки цвета и запаха крови. Старик ускорил шаг. Когда они поднялись на гребень горы и перед ними раскинулось поле, слепой пёс неожиданно перестал лаять и как сумасшедший стрелой помчался к навесу. Он так спешил, что несколько раз его передние лапы чуть не соскользнули с обрыва. «Бух-бух» — лапы стучали по окостеневшей от солнца земле, и казалось, что под их тяжестью солнечный свет трескался, издавая бледный звон лопнувшей стеклянной бутылки. Пронзительный и яростный собачий лай, как кровь, разлился по полю.

Старик оторопел. Стоя на дальнем конце поля, сквозь лай он вдруг услышал густой, словно морось, крысиный писк. Он устремил взгляд на навес в центре поля и увидел, что висевший на столбе мешок с зерном перекатывается по твёрдой земле туда-сюда. Огромная чёрно-серая масса из трёхсот или пятисот, а может, даже тысячи и более, грызунов пожирала зёрна. Зёрна вываливались из крысиных пастей, шустрые лапки гоняли их из стороны в сторону. Раздавался треск разгрызаемых зёрен и весёлый многоголосый крысиный писк, похожий на радостную, торжественную песню. Эти звуки разносились по полю, словно шум ливня.

Старик застыл на месте. Коромысло вдруг соскользнуло с плеча, и одно из вёдер со звоном скатилось на дно оврага. Сплошная масса синевато-серых крысиных спин переливалась на солнце — такого цвета обычно бывает зажжённая груда хвороста, когда он ещё как следует не разгорелся, а лишь где-то внутри густого дыма едва занялся пылающий огонёк. Ошарашенный, старик увидел, как Слепыш рванул к месту крысиного пиршества и ударился головой о столб навеса. В тот же миг во все стороны полетели брызги крови. Казалось, даже земля в этот момент содрогнулась, отчего пёс и крысы впали в некое замешательство. Воцарилась мёртвая тишина. Очнувшись через мгновение, слепой пёс стал с бешеным лаем кружиться на одном месте. Не видя, где находятся его враги, Слепыш ожесточённо бил лапами во все стороны, попадая иногда по опорам навеса. Крысы, не знавшие, что пёс слеп на оба глаза, были напуганы его яростью и бесновались, издавая иссиня-чёрный и тёмно-зелёный писк. Панические крики всколыхнули горный хребет, больше двух месяцев пребывавший в тишине и покое.

Старик ворвался в толпу крыс, сразу наступив на спину одной здоровенной особи, и услышал пронзительный вопль, а под другой ступнёй почувствовал обжигающую кожу кровь, которая брызнула, словно раскалённое масло. Он поспешил к загородке из циновок, боком протиснулся внутрь и был поражён, увидев, как две томимые жаждой крысы грызут светло-зелёный, цвета свежей воды, стебель его кукурузы. Услышав шаги старика, крысы после небольшого замешательства поспешно выскочили через щель в циновке. Старик же, увидев, что куст по-прежнему стоит прямёхонек, немного успокоился, а его сердце, чуть не выскочившее из груди, с глухим стуком опустилось на своё прежнее место. Выбравшись из палисада, он заметил, что под навесом в мешке для зерна всё ещё копошатся несколько обезумевших от голода чёрных крыс. Тогда он схватил прислонённую к ограде из циновок мотыгу и ударил ею по мешку. Тут же нечто похожее на россыпь рубинов взлетело вверх и заблестело на солнце. После четырёх-пяти ударов мотыги — «плюх-плюх» — в воздухе уже витала крысиная шерсть, а земля была залита кровью. Оставшиеся несколько десятков грызунов, вереща от ужаса, беспорядочно бросились врассыпную и через мгновение исчезли без следа.

Слепой пёс перестал лаять.

Старик стоял, опираясь на мотыгу, и тяжело дышал.

Освещённую солнцем землю покрыл плотный темнокрасный сироп, повсюду пахло кровью…

В горах Балоу снова воцарилась тишина, и эта мёртвая тишина была во много раз безысходнее, чем прежде. Старик понял, что бесчисленное множество крыс прячется где-то поблизости, и как только он уйдёт, они снова совершат набег на его поле. Он окинул взором сверкающие золотом горы, присел на рукоять мотыги и, подняв с земли зёрнышко кукурузы, спросил своего верного пса: «Слепыш, как же нам быть? Без меня справишься?»

Пёс лежал на обожжённой солнцем земле, высунув длинный тонкий язык, и как будто смотрел старику в лицо, а тот продолжал: «У нас не осталось ни глотка воды — мне, тебе и кукурузе совсем нечего пить». В тот день старик ничего не готовил, они голодали весь день, а когда наступила ночь, расположились около ограды из циновок, чтобы охранять свою кукурузу, больше всего опасаясь за неё, ведь даже две крысы могли бы в несколько укусов перегрызть стебель. Они оба терпеливо просидели на посту до самого рассвета, но крысы так и не пришли. Лишь когда в полдень старик увидел, что листья кукурузы, засыхая, стали сворачиваться, он поднял пустые вёдра и повесил их на коромысло.

Старик наказал: «Слепыш, береги нашу кукурузу». Затем добавил: «Ляг в тени, приложи ухо к земле и, если услышишь хоть какой-нибудь шорох, начинай лаять». Уходя, он дал последнее наставление: «Я пошёл за водой, а ты будь настороже».

Когда старик вернулся с вёдрами, наполненными до половины, было тихо и спокойно. В деревне, доставая из колодца намокший матрац, он заметил четырёх утонувших крыс, каждая шерстинка на их шкурах стояла дыбом, однако блохи в шерсти ползали целы и невредимы. По возвращении, наевшись досыта и собираясь начать размалывать зёрна кукурузы, он снова забеспокоился: ведь после крысиного нашествия зерна осталось меньше половины мешка. Он взвесил его — было шесть цзиней[70] и два ляна. Чтобы есть три раза в день, и то не досыта, ему и слепому псу надо не меньше одного цзиня зерна. Что же делать через шесть дней?

Солнце уже скрылось за горами, и хребты на западе окрасились в кроваво-красный цвет. Всматриваясь в оттенки красного, старик подумал о том, что день, когда закончилась еда, уже настал, и момент, когда не станет воды, тоже, вероятно, скоро наступит. Он повернул голову и взглянул на уже начавший выбрасывать краснобелую метёлку стебель кукурузы, пытаясь подсчитать, через сколько дней начнётся выход рылец и образование початка. И вдруг понял, что уже очень давно не следил за временем и не знал, какой день какого месяца наступил. Он ведь замечал только день и ночь, утро и вечер, закат и восход, а даты и месяцы были для него потеряны. Раздосадованный, он сказал своему псу: «Слепыш, сезон начала осени,[71] наверное, уже прошёл?» Но не посмотрел на него, а пробормотал себе под нос: «Не исключено, что уже настала последняя жара,[72] кукуруза выпускает метёлку примерно в это время».

Старик, прищурившись, толок в углублении камня зёрна кукурузы. Он заметил, как Слепыш припал носом к земле, затем схватил зубами сдохшую два дня назад крысу и пошёл в сторону оврага. Остановившись на расстоянии в несколько чи[73] от края оврага, он взмахнул головой и сбросил туда крысиную тушку. На старика повеяло зловонием. Пёс понёс к оврагу ещё одну дохлую крысу.

Нужно было сделать календарь. Старик наблюдал за псом, думая о том, что без календаря нет ни месяцев, ни дней, а если нет месяцев и дней, то неизвестно, когда в конце концов созреет его кукуруза. Может быть, до сбора урожая остался месяц, а может, и сорок дней. Чем же питаться эти долгие дни? Все зёрна, которые были в земле, уже дочиста съедены крысами.

Старик медленно поднял голову — он услышал далеко-далеко на западе отчаянный писк. Он устремил свой взор к двум горным вершинам, между которыми виднелась ещё одна. Солнце закатилось за неё, оставив лишь кроваво-красные отблески. Они стекли с вершины горы к подножью и разлились у ног старика. В один миг во всём мире воцарилось молчание. Наступал самый тихий момент в сутках — между заходом солнца и наступлением сумерек. В прежние годы и прежние месяцы в это время куры садились на насест, а воробьи возвращались на ветки — их чириканье, заполнявшее весь мир, лилось сверху, словно дождь. Но теперь перед глазами не было ничего: ни домашнего скота, ни воробьёв, даже вороны улетели, спасаясь от засухи. Стояла мёртвая тишина. Глядя на исчезающую полоску заходящего солнца, слушая шорохи кроваво-красных отблесков, которые постепенно отдалялись от него, словно медленно втягиваемый красный шёлк, старик собирал из углубления в камне толчёные зёрна кукурузы и думал, что прошёл ещё один день, и следующий день уже на подходе — как же его прожить?

Прошло три дня, и как ни берёг старик зёрна кукурузы, всё равно их стало вполовину меньше. Он недоумевал: «Куда же делись крысы? Чем они питаются, чтобы выжить?» На четвёртую ночь старик подозвал слепого пса к стеблю кукурузы и сказал: «Ты здесь охраняй, а если услышишь шорох, лай в ту сторону, где север». Сам он вскинул на плечо мотыгу и отправился по горной дороге именно туда — на север. Дойдя до самого дальнего посевного участка, он воткнул мотыгу посреди поля и уселся на её рукоять. На востоке начало светать, но писка так и не было слышно. Днём старик снова отправился на тот же участок, но уже вместе со Слепышом. Пёс помог ему отыскать семь крысиных нор, но, раскопав их, старик не нашёл ни крыс, ни зёрен. Кроме крысиного помёта, по форме похожего на рис, попадались лишь обжигающие руки куски песчаника. В поисках зёрен старик сделал несколько десятков лунок, но также ничего и не нашёл.

Старик заключил: «На этих горах еды нет». И обратился к собаке: «Слепыш, скажи, как ты думаешь, мы умрём от голода?» Слепой пёс поднял к небу свои глубокие глазные впадины. А старик добавил: «Нашей кукурузе тоже не стоит мечтать о том, чтобы вырасти и дать урожай?»

Когда подошёл к концу пятый день и сумеречные лучи погасли, наступила тьма. Ни луна, ни звёзды не освещали горы и долины, всё было залито чёрными чернилами. Какое-то чахлое и измождённое дерево на равнине, наконец-то освободившись из плена беспощадного дневного света и получив немного вечерней влаги, издало слабый и лёгкий, словно пух, вздох облегчения.

Старик сидел со своим псом рядом с кукурузой и, позволив листьям подразнить его нос, глубоко вдохнул запах молодой зелени.

Запах пищи, словно повозка, с грохотом прокатился по кишечнику, и когда он попал в нижнюю часть живота, старик резко сжал мышцы, перекрыв ему путь, и, не дав вырваться наружу, сохранил внутри. Так он глотал нежный запах съестного, пока не заметил, что неяркий лунный свет упал на землю. Тогда он сказал: «Слепыш, ты тоже поди сюда, сделай несколько глотков». Старик окликнул его два раза, но пёс не шелохнулся; тогда он повернул голову и увидел, что Слепыш, распластавшись, словно кучка мягкой глины, лежит на циновке, которая раньше была частью ограды вокруг кукурузы. Он протянул было руку, чтобы обнять пса, но невольно её отдёрнул — собачьи рёбра торчали из шкуры наружу и, словно ножи, кололи руки. Старик потрогал свой собственный живот и нащупал засохший слой потрескавшейся грязи. Сорвав грязные куски, он бросил их на землю и снова потрогал дряхлую и зыбкую, словно вода, кожу на животе, за которой можно было нащупать позвоночник.

«Слепыш, — сказал старик, — смотри, луна взошла, ты поспи, во сне есть не хочется, сон заменит тебе еду». В этот момент пёс поднялся и собрался пойти под навес. «Не ходи под навес, — предостерёг старик, — поспи здесь, на земле, не трать силы напрасно». Пёс вернулся и неподвижно улёгся на прежнем месте.

Тонкий лунный серп медленно-медленно вышел из-за облаков и, словно водой, залил светом горные хребты. Старик открыл глаза и, глядя в сапфирово-синее ночное небо, обратился к нему с мольбой: «О, небо, скоро ли я умру от голода? Дай же мне скорее горсть зёрен, чтобы я мог прожить ещё несколько дней, позволь мне пережить моего пса. Я похороню его в самом лучшем месте, не позволю крысиному отродью обглодать его, ведь не зря же он пришёл в этот человеческий мир! Пёс умрёт, а ты позволь мне пережить этот стебель кукурузы, ведь только ради него я остался, позволь мне собрать урожай. Кукуруза созреет, но ты не давай мне умереть, дай мне дожить до дождя, дай мне дождаться того дня, когда люди вернутся в эти края. Я должен передать селянам кукурузные початки, ведь других семян в наших горах нет». Старик одной рукой гладил лист кукурузы, а другой сдирал с себя струпья грязи и бросал их на землю. Затем, уже засыпая, он осторожно положил ноги на спину собаке и сказал: «Спи, Слепыш, во сне забываешь о голоде». С этими словами старик сомкнул веки и пошёл по дороге сна.

Старик сладко спал, когда его ноги, лежавшие на спине Слепыша, вдруг дёрнулись. Тут же он услышал собачий лай, похожий на камнепад, и резко сел на землю. С горы доносился едва различимый крысиный писк и скрежет множества крысиных лапок. Пёс стоял за оградкой из циновок и лаял на горную дорогу. Старик вышел и похлопал его по голове, а затем велел ему зайти в ограду и охранять кукурузный стебель. Белый свет месяца был слаб и прозрачен, в воздухе слегка повеяло влагой. Встав на лежанку под навесом и повернувшись в сторону хребта, старик вдруг ощутил идущее оттуда тёмно-красное крысиное зловоние, а ещё запах витающей в воздухе пыли.

Старик, всматриваясь, поморгал глазами и увидел на горной дороге скользящую по земле чёрную тучу, стремительно двигающуюся на юг. Он спустился с лежанки, опасаясь, что стая крыс может резко развернуться и рвануть в их сторону. Зайдя в загородку, он удостоверился, что стебель кукурузы по-прежнему стойт прямёхонек, а Слепыш навострил свои чёрные блестящие уши и вонзил их в воздух. «Не надо лаять, — старик предостерёг пса, поглаживая его ухо, — не надо давать им знать, что мы здесь. Они понимают: где люди и собаки — там еда».

В это время звуки, похожие на шум проливного дождя, стали затихать. Старик похлопал пса и направился к вершине хребта. Добравшись до горной дороги, он увидел, как полчища визжащих крыс, по десять-двадцать особей в ряд, двигались на юг. Он не мог поверить своим глазам: на твёрдой, как сталь, поверхности горной дороги появился слой пыли в палец толщиной. Крысы шли тесными рядами, след в след, их шеренги были такими плотными, что казалось, между грызунами даже иголке некуда было упасть.

Старик стоял на дороге, будто поражённый громом. Ему хотелось понять, куда же они уходят. «Скорее всего, засуха будет длиться долго! — думал старик. — Если бы она подходила к концу, стали бы они менять место? Ведь крысы боятся только обезвоживания… Если есть древесина, если есть солома, то они не умрут с голода. А сейчас даже крысы, и те убегают. Видимо, засуха никогда не кончится». Собираясь повернуть назад, старик снова уловил с северной стороны звуки моросящего дождя. Он знал, что это не дождь — надвигалось новое крысиное войско. Внутри у него всё сжалось. Встав на возвышение, старик посмотрел в освещённую даль, и на мгновение кровь застыла в его жилах. Переваливая горный хребет, на юг стекались не отдельные крысиные отряды — по горной дороге хлынул целый поток грызунов.

Сине-лиловый крысиный писк, двигавшийся впереди войска, похожего на бурный поток, указывал ему путь и был пронзительным и острым, словно волчий вой. Скоро потоки слились в океан: то поднимаясь, то опускаясь, он изливался волнами. Когда крысы приблизились, звуки моросящего дождя превратились в шум накрывающего сплошной пеленой ливня. Было видно, что многие крысы вдруг подпрыгивали, словно косяки летучих рыб, выскакивающих из воды, и снова плюхались в поток.

Начинало светать, и сквозь голубую дымку сильнее стало ощущаться удушливое зловоние. Руки старика вдруг вспотели. Он знал: окажись он, Слепыш или стебель кукурузы на пути крысиных полчищ, никто из них не выжил бы! Крысы обезумели от голода, а обезумевшие от голода крысы способны обглодать всё, что попадается на их пути, даже человека. Старик хотел было вернуться и предупредить Слепыша, что нельзя издавать ни звука, но было уже поздно. Крысиная армия надвигалась чёрным крутящимся вихрем, и он поспешил отскочить в сторону и спрятаться за акацией, которая была едва ли толще его руки. Несколько грызунов, бежавших впереди армии, отличались невероятной величиной, ростом с небольшую кошку или хорька, тела их были покрыты серой блестящей шерстью. Старик никогда не видел таких больших особей. Он догадался, что это и были те самые короли крыс, о которых говорилось в древних преданиях. Зелёные и блестящие глаза этих бегущих впереди королей испускали яркий синий свет.

Крысы совершали прыжки один за другим, и их прыжки были высотой по меньшей мере в один чи и пять цуней.[74] Вздымающаяся пыль словно шерстяным ковром покрывала спины бегущих грызунов. Старик захотел откашляться, но схватил себя за горло, не решаясь этого сделать. Уже забрезжил рассвет, прохладная заря вступала в свои права, а белоснежные облака на чистом лазурном небе походили на рыбью чешую. Скоро острые солнечные лучи станут более жгучими. Не будь они такими палящими, разве стали бы крысы убегать? Старик вышел из своего укрытия — ни одна крыса даже не взглянула на него. Сейчас они больше всего боялись не человека, а неба, солнца, беспощадной засухи. Старик неподвижно стоял на дороге, глядя на удаляющуюся с визгом, напоминающим лошадиное ржание, крысиную армию и слушая непрерывный глухой стук вскакивающих и падающих на дорогу грызунов — с таким звуком шлёпаются на землю перезревшие плоды хурмы…

Старик никак не мог взять в толк: если всех этих крыс сложить в кучу, то она будет выше, чем гора, как же им удалось собраться в единую армию? Они что, получили приказ, чтобы идти на юг? А там, на юге, есть вода, пища и нет такого палящего солнца?

С востока уже тянулись ярко-красные отливающие золотом лучи. Глаза крыс заблестели и покраснели — старику казалось, будто эти глаза сами по себе катились по дороге, словно бусины. Бесчисленное множество особей, толпившихся на дороге, разбежалось по обеим её сторонам на обширные поля и в мгновение ока исчезло неизвестно куда.

Солнце взошло, и в его лучах стали заметны клочья серебристо-серой и серебристо-чёрной крысиной шерсти, словно пух от ив и тополей, витающих в воздухе. Старик, стоя на гребне горы, облегчённо вздохнул и пошёл вниз, и его шаги в утренней тишине были еле слышны. Добравшись до ограды из циновок, он увидел Слепыша, незрячими глазами уставившегося в сторону горной дороги, с каплями пота на кончиках ушей.

Старик спросил: «Испугался?» Пёс не ответил, а лишь тихонько лёг у ног хозяина. А тот продолжил: «Что, беда идёт?» Пёс не ответил, а лишь повернул голову в сторону кукурузы. Старик тоже посмотрел туда и застыл в ужасе, увидев на листьях множество белых пятен, похожих на семечки кунжута. Неужели сохнет? Но ведь, несмотря на засуху, стебель никогда не испытывал недостатка влаги — вокруг него старик вырыл канавку, которую почти каждый день наполнял водой. Он присел на корточки, стал разгребать бурую сухую почву и, на глубине одного пальца нащупав влажную землю, зачерпнул небольшую горсть. Нет, эти белые пятна на листьях появились не от засухи, а от пропитавшего горы и равнины крысиного зловония.

«Из всего дерьма крысиный помёт — самый сильный и обжигающий, — думал старик, — тогда и крысиная вонь, которую всю ночь вдыхала кукуруза, такая же. Получается, что пятна появились от этого?» Старик приложил ухо к одному из кукурузных листьев и, казалось, услышал едва уловимый ухом писк — звук разраставшихся белых пятен. Он принюхался: повсюду половодьем разлилось чёрное крысиное зловоние и потоками стекало со всех сторон к стеблю.

Значит, кукуруза вот-вот погибнет.

Значит, единственное, что может спасти её — дождь, который прибил бы к земле ядовитые зловония и смыл бы эту отраву с листьев.

Пёс почувствовал тревогу хозяина. Старик сказал: «Слепыш, ты тут охраняй, а я пойду в деревню за водой». Не дожидаясь ответа, он взвалил на плечо коромысло и отправился в путь.

В деревне по-прежнему стояла мёртвая тишина. Крысиный помёт густо покрывал улицы. Из-за палящего солнца зазоры между дверными створками стали ещё шире. Не обращая ни на что внимания, старик прямиком направился к колодцу. Поднимая матрац со дна, он вдруг почувствовал, что тот слишком лёгок — почти ничего не весит. Звука воды, прежде капавшей с него, тоже не было слышно. Старик заглянул в колодец и обомлел: лицо его побелело, а руки застыли на колодезном вороте.

Прошло немало времени, прежде чем старик накрутил всю верёвку на колодезный ворот. От матраца остался лишь весь в дырах кусок ткани, из складок которой выпал десяток раздувшихся от воды крыс. Сам матрац был съеден грызунами, оказавшимися в колодце.

Старику пришлось отправиться на поиски нового матраца или одеяла. Сначала он пошёл по домам, где до этого искал еду, и у каждой двери застывал на некоторое время. Всю деревню дочиста обобрали крысы. В каждом доме чемоданы, столы, шкафы, ножки кроватей — всё, где хранилась когда-то еда либо одежда, — было изъедено до дыр и походило на шелуху от семечек. Старик обошёл больше десятка дворов, но отовсюду выходил с пустыми руками.

В одном переулке он нашёл три длинных бамбуковых шеста и связал их вместе. Затем отправился на задний двор одного из домов и в уборной отыскал небольшую деревянную плошку для очистки выгребной ямы (деревянная кухонная утварь во всех домах — короба для раздувания огня в печи, разделочные доски, миски и чашки — всё было до дыр изъедено крысами). Найденную плошку старик привязал к концу бамбукового шеста и трижды опустил в колодец, чтобы начерпать воды. Но все три раза из колодца удалось достать только дохлых крыс. Тогда он внимательно посмотрел в освещённый полуденным солнцем колодец. В нём не было воды — там лежали лишь чёрные крысы. Словно сваленный в кучу сгнивший батат в погребе, они грудой лежали на дне колодца. Несколько ещё живых особей метались по бездыханным тушкам, поднимались на стенки колодца на несколько чи и снова — «шлёп» — падали на дно, издавая пронзительный писк отчаяния.

Старик вернулся на склон за восемь с половиной ли с пустыми вёдрами. Обширная горная цепь без конца и края тянулась во все стороны, а на расстоянии примерно десяти ли, там, где она соприкасалась с небом, как будто горел яркий пожар. Когда старик пришёл, к нему тут же подбежал пёс. Хозяин поведал ему, что воды нет, колодец пересох и забит дохлыми тварями. Затем он спросил: «Крысы не приходили?» Пёс отрицательно помотал головой. Старик вздохнул: «И ты, и я, и стебель кукурузы, мы все умрём, нас всех сожрут крысы, никто из нас не проживёт и нескольких дней».

Опечаленный пёс стоял в тени навеса, задрав голову к небу. Опустив вёдра, старик вошёл в ограду из циновок и взглянул на стебель. Сухие проплешины на каждом из листьев уже были размером с ноготь. Долго он стоял рядом со стеблем, не проронив ни звука. Он лишь наблюдал, как на одиннадцатом листе прямо у него на глазах два белых пятнышка разрастались, разрастались, пока не слились вместе и не превратились в одно длинное пятно, похожее на высушенный бобовый стручок. Вены на шее старика вздулись, словно торчащие из земли корни, он снял из-под навеса плеть и прицелился в солнце. «Пщ-пщ», — старик сделал добрый десяток ударов плетью вкруговую. От солнца к земле потянулось множество сверкающих лёгких тёмных теней. Затем он повесил плеть на столб навеса, взял на плечо коромысло и молча отправился на гребень хребта.

Пёс устремил невидящий взор туда, куда пошёл хозяин, и его полные грусти и чёрной пустоты глаза наводнились солёной, как слёзы, печалью. Лишь когда удаляющиеся шаги старика совсем затихли, он медленно-медленно побрёл назад и лёг под палящим солнцем охранять кукурузу.

Старик ушёл искать воду. Он был уверен, что там, откуда бежали крысы, должна быть вода, а иначе как бы они пережили засуху с самого её начала и до сегодняшнего дня? Солнечные лучи, красные и блестящие, падали вертикально. Они были крепкими и приземистыми — так что их можно было пересчитать. Пара пустых вёдер впереди и за спиной издавала горестный, потрескавшийся от сухости шёпот, подобный вздохам пересохшей земли. Старик слушал этот бледный безжизненный скрип и едва уловимый землистого цвета звук своих собственных шагов, и ему казалось, что пустота в его душе была гораздо всеохватнее, чем все засухи мира.

Старик прошёл три деревни: иссушенные колодцы были забиты сухой травой, ни из одного не доносилось даже едва различимого запаха гнили и плесени. Он решил больше не искать воду в деревнях, ведь если бы там была вода, разве покинули бы их люди? Старик передвигался от одного оврага к другому — он искал на дне хотя бы след влаги или сырой глины. Наконец, в одном узком овраге с теневой стороны камня старик заметил когонову траву[75] и обрадовался: «Кто ищет, тот находит!» Затем присел на камень, передохнул, собрал всю траву, разжевал её корни, и, ощутив во рту сладкий сок, воскликнул: «Разрази меня гром, если в этом овраге нет воды!»

Шаг за шагом старик начал спускаться вглубь оврага. Звук его дыхания был тяжёлым, словно зимняя сосновая шишка. Он не знал, как далеко ушёл. Когда он жевал траву, солнце ещё было бело-красным и опиралось на верхушку западного хребта. А в момент, когда он заметил, что потрескавшаяся сухая земля под ногами сменилась крупицами однородного белого песка, солнце по ту сторону горы уже излучало кроваво-красное свечение.

Когда старик отыскал горный источник, начали спускаться сумерки. Тут он заметил, что белый сухой песок под ногами сменился красноватым и влажным, и тогда его ноги, усталые от долгой ходьбы и обожжённые горячим песком, испытали блаженство. Ступая по мокрому песку, старик продвигался всё дальше вглубь оврага. Вдруг он почувствовал, что его плечи задевают стенки оврага — таким он стал узким. И вот, словно музыка, до него донёсся звук капающей воды. Старик поднял голову и ахнул — на глаза будто нахлынула зелёная волна! Он уже пять месяцев не видел так много зелени и почти забыл, как выглядит покрытая травой земля! Вот водяная осока, зелёный тростник, а ещё в траве есть маленькие белые и красные цветы, и какие-то краснобелые. Среди зноя и жары появился густой запах зелёной травы — стойкий и свежий, сладкий и сочный, который расстилался по дну оврага. У старика запершило в горле, его мучила жажда, он чувствовал непреодолимую сухость во рту и на потрескавшихся губах. Внезапно он увидел впереди, на расстоянии нескольких шагов, во влажном углублении в стенке оврага водоём величиной в полциновки, который был скрыт изгородью зелёной травы размером с циновку — она обрамляла это зеркало снизу и сверху.

Старик уже хотел было бросить вёдра на землю и побежать к водоёму, чтобы напиться вдоволь, но внезапно остановился. Проглотив заполнившую рот слюну, он замер. Впереди в травяных зарослях он увидел волка, бурого волка размером со Слепыша. Глаза хищника мерцали зелёным светом. Сначала он просто немного удивился, увидев человека, но когда заметил вёдра на его плече и понял цель его появления, его глаза наполнились ненавистью и злобой. Он слегка согнул передние лапы, как будто готовясь к прыжку.

Старик как вкопанный стоял на своём месте и, не моргая, смотрел на волка. Он понял, что тот не покинул эти места из-за родника. Незаметно опустив глаза и взглянув на траву, старик увидел множество серой, белой, коричнево-красной шерсти животных и птичьих перьев. На расстоянии двух шагов от него на камне виднелись следы засохшей крови и похожие на гнилые финики и грецкие орехи оставшиеся после трапез крысиные черепа и другие кости. Только в этот момент старик почувствовал запах свежей крови и ещё смутный белый запах гниющего мяса. Когда он понял, что волк поджидает у водопоя птиц и мелких животных, то ощутил холодную дрожь. Бурый волк был худ, и старик предположил, что хищник ничего не ел и ждал тут добычу дня три, а то и пять. На державших коромысло руках старика выступил пот, ноги мелко дрожали. Волк сделал шаг, наступил на какую-то колючку и враждебно взвыл. Старик поспешно нагнулся, сбросил вёдра на землю, замахнулся коромыслом и прицелился им прямо в голову волка. Тот был вынужден отступить на полшага. Зелёное сияние круглых глаз, полных ненависти, бросало на землю желтоватые отблески. Человек смотрел в глаза волку. Волк смотрел в глаза человеку.

Столкновение взглядов мощным эхом разнеслось по пустому ущелью, рождая жёлтый, яркий, режущий слух треск, какой издаёт разгорающийся огонь. Звук капающей воды был настолько сверкающе-голубым, что оглушал, будто взрыв. Солнце уже собиралось полностью скрыться за горой. Пока продолжался поединок двух пар глаз, время стремительно, как конный отряд, уносилось прочь. Кровавая краснота заката впереди над обрывом начала блекнуть, и прохладный воздух стал стекать вниз. Лоб старика покрылся потом. В ступнях появилась усталость, она поднималась к голеням, а от них — к бёдрам. Старик знал, что долго так не простоит. Он был в пути целый день, а волк весь день лежал. Он за день не выпил ни глотка, а волк мог в любое время напиться из охраняемого им источника. Старик украдкой лизнул пересохшие губы и почувствовал, как язык укололся острой потрескавшейся кожей, словно повис на шипах терновника. И подумал: «Эх, волк-волк, сможешь ли ты выпить весь охраняемый тобой водоём?» А потом сказал: «Эй, уступи мне два ведра воды, а я принесу тебе кукурузную похлёбку». С этими словами старик ещё крепче сжал коромысло, направив его прямо в лоб волка. Крюки, свисавшие на верёвках с двух сторон коромысла, застыли намертво.

Однако сияние в глазах бурого волка смягчилось. В конце концов он моргнул, и, хотя тут же открыл глаза, старик заметил в его твёрдом взгляде податливость цвета спокойной водной глади. Старик услышал, как звук заходящего солнца, словно опавший лист, прилетел вместе с ветром с обратной стороны горы. Он стал медленно опускать коромысло, направленное на голову волка, и наконец положил его в густые заросли зелёной травы. «Завтра я захвачу для тебя чашку еды», — сказал он.

Бурый волк подтянул к себе вытянутые вперёд лапы, повернулся и, медленно обогнув водоём, побрёл к выходу из оврага. Отойдя на несколько шагов, он оглянулся на старика. Старик, не отрываясь, наблюдал за хищником, пока тот не скрылся за поворотом. Звук его шагов был мягок и почти не слышен, он разлетался, пока совсем не пропал в узком длинном овраге. Старик присел на корточки, стёр выступивший на лбу пот, и только тогда его пробила дрожь. Тут он понял, что светлые штаны — единственное, что было на нём надето, — насквозь промокли от пота и прилипли к ногам.

Некоторое время, тяжело дыша, старик сидел на корточках, не в силах подняться. А потом так же на корточках он продвинулся вперёд на несколько шагов, добрался до края водоёма, упал на землю и, словно томимая жаждой корова, стал жадно хлебать родниковую воду. Напившись вдоволь и умыв лицо, старик заметил, что полоска солнца над краем обрыва хотя и была ещё красной, но истончилась, как лист бумаги. Старик наполнил вёдра и поставил их у края водоёма. Затем он снял штаны и как следует помылся.

Купаясь, старик приговаривал: «Эх, волк-волк, сегодня ты уступил мне два ведра воды, но где же я завтра возьму для тебя кукурузную похлёбку? Ладно, захвачу тебе несколько крыс, знаю, ты любишь мясо». И подумал: «Я стар, сил совсем нет, конечно, во всём уступаю тебе. Вот десять лет назад, да даже и меньше десяти, я бы крыс тебе точно не принёс. А если б я отпустил тебя живым из-под своего коромысла, то это было бы проявлением моей великой доброты». Бормоча без умолку, не давая покоя ни языку, ни рукам, он превратил кристально чистую родниковую воду в мутную и грязную. После этого старик помочился у края водоёма. Тонкий, как бумага, солнечный свет над обрывом поблёк настолько, что был уже не красным, а светло-красным.

Сорвав два пучка травы и покрыв ею вёдра, старик медленно побрёл к выходу из оврага. Коромысло под тяжестью вёдер согнулось дугой и раскачивалось при каждом шаге, но трава на поверхности воды не давала ей выплеснуться наружу. Тяжёлый и хриплый скрип коромысла разносился до самого выхода из оврага. Старик размышлял: «Я стар, а мне нужно сделать рывок и до наступления темноты добраться до горной дороги, тогда нечего будет бояться, а лунный свет приведёт меня на мой склон. Я опрыскаю водой кукурузный росток, и белые пятна исчезнут». Размечтавшийся старик и подумать не мог, что путь из оврага ему уже преградила стая волков.

Тот бурый волк, что был размером со Слепыша, бежал впереди и показывал дорогу. Добравшись до входа в овраг и увидев выходившего оттуда старика, хищники резко остановились. Мгновение спустя волк, что был впереди, оглянувшись на собратьев, смело повёл стаю на человека. Тот встал, как громом поражённый, осознав, что угодил в ловушку.

Старик думал: «Как было бы хорошо, если бы я не мылся. Как было бы хорошо, если бы я не сидел и не отдыхал на берегу водоёма. Как было бы хорошо, если бы я быстро пустился в путь и был уже на горе, а стая волков устроила бы засаду в открытом месте». Размышляя об этом, он старался не подавать вида, что боится. Медленно поставив вёдра на ровное место, он спокойно отцепил коромысло от дужек вёдер, резко развернулся и, как будто перед ним вовсе не было волков, с коромыслом наперевес двинулся вперёд. Его шаги были спокойны и неторопливы. Крючки на коромысле качались взад-вперёд при каждом движении. Волки шли навстречу человеку, человек шёл навстречу волкам. Расстояние в тридцать шагов стремительно сокращалось. Оставалось уже немногим более десяти шагов между ними, но старик продолжал невозмутимо идти вперёд, словно собираясь с силами, чтобы ворваться в стаю. Хладнокровие старика озадачило хищников. Они замедлили шаг, а затем и вовсе остановились у входа в овраг.

Старик шёл вперёд. Два стоявших впереди волка немного отступили, и от этого его старое сердце, беспомощно висевшее в воздухе, приземлилось на твёрдую почву. Он стал продвигаться вперёд ещё быстрее и решительнее, а звук его шагов сотрясал овраг так, что с обрыва посыпались мелкие камешки. Глаза волков внимательно следили за человеком, а он дошёл до узкого, словно бутылочное горлышко, прохода и, окинув взглядом стенки оврага, остановился. Он выбрал это место в два шага шириной, поскольку знал, что здесь волки не смогут зайти ему за спину и окружить его. И тогда старик встал в центре узкого прохода.

Началось противостояние.

Родниковая вода, наполнившая желудок, заглушила острый голод и нестерпимую жажду. Старик решил для себя так: «Мне нужно стоять в этом узком проёме прямо, не упасть, и тогда, возможно, я смогу выбраться отсюда живым». Солнце в конце концов вобрало в себя остатки своего красного сияния. Спустились сумерки. Из оврага небо казалось тёмным, почти того же бурого цвета, что и шкуры волков. Сумеречное безмолвие, издавая слабый шелест, спускалось из безграничных просторов небес в овраг. Старик подсчитал волков: их было девять — три больших, четыре размером со Слепыша и два совсем молодых, видимо, появившихся на свет в этом году. Волки ещё не осознали, в чём причина такого спокойствия человека…

Старик стоял как вкопанный.

Глаза хищников, источавшие зелёный свет, напоминали повисшие в воздухе бусины. Мёртвая тишина чёрной горой повисла над головами человека и волков. Старик не шевелился и не издавал ни звука. Когда хищники, видимо, поняли, что он двигался так стремительно, чтобы захватить узкое горло оврага, один из них издал синекрасный, длинный-предлинный вой. Вслед за этим стая снова двинулась на старика. Тот резко взмахнул коромыслом и с силой ударил им о землю перед собой.

Волки остановились.

Находясь от хищников на расстоянии семи-восьми шагов, старик выделил из стаи одного из трёх крупных волков, стоявшего в центре, — видимо, это был вожак. На его левом ухе виднелись шрамы от зубов, и он немного хромал. Старик глядел на него, не отрывая глаз. Так они какое-то время смотрели друг на друга, а затем волк издал хриплый продолжительный рык, и стая снова перешла в наступление. Когда между ними оставалось пять-шесть шагов, старик взмахнул коромыслом и, крепко схватившись за него обеими руками, прицелился в самый центр волчьей стаи — в голову вожака.

Стая снова остановилась.

Последний луч света упал на хищников. Не отрывая взгляда от вожака, старик заметил, что из девяти волков ярче всех блестели глаза не у трёх крупных хищников и не у четырёх среднего размера, а у двух самых молодых, которые оказывались то впереди, то внутри стаи. Их взгляды были прозрачными и сверкающими, как лучи солнца, отражающиеся от водной глади в знойный полдень, и в этих взглядах были видны страх и смятение. Молодые волки то и дело оглядывались на вожака, а вожак время от времени издавал только им понятный сине-красный рык. Последние сумеречные отблески растаяли, и тьма накрыла всех с головой. В этой кромешной тьме волчьи глаза отливали изумрудным светом воды в водоёме. От входа в ущелье потянуло синим волчьим духом. Этот запах не был похож на крысиное зловоние, он казался легче, не таким густым и резким, но ощущался отчётливо. Старик подумал о кукурузе, о том, что белые пятна, возможно, уже покрыли все листья и доползли до стебля. Он знал, что если болезнь ещё не поразила сердцевину стебля, а верхушка ещё зелёная и пышная, то его можно спасти. Размышления нарушил пронзительный вой вожака, походивший на хлёсткий удар ивовым прутом. Старик вздрогнул и сказал себе: «Ты должен думать только о волках. Отвлечёшься — погибнешь!» К счастью, волки ничего не заметили. Когда по зову вожака стая вновь двинулась вперёд, старик закрутил в воздухе коромыслом. Удары коромысла о стенки оврага леденящим эхом разнеслись по всему ущелью, и продвинувшиеся на шаг вперёд волки снова отступили.

Упорное противостояние, словно подвесной мост, пролегло между глазами старика и вожака стаи, и при каждом их движении этот мост раскачивался, подавая сигнал тревоги. Старик не видел, где находились волки, и поэтому внимательно следил за зелёными бусинами их глаз. Как только он замечал лёгкое подрагивание этих бусин, он тут же начинал стучать коромыслом как можно сильнее, вынуждая волков снова отступить. В этом противостоянии время тянулось очень медленно — оно, словно повозка, запряжённая старым буйволом, накатывалось на старика и выдавливало его волю и решимость. Взошла луна, круглая, как волчьи глаза, значит, шёл пятнадцатый, а то и шестнадцатый день месяца. Подул прохладный ветерок, и старик почувствовал, что по его спине будто бы пополз земляной червь. Он знал, что это стекал пот.

Старик ощутил, что онемение и покалывание в ногах начали распространяться по всему телу. Противостояние изматывало его во много раз сильнее, чем некогда тяжёлый физический труд. Больше всего на свете старик хотел увидеть, как волки, устав от неподвижного стояния, ложатся на землю. Но те стояли, не шевелясь, словно камни, испытавшие на своём веку и порывы ветра, и удары дождя. Их глаза, светившиеся в темноте в форме веера, пристально смотрели на старика с расстояния пяти-шести шагов. Он, казалось, слышал, как дробно постукивают, вращаясь, их глаза, видел, как тихо поскрипывают плеши на холках, когда ветер раздувает шерсть. Старик засомневался: «Смогу ли я выстоять?» Затем приказал себе: «Ты должен выстоять, пусть и ценой собственной жизни!»

Старик подумал: «У каждого из них по четыре лапы, а у тебя только две ноги, к тому же тебе уже восьмой десяток». Затем опомнился: «О, небо, что же это я! Ночь только наступила, а я уже даю слабину и травлю себе душу! Не проще ли сразу отправиться прямиком в волчью пасть?» Тем временем один из молодых волков, уже не в силах держаться на ногах, повалился на землю, даже не взглянув на вожака. Следуя его примеру, улёгся и второй. Вожак посмотрел на них и издал лилово-красный рык. Два волчонка одновременно пригнули головы, заскулив в ответ так жалобно, как будто молодые листья зашелестели на ветру. После этого волчья стая притихла. Как только волчата улеглись, тут же и у старика ноги обмякли, словно зараза ему передалась. Он хотел подвигать ногами, но лишь с силой потянул вверх мышцы голеней, пошевелил коленными чашечками и снова встал прямо.

«Ты не должен подавать вида, что, как и волчата, уже не стоишь на ногах, — думал старик, — как только ты покажешь хоть намёк на усталость, они тут же на тебя нападут. Если будешь стоять не шевелясь, то сможешь выжить, а зашатаешься — навсегда сгинешь здесь». Лунный свет тянулся с востока на юго-запад, облака плыли по небу, закрывая луну. Старик по запаху определил, что облака совершенно сухие, и пришёл к выводу, что завтрашний день будет ясным и знойным, а вес солнца на вершине горы достигнет пяти цяней, а может, и шести. Он бросил косой взгляд вверх, увидел недалеко от луны густое облако и подумал: «Когда облако доплывёт до луны, оно обязательно даст тень».

Старик стоял, словно врос в землю, и дожидался, когда на луну набежит облако. Когда чёрный шёлк тени начал скользить по его телу, он попеременно согнул ноги в коленях и тут же почувствовал движение крови и ощутил приток жизненных сил. Старик слегка расправил согнутое тело. Крючки на коромысле издали звук рвущейся влажной бумаги. В этот самый момент тень перекинулась на волчью стаю, и старик заметил, как сноп зелёного света, словно гигантский светлячок, двинулся на него. Тогда он, взревев, несколько раз стукнул что было мочи коромыслом по стенкам ущелья. Шум осыпающихся мелких камней, словно водный поток, потряс землю под ногами, а когда он затих, тень от облака сместилась к выходу из оврага, и старик увидел, что пять волков ещё больше приблизились к нему. До них оставалось всего четыре-пять шагов. К счастью, небольшой отдых в тени облака придал человеку сил, его мощный крик приостановил наступление волков и дал ему возможность простоять в стойке гунбу[76] ещё полночи.

Старик думал: «Мне уже семьдесят два, пройденный мною жизненный путь намного длиннее вашего».

Старик думал: «Даже не пытайтесь приблизиться ко мне, пока я не свалюсь в этом овраге».

Старик думал: «Разве волки могут испугаться взгляда неподвижного человека?»

Старик думал: «Уже, наверное, полночь. До полуночи мои глаза обычно так не слипаются».

Затем он сказал себе: «Не дремать. Задремал — и поминай как звали. А моего возвращения ждут Слепыш и кукуруза». Улёгшиеся на землю волчата закрыли глаза. Старик заметил, что две пары самых ярких зелёных огоньков мигнули, словно фонари, и потухли. Тогда он бесшумно стал передвигать свою правую руку вдоль коромысла и, когда она приблизилась к левой руке, сильно ущипнул себя ногтями за левое запястье. Острая боль пронзила тело. Дремота, словно обожжённая огнём, испуганно вздрогнула и спрыгнула с век на стену оврага, растворившись в лунном свете. Старик вернул правую руку на прежнее место. В это время один волк среднего размера прилёг на землю, веки его тут же смежились и плотно закрыли зелёные блестящие огоньки. Вожак фыркнул. Средних размеров волк поморгал глазами, но потом всё же сомкнул веки.

Глубокой ночью время изливалось неторопливым зелёным потоком. Звёзд над головой как будто поуменьшилось, а лунный свет, казалось, наполнился печальной прохладой. Старик несколько раз моргнул, незаметно поднял одну ногу и наступил ею на другую. Его веки стали немного мягче. Взглянув на луну и звёзды над головой, старик понял, что полночь он пережил. Настала вторая половина ночи. Если сейчас не издавать ни звука, если продолжить так же ровно стоять, сон завладеет всей волчьей стаей.

Действительно, дремота, словно волной накрывшая старика, охватила и волков. Ещё три хищника повалились на землю. Вожак издал гневный рык, но это не помогло. В конце концов стоять остался только один вожак. Видя, что из всего зелёного облака волчьих глаз осталось лишь два огонька, старик тихо радовался. Он думал: «Если вожак приляжет, всё будет хорошо. Он ляжет, а я смогу тихонько размять мышцы». Но вожак не только не улёгся, он выдвинулся вперёд. Предположив, что волк решил сражаться до конца, старик испугался так, что его сковал ледяной страх и на спине выступил холодный пот. Он насколько мог вытянул вперёд коромысло и с силой стал им размахивать. И случилось чудо: старый волк сбавил шаг, пристально посмотрел на человека, потом прошёл перед ним по дуге, по лунной дорожке вернулся в центр стаи и, с шумом повалившись на землю, закрыл глаза.

Все фонари погасли. Старик выдохнул, и когда обмякшие ноги уже готовы были повалить его на землю, его сердце вдруг бешено забилось, и он снова встал ровно. В этот самый момент он заметил, что глаза вожака сверкнули, через узкую щель полусомкнутых век взглянули на него и снова тихо закрылись. Старик не позволял себе дремать, он понимал, что вожак ждёт, пока человек не выдержит и заснёт. Он нащупал рядом с собой длинную ползучую лозу и вырвал её, развязал свой пояс из красной ткани и отсоединил два крюка от дуги коромысла. Затем всё это связал в одну длинную верёвку, нарочно издавая как можно больше шума. Он увидел, что от этого шума четыре волка открыли глаза, взглянули на него, и затем их глаза снова закрылись. Стало ясно, что они действительно крепко заснули.

При слабом лунном свете девять спящих бурых волков были похожи на отвалы свежевспаханной земли. По бугристой земле растёкся крепкий отчётливый запах хищников. Старик, затаив дыхание, снял обувь, сделал босыми ногами два шага вперёд, натянул и закрепил верёвку на земле по обе стороны оврага. Затем отступил назад и привязал конец верёвки к своему запястью. Наконец старик, опираясь на коромысло, прислонился к стенке оврага, закрыл глаза и погрузился в сон.

Он спал так сладко, что аромат его сна разносился на тысячу ли вокруг, а время неслось, словно вихрь. Сон резко прервался, когда старик почувствовал, что верёвка на запястье с силой натянулась. Вслед за этим — «хлоп» — он раскрыл глаза, схватил коромысло и прицелился им в сторону волчьей стаи. Утреннее небо уже окрасилось в серый цвет, а луна и звёзды исчезли без следа. Пространство от входа в овраг до выхода из него было цвета воды на дне океана. Старик моргнул и увидел, что верёвка, которую он привязал за несколько шагов впереди себя, была разорвана зацепившейся за неё волчьей лапой, а пояс, словно река, преградил хищникам дорогу. Они поняли, что верёвка разбудила старика, и поэтому стояли в оцепенении, чувствуя его пугающее могущество и глядя на змеёй раскинувшийся перед ними красный пояс. Старик до боли сжал коромысло и направил его конец прямо в середину волчьей стаи.

Перед ним было всего пять волков, а остальные исчезли. К тому же перед его глазами не было вожака. Старик по-прежнему с холодным безразличием на лице, не шевелясь, пристально смотрел на волков, но стук его беспокойно бьющегося сердца уже напоминал грохот обваливающегося дома. Старик знал, что если хоть один из четырёх волков нападёт сзади, ночное противостояние можно будет считать проигранным — он неминуемо погибнет.

Старик всеми силами вслушивался в тишину и пытался уловить шорохи за спиной. Холодный пот промочил ноги, старик будто наступил в ледяную лужу. Он пытался понять, куда отправились три волка под предводительством вожака. Искоса взглянув на выход из оврага, он увидел над ним тонкую, золотистую, с примесью серебра, полоску солнечного света. И подумал: «Солнце наконец-то взошло, а волки нетерпимы к зною. Если сегодня солнце будет так же палить, то хищники отступят раньше, чем оно наберёт полную силу». Старик вдруг почувствовал густой и горячий запах мочи. Собираясь вычислить, кто из волков, не сдержавшись, дал волю своему мочевому пузырю, старик заметил, как сверху, шурша, покатились комья земли.

Старик и волки одновременно подняли головы и взглянули на край обрыва. Сверху ко входу в овраг спускался вожак, а за ним один из волчат. Тут же старик увидел и пару среднего размера волков, которые спускались с другой стороны. Старик всё понял: оказалось, что, пока он спал, четыре волка, разделившись на две группы, ходили осматривать края обрыва позади него. Они искали путь, по которому можно было спуститься на дно и напасть на него с тыла. Но их постигла неудача: овраг оказался слишком узким, а его склоны крутыми, как стены, и хищникам пришлось вернуться ни с чем. К старику вернулись жизненные силы, и довольная улыбка блеснула на его лице. Как раз в этот момент солнечный свет осветил овраг. Вожак, стоявший на краю обрыва, издал слабый мутный вой. Услышав его, пять волков на дне оврага резко подняли головы, посмотрели на старика с коромыслом в руках и, развернувшись, поплелись вон из оврага.

Волчья стая отступила.

После противостояния длиною в ночь волки наконец-то стали отходить. Они шли, то и дело оборачиваясь, но человек по-прежнему стоял как изваяние, с коромыслом в руках. Солнце смотрело своим обжигающим взглядом на удалявшихся волков. Старик видел, как девять хищников снова воссоединились и все вместе пристально посмотрели на него, а потом двинулись прочь. Шум шагов волчьей стаи постепенно удалялся и в конце концов затих. Старик расслабил руки, и коромысло тут же упало на землю. В этот момент он почувствовал, что по его ногам поползли мурашки, и взглянул вниз. Оказалось, что бледный запах мочи, который он недавно почувствовал, исходил не от волков — моча стекала по его собственным ногам…

Хлопнув ладонью между ног и в сердцах обругав своё хозяйство, старик уселся на землю и предался блаженному отдыху. Увидев, что солнечные лучи стали ещё острее, он поднялся на ноги, взял в руки коромысло и, оглядываясь при каждом шаге, пошёл на разведку к выходу из оврага. Он поднялся повыше и огляделся по сторонам. Убедившись, что волки ушли, он снова привязал крючки к коромыслу, повесил на них вёдра и вышел из оврага.

Поднявшись на гору с западной стороны и долго шагая по дороге, которая расстилалась перед ним краснокоричневым полотном, он передохнул всего три раза, опасаясь, что волки могут вернуться. Высокие и низкие гребни гор, напоминавшие волны, стояли под палящим солнцем, словно неподвижное стадо коров. Лицо старика сияло радостью и торжеством оттого, что после длительного противостояния волки неожиданно отступили. Поставив вёдра на землю, чтобы перевести дух, он увидел уже знакомую ему стаю из девяти волков, поднимавшихся по дальнему склону.

Старик закричал вслед уходящим волкам: «Что, чёрт подери, хотели сожрать меня? Не вышло! Я кто? Я — Сянь-е! Да что мне девять волков? Да будь вы хоть барсами, ничего бы вы со мной, Сянь-е, не смогли сделать! Если кишка не тонка, оставайтесь, посостязайтесь со мной ещё денёк-другой!» Затем, понизив голос, сказал сам себе: «Волки ушли, и теперь родник мой. Мой, Слепыша и кукурузного стебля». Старик вдруг вспомнил про свою кукурузу, про белые сухие пятна на ней, и его старческое сердце сжалось. Он припал к ведру, напился и, подняв вёдра, снова пошёл по дороге.

