Александр Михайловский, Юлия Маркова

Крымский Излом

Вступление

Летне-осенняя кампания тысяча девятьсот сорок второго года, затянувшаяся до конца декабря, была победоносной, но обошлась Советскому Союзу чрезвычайно дорого. Тяжелые сражения, непрерывно гремевшие на советско-германском фронте в течение полугода, позволили отвоевать огромную территорию и нанести врагу тяжелые поражения. Тем не менее возможности Красной Армии к началу января сорок третьего года были на исходе. Потери, конечно, нельзя было сравнить с потерями лета-осени сорок первого, однако они все же были значительными. За все это время Красная Армия потеряла погибшими семьсот тысяч бойцов и командиров, и два миллиона были ранены (некоторые неоднократно). Кроме того, существенные потери в технике понесли авиационные и бронетанковые части; орудия артполков РВГК требовали замены расстрелянных стволов, а растраченные запасы топлива и боеприпасов – пополнения складов. Впрочем, гитлеровской Германии тоже было не до активных действий. За эти полгода она понесла жесточайшие потери, и теперь ей приходилось зализывать почти смертельные раны.

Но при этом в ходе безудержного наступления была освобождена практически вся территория СССР, а также Румыния, Греция, Албания и половина Югославии. Первому Украинскому и Первому Белорусскому фронтам удалось зацепиться за краешек Польши, в силу чего в Люблине (как было и в нашей истории) уже сидело народное правительство Болеслава Берута. На севере в Скандинавии Красная армия разгромила и уничтожила армейскую группу вермахта «Лапландия», нанесла поражение и заставила безоговорочно капитулировать армии Финляндии и Швеции, установив контроль над территорией этих стран, захватила у германской армии территорию Норвегии, остров Зеландия с городом Копенгаген и остров Борнхольм. На юге были захвачены: зона Черноморских проливов, Западная Армения и область Смирны (впоследствии переданная народно-демократическому правительству Греции).

В силу вышеизложенного, после окончания операции «Нахимов» и до конца марта на советско-германском фронте установилась оперативная пауза. Проглотив в ограниченный срок значительную территорию, Красной Армии следовало ее прожевать, переварить, восстановить проходящие через нее транспортные коммуникации, а также провести мобилизацию мужчин призывного возраста, которые летом сорок первого года остались на оккупированной территории. Тут были и те молодые люди, кого просто не успели призвать, и военнослужащие РККА, которые, оказавшись в «котлах» в первые, самые страшные, месяцы войны, избежав плена, расползлись примаками по белорусским и украинским хатам. Не герои-партизаны, но и не изменники Родины… Так, бабьи осеменители, хатоскрайники, серединка на половинку. По подвигу им будет и награда. В отличие от молодых людей и бывших партизан, этих призывают сразу в штрафбат; и только потом те, что выживут, попадут в строй «обычных» дивизий РККА.

Определенных усилий (причем весьма серьезных) и присутствия значительных воинских контингентов потребовала борьба с националистическим бандподпольем на территории Финляндии, Прибалтики, Западной Украины, в освобожденных районах Польши, в зоне Черноморских Проливов и в Западной Армении. И хоть немецким солдатам даже одним глазком не удалось глянуть на Кавказские хребты, неспокойно было в Чечено-Ингушской ССР, Калмыкии, Дагестане и даже в родной для вождя Грузии. Не хотелось детям гор и степей на фронт – туда, где стреляют и убивают, где надо выполнять приказы командиров и, главное, где требуется воевать за чужое и непонятное им советское государство. Вот и скрывались по горным ущельям и степным кочевьям банды молодых людей, уклоняющихся от призыва, создавая заботы органам государственной безопасности. Чекисты их, конечно, ловят, судят, посылают «на канал» и «на уран», да только конца-края этой проблеме не видать… И советской власти так и хочется сорваться и устроить массовую депортацию маленьких, но гордых народцев в Сибирь и Среднюю Азию… но нельзя. Товарищ Сталин уже знает, что, по большому счету, в масштабах десятилетий этот метод ничего хорошего Советскому Союзу не принесет.

А вот в Крыму было тихо, несмотря на отсутствие тех самых массовых депортаций. После досконального и неукоснительного исполнения советского законодательства в отношении врагов народа и пособников немецко-фашистских оккупантов некого было депортировать. Все виновные вкалывают на стройках Атомного проекта на рудниках в Зеравшане (в одном флаконе золото и уран); их дети – те, что не доросли до тележной чеки – отданы в детдома, а остальная родня сослана и разбросана по многочисленным поселениям ЧСИР на необъятных просторах Сибири и Камчатки. Правда, тех крымских татар, которые служили в Красной Армии и не нарушали присягу, с фронта не убирали. При этом действовало правило – герой Советского Союза или просто орденоносец (даже если он получил награду посмертно) имеет право вернуть своих ближайших родственников из ссылки обратно на родину.