Когда старик добрался до своей горы, уже наступил полдень. Поиски воды и противостояние с волками будто добавили ему лет. Борода его, сухая и жидкая, за ночь стала длиннее. Дойдя до участка на склоне за восемь с половиной ли от деревни, старик почувствовал, что вот-вот упадёт без сил, словно срубленное дерево. Когда же он поставил вёдра и присел на дорогу передохнуть, перед ним вдруг появился слепой пёс.

Старик заметил, что язык, торчавший из собачьей пасти, был покрыт сухими трещинами. Несмотря на это, впадины мёртвых глаз походили на два омута с серочерной водой. Пёс плакал. Он по следам дошёл до хозяина. Издалека уловив тихий звук его шагов, почувствовав запах прохладной воды, пошёл, шатаясь, навстречу ему. Когда до старика оставалось пять-шесть шагов, пёс неожиданно, словно парализованный, рухнул на землю, не в силах пошевелиться.

«Ползи ко мне, Слепыш, — промолвил старик, — я и шагу не смогу ступить».

Пёс прополз два шага, а потом застыл, словно мёртвый. Слёзы, наводнившие глазницы, превратили их в два безбрежных океана.

«Я знаю, что ты измучен голодом и жаждой! — сказал старик. — Сможешь выжить, и тогда всё будет хорошо». Слепыш не издал ни звука, а лишь взглянул незрячими глазами на солнце.

Старик, не в силах сдержать холодную дрожь, поспешил спросить: «Что со стеблем? Погиб?» Пёс опустил голову. Слёзы, наполнявшие глазные впадины, тут же «дзинь-дзинь» — закапали на дорогу.

Старик, опираясь на коромысло, словно на посох, направился к стеблю. Спотыкаясь и поднимая клубы обжигающей красной пыли, он спустился к навесу, и сердце его бешено заколотилось — на листьях, опалённых солнцем, не осталось ни точки зелени. Даже бледно-зелёные прожилки стали жёлтыми и сухими. «Всё кончено, — подумал старик, — кукуруза погибла, ты не успел спасти её, и принесённая вода уже не поможет». И запричитал: «Не ты победил в том противостоянии со стаей волков, это волки победили тебя, Сянь-е. Они узнали, что кукуруза погибла, и только тогда отступили. Не с тобой они боролись, старик, а с кукурузой, и погубили её».

Горечь бессилия охватила старика. И вот, когда он совсем уже пал духом, когда его тело мягкой глиной готово было стечь по коромыслу и рухнуть на землю, в этот самый момент он взглянул на верхушку стебля. В глаза ему бросилась крохотная, еле заметная капелька зелени среди пучка пожухлых листьев.

Старик откинул коромысло и подошёл ближе к стеблю.

Верхушка стебля была всё ещё жива. Развернув кукурузный лист, старик увидел, что с внутренней стороны на сухих пятнах ещё остались россыпи тонких, как шёлк, и мелких, как звёзды на небе, зелёных крапинок. А по выгнутой, как лук, жилке по-прежнему медленно циркулировала вода.

Старик поспешил на гребень горы, но, сделав несколько шагов, вернулся и взял миску. Добравшись до гребня, он зачерпнул воды и поставил миску перед слепым псом со словами: «Кукуруза жива. Допьёшь, принеси миску назад». Затем с ведром воды в руке старик вернулся обратно к стеблю. Он наклонился к ведру, набрал в рот воды, притянул к губам верхушку кукурузы и, словно дождём, обрызгал крапинки зелени. Тут же в обжигающем воздухе разлетелась зелёная влага. Брызги воды, фонтаном вырвавшиеся изо рта старика, полетели на лучи палящего солнца. Раздалось бледное режущее ухо шипение, как будто вода попала на лист раскалённого железа, — это солнце, не дождавшись, пока брызги упадут на землю, с жадностью голодного волка их поглотило.

Так старик обрушил семь фонтанов воды на верхушку кукурузы, которая насквозь промокла, будто простояла под проливным дождём семь дней и семь ночей. Старик поставил ведро к основанию стебля и, зачерпывая миской воду, стал омывать кукурузные листья. Под лист, который омывал, он подставлял чашку, а когда вода стекала, выливал её обратно в ведро. Плеск воды звучал, как музыка. Старик обливал водой один лист за другим, а когда дошёл до четвёртого, увидел слепого пса, который вернулся с миской в зубах. Он положил её под навес, подошёл к хозяину и встал у его ног. Старик спросил: «Хочешь ещё воды? Теперь у нас есть родник, пей сколько хочешь». Пёс отрицательно мотнул головой и, подняв переднюю лапу, потрогал кукурузный лист.

Старик сказал: «Листья живы, не беспокойся».

Облегчённо вздохнув, пёс улёгся и уснул у ног хозяина с выражением покоя и умиротворения на морде.

Собираясь снова зачерпнуть воду, старик заметил за хвостом Слепыша нечто чёрное, похожее на гнилой баклажан. Присмотревшись, он увидел на чёрном предмете красное пятно, похожее на сушёный финик. Он подошёл ближе и потрогал находку ногой. Это был труп крысы. Оглядевшись вокруг, он заметил несколько тушек в загородке из циновок, а ещё больше — штук семь-восемь — в беспорядке валялось за оградой. На каждой из них были красные пятна и следы зубов. Стало понятно, что это крысы, которых загрыз Слепыш. Старик подозвал к себе пса и спросил: «Твоя работа?» Слепыш схватил старика за руку и потянул к стеблю. У основания стебля старик сразу же заметил ранку от крысиных зубов, через которую просочился сок и, засохнув под палящими лучами солнца, образовал зеленовато-жёлтый клейкий шарик. Старик присел, потрогал рукой коросту, затем потрепал пса по голове и сказал: «Слепыш, как хорошо, что у меня есть ты. Когда в следующей жизни меня сделают животным, я стану тобой, а когда тебе предложат стать человеком, ты превращайся в моего ребёнка, и я буду заботиться о тебе». Вытерев собачьи слёзы, старик вновь наполнил миску водой и поставил перед ним со словами: «Пей, пей сколько хочешь. Когда я пойду за водой, ты будешь здесь охранять кукурузу».

Стебель кукурузы наконец снова ожил. На протяжении трёх дней старик использовал по целому ведру воды, чтобы орошать листья растения. Утром четвёртого дня он увидел на верхушке стебля свежую зелень. На каждом из листьев зелень растекалась с лицевой стороны на обратную и постоянно разрасталась, словно капля воды, упавшая на бумагу. Сухие пятна, не выдерживая её натиска, постепенно сжимались. Спустя несколько дней издалека снова можно было увидеть, как одинокий зелёный стебель кукурузы гордо покачивается в лучах солнечного света.

Однако вскоре пришла новая беда. У старика и собаки совсем закончилась еда. Даже такая скудная жизнь, когда в день они съедали по полмиски похлёбки из размолотых кукурузных зёрен, и та ушла в прошлое. В первый день, не съев ни крошки, старик всё же смог сходить к источнику за сорок ли и с двумя наполненными до половины вёдрами, шатаясь, вернуться назад. На второй день, взвалив на плечи коромысло, старик снова отправился за водой, но когда он поднялся на горную дорогу, в глазах у него зарябило, а ноги словно опутала верёвка. Старик понял, что дальше идти не сможет, и, спустившись с горы, наполнил желудок водой. На третий день, привалившись к столбу и глядя на восходящее солнце, он увидел, что серп луны ещё не скрылся, а острые солнечные лучи уже с шумом падают на землю.

Старик обнял пса и сказал: «Поспи, Слепыш. Сон тоже может утолить голод». Однако сам он уснуть не смог. И когда солнце стало палить в его лицо так сильно, что от кожи запахло горелым, старик снова выпил чашку воды, чтобы утолить голод. Справив нужду, он с новой силой почувствовал голод, а осушив ещё несколько мисок, увидел, что на дне котла воды осталось лишь на чашку.

«Больше пить нельзя, это для кукурузы».

Солнце повисло над головой, и его свет весил добрых пять цяней.

Старик выругался: «Проклятое солнце!»

Толстое холёное солнце уже весило пять с половиной цяней и нависало над самой макушкой.

Старик спросил: «Слепыш, ты ещё в силах выдерживать эти пытки?»

Но это был не предел, вскоре солнце стало весить уже без малого шесть цяней. Старик пощупал живот слепого пса. Он был мягким, как ил.

«Кожа и кости — ничего не осталось. Я виноват перед тобой, Слепыш», — сказал он.

Затем потрогал свою собственную кожу. На ощупь она напоминала лист бумаги.

«Слепыш, надо обязательно поспать, а когда проснёшься, будет еда», — сказал старик.

Пёс молча улёгся у ног хозяина. Шерсть у него спуталась и посеклась, распушённые кончики напоминали цветочки. Старик пытался заснуть, но каждый раз, закрывая глаза, слышал урчание в животе.

Прошёл ещё один день противостояния с солнцем, и когда оно, ускоряя бег, докатилось до западных гор, старик наконец заснул. Проснулся он с улыбкой на лице. Потом поднялся, опираясь на столб навеса, посмотрел на заходящее солнце и обратился к нему со словами: «Разве ты в силах меня победить? Я кто? Я — твой предок Сянь-е».

Старик справил малую нужду в сторону солнца и, обернувшись, сказал лежавшему псу: «Вставай. Я говорил, что, когда ты проснёшься, у нас будет еда? Так вот, еда у нас будет!»

С большим трудом слепой пёс поднялся. Шерсть на боку, которым он прижимался к земле, скаталась и отдавала запахом горелых копчёностей.

Старик сказал: «Догадайся, что мы будем есть?»

Собачья морда выражала недоумение.

Тогда старик ответил: «А я скажу тебе. Мы будем есть мясо».

Пёс поднял голову и уставился на хозяина своими пустыми глазницами.

А старик подтвердил: «Ты не ослышался. Мы будем есть мясо».

Не успел старик произнести эти слова, как солнце над западным хребтом, злорадно хмыкнув, скрылось за горой.

Через мгновение жара начала спадать. Тонкими шёлковыми нитями по горному хребту потянулся прохладный ветерок. Старик подошёл к очагу, взял лопату, дошёл до края поля и вырыл там лунку — круглую и узкую, в один чи и пять цуней глубиной. Стенки лунки он сделал отвесными, словно у скалы. Затем развёл огонь, вскипятил немного воды, достал из мешка щепоть кукурузной муки и, высыпав в кипяток, тщательно перемешал. Приготовленный отвар он вылил в миску и опустил в лунку. Как раз в этот момент на землю спустились жёлтые сумерки, и на горной цепи стало так тихо, что можно было услышать шаги стремительно приближающейся ночи. Со дна оврага стала подниматься и обволакивать всё вокруг приятная прохлада. Словно туман, она окутала старика и пса, которые, сидя под навесом, пытались уловить шорохи в ямке. Жёлтые сумерки погасли, на землю спустилась ночь, чёрная, как земля. Старик обратился к Слепышу: «Как ты думаешь, крысы попадут в нашу ловушку?»

Пёс приложил ухо к земле и внимательно прислушался.

Взошла луна и залила горный склон водой лунного цвета. Вскоре пёс действительно услышал нарушающий тишину ночи крысиный писк. Старик тихонько подкрался к ямке. Там три крысы отчаянно боролись за еду: стояла страшная суматоха — дым коромыслом! Старик резко накрыл одеялом лунку. Грызуны замерли, словно окаменев.

В ту ночь старик и пёс поймали в общей сложности тринадцать крыс, разделали тушки при лунном свете и сварили. По округе распространился запах варева, смешанный с крысиным зловонием. Поев, старик крепко заснул, а когда проснулся, солнце уже было на высоте трёх шестов. Он сбросил в овраг крысиные шкурки, оставшиеся после трапезы, и с коромыслом на плече отправился за сорок ли к роднику.

С того дня достаточно долго старик и пёс жили спокойно и размеренно, и не было в их жизни ни особых радостей, ни особых волнений. Несколько десятков крысиных нор, которые были на их поле, старик и пёс раскопали так, что они стали похожими на глиняные кувшины — горлышко узкое, тулово большое, а стенки отвесные. Стоило крысе запрыгнуть внутрь, обратно ей уже было никак не выбраться. Каждый вечер старик отыскивал на поле десяток кукурузных зёрен и толок их. Ночью он их варил, и как только по округе разносился соблазнительный аромат золотистой варёной кукурузы, ставил отвар в углубление и преспокойно отправлялся под навес отдыхать в прохладе. На следующий день в ямке неизменно оказывалось несколько, а иногда даже больше десятка крыс, издававших бледный жалобный писк.

Этого хватало, чтобы питаться день, а то и два. Ежедневно старик ходил к роднику и приносил два ведра воды. Время текло, словно спокойная река без волн и водоворотов. Стебель кукурузы тоже жил припеваючи в своём огородике из циновок, и, спустя полмесяца после того, как появилась метёлка, он вдруг раздулся, и взору открылся похожий на большой палец руки початок. В свободное время старик часто разговаривал с псом возле початка. Он, например, спрашивал: «Слепыш, скажи, как думаешь, завтра он вырастет размером со скалку?» Пёс, чувствуя, что старику всё это доставляет удовольствие, облизывал ноги хозяина. А тот, поглаживая собаку по спине, отвечал: «От завязи кукурузного початка до сбора урожая должен пройти один месяц и десять дней, где ему за одну ночь вырасти!» Иногда хозяин ставил вопрос по-другому: «Слепыш, гляди, почему это початок всё ещё толщиной с указательный палец?» Пёс шёл к початку. А старик смеялся: «Ты же слепой! Как ты можешь увидеть? Этот початок уже давно толще моего большого пальца!»

Однажды, вернувшись с полными вёдрами и полив кукурузный стебель, старик вскопал поле, но не нашёл ни одного зёрнышка. Тут он заметил, что початок выпустил рыльца. Молочно-белые, они светились на конце початка, словно нежный пушок на голове новорождённого. Мгновение старик стоял неподвижно, а затем, рассмеявшись, произнёс: «Урожай скоро созреет! Слепыш, ты видел? Урожай скоро созреет!»

Не услышав ответа, старик огляделся, разыскивая взглядом пса. Тот стоял на краю оврага и жевал содранную накануне вонючую крысиную шкурку, от которой отлетали клочки шерсти. Старик возмутился: «Слепыш, грязная же!» Пёс молча подковылял к вырытой для крыс ямке. Когда старик подошёл к ней, он обмер. В ловушку попал всего один маленький грызун. Это была худшая добыча за последние полмесяца. Позавчера было поймано пять крыс, вчера — три, и вот сегодня — всего одна. В тот же день старик отправился на другой склон и выкопал там несколько ямок. В каждую из них он положил по несколько кусочков зёрен. Но когда на следующий день он отправился собирать добычу, то заметил, что в половине ловушек было совсем пусто, а в остальных — всего по одной-две крысы.

Больше в одну ямку не попадалось несколько, а уж тем более десяток крыс. Прошли те полмесяца, когда было вдоволь воды и крысиного мяса. В тот день, когда не удалось поймать ни одного грызуна, старик в одиночку поднялся на вершину горы. После взвешивания с каждым днём тяжелевшего солнечного света у старика, стоявшего на горе лицом к безжалостному светилу, зародилось чувство страха. Через мгновение оно разрослось и превратилось в огромное дерево, корни и ветки которого опутали всё вокруг. Старик поймал одну крысу, вернулся на свой участок, снял с неё шкуру и сварил. Затем он завернул её в кусок ткани. Легонько похлопав пса по голове и наказав ему сторожить поле, он отправился в путь.

Старик брёл куда глаза глядят и через некоторое время, обогнув пять деревень, поднялся, наконец, на самую высокую гору. Взглянув солнцу в глаза и взвесив на руке его лучи, он тяжело вздохнул и присел в тени под скалой отдохнуть. Склоны скалы были крутыми, словно стены, и не могли удерживать опалённые солнцем кусочки земли, которые время от времени дождём сыпались вниз с обрыва. Сухие трещины сетью покрывали склон. Взглянешь вдаль — извилистый горный хребет без конца и края будто усыпан большими и маленькими очагами пожара, яркими и испепеляющими. Удерживать взгляд было невозможно — в уголках глаз появлялась обжигающая боль.

Старик посидел мгновение в раскалённой тёмно-жёлтой тени под скалой, достал из кармана свёрток и открыл его. Свежее и молодое крысиное мясо, которое сразу после варки было красным и блестящим, словно половинка редиса, по прошествии всего лишь нескольких часов стало грязно-серым, как кусок чёрной глины. Старик поднёс мясо к носу — ничего не осталось, лишь серое зловоние с лёгкой примесью белого запаха плесени. Старик большую часть дня провёл в пути и нестерпимо хотел есть. Оторвав крысиную лапку и собираясь отправить её в рот, он вдруг заметил на ней несколько белых блестящих точек, походивших на крупинки риса. Он содрогнулся и хотел было выбросить кусок, но, замахнувшись, притянул руку к себе.

Старик зажмурил глаза, широко открыл рот и поместил в него голову и тельце крысы, сразу откусив две трети от тушки. Затем он через силу сделал несколько жевательных движений и отправил мясо в желудок. Ещё укус — и старик доел крысу.

Открыв глаза, он увидел, как прямо перед ним на обожжённую землю упали две блестящие личинки мух и через мгновение полностью засохли.

На своё поле старик вернулся уже с сумеречной тьмой на плечах. Всю ночь он провёл возле кукурузного стебля, не сомкнув глаз. Как ни ласкался к нему пёс, старик сидел, не проронив ни слова. Он смотрел на небо, смотрел на стебель — рыльца на початке уже начали краснеть. С наступлением рассвета старик вдруг поднялся и отправился в деревню.

Повсюду была безграничная пустота и безмолвие. Слепой пёс прошёл за хозяином несколько шагов, но вернулся обратно и лёг у кукурузного стебля, чтобы защищать его до самого конца.

Пёс ждал возвращения хозяина.

Старик вернулся в полдень. Он прикатил из деревни огромную тёмно-коричневую бочку и поставил её возле стебля. Затем сходил на гору и поймал там большую крысу. Свернув ей шею руками, он принёс её под навес и там разделал ножом. Скормив шкуру Слепышу, себе он потушил крысиную кровь и сварил мясо. Съев кровь, старик завернул мясо и, повесив на плечо коромысло, снова отправился в путь.

Старик решил набрать полную бочку воды.

Он подсчитал: в тридцати с лишним ямках в общей сложности нашлось девять крыс. Если они со Слепышом будут съедать на двоих по одной тушке в день, чтобы хоть как-то утолить голод, то еды им хватит ещё на девять дней. Ни на одном поле уже не было зёрен, несколькими месяцами ранее посаженных крестьянами. Ни в одной деревне не было даже половинки зёрнышка или съедобной травинки. Наступал сезон созревания урожая. Солнце же с каждым днём тяжелело на один цянь, и стебель кукурузы как никогда нуждался в воде и усиленном питании.

За эти девять дней, пока у них была пища, старику необходимо было наполнить бочку. В то время как он и пёс будут умирать с голода, при наличии воды и удобрений кукуруза всё же сможет вырастить початок. Старик ступил на горную дорогу, покрытую толстым слоем пыли. Острые лучи обжигали его тело, и он снова почувствовал запах своей опалённой бороды. Старик положил крысиную тушку в ведро и прикрыл её сверху соломенной шляпой. Пот градом струился со лба. Старик стёр его пальцами, высунул язык и облизал их. Почувствовав, что пот выступил на коленях, он сел на корточки и облизал колени.

Старик всеми силами старался не давать влаге понапрасну вытекать из своего тела и испаряться под палящими лучами солнца. Благо каждый день с коромыслом на плече он отправлялся на север ещё до рассвета. Когда солнце было почти над самой макушкой и до оврага с источником оставалось пять-шесть ли, в это время старик начинал обливаться потом, который ему приходилось слизывать, чтобы сохранить влагу. Когда же солнце повисало над самой его макушкой, старик, к счастью, уже добирался до источника. Вдоволь напившись и съев припасённую крысу, он с коромыслом на плече поднимался на гору. На обратном пути старика постоянно мучила жажда, и он то и дело припадал к ведру. Когда солнце весило меньше ляна, а было всего восемь-девять цяней, старик всё время чувствовал, как пот ручьями стекал по его телу, но он терпел и не жаловался на жару. Лишь когда ноги начинали дрожать, он, подбадривая себя, повторял: «Я старый, что ли? В деревне некоторые мужчины за семьдесят ещё помогают женщинам рожать. А я неужто не могу донести одно коромысло?» Когда дрожь в ногах становилась невыносимой, старик ставил вёдра на землю, чтобы перевести дух. Он припадал к воде и вдоволь напивался. Он как-то подсчитал: каждый раз возвращаясь с полными вёдрами, на пути в сорок ли он останавливался двадцать, а то и больше тридцати раз. На каждом привале он пил воду. Напившись, истекал потом, истекая потом, пил снова. Каждый раз, вне зависимости от того, сколько он делал привалов и сколько раз припадал к воде, от двух полных вёдер оставалось лишь одно.

Бочка была уже наполнена на треть, но и из последних крысиных тушек за пять дней стариком было съедено пять. Оставшиеся четыре были припасены на следующие четыре дня.

Стебель кукурузы под солнечными лучами был будто окрашен ярко-зелёными чернилами. После того как рыльца покраснели, они словно остановились передохнуть. Хотя початок по длине и толщине напоминал уже небольшую морковь, рыльца всё же пока не чернели. На верхушке тоже не было заметно ни полоски сухой желтизны. Верхушка не желтела, рыльца не чернели — до полного созревания этому початку надо было пройти ещё очень долгий путь. Наступили сумерки, и горы и равнины будто бы залил кроваво-красный сироп. Старик, варившийся в этом сиропе, потрогал пышный зелёный початок. Он был мягким. Сердце старика похолодело: «Когда же он созреет? Если верить глазам, то, боюсь, придётся ждать ещё минимум двадцать дней, а то и месяц».

Старик подсчитал: со дня, когда люди покинули деревню, прошло четыре месяца. Кукуруза обычно созревает за четыре с половиной месяца. Но срок созревания этого растения постоянно увеличивался, что добавляло в безрадостную жизнь старика дополнительную тоску, подобную моросящему дождю. Старик с собакой снова обошли все крысиные ловушки, но грызунов там не прибавилось. Тогда он лёг спиной на дорогу, чтобы его обдувал тянувший с гребня горы ветерок. Сухой обжигающий красно-коричневый жар из-под земли проник сквозь спину и с шумом распространился по всему его телу. Пёс лёг рядом. Он был настолько худым, что казалось, в нём уже не было сил, чтобы снова подняться. Из ямки доносился едва различимый голодный крысиный писк, вызывавший у старика и собаки неодолимое желание есть.

Слепой пёс повернул голову на крысиный писк, но с места не сдвинулся.

Старик лежал и по-прежнему молча смотрел в небо, и, казалось, его молчание уже длилось вечность.

Затем старик повернулся, встревожив шорохом безмолвие гор. Пёс решил, что хозяин собрался наконец-то заговорить, но тот поднялся и пошёл, не сказав ни слова. Он молча несколько раз сжал пальцами кукурузный початок, проверив, не затвердел ли он, и пробормотал что-то невнятное себе под нос, а затем взял коромысло и пошёл на север по освещённой луной горной дороге.

Той же ночью старик принёс два полных ведра воды. В пути он не сделал ни глотка и доставил воду в целости и сохранности. Полтора ведра воды он вылил в бочку. Из оставшейся половины ведра несколько чашек старик использовал для полива кукурузы, а ещё несколько вылил в большую миску, чтобы Слепыш мог напиться, когда ему захочется. После этого старик сварил крысиную тушку и во второй раз отправился за водой.

В течение трёх следующих суток старик ходил за водой и приносил ночью два ведра воды, днём — одно. Так бочка была наполнена. Старик решил, пока в теле оставались силы, а в ямке была ещё одна крыса, в последний раз сходить к источнику, чтобы набрать последние два ведра. Этой водой он и пёс смогли бы утолять голод и жажду ещё много дней. Он уже не надеялся на дождь, а рассчитывал протянуть до сезона сбора урожая, чтобы сорвать кукурузный початок. Один росток, когда приходит время собирать с него урожай, превращается в пригоршню золота. Если на початке по длине имеется тридцать пять рядов зёрен, а в окружности минимум двадцать три ряда, то в целом с одного початка можно собрать несколько сотен зёрен, а то и тысячу. Четыре с половиной месяца почти прошло, и кукуруза должна была созреть со дня на день. В знойный полдень старик уже мог почувствовать аромат липкого жёлтого горячего початка, а когда наступала полночь, этот чистый, словно конопляное масло, запах развеивался по ветру и сырыми шёлковыми нитями падал на поле.

И вот, когда луна была в самой середине неба, старик в последний раз отправился за водой. Вернулся он после полудня следующего дня. В пути он в общей сложности сделал сорок один привал и выпил половину воды. С оставшейся половиной он добрался до края поля, но почувствовал, что у него уже нет сил, чтобы донести воду до бочки. Тогда он решил приготовить последнюю крысу. Эта особь была самой большой из девяти, длиной в один чжа, и глаза её испускали красное сияние. Но, дойдя до самой дальней ямки, старик обнаружил, что в похожей на кувшин ловушке кроме кусочков земли, которые соскрёб грызун, пытаясь выкарабкаться, ничего не было. Крыса пропала.

Ошеломлённый старик увидел собачьи следы, в беспорядке разбросанную крысиную шерсть и похожие на кожицу финика красные пятна крови. Старик простоял у ямки до самой темноты.

Когда взошла луна, старик засмеялся, как будто тонкий хрупкий лёд медленно начал трескаться, и, наконец, заговорил: «В том, что ты её съел, тоже есть своя правда. Теперь я могу тебе сказать, что скоро не ты меня съешь и останешься жить вместе с кукурузой, а я тебя съем и останусь жить вместе со стеблем». Старик подумал: «Наконец-то я сказал тебе это, Слепыш! Сколько дней я не мог найти подходящий момент для этого». На ватных ногах старик медленно побрёл к оставленным вёдрам.

Слепыш лежал под навесом. Услышав шаги хозяина, пёс поднялся, будто хотел пойти к нему навстречу, но потом отступил на несколько шагов и прилёг у входа в загородку со стеблем кукурузы. Лунный свет был нежным и мягким, словно водная гладь, и источал обильный, отливающий белым горячий пар. Старик поставил вёдра рядом с бочкой и, откинув циновку, заглянул вовнутрь, чтобы убедиться, что та была полна. Сняв обувь и вытряхнув из неё землю, он бросил взгляд на висевшую под навесом плеть. Затем прокашлялся и нарочито небрежным тоном сказал: «Слепыш, поди сюда».

Первый раз за несколько дней старик позвал пса. При лунном свете было заметно, как Слепыш сжался, с трудом поднялся, боязливо сделал шаг, но остановился. Было слышно, как редкая шерсть на его спине слегка дрожит. Старик посмотрел вдаль и произнёс: «Слепыш, тебе не нужно бояться. Съел так съел. Это был мой и твой последний кусок пищи, и я совсем не виню тебя за то, что ты съел мою долю».

Старик отвернулся: «Я должен сказать тебе кое-что. В этих горах на сотню ли вокруг нет ни единого зёрнышка, ни единой крысы. Через три дня мы с тобой ослабеем так, что у нас не будет сил даже говорить. И тогда, если ты хочешь жить, то съешь меня, постепенно, по кусочку, пока от меня ничего не останется, только береги кукурузу. Когда люди вернутся, приведи их сюда, покажи им этот початок. Если же ты признателен мне за то, что я кормил и поил тебя эти несколько месяцев, и хочешь, чтобы на этом свете жил я, то позволь мне съесть тебя, чтобы дожить до сбора урожая. Слепыш, решать тебе. Если хочешь жить, то сегодня же уйди отсюда, укройся где-нибудь на несколько дней, а потом возвращайся. За это время я умру от голода». Сказав это, старик сверху вниз провёл рукой по лицу. Потоки слёз намочили его ладонь.

Пёс стоял неподвижно. Дождавшись, пока старик договорит, он не спеша сделал в его сторону несколько шагов, пока не упёрся в колени. Затем медленно согнул передние лапы, поднял истощённую длинную морду и уставился на старика своими глазными впадинами, напоминавшими два колодца.

Старик понял, что пёс встал перед ним на колени.

Поднявшись, Слепыш еле-еле дошёл до печи, зубами открыл крышку кастрюли, что-то достал из неё лапой и принёс к ногам старика.

Это была крысиная тушка без шкуры, будто насквозь мокрая, тёмно-лилового цвета. Взглянув на неё, старик сразу понял, что кровь всё ещё была внутри тушки. Сам он совсем по-другому умерщвлял крыс — вспарывал брюхо, вынимал кишки и по капельке выпускал кровь. Старик поднял лиловый кусок мяса и взглянул на него. Следы собачьих зубов на нём были расположены плотно, словно ячейки в пчелиных сотах. Выдохнув, он сказал: «Всё-таки ты не съел эту крысу? Да сглодал бы её уже, ни к чему было мне оставлять!» Старик внезапно пожалел о том, что слишком рано сказал псу, что один из них должен умереть. Он рассмотрел крысиное мясо при лунном свете и добавил: «Весь живот лиловый от крови. Боюсь, будет не так вкусно, как если бы её зарезали ножом».

Пёс лежал, положив голову на ноги хозяина.

На следующий день старик сварил крысиное мясо, отдав половину собаке со словами: «Ешь. Сколько проживём, столько проживём». Пёс не стал есть. Тогда старик разомкнул собачью пасть и вложил туда крысиную голову и косточки с трёх крысиных лапок. Оставшееся варёное мясо он взял в руки и, встав у кукурузного стебля, стал тщательно пережёвывать. Он знал: закончится это лиловое мясо, и пищи у них больше не будет. Всё, что им останется, это лечь на землю и умереть. Что ж, умирать так умирать! Ему уже семьдесят два, и он считается в этих горах долгожителем. На земле великая засуха, запасы еды и воды полностью иссякли, а он не только прожил эти полгода, но и вырастил кукурузу выше себя самого на три головы, листья у неё широкие и длинные, а початок уже величиной с морковь. Глядя на него, старик поспешно проглотил крысиное мясо и принялся облизывать пальцы.

В этот момент что-то похожее на снежинку, кружась в воздухе, упало на лицо старика. Он поднял голову, и пальцы так и застыли у него во рту. Он увидел, что жёлто-белая метёлка кукурузного стебля за одну ночь вдруг стала красно-чёрной. Похожие на мякину маленькие хлопья пуха с верхушки стебля стали разлетаться по округе. Иными словами, кукуруза была готова к опылению, была готова образовать завязь. Время созревания урожая наступило. Старик поднял голову и взглянул в небо: острые белые лучи солнца со стуком сталкивались друг с другом в воздухе. «Вот бы ветер подул, — думал старик, — в этом сезоне должны быть ветра. Будет ветер — опыление пройдёт быстро и равномерно, а зёрна вырастут ровными и гладкими». Вытащив пальцы изо рта и обтерев их о штаны, старик осторожно сжал руками кукурузный початок.

На покрытом толстыми листьями мягком початке, похожем на большую спелую морковь, старик нащупал ряд неровных эластичных комочков. Пульс его замер, как будто резко закрыли дверь в сердце, руки всё так же обхватывали початок, а губы плотно сжались. Спустя мгновение, когда старик осознал, что мягкие и эластичные комочки на початке — это уже завязавшиеся семена, дверь в его сердце будто бы снова резко распахнулась, и оно заколотилось так бешено, словно по груди били молотком. Его возбуждённое загорелое до черноты лицо, испещрённое морщинами, мгновенно отразило самые разные чувства. Обхватившие початок руки сильно зачесались, словно покрылись лишаем. Старик поднёс их к лицу, подул на них, потом вышел из загородки и, сняв с акации мотыгу, принялся рыхлить землю вокруг стебля.

Кусочки взрыхлённой земли были мелкими и однородными, как зёрна пшеницы или проса, они издавали густой горячий аромат, как бывает во время сбора урожая. Старик взмах за взмахом рыхлил землю мотыгой от кукурузного стебля до самой ограды из циновки. Его прерывистое дыхание напоминало перетёртую пеньковую верёвку. Потом он убрал циновку и бросил её под акацию. Слепой пёс в растерянности ковылял за хозяином, а тот молча продолжал работать, теперь уже разрыхляя землю за оградой, у бочки с водой. Он остановился лишь тогда, когда нечаянно ударил черенком мотыги по бочке и та тонко и влажно зазвенела. Горячая светлая улыбка озарила лицо старика. Постояв мгновение не шевелясь, он воскликнул: «Слепыш, время созревания урожая пришло: у кукурузы появилась завязь!»

В ответ Слепыш лизнул губы хозяина, а тот повалился на землю и, обращаясь к небу, сказал: «Я дождался этого — урожай скоро созреет». Пёс же стал лизать его пальцы… Так старик и уснул, чувствуя шершавые, щекочущие прикосновения собачьего языка.

После пробуждения старик снова внимательно осмотрел кукурузный початок и заметил, что тёмная зелень на листьях уже не была такой насыщенной, как раньше, — на ней проступил тонкий слой желтизны. Эта желтизна была не только на самых нижних листьях, но и на недавно появившихся на верхушке стебля. Радости на лице старика как не бывало. Он всю жизнь проработал в поле и знал, что причина появления такой желтизны кроется в недостатке питания. Только при наличии удобрений в период завязи семян зёрна покроют весь початок. А лучшее из них — человеческие фекалии и моча. В прежние годы, когда наступал сезон созревания семян, старик выливал по полному ковшу таких удобрений под каждый стебель кукурузы. Его посевы — пшеница, бобы, гаолян — всегда были самыми лучшими в деревне. Никто в горах Балоу не мог сравниться с ним!

Несмотря на то что губы старика высохли так, что были похожи на иссушенную землю на этом склоне, он не пошёл пить и даже не набрал в миску воды для Слепыша. Он ломал голову, где бы взять удобрения. Во всех деревенских уборных было так сухо, что оттуда чуть дым не шёл, а если где-то и остались фекалии, то они были больше похожи на сухой хворост и не могли служить удобрением. Сам старик и его пёс уже много дней не ходили по большой нужде — их желудки полностью впитывали крысиное мясо и косточки. И тут он вспомнил о несъеденных крысиных шкурках и отправился на дно оврага, туда, куда их выбрасывал, но не нашёл ни одной. Предположив, что пока он ходил за водой к источнику, их съел пёс, старик хотел расспросить об этом Слепыша, но лишь молча постоял перед ним. Затем он подошёл к кастрюле и выпил чашку оставшегося от варки крысы бульона, на поверхности которого плавали пятнышки жира. Не закрывая кастрюлю крышкой, старик обратился к собаке: «Если почувствуешь голод или жажду, пей». Затем, взяв мешок из-под съестного, отправился в деревню на поиски удобрений.

Вернулся старик с пустым мешком, опираясь на бамбуковую палку. В пути ему приходилось останавливаться через каждые три шага, чтобы сделать передышку, — у него совсем не осталось сил. Бросив мешок на землю, он подошёл к навесу. Собака по-прежнему лежала там, а в кастрюле по-прежнему оставалось на чашку бульона и одиннадцать пятнышек жира. «Ты не пил?» — спросил старик пса. Тот с трудом пошевелился. Старик подошёл к кастрюле и ложкой стал черпать бульон. Он выпил чуть меньше половины чашки и проглотил пять жиринок. «Остальное тебе», — обратился он к собаке. Затем снова вернулся к стеблю кукурузы. Взглянув на листья, он увидел, что светлая желтизна как будто бы сгустилась и начала подминать под себя зелень. Старик корил себя: «Почему же ты заранее не припас удобрений? Разве ты не Сянь-е, старейшина деревни? Отчего же ты, чёрт тебя подери, не вспомнил, что во время завязи семян кукуруза больше всего нуждается в подкормке?» Той ночью он лёг спать рядом со стеблем. Проснувшись утром, он заметил, что на нескольких листьях зелень почти исчезла, и желтизна покрыла их, словно бумагой.

Следующую ночь старик тоже провёл рядом с кукурузой. А на третий день он не только заметил, что ещё несколько листьев сверху донизу пожелтели, но и то, что среди красных рыльцев прежде времени появились два сухих волоконца. Старик легонько сжал початок — тот был слабым и мягким, словно глина. Он потрогал пальцами зёрна, ощутил, какие они заострённые и сухие, как собственные позвонки, которые он недавно ощупывал.

На третью ночь старик не лёг спать рядом со стеблем. Он вырыл лопатой в земле небольшую канаву в полтора чи шириной, три чи глубиной и пять чи длиной, достаточную для того, чтобы там еле-еле смог поместиться человек или свободно лечь собака.

Это была могила. Она настолько близко примыкала к стеблю кукурузы, что часть корня обнажилась. Закончив копать, старик немного отдохнул, лёжа на земле, затем подошёл к очагу и заглянул в кастрюлю. В ней по-прежнему было полчашки крысиного отвара и шесть пятнышек жира, плававших на поверхности у стенок, словно лодки, причалившие к берегу. Старик хотел пить. Он зачерпнул немного бульона ложкой, но снова отложил её и сказал: «Нет, эти полчашки отвара для пса. Слепыш, ты уже три дня не пьёшь, почему?»

Пёс лежал под навесом, эти три дня он почти не шевелился. Освежающий лунный свет заливал его тело. Приподняв голову, Слепыш устремил свой незрячий взор туда, откуда доносились слова хозяина, но, ничего не ответив, снова опустил голову на передние лапы. Небо уже начинало светлеть. Это был момент, когда цвет ночи над горами сменялся дневным сиянием. Старик припал к бочке и отпил несколько глотков. Затем он взял ножницы и, словно шилом, пробил отверстие в нижней части бочки.

Когда из отверстия начала сочиться вода, старик залепил её землёй. Казалось, делать ему больше было нечего. Он повесил мотыгу на дерево, положил лопату рядом с могилой, плотно прикрыл бочку циновкой, свернул слоями одеяло под навесом, аккуратно разложил под столбом чашки, ложки, палочки для еды. Затем встал перед стеблем кукурузы, взглянул на листья — их полностью поглотила желтизна — и сжал пальцами дряблый початок, напоминавший мешочек с водой. Повернув голову, старик увидел, что солнце готовилось всплыть между двумя вершинами на востоке. Красный рассвет кровавым океаном залил горы и равнины. Старик, стоя между навесом и стеблем кукурузы, взглянул на горы, и ему показалось, что он увидел там тысячи пасущихся красных коров…

Старик знал, что сил у него совсем не осталось. Потерев глаза, он посмотрел на небо и увидел, что окаймлённые золотом чешуйчатые облака скользят перед солнцем, словно рыбки, плавающие в красном озере. «Сегодня солнце будет весить не меньше одного ляна и четырёх цяней», — подумал он и, обернувшись, взглянул на весы, лежавшие под навесом. Он подошёл к собаке, погладил её, взял на руки и положил в недавно вырытую могилу, чтобы она своей шерстью обтёрла её стенки. Затем достал пса из канавы и произнёс: «Слепыш, либо ты умрёшь первым, либо я. Кто из нас останется в живых, тот и должен закопать того, кто умрёт».

Сказав это, старик погладил пса по спине, вытер слёзы в уголках собачьих глаз и достал из мешка медную монетку. Положив её на ладонь иероглифами кверху, он взял переднюю правую лапу пса, потёр ею монету и сказал: «Кому жить, а кому умирать — пусть решает судьба. Я подброшу эту монету, и если она упадёт иероглифами кверху, то ты закопаешь меня, и я стану удобрением, если иероглифами книзу — я закопаю тебя, и ты станешь удобрением». Два пересохших колодца собачьих глаз внимательно смотрели на старика. Лапа неподвижно лежала на монете в ладони хозяина. Мутные чёрно-красные слёзы капали в недавно вырытую стариком могилу.

Старик успокаивал: «Не надо плакать. После смерти, если моей душе суждено будет переселиться в тело животного, я стану тобой, а если тебе предложат стать человеком — становись моим ребёнком, и мы, как и прежде, будем вместе». Пёс перестал плакать. Он изо всех сил пытался встать, но его передние лапы обмякли, и он снова повалился на землю возле могилы.

Старик ещё раз предложил Слепышу допить полчашки крысиного отвара, но пёс отрицательно покачал головой. Тогда старик сказал: «Пора кидать монетку, пока у каждого из нас ещё есть силы, чтобы закопать другого».

Слепыш повернул голову в сторону выкопанной могилы. Погладив его в последний раз по спине, старик поднялся с бугорка, на котором сидел. Солнце широкими шагами продвигалось к вершине хребта. На обширной, объятой огнём земле уже можно было различить нарастающий звук разгорающегося пламени, словно с другой стороны хребта то поднималось, то опускалось развевающееся на ветру полотнище. Старик выругался, в последний раз посмотрел на монету и, повернувшись к собаке, сказал: «Ну что, начнём?» Потом подбросил монету в воздух. Солнечный свет был плотным, и монета, натолкнувшись на твёрдые пучки солнечных лучей, издала красный металлический звон. Вращаясь, она в падении разрезала лучи света на мелкие кусочки. Старик внимательно, до рези в глазах, наблюдал за летевшей монетой, будто это была огромная капля дождя, неизвестно откуда взявшаяся. Пёс услышал, как медная монета наконец упала на землю с красно-жёлтым звоном — так падает на траву спелый абрикос. Старик направился к монете. Пёс последовал за хозяином. Подойдя к взрыхлённому мотыгой участку земли, старик нагнулся, поднял монету и, повернувшись к собаке, спокойно сказал: «Слепыш, сходи и допей отвар, чтобы у тебя были силы рыть землю». Пёс стоял не шевелясь. Старик настаивал: «Иди. Слушай меня».

Слепыш по-прежнему не двигался. Он снова согнул передние лапы перед хозяином. Но старик был неумолим: «Не нужно кланяться мне. Это воля неба — я стану удобрением для кукурузы». Однако взял монету, подошёл к собаке и нежно погладил её по голове со словами: «Говоришь, что чувствуешь себя виноватым, тогда я подброшу монету ещё два раза. Если из трёх подбрасываний два раза выпадут иероглифы — умирать мне, а если два раза оборотная сторона — умирать тебе».

Пёс поднялся с земли. Старик снова подбросил монету. Она упала прямо перед собачьей мордой. Старик взглянул и сказал: «Нет смысла дальше бросать», — и мягко опустился на землю. Пёс отыскал то место, где раздался звук упавшей монеты, потёр лапой и лизнул языком верхнюю её часть. Потом лёг на землю, и вскоре под его головой образовались два влажных комка глины.

Старик сказал: «Пойди, допей отвар и закопай меня». Он поднялся и взял из-под навеса тонкую бамбуковую палку в два с лишним чи длиной. Палка была полой и свободно пропускала воздух. Старик вставил палку в маленькую дырочку в нижней части бочки, с помощью резиновой прокладки заделал отверстие вокруг палки, чтобы не было протечек. Затем нажал на внешний конец этой полой палки — из него показалось маленькое зёрнышко воды. «Кап-кап», — капли сверкали, как зёрна. Одна за другой они падали у самого корня кукурузы. Можно было услышать сине-красный звук впитывающейся в почву воды, и вскоре земля вокруг пропиталась влагой.

Около стебля кукурузы старик насыпал кучку земли, чтобы лишняя вода стекала подальше. Закончив эту кропотливую работу, он отряхнул землю с рук и посмотрел на солнце над самой своей макушкой. Взял весы и в последний раз взвесил солнечный свет — один лян и пять цяней. После этого старик взял плеть, встал на открытом участке земли и раз десять взмахнул ею в сторону солнца, отчего солнечный свет, словно лепестки грушевого цвета, осыпался у него на глазах множеством мелких осколков. Совершенно выбившись из сил, старик повесил плеть на место и закричал во всю глотку: «Я — твой предок Сянь-е — всё ещё могу вырастить стебель кукурузы, чтобы он дал плоды. И что ты со мной, Сянь-е, можешь сделать?»

В лучах солнечного света раздалось песочно-жёлтое хриплое эхо, похожее на звук, который издаёт треснувший гонг. Эхо неслось от одного склона к другому, всё дальше и дальше, постепенно затихая, пока совсем не смолкло. Дождавшись тишины, старик подтащил циновку к середине канавы-могилы и обратился к лежавшему слепому псу: «Закопаешь меня и иди на север по дороге, о которой я тебе говорил, пока не дойдёшь до оврага с родником. Там есть вода, а ещё вся земля там усыпана объедками бурых волков. Там ты сможешь дожить до конца засухи и дождаться возвращения селян. А я уже не жилец — не сегодня, так завтра умру».

Солнце светило прямо на макушку старика, и кусочки земли в его волосах при каждом движении сталкивались друг с другом. Договорив, старик стряхнул землю с волос и лёг вплотную к стенке канавы, на которой выступали корни кукурузы. С головы до ног накрывшись циновкой, он велел: «Слепыш, копай. Засыпь меня землёй, а потом иди на север».

В горах стояла мёртвая тишина. В беспощадных лучах солнца таилась мощная сила, которая могла в любую минуту вспыхнуть пылающим огнём. Запах выжженной земли, словно дым, крутящимся вихрем разлетался в безграничной пустоте. На горных вершинах, в ложбинах, в деревнях, на дорогах, в руслах пересохших рек — везде разливался густой и вязкий солнечный свет, похожий на серебристо-золотистый бульон.

Считается, что если осенью нет дождя, то зима обязательно будет снежной. Однако зима никак не приходила. Когда же она наконец наступила, то была холодной и беспощадной, но такой же сухой. Сильнейшая засуха длилась непрерывно до сезона созревания пшеницы[77] следующего года. Вот тогда, наконец, появились дождевые облака. Они то сгущались, то рассеивались на протяжении почти двух недель. Только спустя полмесяца пошёл дождь. Тяжёлый сумрак покрывал горы Балоу целых сорок пять дней. Дождевая вода залила всё вокруг. Дождь застилал землю, будто весь мир накрыла огромная волна. Когда дождь закончился, наступил сезон посадки осенних культур. В горах стали появляться люди, тащившие с собой одеяла, чашки и плошки, в руках они несли годовалых малышей. Ночью шорох шагов в лунном свете был сине-белым, он то доносился, то прерывался. Когда наступил день, люди хлынули непрерывным потоком. По склонам, словно шум бурного речного потока, разносился скрип телег и коромысел, а также звуки человеческой речи — красно-белые возгласы радости и удивления при виде редкой зелёной травы и листвы на деревьях.

Сезон посадки осенних культур стремительно приближался. Вернувшиеся в родную деревню после долгих скитаний люди вдруг испугались, осознав, что ни в одном доме, ни в одном дворе не осталось семян! В горах Балоу в радиусе нескольких сотен ли не было ни зёрнышка.

Вдруг кто-то вспомнил, что ровно год назад почтенный Сянь-е остался здесь, чтобы заботиться о ростке кукурузы. И тогда люди отправились на его поле за восемь с половиной ли. Ещё издалека они заметили на участке в один му и три фэня одиноко стоящий навес. Добравшись до него, селяне увидели, что на поле, которое старик обрабатывал, трава росла так пышно, как будто была специально посажена, и от неё шёл чистый голубой аромат свежей зелени и приятный жёлто-белый запах глины. Этот нежный травяной аромат, похожий на плеск воды тихой ночью, со звоном растекался по горам.

Среди этой зелени селяне сразу увидели созревший и уже высохший прошлогодний кукурузный стебель. Его верхушка обломалась, а сам стебель, словно ствол маленького деревца, наклонившись, оперся на две циновки. Некоторые покрытые плесенью листья опали на землю, а другие всё ещё висели на стебле и походили на высохшие листы бумаги. На стебле был виден свисающий початок размером с валик для стирки, который спокойно колыхался на ветру. Его иссушенные чёрные рыльца при первом же прикосновении упали в траву, словно увядший цветок. Селяне оторвали початок от стебля и поспешили снять с него засохшие листья. Внутри этого огромного початка толщиной с человеческую голень и длиной с руку от локтя до запястья в общей сложности было тридцать семь рядов зёрен. Однако лишь семь зёрен размером с ноготь блестели, словно прозрачные нефритовые бусы. Остальные были серо-жёлтыми, сморщившимися, как сухие бобы — они не достигли зрелости.

Эти семь спелых зёрен одинокими вкраплениями светились на сухом сером початке, словно на чёрном ночном небе сверкали всего семь голубых звёзд. Люди молча стояли под навесом. Осмотревшись, они заметили тростниковую циновку, которую сдуло ветром с бочки на край оврага рядом с печью. В бочке не было ни капли воды, на дне виднелся лишь толстый слой земли. Тонкий бамбуковый стебель, воткнутый в стенку бочки, был иссечён трещинами. Рядом с бочкой лежали сложенные ложки и плошки, а выше, на столбе навеса, висели плеть и весы.

На расстоянии пяти чи в непосредственной близости от стебля кукурузы находился участок травы, возвышавшийся над полем, а рядом с ним было небольшое углубление, которое представляло собой канаву в полтора чи шириной, пять чи длиной и три чи глубиной. Сверху в канаве, поросшей высокой травой, лежал труп собаки. Её тонкая, плотно обтягивавшая кости шкура была изъедена червями, а глазные впадины были черны и глубоки. Тело было иссушено солнцем, поэтому, когда кто-то легонько толкнул его ногой, оно откатилось, как охапка сена.

Когда собачий труп убрали, все увидели, что под ним была могила. Люди так и ахнули, поняв, что это была могила почтенного Сянь-е. Чтобы перенести его тело на кладбище, селяне стали раскапывать могилу. Ударив лопатой, они услышали бело-голубой хруст, будто бы на ткнулись на переплетённые корни. Аккуратно вырвав траву и убрав взрыхлённую землю, люди встали как громом поражённые.

Тело истлело и распалось на мелкие кусочки, суставы разъединились. Струя резкого белого запаха, словно дым, взмыла ввысь. Старик покоился рядом со стеблем кукурузы. Одна его рука лежала прямо под корнями. Одежда исчезла без следа, превратившись в тонкий слой почвы. Червоточины плотно и густо покрывали тело, словно звёзды ночное небо, и было их гораздо больше, чем на собачь ем трупе. Длинные корни кукурузы, будто лианы, обвивали тело, пронизывали грудь, бёдра, запястья и живот.

Несколько плотных красных корней толщиной с палочки для еды, пронзив плоть старика, впились в его белоснежные бедренные и берцовые кости, а также в череп и кисти рук. А другие, тонкие красновато-белые корни, вонзившись в глаза, вышли через затылок и глубоко проникли в твердь земли на дне могилы. Каждая кость, каждый кусок истлевшей плоти старика, словно сетью, были пронизаны переплетением корней, соединённых с кукурузным стеблем. Только сейчас люди заметили, что под стеблем со сломанной макушкой были ещё два стебля, которые, пережив зиму и лето, всё ещё отливали влажным зелёным цветом и были живы.

Поразмыслив, селяне снова засыпали тело старика землёй. Ссохшегося, как охапка сена, пса похоронили вместе с ним. Аромат свежей почвы на этом склоне был окрашен в цвет молочной белизны. Когда люди закопали тело старика и собирались уходить, в изголовье лежанки под навесом кто-то заметил насквозь промоченный дождём календарь. Нашли также медную монету, покрытую слоем зелёной ржавчины. После того как соскребли ржавчину, все увидели на одной стороне монеты иероглифы, однако и на другой стороне тоже были иероглифы. Никто и никогда не видел такой странной монеты! После того как все осмотрели монету, её выбросили. Солнце светило ярко, и монета, наткнувшись в воздухе на столбы яркого света, зазвенела падающими на землю красными лепестками и покатилась в овраг.

Календарь селяне забрали.

Один за другим шли дни, и вот когда уже нельзя было дальше откладывать посадки, истощив все принесённые с собой припасы и не найдя семян кукурузы, жители деревень снова начали собираться в группы и снова рекой потекли из этих мест. Не прошло и полмесяца, как в горах Балоу, которые протянулись на сотни ли, воцарилось пустынное безмолвие. Было тихо так, что можно было услышать грохот сталкивающихся друг с другом солнечных лучей и хрупкий звон опускающегося на землю лунного света.