И теперь время тишины на фронтах подходило к концу. Два с половиной месяца оперативной паузы, когда Красная Армия вела на фронтах только бои местного значения, а части НКВД в основном занимались операциями умиротворения в ближних и глубоких тылах, устраняя разные пережитки старины, не прошли для Советского Союза даром. Вернулись из госпиталей раненые, а молодое пополнение недавнего призыва прошло полный курс боевой подготовки. Взамен техники и вооружения, изношенных и подбитых в боях, на замену были изготовлены и получены по ленд-лизу большие партии новых, более совершенных катеров на воздушной подушке, танков, орудий, артиллерийских тягачей и самолетов, а склады были пополнены топливом и боеприпасами. Настал момент, когда Красная Армия снова ощутила в себе силы в ходе предстоящей весенне-летней кампании пощупать вермахт за теплый волосатый сосок. Вопрос был только в том, где, когда и какими силами будут нанесены основные сокрушающие удары, целью которых станет окончательное уничтожение Третьего рейха и установление советского контроля над континентальной Европой. Необходимо было добиться максимума стратегического эффекта при минимуме собственных людских потерь.

Впрочем, немцы тоже не теряли времени: в поте лица сотни тысяч спешно мобилизованных «расово неполноценных» рабов возводили по рубежу Вислы очередную версию несокрушимого Восточного Вала. Впрочем, Красная Армия и не имела намерений таранить медным лбом железный забор долговременной обороны, в несколько рубежей протянувшийся от предгорий Карпат до самого Балтийского моря. Верховный Главнокомандующий Советского Союза не собирался заставлять Красную Армию грызться с фашистским зверем со стороны его жесткой зубастой морды, а вместо этого предпочитал терзать ударами его мягкое балканское подбрюшье, заставляя врага буквально истекать кровью. Так что следующая стратегическая наступательная операция на южном направлении советским командованием была уже спланирована, наряд сил для нее выделен, и в канун начала весенней кампании оставалось лишь уточнить некоторые детали.

Часть 25-я. Итальянский Гамбит

29 марта 1943 года, Черногория, порт Бар, авианосец «Адмирал Кузнецов».

Командующий Черноморским флотом вице-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов.

Адриатика в конце марта совсем не ласковая и голубая, как на туристических проспектах нашего времени, а хмурая, словно какое-нибудь Баренцево море, яростно бьющее свинцовыми валами в скалистые берега. В античные времена, когда корабли были еще зело несовершенны, в период с середины октября по первые числа апреля ни один мореплаватель, если ему была дорога жизнь, не отваживался высунуть нос за пределы закрытых бухт, защищающих хрупкие деревянные скорлупки от ярости морской стихии. Местные шторма – это, конечно, не тихоокеанские тайфуны, способные укатать даже современные перворанговые линкоры и авианосцы, но и они в состоянии сделать невозможным запланированный нашим командованием стратегический десант на итальянское побережье.

Стоя на мостике авианосца «Адмирал Кузнецов», нынешнего флагмана Черноморского флота, я обозреваю подчиненный мне флот и вспоминаю состоявшееся несколько дней назад совещание в Кремле, которое должно было расставить в предстоящих операциях все точки и запятые. Менять что-то по крупному теперь поздно: флоты, корпуса ОСНАЗ и общевойсковые армии уже передислоцированы в исходные районы сосредоточения, и теперь, сидя на запасах топлива и боеприпасов, накопленных за время оперативной паузы, ожидают приказа на начало наступления.

– Товарищ Ларионов, – сказал тогда Сталин, прощаясь после совещания, – вам оказана высокая честь – открыть кампанию тысяча девятьсот сорок третьего года… Ваш удар по фашистской Италии должен выбить у Гитлера еще одного союзника и еще на один шаг приблизить нашу окончательную победу в грядущей войне…

Немного помолчав, Верховный негромко добавил:

– Есть мнение, что на этот раз нам нужна настоящая Победа. Не такая, какая была в вашем мире – неполная и создавшая предпосылки к дальнейшему поражению Советского Союза в так называемой Холодной войне – а такая, после которой мы сможем на равных противостоять всему капиталистическому миру. Мы должны не только победить Гитлера, но и выиграть Вторую Мировую войну – чтобы обеими ногами твердо встать на Евразийском континенте от Британии до Японии… Мы помним все, что случилось в вашем мире, и не хотим повторения той истории. Интересно, что скажут господа капиталисты, если им придется соревноваться с нами в условиях, когда экономические потенциалы социалистической и капиталистической систем будут равны, а военная опасность для Советского Союза резко снизится? Впрочем, товарищ Ларионов, вы и сами все это прекрасно понимаете, поэтому мы на вас рассчитываем и верим, что вы сделаете все возможное и даже невозможное для того, чтобы операция «Ушаков» завершилась успехом. Имейте в виду, что вас в Италии ждут и надеются на скорейший приход Красной Армии, поскольку основной массе закоренелых католиков-итальянцев совсем не нравится мысль о том, что они, возможно, даже против своей воли, вдруг так или иначе стали прислужниками сеньора Сатаны. Те, кто раньше нам мешал, теперь будут нам помогать, ведь Гитлер с его сатанизмом пугает католическое духовенство намного сильнее, чем коммунисты. Да и в самом деле, не такие уж мы и страшные…

Чего-то подобного я ожидал еще с осени, когда узнал о разработке плана операции «Нахимов». Было очевидно, что Черноморские проливы товарищ Сталин брал не только с целью превращения Черного моря во внутреннее советское озеро, где никогда не смогут появиться боевые корабли иностранных флотов, но и для того, чтобы открыть выход нашему собственному Черноморскому флоту на оперативный простор Средиземного моря. После захвата Датских проливов такую же свободу действий в Северном море уже имеет Краснознаменный Балтийский флот, получивший возможность совместных действий с лояльными королю Георгу кораблями британского Хоум-флита. Сводная эскадра адмирала Тови, бежавшая после профашистского переворота из базы Скапа-флоу, в настоящий момент, совместно с героическим Северным флотом адмирала Головко, базируется на норвежский порт Берген.