В деревне осталось семь сыновей из семи семей. Они были молоды, здоровы и полны сил. На семи горных склонах они соорудили семь навесов и, вопреки нещадно палящему солнцу, на семи участках земли вырастили семь зелёных и нежных, как масло, побегов кукурузы.

Перевод Ю. С. Курако

ДЭН ИГУАН МОЙ ОТЕЦ ВОЕННЫЙ

Мой отец уже давно перестал быть военным. В 1992 году они с группой ветеранов сняли кокарды и нашивки, окончательно распрощались с профессией солдата и военным поприщем и превратились в простых обывателей, похожих на пенсионеров из бывших рабочих, поспешающих куда-то по своим делам. Вслед за этим отец по приказу Третьего управления Военного совета был награждён орденом. Говорили, что в этом ордене было очень высокое содержание золота.

В конце 1960-х годов отцу было уже за пятьдесят, он был полон сил, сохранил крепость тела и живость ума. В то время он только-только окончил курсы подготовки высшего командного состава при нанкинском Военном институте. Отец проявил блестящие успехи по всем предметам и поэтому был очень доволен собой. Отец говаривал, что когда в войсках шла кампания по ликвидации безграмотности, он показал выдающиеся результаты. Он говорил, что никогда не утруждал себя чтением всякой тарабарской грамоты, и что с того? Он говаривал, что все эти интеллигенты — обычные курицы! Не знаю, была ли здесь какая-то ошибка, или же, наоборот, никакой ошибки не было, однако через несколько дней после того, как отцу вручили свидетельство об окончании курсов, он получил приказ об отставке. Через месяц отец с женой и пятью детьми переехал в расположенный на отшибе домик с садом в Учэне, что в окрестностях Чунцина. Этот сад остался после некоего Пэна. С тех пор отцу уже не довелось побывать в военном лагере. Отец отличался отменным здоровьем. Даже сегодня, спустя тридцать лет, он по-прежнему здоров и крепок.

Уже прошло по меньшей мере пятнадцать лет с тех пор, как отец навсегда перестал носить кокарду и нашивки. Хотя отец, как прежде, носил военную форму, это было уже совсем не то. Я всегда считал, что бравый вид военной форме придают именно кокарда и нашивки. Без кокарды и нашивок защитный цвет военной формы выдаёт в человеке зануду и педанта.

Отец всё время носил военную форму тщательно застёгнутой на все крючки и пуговицы. Даже в самое жаркое время года он никогда не расстёгивал пуговиц. Его форма была пропитана потом и чернилами. Это не значит, что у отца не было одежды на смену. В конце 70-х годов мать сшила отцу два штатских френча. Купили лучшее сукно, пригласили лучшего портного, сшили отличные френчи. Я видел, как отец примерял их. Смотрелся в штатском френче он очень обыденно и совсем не походил на себя самого. К счастью, отец надевал френч нечасто, а точнее, не носил вовсе. Эти два френча впоследствии превратились в поле боя, где бились насмерть моль и нафталин.

С тех пор как отец снял военную форму, он перестал быть солдатом. Однако время от времени к отцу наведывались в гости двоюродные братья, которые всё ещё состояли на военной службе. Они, как правило, приезжали издалека, в спешке появлялись, в спешке уходили. Эти военные, кто молодого, кто преклонного возраста, говорили мне, когда я выходил проводить их до дверей, что мой отец был настоящим солдатом.

В тот день, когда отец снял форму, он надолго закрылся один в комнате. Это был день, когда в управление по работе с пенсионерами пришёл какой-то генерал-майор из Гуанчжоуского военного округа, чтобы вручить отцу его орден. Этого ордена никто в нашей семье не видел, словно отец зарыл его где-то в первый же день. За свою жизнь отец получил много наград, среди которых он больше всего ценил Орден Красной Звезды, Орден Свободы и Независимости и Орден Первого Августа.[78] Эти три ордена лежали каждый в отдельной коробочке. Внутри эти коробочки были выстланы тёмно-красным бархатом. За много лет ордена уже утратили свой яркий блеск. Отец никогда ни единым словом не обмолвился о том последнем ордене. Мать как-то раз спросила его об этом. Мать спросила: «Старик, тебе что, повесили на шею золотую бирку?» Мать спросила без всякой задней мысли. Мать вела себя точь-в-точь как хозяйка дома из старой традиционной семьи. Она любила порасспрашивать о всяких пустяках, которые не стоили и выеденного яйца, и не проявляла никакого интереса к важным проблемам. К тому же во дворе только и твердили о том, что этот орден не такой, как прежние, что он сделан из чистого золота и стоит больших денег. Нечего и говорить, что мать любила золото. В молодости она была целиком предана работе. В зрелые годы увлекалась дискотеками для лиц преклонного возраста и традиционной живописью. Мать рисовала виноград выше всяких похвал, а стало быть, со временем могла превзойти самого Ци Байши. К этому ордену мать испытывала обычный рядовой интерес, и всё.

На вопрос матери отец ответил грубо, а точнее сказать, выругался. Мать, услышав брань, очень рассердилась. Стоит матери рассердиться, как она прекращает говорить с отцом. В конце концов, это дело не имеет к ней никакого отношения и нет здесь никаких оснований для ссоры. Мать окончила среднее профтехучилище и относила себя к разряду интеллигенции. А интеллигенту нужны основания для того, чтобы затеять ссору.

Тот день отец просидел один в запертой комнате. Сидя один в комнате, он не произнёс ни звука. Выйдя из комнаты, он поел, не сказав ни слова и даже не протянув палочки к блюду с тушёным мясом, которое всегда любил. Поев, он вернулся к себе в комнату и с треском захлопнул дверь. Однако больше ничего не произошло. В тот день мать пошла на занятия в университет для престарелых, вернулась поздно, а вернувшись, стала хлопотать по хозяйству и готовить суп. Я сказал матери: «Отец снял сегодня военную форму. Может, нам сходить купить овощей и устроить маленький семейный праздник?» Мать удивлённо на меня посмотрела: «Зачем это? Сегодня же не праздник и не Новый год». Я хотел было ей всё объяснить. Я хотел сказать, что для отца сегодняшний день был важнее, чем сотня прожитых лет. Но я так ничего и не сказал. Матери было всё равно, что носит отец, разве что военную форму стирать было легче, никакой другой беды она в этом деле не видела. То, что отец снял военную форму, не стало для неё событием.

В тот день стояла на редкость хорошая погода, это был лучший день в году, было тепло и приятно. Солнце долго висело в небе, не двигаясь с места. Дул лёгкий северный ветерок, однако его хватало лишь на то, чтобы отправить сухие листья винограда в канаву, вот и всё.

Отец не случайно взвалил на плечи винтовку и пошёл служить. Можно сказать, что этот его поступок был логичным и последовательным. В тот год бесплодные края гор Дабе в Эдуне превратились в Крестьянскую империю. Искры пламени, раздутого борьбой многих политических сил, долетели до отдалённого горного района, и жители деревушек, которые никогда не могли похвастаться богатым урожаем, ощутили небывалый подъём и воодушевление. Крестьяне не знали, чем занимались люди, посеявшие это пламя. Однако они отлично знали, чего хотят они сами. Людям, у которых за душой не было ни гроша, как бы ни трясла их жизнь, было нечего терять. Это вселяло в них неисчерпаемые силы и дух абсолютного бесстрашия. В то время отец был ещё наполовину ребёнком. По всей вероятности, следуя за всеобщим поветрием, он вступил в ряды молодых бойцов Красной Армии, выполнял ряд мелких поручений для военных организаций, где состояли взрослые. Это будоражило и возбуждало его воображение, потому как предполагало нарушение общепринятых правил и порядков. В те годы отец не вступил ни в ряды «белых радикалов», ни в ряды «красных винтовок», ни в отряд по охране правопорядка, и иначе и быть не могло. Старший брат отца был председателем сельсовета. Отец, будучи подростком, не мог действовать наперекор старшему брату. Отец стоял на посту, нёс патрульную службу и работал курьером в свободное от работы время. Большую часть времени отец пас коров для зажиточного дальнего родственника, а ещё в страду работал на хозяина подёнщиком. За год он зарабатывал дань[79] неочищенного риса. Отец пас коров и не считал свой труд тяжёлым. Благодаря возможности заработать выпасом скота дань риса отец испытывал самоудовлетворение, будучи уверен, что он не лишний едок в семье.

Отнюдь не нищета в конце концов подвигла отца к бунту, а чувство собственного достоинства. Богатый дальний родственник очень хорошо относился к своим наёмным работникам. Зимой он сиживал вместе с ними на солнышке, дымил, посмеиваясь, трубкой, болтал о том о сём. Они обсуждали женщин, смачно похохатывали. Глядя на них, на душе становилось тепло. Хозяин трудился наравне со своими работниками и всегда брался выполнять тяжёлую работу. У него было четыре сына, все они трудились в поте лица, даже открыли пекарню, где делали белую тонкую лапшу. Благодаря такому отношению к делу родственнику отца и удалось разбогатеть. И никто не мог усомниться в справедливости такого поворота судьбы.

В тот год солнце не скупилось на тепло. Десяток с лишним человек трудились в поле без устали дни и ночи напролёт, орудуя остро заточенными серпами. Однако спелые зёрна одно за другим осыпались и тонули в грязи. С этим ничего нельзя было поделать. Хозяин очень волновался, переживал и гнал всех домашних от мала до велика, всех работников трудиться в поле. Люди как сумасшедшие срезали стальными серпами рисовые стебли. В те дни в амбарах клубились тучи жёлтой пыли, застилая солнечный свет. С людей градом лился пот, они не переставая кашляли, сплёвывая на зерно мокроту. Хозяин, стоя у межи, громко прокричал: «Ребята! Поработаем как следует! Сегодня вечером угощаю всех водкой и мясом!» Хозяин отвечал за свои слова, в тот вечер и вправду на столе были водка и мясо. Крепкую водку щедро разбавили водой, на вкус она была сладковата, словно заваренный солод. Все пили и чихали без конца. Работники говорили, что водка отличная. Однако хозяину не следовало давать работникам есть мясо. Не то чтобы работники не хотели есть, наоборот, все очень хотели есть, прямо-таки жаждали мяса. Не каждому удаётся хотя бы раз в году позволить себе мясо, не в каждой семье могут подать на стол такое кушанье. Однако хозяину всё равно не следовало ставить работникам на стол мясо. Мясо было жирным, оно белело и подрагивало, уложенное на сушёных овощах. Работники таращились на него, их глаза едва не вылезали из орбит. Они хором закашлялись, разбрызгивая изо рта водку так, что, казалось, пошёл дождь. Хозяин с радушием сказал: «Давайте ешьте, ешьте!» Все с нетерпением протянули руки с палочками. В суете многие столкнулись палочками, раздался беспорядочный стук. Хозяин с двумя невестками стояли в стороне и украдкой посмеивались. Отцу в суете удалось подцепить палочками лишь сухие овощи, это очень его опечалило. Отец подумал, что орудует палочками в два раза медленнее, чем взрослые. Значит, когда они будут есть второй кусок мяса, он будет только жевать первый. От этой мысли отец совсем отчаялся. Однако ему не довелось нагнать остальных, пока они лакомились вторым куском. Ему не пришлось отведать второй кусок. Не только отцу — всем работникам не удалось справиться с первым куском мяса, который они подцепили палочками и кинули себе в миску. Мясо, столь аппетитное на вид, оказалось недоваренным. Хозяин лишь символически кинул его в котёл и чуть подержал на огне. Свинина так и осталась сырой. Хозяин, стоя в сторонке, с улыбкой произнёс: «Ешьте! Почему вы не едите? Сидите словно остолбенели, ешьте давайте. Здесь полная миска мяса, вам хватит набить животы». Один из работников, неловко улыбаясь, ответил за всех: «Хозяин, мы хотим есть. Мы очень хотим есть, но не можем. Мясо-то не проварилось». Хозяин, услышав эти слова, разозлился: «Что такое ты говоришь? Конечно, мясо не проварилось. Ясное дело, мясо не может провариться. Как оно может провариться? Сваренное мясо вы, обжоры эдакие, даже подумать и то не можете, схватите в рот и целиком проглотите, как вы тогда узнаете, какое мясо на вкус?»

Отец никогда не говорил, что из-за того куска сырой свинины он и решил взбунтоваться, это только моя догадка. Осенью 1932 года от «групп возвращенцев» пострадала не только семья отца. Имена многих значились в списках, подлежащих аресту и казни. Некоторые из этих людей не стали бежать, а притаились где-то на несколько дней, а с наступлением весны один за другим вернулись обратно. Кто-то из них жив и по сей день. Отец убежал из дома и вступил в Красную Армию. Несомненно, причиной этому стало уязвлённое самолюбие. Прошло пятьдесят лет с момента тех событий, когда мы с отцом спустились вниз по реке, чтобы наведаться в его прежний дом. Отец привёл меня в гости к одному старику. Этот старик был моим родственником. По старшинству я должен был величать его Седьмым дедом. Прозвище у Седьмого деда было «Помещик», потому как пятьдесят с лишним лет тому назад он был начальником снабжения Четвёртой Красной Армии, ворочал корзинами серебряных долларов и сырого опиума, потому-то его так и прозвали. Осенью 1932 года дед вместе с отступающими войсками прошагал несколько сотен ли,[80] переживая из-за жены, которая вот-вот должна была родить, в волнении гадал, родит она ему сына или дочь, и в конце концов сбежал обратно домой. Деда не убили, вместе с женой и детьми он коротал свой век, работая в поле, так прошло пятьдесят лет. Когда мы с отцом пришли его навестить, дед сидел под стрехой и ковырял в носу, весь перемазанный в слюне, которая свисала длинными нитями с его подбородка. На вид ему было около пятидесяти, он выглядел пошловато и вульгарно, с курицей в руках, на которой ловил вшей. Увидев, как мы приближаемся, он придурковато рассмеялся. Я подумал, что это, наверное, его любимый сын, о котором он так переживал в своё время.

В нашем роду отец самым младшим вступил в действующую Красную Армию. Он видел, как служили в армии два его старших брата и несколько кузенов. Подпоясанные патронташем, они смотрелись очень воинственно. Отец, которому только предстояло стать взрослым, очень завидовал им.

Мой старший дядя был председателем сельсовета деревни Дунчун. Трижды во время противокарательных операций он с сельским отрядом Красной Гвардии присоединялся к Красной Армии и стал командиром красного батальона. Мой второй дядя был ответственным работником управления по борьбе с предателями и контрреволюционными элементами. Через два года неожиданно для себя самого он сам превратился в контрреволюционного элемента, против которого ополчились бывшие товарищи.

Старший дядя вместе с Четвёртой Красной Армией покинул советский район Эшувань. В то же время оттуда ушли и несколько двоюродных братьев. Отряд, в котором состоял мой второй дядя, в спешке скрылся в горах Янчжэнь. Район Чэншунь был весь переполнен бойцами семнадцатой дивизии, которые носили жёлтую форму, цвета собачьего кала. Ещё там орудовали бандиты, которые пришли с горы Яндашань, что находится в Хэнани среди Гуаншаньских гор. Эти повязывали себе на лоб красные ленты. В тот день, когда бойцы семнадцатой дивизии и бандиты вступили в Чэншунь, они устроили там резню. К весне следующего года в районе Чэншунь убитыми числились более ста тысяч человек. Случалось, что некому было похоронить убитых, их попросту швыряли в разлившуюся реку на корм рыбам. Кое-кто своими глазами потом видел, как в реке резвилась рыба размером с небольшого бычка.

Один мой родственник видел, как вернулась в село Дунчун его дочь и принесла новость о списке из тридцати восьми человек, подлежащих аресту членах красных банд. Мой старший дядя числился в нём первым, второй дядя и отец тоже там были. Объявленное денежное вознаграждение выглядело более чем заманчиво для любого землепашца. В ту ночь отец бежал из села к своему старшему брату. На восьмой день он нагнал Четвёртую Красную Армию и стал одним из бойцов отряда в штабе корпуса. Отцу так и не довелось повидать старшего брата. В марте 1933 года он получил приказ выступить с одним батальоном на подмогу защитникам Бачжуна. В этом бою он погиб.

Отец не видел больше и моего деда, своего отца. В 1950 году, когда отец с пачкой долларов за пазухой переправился в лодке через реку и зашагал по тропинке в своё село, на могиле деда уже зацвели первые всходы белой полыни.

Строптивый нрав моего отца заставил всю мою семью хлебнуть немало горя. Его безудержная тяга к родным местам чуть не погубила всё моё будущее.

Спустя пятнадцать лет после выхода на пенсию он завёл песню о своём возвращении. Прежде он не переставал надеяться вернуться снова на службу. Он полагал, что приказ об отставке был временным, его не покидала надежда снова встать в строй. Он так этого ждал, ждал со смешным трепетом, с неукротимым упорством. Целых пятнадцать лет он прождал приказ, который так и не вышел. Когда отец отчаялся снова выйти на службу, он решил вернуться в родные края. Он собрался вернуться в Мачэн и зажить жизнью крестьянина или чиновника в отставке. Эта его мысль жёстко регламентировала жизнь нашей семьи на протяжении десяти лет, вплоть до того момента, когда замысел отца смог осуществиться. До выхода в отставку отец работал военным командиром и никогда не занимался политикой. Хотя в 1945 году после провала мирных переговоров отец короткое время выступал в роли начальника штаба, это вовсе не значило, что он разбирался в стратегии. Способности стратега открылись в нём только после его выхода в отставку. У него появилось много свободного времени и сил, чтобы подвести итог собственной жизни. Помимо этого, в нём бурлили страсти, которым ранее он не давал выхода и которые надлежало отвести в некое русло. Таким мучительным образом отец превратился из бойца в мыслителя. Разумеется, отец хотел вернуться домой не один, он хотел привезти к себе на родину всю нашу семью. Он надеялся, что кто-то из его сыновей вернётся с ним на родину, чтобы работать на бесплодной земле, на которой и трава-то не росла. После того как несколько моих братьев и сестёр ушли служить в армию, отец с надеждой обратил свой взор на меня. Когда я окончил среднюю школу, казалось, что надежды отца могут осуществиться. Отец стал подбивать меня вернуться с ним на родину. Он говорил: «Чем плохо быть крестьянином? Зачем я торчу в Сычуани, на этой богом забытой земле?» Я отвечал: «Почему Сычуань — это богом забытая земля? Сычуань — это рай на земле, небесное царство». Отец презрительно бросал мне в ответ: «Ну и где тут рай? Где небесное царство? Ты на меня посмотри, я здесь даже рыбы поесть не могу, какое же это небесное царство? Вернёмся на родину, там рыбы можно наесться до отвала!» Так говорил отец. Отец не только говорил, но и действовал. Он специально свозил меня в Мачэн.

Я заметил, что стоило отцу ступить на тропинку, ведущую в его родное село, как всю его печаль как рукой сняло. Когда мы на лодке переправлялись через реку Цзюйшуйхэ, отец в распахнутом пальто, подбоченясь и выпятив грудь, с гордо поднятой головой стоял на носу. Пребывая в отличном расположении духа, он показывал мне, где он тайком среди дюн съел арахис своей Четвёртой тётушки, и рассказывал, как его потом выпорол дед. Рассказывал, как он в глубоком пруду ловил раков и чуть не утонул. Отец дышал во всю грудь затхлым, влажным запахом реки. Он радостно воскликнул: «Чёрт, здесь ничего не изменилось, всё по-старому». Часто моргая глазами, он шёпотом сказал мне: «Сынок, вот вернёмся домой — первым делом накормлю тебя досыта свежей рыбой, да не одной рыбиной. За раз несколько десятков рыбин съешь». Отец выудил рыбёшку из корзины назвавшего его Третьим дедом парня, который проплывал на лодке, и велел ему: «Выпотроши, вымой и отдай мне». Я глянул на эту узкую как ивовый прут рыбёшку длиной в один цунь[81] и громко рассмеялся. Мне показалось, что у отца отличное чувство юмора.

Рядом с двориком, который остался после деда, отец споткнулся о камешек и чуть не растянулся. Он снял своё кожаное пальто и сунул его мне. Спотыкаясь на каждом шагу, слегка пошатываясь, он вошёл внутрь, громко выкрикивая: «Невестка! Невестка! Я вернулся!» Моя ослепшая на оба глаза тётушка вышла к нам, осторожно держась за дверной косяк. Не разглядев ничего, она сказала: «Сань Мао? Это Сань Мао? Сань Мао, ты вернулся?» Отец кинулся во двор и сжал её в объятьях. Под стрехой старого дома, омытого лучами февральского солнца, во дворе, где земля была усеяна соломой и загажена курами, отец хлопнулся перед старухой на колени. Старуха сказала: «Сань Мао, вставай скорей, скорей поднимайся!» Отец ответил: «Нет!» Его глаза были полны слёз. Он так и остался стоять на коленях и ни за что не соглашался встать.

Меня эта сцена как громом поразила, к лицу волнами прихлынула кровь. Отец всю жизнь проявлял завидную стойкость, участвовал в нескольких сотнях боёв, был много раз ранен, в его макушке до сих пор торчит осколок размером с боб, а в животе так и осталась пуля. В 1934 году в время обороны Ваньюаня в отца попало три пули, трижды он падал на землю, трижды поднимался и бросался в атаку. Так он стал легендой Четвёртой Красной Армии. Отец никому никогда не говорил нежностей. До восьмидесяти лет он прошагал, выпрямив спину, с гордо поднятой головой.

Тётушку мой старший брат привёл в дом перед тем, как сам покинул село. Ей в то время было 17 лет, в селе Дунчун она слыла самой красивой девушкой. Когда брат покинул село, он не знал, что его жена уже беременна. Десятки лет спустя тётушка не переставала надеяться, что её муж когда-нибудь вернётся домой поглядеть на свою плоть и кровь. После того как трое богатырски сложенных парней из рода Дэнов бежали из села, спасая свою жизнь, семнадцатилетняя девушка сняла красное платье невесты, не произнеся ни слова, вошла в свой новый дом и разделила со всеми домочадцами их горькую жизнь. Она трудилась от зари до глубокой ночи, работа по дому и в поле легла на её плечи. Иногда она уставала так, что падала в обмороке на землю, но ни разу ни слова не сказала свёкру и свекрови. Она безропотно трудилась в доме Дэнов, нянча детей и ухаживая за стариками, одного за другим похоронила родителей мужа, поставила на ноги сына, нашла ему жену, тихонько стояла у лампы, ожидая, когда невестка родит дядюшкиного внука. Эта цветущая семнадцатилетняя девушка изредка в сумерках приходила одна тайком на берег реки на краю деревни и ждала своего мужа. Она молча глядела своими прекрасными глазами на северную дорогу. Дядя в тот год ушёл по этой дороге, он не знал, что его семнадцатилетняя жена будет с грустью вглядываться в сумерки, ожидая его возвращения. Так день за днём она проглядела свои глаза и ослепла. Дядюшка так и не вернулся, никто даже не узнал, где покоится его прах.

Отец сказал, что тётушка — это заслуженный работник семьи Дэнов.

Возвращение в дом Дэнов заставило отца дать волю чувствам, которые он ранее в себе подавлял. Он часто вёл себя как малый ребёнок. Отец, долгое время простояв перед тётушкой на коленях, поднялся и громко сказал жене племянника, которая стояла посреди двора, в смущении глядя на него: «Минчжэнь, зарежь для меня курицу! Зарежь для меня самую жирную курицу!» Моей двоюродной невестке было за пятьдесят, но она выглядела старше моей матери. Она в панике следила за взглядом отца, который рыскал по двору в поисках ничего не ведавшей курицы. Она тихонько сказала: «Это всё куры-несушки». Отец ответил: «Все едят кур-несушек, кто же ест кур, которые не несут яиц?» Отец озорно улыбнулся своей невестке, очень довольный собой. Мне стало жаль двоюродную невестку, я сунул ей пять юаней и велел пойти куда-нибудь и купить пару кур. Однако наш заговор провалился. Отец, отхлебнув первую же ложку обжигающего куриного супа, в сомнении нахмурил брови и уставился на двоюродную невестку: «Вкус не тот. Это курица не со двора Дэнов!» Та от паники переменилась в лице и чуть не перевернула миску с супом. Ещё несколько дней двоюродная невестка старалась не попадаться отцу на глаза. При виде отца её начинала бить безудержная дрожь.

Вернувшись домой, отец в общей сложности сделал три дела. Первым делом он сходил на могилу родителей. Меня он с собой не взял. Я до сих пор не могу понять, почему он так сделал. Что ни говори, я вернулся издалека на землю своих предков, я потомок семьи Дэнов, мне следовало пойти на могилу предков, возжечь пучок курительных палочек и поклониться. Однако отец меня с собой не взял. Отец снял военную форму, взял с собой мотыгу. Выходя за ворота, он глубоко вздохнул. Освещаемый лучами февральского солнца, отец встал на колени перед моей тётушкой, за всю свою жизнь он преклонил колени только перед одной этой женщиной. Тому было простое объяснение. Он поклонился ей за своих родителей, за своих братьев, от лица всех мужчин рода Дэнов. Когда отец хлопнулся на колени посреди двора старого дома Дэнов, где земля была усеяна соломой и загажена курами, духи усопших из рода Дэнов, тех, кто лежал в могиле предков, тех, кого похоронили на чужой земле, испустили глубокий вздох и с той поры обрели покой. Отец вышел за ворота и один направился к могиле родителей, где провёл целый день. Что он там делал — неизвестно. Я не верю, что он там просто выполол траву и надсыпал земли. Это было не в его духе. Я всегда чувствовал, что отца связывают с его почившими предками какие-то секреты, и эти секреты отец будет хранить до конца своей жизни. Даже мне, своему сыну, на которого он положился всей душой, на которого возложил все свои надежды, он не собирался их раскрывать.

Вторым делом был сбор всех близких семье Дэнов людей, для которых отец устроил небольшой праздник. Праздник этот проводили вечером, и это выглядело несколько таинственно. Отец привёл меня, чтобы я возглавил этот семейный совет. В этом состояла основная часть тайного отцовского замысла, с которым он привёз меня на землю своих предков. Отца крайне печалило, что его род пребывает в упадке и постепенно дряхлеет. Все его помыслы были направлены на то, чтобы вдохнуть в угасающий род былое величие. Он упрямо считал, что всё идёт наперекосяк лишь потому, что семейству Дэнов не хватает смелого, сведущего, образованного человека, наделённого талантом организатора. Этот человек был самым важным, ключевым персонажем. Самым подходящим кандидатом на эту роль был я, второй сын своего отца. И вот замысел отца, чья безграничная самоуверенность только-только начала возрождаться из пепла, стал мало-помалу осуществляться. Если бы я случайно не узнал, что отец собирается подыскать мне в селе крепкую, здоровую жену, чтобы я окончательно и бесповоротно обосновался в этих землях и обзавёлся семьёй, то его тайный план давно бы осуществился. Отец чуть не погубил меня. Он велел мне по приезде собрать вместе и мобилизовать ничего не подозревающих безропотных крестьян из рода Дэнов. Он категорически заявил мне: «Крестьяне — вовсе не такие, какими ты их себе представляешь. Крестьянин — это никто, он просто крестьянин!» Согласно стратегическому замыслу отца, моего культурного багажа в сочетании с беспечным складом характера было достаточно для формирования некоей новой силы, с помощью которой можно было сплотить вокруг себя невежественных, недалёких, пекущихся лишь о собственной выгоде крестьян рода Дэнов. Это очень походило на масштабную революцию, развернувшуюся здесь несколько десятилетий тому назад, для реализации которой также нужны были мыслящие люди, которые могли выступить в качестве зачинщиков. Отец не сомневался в том, что если не допустить промаха, его второй сын ещё при жизни своего отца сможет стать секретарём батальонной ячейки или командиром батальона. В этом случае, если говорить словами отца, «род Дэнов будет спасён». Отец вернулся на родину, обуреваемый навязчивой идеей второй революции, он даже привёз с собой для нового поколения бунтовщиков их будущего вождя. Отец, пребывая в столь сложном расположении духа, громко поносил своих двоюродных братьев и двоюродных племянников, поочерёдно тыча им в нос палец, он ругал их на чём свет стоит. В результате у него подскочило давление, участилось сердцебиение, и в какой-то момент он чуть не упал. Родственники же кивали головой в лёгком полупоклоне и только знай себе курили одну за другой сигареты «Красный пион», которые привёз с собой отец. Так они и выкурили всю пачку. Моя интуиция подсказывала мне, что никто из них не вслушивался в ругань отца, их вовсе не заботило, почему бранится отец, но раз уж так вышло, ради «Красного пиона» они готовы были подобострастно слушать речи отца.

Третье дело в духе новеллы, которое выполнил отец, было дать мне увидеть его в лучах былой славы, поблекшей за эти долгие годы. Я невольно проникся к нем\ глубоким уважением. Я с испугом обнаружил, что все те душевные качества, которые делали отца солдатом, вовсе не были им утрачены, они лишь притаились в глубине его сердца в ожидании того момента, когда снова смогут громко заявить о себе.

Грузовики с сотней тонн японской мочевины, следующие в особый район, были остановлены толпой жителей села Дунчун, которые тыкали в него коромыслами. Водитель высунулся из кабины и заорал: «Что вы делаете? С ума посходили?» Его никто не слушал, жители деревни Дунчун, от мала до велика, мужчины и женщины, держа в руках коромысла и корзины, двинулись вперёд. Они стягивали с грузовиков мешки с удобрением и уносили с собой. Организатором всего этого мероприятия был один человек — мой отец.

Эти края издревле пребывали в нищете, удача была здесь редкой гостьей, иначе здесь не вспыхнуло бы первым пламя революции. Жители этих мест, став хозяевами земель, упрямо поддерживали за ними их дурную славу. Им без конца высылали материальную помощь, которую они принимали с чувством выполненного долга. Жизни двух поколений, нескольких сотен тысяч людей потерпели сокрушительный крах, стали пеплом, который удобрил собой эти нищие земли и мог бы превратить их в плодородный край. Однако вовсе не этот факт стал теоретическим обоснованием захвата машин с удобрением, который был организован отцом. У отца не было никакой теории, в его распоряжении был только накопленный за несколько десятилетий опыт и революционное чутьё, которое велело ему опираться исключительно на себя. Отец от всей души ненавидел односельчан, чей мирный настрой и безграничное терпение шли вразрез с духом прежних поколений. В жестоких боях полегло несколько сотен тысяч людей, неужели бунтарский дух погиб вместе с ними? Если хозяева особого района не хотят добровольно раздать удобрения жителям села Дунчун, их нужно взять самим!

Несколько сотен крестьян с перемазанными сажей лицами внезапно встали по обеим сторонам дороги. При виде такого зрелища водители и несколько сопровождавших груз техников побледнели от испуга. Они никак не могли поверить, хоть убей — не могли поверить, что на подвластных Компартии землях народ может взбунтоваться и преградить дорогу грузовику. Отец руководил «делом о хищении удобрений» так, словно раздавал команды членам батальона, участвующего в битве. Посреди дороги поставили перевёрнутую вверх дном телегу, лёжа на ней, крепко спал возничий. Водителям грузовиков с удобрениями ничего не оставалось, как встать посреди дороги. Они с вытаращенными глазами остолбенело пялились на выступавших вперёд, словно сошедших с ума крестьян, которые ловко остановили грузовики и стаскивали с них мешки с удобрением. Односельчане действовали молча и слаженно. Вооружённые корзинами и коромыслами, они, следуя извилистой межой, быстро уносили с дороги свои военные трофеи и исчезали из виду. Воздух наполнился резким, едким запахом мочевины и давно позабытым в этих краях духом всеобщей ненависти к единому врагу. Если бы водитель хоть сколько-нибудь интересовался историей, он бы обнаружил, что вся эта сцена имеет много общего с событиями пятидесятилетней давности, произошедшими в этих краях. Он также мог бы осознать тот факт, что организованные крестьяне способны проявить бурную активность и творческую инициативу. К сожалению, водитель этого не осознал. Преуспев в экономии горючего, во всех остальных областях он проявлял весьма посредственные способности. Он мог лишь кричать что есть мочи: «Что вы делаете? С ума посходили?» Никто не обращал на него внимания, участниками этих событий двигало небывалое воодушевление и появившееся внезапно из ниоткуда чувство ответственности. Они боялись только одного — отстать от других, оторваться от масс. Водитель не знал, что в этот момент с холма в нескольких сотнях метров от дороги за происходящим внимательно и хладнокровно наблюдал профессиональный военный в накинутом на плечи пальто английского сукна, военный, который провёл не одну сотню боёв. Когда крестьяне опустошили две машины, каждая из которых везла восьмитонный груз, он сказал сам себе, что эту битву можно считать законченной.

За свою жизнь отец убил бессчётное множество людей.

После того как изменились правила ведения боя и дальнобойные орудия заменили собой мечи, копья, луки и стрелы, отец не мог точно сказать, сколько человек он убил. Отец никогда не рассказывал нам военных историй, хотя в детстве мы испытывали к его прошлому жгучий интерес. Но он всё равно ничего нам не рассказывал. В том саду, который разбил в Чунцине некто по фамилии Пэн, один мой приятель как-то похвалялся своим отцом. Он самодовольно заявлял: «Мой отец убил человека!» Когда он говорил это, его лицо так и сияло в лучах солнца. Пока я учился в школе, чужая слава, воспоминания о которой глубоко врезались мне в душу, будоражила моё воображение. Много раз мне виделось во сне, как я разгуливаю по полю брани, где кровь течёт рекой и навалены горы трупов, и душа моя не могла найти себе покоя. Только когда я стал взрослым, я на стороне узнал, по какой причине отец не раскрывал своих секретов. И тогда я понял, что испытываю страх перед отцом.

Когда отец избрал путь профессионального военного, он прекрасно знал, что ему придётся убивать — в этом не было никаких сомнений. Однако отец никогда не мог себе представить, что первым человеком, которого он захочет убить, будет его товарищ.

Первым человеком, которого замыслил убить отец, был заместитель начальника отряда, где он служил. Этот человек был родом из провинции Юньнань, звали его Сян Гао. Сян Гао командовал ротой. У него был взбалмошный, вспыльчивый характер. Бойцов, находившихся у него в подчинении, за малые провинности он ругал, за большие — колотил. Он прибрал к рукам почти всех солдат отряда. Отцу, который находился под началом Сян Гао, действительно пришлось несладко. По пути из Хэнани в Наньба Сян Гао трижды поколотил его. Однажды, когда мул отца свалился в канаву, Сян Гао подвесил отца на дереве и выпорол его шомполом, выпорол так, что у отца треснула кожа и обнажилось мясо. Долгое время отец не решался сесть в седло. В тот день отец тайком поклялся во что бы то ни стало убить Сян Гао.

Лучшим способом убить Сян Гао было выстрелить исподтишка.

Во время сражения на поле боя царил сущий хаос. Больше всего бойцы опасались встречи с конницей посреди бескрайних степей. Рысаки с округлыми задами и длинными ногами стремительно несли своих удалых всадников навстречу пехотинцам, рассыпавшимся по равнине подобно гороху. Пехотинцы представляли собой жалкое зрелище. Они прошли долгий путь и попали в облаву. С жёлтыми исхудавшими лицами, одетые в лохмотья, едва перебирая заплетающимися ногами, они пребывали в смертельном страхе. Пока они не подверглись атаке, их строй напоминал прерывистую сминаемую ветром нить, которая двигалась по бескрайней степи. Они шли, не говоря ни слова, отправляясь в путь с восходом солнца и продолжая шагать до появления луны. Кроме завываний пустынного ветра, который ворошил стебли травы, редких криков диких гусей, пролетавших над головой, и беспорядочного топота тысячи ног, месивших грязь, движения этих войск не выдавали никакие иные звуки. Когда налетела конница, строй был тут же разорван. После безуспешной попытки оказать сопротивление солдаты бросили обоз и разбежались кто куда, спасая свои жизни. Однако в степи, где негде было укрыться, не имело значения — бросились ли они отважно навстречу коннице или же разбежались в разные стороны. Дерзкие и бесстрашные коренные жители степей, выросшие посреди бескрайних равнин, верхом на своих лихих скакунах могли играючи догнать их, ударить своим послушным клинком в грудь или в спину, заставить этих чужеземцев залить своей кровью поросшую дикими травами степь, которая никогда не знала ухода.

Отец, когда схлынула первая паника, воодушевился. Он понял, что настал момент, когда он сможет убить Сян Гао. Машинально он пробежал несколько шагов и остановился. Он крепко сжимал в руках свою австрийскую пятизарядную кавалерийскую винтовку. Его ничуть не беспокоила судьба собственных подчинённых, он обернулся, разыскивая в беспорядочной толпе людей свою цель, разыскивая Сян Гао. В степи один за другим гремели выстрелы, блеск клинков и пятна крови смешались в одну картину. Время от времени раздавались истошные, леденящие душу крики раненных пулей или зарубленных людей. Несколько лишившихся всадников лошадей метались среди людской толпы, валили людей на землю и топтали их копытами, превращая в кровавое месиво. Отец уворачивался от лошадей. Удача отвернулась от него. На поле боя, где царил сущий хаос, он не имел ни малейших шансов найти своего врага, он не знал, где его искать. Чтобы отыскать Сян Гао и выполнить задуманное, требовалось слишком много времени. Во время битвы, особенно во время рукопашной схватки, лучшим оружием и единственным способом сохранить собственную жизнь, отняв её у врага, была быстрая реакция. Если ты достиг требуемого уровня ловкости, твоё сознание оперирует только двумя понятиями — друг или враг. Отец же в этот момент пребывал совсем в ином состоянии духа, в его сознании царил хаос: свой человек — враг — Сян Гао. Эти противоречащие друг другу мысли, которые он не мог для себя разъяснить, мешали ему. Спотыкаясь, он продирался через людскую толпу, полностью утратив ориентацию. Когда на степь опустились сумерки и занялась прекрасная вечерняя заря, отца настиг вражеский клинок. Он так и не смог найти своего врага.

В его сторону неслась лилового цвета лошадь. Сидевший на ней верхом костлявый всадник с лиловым лицом выделил из толпы отца, который отличался высоким ростом. Он никак не мог себе представить, что посреди этой кровавой резни найдётся человек, долговязый подросток, который бросится навстречу коннице. Это было ни на что не похоже. Всадник не мог этого стерпеть, он оставил ранее преследуемую цель, натянул удила, развернулся и ринулся на отца. Его породистый конь гнедой масти участвовал во многих битвах и был отлично вышколен. Когда конь нагнал отца, он не стал топтать его копытами и валить на землю, он умело зашёл сбоку, предоставив своему хозяину возможность самому получить удовольствие от убийства. Нападение прошло довольно-таки успешно, однако что-то не заладилось. В итоге схватка закончилась с неожиданным для всадника результатом, который никак не мог его порадовать. Степные всадники убивали своих жертв так: убийца, опередив свою цель, разворачивался и наносил удар, снося с жертвы череп. Таким образом, убийца добивался двух преимуществ: во-первых, он мог разглядеть лицо своего противника, пока тот ещё был жив, ощутив себя при этом победителем. Во-вторых, убийство обставлялось как доблестная схватка с противником лицом к лицу, что способствовало укреплению морального духа всадника. Однако в самый последний момент всадник с лиловым лицом ощутил лёгкое замешательство. Вид погруженного в собственные мысли отца, не видящего ничего перед собой, смутил его. Всадник поднял перед собой свой длинный клинок и опустил его вниз. Тонкое, как лист бумаги, лезвие не вонзилось в шею отца, а полоснуло его по спине.

Отец тяжело рухнул на землю, ранец с пайком и вонючим шерстяным одеялом был рассечён надвое и тоже упал. Брызнула кровь. Из-за того, что спина была прикрыта шерстяной безрукавкой, кровь под большим давлением разлеталась во все стороны множеством капель, образуя кровавый туман. Свалянная грязная шерсть мгновенно пропиталась кровью и окрасилась в розовый цвет, испуская леденящее душу тепло. Рана, нанесённая клинком, была по меньшей мере в два чи[82] длиной, она шла от плеча до нижней части спины. Когда отец упал, рассечённая пополам гимнастёрка взметнулась вверх, подобно знамени.

Всадник с лиловым лицом, проскакав несколько метров, натянул поводья. Обернувшись, он глядел на упавшего навзничь бесстрашного подростка. Какое-то время он колебался, испытывая лёгкое чувство стыда и скривив толстые губы. Он понимал, что в этот раз повёл себя бесславно, даже позорно. Однако вид пытающегося ползти отца помог ему сохранить былое бодрое расположение духа. Всадник огляделся по сторонам, высматривая, не стал ли кто свидетелем его недавнего позора. Все были заняты своим делом, преследуя собственных жертв. Всадник тихо выругался, развернул лошадь, слегка пришпорил её в живот и снова поскакал в сторону отца. Всадник не знал, что в этот самый момент враг по имени Сян Гао мчится ему навстречу, вскидывая на бегу своё ружьё. Когда всадник приблизился к отцу, он почувствовал, что с лошадью творится что-то неладное. Уроженец Юньнани по имени Сян Гао стрелял метко, с первого выстрела он попал в голову лиловой лошади, раздробив ей череп на мелкие осколки. Лошадь, пробежав ещё несколько шагов, внезапно повалилась на землю, её хозяин тяжело рухнул вниз. Не дожидаясь, пока он поднимется, Сян Гао прикончил его вторым выстрелом в грудь.

Рана отца заживала быстро. На пятом по счёту привале, на пути из Матана в монастырь Канкэлама, отец уже слез с лошади и, хоть и с трудом, зашагал вместе с другими бойцами. В отце, которому ещё не исполнилось и двадцати, кипела жизнь, он не мог так легко умереть. Однако в его душе осталась рана, неприметная для людских глаз. Эта рана не могла затянуться за короткое время. Откуда там взялся Сян Гао? Как он сумел так ловко в самый последний момент спасти отца, который замыслил его убить? Тогда в степи под редкие звуки выстрелов Сян Гао вынес отца на спине, вытащив из горы трупов. Отец пребывал в замешательстве. Едва только придя в себя, он попытался выхватить у Сян Гао ружьё, но тот одним ударом повалил его на землю. Сян Гао спас отца и спасся сам. После этих событий отец до конца своих дней сожалел, что больше уже никогда не сможет убить Сян Гао. Когда отец ушёл с военной службы, он стал много времени проводить за работой в поле.

Оставшийся после некоего Пэна сад, где мы жили, был очень большой, однако земля не пребывала в запустении. Повсюду было полно цветов и плодовых деревьев. Отец пошёл в этот сад, выполол все эти прекрасные цветы, глубоко вспахал глинистые почвы, посеял зерновые и посадил капусту с редькой. Он целыми днями копался в земле, упрямо превращая сад в сельскохозяйственные угодья. Он не задумывался над тем, что потом делать с зерном и овощами. Ему важен был сам процесс их роста и созревания, ему нужно было всё время чем-нибудь себя занимать. Иногда мне казалось, что отец вовсе не может остановиться и поразмыслить, по своей натуре он привык преодолевать трудности, мыслить — не его удел.

Когда пшеница и овощи дали всходы, вид зеленеющих после обильных дождей колосков радовал глаз. Возделать посреди большого города такое поле, которое желтело и зеленело, было само по себе чудом. Я был тогда подростком. Со своим младшим братом по пути из школы домой я бегал по этому удивительному полю, гоняясь за бабочками и стрекозами. Мы носились с раскрасневшимися лицами, пока не становились насквозь мокрыми от пота. Отец таскал на коромысле откуда-то издалека удобрения. Положив коромысло, он неподвижно стоял в сторонке, наблюдая, как мы носимся с братом по его чудесному полю. Временами в его глазах появлялось выражение, которое нам с братом было не под силу понять.

Помимо работы в поле, отец стал разводить уток. В саду Пэна было два пруда, где водилась рыба и росли лотосы. Утки стайками плавали меж лотосов, создавая картину идиллического сельского пейзажа. Разводя уток, отец не задумывался о конечной цели. Он просто кормил их, просто искал себе работу среди этого прекрасного сада. Если бы была возможность, он принялся бы разводить коров или овец, сделавшись животноводом.

Конечно, отец не всегда забывал о цели. Как-то раз в город приехал мой двоюродный племянник, внучатый племянник отца, в поисках материальной поддержки. Отец настойчиво посоветовал ему разводить уток. Родина отца в прошлом была нищей землёй. Из-за этой нищеты люди без всякой опаски бунтовали, бунтовали так, что всё летело вверх дном, однако после смены династии они по-прежнему оставались бедняками. Однако теперь уже местные жители не могли подняться на восстание, потому как при новом дворе на всех постах служило немало их отпрысков, а они не могли бунтовать против собственных детей. Они нашли другой выход. Чаще всего они отправлялись в крупный город (провинциальный центр или столицу) в поисках своих родственников и обращались к ним с просьбой о материальной помощи. На протяжении долгого времени жители тех мест с чистой совестью вели жизнь лиц, охваченных государственной системой «пяти обеспечений».[83] Они питались зерном, которое им выдавали из государственных амбаров, носили одежду, которую им выдавали в армейских частях, тратили деньги, которые им выдавали в государственных банках. Можно сказать, что их края стали экспериментальным полем для построения «коммунизма». В 1977 году те места постигла суровая засуха. За сто с лишним дней не выпало ни капли дождя. Урожай был выжжен солнцем дотла. Уездный глава остался недоволен суммой денежных средств, выделенных провинцией на борьбу со стихийным бедствием, и напрямую обратился к столичному генералу, который, благодаря своему влиянию в армии, обладал реальной властью. Генерал пригласил уездного главу в свой огромный аудиенц-зал откушать сочных персиков. Генерал сочувственно отнёсся к народным чаяниям. Он выслушал доклад уездного главы и так распереживался, что уронил слезу. Он заявил, что если правительство не может справиться с бедствием, с ним справится армия. Он тут же набрал телефонный номер. Задыхаясь и захлёбываясь, он орал в трубку: «Это мы виноваты в том, что довели людей до такого состояния! Неважно, сколько придётся выделить средств, урожай на этих землях нужно сохранить любой ценой!» Услышав такие слова, уездный глава шлёпнулся перед генералом на колени. При виде этого генерал выронил трубку и тоже бухнулся на колени. Обливаясь горючими слезами, генерал проговорил: «Вставайте, вставайте скорей, это мне нужно стоять на коленях, мне нужно встать на колени перед сельскими старейшинами!» В тот год во время засухи в те края непрерывным потоком шла армейская техника, военные прокопали многокилометровый канал, берущий своё начало в Янцзы. Несколько тысяч мощных помп днём и ночью безостановочно качали воду. В результате в том году в тех краях собрали богатый урожай. Позже один уездный работник из отдела пропаганды втихомолку шепнул мне, что стоимость работ по борьбе с засухой превысила стоимость собранного урожая в несколько десятков раз. Он не понимал, как подсчитать местные долги. Я выразил своё сожаление, тактично сказав, что в его краях уже научились бороться с трудностями. В провинции и в столице даже учредили довольно-таки масштабное ведомство, которое должно было заниматься этими вопросами, разве же это не прогресс, не шаг вперёд?

Отец дал своему внучатому племяннику немного денег и велел ему ехать домой и разводить уток. Отец всё скрупулёзно подсчитал. По расчётам отца, этих денег, если племянник будет упорно работать в течение двух лет, хватит для того, чтобы его семья зажила безбедно. Однако прошло не так много времени, как племянник снова прислал письмо с просьбой о помощи. Он писал, что уток он завёл, утки выросли отменные и очень мило резвились в воде, но потом их всех кто-то отравил. Племянник писал, что решил разводить свиней и что его не сломит обрушившаяся на него беда. Он пояснял, что свиней разводят в загоне и поэтому их точно никто не отравит. Отец решил, что племянник мыслит верно, больше всего отца тронул тот факт, что племянник, потерпев неудачу, не утратил решимости. Отец снова выслал племяннику денег. В своём письме отец велел племяннику сходить к технику в особый район за советом и ознакомиться с научными методами разведения свиней. Рано утром, когда ещё не сошла роса, отец вручил толстый конверт почтальону. Это было далеко не последнее письмо, которое отец написал своему племяннику, впоследствии он написал ему ещё много писем, содержание которых постепенно менялось. Его незадачливый племянник слал ему письмо за письмом, жалуясь, что свиньи сдохли из-за эпидемии, и сообщая о своём решении открыть лавку и торговать соевым творогом. Затем он снова написал о том, что ему не удалось распродать творог и он собрался открыть маслобойню, но ему пришла большая партия негодного сырья, он потерпел большие убытки и решил, что верней всего будет открыть маленький магазинчик. Товары в магазине всё равно принадлежат ему, даже если их не удастся распродать, можно будет воспользоваться ими самому.

Отец ещё долго, всё душой переживая за племянника, координировал издалека его действия и действия прочих родственников, пытавшихся выкарабкаться из нищеты. В этом отношении отец был непоколебим, никакие трудности не могли сломить его. Я искренне восхищался своими родственниками, которые достигли небывалых высот в эпистолярном жанре. В своих письмах они упоминали чьи-то имена и спрашивали, помнит ли отец этих людей. В своих письмах они корявым почерком писали о том, что Третий дед почил в бозе, в семье большое горе. Позже они желали в своих письмах Третьему деду крепкого здоровья и долгих лет жизни. Они слали нам одно за другим письма с грязными марками за восемь фэней, прицельно бомбардируя ими отца. Надо сказать, что процент попаданий в цель у них был очень высок. Когда отец оставил службу, мать попыталась слегка ограничить его в расходах, она была сыта по горло этими письмами. Однако что бы мать ни делала, отца ей было не сломить. Он заявил матери: «Остальные деньги можешь взять, но моё пособие по инвалидности оставь мне». На протяжении нескольких десятков лет отец каждый месяц высылал своё пособие по инвалидности на родину. Эти деньги уходили на отравленных уток, сдохших от эпидемии свиней, нераспроданный творог и прочее.

Разумеется, отец не всегда удовлетворялся тем, что руководил роднёй на расстоянии, бывало, что он сам отправлялся в путь, выбивая для родственников электричество, топливо и тому подобное. Отец частенько демонстрировал решимость и находчивость. Он хотел доказать всем, что он всё ещё военный, что он не состарился и не одряхлел, что его непобедимый боевой дух не угас.

Как-то раз, когда отец взял меня с собой на родину, при въезде в уездный центр он велел гнать телегу на сельхоззавод. Отец хорошо знал директора этого завода, у которого всё лицо было покрыто оспинами. Соскочив с телеги, отец сказал: «Приятель, ты снова ленишься, почему о тебе не пишут газеты, а твой завод не показывают по телевидению?» Директор с обидой ответил: «Почему это я ленюсь? Я тружусь как ломовая лошадь, я валюсь с ног от усталости». Отец небрежно обронил: «Если ты не ленишься, дай взглянуть на твои успехи». От волнения у директора покраснело лицо, он пробормотал: «Конечно, у нас есть успехи. Конечно, я тебе всё покажу. Думаешь, мне нечего показать?» С этими словами он потащил нас на склад и показал нам новёхонькие трактора. Директор с довольным видом заявил: «Ну как, разве это не успех? В провинциальной газете вышла похвальная статья в наш адрес, весь мир о нас знает, почему же ты не знаешь ничего?» Отец покивал головой и не спеша произнёс: «Кто говорит, что я ничего не знаю? Разумеется, я всё знаю. Как раз поэтому я и пришёл к тебе, приятель». Директор понял, что его провели, и запросил пощады. Отец ответил, что он-то директора пожалеет, но вот в его деревне никто директора не пожалеет, и потребовал три трактора, ни одним больше. Директор стал жаловаться, что у него план, что если он отдаст тракторы, то плана не выполнит и уездные власти снимут его с должности. Отец жёстко заявил: «Мне нет дела до твоего плана, мне нет дела, снимут тебя или нет. Я просто говорю тебе, что ты богатей. Раз ты богатей, то я тебя свергну и поделю твои земли. Если не тебя, то кого же мне свергать?» Директор со смехом сказал: «Ну ты даёшь! Ладно, я согласен, дам я тебе три трактора, только надо немного подождать». Отец с улыбкой ответил: «Отлично, я буду ждать сколько угодно. Поселюсь у тебя дома, когда дашь мне тракторы, тогда и уйду. Я люблю хорошо поесть, привык, чтоб на стол каждый раз подавали по четыре холодных закуски и четыре горячих блюда. Тебя это не затруднит, приятель?»

Мы не стали селиться дома у директора, в тот же день мы забрали с собой три трактора.

Оставив службу, отец стал разводить уток вовсе не из желания покончить с бедностью. Он работал на земле, разводил уток, но лишь малая толика его урожая поступала в наш семейный котёл. Отец частенько посылал овощи и яйца в детский сад неподалёку. Порой, когда мимо его поля проходили совершенно незнакомые люди, отец останавливал их и щедро наполнял их корзины или карманы. Когда он так делал, то был похож на ребёнка. Позже я всё время считал, что отец превратил сад в поле, тем самым заявив о начале новой для себя жизни. Отец не мог жить в глуши, он не хотел, чтобы его позабыли. Он постоянно жил в страхе быть покинутым.

В том году над утками неожиданно нависла угроза эпидемии. Первыми признаки заболевания появились у красивой рябой уточки. Сперва она стала постоянно клевать носом, потом же каждое утро оставалась лежать одна в загоне, отказываясь выходить. Уток как подменили. Раньше они весело резвились и играли, теперь же сидели в загоне, насупленные, печальные, их глаза были полны слёз. Мать сказала, что у них чума. Ещё мать сказала, что надо поскорее их перебить. Отец пошёл точить нож.

Отец вонзил острый нож для резки овощей в землю во дворе рядом с цементными ступенями и велел нам с младшим братом ловить уток. Отец резал уток так, как я раньше никогда не видел. Его способ был очень прост, каждую утку он убивал одним ударом ножа. Мы с братом кинулись ловить уток, которых затем вручали отцу. Отец брал утку, ножом прижимал её к цементному полу, наступал ногой ей на шею и одним ударом ножа отсекал ей голову. Утки ни о чём не подозревали. Их красивые головы отлетали в сторону, а выразительные глаза так и оставались открытыми. Округлые обезглавленные тельца с трудом поднимались на ноги и заплетающейся походкой устремлялись неведомо куда, блуждая в зарослях травы. Это было жуткое зрелище. Десятки живых уток за несколько минут лишились голов, которые раскатились по земле, словно диковинные плоды. Глаза уток так и остались открытыми. Лишившиеся головы утки, точно пьяные, бродили среди пышно цветущих лилий и гипсофил, словно искали что-то. Воздух наполнился резким сладковатым запахом, забрызганный розовой утиной кровью цементный пол был словно устлан опавшими лепестками цветов, которые почему-то не двигались вслед за дуновением ветра. Отец убил последнюю утку и выпрямился, разогнув своё большое богатырское тело. В руках у него был нож для резки овощей, с которого капала утиная кровь. Лезвие ножа напоминало зуб пилы. Отец стоял посреди двора, его волевое лицо было красным, цвета холодной красной меди. Прохладный осенний ветерок, прилетевший откуда-то издалека, разгуливал по саду. Налетая на отца, он отскакивал от его лица, издавая металлический стук, постанывая при этом, словно от боли. Мы с младшим братом стояли в сторонке, потрясённые этой жуткой сценой, и не могли выговорить ни слова.

Отец всегда держал в тайне, сколько человек он убил за свою жизнь. Он никогда не заговаривал об этом. С нами, его потомками, он отказывался упоминать о военном времени. Он не замечал военных фотографий и книг, которые мы любили рассматривать. Только один раз отец заговорил о смерти, и то из-за сына своей младшей сестры. Этот мальчик, наш двоюродный брат, был очень смышлёный. По окончании школы он стал работать в школьной канцелярии, потом возглавил деревенскую канцелярию. Если бы его не посадили в тюрьму за взяточничество, он вполне мог бы сделать большую карьеру. Отец очень любил нашего двоюродного брата. Когда отец узнал, что племянника приговорили к трём годам лишения свободы, он горевал так, что не спал ночи напролёт. Тогда, забыв о приличиях, отец сказал: «Мы, из рода Дэнов, много людей убили, это нам возмездие за наши грехи».

Всю вторую половину жизни отец ощущал себя в тупике, вспоминая кровавые события своей молодости. Он упорно молчал и не проронил ни слова о своей былой, обрызганной кровью истории, о череде трупов, о людях, лишённых права на жизнь. Несомненно, у его молчания были веские причины. Военное дело недалеко ушло в своём развитии, убийство и поныне является наиболее эффективным способом ведения боя. Однако отец, который уже давно вышел в отставку, изо всех сил пытался не затрагивать в разговоре эту тему. Это заставило меня поломать голову.

Ответ на свои вопросы я нашёл спустя много лет, прочтя воспоминания своего старшего шурина. Эти воспоминания были опубликованы в составе собрания книг, посвящённых истории партии провинции Хэйлунцзян. Шурин писал о битве, в которой он участвовал после своего возвращения из Советского Союза. Он писал так:

«В июне 1945 года я вместе с танковыми войсками Дальневосточной Красной Армии под началом маршала Малиновского вошёл в Дунбэй, пройдя через Монголию. В то время я состоял в кавалерии и исполнял обязанности старшего лейтенанта-связиста. После освобождения Дунбэя я вступил в Объединённые войска по борьбе с японскими захватчиками Хэцзянского военного округа в должности командира кавалерии. Первая битва, в которой я участвовал, произошла во время карательного похода по уничтожению банды Ли Сицзяна. Эта банда была самым крупным бандформированием в Дунбэе после уничтожения армий таких головорезов, как Се Вэньдун, Ли Хуатан, Чжан Хэйцзы и Сунь Жунцзю. Она насчитывала более тысячи четырёхсот человек. Банда Ли Сицзяна свирепствовала на территории Хэцзянского округа больше двух лет. Многочисленные облавы на неё не приносили никаких ощутимых результатов. Ситуация ещё больше усугубилась после уничтожения банд Се Вэньдуна, Ли Хуатана, Чжан Хэйцзы и Сунь Жунцзю. Остатки этих банд примкнули к Ли Сицзяну, что привело к усилению банды последнего. Бандиты хорошо знали окрестности, им были знакомы настроения местных жителей, их помыслы и чаяния. На каждого человека у них приходилось по две лошади. Когда наша кавалерия, казалось бы, вот-вот должна была их настичь, они пересаживались на запасных лошадей, откормленных и полных сил, и в мгновение ока уносились прочь от преследователей. Если в наступление шло крупное войсковое соединение, они скрывались среди глухих гор и густых лесов, где чувствовали себя привольно, как у себя дома на лежанке. Они прятались от армейских частей в тайниках, стреляя из-за угла в спину неприятелю. Эти бандиты отличались особой жестокостью и превосходно умели стрелять. Били они без промаха. Когда они стреляли, то не старались поразить противника насмерть. Они стреляли по ногам. Чтобы нести одного раненого, приходилось выделять четверых солдат, которых должны были прикрывать ещё двое солдат. Этот способ ведения боя на истощение был очень эффективен. В конечном итоге войска оказывались в исключительно затруднительном положении, будучи вынуждены заботиться лишь о самих себе. Глава округа, видя всё это, пребывал в крайнем раздражении. Он отдал приказ любой ценой покончить с бандой. Выполнение задачи было возложено на охранные войска округа и на две роты 359-й бригады, которые должны были выступить во взаимодействии с нашей кавалерией».

В ходе этой карательной кампании мой отец находился в составе командования.

Командующий Хэ Цзиньнянь подозвал к себе отца перед выступлением. Вдвоём они стояли у жаровни, где ярко пылал огонь. Отец немного погрелся и снял кожаное пальто. Командующий Хэ сказал: «Тигр (это было прозвище отца после 1946 года), не снимай пальто. Ты зачем его снял? Надень. Ты должен поймать мне Ли Сицзяна, но не его одного, а шестнадцать человек. Шестнадцать бандитов-рецидивистов. Ты должен доставить мне их головы». С этими словами командующий достал блокнот и выписал для отца шестнадцать имён. Он произносил вслух имена и дул на горячий дымящийся картофель. Командующий стряхнул с картофелины пепел и древесный уголь и сказал: «Во-первых, нельзя бежать. Во-вторых, нельзя рассредотачиваться. Запомни это, Тигр». Он откусил кусок картофелины и скривил рот — такой она оказалась горячей. С усмешкой командующий пригнулся и тихонько шепнул отцу: «И ещё — не забудь мне принести обезьяньих голов».

Ли Сицзяна преследовали по пятам десять дней. Много раз войска должны были вот-вот схватить их. Но изворотливые бандиты не желали дать бой. Пальнув разок, эти парни, полные сил и задора, пересаживались на запасных лошадей и удирали. Однажды войска перегородили дорогу их коннице. Но стоило только войскам взобраться на два невысоких холма, стоящих друг напротив друга, и установить пулемёты, как резвые лошади бандитов промчали их по открытой местности между холмами, после чего они благополучно скрылись, оставив после себя чистое поле, с которого лошадиные копыта сбили снег. Бойцы пришли в такую ярость, что принялись в голос материться. Земли за заставой были сплошь покрыты снегом, который одинаково портил жизнь как преследователю, так и его жертве. Той зимой отец показал себя превосходным охотником. Он был хладнокровен, как промёрзшая земля. Он был осмотрителен и непоколебим. Отец понимал, что патронов и продовольствия ни ему, ни бандитам, в лице которых он встретил достойного противника, надолго не хватит. Более того, если и дальше продолжать любоваться на округлые задницы бандитских коней, то первыми сдадутся не крепкие кони, а неудачливые охотники. Возвращаться с пустыми руками было для охотников большим позором. Отец решил сыграть в игру «Поймай медведя». Днём медведь пребывает в состоянии крайнего возбуждения, он силён и могуч. Даже дикие кабаны, что бродят в одиночку, боятся его. Чтобы поймать медведя, нужно притаиться в его логове. Стоит медведю войти в своё логово, как тут же о себе дадут знать его глупость и неуклюжесть. Так, благодаря философии войны, повествующей о жизни и смерти, выросший на юге отец самостоятельно овладел премудростью охоты на севере. Он разбил солдат на разведгруппы по четыре человека в каждой и выслал десять с лишним таких групп в разведку. Через некоторое время группы вернулись с донесениями. Согласно собранным сведениям, Ли Сицзян намеревался заночевать в одной деревушке, где они заблаговременно заготовили продовольствия на тысячу четыреста человек и кормов на две тысячи восемьсот лошадей. В тот же день после полудня войска вошли в деревушку и окружили её плотным кольцом. В деревушку можно было войти, но нельзя было выйти. Внутри деревни находился высокий вал, которым было огорожено поле размером в несколько му,[84] где объезжали лошадей. За этим валом военные в десятках мест закопали взрывчатку и гранаты, а сверху разложили дрова для костра. Все военные повязали себе на левое плечо белые шарфы. Бойцы двух рот притаились в конюшнях и пристройках. Ещё больше солдат разместилось у ключевых проходов, ведущих в деревню. После этого военные принялись ждать у моря погоды.

Когда стемнело, послышался гомон людских голосов и ржание коней. Это бандиты входили в деревню. Они пребывали в приподнятом настроении, сидя верхом, они перекрикивались друг с другом. От предвкушения крепкой выпивки и тушёной свинины с лапшой в их жилах вскипала кровь. В своей радости они напоминали детей, которые возвращаются домой. Переодетые сельчанами бойцы разведотрядов с радушием пропустили бандитов на поле, ограждённое валом, после чего незамедлительно подожгли заготовленные дрова для костров. При виде яркого, пылающего пламени бандиты забыли о холоде и усталости. Не в силах устоять перед ароматом, который источали горящие сухие коровьи лепёшки, они привязали лошадей и бросились к кострам так резво, словно увидали перед собой женщину. Кони громко фыркали, из их ноздрей валил горячий пар, они безостановочно перебирали копытами, по которым стекали блестящие капли пота, оставлявшие после себя на снегу сероватые ямки. Зимними вечерами языки пламени творили чудеса, немало бандитов, не устояв перед жаром костров, принялись расстёгивать свои медвежьи полушубки, позволяя огню обжигать своим пламенем их крепкие молодецкие груди. За исключением нескольких дозорных, все тысяча четыреста бандитов оказались на огороженном поле. Лежавший ничком под прикрытием конского навеса отец видел всё происходящее чётко и ясно. Он тяжело дышал, словно почуявший свежую кровь тигр. Вдруг он вскочил и громко прорычал: «Огонь!» Находившийся рядом с ним начальник штаба в ответ на это выпустил три сигнальные ракеты.

Холодная зимняя ночь, сгустившаяся за пределами поля, являла собой поразительное зрелище. На небе не было ни звёзд, ни месяца, укутанная белым снегом земля простиралась на многие ли вокруг, вдали белели горы и темнела река. На фоне белеющей земли небо поражало своей бездонной глубиной. Казалось, что сорокаградусный мороз не оставил на свете ни единого живого существа. Внезапно в чёрное небо взметнулись несколько десятков огненных столпов, прогремел оглушительный взрыв, от которого за много ли от тех мест с крыш крестьянских домов попадали сосульки. Небывалая мощь взрыва разворотила всю землю на поле, в мгновение ока преобразив сотканный морозной ночью прекрасный пейзаж. Гранаты взлетали в воздух, словно спёкшиеся кукурузные початки, и беспрестанно взрывались. Куски человеческих тел, разорванные в клочья сёдла, обломки ружей и горящие полушубки то взмывали вверх, то снова опускались на землю. На фоне ослепительного пламени их непрерывный танец, казалось, содержит в себе некие таинственные знаки. Зарытые под кострами взрывчатка и гранаты высвободили свой чудовищной силы смертоносный потенциал, под воздействием которого начали взрываться гранаты и патроны самих бандитов, ничем себя не обезопасивших. От этих взрывов тела уже подорванных людей разлетались на куски. Одного видного, крепкого пулемётчика подбросило к небу первым взрывом, который сорвал всю плоть с его открытой груди. Целым остался только чистый белый живот. Сразу вслед за этим огонь добрался до пулемётных лент, которыми он был подпоясан. Патроны, заготовленные им для противника, направили свою разрушительную силу против него самого. Последовавшие за этим взрывы разорвали его тело на сотню разрозненных ошмётков мяса. Когда все они рухнули на землю, пулемётчика в них было уже не узнать. Убийство при помощи взрывчатки, несомненно, является одним из самых зрелищных способов истребления людей. В доли секунды взрывчатка и людские тела сливаются в единое целое, в нечто, что уже невозможно разделить никаким способом. Взрывы продолжались целых пять минут. За эти пять минут несколько десятков разложенных костров успели превратиться во множество мелких пылающих костерков. Пропитанные таким количеством людского и конского жира, они долго не могли угаснуть. Густой обстрел, который сразу по окончании взрывов начали военные, вёлся хладнокровно, его действие было точнее взрывов. Из близлежащих конюшен и пристроек был одновременно открыт смертоносный огонь. В дело были пущены двадцать с лишним пулемётов японского и советского образцов, одни — с изогнутой рукоятью, другие — с вращающимся диском. Эти выстрелы, словно густой сетью, накрыли оставшихся в живых бандитов, которые метались по полю, пытаясь уйти от смерти. Пули шутя настигали людей и коней, отчего те валились на землю, точно мешки с зерном. Пули то и дело сталкивались друг с другом, издавая высокий пронзительный свист. Отец одним из первых выскочил из укрытия. В руках он крепко сжимал винтовку со штыком. Выбегая из-под навеса, отец обо что-то споткнулся и упал на землю. Штыком собственной винтовки он рассёк себе подбородок. Он споткнулся об оторванную взрывом по самую шею конскую голову. Глаза лошади были открыты, изо рта выступила белая пена. Солдаты и конюший подхватили отца, он, бранясь, оттолкнул их от себя и ринулся в самую гущу схватки. Штык его винтовки мог похвастаться на весь мир качеством стали и мастерством изготовителей, тем не менее он не мог не погнуться. Когда отец остановился, чтобы отдышаться, покончив с четвёртым бандитом, его штык погнулся, весь пропитанный горячей кровью, и стал непригоден. Во время рукопашной схватки с левого плеча отца сполз белый платок, и отец чуть было не оказался на пороге смерти. Командир роты в составе 359-й бригады был упоён схваткой. В том рукопашном бою он поразил по меньшей мере восьмерых бандитов и сам уже был весь изранен. В гуще схватки он вдруг углядел рослого верзилу, на левом плече которого не было белого шарфа. Не произнеся ни слова, с винтовкой наперевес, он ринулся к этому верзиле. Этим верзилой был мой отец. У конюшего был зоркий глаз и быстрая рука, он оттолкнул отца в сторону и проревел командиру роты: «Твою мать! Это же наш командир!» Командир роты ничего не ответил. Сжимая винтовку, он развернулся и кинулся в толпу людей. В этот момент отец заметил, что десять с лишним бандитов ползут в сторону пролома в валу, намереваясь бежать. У отца из ушей и ноздрей непрерывно хлестала кровь — последствие мощного взрыва. Отец прокричал: «Задержите их! Не дайте им уйти!» Но никто не слышал отца, все вокруг, забыв обо всём на свете, были заняты истреблением врага. Отец подскочил к маленькому костерку, поднял обронённый кем-то пулемёт и, пошатываясь, устремился к пролому. Отец крепко сжимал в руках пулемёт. Под градом пуль бандиты принялись плясать на снегу, падая один за другим на землю. Больше они не поднимались. Оставшиеся пули взметали снег, отчего тот осыпался, будто мука. Промёрзшая земля, укутанная глубоким снегом, превратилась в беспорядочные соты. Отец прекратил огонь, только когда израсходовал все патроны. Он отвернулся, вытер с лица кровь и снова окинул взглядом поле. По нему метались языки пламени, летели брызги крови. Снег растаял, отчего на поле то там, то сям образовались лужи грязи. В этой грязи повсюду валялись внутренности и части человеческих и конских тел. Люди копошились в этой грязи, ползали, катались, убегали и догоняли своих жертв. Убийцы и убитые одинаково молчали. Ни те, ни другие не могли произнести ни звука.

Битва длилась один час. Внезапно выстрелы стихли. Трупы тысячи четырёхсот людей и двух тысяч восьмисот коней заполнили собой всё поле. В нос бил резкий запах свежей крови. Кровь текла ручьями по полю. Когда костерки один за другим угасли, кровь застыла, превратившись в чёрную ледяную корку толщиной в половину чи. Солдаты то и дело поскальзывались на ней. Победители без всякой опаски уселись на трупы, переводя дух. Они смертельно устали. У них даже не было сил, чтобы перевязать собственные раны. Потом они медленно поднялись и принялись убирать трупы. До самого утра среди кучи трупов, рассортированных на маленькие кучки, происходило какое-то копошение. Время от времени раздавался хруст раскалываемого льда. Бойцы, стоя посреди горы трупов, проводили опознание бандитов, одного за другим. Всего отсекли тридцать голов. В ходе повторного опознания в четырнадцати из них признали головы бандитов из списка командующего. Эти головы без промедления были завёрнуты каждая в отдельное одеяло и приторочены к седлу. Хоронить тела, этот тяжкий труд, доверили добровольцам из отрядов общественной безопасности. После пронзительных звуков военного горна армия покинула деревню. Горстка стариков и детей смотрела издалека им вслед. Их руки были прижаты к груди, взгляд застыл, на измождённых лицах замёрзли невыплаканные слёзы. Простолюдины и солдаты — никто не произнёс ни слова.

Тридцать три года спустя новое поколение солдат — пятеро подростков со двора, где жила наша семья, — отправилось на новую войну, которая бушевала на юге. Это была гражданская, междоусобная война. На этой войне молодое поколение китайских солдат отдало свои жизни и кровь во имя защиты национального достоинства. Вопреки всем ожиданиям, эта война закончилась на удивление быстро. Однако, как бы то ни было, окончание войны — это всегда радостное событие. Из пятерых ушедших на войну юнцов с нашего двора домой вернулось трое. Одному из них снарядом перебило позвоночник, он до конца жизни остался парализован. Другому взрывом противопехотной мины оторвало ногу, остаток своих дней он провёл в инвалидной коляске. Раньше они были моими приятелями. Мы частенько играли в мяч на выметенной дочиста баскетбольной площадке. Когда-то мы выиграли у команды из комендатуры с таким счётом, что те полмесяца стыдились показаться нам на глаза. Теперь же четверо из этих парней уже никогда не смогут сыграть в мяч. С этим мне было очень тяжело смириться. Уже долгое время я тоскую по нашей баскетбольной команде, которой больше не существует.

Когда к нам во двор под гром аплодисментов, посреди венков из живых цветов внесли тела троих покрывших себя славой ребят, я заметил, что отец внезапно помрачнел. Он раньше времени ушёл с собрания, посвящённого описанию героических подвигов покойных, закрылся в комнате и больше не выходил из неё в тот день. Отец был так мрачен, что на него было страшно смотреть. Он то и дело ругался с матерью по всяким мелочам. Он повырывал с корнем розы, которые недавно посадила мать, сказав, что когда они будут цвести, то засыпят весь двор своими кроваво-красными лепестками, и это будет всех нервировать. В таком настроении отец походил на ребёнка с дурным характером. Во время ужина он заперся в комнате и отказался выходить к столу. Мы по очереди ходили звать его, но он не открывал. Из комнаты отец громко кричал: «Я не буду есть! Я сказал, что не буду есть! Я сказал, что не буду есть, значит, я не буду есть! Зачем вы хотите, чтобы я ел? Чего вы в конце концов хотите?» В запертой комнате он колотил об пол безделушки и кричал: «Я вам не верю. Я смотрю, вы хотите меня со свету сжить!» Мы тихо-мирно уселись в столовой за стол. Ни мы, дети, ни мать — никто не понимал отца. Мы все считали отца неразумным ребёнком, который дал волю своему дурному характеру. Мы ели блюда, которые обычно любил есть отец. Ещё мы пили пиво, щедро заливая себе в живот его ледяную пену. Никто из нас не хотел сживать со свету отца. По моему разумению, люди, которые хотели сжить отца со свету, безусловно, имелись, но это были не какие-то посторонние люди, а сам отец собственной персоной.

В тот вечер после ужина мы на кухне помогали матери прибрать посуду и палочки для еды. Я всё делал ловко и аккуратно, я был похож на вышколенную опытную домохозяйку. Мать похвалила меня: «Ты в сто раз лучше отца, ты умеешь мыть посуду, а твой отец даже палочки не может подобрать». Однако через какое-то время она добавила: «Твой отец умеет воевать, умеет ездить верхом. В этом он лучше тебя в тысячу раз». Я спросил: «Что случилось с отцом?» Мать сказала: «Что ты говоришь? Что с кем случилось?» Я снова спросил: «Почему он не сел с нами за стол? Он должен был выйти и поесть с нами. Разве мы что-то сделали не так? Или ты, мама, что-то сделала не так?» Мать принялась яростно драить котёл. Она сказала: «Что я сделала не так? Ничего я такого не делала. Что я могла сделать не так?» Она сказала: «Хочет найти виноватого, пусть винит себя самого. Он такой, какой есть. Такой у него характер. Такой у вашего отца характер. Он упрямый. Вот какой ваш отец».

В 1945 году на Дунбэйском фронте произошли неуловимые на первый взгляд перемены. Летом и осенью того года непобедимая Квантунская армия познала горечь поражений. Забайкальская армия советского маршала Малиновского под прикрытием танковых войск ворвалась в долговременные укрепления Квантунской армии и смолола в мясной фарш спесь и высокомерие её солдат. Некогда прославленный на весь белый свет своей заносчивостью флаг Восходящего Солнца был стыдливо приспущен. За считанные дни большинство крупных и средних городов Дунбэя оказались в руках советской армии. Некоторые же города были заняты войсками по борьбе с японскими захватчиками. Однако этим дело не кончилось. В двух противоборствующих лагерях многократно меняли главнокомандующих. Свежие военные силы стремительным, неукротимым потоком хлынули в Дунбэй. А что представлял из себя Дунбэй? Дунбэй был крупнейшей базой тяжёлой промышленности Китая, где производилось девяносто процентов китайской стали, добывалось шестьдесят процентов китайского каменного угля, вырабатывалось сорок процентов всего электричества. Кроме того, в Дунбэе находились крупнейшие в стране зернопроизводящий район и предприятия военной промышленности. Тучные чернозёмные почвы стали лакомым куском для двух китайских партий и их армий. Осенью 1945 года в Дунбэйском районе, напоминающем по форме куриную голову, по причине временного безвластья воцарилась небывалая суета.

В ноябре 1945 года произошло столкновение 8-й армии, состоящей из семи дивизий и девятнадцати рот, с силами 13-й армии гоминьдана.

Седьмого ноября, звёздной ночью, отец, держа за пазухой мандат о назначении его исполняющим обязанности командира девятнадцатой роты и по совместительству начальником гарнизона Шаньхайгуаня, в сопровождении штабной охраны в спешке направился в Шаньхайгуань. За его спиной, отставая на один день пути, форсированным маршем в сторону Шаньхайгуаня двигался 48-й полк, в составе которого уже давно служил отец. В это же время 13-й корпус гоминьдана под предводительством Ши Цзюэ в сопровождении десяти грузовиков уже приблизился к Шаньхайгуаню. Ши Цзюэ, сидя в чёрном джипе, постукивал стеком по начищенному до блеска голенищу сапога. Словно размышляя о чём-то, он наклонил голову и спросил у своего начальника штаба: «Говорят, в Шаньхайгуане есть один храм, где хорошо умеют гадать. Это правда?» Начальник штаба ответил: «Мудрые монахи хоть и умеют отлично толковать судьбу по гадательным биркам, да только вот неизвестно, остались ли там монахи после стольких лет смуты». Ши Цзюэ, выслушав ответ, покивал головой и сказал: «Вели войскам ускорить движение, к двенадцатому числу мы должны прибыть в Шаньхайгуань».

Группа отца, двигаясь по шоссе, наткнулась на вторгшиеся в Дунбэй дружественные войска. Отец потребовал выдать ему джип японского образца, что позволило им ускорить передвижение. Это происшествие заставило ничего не ведавшего отца приблизиться к ключевому этапу его жизненного пути. Отец же ни о чём не подозревал. Пребывая в нервном возбуждении, он сидел в джипе, то и дело разворачивал карту и глядел на неё. Джип всё время нещадно трясло, трясло так, что отец не мог удержаться от брани. День ещё не подошёл к концу, как у джипа заглох мотор. Отцу и сопровождающим ничего не оставалось, кроме как бросить машину и вновь оседлать лошадей. Всё это сильно разозлило отца. Проведя столько времени в седле, отец стёр себе в кровь пах и едва мог терпеть боль. По этой причине большую часть времени ему приходилось ехать верхом полулёжа. Вслед за этим группа отца наткнулась близ деревушки на западном берегу реки Шахэ на авангард 89-й дивизии армии гоминьдана. С обеих сторон был в спешке открыт беспорядочный огонь, с обеих сторон были убитые и раненые. Отец, благодаря скорости коней, прорвался вместе со своими подчинёнными через окружение и бежал без оглядки. В результате этой мелкой стычки отец потерял своего советника по связи и одного охранника, самого его ранило в левую ногу. Отцу повезло — пуля прошла насквозь, не задев кость. Ногу перетянули жгутом, и отец снова взобрался на лошадь.

В сопровождении остатка своего немногочисленного окружения отец поспешил по направлению к Шаньхайгуаню, то и дело погоняя лошадей.

Если бы всё ограничилось лишь описанными выше досадными неприятностями, отец никогда бы не совершил самой крупной за всю свою жизнь ошибки. Пусть он стёр в кровь пах и потерял нескольких подчинённых — на войне это было в порядке вещей, ни один профессиональный военный не стал бы из-за подобных мелочей хмурить брови. Главная проблема была не в этом. Главная проблема состояла в том, что когда отец звёздной ночью поспешил в Шаньхайгуань, чтобы занять самый высокий за всю свою жизнь командный пост, военная обстановка в Шаньхайгуане коренным образом изменилась. Командующий военными силами гоминьдана, отвечающими за безопасность Дунбэя, генерал Ду Цзиньмин лично возглавил 13-й корпус Ши Цзяо, стремясь занять этот ключевой пункт, дающий возможность контролировать входы и выходы в Дунбэй. Были с боем взяты Суйчжун, Синчэн, Цзиньси, после чего силы гоминьдана захватили такой стратегически важный для Дунбэя пункт, как Цзиньчжоу. Гарнизон Шаньхайгуаня насчитывал всего восемь тысяч человек, которым нечего было противопоставить тридцатитысячной отборной армии, полностью укомплектованной и вооружённой по американскому образцу. Гарнизон направил запрос с просьбой разрешить избежать прямого столкновения. В военном штабе народного самоуправления Дунбэя дали разрешение гарнизону покинуть Шаньхайгуань. Четырнадцатого ноября войска начали отступление.

Всего этого отец не знал. Он лишь без устали хлестал лошадей, торопясь прибыть в Шаньхайгуань. Он даже не задумывался о возможных переменах во фронтовой обстановке, ему не приходило в голову, что когда он во весь опор нёсся по направлению к Шаньхайгуаню, воинская часть, которую ему приказано было возглавить, в спешном порядке отступала, позабыв обо всём на свете.

Когда отец повстречал первый отряд отступающих войск, он прямо-таки остолбенел. Он велел советнику преградить путь коню командира отряда. Отец спросил: «Что это за отряд?» Командир, переводя дух и утирая с лица пот, ответил: «Сорок шестого полка 19-й дивизии N-го батальона». Отец спросил: «Кто приказал отступать?» Командир ответил: «Кто как не командование!» Отец сказал: «Я приказываю прекратить отступление и ждать на месте дальнейших распоряжений». Командир спросил: «А ты кто такой? С какой стати ты раздаёшь приказы?» Отец ответил: «Я — исполняющий обязанности командующего 19-й дивизии». Командир пренебрежительно окинул взглядом отца: «Подумаешь, исполняющий обязанности командующего 19-й дивизии. Ты мне не указ, я подчиняюсь только командующему моего полка». С этими словами он вскочил на коня, хлестнул его кнутом по крупу и поспешил вслед за своим отрядом. Отец пришёл в дикую ярость, выхватив у охранника из кобуры пистолет, он прицелился в коня командира и выстрелил. Лошадь тут же повалилась на землю, утащив за собой всадника. Командир поднялся, в недоумении глядя на отца с дымящимся пистолетом в руках. Отец прокричал: «Прикажи людям немедленно остановиться! Если сделаешь ещё хоть шаг назад, я разнесу тебе голову!»

Так отец совершил самую большую за всю свою жизнь ошибку, поступок, который мог привести к смертельному исходу. Если бы всё произошло иначе, если бы отец не стал рассуждать и самостоятельно принимать решения, а подобно любому исполнительному военному подчинился приказу, почтя это за свой священный долг, то после битвы в Шаньхайгуане его не обвинили бы в самоуправстве, не привлекли бы к административной ответственности, не отстранили бы от должности, что было для отца окончательным крахом. На самом деле вскоре после того, как отряд приостановил отступление, отцу стало известно то жестокое положение, в котором он оказался. Более того, он даже получил телеграмму, где говорилось о данном военным штабом разрешении оставить Шаньхайгуань. Отец спокойно мог приказать начальнику штаба оповестить отряд о возможности продолжить отступление в соответствии с первоначальным планом, после чего развернуть коня, похлопать его по животу и с лёгким сердцем покинуть это место, сыгравшее в его судьбе роковую роль. Если бы он так поступил, никто не стал бы его порицать. Что же побудило отца отбросить такую возможность и принять решение оборонять Шаньхайгуань? Это тайна, которую никому не суждено разгадать. Много лет спустя я судорожно искал ответ на этот вопрос, но мой поиск не увенчался успехом. Несомненно, отец принял это решение вовсе не из-за боли в паху, который он стёр в кровь, и не из-за чувства вины перед двумя погибшими по пути в Шаньхайгуань подчинёнными. Отец был не так прост. Попытка с восьмитысячной армией выстоять перед атакой тридцатитысячного войска (на самом деле, по прошествии двух дней следом прибыл 52-й корпус армии гоминьдана, в состав которого входило ещё тридцать тысяч солдат) также сама по себе не представляла для отца, имевшего богатый опыт командования и знавшего сотни побед и поражений, никакого интереса. Судя по материалам и сведениям о профессиональной деятельности отца, которые мне удалось впоследствии собрать, битвы, ходом которых руководил отец, чаще заканчивались победой, нежели поражением. Он относился к той категории военных, которые обладали отменными профессиональными качествами и ходили в любимцах у судьбы. Так что же, в конце концов, побудило отца полезть на рожон? После долгих безрезультатных поисков ответа на этот вопрос мне ничего не оставалось, как списать всё на присущий отцу мужской героизм и жажду славы, свойственную каждому военному. Кроме этих простых объяснений мне нечего предъявить в оправдание поступку отца, поступку, который граничил с самоубийством.

Пятнадцатого ноября в первой половине дня 13-й корпус под прикрытием орудий пошёл в атаку на Шаньхайгуань. Командование осуществлял прославленный генерал Ду Юймин.

Битва выдалась жестокой. После яростной артиллерийской подготовки 13-й корпус двинул в атаку все свои силы, волна за волной. После того как две атаки были отбиты, командующий 24-м полком 13-го корпуса Ху Фэйчэн принял личное участие в битве. Возглавив группу молодых офицеров, вооружённых автоматами, он выскочил на передовую. Ху Фэйчэн был родом из Дунбэя. Он вёл огонь, что есть мочи крича: «Братцы! Возьмём Шаньхайгуань, отобьём наш родной край!» Солдаты 24-го полка сломя голову ринулись вверх по склону за своим командиром, в этот момент они были похожи на толпу голодных демонов, которые увидели перед собой пышно накрытый стол.

Защитникам Шаньхайгуаня пришлось несладко. В распоряжении 19-й дивизии было слишком мало тяжёлых орудий. Солдаты гарнизона сразу после заступления на службу получили приказ оборонять Шаньхайгуань, им не довелось захватить в качестве боевых трофеев японские орудия и снаряжение. Гарнизон был большей частью вооружён винтовками и орудиями, которые использовались в течение восьми лет войны с японскими захватчиками. В составе дивизии имелось всего четыре горных орудия японского образца, снаряды к ним можно было увезти на двух ослиных упряжках. В каждом полку было по несколько восьмидесятидвухмиллиметровых миномётов. Снарядов к ним было до обидного мало. На вооружении рот имелись тяжёлые пулемёты, но так как все они были разных образцов, патроны к ним нельзя было передавать друг другу. Когда началась битва, 19-й дивизии пришлось мобилизовать все свои силы. Восемь тысяч мужчин встали каждый в своём углу и принялись отчаянно сопротивляться. Столкнувшись с яростной атакой 13-го корпуса, солдаты которого всё прибывали и прибывали, накатывая волна за волной, отец не мог оставить в резерве ни одного солдата. На протяжении всего дня войска 13-го корпуса предприняли восемь крупномасштабных атак, обстреливая из орудий прекрасные в своём спокойном величии горы и пустив в ход стодвадцатимиллиметровые гаубицы и восьмидесятидвухмиллиметровые противотанковые орудия.

С наступлением ночи наступление прекратилось. Отец велел, воспользовавшись передышкой, пересчитать убитых и раненых, пересчитать оставшиеся снаряды и патроны и починить укрепления. Возможно, в то время отец ещё питал какие-то иллюзии. Он послал роту солдат с приказом спуститься по склону горы, атаковать позиции полевых орудий 13-го корпуса и попытаться дезорганизовать ключевые позиции противника. Едва спустившись вниз по склону, рота наткнулась на части 13-го корпуса. Воспользовавшись суматохой, солдаты проникли на место расположения основных сил противника. Завязалась жестокая схватка. К полуночи все солдаты в составе роты были убиты. Отец так и не дождался высланных на задание бойцов. Когда у склона горы стих частый пулемётный огонь, отец понял, что от роты не осталось и следа.

Шестнадцатого ноября на рассвете отец оставил свой командный пост и вышел на поле боя. В руках отец держал карабин. Прихрамывая на раненую ногу, он перескакивал из траншеи в траншею. Весь состав командования 19-й дивизии, включая работников секретных служб и охранников, вышли на поле боя, пополнив ряд защитников Шаньхайгуаня. Отец лишь потребовал, чтобы его сопровождал работник из отдела пропаганды. Атака велась ещё более яростно, чем накануне. Много раз противнику удавалось осуществить прорыв в обороне. Лишь благодаря отчаянному сопротивлению защитникам удавалось отбить захваченные врагом позиции. Число убитых и раненых непрерывно росло. Несколько подразделений защитников Шаньхайгуаня, оборонявших несколько высот, были разгромлены наголову, в живых не осталось даже взвода. Войска защитников утратили свою первоначальную организацию. Бой вёлся лишь благодаря согласованным действиям командования на передовой. В тот решающий момент, когда командиры среднего и низшего звена вышли на передовую, а число убитых и раненых достигло критической отметки, в это самое время кто-то из бойцов вставал и кричал, вздымая к небу кулак: «Я член компартии! Слушай мою команду!» Этот человек тут же превращался в действующего командира, который руководил боем на утопающей в огне противника позиции. Командный состав дивизии практически утратил всё своё влияние. Отец метался между позициями в сопровождении бледного как смерть работника отдела пропаганды. Он мог сказать только: «Защитим позицию любой ценой! Не пожалеем ничего!» Фактически, отец стал одним из бойцов.

Я не знаю, что творилось в голове отца шестнадцатого ноября 1945 года. Прошло полвека с тех событий. Мне известно, что когда отец и восемь тысяч солдат яростно обороняли Шаньхайгуань, защитники близлежащего Суйчжуна за их спинами уже начали отступление. Суйчжун практически превратился в пустой город. Более того, войска, оборонявшие Синчэн, Цзиньси, Хулудао и даже Цзиньчжоу, оставили последнюю мысль о сопротивлении. Власти же Яньани как раз в это время обдумывали и взвешивали детали стратегического плана, намереваясь открыть дорогу противнику, захватив при этом территории с флангов. Всего этого отец не знал. Всё, что он знал, это то, что ему надлежит стоять насмерть, обороняя собственные позиции. Он готов был пожертвовать своей славой военного, своими убеждениями и жизнями восьми тысяч солдат. Поддерживаемый конюшим, отец ковылял по траншее, подволакивая распухшую раненую ногу. Он останавливался перед каждым погибшим и раненым бойцом, внимательно всматриваясь в них. Отец остановился у тела молодого солдата, которому ещё не было двадцати, присел на корточки, молча перевязал перебитые пулемётной очередью ноги. Затем он поднял с земли опалённую пламенем фуражку, отряхнул её от грязи и надел солдату на голову. Отец был весь в крови. Когда он шёл, кровь стекала по лодыжкам в сапоги. О чём он тогда думал, мне никогда не узнать. За два последних дня, отбивая яростные атаки противника и отчаянно сопротивляясь, солдаты гарнизона сроднились с собственными укреплениями, превратившись с ними в единое целое, их разум ослаб, мысли обессилели. Отец медленно, не торопясь обошёл всё поле боя, освещаемое красным, как кровь, закатным солнцем. Повсюду лежали неподвижные тела бойцов 19-й дивизии.

Когда солнце закатилось за горы, отцу вручили приказ об отступлении. К этому времени выстрелы уже звучали редко. Над дальними горами нависла жуткого вида свинцовая туча. Казалось, небо вот-вот обвалится. В это время солдаты гарнизона, воспользовавшись передышкой, пополняли боеприпасы и хоронили убитых. Отец оторвал взгляд от текста телеграммы и окинул взором разбитые укрепления Шаньхайгуаня. Прошло много времени. Наконец он охрипшим голосом рявкнул стоявшему позади него начальнику штаба: «Исполнять!»

Семнадцатого ноября в час ночи оставшиеся в живых две тысячи защитников Шаньхайгуаня тихо покинули поле боя под прикрытием темноты.

Десять часов спустя командующий 13-м корпусом Ши Цзэю, окружённый толпой штабных офицеров и телохранителей, вскарабкался на главные укрепления Шаньхайгуаня. Стоя там, он обернулся и окинул взглядом поле боя. Он увидел, что всё кругом усеяно трупами солдат 13-го корпуса. По неизвестной причине он нахмурил брови. Стоявший рядом начальник штаба подумал, что, наверное, не следует напоминать командующему о его желании посетить прозорливых монахов.

По мере того как отец старел, его характер менялся. Понять его становилось всё труднее. Отец вёл себя противоречиво. Будучи по профессии военным, он, с одной стороны, слепо верил в армию и полагался на неё. Он гордился тем, что всю свою жизнь прослужил в армии. Он неоднократно говорил нам, что он на протяжении нескольких десятилетий был солдатом, на протяжении нескольких десятилетий участвовал в битвах, никогда не перебегал на сторону противника, ни разу не был взят в плен, ни разу не дезертировал. Одним словом, он ни на один день не покидал армию. В своих помыслах он был абсолютно предан собственному делу. Когда он это говорил, его лицо сияло от гордости. Отец привык к системе государственного обеспечения. В те дни, когда благодаря армии он не заботился о пропитании, одежде, жилье и предметах первой необходимости, он знал своё место в жизни. Отцу нравилось отсылать свой заработок на родину, оказывать поддержку родственникам, помогать детям фронтовых друзей получить образование и устроиться на работу. Он не желал преумножать своё личное имущество, которое не могло послужить на пользу армии. В 1974 году мать с чьей-то помощью купила в дом чёрно-белый телевизор. Отец был очень недоволен. Долгое время он отказывался смотреть телевизор, предпочитая проводить долгие вечера сидя у старенького радиоприёмника марки «Красный сигнал». Однако, с другой стороны, отец временами выказывал своё недовольство армией и фронтовой историей. Нередко он весьма грубо высказывался о различных событиях, имеющих отношение к армии. Как-то раз, когда я был маленьким, мы всем двором смотрели известный исторический фильм с песнями и плясками. Отец досмотрел до середины, махнул рукой и ушёл. Уходя, он сказал: «Чёрт знает что!» В своих резких оценках и высказываниях отец ничего не боялся. Он не испытывал ни малейшего интереса ко всем существующим формам экранизации исторических событий, он не смотрел фильмов, не посещал театральные представления, не читал ни романов, ни мемуаров, не ходил на лекции, не участвовал в собраниях. Все вещи, которые у нас конфисковали в годы «культурной революции», принадлежали отцу. Среди них было много значков, жетонов, писем. Была там ещё пара канадских вёсел, которую подарил отцу прославленный генерал Ван Шушэн. Когда отгремела «культурная революция», мать много раз уговаривала отца потребовать назад свои личные вещи. Отец не проявлял к этой затее никакого интереса. Он говорил: «Зачем мне этот хлам? Разве он мне нужен? Чушь это всё!» Отец очевидным образом не испытывал ни малейшей привязанности к этим вещам. Когда я начал работать, отец дал мне задание. Он хотел, чтобы я собирал для него военные истории. Отец целыми днями читал отобранные мною из собраний сочинений и сборников книги, читал с большим увлечением. Ради этого он даже забросил своё поле. Когда он читал фронтовые истории, его лицо ничего не выражало. Он не выказывал легкомысленной радости, не испускал горестных вздохов. Когда подходило время садиться за стол, он выходил, чтобы поесть, не говоря ни слова, брал в руки палочки и уплетал тушёное мясо. Отец никогда не ограничивал себя в еде, он любил жирное мясо и требуху. В те годы, когда мясо выдавали по карточкам, отец получал ежемесячный армейский паёк, куда входили десять килограммов свинины, говядины или баранины. Помимо этого он ещё находил всяческие способы, чтобы исподтишка раздобыть где-нибудь у мелких торговцев свиные рульки или уши. Он ел это всё без всякой опаски и был крайне доволен. Когда отец дочитал фронтовые истории, он вручил их все тётушке и велел сжечь. Как-то раз я подобрал с пола рядом с печкой сборник, составленный из работ студентов Военной академии, под названием «Сокращённое издание истории Четвёртой Красной Армии». Я заметил, что на всех страницах имеются красные и синие пометы, жирные крючки и галочки, размашисто проставленные отцом. Я застыл в недоумении, не зная, кинуть ли мне книгу в печь или поступить с ней как-то иначе. В душе я испытывал сожаление от того, что книга, в которую авторы вложили душу, где они изложили свои мысли, безо всякого почтения будет предана огню.

Поведение отца сказывалось и на его детях. Отец был настроен резко против того, чтобы его дети служили в армии. В этом отношении он отнюдь не придерживался традиционных взглядов и не считал, что дети должны идти по его стопам. После того как отец был смещён со всех постов, он постепенно утратил свои господствующие позиции в семье. Мои старшие брат с сёстрами и младший брат, освободившись после долгой и упорной борьбы от власти отца, надели военную форму и разбежались кто куда. Всё это привело отца в смятение. После этих событий отец изменил тактику и принялся всячески опекать своих выбравших военное поприще детей. Он помог им вступить в партию. На самом же деле он пёкся лишь об одном — чтобы они сменили профессию. Путём уловок и ухищрений отец добился своего. Сперва он под предлогом, что некому о нём позаботиться, вернул домой старшую сестру, которая служила в Чэнду. Вскоре после своего возвращения сестра сменила профессию. Заодно отец «похитил» и своего двухлетнего внука. Таким же образом он заставил моего старшего брата, служившего в Тяньцзине, снять военную форму. После своего возвращения домой брат сменил специальность и стал техником. В результате на службе в армии остался только мой младший брат, который находился в Синьцзяне. Отец открыто заявил, что брат негоден для армии. Если он только и знает, что не переставая писать домой письма с жалобами, так лучше уж ему попросту вернуться домой. Таким образом отец осуществил свой план. Он добился того, чтобы его дети, с энтузиазмом надевшие военную форму, не смогли стать не ведающими забот военными. Он направил все свои силы, сосредоточил свой разум для того, чтобы удержать их от этого поступка. Он создал для них ловушку, а затем исподволь заставил их шаг за шагом приблизиться к этой ловушке и попасть в его силки. Отец доказал своим детям, что как бы они ни были умны и образованы, в сравнении с ним, их отцом, они жалкие мягкотелые новобранцы. Он сидел в своей комнате, обставленной точь-в-точь как армейский штаб, вперив свой глубокий, пронизывающий кирпичные стены взгляд в не ведомую даль. Он был спокоен и хладнокровен. Только когда последний из его детей, сняв кокарду и нашивки, с чемоданом в руках постучался в двери его дома, отец сказал себе, что эта битва закончена.

Мать была очень недовольна поведением отца. Она был монголкой по происхождению. Доблесть и отвага жителей бескрайних степей были у неё в крови. Мать всегда считала, что настоящий мужчина должен ставить перед собой высокие цели. Только того, кто владеет оружием и умеет ездить верхом, лишь того, кто выбрал военное поприще, можно назвать настоящим мужчиной. Разумеется, именно в силу этих соображений мать вышла замуж за отца и стала моей матерью. Однако это вовсе не значит, что когда-то давно у неё не замирало от восторга сердце при виде бравого отца, который лихо скакал впереди всех на своём жеребце. Когда она услышала шаги отца в их первую брачную ночь, она залилась краской и от волнения не могла перевести дух. Мать вышла замуж за профессионального военного, её старший брат был военным, младший брат тоже был военным, сама она когда-то служила в армии. Вполне логично, что она испытывала к армии уважение и восхищалась ею. Она надеялась, что из её детей вырастет несколько хороших военных. Мать считала, что яблоко от яблони недалеко падает. Представления матери о том, каким должен быть хороший военный, были предельно просты. Хороший военный должен занимать высокий командный пост в крупном армейском подразделении. Однако надеждам и мечтам матери не суждено было сбыться. Это не могло не печалить и не огорчать её. Она изо всех сил противилась диверсионному плану отца, который вознамерился отвратить её детей от армии. Однако, несмотря на своё дальнее родство с Чингисханом, мать не смогла одолеть пришедшего в армию из крестьян отца. Когда надежды матери потерпели окончательный крах, она громко кричала отцу: «Чего ты добиваешься? Ты сам превратился в неизвестно что, ты не хочешь идти вперёд. Почему ты не позволяешь своим детям двигаться вперёд?»

Я знаю, что слова матери больно ранили отца. Словно тупое тяжёлое копьё, они бередили самые уязвимые уголки обильно покрытой шрамами души отца. Эти былые раны кровоточили, причиняли нестерпимую боль, отчего по телу отца пробегали конвульсии. Однако отец ничего не говорил в ответ, он разворачивался, уходил в свою комнату и запирал дверь.

Вскоре после того, как отец получил приказ об отставке, они с матерью стали жить в разных комнатах.

После битвы за Шаньхайгуань отец был привлечён к административной ответственности и смещён со своих постов. Его перевели в Хэцзян, где он должен был разбираться с бандитами. Была во всём этом какая-то доля иронии. Отец по-прежнему слыл лихим воякой. Он разъезжал по заснеженным равнинам во главе сильного крепкого отряда. Его слава гремела повсюду — от реки Ачахэ в Хулине до реки Куэрбинь в Сикэлине. Все бандиты трепетали от страха и покрывались холодным потом, едва заслышав его имя. При мысли об отце и его карательном отряде они принимались скрежетать зубами. Отец был для них бельмом на глазу. Среди них встречались и прославленные разбойники. За долгие годы смуты, царившей в Дунбэе, их пытались приструнить и генералы Лао Маоцзы и Чжан Фу, и Квантунская армия, но бандиты жили в своё удовольствие. Но в конце концов все они были безжалостно истреблены отцом в ходе карательных экспедиций.

Карательный отряд отца с ним во главе стойко переносил все тяготы долгого перехода, их путь шёл через глухие горы и густые леса. С лошадей градом катился пот, от морд валили клубы пара, они то и дело беспокойно перебирали обледенелыми копытами. У отца усы топорщились во все стороны, точно копья, взгляд пылал злобой, лицо позеленело от гнева, по всему телу ползали вши. Он грыз смёрзшиеся хрустящие древесные грибы и жирную кету. Он закидывал себе в рот и проглатывал целиком полусырые куски мяса косули. Он делал большие глотки крепкой водки, точно это была простая вода, снимал шапку из медвежьего меха, и от его огромной головы, как от кипящего котла, валил пар. С обеих сторон к его седлу были приторочены две заряженные винтовки. Болтаясь у седла, эти винтовки хлестали коня по бокам, заставляя ускорить бег. Крупными хлопьями на землю падал снег. Слышны были только редкие удары лошадиных копыт по насту да скрип снега под ногами. Никто не произносил ни слова. Отец вёл свой отряд к цели дни и ночи напролёт, с редким упорством преследуя каждую банду. Он свирепо налетал на бандитов, не моргнув глазом, не дрогнув ни единым мускулом, оставлял от банды лишь гору обледенелых трупов.

Рядом с японской палаткой жарко пылал костёр. Сложенный из смолистых сосновых дров, он мог гореть до самого утра. В палатке, укутавшись в тигровую шкуру, крепко спал отец. Из лесу вышла потерявшая детёныша медведица. Она прошла мимо стада диких кабанов, рыскающих в поисках еды. В недоумении она взглянула на костёр, помотала головой и ушла прочь, неуклюже переваливаясь с лапы на лапу. Она не знала, что в темноте ночи по меньшей мере двое дозорных целились из своих заряженных винтовок прямо в её мохнатую грудь. Когда медведица ушла, снег по-прежнему валил крупными хлопьями. Пролетая рядом с костром, снежинки превращались в капли воды, придавая языкам пламени задора и веселья. С оглушительным шумом с высокой сосны свалилась куча снега, от этого удара палатка зашаталась.

Отец по-прежнему храпел.

Когда отец крепко спал, ему никогда не снились кошмары.

После того как отец вышел в отставку, он отвоевал для себя последнюю территорию — комнату, которая принадлежала ему одному.