В нашей истории советские флоты из Балтики и Черного моря не выходили и в боевых действиях были когда подсобными рабочими, а когда и простыми статистами, исполняющими роли без слов. Воевали подводные лодки, торпедные катера, морская авиация и морская пехота, а линкоры и крейсера скучали в базах, ибо каждый их боевой поход оборачивался тяжелейшими повреждениями. Это бездействие и стало причиной послевоенного разочарования Верховного в военно-морском флоте как в роде войск. В результате линкоры и линейные крейсера, заложенные еще до войны, по ее окончании были разобраны прямо на стапелях, а доставшийся Советскому Союзу при разделе германского флота почти достроенный авианосец «Цеппелин» был использован в качестве плавучей мишени для тренировки советских пикировщиков.

Впрочем, такое отношение к флоту оправдывалось еще и тем, что по итогам войны сложилось положение, когда вероятный противник в грядущей Мировой войне находился не по другую сторону Атлантического или Тихого океанов, а в непосредственной близости от советских границ: в Западной Европе, Турции и Южной Корее. Поэтому первым делом требовалось могучим ударом танковых и воздушных армад сбросить в море сухопутные группировки американцев и их союзников, и только потом думать о том, как воевать на море. Третья Мировая тогда виделась как некоторое продолжение Второй Мировой, приправленной острым соусом ядерных ударов. Потом появились межконтинентальные баллистические ракеты, способные «достать» врага на любом расстоянии от своих рубежей, и возникла иллюзия, что воевать на море необязательно. Что подводные лодки с баллистическими ракетами – это вещь, а весь надводный флот может состоять только из ракетных катеров, эсминцев и противолодочных кораблей.

Слава Марксу с Энгельсом, что удалось объяснить Хозяину, что такой подход есть чистейшей воды троцкизм и хрущевщина. Если мы хотим сражаться с международным империализмом на равных, то Большой Флот Советскому Союзу необходим в любом случае, тем более что и война должна теперь закончиться совсем с другим результатом. Захват контроля над Черноморскими и Датскими проливами – как раз и есть работа в интересах флота на ту самую окончательную Победу. На нее работает и операция «Ушаков», то есть высадка стратегического десанта на юге Италии, на Апулийском полуострове. Успех этой операции неизбежен, ведь, помимо недавно сформированного черноморского десантного корпуса особого назначения (командовать которым назначен отличившийся во время летнего наступления генерал-майор Криволапов), в ней принимает участие балтийский десантный корпус ОСНАЗ под командованием генерала Чуйкова. А это проверенное в бою соединение, уже бравшее с налету Хельсинки, Стокгольм и Копенгаген, а также принимавшее участие в зачистке нацистского ракетного полигона на полуострове Пенемюнде. Короче, суровые ребята с большим боевым опытом. Балтийский корпус у нас нацелен на город и порт Бари, а черноморский на Бриндизи. Средства десантирования – наши БДК, эсминцы, тральщики, торпедные катера, а также большое количество катеров на воздушной подушке.

Как только десант захватит портовые причалы и хотя бы немного отгонит от них суетливых итальяшек, на плацдармы начнется переброска частей конно-механизированной армии Буденного, а также частей 37-й и 12-й общевойсковых армий, под общим командованием генерала Апанасенко, вполне удачно справившимся с разгромом Турции на Кавказском фронте. Но наше дело морское: высадить десант, захватить плацдарм и сделать так, чтобы никто не мог прервать снабжение и пополнение десантировавшейся группировки. Из кораблей в составе действующих сил Черноморского флота под моим непосредственным командованием находятся: авианосец «адмирал Кузнецов» (имеющий на борту полную авиагруппу из сотни «Диких Котов»), старый линкор «Севастополь», крейсера «Молотов», «Ворошилов», «Красный Крым» и «Красный Кавказ», а также приравненный к крейсеру эсминец из двадцать первого века «адмирал Ушаков»; все четыре БДК оттуда же, а кроме того, эсминцы, подводные лодки, тральщики и торпедные катера…

Конечно, этот состав не сравнить с итальянским флотом, но у макаронников дух давно уже сидит в пятках. Из четырех списочных линкоров один у них находится в капитальном ремонте, один не достроен, еще один только что принят в боевой состав флота и еще не до конца освоен командой, и только один можно считать полноценной боевой единицей. При этом авианосцев у итальянцев нет, береговая авиация фатально устарела, над трехмоторными торпедоносцами «Савойя» смеются даже куры на заборе, а не только наши «Дикие Коты» с «адмирала Кузнецова».