Время текло незаметно. Мать давно привыкла переезжать вслед за войсками и терпеть все сопутствующие тяготы. После 1948 года, когда в Дунбэе она вышла замуж за отца, ей приходилось постоянно переезжать с места на место. Сперва у отца с матерью не было никакого имущества. Отец клал в карман приказ о передислокации, отдавал караульному распоряжение захватить единственный его чемодан и отправлялся в путь вместе с матерью. Постепенно появлялись кое-какие обузы. Уезжая из Дунбэя, мать прижимала к груди моего старшего брата, который кормился её молоком. Уезжая из Нанкина, к груди мать прижимала старшую сестру, а старшего брата вёл за руку секретарь. После переезда в Хунань родилась моя вторая старшая сестра. Семья разрасталась, и переезды давались всё тяжелее. В 1956 году отца перевели в Сычуань. Я вот-вот должен был появиться на свет, однако переезду помешало отнюдь не это. На вокзале в городе Чанша начальник поезда, узнав, что матери скоро предстоят роды, ни в какую не разрешал ей сесть в поезд. Разумеется, у него было достаточно оснований для того, чтобы не позволить моей матери разрешиться от бремени внутри грохочущего поезда. Когда поезд должен был уже вот-вот отправиться, отец вскипел. Он велел караульным протолкнуть мать в окно вагона. Когда проводник попытался снова выставить мать обратно на перрон, караульные выхватили пистолеты. Доведённый до исступления солдат, тыча пистолетом в нос проводнику, заорал: «Ты жить хочешь?» Только таким образом мою мать и меня удалось беспрепятственно «передислоцировать» в Сычуань. Моя мать, как и члены большинства семей, переезжающих вслед за армией, быстро усвоила науку переездов. Она даже умудрялась каким-то невероятным образом безо всякого ущерба перевозить на огромные расстояния десяток с лишним больших банок с маринадами. Необходимость частых переездов вмиг повысила статус матери, подняв её над всеми прочими домочадцами и наделив рангом главнокомандующего. Как упаковать несколько десятков выданных в разные годы комплектов военной формы отца, как втиснуть всю стёганую одежду на семью в один чемодан, что надо взять, а что оставить — всё это решала мать, отец никогда в эти дела не вмешивался. Отца заботило только одно. Прибыв на новое место жительства, он первым делом выбирал себе отдельную спальню. Отец проводил много времени в своей наглухо запертой комнате, откуда не доносилось ни звука. Случалось, что дома больше никого не было. Если в это время кто-нибудь приходил и принимался стучать в двери, отец не отвечал. В его взгляде больше не было былого удальства и дерзости. Белые виски и дряблые щёки придавали ему на редкость добродушный вид. Его крупные, в пороховых ожогах руки покоились на подлокотниках старомодного плетёного кресла. Военного в отце выдавала лишь его спина. В любом месте, в любое время, всегда и везде, отец держал спину очень прямо. Если он садился, то никогда не опирался на спинку кресла. Отец оберегал свою комнату от посторонних, не разрешал никому входить в неё без спросу. Порой, когда к нему заходила тётушка убрать постель или вымыть пол, он выходил из себя. Мать говорила нам: «Ваш отец ведёт себя так, что это уж прямо ни на что не похоже. Если он сам не разрешает человеку войти, чего же он тогда хочет?» Мать говорила так, однако это были просто слова и ничего более. Она вовсе не предполагала, что мы всерьёз воспримем её слова. Если мы отбивались от рук, понимая по-своему слова матери и выражая недовольство странным характером отца, то мы сами же напрашивались на неприятности. Мать таращила на нас изумлённые глаза, словно не понимая, как у них с отцом могли родиться такие непутёвые дети. Она отчитывала нас резким тоном, гораздо более резким, чем тот, которым она выражала своё недовольство отцу. Мать кричала: «Кто вы такие, чтобы критиковать отца? Кто вам дал такое право? И не смотрите, что вы вымахали здоровые, как лошади. Только этим вы и похожи на отца. Во всём остальном вы ему и в подмётки не годитесь. Разве вы достойны вашего отца? Воображаете о себе невесть что, а сами не стоите одного его мизинца!» Так говорила мать. Она стояла, уперев руки в бока, высоко вздёрнув подбородок. В это время она очень напоминала гордую пантеру, которая защищает своего избранника. Её глаза сверкали. Когда она отчитывала нас, то была прекрасна как никогда.

Осенью 1967 года, не помню, в какой именно день, отец прибежал домой и перевернул вверх дном всё содержимое платяного шкафа. Он разбросал по кровати несколько десятков пропахших нафталином военных кителей. Жёлтые, зелёные — они тут же придали праздничный вид его аскетичной комнате. Отец рылся в этой огромной куче одежды, которая долгие годы покоилась на дне чемоданов. Он напоминал ученика младшей школы, который никак не может принять решение. Его поведение поставило мать в тупик. Она не могла уразуметь, что делает отец. На протяжении долгого времени отец рано уходил из дома и поздно возвращался, целыми днями пропадая на своём поле, в которое он превратил бывший сад. Он сажал капусту и редьку. Ходил по грядкам, неся на коромысле раскачивающиеся из стороны в сторону вёдра с навозом. Он плевал себе на ладони и, покрепче ухватив рукоять мотыги, принимался за прополку. Он по-прежнему носил военную форму, которая была сшита из крепкого сукна цвета хаки. Она была перепачкана глиной, пропитана потом и навозом. Кители, которые висели в шкафу, отец не надевал. Мать ничего не понимала и решилась задать вопрос. Отец остолбенело уставился на неё, словно не понимая, что такое она спрашивает. Потом долго смеялся, совал матери в руки военную форму и звонко кричал: «Что случилось? Что ещё могло случиться? Большая радость! Скажи своим бабкам, что я еду в Пекин на встречу с председателем Мао!»

Осень 1967 года удалась на славу. Председатель Мао внезапно изъявил желание встретиться со всем высшим кадровым составом Народно-освободительной армии Китая. Для отца, который уже давно вышел на пенсию, это несомненно было радостным событием, которое свалилось как снег на голову. Мао Цзэдун был верховным главнокомандующим, который пожелал встретиться со своими солдатами. Получив столь радостное известие, отец не мог скрыть переполнявший душу восторг. Возможно, он также в глубине души строил предположения, гадая о подоплёке этой встречи. Председатель Мао хочет навести в армии порядок? Где теперь придётся воевать? С кем предстоит война, с Советским Союзом или с Индией? Или будет поставлена задача отвоевать Тайвань?

Как бы то ни было, с кем бы ни пришлось драться, всё равно новобранцы в армии не могут сравниться с былыми вояками. Отец пребывал в крайнем возбуждении. Он не мог решить, какой китель ему надеть на встречу с верховным главнокомандующим. Он велел матери отыскать комплект новых нашивок и кокарду. Он был недоволен её шитьём, его недовольство граничило с придирками. В конце концов мать замерила всё линейкой и, затаив дыхание, пришила кокарду с нашивками. Отец с довольным видом тщательно всё проверил и только тогда одобрил её работу.

Затем последовала долгая череда бессонных ночей. Отец не мог ни спать, ни есть. Он не желал ждать ни единого дня. Он хотел сразу же ехать в Пекин. Хорошо, что перед отъездом в столицу нужно было переделать много дел. Соответствующие органы велели бывшим кадровым работникам изучить необходимые документы и материалы. Все говорили о том, как выразить главнокомандующему своё почтение и свою радость перед лицом такого события, вспоминали о былом революционном времени, когда под личным командованием председателя Мао армия одерживала победу за победой. Мастера ткацких фабрик сняли мерки со всех тех, кто направлялся в Пекин, чтобы сшить одинаковые костюмы. Военные врачи с румяными сестричками осматривали былое начальство, радостно и вместе с тем старательно фиксируя диагноз. Юноши и девушки из культбригад готовили, на радость ветеранам, одно за другим культурные мероприятия. В те дни во дворе царила радостная атмосфера праздника, словно подошло время встречать Новый год.

Отец сильно переменился. Он забросил своё поле, больше времени стал проводить дома. Он стал внимательно следить за тем, что пишут газеты. Как только приносили газеты, он тут же выхватывал их, прочитывал от корки до корки, а затем, насупив брови, бубнил себе под нос: «На Тайване всё спокойно? Ни слова про Тайвань. Может, это неспроста? Неужели снова придётся иметь дело с председателем Мао?» Он стал говорливым, разговаривал громко, точно ребёнок, который распустил свой язык. Даже за столом он не умолкал ни на минуту. И с разносчиком газет пускался в долгие разговоры. Та осень выдалась солнечной, солнце подолгу грело, лаская всех своим светом. Жёлтое солнце целыми днями терпеливо висело на небе, во дворе было тихо, дул лёгкий ветерок. Шелест виноградных листьев, которые уже тронула желтизна, навевал воспоминания о густых порослях красного гаоляна и стройных берёзах, которые пришли на смену павшим товарищам. Отец проводил разносчика газет и вернулся в свою комнату. Через какое-то время из комнаты донёсся звонкий голос отца:

Идём вперёд,

Впереди нас ждёт рассвет.

Начнём борьбу, товарищи!

Ножами и штыками прорубим себе путь,

Смело ринемся вперёд!

Восстанем, товарищи!

Восстанем и создадим трудовую республику!

Воины-рабочие, воины-крестьяне, пионерские отряды —

Вот хозяева мира.

Только так человечество объединится.

Мать сидела во дворе. Она пришивала пуговицы на отцовой рубашке. Она тихонько хихикнула, поджав губы. Отец заметил это в окно. Ещё громче он запел новую песню:

Молодые годы, ты хочешь уйти,

Женщины приветствуют тебя.

В Красной Армии придётся несладко,

В тылу же всё гладко.

Молодые годы, ты ушёл,

Ты хлебнул горя, познал тяжкий труд.

Выступив в поход, идём день и ночь,

Дух красноармейца крепок.

Красноармеец не скучает по дому.

Завоюем земли, тогда отдохнём,

Вернёмся домой навестить родных.

Народ печётся о тебе,

Родные пашут за тебя поле.

Ты пожертвовал своей жизнью на фронте,

И всё это — ради бедных и обездоленных.

Отец пел громко, пел просто, без прикрас, но это не останавливало его, он пел и пел. Он пребывал в прекрасном расположении духа, на его лазоревом небосводе не было ни облачка, ничто не затмевало его радость. Словно малый ребёнок, он пребывал во власти надежд и ожиданий. Казалось, что эти голубые мечты придали отцу сил, пробудили в нём желание жить.

Наконец наступил день отъезда в Пекин. Ветераны с сияющими лицами, в новой военной форме, в начищенных до блеска сапогах, с чёрными чемоданчиками в руках, один за другим садились в украшенные алыми шёлковыми лентами военные автобусы. У всех было приподнятое настроение, точь-в-точь как у новобранцев, которые только-только вступили в армию. На их немолодых лицах застыло смущение. К груди у каждого были приколоты бутоны красных цветов, как в былые годы, когда они принимали участие в торжествах по случаю победы. Алые цветы бросали красные отблески на их лица, придавая им исключительно бравый и молодцеватый вид. Рядом с автобусом молодые солдаты усердно били в гонги и барабаны. Эти звуки действовали отрезвляюще, побуждали к активным действиям.

Однако остался открытым один вопрос. Этот вопрос заключался в следующем. Если отец и вправду попал бы в Пекин, если бы он принял участие во встрече ветеранов с главнокомандующим, если бы главнокомандующий с радостью сообщил ветеранам, что в стране всё спокойно, обстановка в мире благоприятная, никакой войны не предвидится и что ветеранам надлежит спокойно доживать свой век на пенсии, если всё случилось бы именно таким образом — что тогда было бы с отцом? Он ощутил бы жестокое разочарование? Я думал так, но это были всего лишь мои домыслы, потому как верховный главнокомандующий не сказал своим ветеранам этих слов. Дела обернулись так, что отцу не довелось попасть в Пекин. В самом конце этого мероприятия произошло непредвиденное событие.

Виновником происшествия стал Лао Ван, офицер в отставке.

Лао Ван принимал участие в революции 1932 года, на своём веку ему довелось преодолевать снежные горы и пересекать безбрежные равнины. В Яньаньский период он прослужил три года в центральном спецполку. Стоя на посту, неся патрульную службу, ему часто доводилось видеть высокое начальство — члены высшего командного состава порой выходили размять ноги после долгих часов утомительной работы. Если верить Лао Вану, в те годы Мао Цзэдун, бывало, беседовал с ним о том о сём. После провозглашения КНР в 1949 году Лао Ван оборонял западные рубежи родины. В период частых столкновений с индийскими войсками он был на фронте и руководил боями. Взрывом индийского снаряда его сбросило с джипа, он лишился руки. После этого он оставил службу, чтобы залечить раны. По завершении отпуска он не бездельничал, его нередко приглашала читать лекции администрация институтов, готовивших кадры для заводов и рудников. Тему доклада он придумал сам, она звучала так: «Как я стоял на посту, оберегая покой великого вождя». Речь в докладе шла о тех трёх годах, когда он состоял на службе в Яньане. Несколько институтов пригласили его на должность внештатного консультанта. Когда в округе прогремела новость о том, что Мао Цзэдун хочет встретиться с ветеранами, Лао Ван пришёл в крайнее возбуждение. Каждому встречному он говорил: «Председатель Мао ещё помнит меня! Председатель Мао хочет меня видеть!» Ему говорили, что китайская революция — это великое дело и путь её нелёгок, говорили, что мировая революция не за горами, что председатель Мао очень занят, как же он может его помнить? Тогда Лао Ван взволнованно, с самым серьёзным видом заявлял: «Вы думаете, председатель Мао — это кто? Его милостью живёт весь мир, как же он может не помнить меня!» Руководство, видя столь безграничную радость Лао Вана, не решалось сообщить ему, что председатель Мао пожелал видеть только высший кадровый состав армии, членом которого вышедший на пенсию и подрабатывающий преподавателем Лао Ван не является. Лао Ван пребывал в неведении, ни о чём не догадывался, ходил радостный, с нетерпением ожидая тот день, когда он отправится в Пекин и увидит председателя Мао. Лишь вечером накануне отъезда ветеранов в Пекин руководство открыло Лао Вану правду. Глава администрации пытался действовать дипломатично, говорил, что председатель Мао очень занят и не может за один раз принять столько людей, после этой встречи будет ещё одна, нужно только набраться терпения и ждать. На Лао Вана словно нашло помрачение, он не мог выговорить ни слова. Когда же он снова смог говорить, то твердил раз за разом одну только фразу: «Я должен встретиться с председателем Мао. Я должен встретиться с председателем Мао». Никакие уговоры главы администрации не помогали. В конце концов глава администрации вскипел и сказал: «Ты как себя ведёшь, товарищ? Я не председатель Мао, если я разрешу тебе ехать, разве от этого будет толк? Будет толк?» Услышав это, Лао Ван понял, что всё потеряно, и больше уже ничего не говорил. Когда глава администрации ушёл, Лао Ван встал перед портретом председателя Мао, который висел в гостиной, и в свои шестьдесят лет горько разрыдался.

Автобус с ветеранами проезжал мимо высокого белого здания. Внезапно послышались испуганные людские возгласы, и он остановился. Все повысовывали головы из автобуса. На крыше многоэтажного здания, покачиваясь, стоял человек. Это был Лао Ван.

Людей охватила холодная дрожь, все затаили дыхание.

Лао Ван стоял на самом краю открытой площадки на крыше дома, в лицо ему бил ветер. На нём была праздничная голубого цвета военная форма, которую носили в пятидесятые годы, фуражка с большим козырьком. Его грудь была вся увешана большими и малыми орденами и медалями, которыми его удостоили за боевые заслуги. Резкий ветер приподнял полы его парадной формы, ордена и медали на груди, покачиваясь и ударяясь друг о друга, издавали мелодичный звон. Лао Ван был похож на лунатика, его взгляд был обращён далеко на север. Ветер донёс его скорбный крик: «Председатель Мао! Председатель Мао! Твой старый солдат хочет видеть тебя…»

Отец сначала сидел в кресле автобуса, блеск его новых сапог и кожаного чемодана радовал глаз. Внезапно с его лица сошёл румянец, он обернулся и закричал вышедшей на проводы администрации: «Скорей снимите Лао Вана с крыши! Не видите, что ли, что он собрался сделать? Пускай он с нами поедет в Пекин!» Глава администрации побледнел. Однако даже побледневший, глава администрации знал, что значит соблюдение инструкций. Он сказал: «Это невозможно. Лао Ван не может поехать в Пекин. Это приказ, что бы я ни сказал — всё бестолку». Тогда отец переменился в голосе. Он заорал: «Почему, к чёртовой матери, невозможно! В бою никто не устанавливал столько дурацких правил!» Глава администрации сказал: «Дэн, я понимаю тебя и твои чувства, но это всё бесполезно!» Отец, словно лев, сорвался с кресла, схватил главу администрации и в исступлении закричал: «Ты ослеп? Он сказал, что прыгнет, и он спрыгнет!» Стоило прозвучать этим словам, как стоявший на крыше многоэтажного здания Лао Ван широко раскинул руки и ринулся в пустоту, словно хотел упасть в чьи-то объятья. Под испуганные возгласы людей он полетел вниз, паря в воздухе, точно пожухлый лист. Спустя мгновения раздался глухой звук удара о землю.

Сидевшие в автобусе люди застыли на месте. В тот момент, когда они готовы были отправиться в Пекин на встречу с главнокомандующим, которого глубоко почитали, один из них погиб, покончил с собой, и всё потому, что ему не разрешили ехать на эту встречу. Это напоминало дурной сон. Ветераны, которые перевидали на своём веку немало смертей, при виде такого зрелища не могли вымолвить ни слова.

Что думал отец в эти минуты? Что он почувствовал при виде Лао Вана, который неподвижно лежал поблизости, обращённый в гору мяса? После долгого молчания отец оттолкнул главу администрации. Шатаясь, точно пьяный, он направился к дверям автобуса, пинком ноги распахнул их и спрыгнул на землю. Одним движением отец сорвал с груди красный цветок. Подняв лицо к небу, отец прокричал: «С кем я должен встретиться? Я, мать вашу, ни с кем не хочу встречаться!»

Отец вернулся на своё поле, которое он на время забросил. Он снял новую форму и, как прежде, облачился в старую гимнастёрку. Крючки на его воротнике были, как и раньше, наглухо застёгнуты. Он ходил вдоль межи, таская коромыслом вёдра с навозом. Ставил вёдра на землю, доставал черпак и разливал навоз по полю, черпак за черпаком. За полем долгое время никто не присматривал, оно заросло сорняками. Отец плевал себе на ладони, брался за мотыгу и принимался с усердием полоть. В последние дни осени погода стоит сухая. При виде голубого неба и красной земли у людей зарождается ощущение, что их грабят. В эти последние солнечные осенние деньки отец молча трудился в поле, его старая военная форма очень быстро пропиталась потом.

Отцу удалось вырастить небывалый урожай. Каждый, кто проходил мимо, невольно останавливался, чтобы переброситься парой слов со старым солдатом, работающим в поле. Все хвалили отца. Его поле и впрямь было ухоженным, тщательно возделанным.

Однако на лице отца больше не было улыбки.

В шестнадцать лет отец отличался высоким ростом. Ему были присущи отвага, бесстрашие и дух авантюризма. Многие звали его в страду поработать подёнщиком. Односельчане, останавливаясь поболтать с дедом, говорили, что если этот парень не пойдёт в армию, то пиши пропало. Дед не любил эти разговоры, питая к ним стойкую неприязнь. Уже двое сыновей деда вступили в ряды Красной Армии. Дед не хотел, чтобы ещё один его сын взял в руки оружие. Но отец не послушал деда и всё равно стал солдатом. Несомненно, дед глубоко переживал и потому решил не дожидаться того времени, когда его непочтительный сын вернётся домой победителем, и поспешил перебраться на тот свет. Спустя много лет отец вышел в отставку. Его тело было сплошь покрыто шрамами, когда он пополнил ряды пенсионеров и зажил жизнью отставного чиновника, который носит военную форму. Прошло ещё много лет, и отец с группой других ветеранов снял военную форму, превратившись в законопослушных, добропорядочных обывателей. Отец целыми днями пропадал в поле, он был выходцем из крестьян и вернулся к жизни крестьянина, — так незатейливо распорядилась жизнь. Что же не позволяло отцу сдаться и опустить руки? Что он, в конце концов, мог вырастить на своём поле? Насколько мне было известно, у отца в старом сундуке камфарного дерева, который ни разу не открывался, лежали сложенные аккуратными стопками комплекты новенькой военной формы с кокардами и нашивками, эту форму ни разу не стирали, она источала аромат свежей краски и камфары.

Отец уже давно покинул армию. Однако для нас, членов его семьи, это ровным счётом ничего не значит. Он по-прежнему для нас муж, отец, дед и прадед. Никто и никогда не лишит отца этого статуса. Как-то раз отец сказал домашним, что хочет умереть на родине, что он нигде не желает помирать, но если уж придётся помереть, так пусть уж это произойдёт у него на родине. Сказав это, отец перевёз всю нашу семью в Хубэй. Когда мы уезжали, нас пришли проводить соседи, большинство из них были такими же старичками-пенсионерами, как и мой отец. Родственники отца и те, кто жил за его счёт, пожимали матери руку и желали счастливого новоселья. Некоторые неотёсанные старики говорили: «Чёрт возьми, вы всё-таки едете обратно. Едете, чтобы помереть?» Отец не участвовал в этой затянувшейся церемонии прощания.

Я же тайком размышлял о том, что это, наверное, последний переезд, затеянный по воле отца.

Отец привычным шагом вышел за ворота нового дома. Он направился на пустошь, что простиралась на все четыре стороны вокруг, искать место для своего нового поля, которое ему предстояло возделать. В те прекрасные солнечные дни отец очистил поле от камней и осколков черепицы. Он выполол буйно разросшиеся сорняки и удобрил ими поле, после чего посадил капусту и редьку. Воздух наполнился ароматом свежей глины. Тонкие чешуйки дождевых червей отсвечивали на солнце серебром. Всё это заставляло отца поверить в своё возвращение. Вот только он больше не мог носить на коромысле вёдра с навозом. Старость и варикозная болезнь не позволяли ему перебегать от межи к меже. Отец проводил большую часть времени, стоя у границы поля, опершись на мотыгу, с беспокойством глядя, как постепенно начинает желтеть ботва его урожая. Его душа была полна печали. Порой откуда-то издалека прилетало несколько желторотых воробьёв. Они садились рядом с пожухлыми овощами, чтобы передохнуть, погалдеть, и с удивлением таращились на старика, который стоял невдалеке точно вкопанный. Когда они понимали, что их больше ничто на этом месте не задерживает, они стайкой улетали прочь. В любом случае они ни капельки не боялись этого старика, который торчал на поле, словно соломенное пугало.

Каким бы ни был отец прежде, он уже необратимо состарился.

Этим летом я вместе с сыном приехал к отцу на выходные. В сумерках мы сидели вместе со старшим братом и матерью под сенью виноградной лозы, наслаждались прохладой и болтали о зарплате и ценах. Мой четырёхлетний сынишка заполз в кустарник и с увлечением наблюдал за переселением красных муравьёв. Когда поблизости показалась колонна жёлтых муравьёв, он попытался спровоцировать между ними драку, смешав их ряды бамбуковой палкой. Муравьи при помощи своих усиков обнюхали друг друга, быстро разделились на две колонны и направились дальше каждый своей дорогой. Сын был очень недоволен их трусливым бегством. Он сбегал в дом за своим электрическим автоматом и открыл яростный огонь по ключевым позициям муравьёв. Его доблестному виду можно было позавидовать. Мать наблюдала за действиями моего сына и любовалась им. Она отошла от нас, чтобы спросить внука: «Кем ты станешь, когда вырастешь?» Сынишка опустил автомат и безо всяких колебаний уверенно заявил: «Военным!» Мы рассмеялись. Нам показалось, что это очень хитроумный ответ. Ещё нам показалось, что если в роду Дэнов вырастет ещё одно поколение военных, то в этом не будет ничего плохого. Вдруг мы все вместе перестали смеяться и разговаривать. Мать, я, мой старший брат, мой сын — все мы услышали, как в доме отец запел своим надтреснутым, но по-прежнему звучным голосом:

Идём вперёд,

Впереди нас ждёт рассвет.

Начнём борьбу, товарищи!

Ножами и штыками прорубим себе путь,

Смело ринемся вперёд!

Восстанем, товарищи!

Восстанем и создадим трудовую республику!

Воины-рабочие, воины-крестьяне, пионерские отряды —

Вот хозяева мира.

Только так человечество объединится.

Отец пел, пел просто, без прикрас. Он пел песню, которую пели многие люди шестьдесят лет тому назад. В жарких летних сумерках его голос разносился далеко по округе.

Мы все замерли. Просто замерли. Прошло очень много времени, и мой старший брат, который когда-то был военным, тихонько сказал: «Сегодня первое августа — День Народно-освободительной армии Китая».

Я не обернулся. Что-то помешало мне обернуться. Но я знал, что поющий песню солдат стоит в своей спальне. Он стоит там, выпрямив спину и выпятив грудь, крючки на его воротнике наглухо застёгнуты. Звучным голосом он поёт свою песню.

Настоящее имя моего отца Дэн Шэнлянь. Он родился в селе Дунчун в уезде Хуанма провинции Хубэй 27 мая 1912 года по лунному календарю. В шестнадцать лет в уезде Гуаншань провинции Хэнань он вступил в ряды рабоче-крестьянской Красной Армии, участвовал во многих битвах, был много раз ранен, ему была назначена вторая группа инвалидности. Получил среднее образование в красноармейском лагере, прошёл университеты Освободительной войны против японских захватчиков, упорядочил свои знания в партийной школе. В декабре 1945 года за невыполнение приказа высшего командования и самоуправство был привлечён к административной ответственности и отстранён от должности. В 1992 году в провинции Хубэй он снял военную форму. В том году ему исполнилось восемьдесят лет.

Перевод Е. Ю. Фокиной

ЛЮ ХЭН СЧАСТЛИВАЯ ЖИЗНЬ БОЛТЛИВОГО ЧЖАН ДАМИНЯ

Его звали Чжан Даминь, жену — Ли Юньфан. Сына звали Чжан Шу, не очень звучное имя — как у старика. Но если назвать его Чжан Линь, то будет звучать ещё более пошло. Сейчас сына называют Чжан Сяошу. Чжан Даминю тридцать девять лет, он старше жены на полтора года, а сына — на двадцать пять с половиной. Он — невысокого роста. Рост жены метр шестьдесят восемь, сына — метр семьдесят четыре, а его — метр шестьдесят один. Когда супруги гуляют по улице, издалека складывается впечатление, что высокая — это мать, а низенький — её единственный сын. В прошлом году Чжан Даминь бросил курить, и его задница моментально разрослась в два раза. Его вес в ботинках восемьдесят четыре кг, тяжелее жены на двадцать пять кг и на двадцать тяжелее сына. Лишний вес величиной с половину свиньи. На улице низенький Чжан катится рядом с высокой женой, ног не видать, прямо-таки как шарик.

Чжан Даминь не слишком умён. Лучше всех его понимает Ли Юньфан. Он заговорил только в три года, и первым словом было: «Есть!» В шесть лет он не мог сосчитать пальцы на руках. Вроде и не было шестого пальца, но он всё время насчитывал одиннадцать. В начальную школу он пошёл позже на год, да ещё и был оставлен на второй год. Из-за того, что не понимал основные арифметические действия, в средней школе опять был оставлен на второй год. Он не умел решать уравнения и часто не мог найти неизвестное. Не будучи умным, он не стал поступать в высшую ступень средней школы, и было это в семидесятых. За язык и литературу он получил сорок семь баллов, за математику — девять, по истории — сорок четыре, по географии — шестьдесят три, за политические знания — семьдесят восемь. Чжан Даминь был очень горд собой. Общий балл Ли Юньфан на этих экзаменах был всего на пять баллов выше, чем у него. Она получила неуд за политические знания. На вопрос о трёх составляющих марксистского учения она написала: «Служить народу», «В память о Битьюне» и «Юйгун передвигает горы». Эта чушь была очень показательной. Ли Юньфан тоже не была умной. Чжан Даминь слишком хорошо её понимал.

Они были друзьями с самого детства. Отец Чжан Даминя работал котельщиком на заводе по производству термосов, а отец Ли Юньфан — главным мастером на заводе по пошиву полотенец. Оба они относились к классу пролетариата, были друзьями и собутыльниками, когда нечего было делать, сидели под деревом и играли в шахматы. Оба отца были необразованными, с плохим характером, частенько поиграют-поиграют, да и хвать друг друга за воротник и давай драться.

— Да я тебя на решётке поджарю!

— Да я тебя в котле сварю!

Дети тоже начинали брызгать слюной вслед за взрослыми. Чжан Даминь с детства понял, что слюна у Ли Юньфан кислая. Два старых дурня поругаются, поплюются, да и вновь помирятся. А детишки бегут на кучу песка и продолжают игру. Чжан Даминь строил бастионы, рыл вокруг них ров, а Ли Юньфан похихикает, присядет и — раз — весь форт разрушила. Позднее, в первую брачную ночь Ли Юньфан, также брызгая кислой слюной, спросила:

— Даминь, ты меня любишь?

Чжан Даминь чуть в обморок не хлопнулся.

Отец Чжан Даминя погиб, обварившись кипятком. Он разговаривал с другим рабочим метрах в двадцати пяти от котельной, вдруг раздался грохот, и чёрный котёл взлетел аж до потолка. Он летел и разбрызгивал вокруг кипяток, подобно вертолёту, поливающему водой огонь. Рабочие заорали, да так и попадали, ошпарившись.

В то время Чжан Даминь не слишком любил разговаривать и был очень шаловливым. Но, глядя на голову отца, похожую на слегка проваренный шарик, он полностью изменился. Стал немного медлительным. Стал болтать, и чем дальше, тем больше. К тому моменту, как Чжан Даминь по стопам отца пошёл на завод, он стал настоящим болтуном. Единственное, что не изменилось, так это рост. До взрыва котла он был метр шестьдесят один, а после взрыва рост остановился и уже больше не увеличивался.

Ли Юньфан на год позже пошла на завод, где работал её отец, и сразу влюбилась в техника с завода. Чжан Даминю было грустно, он думал: вот, влюбилась, и теперь даже не общается со старыми друзьями, ну что за человек! Юньфан, этот псевдопацан, становилась всё более стройной и очаровательной. Всё в ней было замечательным: и кислые брызги слюны, и милая походка уточкой. Чжан Даминь искал предлог пообщаться с ней. Было что сказать, не было, он всё равно придумывал способ, чтоб с ней поговорить. А если не удавалось, то он чувствовал себя потерянным. Держа в руках пластмассовое ведро, он стоял возле общественного водопроводного крана, глядя на Юньфан, как на Эверест, и не понимая, что говорит.

— У вас на заводе за ночную смену платят шесть мао, а у нас — восемь мао. За одну ночную смену я зарабатываю на два мао больше, чем ты. А если я буду целый месяц работать в ночную смену, то заработаю на шесть юаней больше, чем ты. Кажется, что так, да? На самом деле не так. Проблема в еде, которую выдают ночью. У вас на заводе тарелка супа с ушками стоит два мао, а у нас — три мао. Таким образом, я за ночную смену зарабатываю всего на один мао больше, чем ты. Если я не наедаюсь одной тарелкой, то беру ещё полтарелки супа, и значит, за одну ночную смену получаю на пять фэней меньше, чем ты. Однако у вас на заводе в тарелке супа всего десять ушек, а у нас — двенадцать. Если посчитать, то мы за ночную смену зарабатываем примерно одинаково, практически нет никакой разницы. Но у вас на заводе начинки в ушки кладут много, так что, как ни считай, наш завод убыточнее. На первый взгляд у вас за ночную смену платят на несколько мао меньше, а на самом деле оказывается не так! Юньфан, как ты считаешь?

— Я считаю, что у меня голова кругом идёт.

— Отчего идёт кругом? Я помогу тебе посчитать.

— Даминь, давай о чём-нибудь другом поговорим!

— Уже лето, твой отец носит длинные шорты, твоя мать носит длинные шорты, ты…

Ли Юньфан подумала: ну что ж он такой нудный! А потом подумала о том, что после смерти отца жизнь в семье Чжан Даминя стала действительно тяжелее, так что даже приходится считать ушки в супе, как же это ужасно. Её взгляд смягчался, что подстёгивало его красноречие, и он начинал говорить ещё более энергично.

— Шорты твоего отца сшиты из зелёного полотенца, ведь так? А у матери — из розового, верно? А у обоих младших братьев — из цветных полотенец, я правильно говорю? После ужина вы всей семьёй гуляете, наслаждаясь вечерней прохладой, такая пестрота ведь действительно…

Ли Юньфан покраснела от смеха:

— Какое тебе дело до того, какие мы шорты носим?

— Да подожди, ты совсем не понимаешь, что я имею в виду. Мне кажется, такая пестрота действительно… действительно создаёт ощущение теплоты. Я не знаком с твоими родными, но, глядя на такую одежду, понимаю, что эти три человека по меньшей мере работают на заводе по пошиву полотенец. Разве можно вас в этом винить? На заводе премии дают полотенцами, ваши плетёные сумки ими так туго набиты, что не закрываются, разве в этом можно винить твоего отца или тебя? Если бы я работал на заводе по пошиву полотенец, то из полотенца в разноцветную клетку сшил бы себе костюм и ходил бы так на работу, чтоб посмотреть, как это понравится начальству!

— Даминь, не надоело ещё трепаться?!

— На самом деле я ничего такого не имею в виду. Если вы всей семьёй в одежде из полотенец будете дома сидеть, то я бы ничего и не говорил бы. Но на улице всё-таки надо думать о последствиях. Когда шьёшь шорты, иероглифы стоило бы зашить. А так на каждой заднице напечатано: «Завод по пошиву полотенец Гуанжун». Такое впечатление, что вы, куда ни пойдёте, везде у вас с собой рабочее удостоверение.

— Заткнись, уже вода пролилась мимо!

— Я ещё не договорил!

— Ты можешь поменьше болтать?

— Не могу, если не наговорюсь вдоволь, то аппетита не будет.

— Тогда поголодай!

Ли Юньфан ушла, смеясь и покачивая тонкой талией. Его губы пересохли, он прекрасно отдавал себе отчёт в том, что из всей этой болтовни она ни слова не услышала. Из-за упрёков самому себе он не мог заснуть, ощупывая свои короткие ноги, он думал о двух других длинных ногах. Он обнаружил, что ему нечего ей сказать.

Все мерзавцы мира одинаковы. Умный техник уехал в Америку. Перед отъездом он говорил, что они не расстаются, а потом прислал письмо со словами — всё-таки расстанемся! У Ли Юньфан началась депрессия. За первые несколько дней она не произнесла ни слова, а потом перестала есть. Накинув на себя розовое атласное покрывало, она просидела на кровати три дня, не поддаваясь ни на чьи уговоры. Плач её матери долго разносился по двору. Чжан Даминь был счастлив, повторяя про себя: так и надо, так и надо! Даже ночью, открыв глаза, продолжал говорить: поделом, поделом! В носу внезапно засвербело, глаза увлажнились.

Старшая сестра Ли Юньфан пришла к Чжан Даминю и со слезами на глазах пробормотала: мы уже всё перепробовали, попытка не пытка, может, и ты попробуешь сказать ей пару слов? Чжан Даминь помолчал, старшая сестра Юньфан поспешила сказать: мы ничего такого не имеем в виду, никому такая непутёвая не нужна.

Чжан Даминь опять помолчал немного, расчесался, прополоскал рот, переоделся в ботинки на толстой подошве и пошёл.

Он перепугался: лицо Ли Юньфан побледнело, щёки ввалились, опухшие глаза были похожи на два подгнивших персика, она смотрела в какую-то точку под столом. Он сел напротив, какое-то время не знал, что сказать. Её маленькие клычки, раньше выглядевшие особенно привлекательно, теперь злобно торчали, как у вепря.

— Юньфан, ты знаешь, что на тебе?

Никакой реакции.

— На тебе атласное покрывало из Ханчжоу, ясно? Это свадебное покрывало, которое твоя мать для тебя сшила, а ты его на спину накинула, да ещё и шиворот-навыворот. Ты сейчас похожа на фокусника, но не того, что на сцене, а на того, что даёт представление на улице. Ты сама себя считаешь высшим сортом, так?

Опять никакой реакции.

— Почему ты ничего не говоришь? Когда Цзян Сюэцинь не говорила, так у неё на то были причины, а ты какой революционный секрет скрываешь? Если не будешь есть, если будешь продолжать в том же духе, тогда ты — контрреволюционерка! У Дун Цуньжуя и Хуан Цзигуана не было выхода, они действовали под давлением обстоятельств, если бы не умерли, то это уж ни в какие ворота. А ты? Завернувшись в покрывало, сделаешь последний вздох, ты думаешь, потом тебя назовут героиней? Никогда. Самое большее — из Америки придёт телеграмма с выражением соболезнования, и всё. Да как ты не понимаешь!

Ли Юньфан повернула к нему лицо. Чжан Даминь вытер капельки пота со лба, обернувшись, спросил: есть сигареты? Младший брат Ли Юньфан вприпрыжку подбежал, зажёг сигарету и тихонько сказал: ты продолжай говорить, отец говорит, чтоб ты продолжал. И снова выбежал из комнаты. Чжан Даминь про себя выругался: что говорить-то? Разве это та самая красивая, бойкая пацанка Ли Юньфан? Его сердце было разбито.

— Юньфан, давай я за тебя посчитаю. Если ты не будешь есть, то каждый день сможешь экономить по три юаня, сейчас ты уже сэкономила девять юаней. Если ещё сэкономишь девять юаней, то можно будет отправляться в крематорий, понимаешь? Это никому не принесёт выгоды. Если ты доголодаешься до того, что отправишься к праотцам, то сэкономишь всего лишь восемнадцать юаней. Знаешь, сколько стоит урна с прахом? Простой глиняный горшок с прахом моего отца стоит целых тридцать юаней! Ты такая красивая, как тебя положишь в урну дешевле восьмидесяти юаней? То есть надо почти месяц не есть. Ты месяц не протянешь, вот такие расчёты, ты ещё не заработала даже на урну с прахом! Юньфан, бабушке Сяо Шаня из Западного флигеля уже девяносто восемь, а тебе только двадцать три, девяносто восемь будет только через семьдесят пять лет. Тебе ещё семьдесят пять лет есть рис, тебе не стыдно сейчас голодать? Мне самому за тебя стыдно! Если бы я мог есть за тебя, я бы ел, да только какая в этом польза? Надевай туфли, спускайся, Юньфан, пойдём есть. Самое лучшее на свете — это еда. Поешь!

Губы Ли Юньфан дрогнули, раздавшийся снаружи шум был похож на приближающуюся овацию, Чжан Даминь поднял руку, не зная, что делать дальше, все замерли, да так, что можно было услышать урчание в животе у Ли Юньфан.

— Юньфан, если хочешь что-то сказать, говори прямо. Не прикидывайся. Я сразу понял, почему ты не ешь, не пьёшь. Ты ведь боишься идти в туалет? Чего ты там бормочешь? Ты уже штаны обмочила? Если не обмочила, то что ты там прикрываешь покрывалом? Молчать бесполезно, то, что ты не говоришь, как раз и показывает, что тебе стыдно, что штаны у тебя давно уже мокрые. Ты не думай, что если накрылась покрывалом, то мы ничего не видим. Отбрось покрывало, что прикидываешься? Если тебе ещё не надоело, то нам уже осточертело. Смени тактику, что ли? Надень на голову тазик для умывания, ладно? Ну если не тазик, то банку из-под соевого соуса, хорошо? Нас уже достало это дурацкое покрывало.

Ли Юньфан закусила добела губу. Чжан Даминь приподнялся, сдёрнул с бельевой верёвки полотенце, а потом с подушки накидку. Накидку положил себе на голову, а полотенце отдал Ли Юньфан, воровато глядя на неё, с грустью сказал:

— Ничего не могу с тобой сделать, на, надень, пойдём воровать мины, ты знаешь, где есть мины?

Ли Юньфан открыла рот и с громким криком выплеснула всю свою боль и гнев. Она бросилась к Чжан Даминю, обрызгав его лицо слюной, она рыдала, кусалась и щипала его, он стал для неё объектом любви и ненависти. Когда родные Ли Юньфан ворвались в комнату, то не увидели молодых людей, их взорам предстало сверкающее атласное покрывало, которое, как флаг, раскачивалось на постели туда-сюда. Под флагом раздавались плач и бормотание, это был нестройный, но завораживающий дуэт мужского и женского голосов.

— Даминь, какой ты плохой!

— Юньфан, я не плохой, я просто не могу стать хорошим!

— Даминь, какой ты… как хорошо!

— Юньфан, прости за прямоту, но твои ноги, твои ноги, твои ноги, ноги, ноги… какие же, какие же, какие же они длинные!

Глядя на это, мать Юньфан разрыдалась, а вслед за ней и старшая сестра. Мысли больной прояснились, она разобралась в том, кого любит, а кого ненавидит, больше не о чем беспокоиться. Отец Юньфан поспешно ушёл в кухню, потихоньку утирая слёзы, в одиночестве он бормотал: какая прекрасная пара! Да, болтлив и невысок, но эти сукины дети так подходят друг другу!

Ли Юньфан выздоровела сама собой и вышла замуж за Чжан Даминя. С этого времени они зажили счастливой жизнью.

Дом, в котором жила семья Чжан Даминя, имел сложную конструкцию и был похож на валяющийся на земле гамбургер. Если поднять, то можно есть, да только его слои и начинка перемешались. В первом слое располагались стена дворика, дверь во двор и собственно двор. Стена была невысокая, вся обвита вьюнком, создающим псевдопасторальный пейзаж. Однако обмануло бы это лишь дальнозоркого. Дверь во двор была расшатанной, сделанной из двух половинок старого окна. На двери была прибита дугообразная доска с номером, который говорил всем гостям, что это не простая деревянная доска, а спинка стула из большого зала. Если толкнуть дверь, то за ней виден был большой кан полметра глубиной, имевший площадь четыре квадратных метра. Слева располагался войлочный навес, под которым был сложен уголь в брикетах цилиндрической формы, а справа — велосипед. На стене висели ещё два велосипеда, а рядом с ними — несколько связок чеснока с фиолетовой кожурой. Под этими связками стояло ведро из-под краски, полное мусора. Члены семьи Чжан Даминя называли этот заваленный кан «двором». Во втором слое располагалась кухня неправильной формы — в одном месте широкая, в другом узкая, формой напоминала окорочок. Это то место гамбургера, из которого обычно сочилось масло. Спереди и сзади были окна, а слева и справа — стены. Потолок и пол были чёрными и липкими, никак их было не отскрести. Лампочка висела на проводе, покрытая слоем пыли, похожая на вялый баклажан, который и вырасти уже не может, и не гниёт. Порог кухни был неплохой, по колено, из толстого слоя цемента, странный и похожий на дамбу. Пройдя кухню, оказываешься на третьем слое — гостиная, она же спальня, десять с половиной квадратных метров. В ней стояли двуспальная кровать и односпальная кровать, стол с тремя ящиками и складной стол, подставка под умывальный тазик и несколько складных стульев. Заднее окошко небольшое, обращённое к северу, вечно тусклое, будто окно в погребе. И последний слой — это внутренняя комната, шесть квадратных метров, в которой стояли односпальная кровать и двухэтажная кровать. В первый миг казалось, что входишь в плацкартное купе поезда. На стене не было окна, оно было на потолке, свет падал прямо сверху, так что эта комната ещё больше походила на погреб. И вот этот многослойный гамбургер упал на землю и валялся в городской пыли, уродливый и хрустящий на зубах, как можно было его съесть?

Чжан Даминь пережёвывал его уже сто раз и никак не мог проглотить. За месяц до свадьбы старший сын котельщика созвал семейный совет. Все в тесноте собрались в гостиной, похожие на дольки большой головки чеснока в связке. Ли Юньфан сидела у входа, одинокая, подобно пёрышку лука рядом с головкой чеснока. Всего детей в семье Чжан Даминя было пятеро. У младших братьев в именах были нечётные числа — Саньминь и Уминь,[85] а у младших сестёр чётные — Эрминь и Сыминь.[86] Младшие Мини не любили говорить, всегда говорил старший Минь. Их мать тоже была молчалива, она была больна. Она заболела сразу после смерти котельщика. Болела у неё не голова, страдала она от изжоги. Её желудок лечили много лет, а изжога всё не проходила. Мать любила пить холодную воду, а как появился холодильник, начала есть куски льда. Настроение котельщика, глядящего с фотографии в рамке, было невесёлое, с похоронным видом он смотрел на жену и детей, губы его скривились, будто он только что грязно выругался. Настроение Ли Юньфан тоже было невесёлое, будущая свекровь с хрустом грызла кусок льда, отчего по спине девушки пробегал холодок. К счастью, будущий муж заражал весельем, был болтлив, и его болтовня проникала ей в душу и сердце, отчего любое трудное дело уже не казалось таким уж трудным.

— Через месяц я женюсь. Сначала предполагалось, что свадьба состоится через три месяца, однако я не могу ждать так долго. Вода закипает не моментально, а если вдруг закипит моментально, то надо её налить в термос. Налив в термос, закрой хорошенько, и всё. А теперь можешь хоть чай заваривать, хоть ноги мыть, как угодно. Понятно? Я женюсь в первый раз. Я ночами не сплю, всё думаю, что я упустил. И от мыслей сон совсем уходит. Человека — не упустил, вон она, у двери сидит. А не хватает мне места, чтоб жить после свадьбы. Спать одному и спать с женой — это совершенно разные вещи. Один можешь спать где угодно, даже на сундуке. Да и на дороге тоже можно спать. А с женой? Нельзя! Мама, братья, сёстры, мы с Юньфан будем жить в нашем доме, ничего не поделаешь, придётся вас потеснить. Я ночами не спал, думал, как сказать эту фразу, вот, сказал. Вы поняли? Мы вдвоём будем спать во внутренней комнате, а вы впятером во внешней. Вы согласны на это? У нас с Юньфан нет возражений, если и у вас нет возражений, то на том и порешим. После обеда я начну готовить комнату. Сыминь, что ты хочешь сказать, ты против моей женитьбы?

Губы Сыминь дрогнули, но она ничего не сказала. Она училась в школе для медсестёр, только начинала говорить, сразу краснела, и в семье было так же. Чжан Даминь рас смеялся, посмотрел по сторонам, бесстыжий, хотя в душе он был полон стыда. Пот струйками стекал за ушами.

— Женишься, так женись, будет у нас на одного женатого больше! Чего так много болтать? — холодно сказала Эрминь, помолчала и вышла. Она была уборщицей в отделе, занимавшемся утилизацией толстой кишки животных в цехе переработки требухи на мясоперерабатывающем заводе. У неё всегда было непонятное выражение лица, характер был тоже не подарок. Только она вышла, атмосфера тут же изменилась. Саньминь глубоко вздохнул, несколько раз кашлянул, улыбнулся, глядя по сторонам, поёрзал на стуле и снова затих. Мать откусила кусочек льда, затем сказала Саньминю: Саньминь, ты выпустил газ? Твой старший брат ждёт, что ты скажешь.

Саньминь работал почтальоном, разносил письма и газеты в районе Пинъаньли. Иногда и дома, от скуки, он своим громким голосом выкрикивал: «Газеты!»

— Саньминь, ты тоже против моей женитьбы?

— Я не против, почему я должен быть против?

— Я вижу, что у тебя есть что сказать.

— Не скажу. Это моё дело.

— Говори! Если ты не выскажешься, мне будет некомфортно жениться.

— Если бы я не расстался с моей первой девушкой, то опередил бы тебя. Да и со второй если бы не расстался, то тоже успел бы прежде тебя. А сейчас… не буду ничего говорить.

— Если бы ты был готов жениться, то я тебе уступил бы.

— Брат, да чего уж тут.

— Со сколькими ты уже встречался?

— С шестью.

— Выбирай потихоньку, не торопись.

— Брат, я пока буду выбирать, а ты женись.

Мать сказала: Саньминь, ты что, редьку выбираешь и тыкву? — А потом добавила: — Саньминь, достань мне кусок льда, да потвёрже, иначе будет недостаточно холодный.

Саньминь выбрал для матери кусок льда и с подобием улыбки на лице нырнул во внутреннюю комнату. Ли Юньфан сидела молча, думая о том, какие же они все искренние и как с ними трудно.

— Уминь, ты против моей женитьбы?

Уминь не произнёс ни слова, он читал старенький учебник по математике. Уминь в этой семье был интеллигентом. Он носил очки и кроссовки, регулярно натирался кремом для защиты кожи, Уминь был как будто из другого рода. В прошлом году он окончил среднюю школу, но не поступил в университет, после чего стал намного более скрытным. В этом году он с энтузиазмом готовился опять поступать. Судя по его презрительному взгляду, женитьба — это было вообще что-то из мира насекомых.

— Я тебя спрашиваю, ты против моей женитьбы?

— В твоих словах нет никакого смысла. Я ничего не хотел говорить, а ты меня вынуждаешь. На самом деле, твоё настоящее желание — заткнуть всем рты, не дать высказаться. Кто имеет право протестовать против твоей женитьбы? Я думаю, что кроме соперника — никто. Ты не меня должен спрашивать. Брат, не грусти. Тебе нужно занять одну комнату. Мы всё понимаем, так что не надо столько болтать. Мне хотелось бы знать, где я буду спать.

— Вот именно, где нам спать? Даже помыться и то будет неудобно, — проворчала Сыминь, лицо её покраснело как помидор.

Чжан Даминь вздохнул. Он понимал, что слова его брата справедливы, и он действительно много болтает ерунды, пора переходить к существу вопроса.

— Я уже давно всё придумал. Что я, зря не спал ночами? Основной принцип — сделать как можно больше с минимальными затратами. У нас прибавилась Ли Юньфан и не прибавилась новая мебель. Кроме подобающей расстановки вещей, мы должны подумать и о том, чтоб людям было куда ступить. Никак не избежать того, что задницами будем задевать головы, но мы ведь одна семья, так что ничего страшного. Я стремлюсь к справедливости. Кроме Юньфан, мы все дети одной матери, я…

Мать сказала: говори скорее, если договорили, то закончим, у меня изжога!

— Одностворчатый шкаф из внутренней комнаты двигать не будем. Двуспальную кровать из внешней комнаты и стол с тремя ящиками переставим во внутреннюю комнату. Зеркало повесим над столом, получится туалетный столик, Ли Юньфан не протестует против этого. Двухэтажная кровать из внутренней комнаты переедет в северо-восточный угол внешней комнаты, Саньминь будет спать внизу, а Уминь — наверху. Верхний этаж кровати находится близко к окошку и к лампе, книжки читать удобно. Уминь, я ведь искренне для тебя стараюсь, ты должен понимать. Раму односпальной кровати из внутренней комнаты поставим на односпальную кровать из внешней комнаты, получится ещё одна двухэтажная кровать, которую мы поставим в юго-западный угол рядом со входом. Так и входить будет удобно, а если не сможем помыться в комнате, то можно будет пройти на кухню. Сыминь, если ты переживаешь за сестру, то будешь спать наверху. Эрминь — полная, и к тому же ей вставать рано, чтоб успеть на утреннюю смену…

— Я согласна спать наверху, однако, брат, кровати все распределили, а где же будет спать наша мама?

— На ящиках! Под двуспальной кроватью есть два ящика, под односпальной — один, и под кроватью из внутренней комнаты — ещё один. Если их сложить, то получится четыре деревянных ящика, из которых выйдет целая кровать, шириной девяносто сантиметров, длиной два метра, высотой пятьдесят сантиметров. Она как раз поместится в северо-западный угол внешней комнаты. Я давно всё подсчитал. Я бы и сам хотел спать на этих ящиках, и если бы не женитьба, если бы я не был с Ли Юньфан, то я правда хотел бы там спать… Эрминь, прекрати ворчать на кухне, входи и скажи.

— Ящики неровные, ты хочешь уморить маму?

— Мы их выровняем битым кирпичом и деревом.

— Ну вот уже и кирпичи в ход пошли, ты точно хочешь маму погубить!