Налет этих медлительных и неуклюжих каракатиц на Бар около месяца назад стал для наших палубных летчиков настоящим праздником в стиле Карабаса-Барабаса. Ну, «Ушаков» и пострелял по хулиганам зенитными снарядами из своих АК-130. А тут для зенитных орудий это сверхтяжелый калибр. Ни одна из полусотни «Савой» не смогла подобраться к нашим кораблям на дистанцию сброса торпеды, и ни одна не сумела вернуться на свой аэродром. И еще неизвестно, каким итальянским летчикам повезло больше: тем, кто погиб сразу, или тем, кто сумел все-таки посадить на воду подбитые машины и попытался спастись на надувных лодках. Штормовая волна переворачивает утлую лодчонку как игрушку, выбрасывая из нее людей в холодную морскую воду, а там, несмотря ни на какой надувной жилет, от пятнадцати минут до получаса – и человек погибает от переохлаждения. И только некоторых «одуванчиков» сумели подобрать наши эсминцы, ибо торпедным катерам в такую погоду выход за боны был противопоказан. И то некоторых уже почти спасенных волна иногда с такой силой била о корабельный борт, что вместо человека на палубу вытягивали мешок с переломанными костями. Да уж, тяжко жить тем, кто волей или неволей воюет на стороне Сатаны.

После неудачи итальянской авиации к нам в Бар сунулись было дерзкие «мальчики» князя Боргезе, но все как один сгинули бесследно вместе с лодкой-носителем. Ну а как же иначе – ведь, помимо палубной авиации, в нашем распоряжении имеется и подводный морской ОСНАЗ, диверсанты и контрдиверсанты, ученики и продолжатели капитана третьего ранга Федорцова. Тут итальянцам не Александрия, а мы не флегматичные англичане, тем более что было совсем не трудно догадаться, что раз уж мы оказались поблизости от итальянских берегов, то супердиверсант дуче обязательно попытается прощупать нас на прочность и поквитаться за утопленные год назад линкоры «Литторио» и «Витторио Венето». Но все получилось как раз наоборот, и не помог итальянцам ни опыт тайной подводной войны, ни технические ухищрения вроде аквалангов; и теперь уже нашим диверсантам поставлена задача расчистить дорогу десанту, убрав с его пути самые вопиющие препятствия.

До этого ожидаемого всеми момента осталось совсем немного времени: от пяти дней до недели. Сезон зимних штормов на Адриатике подойдет к концу, после чего обе моих ударных группировки на десантных СВП с размаху перемахнут через Пролив и клещами вцепятся в итальянский берег. А дальше – «если враг не сдается, то его уничтожают». Впрочем, летняя кампания прошлого года показала, что в бою итальянские солдаты не противники даже самым обычным дивизиям РККА, а не только таким головорезам как морская пехота. К тому же у нас на той стороне (спасибо Гитлеру с его сатанизмом) мощнейшая пятая колонна – римская католическая церковь, втайне от окружающего мира в ходе войны сумевшая заключить договор о сосуществовании (конкордат[1]) с Советским Союзом.

По этому соглашению советская власть не будет покушаться на богатства РКЦ, а та вспомнит об исходных идеях христианства и вместо накопления богатств в церковной казне и пышного украшения храмов будет тратить свои средства на борьбу с нищетой и безграмотностью, устройство школ, больниц и домов для престарелых людей. Однако все тайное однажды может стать явным. Времени до того момента, когда гестапо и СД сумеют разнюхать о существовании такого договора, возможно, осталось совсем немного, а потому нам следует поторопиться, пока немцы и самые оголтелые из итальянских фашистов не спохватились и не устроили антикатолический террор по образцу минской резни.

02 апреля 1943 года. Вечер. Рим, Ватикан, Апостольский дворец, Папские апартаменты.

Пий XII, урожденный Эудженио Мария Джузеппе Джованни Пачелли, Папа Римский.

За стенами Апостольского дворца протяжно выл ветер и хлестал проливной дождь. Это было последнее усилие зимы, прежде чем она уступит свою власть приближающейся весне. Тут, в южных субтропических краях, где климат смягчен благотворным дыханием Средиземного моря, зима представляет собой не морозы и снегопады, а проливные дожди и промозглые ветра. Даже в самые холодные месяцы года температура редко опускается до точки замерзания, а уж сантиметровый слой снега на итальянских дорогах становится поистине стихийным бедствием. Впрочем, Папу Римского Пия Двенадцатого и Государственного секретаря Ватикана кардинала Луиджи Мальоне, тихо беседовавших перед огромным камином, в данный момент занимала отнюдь не погода…

– Наша святая матерь церковь в опасности, – перебирая четки, спокойным медитативным тоном говорил Папа, – ныне мы находимся между Сциллой и Харибдой. С одной стороны от нас рыкающим львом во мраке бродит Гитлер, только и мечтающий о том, как распространить на Италию власть Князя Тьмы; а с другой стороны, уже совсем рядом, на штормовом ветру необратимых перемен трепещут алые знамена мирового коммунизма…

В глазах Его Святейшества играли отблески огня. Пий Двенадцатый не имел привычки смотреть в упор на собеседника. Он словно бы постоянно находился в состоянии духовного контакта с Богом. И сейчас его лицо было обращено к камину. Лишь изредка он мог бросить взгляд в сторону своего визави, но при этом казалось, что Папа смотрит не на самого кардинала, а сквозь него, видя там нечто такое, что не дано узреть другим.

– Ваше Святейшество, – тихо сказал Государственный секретарь Ватикана, – если вы позволите, то, чтобы вы могли взвесить все про и контра, я сейчас немного побуду адвокатом господина Сталина…

– Это будет весьма полезно, монсеньор Мальоне, – кивнул Папа, – итак, начинайте…

Произнеся эту фразу, Пий Двенадцатый прикрыл глаза и опустил голову. Со стороны могло показаться, что он дремлет либо же погружен в собственные мысли, но кардинал знал, что именно эта поза свидетельствует о предельном внимании Папы к речам собеседника. Глава Римской Католической Церкви отличался острым умом и отличной памятью. И хоть на лице его не отражалось никаких эмоций, можно было быть уверенным, что в его душе находит отклик каждое слово обращающегося к нему.

– Гитлер обречен, – твердо произнес кардинал Мальоне, – не пройдет и полугода, как русские отправят его и его империю на встречу с их ужасным господином. Чем дольше продолжается эта война, тем все более сокрушительные удары наносит по вермахту Красная Армия. Открытое обращение Гитлера к Сатане отнюдь не испугало русских, как рассчитывали в Берлине, а только привело в неистовую ярость.

– Это-то нас и пугает, монсеньор Мальоне… – так же тихо сказал Папа, поднимая на собеседника свои сумрачные темные глаза, не меняя при этом ни позы, ни выражения лица. – Ибо разъяренный человек не склонен разбирать между виновными и невинными, и его тяжелая рука крушит всех, кому не повезло попасться под ее удар.

– В случае с Румынией и Болгарией, – ответил кардинал, – господин Сталин показал, что он выше слепого марксистского догматизма и дикарской мстительности. Вовремя перешедшие на сторону русских болгарский царь Борис и румынский король Михай вознаграждены и обласканы, а местные коммунисты, пожелавшие организовать низвержение своих монархий, получили от Москвы увесистый щелчок по носу и команду «Фу». Также должен сказать, что русские большевики изменили отношение и к своей собственной ортодоксальной церкви, которой три месяца назад все-таки разрешили провести конклав архиереев и избрать себе патриарха.

– Хотелось бы верить, монсеньор Мальоне, – после некоторых раздумий произнес папа, – но я опасаюсь, что все это миролюбие господина Сталина однажды закончится – причем случится это ровно в тот момент, когда Гитлер будет окончательно побежден и Европа безвозвратно падет в объятия коммунизма.

Государственный секретарь Ватикана на некоторое время задумался, а потом решительно произнес:

– Ваше Святейшество, как вы уже знаете, несколько дней назад в Рим вернулся наш посланец, которого мы еще в прошлом году посылали в Москву кружным путем, через Турцию и Персию. Так вот, он привез не только завизированный господином Сталиным проект конкордата с Советской Россией, но и письмо от советников советского вождя, которых еще называют «старшими братьями». Наш посланец лично встречался с несколькими из них и в ходе весьма познавательной беседы сделал прелюбопытнейшие наблюдения…

Услышав эти слова, Папа перестал перебирать четки. Он медленно поднял голову и вперил в кардинала Мальоне холодный немигающий взгляд очковой змеи. Это означало, что он весьма взволнован тем, что только что услышал. Взволнован – и крайне заинтересован.

– А вот с этого момента, монсеньор Мальоне, – медленно сказал он, – я хотел бы услышать все возможные подробности этой истории… Доныне большевики предпочитали так тщательно скрывать своих зловещих покровителей, что, несмотря на множественные материальные свидетельства их существования, можно было подумать, что они не более чем миф.

– Увы и ах, ваше Святейшество, – сказал кардинал, – «старшие братья» русских большевиков – реальность. Они существуют и действуют не только в ближайшем окружении господина Сталина, но и во множестве других мест – что и неудивительно, ведь в наш мир с их ужасной прародины попало несколько тысяч их современников. «Старшим братом» является генерал Бережной, научивший своих местных коллег вспарывать танками немецкий фронт, будто бритвой перьевую перину. «Старшим братом» является адмирал Ларионов, командующий русским Черноморским флотом, сменивший тряпку и увальня Октябрьского и теперь шагающий от победы к победе. Следующий шаг, как я понимаю, ему предстоит совершить в Италии. В противном случае непонятно, зачем подчиненный ему флот, включая значительную десантную флотилию, сконцентрирован в черногорском порту Бар, прямо напротив нашей Апулии. Так что, скорее всего, пройдет совсем немного времени – и вы сможете познакомиться с ним лично, ибо он наверняка пожелает посетить Вечный Город. «Старшими братьями» были и те люди, что играючи выкрали британского короля Георга прямо из-под носа германской агентуры и благополучно доставили его в Россию. Команды кораблей под Андреевским флагом, которые год и три месяца назад внезапно объявились в Черном море, тоже все поголовно состоят из «Старших братьев» низшего ранга…

– Я вас понял, монсеньор Мальоне, – кивнул Папа; легкая тень проскользнула по его лицу. – А теперь, если «Старшие братья» русских и в самом деле существуют, давайте мне их послание. – Он протянул к кардиналу раскрытую ладонь.