— Что ты ворчишь? Я ещё даже не сказал, что на ящики положим какие-нибудь вещи. Ворчишь без толку! Ты думаешь, мне самому приятно? Мам, не ешь ты так много льда, послушай. Я тебя прошу спать не на ящиках, а на мягком диване. Мы купим пружинный матрац и положим его на ящики, разве ж это можно будет назвать ящиком? Эрминь, скажи, если я для мамы обустрою диван, тебе в душе так же будет неспокойно? Если так, то это твои проблемы, не имеющие никакого отношения к ящикам.

Эрминь не ответила.

Уминь откинул покрывало на кровати и посмотрел на ящик, затем встал, не говоря ни слова. Сыминь тоже подошёл посмотреть, потом положил руку матери на ногу, как бы говоря — ничего не поделаешь, нет другого выхода.

Мать сказала: только впустую деньги тратить, подстелите соломенный матрац и довольно.

Чжан Даминь рассмеялся, пристыжённо начал тереть руки, будто они все в мыле.

— Мам, значит, диван… Теперь надо расставить столы. Складной стол в диаметре девяносто сантиметров. Между кроватью Саньминя и маминым диваном шестьдесят сантиметров, кровать Эрминь всего в тридцать сантиметров от входа, куда же его поставить? Я вам скажу: мы его поместим в том месте, где соединяются эти три кровати, он будет стоять ближе к кровати Эрминь. Не смотрите, я уже сто восемь раз всё перемерял. Вечером будем вешать занавеску, мужчины — снаружи, женщины внутри. Днём занавеску отодвинем, поставим складной стол, можно и есть, и уроки делать, кому что надо. А в хорошем настроении можно и в карты сыграть. Вечером снова стол складываем, стулья складываем, всё ставим за дверь. Таким образом, ночью не будем спотыкаться. И не наступим в ночной горшок, заблудившись.

— Складные стулья за дверь… А куда девать холодильник, который сейчас стоит за дверью?

Искренний взгляд Уминя был полон убеждённости и недоумения.

— Уминь, ты затронул больной вопрос. Посмотри сюда. После того как поставим вашу с Саньминем двухэтажную кровать, холодильник будет стоять здесь. Там — дверная рама внутренней комнаты, расстояние до центра — пятьдесят пять сантиметров. А знаешь, какая ширина у холодильника? Пятьдесят пять сантиметров! Чёрт побери! Если я не поставлю его здесь, то буду виноват перед ним. Однако холодильник — это не комод, он издаёт звуки, гудит через какие-то промежутки времени, гудит по нарастающей. Слышите? Снова загудел, да ещё и дрожит! Очень хорошо ощущается. Придётся вам с Саньминем потерпеть. В особенности Саньминю, который любит свешивать голову с кровати. Теперь ему придётся свешивать ноги.

Во внутренней комнате не раздавалось ни звука. Только все расслабились, как раздался грохот. Саньминь высунул голову из внутренней комнаты, лицо его побелело, голос стал грубым, как будто его обидели. Он заговорил громко, но не про холодильник, а про другой домашний электроприбор.

— А телевизор куда поставим?

Чжан Даминь оцепенел.

— Ты собираешься стол с тремя ящиками переставить во внутреннюю комнату и сделать из него туалетный столик. К этому у меня нет претензий. Ты ставишь холодильник практически мне на голову, но и к этому у меня нет претензий! Однако куда ты поставишь телевизор, который стоял на этом столе? Куда ты его поставишь?

Чжан Даминь и вправду оцепенел. Он начисто упустил из виду восемнадцатидюймовый телевизор марки «Куньлунь». Он выругался про себя даже громче, чем Саньминь — куда же поставить, куда поставить, куда, куда, куда, куда… Эти слова беспрестанно эхом звучали у него в голове.

— Саньминь, что ты так волнуешься? Это же всего лишь телевизор.

— …Куда поставишь телевизор?

— Я его целый день буду в руках держать, не сердись ты так!

Чжан Даминь привинтил с четырёх углов разделочной доски болты, к ним прикрутил четыре проволоки, а потом между болтами и проволокой водрузил телевизор. А потом… потом Чжан Даминь подвесил эту дурацкую чёрную вещь к балке внешней комнаты.

Свадьба была достаточно простой, однако этот подвешенный в воздухе телевизор стал предметом веселья, удивления и одобрения. Чжан Даминь, оставив невесту, встал под разделочной доской и полчаса рассказывал, что к чему. Он то доставал антенну, то вынимал источник тока, создавалось впечатление, что он выбирает себе провод, чтоб повеситься.

Веселье завершилось, все разошлись, молодожёны вошли в комнату для новобрачных. Наконец-то поженились. Наконец-то отгородились ото всех. Совершенно голыми они забрались на кровать, принадлежащую им одним. Чжан Даминь стоял на коленях в ногах кровати, то казалось, что он бежит стометровку, то казалось, что он только что завершил марафон, разные чувства переплетались в его душе, ему казалось, что всё происходит, как во сне. Ли Юньфан спросила, опираясь на изголовье кровати:

— Даминь, ты любишь меня?

— Если бы я тебя не любил, разве так старался бы?

Молодые люди зажили по-настоящему счастливой жизнью.

В июле следующего года три раза прошёл сильный дождь. Во время второго ливня канализация дворика засорилась из-за утонувшей кошки. Вымокший Саньминь, с нежностью прикрывая дождевиком свою одиннадцатую подружку, подошёл ко входу в дом. Ой! Раздался женский визг. Чжан Даминь в это время вычерпывал воду в одних трусах, похожих на рваную тряпку, которые еле держались на ягодицах. Услышав этот визг, Чжан Даминь поспешно прыгнул в воду. Дворик был похож на бассейн. Посередине была проложена доска, по обеим сторонам которой теперь плавали тазик для умывания и голова Чжан Даминя. Голова была вся мокрая, на лице не было никакого выражения, как будто голова сама по себе плавала там без тела. Из-за этого визга одиннадцатая подружка Саньминя произвела на Чжан Даминя крайне неприятное впечатление. Братец выбирал-выбирал, перебрал всю редьку на поле в полгектара и выбрал эту! Эх, никакого вкуса.

Саньминь, держа девушку за руку, ступил на доску, как будто спускался с корабля по сходням или даже на оборот — с пристани на корабль. В комнате было темно. Слышался шум дождя, вода медленно прибывала. Корабль мог вот-вот потонуть, качаясь на волнах в бурю. Ой! Чжан Даминь опять услышал визг. Девушка, едва вступив на корабль, тут же опрокинула ночной горшок, полный дождевой воды.

Саньминь вышел под дождь. Помогая вычерпывать воду, он сообщил тяжёлую новость. Он сказал: «Брат, я в мебельном магазине заказал двуспальную кровать и деньги уже отдал». Раздались раскаты грома. Чжан Даминь втянул голову в плечи, задрожал, как будто двуспальная кровать с грохотом упала с неба.

— Брат, помоги мне придумать, куда её поставить?

— Не будешь дальше выбирать? Устал?

— Как ни выбирай, только она одна.

— Ничего, что она такая нервная?

— Я привык, нормально.

— На вид достаточно легкомысленная.

— Она такой кажется, на самом деле совсем не легкомысленная, а очень понимающая. Всегда плачет во время фильмов. Если я буду к ней плохо относиться, то она и под колёса прыгнуть может, такая импульсивная. Это судьба. В любом случае, кровать уже куплена. Ведьма она или жаба, я её не променяю ни на кого.

— Зачем спешить с покупкой кровати, разве мебельный магазин закрывается?

— Моя вода тоже вскипела, я тоже хочу её налить в термос. Брат, выбери место, завтра я закажу велорикшу, чтоб её привезти. Обо всём остальном тебе не придётся заботиться.

— Не нанимай велорикшу, это дорого. Я сам принесу кровать, а ты придумай место, куда её поставить, хорошо?

— Нет. Ты не думай о перевозке, думай о том, куда поставить, в нашей семье только ты умеешь это делать. Куда скажешь, туда и поставлю. Если не придумаешь, куда поставить, не поможешь мне, то я не женюсь!

— Глупости, если я поставлю её в туалет, ты согласишься?

— Нет.

— Если ты не согласишься, я соглашусь. Завтра же перееду в туалет жить. Не дадите жить в туалете, буду жить в мышиной норе, там не разрешите, поселюсь в гнезде сороки, а если в гнезде не позволите жить, поселюсь, мать твою, в канализации вместе с дохлой кошкой! Я…

— Брат, не сердись на меня, зачем ты это говоришь на всю улицу?

— А мне так нравится!

Чжан Даминь подскочил ко входу и заорал, стоя под дождём. Яростно кричал он всякую чушь, трусы потихоньку соскользнули вниз, оголив две грязные ягодицы.

— Буду завтра спать в туалете! В полицейском участке! Мне так нравится!

В комнате раздался стук. Ой! Девушка Саньминя словно ослепла, и память у неё отшибло: она снова в том же самом месте наткнулась на несчастный ночной горшок.

Ой!

Пусть буря будет ещё более ожесточённой!

Кто-то собрался жить в туалете!

Потом Чжан Даминю пришлось объяснять соседям, что это были слова, сказанные в гневе. Что он понимает, для чего предназначен туалет, одним словом, что он не для того, чтобы в нём спать. Если бы это был свой собственный туалет, то ничего страшного. Но двуспальная кровать перегородила бы общий выход, это неправильно и аморально. Как же он может там жить?

Мать поддержала разговор, сказав, что это истинная правда, ведь он боится червей.

Вопрос туалета был решён. А вопрос с двуспальной кроватью не сдвинулся с места, никто не мог ничего придумать. Когда в третий раз дождь полил как из ведра, Чжан Даминь проснулся в ночи. Открыл глаза, обдумал один способ, зевнул, обдумал другой способ. Никак не мог уснуть. Наощупь он пробрался на кухню, чтоб попить, чайник, однако, не нашёл, зато руки его наткнулись на волосы. Сверкнула молния, и под волосами обнаружилось лицо Саньминя, замершее, позеленевшее и даже немного посиневшее, похожее на огромную сорванную, но не созревшую тыкву. С Чжан Даминем чуть сердечный приступ не случился, и голос вдруг пропал. Он понял, что если брат будет так тосковать и дальше, то просто погибнет. Двуспальная кровать убьёт его несчастного младшего брата.

— Ты чего это делаешь? Не спится?

— Боюсь засыпать… Глаза закрою и вижу только ноги…

— Какие ноги? Женские?

— Нет… лошадиные… табун лошадей скачет ко мне, цок-цок, цок-цок… и всё — лошадиные ноги. Только глаза закрою, не вижу ничего другого, только лошадиные ноги кофейного цвета!

— Саньминь, ты болен.

— А когда они приближаются, то это уже не лошадиные ноги…

— А какие?

— Ножки кровати, столько, что и не сосчитать…

— Саньминь, ты точно болен.

— Брат, я не болен.

Чжан Даминь зажёг сигарету Саньминю, затем себе. Он курил и вздыхал, слушая шум ветра и дождя. Он чувствовал, что его жизнь, его счастливая жизнь будет разрушена мчащимся табуном кроватей с копытами на ножках.

— Я не болен, но мне так плохо.

— Почему тебе плохо?

— Не могу сказать.

— Ты должен сказать. Если в себе держать, то опухоль вырастет.

— Вот здесь… между бровями и чуть выше, как будто трещина… Так плохо… Вчера во второй половине дня я ходил к начальнику поговорить, хотел, чтобы мне выделили комнату. Я… Я хотел обсудить вопрос о том, чтобы мне выделили комнату. Я ходил к начальству… ходил к начальству…

Саньминь заплакал, всхлипнув несколько раз.

— Говори скорее, не тяни!

— Начальник ко мне хорошо относится, спросил, стою ли я в очереди на жильё. Я говорю, стою. Он сказал: ты хороший товарищ, хороший молодой человек, стой спокойно в очереди, если никто не вклинится, то в первой половине двадцать первого века ты обязательно получишь свою собственную комнату.

— Ты сам напросился, подставив рот для испражнений!

— …Я ему говорю: а можно я вне очереди? Начальник в ответ: ты хороший товарищ, хороший молодой человек, вне очереди нельзя. Я говорю: а почему Сяо Ван пролез без очереди? Ведь он пришёл позже меня и работает хуже. Начальник сказал на это… Он сказал: а ты знаешь, кто отец Сяо Вана? Брат, мне так плохо…

Саньминь снова заплакал.

— Мне тоже плохо. Но сейчас уже поздно просить маму подыскать тебе отца с положением. Ты бы в тот момент встал на колени и попросил начальника стать тебе крёстным отцом, так ведь вряд ли у него нет сына, так что и это уже поздновато…

Саньминь молча вытер нос. Чжан Даминь подошёл ко входу в кухню, посмотрел наружу через порог, похожий на дамбу. Воды скопилось не много, до опасной отметки ещё далеко. Он бросил окурок в лужу, огонёк треснул и исчез.

— Саньминь, я придумал.

— Что ты придумал?

— Мысль ещё не созрела. Я всё обдумывал, говорить ли тебе. Думал, думал и решил тебе сказать. Так будет лучше для твоего душевного состояния. Ты постоянно думаешь о ножках кроватей, скамеек, загнал себя в тупик, из которого не выбраться. Тебе надо попробовать втиснуться в другое место. Канализация забита мёртвой кошкой. Так то кошка, а если ты втиснешься, то, возможно, и пролезешь. Не по-настоящему, это я так, к примеру, чтоб прояснить позицию. Мы не можем опираться на кого-либо, не получится. Мы опираемся на то, что везде пролезем. Вроде и нет выхода, а мы всё-таки его найдём. Вроде и нет места для двуспальной кровати, но, чуть поднатужившись, придумаем, куда её втиснуть. Саньминь, мой способ на самом деле очень прост. Мне просто неловко его вслух произнести. У нас ведь есть двухэтажная кровать, составленная из двух односпальных?

— Ты имеешь в виду…

— Также сложить две двуспальные кровати.

— Сложить?

Саньминь тихонько рассмеялся, заговорил сам с собой, очень возбудился, долго потирая руки от радости. Однако вскоре он угомонился. Видно, понял, что сложить кровати — это крайне сурово, совершенно не стоит так радоваться. Он покачал головой, вздохнул, крепко обхватив плечи, как будто только что примчавшиеся ножки кровати лягнули его в живот. Чжан Даминь тоже замолчал. Он почувствовал неприятный запах. Да, сложить кровати и впрямь плохая идея. Поначалу показалось нормальным, но, поразмыслив глубже, понял: нет, не пойдёт. Сложенные двуспальные кровати не только будут еле держаться, после выключения света они будут без конца издавать звуки, пошлые, вульгарные и даже непристойные! Чжан Даминь задумался: как такой неприличный способ мог вообще ему прийти в голову? Ему хотелось отхлестать себя по щекам за слишком длинный язык.

— Саньминь, я придумал ещё один способ.

Саньминь приложил руку ко лбу, как будто испугавшись. Чжан Даминь зажёг сигарету брату, потом себе. Он курил и размышлял: говорить или нет? Не сказать — так ведь это тоже какой-никакой, а всё-таки вариант. Сказать — так вариант этот неприличный! И что теперь — пусть будет негде поставить кровать, негде будет спать, лишь бы только приличия были соблюдены? Эх, была не была!

— Если сложить не получается, то поставим их друг рядом с другом.

— Рядом?

— Нашу кровать рядом с вашей. Не будем их ставить одну на другую. Не будем их делить на верхнюю и нижнюю, разделим их на внешнюю и внутреннюю! Вы — молодожёны, поэтому будете спать на внутренней. А мы — на внешней. Всё-таки давно женаты, нечего стыдиться. Мы поставим нашу двуспальную кровать рядом с вашей. Не знаю, как вы к этому отнесётесь, нам всё равно.

— Если их поставить рядом, не получится ли общественная кровать из дешёвого мотеля?

— Ну, если ты так это видишь, то в чём-то ты прав.

— А по-другому никак?

— Ты послушай, что я тебе скажу. Представь, что моя правая рука — это наша кровать, а левая — ваша кровать, так будет понятнее. Внутренняя комната вот такая по величине, если кровати поставить одну на другую, то нормально, а вот если поставить рядом, то уже никак не втиснуть, получается, что можно разместить только во внешней комнате. Внешняя комната по размерам вот такая. Правая рука — во внутренней комнате, левая — во внешней, если посередине они не соединяются, то посмотри, какая возникает проблема?

— Какая?

— Наша кровать загораживает вход!

— Я понимаю…

— Правда понимаешь?

Дождь лил как из ведра, руки Даминя летали перед глазами Саньминя туда-сюда, изображая две несчастные двуспальные кровати, и были похожи на когти двух голодных хищных зверей. Опять сверкнула молния, осветив светло-фиолетовое лицо Чжан Даминя и салатного цвета лицо Саньминя. Они смотрели друг на друга в ужасе, в какой-то момент засомневавшись, являются ли они людьми. А если они не люди, то что они такое? А если всё-таки люди, то откуда?

Свадьба Саньминя была весёлой. Но отличился на ней не жених и не невеста, а Уминь. Уминь на третий год непрерывной усердной учёбы поступил в Северо-Западный сельскохозяйственный университет, куда он должен был уехать сразу после свадьбы. Все пили за здоровье молодых и за Уминя, попутно спрашивая, почему он поступил именно в этот университет. Если уж выбирать сельскохозяйственный университет, то пекинский, а почему он поступил в Северо-Западный? Уминь молча улыбался, опрокидывая вино в горло. Пил, пил, а потом начал говорить, да так, что поверг всех в шок.

— С меня хватит! Я никогда больше не вернусь! После окончания университета я поеду во Внутреннюю Монголию, в Синьцзян, поеду сажать люцерну и подсолнухи! В Тибет уеду выращивать ячмень! Найду себе просторное место и буду там жить! С меня хватит! Этот муравейник душит меня. Я выбрался и больше не вернусь назад. Брат, у меня будет стипендия, поэтому не надо мне присылать денег! Не нужны мне ваши деньги! Хоть убейте, не вернусь! Я свободен! Я…

Сначала Уминь глупо улыбался, и все улыбались вслед за ним. А потом он перестал улыбаться, слёзы потекли по его лицу, слова Уминя стали более резкими, и по взгляду было видно, что с ним что-то не так. Все поспешно окружили его, стали успокаивать, приговаривая: не надо больше пить, не надо больше пить, если ещё хоть чуточку выпьешь, сразу начнёшь о женщинах думать! Чжан Даминь вытолкал Уминя в комнату, в которой никого не было, желая надавать ему тумаков. А Уминь повесил голову и беззвучно заплакал, прислонившись к животу Даминя.

— Дома нет денег, вы мне ничего не посылайте!

— Ты нам родной, тебя ведь не на улице подобрали!

— Разберите мою кровать. Не надо позволять маме спать на ящиках, пусть она спит на моей кровати!

— Маме удобно на ящиках, ей будет непривычно спать в другом месте.

— У нас слишком душно, не продохнуть.

— Съешь пару ложек чёрного перца, уже не будет так душно!

— Брат, я задыхаюсь!

— Если сам не захочешь, никто тебя не задушит.

Свадьба завершилась. Солнце село. Саньминь под руку с молодой женой Мао Сяоша пошли в комнату изящной походкой, словно во сне. Они толкнули дверь, на которой был прибит номер, написанный на бывшей спинке стула, прошли дворик с каном, переступили через высокий порог, служивший также и дамбой, проскользнули сквозь кухонные запахи еды и сажи, перелезли через изголовье кровати старшего брата и его жены, обошли перегородку между кроватями, похожую на фанерную перекладину в туалете, и тут… глаза их засияли, и невольно они оба издали долгий-предолгий вздох. Они наконец увидели свою двуспальную кровать. Она скакала и в мыслях жениха, и перед его глазами. А сейчас… она была неподвижна.

С южной стороны перегородки Чжан Даминь лежал на спине неподвижнее кровати. Одной рукой он обнимал Ли Юньфан за шею, а другой трогал её живот. Живот был полный и становился всё полнее с каждой минутой, ведь их ребёнку было уже почти четыре месяца. С северной стороны перегородки уже нацеловались и наобнимались. Поначалу было очень тихо. Луна потихоньку поднялась, но постойте! Эта поэтичная чернота была внезапно нарушена.

А!

И потом началось…

Чжан Даминь застонал в душе. Он опять почувствовал, что его жизнь, его счастливая жизнь вот-вот будет разрушена странными звуками, непрерывно издаваемыми его невесткой. Он вспомнил жалобы Уминя. Душно? Не продохнуть? Он почувствовал, что и сам задыхается.

А!

О боже! Опять, мать её, начала!

Чжан Даминь пригласил Саньминя в маленький ресторанчик. Он заказал жареные почки, варёные желудки, огурцы, варёный арахис и двести граммов водки. У него немного болело сердце, так как он зарабатывал немного, поэтому очень любил деньги, и ему было особенно тяжело тратить эти деньги. Он никогда никого не приглашал поесть в ресторане, даже самого себя. Только когда его кто-то звал, он только тогда шёл. Есть еду, оплаченную другими, ему было не тяжело, и душа не болела, и аппетит было особенно хорошим в такие моменты. А сейчас у него совсем не было аппетита. Глядя на то, как Саньминь тщательно и со вкусом пережёвывает пищу, острое чувство жалости к себе охватило его. Изначально он планировал пригласить Саньминя в ресторан, когда у того закончится медовый месяц, однако ситуация всё ухудшалась, поэтому пришлось потратиться раньше.

— Саньминь, как твои ощущения после свадьбы?

— Нормально. Брат, чем это так воняет?

— Почки плохо промыты…

— У меня ощущение, что всё нормально, вот только чувствую себя уставшим.

— Да, уставшим… Жизнь ещё долгая, будет медленно тянуться…

Саньминь покраснел и довольно рассмеялся.

— Я сердцем устал. Брат, чем это пахнет?

— Желудки именно так и пахнут.

— Брат, правда, у меня душа устала.

— Другие места не устали?

— Нет.

— У тебя не душа устала. Саньминь, я тебя понимаю. У тебя с детства выражение лица было не как у других. Я всегда за тобой наблюдал вплоть до настоящего момента. Тебе меня не провести. Когда у тебя душа устаёт, лицо твоё становится зелёным. А если от работы устаёшь, то белым. Если лицо чернеет, то это означает, что ты переел, объелся. И ты думаешь, что можешь что-то скрыть от меня? Давай, пописай и посмотри на себя в лужу, увидишь, какого цвета твоё лицо!

— Какого?

Такого же, как и твоя кровать, кофейного! Для кровати это нормальный цвет, а вот почему человек, не загоревший и не обжёгшийся, одного цвета с кофе? Посмотри на свои веки. Они похожи на кофе, покрытый синей ворсистой плесенью. Саньминь, давай я тебе ещё закажу жареные почки. Вонючие или нет, ты всё равно должен поесть, это полезно для твоих почек. Мне кажется, душа у тебя не устала, а устала печень. Девушка, принесите ещё порцию жареных почек, только сделайте их понежнее, а лучше всего полусырыми. И побыстрее! Саньминь, послушай, я человек бывалый, ты должен слушать, что я говорю. Человек не должен ради удовольствий забывать даже о своих почках! Если не заботиться о почках, то потом сильно пожалеешь. Ешь! Ешь побольше!

Саньминь по-прежнему ел и улыбался, но уже не осмеливался быть таким довольным.

Чжан Даминь пригубил рюмку водки. Горько, но не так горько, как у него на душе. Как же ему выразить накопившееся неудовлетворение? Он ничего не мог придумать. Он старший сын, о младшем брате заботиться должен, но вот может ли он заботиться о его жене? А о… голосовых связках его жены? Кажется, нет. Однако может ли он не заботиться об этом? Считать ли эту заботу вмешательством в личную жизнь? Но если не вмешиваться, то сможет ли он сам жить?

Чжан Даминь подержал водку во рту, на вкус она была как моча. Саньминь ел с удовольствием, лицо его так и сияло. Он не задумывался о душевном состоянии того, кто его пригласил.

— Брат, закажи мне ещё почек.

— Моих денег… Да ладно! Ещё так ещё!

— Мне поначалу они казались такими вонючими, но вот ем, ем, и уже так не кажется.

— Это и называется: находясь в центре неприятных запахов, их уже и не замечаешь…

— Брат, что ты имеешь в виду?

— Саньминь, ты когда-нибудь видел, как петух топчет курицу?

— Слышал, но не видел.

— Петух забирается на спину курицы, курица верещит, как будто её собираются зарезать, забавно.

— Брат, ты что сказать-то хочешь?

Саньминь медленно положил палочки, улыбка у него была кривая, и покраснел от ушей до основания рук. Чжан Даминь сидел с непроницаемым лицом, не подавая вида, что волнуется, ладони и пятки вспотели, и даже копчик немного заболел, так что стало трудно сидеть. Ведь он хотел говорить о том, что происходит с северной стороны перегородки, почему же вдруг заговорил о курицах? Чжан Даминь многозначительно и проникновенно смотрел на Саньминя, положил ему кусочек полусырой печени, чувствуя, что он не может уследить за всем.

— Саньминь, ты счастлив?

— Очень счастлив! А что?

— Не важно, насколько ты счастлив, но нельзя же не думать и о других людях.

— А что мы такого делаем?

— Мы все люди бывалые, всё знаем и понимаем, чего скрывать друг от друга! Однако почему мы можем, а вы нет?

— Что вы можете?

— Мы никогда не кричим!

Чжан Даминь был подавлен, а голос стал ещё более ожесточённым. Саньминь остолбенел, как будто не понял. На губах повис кусочек печени, как будто он откусил кончик языка. В ресторанчике стало тихо, несколько человек обернулись в их сторону. Чжан Даминю стало не по себе, он приглушил голос, уставившись в другую сторону.

— Саньминь, я должен тебе серьёзно сказать. Такие крики не отвечают общеполитической обстановке и не отвечают нашему статусу. Если бы ты жил в загородном доме за границей… Да чего там за границей, если бы у тебя была маленькая дача в пригороде, то вы с женой могли бы кричать, сколько захочется. Хоть орите, сложив руки рупором, ничего страшного. Весело, удобно, и горло чешется поорать! Однако когда семь-восемь человек ютятся в полуразвалившемся домишке, мне кажется, мы должны соблюдать осторожность. Мы с женой люди опытные. Что вы собираетесь делать?

Взгляд Чжан Даминя следовал за мухой, которая летала и наконец как будто неохотно приземлилась на лицо Саньминя. Его лицо приобрело фиолетовый оттенок, губы тоже стали фиолетовыми, как будто ему не хватало кислорода. Он закрыл рот и нахмурил брови, будто от зубной боли, взял палочками кусочек почек, посмотрел на него и положил обратно.

— Брат, ты не волнуйся. Я ещё не волнуюсь. Ты же знаешь о нашей ситуации. Каждый день перед сном мы даём друг другу наставления: потише, потише, ни в коем случае ни звука, ты ведь знаешь? Я лежу там, будто на куске доуфу, словно на голове и на заднице по чашке воды, и шевельнёшься, как вода прольётся. Думаешь, нам легко? Мы осторожны дальше некуда. Но мы же не деревяшки, не можем сдержать стоны, разве нельзя?

— Это называется стоны? Ну вы и горазды стонать!

— Брат, не волнуйся так!

— Значит, вам стонать можно, а мне волноваться — нет? Вы строите своё счастье на горе других людей, и ещё запрещаете мне волноваться? Мы тоже люди, мы тоже не деревяшки, и уши у нас имеются, мы и хотели бы не волноваться, но как тут получится? А ведь нам разрешают! Девушка, ещё порцию жареных почек, и не мойте их, чем грязнее, тем лучше!

— Брат, я не буду есть, мне хватит.

— Я буду есть! Мои почки ещё не укрепились!

Саньминь ничего не говорил, лишь, закрыв руками лоб, вздыхал. Чжан Даминь ел и горячился. Горячился и подсчитывал, сколько денег потратил. Считал и всё больше жалел. Жалел и ещё больше горячился. Руки у него задрожали, а затем и подбородок, и палочки никак не могли удержать еду.

На обратном пути Чжан Даминя тошнило, но безрезультатно.

Вернувшись, он тут же лёг в постель, всё ворочался и никак не мог уснуть. Он всё бормотал что-то неразборчивое. Ли Юньфан толкнула его и спросила, в чём дело. Он же полностью её игнорировал, продолжая ворчать. Когда луна была уже высоко, он растолкал Ли Юньфан и долго не мог ничего сказать. Луна освещала его лицо, которое отражало такую боль, будто из него все внутренности вынули.

— Что с тобой?

— Юньфан, в деньгах убыток.

— Какой убыток?

— Они взяли с меня денег за лишнюю порцию почек!

— Ты так долго ворочался из-за этих расчётов?

— Как ни посчитаю, всё не сходится. С меня взяли на семь юаней больше!

— Я тебе сама дам семь юаней, спи давай!

Чжан Даминь всё никак не мог заснуть. С северной стороны перегородки было тихо. Слишком тихо. Как будто кто-то что-то замышляет… Он опять растолкал жену, тихонько сказал ей: послушай! Вид у него при этом был таинственный.

— Что слушать-то? Ничего не слышно!

— Вот именно! Юньфан, это значит, что деньги потрачены не напрасно, нет никакого убытка! И душа у меня уже не болит. Да пусть они бы за две лишние порции денег с меня взяли, всё равно я бы не расстроился. Никто не знает, что мы купили за деньги, только мы с тобой понимаем. Семь юаней — это ничего не значит. Юньфан, я правда не расстраиваюсь! Только у меня немного на сердце неспокойно. Здесь, да, здесь… Как будто что-то давит. Не кусочки почек, а огромная свиная почка, вот здесь давит.

Чжан Даминь указал на основание шеи. Ли Юньфан кое-как помассировала ему шею, она знала, что он пьян, знала, что он любит деньги, она и сердилась и смеялась одновременно, ей хотелось его вытолкать из кровати.

— Перестань ворчать без конца, засыпай скорее!

— Сейчас я буду спать. Не напрасно, не напрасно… можно и поспать.

К сожалению, заснуть ему не удалось.

А!

Чжан Даминь поспешно вскочил с кровати, в два прыжка добрался до дворика, на ощупь нашёл мусорное ведро, опустил голову, и его стошнило. Деньги были потрачены впустую. Его тошнило основательно, вытошнило все съеденные почки, а вместе с ними горечь и негодование. Ли Юньфан пришла следом за ним во дворик, погладила его по спине, слушая, как он, несмотря на то, что изо рта неприятно пахнет, безостановочно всё ещё бормочет что-то, будто нашёптывает ведру какие-то бесконечные секреты.

На следующее утро Чжан Даминь взобрался на стену и сидел там неподвижно полчаса. За стеной росло гранатовое дерево, на котором не было гранатов и которое было сплошь покрыто листьями. Стена была увита вьюнком с безвкусными розовыми цветочками. Некоторые цветочки были и на дереве. За деревом был проход, по которому сновали соседи, они поочерёдно задирали головы, разглядывая человека, сидевшего на заборе, никто не мог догадаться, с какой целью он туда залез. Чжан Даминь, обхватив руками плечи, прикрыв сонные глаза, не отрываясь смотрел в какую-то точку, находившуюся внизу впереди. Было ощущение, что он заснул навеки. Если бы к нему пришить два крыла, то он, взмахнув ими, возможно, в полусонном состоянии взлетел бы и улетел на бескрайнюю прекрасную равнину, подобно саранче! В общем, если он не собирался никуда лететь, то чего он застыл на стене в такой странной позе?

Спустя полчаса Чжан Даминь слез со стены, нашёл лопату и начал сносить стену их дворика. Полностью разобрав дверь, он обнаружил, что стена непрочная, толкнул её плечом, полстены с грохотом обрушилось наружу. Пыль покрыла дерево граната, как будто кто-то на небе прицелился и удачно кинул бомбу. Чжан Даминь и впрямь начал летать, он был уже не саранчой, он был бомбардировщиком. И откуда только взялось столько ненависти! Раздался грохот и звон, через пару ударов стена их дома была полностью уничтожена. Все домашние как сговорились, никто не удерживал его, но никто и не помогал. Как будто придерживались какого-то тайного плана. И действительно, как и предполагалось, на шум выскочил старший сын соседа.

— Ты чего это делаешь?

— Стену сношу. Лянцзы, ты что-то хотел?

— А зачем ты стену сносишь?

— Душно, воздух не пропускает.

— Да кто ж так сносит-то?

— Я боялся сносить медленно, так как ты прибежишь помогать. А если сносить быстро, то когда ты прибежишь, всё уже будет закончено, и ты ничем не сможешь помочь. Никаких других мыслей. Лянцзы, я не хочу тебя беспокоить. С таким пустяковым делом я и сам справлюсь! Возвращайся скорее домой отдыхать!

— Кто тут с тобой собирается языком трепать?

— Не хочешь отдыхать, ну тогда помоги собрать битые кирпичи.

— Да что ты всё-таки хочешь сделать-то?

— А, извини, я хочу построить небольшую комнату.

— Дерево срубить хочешь, так? Только сруби, я тут же в суд на тебя подам. Оштрафую на тысячу восемьсот юаней! Даминь, я не шучу, веришь?

— Верю, я тебя боюсь.

— Если боишься, не руби дерево!

— Не буду рубить.

— Если боишься, то не строй комнату в сторону нашего дома!

— Хотя я тебя боюсь, но строить всё равно придётся. От вашего дома не так близко. Дерево я рубить не буду. Оно будет стоять в центре комнаты, высовываясь через крышу. Я всё утро это обдумывал, никому плохо не будет, и тебе тоже не будет плохо. Скорее беги в суд и скажи, что этот хитроумный план, оберегающий дерево, ты сам придумал. Они растрогаются и, может быть, дадут тебе премию в тысячу восемьсот юаней! А мне ни фэня не надо. Мне кажется, мы с тобой одинаково мыслим. Я от имени этого дерева приглашаю тебя на пиво, я…

— Б…дь! Да я тебя замочу!

— Зачем?

— Да замочу и всё, веришь?

— Давай не будем кипятиться, давай сначала выкурим по сигарете!

Чжан Даминь протянул сигарету, но Лянцзы с силой оттолкнул его руку, сигарета упала. Чжан Даминь нагнулся, поднял сигарету, сдул с неё пыль, зажёг и радостно сделал одну затяжку, затем другую. Он дружелюбно улыбался, а про себя думал: сам ты б…дь! Если ты меня не изобьёшь, то будет сложно. Лянцзы был высокий и крупный, он работал литейщиком на сталепрокатном заводе и походил на башню. Когда они стояли рядом, то казалось, что рядом стоят ослик и слон, выглядело это некрасиво. Чжан Даминь немного беспокоился: если он меня побьёт, я вынесу это? А если зубы выбьет? А если нос свернёт? Пока он курил, пришёл к выводу, что даже если он это не сможет вынести, то всё равно вынести придётся. Изобьёт так изобьёт. Ради двуспальной кровати, ради спокойствия страдающих ушей — была не была! Он специально бросил окурок под ноги противнику, поднял глаза, посмотрел на лазурно-голубое небо, подобно герою, наслаждающемуся последними минутами.

Я… Я… Я должен сыграть ва-банк!

— Ты ведь хочешь меня избить? Ну, вот я стою здесь, бей! Бей как угодно, я буду не я, если пророню хоть один стон! Но сначала договоримся. Изобьёшь меня, и покончим на этом. Я повернусь и буду продолжать строить комнату, а ты больше не заикайся об этом. А если заикнёшься, то ты — не человек, а урод!

— Да я тебя сейчас кирпичом забью!

Литейщик всё-таки дошёл до белого каления, он и правда подобрал с земли половину кирпича. Чжан Даминь в душе испугался. Что, если он кирпичом ударит меня по голове? А если ударит, и я останусь идиотом? Взгляд литейщика тихонько скользнул в сторону. Чжан Даминь приободрился и опять, словно герой, поднял голову.

— Бей! Вот моя голова, бей скорее!

— …Я забью тебя до смерти!

— Изобьёшь меня, но комнату мне всё равно строить придётся. К югу от дерева дорожка два метра шириной. Я займу один метр, останется ещё больше метра. Две ноги и даже колёса пройдут. Чем ты недоволен? Дерево это посадил мой отец, помещу его в центре комнаты в память об отце, на каком основании ты тут ещё что-то говоришь?

— Чушь! Моя мать полная, не прикидывайся, что не знаешь!

— А какое отношение это имеет ко мне?

— Чушь! Мать полная, ей будет не пройти!

— Места будет больше одного метра, и твоя мать не пройдёт? Да даже бак бензина пройдёт, а твоя мать не пройдёт? Охват талии твоей матери четыре целых четыре десятых чи,[87] так ведь это охват талии! Если развернуть, то четыре и четыре чи, конечно, не пройдёт. Но если свернуть, то разве не пройдёт? Не надо делить на четыре, подели на два, сможет пройти? Да две твоих матери пройдут! Естественно, одна из них должна будет идти боком… Лянцзы, как тебе кажется, я верно говорю?

Литейщик стоял на развалинах, дрожа всем телом.

— Какой, говоришь, охват талии моей матери?

— Четыре и четыре чи. Так сказала портниха с нашей улицы.

— Ну-ка повтори!

— Разве не четыре и четыре чи? Четыре и шесть?

— Ты, мать твою, ещё смеешь повторять?

— Четыре и восемь чи?

— Мать твою!..

Бац!

Раздался приятный звук удара, не слишком сильный, как будто с задержкой — бац! В голове Чжан Даминя звон отдавался эхом. Он помнил, что пытался увернуться, но не смог, наткнулся на кирпич. Что-то липкое залило один глаз, другим глазом он жалобно осмотрелся и увидел множество рук и ног, осознав, что неизвестно как оказался в лежачем положении. Он и впрямь меня ударил! Как он мог меня ударить? Как будто бил свежий арбуз? Чжан Даминь услышал, как толстая мать Лянцзы кого-то ругает. Ругает не кого-то другого, а собственного сына, что он нелюдь, но ругала как-то по-доброму. Было непонятно, ругает ли она его, имея в виду другого человека. Кровь всё шла. Конец, он перебил мне основные кровеносные сосуды, я умру! Услышав, как кто-то сказал, что надо идти в отделение милиции, Чжан Даминь начал сопротивляться изо всех сил. Когда он раскрыл единственный глаз, показалось, что вкрутили лампочку, он смотрел туда-сюда.

— Кто хочет идти в милицию? Зачем в милицию? Кто пойдёт в милицию, с тем поругаюсь! Кто подаст заявление, будет иметь дело со мной…

Его подняли на руки. Эти руки собирались нести своего героя до приёмного покоя в больнице. Чжан Даминь услышал, как плакала его мать и всхлипывала Ли Юньфан. С высоты, на которую был поднят его взгляд одного залитого кровью глаза и другого — чистого, обратился к ним, Чжан Даминь махнул рукой, подобно революционеру, покидающему родной уезд.

— Ничего страшного! Мам, вынеси кирпичи и сложи их под деревом. Юньфан, принеси цемент из вашего дома, сходи к Сяо Шаню, одолжи две лопатки… Ждите меня! Со мной всё будет в порядке. Не тратьте зря время, подготовьте всё!

Не прошло и двух часов, как он вернулся домой. Голова была огромной, как баскетбольный мяч, полностью замотанная бинтами, лишь впереди был оставлен небольшой кусочек для глаз. Всё остальное было в бинтах, даже шея. В действительности рана была небольшая, врач не хотел накладывать швы, на чём настаивал Чжан Даминь, а врач никак не соглашался. Он не только не хотел накладывать швы, даже бинтами не собирался заматывать, а всего лишь планировал заклеить ранку лейкопластырем. Чжан Даминь требовал забинтовать, врач не соглашался. Чжан Даминь стоял на своём — обязательно надо забинтовать. Врач рассердился и свирепо забинтовал всю голову Чжан Даминя. А если бы Чжан Даминь не ушёл, то его забинтовали бы вообще целиком, включая задницу. Чжан Даминь был рад: войдя во дворик, он обменялся любезностями со всеми, сделав такой вид, будто вот-вот упадёт в обморок.

— Ничего страшного! Всего лишь восемнадцать швов наложили, пустяки. Не надо меня под руки поддерживать. Ничего, если упаду. Разобьюсь, опять восемнадцать швов наложат, кайф! Я с ним смелостью поделюсь, и пусть меня молотом ударит, сто восемь швов наложат, вот это будет настоящий кайф! Осмелится ли он? Ведь я кто? Моя фамилия Чжан, зовут Даминь!

Он головой толкнул дверь дома, где жил Лянцзы, демонстративно подняв белоснежную голову, чем до смерти напугал страшно толстую мать Лянцзы.

— Матушка, а где же Лянцзы?

— Ушёл в ночную смену.

— Вернётся?

— Нет, останется в заводском общежитии.

— Эх, а мне тут как раз не хватает рук смешивать цемент…

— Позвать его обратно?

— Да ладно, не пугайте уж его.

— Насчёт сегодняшнего…

— Матушка, мы всего лишь дурачились, вы разве не поняли?

— Даминь, ты сказал, что моя талия четыре и восемь чи, ведь ты же опозорил меня! Запомни, моя талия не четыре и восемь чи, а всего лишь три и восемь! И больше не надо говорить чушь.

— Вот и прекрасно! Значит, вы точно пролезете!

Так был построен дворец Чжан Даминя. Каркас кровати еле втиснули, а вот сетка кровати никак не влезала из-за гранатового дерева. Чжан Даминь выкурил полпачки сигарет и только тогда придумал способ. Он распилил сетку вдоль, затем в середине каждой половины вырезал полукруг, конструкция напоминала старинные колодки для наказаний преступников. Затем две половинки с треском соединились на каркасе, и шея преступника — то самое гранатовое дерево — оказалась в центре кровати. Чтобы остальное соответствовало это уникальной особенности, Ли Юньфан произвела необходимые изменения в матрасе, простынях и других постельных принадлежностях.

Она ещё и ствол дерева оклеила белой бумагой, чтобы он был одного цвета со стенами. В комнате оставался узкий проход, куда ничего невозможно было поставить. Сейчас там стоял тазик с зелёной редькой, из-за чего в комнате пахло весной. Когда соседи пришли посмотреть, Чжан Даминь стоял на коленях на кровати, вытянув ноги наружу. Его спросили: что это он? Он лишь молчал в ответ. Его опять спросили, чего это он там делает. Чжан Даминь тихонько вздохнул.

— Я дерево поливаю.

Чжан Даминь и его жена, лёжа на кровати, никак не могли заснуть, первый вечер стал праздником. Чжан Даминь лежал с внешней стороны кровати, а Ли Юньфан — с внутренней. Посередине возвышалось дерево. Они разговаривали, смеялись, когда заговорили о происшедшем, Ли Юньфан даже уронила пару слезинок. Они сели, потом легли, опять сели, опять легли, дерево было никак не обойти. Оно в оцепенении стояло между их телами, это было странное зрелище. И забавное. Ли Юньфан, поставив на него свои длинные ноги, пыталась кончиками пальцев нащупать рану Чжан Даминя, но так и не нашла её.

— А где же твои восемнадцать швов?

— Вот и я их пытался найти, где мои восемнадцать швов?

— Ужас! Только бы меня это дерево посреди ночи не напугало.

— Да уж, откроешь глаза, оп, а тут третий! Будь оно мужчиной, где уж мне с ним состязаться!

Так они смеялись до полуночи. Чжан Даминь положил руку на живот Ли Юньфан, он обнаружил, что тот стал ещё более крупным, — здоровяк растёт. Его рука, подобно лодочке под парусом, устремилась к прекрасному низовью реки, плыла, плыла…

А-а-а!

Что такое? Чжан Даминь спросил: Юньфан, у кого ты научилась? У тебя тоже проблемы? Они, обнявшись, беззвучно расхохотались. Чжан Даминь счастливо вздохнул, прикусив мочку уха Ли Юньфан.

— Юньфан, плохому легко научиться!

Они опять зажили счастливой жизнью.

Теперь у них был свой дом, в котором было ещё и дерево. Чжан Даминь и Ли Юньфан чувствовали, что у них всё замечательно, не хватает лишь малости. Будущему ребёнку они уже придумали имя — Чжан Шу,[88] а потом спокойно ждали, когда Чжан Шу в срок выберется наружу и увидит дерево, находящееся за пределами живота. Во время скучного ожидания у Чжан Даминя появился новый повод для беспокойства. Он осознал, что когда два человека зарабатывают деньги и тратят их вдвоём, и когда два человека зарабатывают деньги и тратят их втроём, — это совершенно разные ситуации, абсолютно разные. Он разложил на кровати выписку со срочного депозита, текущую сберегательную книжку, слева положил наличные, а справа — казначейские билеты. Он их перекладывал и так, и сяк, и чем больше он этим занимался, тем труднее ему становилось сдерживать чувства. Пламенная любовь к деньгам нахлынула на него, подступив к самому горлу, лишив возможности говорить. Деньги — это хорошо, это замечательно, прекрасно, вот только их мало. Вот ещё бы чуть-чуть, и было бы вообще превосходно. Хотя если бы было чуть-чуть больше, то всё равно их было бы недостаточно.

Счета у них были раздельные, если сложить их вместе, получалось всего девятьсот восемьдесят юаней, как ни складывай, всё равно получается девятьсот восемьдесят юаней. Столько вещей в мире различаются по половому принципу и могут размножаться, а вот деньги — нет, иначе ситуация была бы иной. Чжан Даминь посмотрел на прекрасный живот Ли Юньфан, он признавал свою ограниченность, понимал, что нет у него других способностей. Однако он тут же успокоил себя тем, что деньги всё-таки тоже отличаются по половому принципу, иначе откуда бы брались проценты? Он хотел посчитать проценты с девятисот восьмидесяти юаней, но никак не получалось, трудно им будет родиться.

Деньги — конечно, прекрасно, но вот если их мало, то это плохо.

До свадьбы у них не было накоплений. Они были такими же, как и большинство детей из бедных семей: заработают немного денег — всё отдают родителям, ничего себе не оставляли. Сколько требовалось, столько и просили у родителей. Чжан Даминь и Ли Юньфан в этом вопросе немного отличались, это были два разных подхода к деньгам. Ли Юньфан была избалована, если ей было нужно, то она просила денег у родителей, просила столько, сколько хотела. А Чжан Даминь, наоборот, совсем не тратил денег! Кроме талончиков на еду, он ничего другого, даже эскимо, себе не покупал. Раз не хотел тратить, то, естественно, и не требовал с родителей, не хотел требовать, и даже если было нужно, всё равно не просил денег. Он дорожил деньгами, эта любовь была у него в крови. Позднее, когда начал работать в ночную смену, не вытерпел и пристрастился к курению. Его отношение к курению было неправильным, он его не ценил, его страсть к курению за чужой счёт была сильнее любви к самим сигаретам. Он курил только сигареты, которые стоили не больше четырёх мао. А когда цены поднялись, он не изменил привычке, долгое время сигареты, которые он курил, стоили не больше одного юаня. Ему было трудно расстаться с деньгами на курение, и тем более он не соглашался тратить их на что-то другое.

После свадьбы они создали собственную финансовую систему. Сначала Ли Юньфан занималась этим, она тоже любила деньги, но любовь её была недостаточно глубока, деньги утекали в неизвестном направлении. Потом Чжан Даминь узурпировал все права, он охватил своей любовью все уголки, и она, словно магнит, монетку за монеткой привлекала деньги. Ситуация совершенно переменилась. Но всего накопили девятьсот восемьдесят юаней, и причина этого не в жестокости жизни, а в том, что зарабатывали они немного. За месяц — меньше ста юаней, сколько лет они получают такую зарплату? Каждый месяц они отдавали тридцать юаней на питание в столовой, по двадцать юаней — родителям, пятнадцать юаней откладывалось на помощь Уминю. На курение уходило меньше пятнадцати юаней. Когда Ли Юньфан забеременела, каждую неделю она ела по куриной ножке, всё вместе не достигало пятнадцати юаней. Помыться стоило один юань, его стрижка — один юань, её стрижка — меньше юаня. Когда Ли Юньфан ездила на осмотр к врачу, приходилось пользоваться не велосипедом, а автобусом, троллейбусом, а потом ещё и метро, сколько на это денег требовалось? Естественно, Чжан Даминь не мог не сопровождать её к врачу. Таким образом, он тоже не мог ехать на велосипеде, сколько денег это стоило? Если не удавалось сесть в автобус, то приходилось ловить такси. А если попадался таксист, который любил деньги ещё больше, чем Чжан Даминь, он начинал ездить кругами, и вот тут наступал конец, деньги утекали как вода, ничего не оставалось.

Девятьсот восемьдесят юаней — это много денег.

Весной следующего года, когда погода была ещё прохладная, Чжан Шу появился на свет в больнице, а потом вернулся домой к тому самому дереву. Он громко и горестно плакал, у него было много претензий к жизни. Он закрывал глаза и не открывал их. Чжан Даминь приподнимал веки Чжан Шу, сначала одно, затем другое.

— Мой малыш — молодец! Он смотрит на меня!

Малыш ещё больше капризничал. Все кошки во дворике подхватывали его крик, пять, шесть, семь, восемь кошек усаживались на подоконнике, заглядывая внутрь комнаты, пытаясь понять, почему этот котёнок не такой, как они, почему так глупо кричит, может быть, хочет съесть мышку?

— И правда гений! Его глаза двигаются!

Если бы глаза не двигались, то это было бы мёртвое дерево.

У Ли Юньфан не было молока. Такое замечательное тело, выпуклости в правильных местах, а вот молока нет.

На душе Чжан Даминя было тоскливо. Ребёнку уже месяц, а это праздник, на который требуется много денег! Он купил пять карасей, пять свиных копыт, сварил их, закормил Ли Юньфан, а молока всё равно не было. Если корова не даёт молока, разве её называют коровой? Чжан Даминь недоумевал, пришлось обратиться к настоящей корове, заказать несколько пакетов обычного молока. Но тут у Чжан Шу начался понос, похожий на горчичное масло. Тут же молоко заменили смесью. И опять не так, теперь понос стал похож на салатную заправку. Чжан Даминь горестно ходил по магазину, он вцепился в кошелёк так, что выступил пот. Ведь это обидно, обидно, что нет денег. Скрепя сердце он купил очень дорогую американскую смесь. Когда он внёс её в дом, вид у него был такой, что ему вот-вот станет плохо.

— Вот! Не надо больше поноса!

Складывалось впечатление, что он хоронит родителей, несёт урну с их прахом. Чжан Шу постарался, совесть в нём проснулась, он не довёл отца до самоубийства. Он съел эту смесь, и всё пришло в норму. Понос прекратился, кал стал жёлтым, ярким, мягким, вязким. Знающие люди сказали, что это самый лучший, самый нормальный кал, позвольте выразить вам искренние поздравления.

— Мой сын — гений! Даже умеет какать по-человечески!

Чжан Даминь собирался рассмеяться, но, сжав кошелёк, понял, что смеяться не стоит, а надо плакать. От китайской смеси — понос, от американской — нет, ну что за желудок такой! За два дня ребёнок съел полбанки, за пять дней — целую банку смеси, за девять дней — две банки, что за живот! Преклоняется перед иностранным, ест банку за банкой, а если вдруг поставки прекратятся, то и своего китайского отца съест.

Чжан Даминь стоял на коленях на полу и подсчитывал: деньги бесконечно будут уходить американской молочной компании, лучше уж один раз их потратить на свою молочную корову. Молочная корова была всем хороша, проблема только в одной детали: одна мышца не работает. Он опять купил пять карасей, пять свиных копыт, потушил их, покормил Юньфан, её груди стали похожи на огромные белые шары, а молока всё не было. Он сердито принёс домой черепаху, швырнул её на колоду для рубки мяса. Поднял нож и начал рубить, рубил до тех пор, пока не разрубил на множество кусочков. Потом продолжил рубить. Тюк-тюк-тюк. Он уже рубил колоду, которую разрубить было невозможно. Ли Юньфан увидела это и поняла — черепаха была очень дорогой.

Мать сказала: колода мне ещё нужна!

Эрминь тоже была потрясена.