– Разумеется, ваше Святейшество, – ответил то, подавая большой белый конверт, извлеченный из кожаного бювара, – впрочем, если вы пожелаете, то брат Феликс из ордена иезуитов, выполнявший в Москве ваше поручение, находится тут поблизости, в приемной, и в любой момент готов дать пояснения.

– Позже, монсеньор Мальоне, позже, – отмахнулся Папа, разворачивая письмо и приступая к чтению.

Все время, пока Пий Двенадцатый, шевеля губами, читал послание тех, что по воле Господа пришли в этот мир извне, в комнате стояла гнетущая тишина. Слышен был лишь треск огня в камине да отдаленное завывание ветра за стенами Апостольского дворца. Закончив чтение, Папа аккуратно сложил послание. На лице его по-прежнему не было заметно никаких оттенков эмоций, лишь черты его как будто стали резче и грубее. Затем он погрузился в молитву, испрашивая совета у Вышних сил… Но Небеса молчали. Единственный совет, который Папа услышал после своей жаркой молитвы, звучал как «Поступай по совести». Его Святейшество – наверное, впервые в жизни – был растерян. Он испытывал ужасный раздрай в сознании. Ведь до самого последнего времени Пий Двенадцатый считал большевиков и евреев даже большими врагами Римской Католической Церкви, чем нацистов. Именно поэтому он, даже не поддерживая Гитлера, закрывал глаза на деятельность нацистов. Когда в Германии жгли книги, отправляли в концлагеря евреев, коммунистов и социал-демократов, Римская католическая церковь молчала. Молчала она и тогда, когда по улицам немецких городов, напоминая о темных языческих временах, с гулким топотом маршировали в факельных шествиях штурмовики и члены СС, а маленький человечек со смешными усиками изрыгал с высоких трибун речи, полные ненависти ко всем, кого официальная нацистская идеология не причисляла к стопроцентным арийцам. Осознание всего содеянного и тревога за будущее пришли к Папе только тогда, когда Гитлер запретил христианство и провозгласил в Германии культ Сатаны. Но со стороны понтифика это было уже размахивание кулаками после драки, отчаянное и бессмысленное.

И что Папе Пию Двенадцатому делать теперь, когда в мире, уже готовом впасть в тысячелетний мрак инферно, во всем сиянии своего величия объявляются посланники Высших сил, в борьбе с Гитлером и Сатаной (что одно и то же) сразу и безоговорочно вставшие на сторону большевистской России? И ведь как только они пришли, удары Красной Армии обрели разрушительную силу, а все попытки противодействия, предпринимаемые германскими генералами, стали жалкими и беспомощными. Ведь нет никакого сомнения в том, что только воинство, получившее вдохновение свыше, способно в один момент перейти от сплошных поражений к таким же сплошным победам, следующим одна за другой.

Трубы славы дудят в уши большевистским генералам, когда они без устали и днем и ночью рубят исполинского германского дракона своими длинными мечами. И тот отступает перед их натиском, истекая кровью и выбиваясь из сил. Пройдет еще совсем немного времени – и эта тварь издохнет прямо в своем логове, и трубы славы возгласят величайшую победу в истории человечества, ибо даже Наполеон, Аттила или Аларих не несли миру такого кошмара, как Гитлер. И только ему, Римскому Папе Пию Двенадцатому, решать: будут в числе победителей римско-католическая церковь и он лично или же они станут жертвами, или даже пособниками Врага – а потому будут забыты и даже прокляты, как был проклят Иуда Искариот, предавший Христа из-за тридцати сребреников…

В послании пришельцев из будущего и одновременно Божьих посланцев прямо говорилось, что Римской Католической Церкви и советской власти нечего делить… кроме власти над людьми. Но тут все сказал еще сам Христос, распорядившийся отдавать Богу богово, а Кесарю кесарево. А власть – она именно кесарева, и цепляться за нее Церкви – величайший грех. Ведь все ужасные жестокости и невероятные подлости, которые раньше совершали его предшественники, были вызваны спорами из-за власти. Сколько было пролито крови и погублено душ, а все бесполезно. Высшая власть раз за разом ускользала из рук предыдущих римских Пап… Ускользнет она и от него, Пия Двенадцатого – потому что, когда закончится война, вся Европа от Лиссабона до Уральских гор окажется покрытой красными знаменами большевизма, и Итальянский полуостров с Ватиканом не будет исключением. Но, с другой стороны, как справедливо сказано в послании «старших братьев», алый цвет знамен армии русских большевиков – это цвет не только международного коммунизма, но и боевых штандартов римских легионов. Русские не зря с самого момента образования своего государства зовут его Третьим Римом, как бы подчеркивая происхождение своего Московского царства от павшей в прах Византийской империи. Король умер, да здравствует король! Москва есть Третий Рим, и история, совершив круг, снова, подобно змее, кусающей себя за хвост, возвращает власть в Европе к своему первоисточнику. Чтобы выжить в таких условиях, Римской Католической Церкви придется искать способ сосуществования с увеличившейся до невероятных размеров большевистской Империей русских. Это даже не конкордат с обычным европейским государством, а нечто большее…