— У твоей жены нет молока, что ты злость на черепахе вымещаешь? Она тебя трогала? Задевала? Зачем ты её так изрубил на мелкие кусочки?

— Знаешь, сколько стоит цзинь?

— Сколько бы ни стоил, ты что, не слышал, что у черепахи едят только мясо?

— А я и панцирь съем!

— И что тут за экономия?

— Жаль, у неё нет шерсти, а то бы я и шерсть съел!

— Люди понимающие знают, что ты рубишь черепаху, а вот не понимающие решат, что ты жену свою рубишь. Ведь у неё всего лишь нет молока. Ты зарубил черепаху, так и она молока не даст. Черепаха это черепаха. Завтра я племяннику куплю американскую смесь, да, дороговато, но кто ж виноват, что ему, бедняге, досталась безмолочная.

— Эрминь, не выступай!

Ли Юньфан, лёжа на кровати, думала: да, с этой семьёй нелегко сладить.

Чжан Даминь перестал рубить, он собрался с силами. Мать сказала: хватит рубить, ты уже и колоду всю в щепки порубил. Эрминь скрылась в комнате, но продолжала говорить, всё ворчала и ворчала без умолку.

— Вот-вот! Целый день — рыба, рыба, сколько карася она съела? Ты нашей матери покупал рыбу? Мать полгода рыбы не ела! А теперь черепаха! Она теперь царица! Раз ты такой внимательный, то, покупая вкусные вещи, подумай о матери, она важнее всех! Это я выступаю? Я просто не могу на такое смотреть!

Чжан Даминь лишился дара речи. Он посмотрел на нож, ему хотелось поднять его и полоснуть себя по загривку. В голове помутилось, и он опять начал говорить бред.

— У матери молока нет!

— Но ведь это же мама!

— Я в прошлом месяце покупал рыбу.

— Это была не рыба!

— Рыба! Рыба-сабля!

— Да, чуть шире ремешка для часов!

— Так это и есть рыба-сабля!

— А ещё она воняла!

— Не наговаривай! У меня денег мало!

— А на черепаху хватило!

— Эрминь, ты издеваешься!

— Это твоя жена издевается!

Мать сказала: а ну, оба заткнитесь!

Чжан Даминь и его сестра Эрминь и не собирались затыкаться. Чжан Даминь заметил, что сестра становится всё более странной. Он разгорячился. Он знал, что нужно сказать.

— Эрминь, ты ведь завидуешь Юньфан. Ты с детства её ненавидишь, до сих пор ненавидишь. Ненавидишь так, что у тебя клыки выступают. В детстве Юньфан называли красавицей, а тебя уродиной, ты плакала из-за этого. А чего плакать? От слёз верхние веки распухли, и эта припухлость до сих пор не спала. Да, у неё ноги длиннее, а у тебя короче, ну что? Длинные, короткие… всё равно на работу все на велосипедах ездим? Она ездит на велосипеде номер двадцать восемь, а тебе двадцать шесть великоват, ездишь на двадцать четвёртом, были бы ноги ещё короче, ездила бы на двадцать втором, ну и что? У тебя рот побольше, у неё поменьше, и что такого страшного? У неё рот маленький, есть трудно. На меня рассердится, хочет укусить, а рот как следует не открыть. Не то что ты! Можешь мою голову заглотить разом. Это она должна завидовать тебе, так ведь? У тебя волосы светлее, чем у неё, меньше, чем у неё. Были бы ещё более светлыми и редкими, всё равно никто не назвал бы тебя облезлым веником…

Мать сказала: заткни свой грязный рот!

Эрминь бросилась на кровать и зарыдала в голос.

Чжан Даминь, слушая её плач, как будто вернулся в детство, в давно минувшие, беспечные, славные годы.

— Эрминь, будешь ещё издеваться?

— Так тебе и надо! Нет молока у жены — так и надо!

— Эрминь, так смесь-то ты купишь?

— Нет денег — сам заслужил! Это воздаяние!

— Эрминь, ты не покупай смесь. Если ты посмеешь купить, мы не посмеем её использовать. Я боюсь, что ты в неё подмешаешь крысиный яд!

Эрминь зарыдала ещё более горько. Мать сказала: сын, ты — негодяй, говоришь то, что ни в какие ворота не лезет! Чжан Даминь повесил голову, держа в руках нож, уставился на мелко нарубленную черепаху. Дыхание его стало более грубым, взволнованным, как будто он собирался прямо перед матерью перерезать себе горло или вспороть живот, чтоб выразить свои чувства. И пусть мать сама увидит его беззаветно преданное сердце и нежную любовь.

— Мама, в холодильнике ещё остался кусок карася. Ты хочешь, чтобы я его пожарил в сое или сварил на пару, а может быть, приготовить в кисло-сладком соусе? Я для тебя сделаю.

Мать ответила: если бы у меня было молоко, вы бы его использовали?

Глаза Чжан Даминя наполнились слезами, он не произнёс ни слова. Он принёс Ли Юньфан приготовленную черепаху. Юньфан долго не осмеливалась попробовать. Блюдо было красного цвета, густое, похожее на джем из боярышника или клубники. Оно источало неприятный запах, к которому примешивался сладковатый, свежий аромат колоды для рубки мяса.

— Ешь, это пюре из черепахи, приготовленное по народному рецепту.

— Прости меня, Даминь, правда, прости.

— Не надо передо мной извиняться. Ты оправдайся перед этой черепахой.

— А если и в этот раз не будет молока?

— А как ты думаешь? Попробуем дать Чжан Шу мою грудь пососать?

— Извини меня!

Всю ночь они молчали. Утром Чжан Даминь был разбужен плачем. Он перевернулся и встал, поняв, что плачет не только ребёнок, но и его мама. Ли Юньфан проникновенно посмотрела на него, потом картинно надавила рукой на грудь: раз, и струя молока выстрелила в дерево. Ещё надавила, раз, раз, две белоснежные струи попали в дерево. Комната заполнилась густым ароматом грудного молока. Чжан Даминь крепко обнял Юньфан, ему стало неудобно, хотел отстраниться, но не нашёл в себе сил. Тогда он положил свою руку, раз-раз-раз, молоко залило ему всё лицо. Сначала у него мелькнула мысль тоже заплакать, но теперь мысли разбежались, и он уже не понимал, есть ли на мокром лице его слёзы.

— Твоя система была засорена слишком долго!

— Даминь, извини меня.

— Не растрачивай всё на дерево, смени объект.

Чжан Шу обхватил губами сосок и начал есть, не роняя ни капли.

— Он и правда гений! Я его даже не учил, а он сам понял, как это делать!

— Даминь, я хочу съесть куриные ножки.

— Ты знаешь, сколько у меня денег осталось?

— Сколько?

— Четыре юаня. На куриные лапки, может и хватит.

— Ну тогда купи куриные лапки — «когти феникса»!

— Да они тоже дорогие! Юньфан, ты будешь есть куриные головы?

— На них ворсинки!

— Я тебе куплю две куриные шеи, хорошо?

— Не надо, я подумала, аппетита нет.

— И у меня. У меня аж мурашки по коже.

— Я сейчас уже не хочу есть куриные ножки.

— Поддерживаю. Если хочешь, потом поешь.

Они лежали голова к голове, целовались, вздыхали, опять целовались, продолжали вздыхать — это была усталость после счастливого момента. Чжан Даминь всё никак не мог успокоиться. Он был взволнован влажными сосками Ли Юньфан, но поставлен в тупик её желанием съесть куриные ножки. Самому ему есть не хотелось. Сейчас пусть Чжан Шу ест. Наконец-то грудное молоко жены победило американскую смесь. Нет, не так! Это китайская черепаха, черепаха, превратившаяся в пюре, нанесла сокрушительный удар по американскому молочному тресту! Пусть больше и не рассчитывают высасывать деньги из кармана Чжан Даминя. Слава богу, у жены получилось!

У нас самих есть молоко!

Они целовались, целовались так, что заболели дёсны.

— Я не хочу куриные ножки.

— Мурашки прошли.

— Даминь, я хочу…

— Ты хочешь выпить воды?

— Я…

— Я уже давно тебе остудил.

— Хорошо! Давай тогда стакан воды.

— …как вкусно!

Чжан Даминь сначала сам сделал два глотка, потом передал стакан Юньфан. Он верил, что у неё такие же чувства, как и у него. Он с наслаждением закрыл глаза, слушая, как булькает вода в горле жены. Он подумал: чего бы ей ещё хотелось, кроме бесплатной воды? Что ещё нужно этой семье, в которой ребёнок хочет есть материнское молоко, его мать — куриные ножки, а отец собирается облизать тарелку с остатками черепахового пюре?

В тот день, когда Чжан Шу исполнился месяц, Чжан Даминь приготовил блюдо в сое, пригласил всю семью на лапшу, сделанную вручную. Когда была съедена половина, Чжан Даминь палочками толкнул Чжан Саньминя: мне надо с тобой поговорить. Чжан Саньминь рассмеялся: как кстати! Я тоже хочу с тобой поговорить. Они уединились на кухне. Каждый пытался дать другому возможность говорить первым: давай ты, нет, ты, нет, ты. Ну, раз я, то я скажу. Чжан Даминь приблизился к Чжан Саньминю и заговорил тихим голосом, он был похож на огромного комара, собирающегося укусить Саньминя за ухо. Он сказал: ты можешь одолжить мне двести юаней? Чжан Саньминь замер с полным ртом лапши, будто несколько глистов вылезли из щели между зубами. Чжан Даминь поспешно начал выкручиваться: ладно, ладно, будем считать, что я ничего не говорил, теперь твоя очередь. Чжан Саньминь втянул в рот глистов, с трудом закрыл рот, как будто боялся, что они опять вылезут наружу. Только через некоторое время он смог произнести несколько слов: нам приглянулся один музыкальный центр, а денег не хватает, я хотел у тебя занять триста юаней. Чжан Даминь махнул рукой: ладно, ладно, будем считать, что мы ничего не говорили. Ты испортил воздух, я испортил воздух, подул ветер, и всё, нет запаха.

Вернувшись в комнату, они продолжили есть лапшу. Чжан Даминь увидел, что Эрминь вышла на кухню, чтоб положить себе добавки, и, притворившись, что ему тоже нужна добавка, на цыпочках последовал за ней к плите. На лице застыла льстивая улыбка. Чжан Эрминь, действительно, становилась всё более странной. Её лицо было густо накрашено, как будто она напудрила его тремя слоями крахмала. Брови её были грубыми, густыми и чёрными, будто две волосатые гусеницы, которые вставали домиком, если она упрямилась. Чжан Даминь тихонько рассмеялся: Эрминь, я хочу с тобой обсудить кое-что. Только он сказал, как тут же пожалел об этом. Так не пойдёт! Слишком прямо! Надо выкрутиться и спасти положение!

— Эрминь, твой макияж становится всё более грамотным.

— Денег нет! И если были бы, тебе не дала бы!

Чжан Эрминь внезапно открыла рот, будто хотела съесть его целиком или по меньшей мере откусить голову. Чжан Даминь был полностью раздавлен, он понял, что юани закрыли ему оба глаза, он опять неверно оценил обстановку. Верно говорят, родная кровь не водица. Однако вкусная еда, приготовленная в соевом соусе, гуще крови. Для своей выгоды и кровь в еду подмешать можно! Верно говорят: человек говорит по-людски. Однако говорит хорошие слова или плохие, рот человека может выпускать газы, да почище настоящей задницы! Слова могут сшибать с ног так, что долго не поднимешься, не сможешь выплакаться и понять не сможешь, что это было! Чжан Даминь мысленно упал в обморок, но тут же поднялся, отряхнулся, вытер брызги слюны с лица и продолжил нащупывать путь вперёд в соответствии со своими мыслями.

— Эрминь, я хотел не деньги обсудить, а твоего избранника. Услышав, что тебе на вашем мясоперерабатывающем заводе понравился один временный рабочий, мы все забеспокоились о тебе. Говорят, что этот рабочий прописан в деревне или где-то в шаньсийской деревне. Мы ещё больше забеспокоились. Мы все знаем, что у тебя было много неудач в любви. И не просто много, а тебе попадались исключительно мужчины, не ценившие тебя. А среди них были и вовсе жестокие. Но это не твоя вина! К тому же это не вредит твоему образу! Ты — это ты. Тебя по-прежнему зовут Чжан Эрминь. Ты такая же, как раньше — простая, добрая, сильная… немногословная, говоришь мало, зато по сути. Ты не любишь смеяться, ты смеёшься в душе, и это видно. Любишь плакать, поплачешь и перестанешь, после слёз становишься ещё более толковой. У тебя столько достоинств, почему же ты так в себе не уверена? Подумай хорошенько, ты все свои достоинства хочешь отдать человеку с нормальной пропиской или ревнивцу из какой-то Шаньси? Будь я на твоём месте, я бы открыл свой большой рот и сказал ему: не приближайся, держись от меня подальше! Эрминь, не дай себя одурачить. Редька утром на рынке стоит три мао за цзинь, в полдень она уже два мао, а как стемнеет — один мао. Если в это время придёт человек и попросит продать за пять фэней, ты не вытерпишь, сердце смягчится, и, возможно, продашь. И продешевишь! Эрминь, нам всем грустно. Мы не из-за себя печалимся. Из этих пяти фэней нет ни одного, принадлежащего нам. Если захочешь подарить, мы ничего поделать не сможем. Нам просто кажется, что нельзя так рано падать духом. Цена высоковата — не помеха, с утра до вечера продаёшь, ну посиди ещё пару часов. Не можешь, мы тебе поможем. А то тебя погладили пару раз по заднице, ты и собралась с ним уезжать. Ты слишком не уверена в себе! Посмотри на меня. Я ждал почти до полуночи, не уходил, и что? Ли Юньфан сама забралась на мои весы. Ты подожди, возможно, дождёшься кого-нибудь достойного. Эрминь, я об этом хотел поговорить, а не о деньгах. А ещё у тебя есть одно достоинство, забыл о нём упомянуть. Ты любишь копить деньги. Никто не знает, сколько ты уже накопила. Ты копи потихоньку, мы и не хотим знать, ведь деньги-то не наши. Однако я должен предупредить тебя: ни в коем случае не говори этому шаньсийцу, где твоя сберкнижка! И не носи её с собой, а то он будет тебя щупать и уведёт сберкнижку, вот это будет трагично. Чем он её украдёт, уж лучше сама потрать или одолжи кому-нибудь, а ещё лучше одолжи…

Глаза Чжан Эрминь были полны слёз, она истыкала всю лапшу.

— Чжан Даминь, спасибо тебе…

Её тихий голос вдруг повысился на октаву.

— Чжан Даминь, будь у меня деньги, я бы тебе их не одолжила!

Помолчала и опять повысила голос на одну октаву.

— Чжан Даминь, если я выйду замуж за шаньсийскую обезьяну, тебя разве это касается? А мне нравится! Я скормлю свою сберкнижку шаньсийскому крикливому ослу, чтоб только тебя позлить, Чжан Даминь!

Мать сказала: ну что опять? Опять сцепились?

Чжан Даминь ответил: да ничего, ничего, бутылку уксуса в еду уронили.

В жизни Чжан Шу празднование первого месяца жизни могло быть только один раз, изначально планировалось, что это будет жизнеутверждающий ужин победы и объединения, а в результате он превратился в печальный ужин поражения и разлада. Лапша грузом легла на сердце Чжан Даминя, засела подобно железному шесту, и это ощущение не проходило полмесяца. Он на своём заводе по производству термосов подал прошение на получение субсидии. Субсидии делились на три разряда: по пятьдесят юаней, по сорок и по тридцать юаней. Прошений было много, даже больше, чем на вступление в партию. Чжан Даминь боялся неудачи, поэтому не стал подавать прошение на пятьдесят юаней, попросил сорок юаней. Сначала все заявления прошли отбор в бригаде, затем в участке, а после отбора на уровне цеха осталось лишь два заявления. Чжан Даминь и тот, другой проситель, отправились в профсоюз рассказывать каждый о своей ситуации. По пути у Чжан Даминя возникла галлюцинация, будто он нашёл кошелёк. Кошелёк был тощий, и он решил, что там нет ничего. Однако, открыв, обнаружил там сорок юаней, четыре бумажки по десять юаней. Он оглянулся по сторонам, нет ли кого поблизости, и тайком положил кошелёк в карман, на душе было радостно. Когда он сидел на стуле в профсоюзе, лицо его было красное. Тот, другой человек, рассказывал, что у его отца гемиплегия — односторонний паралич, у матери — катаракта, у тёти — диабет, тёщу сбила машина. У жены — проблемы с сердцем, старший сын страдает гиперактивностью, у младшего — пониженный гемоглобин, а ещё недостаток кальция, всю ночь судороги… Чжан Даминь встал, повернулся и вышел. Глава профсоюза позвал его: сейчас твоя очередь, ты это куда пошёл? Он ответил: кому хотите, тому и давайте, я кошелёк потерял, надо его найти!

Через какое-то время Ли Юньфан начала замечать в доме запах краски. Поначалу она не обращала на него внимания, но запах становился всё сильнее, даже проснувшись ночью, она ощущала, что он режет глаза и ударяет в нос. Она прислоняла лицо к стене, к простыням, нюхала, нюхала, пока не дошла до волос Чжан Даминя. Юньфан растолкала мужа, пытаясь заставить его признаться. Он, однако, ни в чём не сознавался. Тогда она ущипнула его, чтоб он сказал, но он молчал. Тогда она двумя коготками зажала малюсенький кусочек его кожи и начала потихоньку выкручивать. Он вскричал:

— Ой! Пощадите! Я скажу, я всё скажу! Продавщица из магазина, торгующего лаками и красками, влюбилась в меня, она всё время трогает мои волосы, другие места, не веришь — понюхай, запах даже в задницу впитался! Ой! Ли Юньфан, защиплешь меня до смерти, зачем ты мне тогда нужна! Если можешь, выдери волоски на руке, это всё ерунда! Чжан Шу, Чжан Шу, проснись! Скорей ухватись ртом за грудь своей матери! Скорей! Не выпускай, сын! Давай, ты одну, я — другую, и не отнимай у меня! Ой! Ты мне мстишь! Твоя мать сейчас меня до смерти защиплет, все сосуды пережмёт, все соки выжмет…

Устав валять дурака, муж с женой спокойно улеглись, ни один не говорил ни слова. Ли Юньфан гладила место, которое только что щипала, Чжан Даминь сделал глубокий вдох, будто проглотил перцу.

— Юньфан, я перевёлся в лакокрасочный цех.

Ни звука.

— Там доплата за вахты, каждый месяц дополнительно платят по тридцать четыре юаня.

Опять ни звука.

— Все говорят, это вредно. На первый взгляд, не так уж и вредно. В лакокрасочном цеху все рабочие — из деревни, крепкие, как ослы, какой тут вред? И я не боюсь! С ними всё в порядке, что со мной может случиться? Если кто скажет, что я болен, так это он сам болен! Я не болен. Я просто денег хочу больше заработать. Если зарабатывание денег тоже считать болезнью, то я готов целыми днями болеть, лишь бы не помереть, а так — могу всю жизнь этим болеть! Юньфан, это же тридцать четыре юаня! Это прожиточный минимум на одного человека, куриные ножки, разве не здорово! Ну и что, что краской пахнет? За несколько дней принюхаешься и перестанешь замечать. Когда я только перевёлся, у меня всё время кружилась голова, а через неделю перестала. Краска иногда пахнет яблоками, иногда каштанами, когда привыкнешь, уже и обойтись без этих запахов не сможешь, и голова будет кружиться уже от их отсутствия. Юньфан, не удерживай меня. Я хочу заработать денег, даже тигр меня не остановит. Я и есть тигр, я — тигр, который кладёт жизнь на зарабатывание денег. Кто меня остановит, того я съем! Если ты меня будешь удерживать, я буду каждый день по два раза в обморок падать, упаду на улице и не встану, и ты как миленькая меня сама в лакокрасочный цех отнесёшь. Юньфан, как я сказал, так и сделаю, веришь?

— Я тебя в крематорий отнесу!!!

Юньфан засмеялась, затем всхлипнула и заплакала.

— Завтра попробую помыть голову стиральным порошком, если и тогда запах останется, значит, ничего не сделать. Говорят, можно попробовать содой. Как ты думаешь? Помнишь, сода для варки кукурузных лепёшек. Юньфан, я разве ошибаюсь? Я же помню, что сода используется при закваске теста, а не для мытья волос. Но не помешает попробовать. Перед работой на голову посыпать немного, а после работы смыть водой. Если запаха не будет — это самое лучшее, а если и будет, то уже не такой сильный, как раньше. Возможно, вся голова будет пахнуть кукурузными лепёшками. Юньфан, ты ведь любишь кукурузные лепёшки? Я…

Юньфан заснула. Чжан Даминь одной рукой обхватил её, а другой — Чжан Шу и погрузился в бесконечный лакокрасочный аромат. Он сладко закрыл глаза, и ему пригрезилось, как он, пахнущий содой, шагает с гордо поднятой головой по пути зарабатывания денег и вдруг находит кошелёк. Пересчитывает, а там тридцать четыре юаня. Кошелёк он присваивает, даже не краснея, и продолжает шагать с гордо поднятой головой. Начиная с этого времени они снова зажили счастливой жизнью. Они использовали много мыла, много стирального порошка и ещё соды. Но какая в том польза? Что может сдержать поступь счастья? И никто не мог удержать Чжан Даминя от раскрашивания разноцветными красками их счастливой жизни.

У их счастливой жизни был аромат лакокрасочных материалов.

В тот год, когда Чжан Шу исполнился год, Чжан Эрминь вышла замуж. Никто из семьи не одобрял этот брак, она собрала вещи, холодно оглядела каждого из родственников и спокойно ушла. Уехала и редко возвращалась. Сначала они с шаньсийцем поехали в Шаньси, поженились в местечке под названием Хосянь. Что это за Хосянь, никто никогда не слышал, может быть, это место, где в каждый приём пищи подают миску с уксусом? Позднее шаньсиец в Шуньи взял в аренду свиноферму, Эрминь уволилась с работы и вместе с мужем занялась выращиванием свиней. Говорили, что они разбогатели, разбогатели, но никаких связей с семьёй не поддерживали. Чжан Даминь всё думал: если она когда-нибудь вернётся домой, погоняя толстую свинью, я её вместе с этой свиньёй выгоню! Однако сестра не появлялась, это говорило о том, что она и правда разбогатела. Нет, ерунда это, всего лишь слухи, не более того. Мы ещё не разбогатели, почему же она разбогатела? Ну, точно, слухи.

Когда Чжан Шу исполнилось два, Чжан Сыминь окончила школу для медсестёр, и практика тоже подошла к концу. Её распределили в отделение акушерства и гинекологии больницы номер девять, где она начала работать акушеркой. Она по-прежнему жила дома, дома завтракала и ужинала, а на обед брала с собой коробочку с едой. У коробочки был слабый запах лизола, от неё самой и её кровати также исходил этот запах. Чжан Сыминь тоже становилась всё более странной. Она была не такой, как Чжан Эрминь, не пудрилась, не подрисовывала брови, не красила губы. Но она не разрешала никому сидеть на её кровати, не позволяла трогать её одеяло. Если кто-то сидел или трогал, то она огорчалась. То, что ей неприятно, никто не смог бы разглядеть, так как лицо её оставалось таким же спокойным, она просто замолкала. И не то чтобы совсем замолкала, просто сама не начинала разговор, она была вежлива со всеми, её неудовольствие было скрытым. Однажды Чжан Даминь стоял, перегородив вход, думал о чём-то своём и забыл пропустить Сыминь. Она так и стояла рядом тихонько, ничего не говоря, примерно минуту. Чжан Даминь очнулся, поспешно пропустил её, она рассмеялась, боком протиснулась внутрь и опять-таки ничего не сказала. Чжан Даминь удивился: чем это он обидел её? А потом только узнал, что дело было в полотенце для вытирания лица, которым он воспользовался. Чжан Даминь, сокрушённо вздыхая, сказал Ли Юньфан: Она такая же, как и ты, только ещё хуже! Ли Юньфан, вытянув указательный палец в его сторону, ответила: это называется — помешательство на чистоте. Горестный вздох Чжан Даминя превратился в горестный вопль: в нашей бедной семье такой человек??!! Помешательство… помешательство на чистоте??!! Всё равно как если бы из канализации выскочил белоснежный шарик нафталина!

С этого времени и Чжан Даминь стал более чистоплотным, исключительно осторожным. Кроме помешательства на чистоте, Чжан Сыминь также была помешана на работе, она изучала всё, связанное со специальностью. Она была малообщительной, не гналась за развлечениями, всё время читала книги по акушерству… В тот год Чжан Сыминь получила звание передовика труда, и в последующие годы тоже.

Когда Чжан Шу было три года, пришло письмо от Чжан Уминя из Северо-Западного сельскохозяйственного университета. Письмо было короткое, каждый иероглиф размером с финик. В начале говорилось, что он по-прежнему не приедет на летние каникулы и что ему надо постичь жизнь народа. Мать спросила: что значит — постичь жизнь народа? Чжан Даминь ответил: я тоже не знаю, наверное, будет ездить по деревням, глазеть. Мать вздохнула: он не хочет меня видеть? В середине письма он говорил о том, что сейчас участвует в дополнительных выборах заместителя председателя студсовета, через полгода будет бороться за место председателя. Мать обрадовалась и спросила: насколько почётно быть председателем? Чжан Даминь ответил: да не слишком, эта должность похожа на должность председателя уличного комитета. Мать скривила рот, перестав радоваться. В конце письма он написал: «Собираюсь поступать в аспирантуру, мне нужно много книг, книги — море знаний, моя насущная потребность — свободно плавать в этом море». Потом направленность письма повернулась, последней фразой вдруг оказалось следующее: «Слышал, что у вас зарплата выросла в два раза, пожалуйста, присылайте мне теперь каждый месяц по тридцать юаней, обязательно!» Мать подумала и сказала: я дам десять юаней, остальное — на вас. Чжан Даминь сказал: я тоже дам десять юаней, остальное — на Саньмине. Чжан Саньминь ответил: я не дам десять юаней, я коплю деньги на мотоцикл, уже год питаюсь в столовой только овощами. Чжан Сыминь сказала: я дам. Мать вздохнула: да сколько ты зарабатываешь-то? Передовик труда улыбнулась: я одна не много трачу. И опять улыбнулась: я сама заплачу тридцать юаней, будем считать, что он за меня будет учиться в аспирантуре. Чжан Даминь загрустил, с детства он очень любил эту сестру, а сейчас — ещё больше. Мать спросила: что значит «свободно плавать», что-то я волнуюсь за Уминя. Чжан Даминь ответил: «свободно плавать» — это значит плавать свободным стилем, по-собачьи, когда работаешь председателем, всё время встречаются бури и волны, приходится учиться плавать по-собачьи!

К концу года председатель прислал победное письмо, предвыборная борьба была успешной, теперь он приступает к конкретной работе в студенческом совете. В этот раз он не упоминал про деньги. Чжан Даминь свободно вздохнул: если только денег просить не будешь, то занимайся любой работой, ответственной за всю партию, всю армию, весь народ, мне нет никакого дела! Мать всё рассказывала соседям, что её сын стал председателем, как будто такая честь, что в семье появился глава уличного комитета, будто это так нелегко, почёт для предков! Какое невежество.

Когда Чжан Шу исполнилось четыре, жене Чжан Саньминя Мао Сяоша неизвестно что втемяшилось в голову, она начала беспрестанно менять работу. Сначала из универсама перешла в отдел лёгкой промышленности, затем из отдела лёгкой промышленности перескочила в дом культуры, наконец из дома культуры в мгновение ока перешла в какую-то туристическую фирму. Чжан Саньминь в ответ на подозрительные взгляды близких показывал большой палец и говорил:

— У моей жены есть будущее!

Вскоре они сняли квартиру, в которой была комната и гостиная. В день переезда Чжан Саньминь был страшно горд, даже большие пальцы ног торчали: у моей жены есть будущее! Чжан Даминь про себя подумал: только и знает, как скакать из фирмы в фирму, нет, чтобы на одном месте добросовестно трудиться, будущее — это птичье будущее.

Однажды во второй половине дня Чжан Даминь как раз распылял краску, как вдруг услышал, что его кто-то ищет. Он поспешно выбежал и сразу увидел Саньминя. Тот выпил немало вина, язык шевелился, а глаза, наоборот, застыли, подобно сумасшедшему он беспрестанно вращал большим пальцем, а потом из глаз полились слёзы. Он сказал: «Брат…» — и не смог продолжить. Он сказал: «Брат…» — и опять не смог продолжить. Чжан Даминь разволновался: кто-то умер? Он потряс Саньминя за плечо, подёргал за правое ухо и, наконец, дал ему пощёчину, бац! Кадык Саньминя дёрнулся, он разразился рыданиями.

— Моя жена…

— Твоя жена — что?

Саньминь продолжал махать большим пальцем.

— Моя жена…

— Твоя жена имеет большое будущее, я знаю.

— Моя жена…

— Я понял, у неё есть будущее.

— …будущее… Шлюха!

— Твоя жена…

— Моя жена — шлюха!

Чжан Саньминь разрыдался на плече у старшего брата. Неизвестно почему, Чжан Даминь почувствовал удовлетворение. Давно уже знал, что это не хорошая птица, а перелётная! Чжан Даминь похлопал Саньминя по спине. Ему вспомнилась сцена, как в детстве Саньминю насыпали песка за шиворот, он прибежал домой и так же плакал. А сейчас он не мог помчаться с Саньминем за обидчиком и насыпать ему тоже песка. Птица, действительно, не хорошая, но это всё-таки птица! Голос заливистый, оперенье прекрасное, быть шлюхой или прекрасной женой, в честь которой поставят мемориальную арку, это её свобода выбора! Чжан Даминь сказал: не плачь, держись, расскажи, всё ведь было хорошо, и как она вдруг стала шлюхой? Чжан Саньминь долго не мог рассказать толком. Общий смысл был таков: у него заболел живот, он отпросился с работы на полдня, открыв дверь квартиры, он увидел, как его жена застёгивает брюки какому-то мужчине, как будто в армии во время тревоги. Чжан Даминь начал его уговаривать: не думай о неприятном, не думай, что ты один такой. Таких птиц много, и есть тенденция к увеличению их количества. Возьми любое жилое здание, если сказать, что через одну клетку будет такая птица — это будет перебор, но через две клетки уж точно, не веришь, давай вместе проверим. Чжан Саньминь и не предполагал, что у него так много соратников, он послушал, что говорит брат, понял, что в этом что-то есть, и понемногу успокоился. Он тихо пробормотал: так и убил бы её. Чжан Даминь сказал: ни в коем случае не убивай её, либо отпусти, пусть летит, куда хочет, либо повыдёргивай ей волосья, скажи, что это из-за её неверности, выдернешь — и дело с концом, пусть знает, кто ты такой! Я предлагаю тебе найти новую. Пусть она не умеет визжать, главное, чтоб обладала высокими моральными качествами, не поддавалась на соблазны, это должна быть по-настоящему хорошая девушка, как моя жена. Чжан Саньминь не дал ему положительного ответа, и когда уходил, беспрестанно вздыхал: давно уже надо было ей волосы повыдёргивать, давно надо было. Вечером, когда Чжан Даминь только вернулся домой, его вызвали к телефону. Чжан Даминь, не поняв, с энтузиазмом спросил: ну как? Выдернул ей волосы?

— Брат, мы помирились.

Чжан Даминь чуть в обморок не упал.

— Брат, не рассказывай матери.

— Да если б можно было руками через телефон достать, взял и убил бы!

— Брат, я простил Сяоша.

— Что за люди!

Чжан Даминь бросил трубку, так разозлился, что перед глазами поплыли звёздочки. Эта птица нагадила прямо в рот Саньминю — шлёп, а он не выплюнул, а проглотил!

Осенью вернулся Чжан Уминь. Он полностью преобразился. Высокий, с крепкими плечами, тонкими чертами лица, он свободно смеялся и разговаривал, голос его гудел, слушать было приятно и даже уютно. Мать, увидев его, расплакалась, обняла и никак не хотела отпускать. Он был тактичен, сразу видно, что много повидал, не боялся чужих слёз, он тихонько сказал:

— Мама, как ты? Ты так намучалась за эти годы!

Чжан Даминь стоял в стороне и думал: ещё один, и откуда только взялся? Во всём — от формы до содержания — как ни посмотри, он не такой, и так его поверни, и сяк, потри, разломи, как ни крути, он не обычный человек, он не принадлежит семье Чжан Даминя. Он не стал поступать в аспирантуру, а сразу был распределён в отдел, подчинённый управлению при министерстве сельского хозяйства. Он быстро там отчитался, быстро вселился в общежитие для сотрудников министерства. Он простодушно предложил провести в дом телефон, иначе очень неудобно, если есть какое-то дело, то никак не известить. Голова Чжан Даминя тут же распухла.

— Мы только ждём, что ты заработаешь на первый взнос за установку телефона!

Чжан Уминь замер, он культурно улыбнулся, не принял вызов. Не зря он стал председателем, умеет следить за словами и выражением лица.

— Не надо нас извещать, если министр захочет повидаться, ты его просто приводи к нам домой, и всё!

— Брат, твоё чувство юмора становится всё сильнее.

— Разве ты не хотел поехать в Синьцзян выращивать люцерну и подсолнухи? Чего же не поехал? Или уже всё вырастил, в Синьцзяне нет места для тебя? В Синьцзяне нет места, езжай в Монголию, зачем ты вернулся в цементный домик, не боишься задохнуться?

— Мои мысли тогда были такими наивными, такими смешными.

— А в аспирантуру почему не стал поступать?

— Все считают, что мне больше подходит путь карьеры.

— Запасись двумя дополнительными страховочными крючками.

— Что?

— Сделаешь два шага, повесишь один. Осторожнее, не упади!

— Сделаю, как сказал мой старший брат.

Когда он уходил на улицу, его башмаки тяжело стучали, как будто настоящий танк выехал в общество. Мать сказала: наш Уминь самый перспективный. — А потом спросила: что значит «путь карьеры», это значит — путь в карьер? Чжан Даминь ответил: ты меня не спрашивай, ты сама видела. На площадке воткнут шест, по звуку гонга толпа обезьян начинает карабкаться, отталкивая друг друга, так вот этот шест и называется «путь карьеры». Наш Уминь перспективный, вот и лезет.

Мать сказала:

— Это лучше, чем работа в лакокрасочном цехе?

— Зачем ты стыдишь меня?

Чжан Даминь в подавленном настроении пошёл к своему гранатовому дереву. Оно не изменилось, только разорвало немного войлок на крыше, и если шёл дождь, по стволу текла вода, полотенца, которым он был обёрнут, не годились, пришлось обернуть ещё покрывальцем сына. Чжан Даминь, глядя на мокрое дерево, почувствовал, что слёзы текут по щекам, и никогда они не остановятся.

Когда Чжан Шу исполнилось пять лет, в семье произошло важное крупное событие. Семья лепила пельмени. Мать, взяв десять юаней, отправилась покупать уксус и чеснок. Чжан Шу, как маленький хвостик, последовал за ней. Сначала они зашли в продуктовый магазин, купили уксус, потом с бутылкой уксуса в руках пошли на рынок. Чеснок уже выбрали, взвесили на весах, хвать — а денег нет. Поспешно они вернулись в магазин.

— Я купила бутылку уксуса, вы мне не дали сдачу.

Там ответили:

— Невозможно, а где же тогда ваш уксус?

Мать бегом вернулась на рынок к лотку с чесноком:

— А где же мой уксус?

А ей говорят:

— Какой уксус? Мы чесноком торгуем, мы не продаём уксус.

Мать вернулась домой с потерянным видом, что-то бормоча про себя, мол, старая стала, деньги потеряла, уксус потеряла. Чжан Даминь сказал:

— Ничего страшного, потеряла так потеряла, а где Чжан Шу?

Мать так и осела на землю.

Чжан Шу не ушёл далеко. Когда Ли Юньфан вся в слезах побежала искать на улицу, обнаружила его гуляющим по рынку, руки сложены за спиной, он осматривал баклажаны, бобы, инспектировал с большим удовольствием! Он не торопясь отчитался окружавшим его людям, что бабушка убежала, её и след простыл. Потом бабушка вернулась, потом опять убежала, и опять и след простыл. Куда же отправилась бабушка? Бабушка одна домой вернулась.

Отсмеявшись, вся семья подумала: ничего страшного. То, что у старушки память плохая, так это ведь не в одночасье случилось, просто ещё одна смешная история. Отпускаете её на улицу, не давайте брать ребёнка, отправляя за покупками, не давайте много денег, когда жарит еду, следите, чтоб не забыла выключить огонь, что ещё? И нельзя её отправлять с внуком в детский сад.

Спустя полмесяца мать бесследно исчезла.

Как раз в тот день домой пришёл Чжан Уминь, мать сказала: ты так любишь баклажаны, я тебе пожарю, пойду куплю баклажаны. Никто её не удерживал, а она ушла и пропала. Поначалу никто не обратил внимания, Чжан Даминь ещё и пошутил: мама купила два баклажана, один потеряла, теперь ищет по всему свету, а чего искать, сама же его и съела!

Когда же подошло время обедать, они вдруг поняли, что что-то случилось. Вечером вся семья собралась в коридоре отделения милиции в ожидании новостей. Чжан Даминь на чём свет стоит ругал Уминя: захотел съесть жареные баклажаны? Без баклажанов никак? Без баклажанов ты в сортир ходить не сможешь? Без баклажанов не поднимешься? Если так хотелось, сам бы и пожарил! А теперь мама пропала, посмотрю, что ты будешь есть! Если мама вернётся, ешь что захочешь! Но если она не вернётся, то я… я сам тебя съем! Я пожарю тебя, идиотский баклажан, съем тебя! Старшие братья заплакали. Студент, интеллигент, бредущий по карьерному пути, товарищ Чжан Уминь не мог вынести такого позора и горя, наконец вскочил.

— Это судьба! Разве можно всё сваливать на меня?

— Если не на тебя, то на кого?

— Нужно проклинать судьбу!

— Если запор, то валишь всё на унитаз! Если бы ты не любил баклажаны, разве судьба сейчас была бы такая? Пока тебя дома не было, судьба матери была прекрасная. Только ты вернулся, везение кончилось, что ты тут ещё говоришь? Чего судьбу проклинать? Я всё наблюдал с самого начала, нужно винить не судьбу, а тебя! Только слышишь слово «баклажан», так сразу слюни пускаешь. Какой ещё путь карьеры, иди скорее официантом в ресторан работать! Тебе не стыдно, нам всем стыдно. Если судьба хотела кому поставить препятствия, то должна была ставить их тебе, тому, кто любит поесть баклажаны, зачем же мать трогать?

— У меня всего лишь одна слабость!

— Одна слабость лишила нас матери! Если бы у тебя были ещё слабости, ты бы всю нашу семью извёл и был бы счастлив!

— Ты не можешь так со мной разговаривать!

— А с кем я могу так разговаривать?

— Я сейчас глава отдела, запрещаю тебе так меня обижать!

— Быстро карабкаешься вверх! Глава… отдела, хорошо, хорошо, глава отдела… у меня тоже только одна слабость, я люблю есть глав отделов! Сейчас тебя зажарю! Съем жареного в соевом соусе начальника отдела! Хочешь стать блюдом? Ничего из себя не представляешь! А ещё глава… глава… глава… отдела! Бакла… бакла… бакла… баклажан! Огромный живой баклажан!

Вышел дежурный милиционер, он был недоволен: «Чего шумите, чего шумите? Не рановато ли наследство делить?» Чжан Даминь схватил милиционера за плечо. Дыхнул на него перегаром, на лице застыла простодушная глупая улыбка.

— Умоляю! Говорите что угодно, только найдите её. Не найдёте — мы не согласны! Народная милиция любит народ, народная милиция найдёт мать! У нас всего одна мать… Наша мать — это ваша мать, вы должны её поскорее найти, а не успеете, так её торговцы людьми встретят и продадут, не будете ли вы виноваты перед народом? Товарищ…

— Ты что, мочу проглотил? Так ты и сто матерей потеряешь!

— У меня только одна мать, с твоей матерью — всего две.

— Что за чушь ты несёшь?!

Милиционер оттолкнул его и тихо сказал Уминю:

— Кто это?

— …мой брат.

— Он обычно плохо относился к матери, сейчас она пропала и он прикидывается невинным?

— …у него такой характер!

— Алкоголик? Пропил все деньги матери, так?

— …у него такой характер!

— А не мог он найти безлюдное место… я имею в виду, мог он вашу мать сам порешить?

— Ну уж нет!

Чжан Уминь покраснел и добавил:

— Он не настолько плохой.

Милиционер посмотрел на глупое лицо Чжан Даминя, покачал головой и вернулся к себе. Новостей не было. Мать, любившая поесть лёд, мать, говорившая кратко, но убедительно, — действительно исчезла! Чжан Даминь нашёл её фотографию, вставил в рамочку, поставил на холодильник. Вся семья собралась за обеденным столом, никто не осмеливался взглянуть на улыбающуюся мать, все смотрели на холодильник. У Чжан Уминя было тяжело на душе, он три раза поклонился холодильнику и вышел.

— Мама, если ещё съем хоть кусочек баклажана, я — не человек.

Чжан Даминь не поверил, «собака так и будет жрать дерьмо», Чжан Уминь так и будет есть жареные баклажаны. В столовой министерства сельского хозяйства только разнесётся запах, первым прибежит не кто иной, как молодой и перспективный глава отдела Чжан. А то, что министр любит жареные баклажаны, — это другой разговор.

Чжан Даминь тоже три раза поклонился матери.

— Мама, ты вот так ушла… Из-за того, что Уминю захотелось поесть жареных баклажанов, ты вот так поспешно покинула нас… Баклажаны можно найти везде, если не найдёшь свежие баклажаны, можно купить сушёные, а вот где нам искать тебя?

Чжан Сыминь сказала: перестань, — и, упав на стол, разразилась рыданиями.

Пять дней спустя по одной из провинциальных магистралей Хэбэя шла утомлённая длительным путешествием старушка. Вся голова была в травинках и опилках, шла она, шатаясь, и грызла баклажан так, будто это яблоко, другой баклажан она несла в авоське. Милиционеры остановили свою машину и спросили: тётушка, куда это вы идёте? Старушка ответила им с сильным пекинским акцентом: мы переехали, я не могу найти свой дом. Сев в милицейскую машину, она тут же начала торопить: скорее, мой сын ждёт, что я ему приготовлю жареные баклажаны!

— Кто ваш сын?

— Мой сын — председатель.

— Какой председатель?

— Настоящий председатель. Он отвечает за всё.

Милиционеры переглянулись.

— …Он — председатель НПКСК?[89]

— Да.

— Как его зовут?

— Пятый сын.

Милиционеры опять переглянулись.

— Где живёт ваша семья?

— Впереди, там, где в комнате растёт гранатовое дерево.

Милиционеры ничего не сказали в ответ.

Утром следующего дня в кабинете директора завода по производству термосов раздался звонок. Из милиции. Сначала спросили, не было ли на заводе взлетевшего котла, потом спросили, не погиб ли кто-нибудь из-за этого котла, и наконец сказали: есть одна пожилая женщина… Старый начальник подскочил — это ведь мать Чжан Даминя! Подобно орлу он бросился в лакокрасочный цех, приземлился за спиной работавшего, словно в тумане, Чжан Даминя.

— Твоя мать не потерялась! Твоя мать в Хэбэе!

Чжан Даминь чуть в бак с краской не упал. Когда мать бережно ввели в дом, она даже свою собственную фотографию не признала. Она открыла холодильник, посмотрела, посмотрела, потом спросила: а что это за девушка? Такая красавица! Диагноз больницы был — прогрессирующее старческое слабоумие второй степени. Говорят, что при третьей степени больные начинают есть свои испражнения. Состояние матери не ухудшалось. Иногда было получше, иногда похуже. Когда было получше, она казалась почти нормальной, когда было похуже, она вела себя хуже самого испорченного ребёнка. Она всё время открывала холодильник, но ничего не брала, просто открывала и смотрела, наклонив голову, думала о чём-то и закрывала холодильник. Через пять минут опять открывала, также ничего не брала, думала-думала, смотрела-смотрела, улыбалась и закрывала дверцу. Чжан Даминя это очень раздражало. Он пошёл в отдел ремонта бытовой техники, чтобы спросить, не могут ли они повесить замок на холодильник. На него посмотрели с подозрением: у вас там очень дорогие продукты хранятся? Он ответил: нет, остатки еды. Тогда на него бросили презрительный взгляд.

— Вы хотите сделать сейф из холодильника?

— Нет, я хочу на электричестве сэкономить.

— На электричестве сэкономить? Не проще ли выдернуть штепсель из розетки?

— Если бы можно было выдернуть, зачем бы я к вам пришёл?

— Откуда я знаю, зачем вы пришли? Может, едите много!

Чжан Даминь рассердился, вернувшись домой, нашёл багажную верёвку и связал холодильник словно преступника. Проблем прибавилось, но и электричество экономилось. Пусть это и не самый лучший метод, но в любом случае дурную привычку матери открывать холодильник вылечили. Вечером никто кроме Чжан Даминя не соглашался спать с ней рядом. Посреди ночи она вставала, начинала всё щупать с непонятной целью.

Забот у Чжан Даминя становилось всё больше.

Когда Чжан Шу исполнилось шесть лет, в семье опять произошло важное событие. Чжан Эрминь из-за того, что не рожает ребёнка, была избита мужем так, что всё лицо было в синяках и ссадинах. И она вернулась домой. Мать её не узнала, всё спрашивала: ты кто? Откуда? Почему всё время здесь сидишь? Характер Эрминь изменился, она разговаривала, не выпрямляя шею. Когда речь зашла о том, что её печалило, из глаз тихонько — кап-кап — полились слёзы. Чжан Даминь вздыхал вместе с ней: ты посмотри на себя, не послушалась меня, во что бы то ни стало хотела выйти замуж за шаньсийскую обезьяну, чтоб обезьяна тебя избивала? Хотела скормить сберкнижку крикливому ослу из Шаньси, собиралась разозлить меня до смерти, я-то не разозлён, а вот осёл брыкнулся так, что лягнул тебя. И что теперь делать?

— Брат, какая горькая моя судьба!

Разве это та самая Чжан Эрминь? Однако на её правой руке сверкало два кольца, на левой — три, на руке висел браслет, на шее — цепочка, вся в гроздьях золота, но пахло от неё по-прежнему. Когда она работала на мясоперерабатывающем заводе, говорили, что это запах кишок, и это ещё вежливо. А сейчас она работает на свиноферме, нечего церемониться, прямо скажем, это была вонь от свинячьего дерьма! Золото тоже всё пропахло этим противным запахом, разве может её судьба быть не горькой? У Чжан Даминя была ещё одна мысль, о которой он никому не рассказывал. Только ночью он сам себе говорил: сколько бы золота ни было, лицо-то всё в синяках, а вот у моей Юньфан ни грамма золота, но лицо у неё не распухшее от побоев! И ещё — золото ли это? Кто может гарантировать, что это золото? Взяли медные побрякушки — и сойдёт, и всё!

И всё.

Приехал шаньсиец. Серый пиджак, огромный браслет, огромная цепь, и тоже всё золотое! Рот раскрыл, а там два золотых зуба! Он выложил сладости и фрукты на стол, вино поставил в холодильник, две упаковки сигарет положил на скамейку, он не знал, куда же ему сесть. Он поклонился пожилой женщине: мама! У него был сильнейший акцент, будто язык связан. Мать не обратила на него внимания, она только серьёзно спросила: ты кто? Откуда? Он совершенно растерялся, то краснел, то бледнел, как ученик младшей школы в кабинете директора. Этот шаньсиец произвёл на Чжан Даминя крайне благоприятное впечатление. Крайне благоприятное впечатление сложилось из-за того, что и его лицо было в синяках и ссадинах, ещё более сильных, чем у Чжан Эрминь. Они и правда стоят друг друга, любят друг друга! Чжан Даминь, увидев, что Эрминь не обращает на шаньсийца внимания, пригласил его в свою комнатку, чтобы разрядить атмосферу, кроме того, он хотел поговорить с ним. Шаньсиец удивлённо посмотрел на дерево и осторожно сел на краешек кровати.

— Как вас зовут?

— Ли Мугоу.

— Какой гоу?

— Гоу — черпак, черпак для мёда, мой отец разводит пчёл.

— Господин Мугоу…[90]

— Называйте меня Гоуцзы, так меня Эрминь называет.

— Гоуцзы… это наша первая встреча. В прошлый раз ты увёз мою сестру, даже не пришёл познакомиться, я не стал ничего делать. В этот раз ты избил мою сестру по голове так, что она вся посинела, стала похожа на солёное утиное яйцо. Я не хочу щадить тебя. Я как старший брат должен как следует покритиковать тебя.

— И заслуженно! Если побьёшь, то и поделом мне!

Впечатление, произведённое шаньсийцем на Чжан Даминя, стало ещё более благоприятным.

— Бедняки-крестьяне любят бить жён, это мы знаем. Однако разве пристало бить жену пролетарию? Ты не спросил, согласны ли мы, пролетарии. Захочется бить людей, пойдёшь на улицу, если кто не понравится, ударить всё равно нельзя, почему же ты, укрывшись дома, бьёшь жену? Если при диктатуре пролетариата тебя избить, ты вынесешь? Больше не бей жену. Если руки будут чесаться, дай себе пару пощёчин. Жалко давать себе пощёчины, шлёпни себя по заднице, и злобу выместишь, и от дурной привычки бить людей избавишься, и последствий никаких, как здорово! Если сдержаться действительно не можешь, стукнись головой о телеграфный столб, прыгни в водохранилище, нахлебайся там воды или возьми палку и запрыгни в загон для свиней, ударь свиноматку, избей её до смерти… Но жену бить не смей! Кто такая жена? Она вместе с тобой работает, помогает тебе с идеями, самое сладкое оставляет тебе, горькое — себе, львиную долю последнего куска тоже отдаёт тебе, а сама ест маленький кусочек, ты думаешь, ей легко? Днём она натрудилась, а вечером ещё надо тебя развлекать. Ты развлёкся и давай бить жену, что же ты за человек после этого? Разве ты вообще человек? Если будешь ещё бить мою младшую сестру, я твой деревянный черпак на части разломаю! Я поеду в Шаньси в Хосянь, раскопаю могилы твоих предков!

Взгляд шаньсийца был полон раскаяния.

— Я заслужил, я заслужил! Ты так хорошо говоришь! Истинную правду говоришь, я всё понимаю! Я так раскаиваюсь, я виноват перед Эрминь, она замечательная жена! Брат, ты не знаешь… то, как я её побил, не может сравниться… Не может сравниться с её свирепостью!

— Моя сестра била тебя?

— Не скажу. Стыдно!

— Если женщина бьёт мужчину, это меня не касается. Всё, что связано с самозащитой, меня не касается. Ваши дела, вам и решать. Мне не с руки что-то говорить.

— Как ты хорошо говоришь! Всё правильно! Брат, скажи… Она с железной лопатой гонялась за мной, я три круга вокруг загона для свиней сделал, но она догнала. А когда я за ней погнался, она сразу упала, да так, что вывалилась за забор! Скажи…

— Чего вы так нервничали оба?

— Мы оба хотим ребёнка!

— Если только думать, разве ребёнок родится? Если драться, разве ребёнок родится? Надо как следует потрудиться, да ещё чтоб удача сопутствовала, а не действовать наобум!

— Нет удачи! Она винит меня, а я — её.

— Эрминь у врача проверяли?

— В трёх разных больницах. Все говорят: нет ничего.

— Тогда дело в тебе.

— Я не болен, у меня всё нормально работает.

— Всё нормально работает — это ещё не всё. Вон, у мула тоже всё хорошо работает, и что? Если просто так разбрасывать семена, то ничего не вырастет. Если хочешь ребёнка, надо идти к врачу!

— Ты всё правильно говоришь. Как скажешь, так и сделаю.

Шаньсиец согласился пойти к врачу. Чжан Даминь согласился его сопровождать. Они были похожи по характеру. В момент расставания напоминали двух только что побратавшихся друзей. Когда Ли Мугоу выходил из комнаты, он указал на дерево в центре и спросил: комната маленькая, как вы колонну вместили? Чжан Даминь скромно ответил: это не колонна, это дерево. Ли Мугоу не мог сдержать сочувствия: как же нелегко вам, городским!

Бедняк крестьянин наконец всё осознал.

Чжан Даминь разузнал про одну больницу рядом с Барабанной башней. В первый раз они даже не смогли зарегистрироваться. Во второй раз они пошли туда ещё затемно, и тоже еле успели. Когда надо было заходить в смотровой кабинет, у Ли Мугоу судорогой свело живот и ноги, он хотел, чтоб Чжан Даминь обязательно пошёл с ним. Чжан Даминь хотел его уговорить по-хорошему, но, увидев, что уговоры не помогают, втолкнул его внутрь: развлекайся!..

Через четыре месяца Ли Мугоу вместе с Эрминь пришёл рассказать о своём счастье. Сначала он поклонился тёще, потом упал на колени и, обнимая ноги Чжан Даминя, безостановочно мигал глазами, собираясь заплакать. Чжан Шу стоял в сторонке, смотрел, а потом выдал фразу: вот это раболепие! Все перепугались: что это за слова?

— Гений! Мой сын говорит как взрослый!

— Брат, он не гений, он ребёнок гения, гений — это ты! Брат, Эрминь забеременела! Спасибо тебе!

— Она забеременела, а меня-то чего благодарить?

— Без тебя она бы не забеременела!

— Заткнись! Что ж ты ничего по-человечески сделать не можешь!

— Без тебя я не стал бы принимать «таблетки небожителя». Одни едят по шестьсот таблеток и не могут зачать, а я съел всего шестьдесят, и жена забеременела! Без тебя не было бы меня. Брат, прими мой поклон!

Бац, и правда, стукнулся головой оземь. Встал, вытащил целую связку колец — пять или шесть. Чжан Даминь только смотрел, в глазах зарябило. Чего это он? Хочет отдать всё мне?

— Брат, возьми! Вас трое, шесть рук, по одному кольцу на руку. Нет ничего другого подарить, а это пустяк — выкормил несколько свиней и заработал на кольцо, а в загоне их несколько тысяч, всех и не продать! Это хорошие вещи, я посмотрел, у вас ни у кого нет, значит, надо. Брат, тебе кажется, что мало? Если тебе кажется, что мало, я…

— Да не кажется мне, что мало… А это не медь?

Ли Мугоу от волнения начал поочерёдно кусать кольца.

— Медные? Брат, мы же друзья до гробовой доски! Медные? Брат, ты же спас меня! Медные? Брат, ты и жену мою спас! Медные? Брат…

— Не кусай их! Испортишь! Раз уж правда не медные, то я… я выберу одно, только одно! Остальные кому хочешь, тому и давай. Я выберу только одно.

Чжан Даминь выбрал изящное колечко и ночью надел на палец Ли Юньфан, оно было точно по размеру, даже рука жены преобразилась от такой красоты. Юньфан очень обрадовалась, но проворчала: а можно? Чжан Даминь ответил: это вознаграждение за милосердие и мудрость.

Бережливый, экономный и к тому же смекалистый Чжан Даминь надел скромной, трудолюбивой и к тому же бедной Ли Юньфан огромное золотое кольцо девятьсот девяносто девятой пробы! На лицах их были довольные и радостные улыбки. Они зажили ещё счастливей. И, кроме того, они позволили и младшей сестре и её мужу зажить счастливой жизнью.

Все в Поднебесной были счастливы.

Чжан Шу был отличником, не гением, но почти. Учился он хорошо, любил думать, докапываться до сути. Позднее Чжан Даминь увидел по телевизору старого военного, который целых два дня делал доклад для учеников с неподвижным и серьёзным лицом. Этого военного тоже звали Чжан Шу. Чжан Даминь посмотрел на сына, на его рано повзрослевший взгляд, и почувствовал себя не в своей тарелке. Посовещавшись с женой, он решил поменять сыну имя на Чжан Линь. Когда Чжан Даминь шёл в отделение милиции, чтобы исправить документы, на полпути зашёл в туалет пописать. На стене прямо перед ним была надпись: я — Чжан Линь! И пририсована маленькая четырёхногая черепаха! Нет уж. Нельзя называть сына таким ужасным именем. Когда Чжан Даминь вышел из туалета, сына уже звали Чжан Сяошу.

У Чжан Сяошу был один лучший друг — Чжан Сыминь. Она была немногословна, но с Чжан Сяошу болтала без умолку. Во время еды Чжан Сяошу постоянно командовал всеми. «Мама, дай тёте риса, папа, налей тёте супа». Своими палочками всё время накладывал тёте лапшу. Юньфан посмеивалась над ним: не будешь мне класть, откажусь от тебя! А он отвечал: тётя любит макароны, а ты любишь мясо, мама, я тебе мяса положу. Затем он небрежно подавал кусочек мяса и спешил к макаронам. Чжан Сыминь обожала этого ребёнка, всё время ему покупала то то, то это, из-за чего расстраивался Чжан Даминь.

— Ты ему всё время что-то покупаешь. А мы никогда ничего не покупаем. Мы умышленно не покупаем, ждём, когда ты купишь, так получается?

— В следующий раз не буду покупать. Этот ребёнок замечательный. Он умеет любить людей. Какие вы с женой счастливые…

В следующий раз она опять покупала. Чжан Даминь иногда зондировал почву, просил её привести домой молодого человека, с которым она встречается, чтобы посмотреть на него и посоветовать. Она тут же краснела и долго не разговаривала. Только когда все забывали про эти слова, она тихонько говорила: ну откуда у меня молодой человек? Говорила так тихо, будто сама с собой. Чжан Даминь думал, что молодой человек всё-таки есть, не может быть, чтоб не было у такой замечательной девушки, разве что кожа на лице слишком тонкая.

После того как Чжан Сыминь в девятый раз получила звание передовика труда, она упала в обморок прямо в родильной палате. Поначалу все думали, что у неё малокровие, но после глубокого исследования оказалось, что это лейкемия в неизлечимой стадии. Первый раз с того момента, как погиб котельщик, семья снова столкнулась с серьёзным кризисом. Слабоумие спасло мать, она не понимала, какая беда пришла, ей не было больно. Она теперь почти всё время спала, и до поедания своих экскрементов было недалеко. Все остальные по очереди дежурили в больнице, старший сын — три дня, Эрминь — два дня, Саньминь — три дня. Уминь был занят, только по воскресеньям он воссоединялся с семьёй, сидел с сестрой полчаса, говорил либо грустные фразы, либо переключал её внимание, всем было тяжело. Дома давно уже установили телефон, Уминь дал часть денег и остальные тоже. Телефон был хорошим, передавал голоса без помех, низкий голос Уминя звучал так, будто он никуда не уходил, а прячется за холодильником. После того как провели телефон, заместитель начальника управления Чжан — он опять поднялся вверх на одну ступень — очень редко приходил в это место, где ему было душно.

Чжан Саньминь сидел в больничном коридоре, там стоял сильный запах медицинского спирта, от этого запах спиртного, исходивший от него, был слабее, но вот лицо было лицом пьяницы, этого было не скрыть. Ох уж этот непутёвый брат! Чжан Даминь и жалел, и ненавидел его, ему не хотелось вмешиваться в их жизнь. Но вот встретились, и сердце смягчилось, Чжан Даминь не знал, можно ли помочь брату.

— Не разводитесь?

— Нет. Я её убью!

— Убей себя.

— Я не буду разводиться, она моя жена.

— Саньминь, разведись с ней. Она унижает тебя так, как никого другого! Избей её, пусть проваливает!

— Брат… Я не могу без неё…

Он посмотрел на старшего брата глазами с красными сосудами, это был взгляд проигравшегося картёжника, который в любой момент мог протянуть руку и попросить денег. Чжан Даминю не хотелось отвечать. Саньминь искоса посмотрел на дверь палаты Сыминь, хмыкнул, ненавидя весь свет: что хорошего в человеческой жизни, я хочу понять, дни пролетают один за другим! Чжан Даминь выругался про себя: да пошёл ты! А затем тоже начал размышлять о том же: действительно, что хорошего в человеческой жизни? Те, кто заслуживают смерти, не умирают, а те, кто не заслуживают, наоборот, должны умереть!

В чём смысл жизни?

Чжан Эрминь и Ли Мугоу тоже пришли. Ли Мугоу отвёл Чжан Даминя в сторону и на правах побратима спросил: какие нужны лекарства, какие вещи? Скажи мне, я куплю! Чжан Даминю было очень тяжело, он похлопал Мугоу по плечу, ему хотелось плакать: брат, ничего уже не поможет.

Чжан Сыминь была очень спокойна, если только рядом были родственники или коллеги, на её лице всегда была слабая улыбка, похожая на яркий, но искусственный цветок. Жизнь потихоньку уходила из её молодых глаз, широко раскрыв глаза, она не отрываясь смотрела на окружающий мир, впитывая как можно больше. Она держала Чжан Сяошу за руку, тёрла её, это было тяжело видеть, казалось, что родная мать прощается с любимым сыном. В такие моменты Ли Юньфан выводила Чжан Даминя из палаты, она слонялась по коридору молча, боясь, что если скажет хоть слово, то расплачется.

Чжан Сяошу ещё не знал, что это за болезнь, он думал, что тётя полежит там пару дней и вернётся домой, но после нескольких визитов он понял, что дело серьёзное. Он же был умным ребёнком, он напрямую уверенно затронул вопрос жизни и смерти, но в каждом его движении был глубоко запрятанный страх.

— Тётя, ты ведь не умрёшь?

— А как ты думаешь?

— Тётя не умрёт!

— Почему?

— Тётя хороший человек!

— Хорошие люди не умирают?

— Хорошие люди не умирают!

— И то правда! Хорошие люди живут вечно!

Чжан Сяошу на мгновение почувствовал воодушевление, а потом опять испугался.

— Тётя, что же будет, если ты умрёшь?

— Я не умру.

— Если вдруг умрёшь, что же будет?

— Ну, тогда у тёти никогда не будет молодого человека.

— Тётя, давай у тебя сначала появится молодой человек, а потом только умрёшь?

— Хорошо, а кто будет моим молодым человеком?

— Я ещё не придумал.

Чжан Сыминь поцеловала тыльную сторону руки Чжан Сяошу, влажными глазами она смотрела на ноготки мальчика, отмечая для себя не забыть сказать золовке, чтоб она их подстригла.

— Тётя, как тебе мой отец?

— Замечательно.

— Тебе нравятся такие, как он?

— Он слишком много говорит.

— Ну, тогда какие тебе нравятся?

— Тёте нравятся высокие.

Чжан Сяошу кивнул головой.

— Тёте нравятся не болтливые.

Чжан Сяошу погрузился в молчание.

— Тётя, я вырасту высоким-превысоким, хорошо?

— Хорошо!

— Тётя, я буду молчаливым, хорошо?

— Хорошо!

— Тётя, я буду твоим молодым человеком, хорошо?

— Хорошо!

— Я тебе нравлюсь?

— Нравишься! Замечательный ребёнок…

— Тётя, я всегда буду любить тебя!

— Тётя тоже… Тётя не забудет тебя!

Долго сдерживаемые слёзы хлынули из глаз Сыминь, капнув на руку ребёнка. Эти холодные слёзы напугали его, ужас и скорбь наконец вырвались наружу.

— Тётя, не умирай!

— Тётя не умрёт!

— Тётя, не умирай! Тётя!!!

Мальчик разразился рыданиями прямо в палате, это было слишком внезапно. Ли Юньфан подоспела и увела его, рыдания стали ещё громче. Ли Юньфан тихонько приговаривала: какой же ты непонятливый. Она тащила его, но только они зашли в лифт, обняла крепко за голову: пусть тётя видит, что ты сильный, пусть она видит, что ты сильный! Говорила, говорила и сама тоже расплакалась.

Когда пришла беда, вместе с ней пришли и два радостных события. Начальник цеха вызвал к себе Чжан Даминя и сказал, что он тут трудится уже давно, немного болтлив, но работает хорошо, они собираются его повысить до заместителя начальника участка, прошение уже подано. Чжан Даминь никогда не был никаким, даже самым маленьким, начальником, поэтому когда он услышал эту новость, у него закружилась голова, и даже никаких вежливых фраз типа: я не смогу, пусть кто-нибудь другой этим займётся — не произнёс. Выйдя из кабинета, он тотчас же пожалел, казалось, что он корыстен, как будто сто лет мечтал стать начальником, на самом деле он никогда даже и не думал. То, что во времена завязывания красного галстука хотел стать председателем отряда, совершенно очевидно не считается. Если подумать, что предстоит стать начальником, то никаких неприятных ощущений не возникает, совсем не тяжело, даже походка вроде бы стала легче. Обдумывая эту радостную новость, он вдруг задумался о неустойчивости жизни, о непостоянстве жизни и смерти, на этом фоне должность начальника просто ерунда! И даже если должность ещё выше — тоже ерунда, полная ерунда! Да и к тому же всего лишь какой-то убогий начальник участка, да ещё и заместитель, весь день бегать, задрав задницу, заставлять народ краски распылять — вот и вся должность!

Другое радостное событие было иного рода, сначала Чжан Даминь был потрясён, а потом возрадовался так, что всю ночь не мог нормально спать, несколько раз просыпался от собственного смеха. Их жилой район собирались сносить. С момента распространения этой новости план начали тут же реализовывать, по дворам как будто пронёсся осенний ветер, на всех стенах висели иероглифы: сносить. Серые иероглифы — сносить, сносить — напоминали жуткие указы древних императоров — рубить, рубить, рубить!

Из компании, занимавшейся сносом, приходили четыре раза, всё время были очень приветливы и радушны, будто все их заботы о жильцах, и они собираются вместе с жильцами поживиться за счёт государства. Замеряли площадь, сверили прописку, за Чжан Даминем закрепили трёхэтажную квартиру из трёх жилых комнат. Одну комнату — пожилой женщине, одну — молодой женщине, одну — семье из трёх человек, представитель компании сказал, что этот вариант хорош, лучше не бывает, но Чжан Даминь не соглашался. По его представлениям, нужна была квартира с тремя жилыми комнатами и квартира с одной комнатой. Или две двухкомнатные квартиры. Представитель сказал: у вас нет никаких оснований для этого. А он ответил: у меня есть основания. — Ну и какие у вас основания? Он сказал: у меня такие основания: мой сын — гений, он уже экстерном окончил класс, я хочу, чтоб он ещё два класса окончил экстерном. Ему нужно место, чтобы нормально готовиться к урокам, моему сыну нужен… кабинет! Когда речь дошла до слова «кабинет», Чжан Даминь почувствовал, что ему трудно выговорить, а сказав, смутился. Представитель сказал: государство не предоставляет кабинеты для гениальных детей, даже если они сразу после рождения в университет поступят. К тому же ему всего двенадцать лет, наш начальник ростом один метр шестьдесят шесть сантиметров, а мой сын ещё выше! Тут представитель рассмеялся: да будь он хоть два метра ростом, вам всё равно придётся жить с ним в одной комнате. Чжан Даминю было горько: так относиться к гению, страна рано или поздно ещё пожалеет об этом! Представитель компании, занимавшейся сносом, выразил глубочайшее сочувствие: давайте сначала подпишем договор, и пусть они потом жалеют! Чжан Даминь сел, подписал договор, только в душе чувствовал небольшое неудовлетворение. Комнаты — это печёная лепёшка, кабинет — лук, естественно, если в лепёшку завернуть лук, будет очень вкусно, но и просто лепёшка тоже сойдёт, всё лучше, чем ходить голодным.

Эта новость, достигнув больничной палаты, вызвала непредсказуемый эффект. Чжан Сыминь точно знала, что уже не сможет там жить, тем не менее описала свою будущую комнату и давала всем наставления, как её обставить. Никогда не виденная комната стала прекрасным видением, которое захватило её, дало ей ощущение удовлетворения. Перед смертью у неё не было других мыслей, она лишь повторяла слово «шторы». Когда ей купили дорогие шторы и дали потрогать, она тихонько покачала головой. Внезапно вспомнили, что её любимый цвет зелёный, поспешили поменять на зелёные шёлковые, она осторожно потрогала и опять тихонько покачала головой. Ли Юньфан тогда пошла в магазин и купила самую дешёвую ткань светло-зелёного цвета, очень тонкую, почти прозрачную. Чжан Сыминь дотронулась пальцами, взяла и не отпускала, поднесла близко к глазам и осмотрела каждый миллиметр, как будто рассматривала каждый прожитый день. Она не могла вымолвить ни слова, только на лице её появилась бледная улыбка, будто составлявшая единое целое с бледной тканью. Во время просветления перед смертью она вдруг отчётливо сказала несколько слов. Это был итог её жизни и в то же время чёткое завещание Чжан Сяошу.

— После того как тётя уйдёт, ты должен вместо меня подметать комнату!

Чжан Сяошу держал тётю за руку и уже не мог плакать. Поминки прошли торжественно, пришло много народу, и всё незнакомые. Чжан Даминь не позволил матери пойти, боялся, что она оскандалится, а в результате опозорился сам. Когда вся семья рыдала в больнице, он не плакал. Но стоя возле тела сестры, окружённого живыми цветами, он почувствовал, что что-то не то. Столько людей пришло, но не было её молодого человека. Он всё время думал, что сестра только говорит, что нет любимого человека, и полагал, что нет друга и ничего страшного. А сейчас он понял, что у сестры и правда не было любимого, и это так несправедливо по отношению к ней, слишком несправедливо по отношению к такой замечательной девушке, несправедливо по отношению к сестре! Чжан Даминь разрыдался как деревенская баба. Глядя на бледный и печальный профиль сестры, он рыдал так, что лишился чувств, напугав Чжан Сяошу.

Уже потом коллеги из девятой больницы судачили о том, что Чжан Сыминь очень красивая, откуда же у неё такой братец, маленький, как глиняный горшок. А некоторые говорили: кто этот человек, наверняка её двоюродный братец из деревни, плакал, как идиот? Чжан Даминь действительно опозорился, прелестная и несчастливая передовик труда тихо ушла под мощный и грубый плач старшего брата. Брат виноват перед ней.

Представитель компании, занимавшейся сносом, пришёл к ним в дом, сначала отвесил поклон живым, потом поклонился фотографии умершей, затем сказал: выражаем искреннее сочувствие вашему горю, примите соболезнования, сядем, подпишем договор. Чжан Даминь замер: какой договор подпишем? Разве не подписали уже?

— То был проект, не считается.

— Не надо говорить, подписывать, так подписывать, где подписывать?

— …вот здесь.

— Минуточку… когда это три комнаты пре-пре-пре-превратились… превратились в д-д-д-две! …твою мать! Мы её ещё не выписали! Прах моей сестры ещё не остыл!

Никто не препятствовал ему, и Чжан Даминь ударил этого молокососа в костюме. Соседи были поражены. Чжан Даминь с ножом для рубки овощей гонялся по двору за метавшимся в разные стороны парнем из компании по сносу зданий, тот бегал так быстро, что потерял ботинки. Разве это похоже на Даминя? Когда его ударили по голове кирпичом, он и то не дал сдачи, а что с ним сегодня случилось? А, ясно, у него душа болит из-за сестры, это такой удар!

В день принудительного сноса домов Чжан Даминь обхватил гранатовое дерево и не отпускал. Бульдозер уже снёс комнатку, а он всё висел на дереве, размахивая руками, как упрямая, несообразительная обезьяна. Он страстно и со слезами говорил, как мятежный бунтарь: моя сестра уже и диван выбрала, моя сестра и обои выбрала, моя сестра и занавески выбрала, моя сестра… Вы не можете с ней так поступить! Верните комнату моей сестре! Товарищи, моей сестре и после смерти нет покоя!

Человек, занимавшийся принудительным сносом, нисколько не рассердился, он спокойно подошёл к Чжан Даминю и посмеялся над ним: тут живым людям квартир не хватает, а вы мёртвой хотите целую комнату, и не мечтайте! Сейчас тебя снимем, чтоб ты очнулся! Пятеро или шестеро парней вцепились в руки и ноги Чжан Даминя и стащили его вниз. Чжан Даминь не нашёл иного выхода, как сжечь все мосты, и заверещал как резаный.

— Вы не можете отнять комнату моей сестры! Верните мне трёхкомнатную квартиру! Это гранатовое дерево посадил мой отец, вы не можете его уничтожить! Верните мне трёхкомнатную квартиру! Разрешите нам жить в трёхкомнатной квартире, мой сын — гений, я должен ему обустроить кабинет… прошу вас! Товарищи, господа… пожалейте нас!

Сотрудник компании ещё больше развеселился. «То сестра, то отец, то сын — ты практически всех вспомнил?

Если можешь, вспомни о своей чести! Сейчас упрашивать уже поздно! И лизать нам ноги тоже бесполезно! Иди, ешь кукурузные пампушки, ты!»

При этой сцене присутствовал и один инспектор, он смотрел издалека и очень тревожился: почему этот товарищ настолько не уважает законы? Почему так не уважает законы? Вам нужно усилить пропаганду законов, упор делать на воспитании, на мягких мерах, быть деликатными и тактичными. Конечно, что касается таких упрямых паршивых овец в стаде, то нельзя быть к ним снисходительными, ни в коем случае, надо усилить размах, нанести жестокий удар, поэтому следует создать хорошую обстановку, сохранять спокойствие, продвигать нашу работу вперёд, вперёд к… О, подарок! Аплодисменты!

Паршивая овца в стаде — Чжан Даминь — сам был виноват в том, что его задержали и заперли в чёрной железной клетке. После помещения в клетку он немного успокоился, понял, что действительно опозорился, ещё хуже, чем на поминках, теперь он в этом очень раскаивался.

Спустя две недели паршивая овца вернулась в своё родное гнездо, лицо почернело, руки истощились, но глаза сияли и лучились энергией, как будто он только что вернулся из отпуска, проведённого на взморье. Он боялся, что жена встретит его с покрывалом на голове, но обнаружил, что в доме обе комнаты в идеальном порядке, а жена, повязав фартучек, готовит ему рыбку! Она взяла лопатку для приготовления еды и стукнула его по голове, скрежеща зубами от злости: ах ты, саранча, зачем выпрыгиваешь, когда не просят?

— Пусть я выпрыгиваю, когда не просят, пусть я прыгаю в воду, не спрашивая, но ведь… никто мне не сказал, что вода-то — кипяток!

Чжан Даминь сел, ему всё казалось, что в комнате чего-то не хватает. А, вспомнил, дерева нет. Теперь всё не так, как было прежде, как же скучно, ужасно скучно жить в комнате, где по центру не растёт дерево! Чжан Даминь скучал по своему любимому гранатовому дереву.

Начальник цеха опять вызвал Чжан Даминя к себе. Чжан Даминь скромно сел, уговаривая себя, что ничего особенного не происходит, всего лишь должность заместителя начальника участка. Начальник сказал: ты должен понять правильно. Чжан Даминь поднял плечи, подумав: даже если я задеру хвост, всё равно до неба не достану. Начальник сказал: ты обязательно должен ко всему отнестись правильно. Чжан Даминь подумал: мать твою, посмотрите-ка, я такой гордый, самоуверенный, самонадеянный, глядящий на других свысока, — взяточник и коррупционер? Если я стану заместителем начальника участка, прежде всего я…

— Товарищ Чжан Даминь, я официально уведомляю вас, что после совещания начальников цехов и после одобрения канцелярией директора завода было принято решение о… вашем увольнении с сегодняшнего дня!

Чжан Даминь был как громом поражён.

Через полмесяца в жилом квартале северной части города появился один загадочный человек. Был он невысокого роста, с печальным выражением лица, в специальной авоське он нёс несколько термосов, спереди на груди — пять или шесть, и сзади — пять или шесть, все разных видов. Увидев старушку, он тут же бросился к ней, на лице его была заискивающая улыбка, как у девушки, которую незаслуженно обидели.

— Наш завод вот-вот разорится, а термосов скопилось много. Если вам нужно, то продам подешевле, проявите милосердие, поддержите меня. Наш завод не может с нами расплатиться, каждому выдали семьсот термосов и всё. Ну, скажите, не гады ли? Ещё ни термоса не продал, а уже пришлось заплатить за аренду заводского помещения, куда пришлось сложить все эти термосы. Ну, скажите, не мерзко ли? Посмотрите, какие замечательные термосы, похожи на толстенького малыша? Обязательно возьмите одного домой, будто приёмного внука, он будет вам компаньоном…

— Не надо! У нас дома есть.

— Будет ещё один, чем больше, тем лучше!

— А он настоящий?

— Вы думаете, он из бумаги сделан?

— Внутри есть стеклянный баллон?

— Ах! Хотите, я один разобью, чтоб вы увидели?

— Не надо! Если понадобится — пойду в магазин и куплю.

— У меня дешевле!

— Хороший товар дешёвым не бывает. Не надо!

— Матушка, вы возвращайтесь, если ваш термос разобьётся!

— Да ты поставь их на землю, отдохни, вон, весь вспотел.

— Боюсь отдыхать. Вот найду какой-нибудь бугорок, тогда и присяду, а если здесь всё положу и сяду, то не смогу поднять. Если вам правда меня жалко, то не покупайте этот большой, купите хотя бы тот, что поменьше!

— Не надо! Не надо!

Чжан Даминь всё-таки перепугал старушку, и она ушла. Тогда он проник в высотное здание, соврал, что несёт подарок начальнику, на лифте поднялся на самый верх и начал стучать во все двери подряд, двигаясь сверху вниз. Постучал, одна створка двери открылась, на пороге стоял молодой человек, ненамного выше сына.

— Я представляю научно-исследовательский институт освоения новых технологий, мы изобрели новейший термос, качество отменное, много моделей, полнейшая цветовая гамма, предоставляем гарантии…

— Иди отсюда, иди, иди, иди!

Ещё одна дверь, на пороге — красивая девушка, намного моложе жены и намного красивее.

— Я…

— Убирайся!

Чжан Даминь укрылся на тёмной лестнице, ему не хотелось двигаться, он чувствовал себя утомлённым и телом, и душой. Положив термосы, он сел на ступеньки и начал есть хлеб. К нему тихонько подошёл человек, нагруженный десятком клеток для птиц: брат, тебе не нужна клетка для птиц? Чжан Даминь как будто себя увидел, тихо спросил: друг, кто только что обругал тебя?

— Если собака лает, то чего бояться, разве сможет укусить?

Чжан Даминь набил желудок и продолжил свои атаки на оставшиеся кабинеты. Из северной части города он перебрался в западную, оставив незабываемые впечатления многим людям. И когда в одном из зданий пропал большой мешок с рисом, тут же вспомнили о нём. Наверняка это тот самый мужчина, пересыпал рис в термосы и сбежал! На него расставили сети, надеясь, что он вернётся, а он тем временем перебрался в восточную часть города.

За два месяца он продал четырнадцать термосов. Он бросил курить, стал пуглив как заяц, усох, Ли Юньфан боялась, что он винит себя, чтобы он отвлёкся, предложила поехать и взобраться на горы Сяншань. Всей семьёй. Он ответил: не хочу взбираться на горы, стыдно мне ехать в горы, пусть Сяншань заберётся на меня и закопает меня, эдакое ни к чему не пригодное пирожное! Ли Юньфан пошутила: если небо обрушится, то прямо на головы высоких, а ты такой низенький, чего бояться? Он тоже пошутил, если небо обрушится, то все высокие лягут на землю, а я не смогу, так как у меня на спине куча термосов, если не на меня обрушится небо, то на кого ещё? Муж с женой, как в прежние времена, весело смеялись, но у веселья этого был привкус горечи.

Летом того же года вернулся техник с завода по пошиву полотенец. Возможно, он приехал, чтобы похвастаться, каким стал, собирался пригласить друзей с завода на ужин, и Ли Юньфан тоже пригласил. Она не хотела идти, коллеги уговаривали: ты обязательно должна пойти, чтоб он совсем лица не потерял. А если он будет вести себя нагло, то мы тебе поможем стол опрокинуть, не верим, что он не подожмёт хвост. Ли Юньфан спросила у Чжан Даминя, идти или нет, она была уверена, что он скажет: у нас что, есть нечего? Зачем есть с ним? Не ходить! Но получилось всё совершенно наоборот. Идти! Быстрее идти! Почему не ходить! Выбери самую дорогую еду, пусть расплачивается! Обычно трудно поймать американца, а тут с трудом поймали одного, нужно съесть как можно больше! Будет недостаточно еды, можно его самого съесть с соевым соусом! И не забудь мне принести руку, я её буду смаковать не два и не три дня! Я с бокалом вина буду ждать тебя! Чжан Даминь хихикал, такой же несерьёзный, как в былые годы, Ли Юньфан больше не поднимала эту тему, она открыла шкаф, чтобы выбрать юбку. На затылке у неё не было глаз, поэтому он не видела, как лицо мужа в одно мгновенье помрачнело, взгляд потемнел, посерел, стал тревожным, словно у бездомного пса.

— Где будет ужин?

— Ресторан «Хунбинлоу».

Ли Юньфан ушла, и Чжан Даминь побежал вслед за ней. Он никогда такого не делал, он понимал, что ему должно быть стыдно, что не следует так делать, но поневоле продолжал. Преследуешь? Ревнуешь? Боишься, что и последняя соломинка покинет тебя? Пошёл лёгкий дождик, а вскоре полил как из ведра. Чжан Даминь как мокрая курица стоял под деревом, глядя на огни «Хунбинлоу» и силуэты мужчин и женщин за окнами. Он переживал самый сильный душевный кризис за всю жизнь. Промучился полжизни, столько трудностей пережил, и в конце концов ничего не вышло!

Чжан Даминь полночи провёл под дождём, придя домой, он обнаружил, что Ли Юньфан сидит в гостиной, на столе лежит связка денег, зелёных, не китайских.

— Где ты был?

— Ходил смотреть, как вы ужинали.

— Ты…

— Он тебе и денег заплатил?

— Ты меня злишь! Ты весь в этом!

— Что он хочет тебе купить?

— Скотина!

Ли Юньфан влепила Чжан Даминю пощёчину. Эта связка иностранных денег разрушила остатки чувства собственного достоинства Чжан Даминя. Если винить, то следует винить техника, вмешивающегося в их отношения и положившего восемьсот восемьдесят восемь долларов в подаренную блузку. Он хотел, чтоб получился сюрприз, и не подумал, что до смерти напугает Ли Юньфан и вызовет ревность в их семье, а хозяин дома будет убит горем так, что ему захочется открыть окно и прыгнуть вниз. Ночью муж с женой никак не могли заснуть, они беседовали друг с другом по душам, как будто один из них раздвигал рёбра, чтоб другой мог увидеть, красное ли сердце, или как будто один из них вскрывал себе живот, чтоб другой мог увидеть, прямые кишки или нет. Естественно, они начали обниматься, разговаривали и плакали, плакали и смеялись, смеялись и опять разговаривали. Разве грустно им? Очень весело! В это время внезапно — тук-тук-тук — кто-то постучал в дверь из комнаты.

— Папа, что вы делаете?

— Мама на меня ворчит.

— Мама на тебя ворчит, а чего же ты плачешь?

— Не к добру развеселился.

— Подумайте о последствиях!

Гений! Никакой личной жизни.

Когда Чжан Даминь встретился с техником в холле гостиницы «Цзинлунь», до вылета самолёта оставалось немного времени. Техник взял конверт с деньгами и очень смутился, лицо покраснело, он смотрел на часы и мямлил, не зная, что сказать. Чжан Даминь не думал, что противник такой никчёмный, и не мог сдержаться, открыл рот, и из горла как будто пёс выскочил — гав-гав-гав — он и сам не понимал, что говорит.

— Давно уже в Америке? Тарелки мыть научился? Американцы — уроды, всегда заставляют китайцев тарелки мыть. Из-за этого во всём мире если скажут — китаец, то все тут же подумают о мытье тарелок. А если скажут — мытье тарелок, то тут же все думают о китайцах. В английском языке Китай называется «Чайна» — фарфор, это правда? Вот гадость! В китайском языке мы называем Америку — Мэйго,[91] хватило бы только Го, а тут ещё и Мэй! Слишком уж их превозносим! Ты сейчас американец, должен знать, там красиво? Это место для людей? Они нас называют «фарфор», а мы будем их звать «тарелками»!

— Извините, мне надо спешить на самолёт.

— Я тебя провожу. В будущем не надо просто так деньги давать. Ты их всучил нашей Юньфан. А она потом плакала, ей показалось, что её оскорбили. Я знаю, ты виноват перед ней, чувствуешь стыд, хотел бы чем-то возместить, но эти деньги мы не можем принять. Вот когда разбогатеешь, возьми десять тысяч, восемьдесят тысяч, обвяжи красной ленточкой, встань на одно колено и лично вручи их Юньфан. Не будет ли это лучше, чем сейчас, когда ты их спрятал? Эти деньги оставь себе, на бензин в Америке, не трать зря время. Если завтра кончатся деньги, только скажи, я разрешу Юньфан послать тебе, не стоит церемониться, свои люди! Скажи, ведь так?

— Извините, машина подъехала, до свидания!

— Я тебе дверь открою. В самолёте осторожнее, на прошлой неделе в Колумбии упал самолёт, все сгорели, превратились в угольки. Как приедешь в Америку, поддерживай с нами связь. Заболеешь СПИДом или ещё чем, возвращайся, я знаю одного старика, он мазь в живот втирает и все болезни вылечивает… Когда в Нью-Йорке будешь гулять по улицам, будь осторожен, чтоб пуля в ухо не попала. Да хранит тебя Господь, аминь! Береги себя! Козёл!

Машина была уже далеко, когда он наконец замолчал. Горло пересохло, в висках застучало. Вся печаль и тоска, накопившиеся с момента смерти Чжан Сыминь и после увольнения, выплеснулась с этим словесным потоком. Небо стало голубым, облака белыми, и даже идти по земле стало намного легче.

— Даминь, зачем ты пошёл с ним разговаривать?

— Я сказал, что рад с ним познакомиться, добро пожаловать в следующий раз к нам в гости, до свидания!

— Правда?

— Гадом буду, если обманываю.

— Наконец начал говорить, как человек!

Накануне Праздника середины осени Чжан Даминь продал за один раз шестьсот термосов директору какого-то завода. Если бы он не боялся, что у этого директора грибок на ногах, то упал бы на пол и целовал бы ему ноги. Обычное жилое здание, обычная дверь. Обычный толстый мужик с большими ушами, и не скажешь, что над головой нимб светится. Чжан Даминь приготовился, что его опять выгонят, и заученно, будто сутру, начал свою рекламную речь: я рекламный агент завода по производству термосов, наши термосы не имеют себе равных в мире…

— Продаёте термосы? Входите, входите!

С этого момента в жизни Чжан Даминя открылась новая страница. Директор сказал, что у них на заводе загрязнилась вода, только что поменяли водопроводное оборудование, а служащие не хотят тратить небольшую сумму и поменять термосы. И он собирается вычесть из их премий сумму на покупку термосов и заставить их поменять термосы! Чжан Даминь и вправду взглянул на ноги директора и с дрожью в голосе сказал: я стучал в десять тысяч дверей, и вот наконец встретил человека, настоящего человека, великого человека. У Китая есть надежда. У китайского пролетариата есть надежда. У нас, тех, кто живёт за счёт термосов, есть надежда! Когда он уходил, шутя сказал директору: я охотился целый год, надеясь поймать хотя бы зайца, а сегодня только ступил на гору, и тут же столкнулся с пандой! Директор весело рассмеялся.

— Национальное достояние? Ну что вы! Всего лишь медведь!

Чжан Даминь вместе со всей семьёй отправился на горы Сяншань. Когда он стоял у станции канатной дороги у подножья опасной горы, у него опять случился приступ любви к подсчётам. В один конец — столько. В оба конца — столько. За взрослого — столько. За ребёнка — столько. Он считал на пальцах и в итоге всё перепутал. Ли Юньфан не обращала внимания, ведь чем больше обращаешь внимание, тем больше он сбивается.

Она просто встала рядом, ожидая, что он выйдет из тумана. Он выбрался.

— Пусть мама и Сяошу поедут на фуникулёре, а мы пойдём пешком.

— Не боишься, что кто-нибудь из них вывалится?

— Верно. Тогда ты с ними поедешь, а я пойду пешком.

— Трое разве смогут сесть?

— Верно. Ну, тогда ты с мамой сядешь, а мы с Сяошу поднимемся пешком.

— Сколько будет Сяошу помнить поездку на фуникулёре?

— И то верно. Тогда ты поезжай с Сяошу, а мы с мамой поднимемся пешком.

— Каким образом?

— Я понесу маму на спине.

— Даминь, да не ковыряйся ты в этих деньгах!

— Я боюсь, что мама перепугается!

Ли Юньфан и Чжан Сяошу уехали на фуникулёре. Чжан Даминь посадил мать на спину и пошёл по тропинке вверх, сэкономил несколько юаней, и от этого было приятно на душе. Мать прижималась к его спине, и он ощущал спокойствие. Что может мать увидеть? Подумав о том, что мать смотрит на всё вокруг сверху, не удержался и улыбнулся своей сыновней почтительности. Он громко сказал: мама, там деревья как будто в огне, ты видишь?

Мать ничего не отвечала.

Они встретились на вершине горы. Дул сильный ветер, желтинник уже вступил в пору угасания, этот пожар вскоре должен был угаснуть. Чжан Даминь опять громко сказал: мама, ты видишь этот огонь? Весь лес будто горит, но скоро уже угаснет, ты видишь?

Мать произнесла одно слово: котёл.

Ко-тел!

Мать вспомнила ушедшего отца.

Чжан Сяошу, подперев щёки, смотрел на тени далёких гор, он был погружён в мир, в который неизменно погружаются все гении, взгляд его поднимался всё выше, за облака.

— Папа, а почему человек умирает?

— Я и сам точно не знаю, спроси свою мать.

— Мам, для чего живёт человек?

— Иногда ни для чего. Только почувствуешь, что есть какой-то смысл, и опять возникает ощущение, что всё бессмысленно. Правда. Не веришь, спроси отца.

— Папа, а что делать, если в жизни нет смысла?

— Нет смысла, всё равно надо жить. Нельзя искать смерти!

— Пап, а почему?

— Я и сам не знаю. Приведу пример. Кто-то расстреливает тебя, нет выхода, только остаётся, что умереть, умер значит умер. Но если никто не убивает тебя, ты живёшь, живёшь как следует. Сын, ты понял?

— Окей! Папа, ты классный! Я понял!

— Юньфан, а ты поняла?

— Нет!

— Ну, я тогда ещё раз всё для тебя разжую…

— А ты всё понимаешь? Ну и характер!

— Я тоже только что понял. Спасибо нашему гению! У нас в семье гений, много знает.

Мать чистым голосом произнесла: котёл! Чжан Даминь смутно, как в тумане, как будто увидел отца и Сыминь среди облаков. Пожилой спросил: как вы живёте? Молодая спросила: ребёнок, милый ребёнок счастлив? Только он начал внимательно всматриваться, как облака уже уплыли. Живём отлично! Ребёнок счастлив! Если я рядом, я, великий Чжан Даминь, рядом, разве может жизнь быть не счастливой? Чжан Сяошу, прыгая от радости, показывал дорогу среди этого осеннего пожара, красные листья были похожи на море крови. Чжан Даминь нёс на спине свою седую мать, а Ли Юньфан осторожно поддерживала её сбоку, так они медленно спускались с горы. Мать, глядя в туманную даль, ещё раз сказала: котёл!

И они растворились в счастливой жизни.

Перевод Е. И. Митькиной

Данное издание осуществлено в рамках двусторонней ПРОГРАММЫ ПЕРЕВОДА И ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ РОССИЙСКОЙ И КИТАЙСКОЙ КЛАССИЧЕСКОЙ И СОВРЕМЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ, утверждённой Главным государственным управлением по делам прессы, издательств, радиовещания, кинематографии и телевидения КНР и Федеральным агентством по печати и массовым коммуникациям Российской Федерации.

Издание осуществлено при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России (2012–2018 годы)» Издательство выражает благодарность Китайскому обществу по коллективному управлению правами на литературные произведения и Институту перевода (Россия) за содействие в издании данной книги.

Составитель Н. К. Хузиятова

ПАПАПА

СОВРЕМЕННАЯ КИТАЙСКАЯ ПОВЕСТЬ

Перевод с китайского

Е. Ю. Фокиной

К. И. Колычихиной

Ю. С. Курако

Е. И. Митькиной

Н. К. Хузиятовой

Е. Т. Хузиятовой

Примечания

1

Бинцзай — букв. «Третий детёныш». Бин — третий знак десятеричного цикла (но и «третий» в любой другой цепочке перечислений); ассоциируется со стихией огня, югом, летом.

2

То есть прелюбодействовал.

3

Цинь — китайская династия (221–207 до н. э.).

4

Хань — китайская династия (206 до н. э. — 220 н. э.).

5

Желчный пузырь в Китае — символ храбрости.

6

Чжан — мера длины, равная 3,33 метра.

7

Головастиковое письмо — один из стилей написания иероглифов.

8

Дэлун — букв. «Добродетельный дракон». Дэ — благодать, добродетель — одна из фундаментальных категорий китайской философии, манифестация дао.

9

Синтянь — букв. «Отрубленная голова», мифический великан, в «Шань хай цзин» («Книге гор и морей») повествуется о его борьбе с небесным императором Хуан-ди, которая закончилась поражением Синтяня.

10

Тао Цянь или Тао Юаньмин (365–427) — великий китайский поэт.

11

Цзитоучжай — букв, «деревня Петушиная голова». Чжай — деревня, обнесённая частоколом; острог; разбойничий стан, притон разбойников.

12

Чжугэ Лян (181–234) — легендарный китайский полководец эпохи Троецарствия (220–280), один из персонажей китайского классического романа «Троецарствие» (XIV в.), где он выступает как олицетворение мудрости, опыта, военной хитрости и изобретательности. В 225 г. он отправился в поход против южных племён. Семь раз Чжугэ Лян ходил в поход против местного вождя Мэн Хо, семь раз брал его в плен и каждый раз отпускал, демонстрируя своё великодушие. В конце концов Мэн Хо добровольно покорился.

13

Инь и ян — символы женского начала и мужского начала, изображённые в паре, как знак гармонии двух противоположностей.

14

Огонь ян традиционно добывался «естественным» способом с помощью деревянных или каменных приспособлений, или зажигательных бронзовых зеркал. Огонь ян — пламя, огонь инь — жар.

15

Шижэнь — букв. «Каменная гуманность». Ши — камень, перен. «твёрдый; неизменный»; но и «бесплодный; безжизненный». Жэнь — высшая добродетель из пяти постоянств (пяти добродетелей) конфуцианства, которые должен иметь благородный муж; выражается в любви к ближнему, заботе о людях.

16

Жэньбао — букв. «Сокровище гуманности». Бао — прям. и перен. «драгоценность, сокровище»; в современном китайском языке в сочетании (баобэй) — «малыш, уникум» (шутливо).

17

Мандаринское наречие — старое название китайского общегосударственного языка.

18

Ваганское восстание (названо по местности Ваган в провинции Хэнань, где оно началось) явилось кульминацией крестьянской войны второго-третьего десятилетий VII в. Эта война привела к падению династии Суй (581–618) и провозглашению династии Тан (618–907). Героев событий, упоминаемых в различных источниках (романах, сказах и др.), включают в разные по составу списки, ранжируя по значению.

19

Парные надписи, или дистих, на парных каллиграфических панно или свитках.

20

Ровные и ломаные тоны — закономерности чередования ровных и ломаных тонов в пяти- и семисложных стихах.

21

Цунь — мера длины, около 3,33 см.

22

Цзивэйчжай — букв. «деревня Петушиный хвост».

23

Агун — дед, дедушка (почтительное обращение к старшему по возрасту, положению).

24

Дань — мера веса, равная 50 кг.

25

Намёк на «культурную революцию», когда почти все книги были под запретом.

26

Вэнь-гун — самый прославленный правитель царства Цзинь (собственное имя Чжунъэр), который правил в 636–628 гг. до н. э.

27

Люй Дунбинь — даосский патриарх, один из Восьми Бессмертных. Родился в современной провинции Хунань около 796 г. при династии Тан. Его изображают с мечом, рассеивающим зло.

28

Ма Фубо — ханьский генерал Ма Юань (14 до н. э. — 49 н. э.). В 41 г. получил назначение на должность фубо цзянцзюнь (военачальник — усмиритель волн). В 48 г., в возрасте 62 лет, по собственной просьбе был направлен против южных инородческих племён, совершавших набеги на Китай. Из-за жары и труднопроходимых дорог поход оказался неудачным.

29

Волун — букв. «Спящий дракон» (о выдающемся деятеле). Здесь — о Чжугэ Ляне.

30

Чи — китайский фут, мера длины, равная 1/3 метра.

31

Цзюнь — мера веса, равная 30 цзиням, около 18 кг.

32

Есть тайком; есть потихоньку от других — имеет значение «изменять, ходить на сторону».

33

Такой вопрос часто задают в знак приветствия, вместо «здравствуйте».

34

Жители горных районов провинции Хунань считают себя «потомками птиц». Культура этих народов разительно отличается от культуры «потомков драконов», населяющих район реки Хуанхэ.

35

Пузырный занос — редкая патология беременности, несовместимая с развитием беременности и рождением живого плода.

36

Доули — букв. «шляпа на доу» (10 литров); соломенная шляпа конической формы, обычно — из пальмовых листьев.

37

Цзиба — очень грубое ругательство, здесь — переиначенное название деревни Цзивэйчжай.

38

Бое — дядюшка; господин (обращение к старшему сверстнику отца).

39

Саоцзы — сестрица (дружеское обращение к замужней женщине).

40

Вэньянь — старый классический китайский язык; литературный язык; письменный стиль.

41

Байхуа — современный литературный стиль, созданный на базе пекинской устной речи; устная речь, разговорный (понятный на слух) язык.

42

Гексаграммы «Ицзина» («Книги перемен») — древнейшего философского текста — 64 фигуры, образованные двумя триграммами или шестью расположенными друг над другом чертами двух типов: сплошными, относящимися к классу ян, и разорванными посредине, относящимися к классу инь.

43

Цзунба — диал. цзунцзы — кушанье из клейкого риса с разнообразными начинками в бамбуковых или других листьях, традиционно готовится на Праздник начала лета, традиции которого зародились в провинции Хунань.

44

Шэн гуа — по совпадению в звучании слов «победа» и «подъём» обыгрывается значение гексаграммы 46 — «Подъём».

45

Айцзе — бабушка (почтительное обращение к пожилой женщине в провинции Хунань).

46

Народная коммуна — производственная и административная единица КНР (1958–1978). Курс на создание народных коммун был намечен в августе 1958 г. на заседании Политбюро ЦК Коммунистической партии Китая, и это решение было вызвано желанием сделать общественной собственностью всё, «кроме зубных щёток». Предполагалось, что в каждую коммуну будут сливаться несколько сельскохозяйственных кооперативов.

47

Хэйхай — букв. «чёрный мальчик/ребёнок». Хэй означает «чёрный»; хай — «ребёнок».

48

Гуандун — территория к востоку от Шаньхайгуаньского прохода: провинции Хэйлунцзян, Гирин/Цзилинь и Ляонин.

49

Ли — мера длины, равная 0,5 км.

50

Дачжай — деревня в провинции Шаньси, на северо-западе Китая. В 1964 г. она была примером того, что может быть достигнуто путём самообеспечения и коллективных усилий. После 1979 г. пример Дачжая был отвергнут, и с 1983 г. деревня была передана в частную собственность. «Земледелию учиться у Дачжая» — лозунг периода «культурной революции» (1966–1976).

51

«Восемь агротехнических мероприятий» периода «культурной революции» отвергали навыки земледелия, которые тысячелетиями складывались в Китае. Авторство приписывается Мао Цзэдуну. Среди мероприятий выделялись «глубокая вспашка», «загущённый посев» и др.

52

Цзинь — китайская мера веса, 0,5 кг.

53

Мао — 10 фэней, десятая часть юаня; мелочь (мелкая монета).

54

Кан — печка-лежанка из кирпича и глины.

55

Доуфу — один из традиционных пищевых продуктов Китая, готовится из соевых бобов.

56

Каппутисты — термин периода «культурной революции»; сокр. «идущие по капиталистическому пути».

57

Сянь-е — букв. Почтенный Сянь. Сянь — Сянь (фамилия); предки; прежние (старшие) поколения; предшественники; е — почтительное обращение к старшему по возрасту. Писатель тем самым подчёркивает, что герой повести — архетипический образ. Сянь-е — (перво)предок — Старик. Не случайно американский исследователь тайваньского происхождения Дэвид Ван обратил внимание на то, что образ Сянь-е сближается с образом Сантьяго из повести Э. Хемингуэя «Старик и море».

58

Ли — китайская мера длины, равная 500 м.

59

Му — мера площади, равная 0,07 га.

60

Фэнь — мера площади, равная 0,1 му.

61

Чжа — пядь, расстояние между вытянутыми большим и указательным пальцами.

62

Чи — китайский фут (мера длины, равная 1/10 м).

63

Чжан — мера длины около 3 м.

64

Магуа — куртка, которая надевается поверх китайского халата.

65

Шэн — мера объёма, равная 1,04 л.

66

Стража — период в сутках, продолжительностью в 2 ч.

67

Лян — единица веса, равная 50 г.

68

Цянь — единица веса, равная 1/10 ляна.

69

Фэнь — единица веса, равная 1/10 цяня.

70

Цзинь — единица веса, равная 500 г.

71

Сезон начала осени — один из 24 сельскохозяйственных сезонов, соответствующий первой половине седьмого месяца по лунному календарю.

72

Сезон последней жары — один из 24 сельскохозяйственных сезонов, соответствующий второй половине седьмого месяца по лунному календарю.

73

Чи — китайский фут, мера длины, равная 1/3 м.

74

Цунь — единица длины, равная 3,33 см, или 1/10 чи.

75

Когонова трава (императа цилиндрическая) — трава, растущая на влажных почвах Китая и Японии, имеет длинные толстые корни.

76

Гунбу, также «стойка натянутого лука» — выпад левой ноги вперёд (ушу).

77

Сезон созревания пшеницы — четвёртый-пятый месяцы по лунному календарю.

78

Первое августа — День создания Народно-освободительной армии Китая.

79

Дань — мера объёма, равная 100 литрам.

80

Ли — мера длины, равная 1/2 км.

81

Цунь — мера длины, равная 3,33 см.

82

Чи — мера длины, приблизительно равная 1/3 метра.

83

Пять обеспечений — обеспечение питанием, одеждой, топливом, средствами на воспитание детей и оплату похорон.

84

Му — мера площади, равная 1/15 га.

85

Слог «Сань» в имени Саньминь означает число «три», а слог «у» в имени Уминь — число «пять».

86

Слог «Эр» в имени Эрминь означает число «два», а слог «сы» в имени Сыминь — число «четыре».

87

Чи — мера длины, равная 1/3 метра. То есть талия матери Лянцзы была примерно 130 см.

88

В имени сына — Чжан Шу — иероглиф Шу означает «дерево».

89

НПКСК — Народно-политический консультативный совет Китая.

90

Мугоу переводится как «деревянный черпак».

91

Америка — по-китайски «Мэйго». Мэй — «красивая», го — «страна».

Content

ПАПАПА
Современная китайская проза

ПРЕДИСЛОВИЕ

ХАНЬ ШАОГУН ПАПАПА

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

МО ЯНЬ ПРОЗРАЧНАЯ КРАСНАЯ РЕДЬКА

I

II

III

IV

V

VI

ЯНЬ ЛЯНЬКЭ ДНИ, МЕСЯЦЫ, ГОДЫ

ДЭН ИГУАН МОЙ ОТЕЦ ВОЕННЫЙ

ЛЮ ХЭН СЧАСТЛИВАЯ ЖИЗНЬ БОЛТЛИВОГО ЧЖАН ДАМИНЯ

Примечания