Последний раз подобное соглашение Святым Престолом заключалось в 1801 году с захватившей всю Европу Империей[2] Наполеона Бонапарта. Тогда Папа Пий Седьмой смог найти в себе силы и мудрость примирить Римскую Католическую церковь с самым сильным хищником Европы; и вот теперь, он, Папа Пий Двенадцатый, должен обеспечить выживание Святой Матери Церкви даже в том случае, если все ее канонические территории в Старом Свете сумеют захватить русские большевики. Впрочем, предложенный господином Сталиным конкордат дает к этому большую возможность. Если Римская Католическая Церковь будет лояльна к советской власти, то и советская власть будет лояльна к церкви, ее белому и черному духовенству, а также собственности, необходимой ей для успешного функционирования. Правда, Папе было бы предпочтительней, чтобы подобный всеобщий конкордат был заключен не с большевистским, а с североамериканским государством, но этот путь был уже закрыт и даже, больше того, как следовало из письма «Старших братьев», он мог оказаться неприемлем для самой католической церкви. В письме «Старших братьев» было особо указано, что подробности североамериканского вопроса Папе изложит упомянутый кардиналом брат ордена иезуитов Феликс, вернувшийся из Москвы – безусловно, он видел многое из того, что непозволительно простым смертным.

Итак, прервав свои размышления, Папа поднял голову и, обратив свой взгляд на Государственного секретаря Ватикана, негромко произнес:

– Монсеньор Мальоне, попросите пройти сюда брата Феликса, мне нужно задать этому достойному служителю церкви несколько важных вопросов.

В ответ кардинал позвонил в колокольчик – и после этого в комнату вошел обычный католический священник неопределенного возраста (от тридцати до сорока) и среднего телосложения. Не откормленный толстяк, но и не иссушенный постами аскет; человек скорее жилистый, чем мускулистый. Ничего общего с классическим обликом рыцаря плаща и кинжала. Встретишь такого на улице – и уже через тридцать секунд забудешь о его существовании. Это и был тот самый брат Феликс; увидев перед собой главу Римско-католической Церкви, он смиренно склонил голову, показав тщательно выбритую тонзуру.

– Добрый вечер, Ваше Святейшество, – произнес вошедший, – рад служить нашей Святой Матери Церкви…

– Мы все рады ей служить, каждый на своем месте, брат Феликс, – ответил Папа, – у одних это получается лучше, у других хуже, но никто не может сказать, что мы не старались. В настоящий момент вы нужны мне как свидетель и очевидец по одному важному делу. Но будьте осторожны: на основании ваших слов, возможно, будут приниматься судьбоносные решения, влияющие на дальнейшее существование Святого Престола. Воплотивший в Гитлера Сатана бродит по Европе аки рыкающий лев, и если он обратит на нас внимание до того, как в его существовании будет поставлена точка, то Римской Католической Церкви несдобровать… Я хочу спросить вас как человека, который только что вернулся из Москвы. Ведь там вы встречались не только с большевистскими чиновниками, ответственными за взаимодействие советского государства с различными церквями, но еще и с людьми, которых можно счесть главным фактором современной политики. Еще их называют «старшими братьями» русских и «пришельцами из будущего».

– Да, Ваше Святейшество, – подтвердил брат Феликс, – я встречался с тремя такими людьми. В Москве я имел беседу с главным советником господина Сталина госпожой Антоновой. В Константинополе, на обратном пути, пересаживаясь с самолета на самолет, мне удалось побеседовать с большевистским Наместником зоны Проливов господином Османовым. А уже поблизости от дома, перед самым возвращением в Италию, я оказался на русском авианосце, где «старшие братья» русских буквально кишат – как муравьи в своем муравейнике. Там, в самом эпицентре того, чего не может быть в нашем мире, со мной разговаривал морской лорд «старших братьев» адмирал Ларионов. Хотя он ни словом не обмолвился о сроках проведения операции, я предполагаю, что, едва на Адриатике установится приемлемая погода, как вся мощь большевистского флота, собранная в порту Бар, обрушится на Адриатическое побережье Италии… У них там все готово; и аэродром, на котором приземлился мой самолет, был битком забит истребителями и бомбардировщиками…

– Это нам понятно, брат Феликс, – кивнул Папа, – но мы пока не знаем главного: можно верить людям, которые утверждают, что их послал сюда сам Господь, или на самом деле они ничуть не лучше сатаниста Гитлера?

– Ваше Святейшество, – ответил иезуит с каким-то вдохновенным жаром, – с кем бы из них я ни говорил – был ли это старший командир, или простой матрос – все они кажутся мне людьми, опаленными каким-то ужасным огнем. Но должен заметить, что тот огонь не сжег их души, а только придал им твердость закаленной стали. У Отца Лжи[3] нет более непримиримых врагов, чем «Старшие братья» русских; и когда они говорят вам, что белое – это белое, а черное – это черное, вы вполне можете верить их словам.

– Очень хорошо, сын мой, – кивнул Папа, продолжая перебирать четки, – теперь скажи, не проявляли ли эти «старшие братья», подобно остальным большевикам, какой-то особой враждебности к христианству, а особенно к нашей Святой Матери Римской Католической Церкви?

– Нет, Ваше Святейшество, – с уверенностью ответил брат Феликс, – особой враждебности в отношении христианства я у пришельцев из будущего не заметил. Даже господин Османов, который по происхождению является правоверным магометанином – и тот высказывался о нашей Святой Матери Церкви весьма уважительно, напоследок сказав, что кровавые разногласия между людьми, верящими во Всевышнего, идут на пользу только его главному оппоненту Сатане. По этой причине большевики крайне не одобряют любые действия или призывы, которые ведут к межрелигиозной вражде. Виновных в подобных деяниях они сразу объявляют пособниками Гитлера и отправляют на каторжные работы, с которых те уже не возвращаются. И лишь секты – либо отколовшиеся от апостольских церквей, либо самопроизвольно возникшие вокруг разного рода юродивых, самозванно объявивших себя пророками – справедливо вызывают у властей Советской России желание прекратить их недостойное существование, истребив верхушку и перевоспитав трудом рядовых сектантов. Пришельцы из будущего говорят, что именно через секты Враг Рода Человеческого пытается расшатывать общество, размывая моральные устои и внося в него смуту и разлад.

– И это верное мнение, сын мой, – кивнул Папа, – но скажи, в каком тоне эти «старшие братья» говорили об Америке? Считают ли они ее дружественным государством? или же по завершении этой войны у нас будет следующая – для того, чтобы окончательно определить, кому господствовать над миром, а кому пасть в прах? Ведь Америка, как и Россия, считает себя наследницей Римской империи, а двум Римам, как говорится, на одной Земле не бывать.

– Такое уже бывало, Ваше Святейшество, – хмыкнул иезуит, – правда, очень недолго. Не прошло и ста лет, как Западный Рим пал и на его территории размножилось множество варварских королевств. Восточный Рим после смерти своего западного брата выстоял еще тысячу лет, и это вполне достаточно для любого государства. При этом надо отметить, что Америка апеллирует к Римской республике языческих времен, а Россия – к христианской и единоверной Византийской империи, с которой она берет образец для подражания. Отсюда и разница в подходах. У русских есть прочный стержень, который можно согнуть, но нельзя сломать, и который распрямляется тотчас, как исчезает давление. В Америке же царит какофония различных мнений, которая лишает общество твердой нравственной основы. Ну разве стали бы уверенные в себе люди помещать на свои деньги дьявольские масонские символы и писать на тех же деньгах «Мы верим в Бога», как будто истинному христианину требуется каждый раз об этом себе напоминать. Сейчас Америка вполне безопасное и дружелюбное государство, но если дела там пойдут неправильным образом, то сначала, как бунт против пуританской аскетичности, там возникнет культ половой распущенности и разврата, именуемый сексуальной революцией, а потом из всего этого разовьется такая мерзость, что нам трудно даже и представить. Америку в будущем поразил тот же Сатана, что и нынешнюю Германию. Только в нынешней Германии Князь Тьмы принял образ яростного кровожадного льва, сжирающего своих жертв без остатка, а в Америке будущего он надевает личину то хитрого и двуличного лиса, то многомудрого и ядовитого змея, иссушающего души и оставляющего от людей пустые оболочки. Нет, Ваше Святейшество… если вы хотите знать мое мнение, то союз с Америкой – это такой же союз с Сатаной, как и союз с Гитлером.

Закончив говорить, брат Феликс умолк, и в комнате повисла тягостная тишина.

– Я вас услышал, сын мой, – мягко сказал Пий Двенадцатый, не глядя на собеседников, – ступайте. И вы ступайте, монсеньор Мальоне. Мне надо подумать. Свое решение по обсуждавшемуся сегодня вопросу я сообщу вам сразу, как только закончится бушующая сейчас за окном буря. И, когда будете уходить, позовите мне сестру[4] Паскалину. Скажите, что она мне очень нужна.

5 апреля 1943 года, Полдень. Италия, Апулия, город Бари. Советский плацдарм.

Командир гвардейской, ордена Ленина, штурмовой бригады морской пехоты ОСНАЗ Гвардии полковник Василий Филиппович Маргелов.

Не, так мы не договаривались… Но обо всем по порядку. Итак. Вчера вечером корабли нашего флота покинули порт Бари, чтобы к сегодняшнему утру быть на позициях в районах предстоящей высадки десантов (линкоры, крейсера и БДК передвигаются намного медленнее водолетов (СВП), а посему выходят в поход заблаговременно). А уже пару часов спустя в Риме произошел государственный переворот. Король Виктор Эммануил Третий, который раньше как бы поддерживал фашистскую диктатуру, на ночь глядя неожиданно вызвал к себе Муссолини и после короткой беседы отправил фашистского диктатора в отставку с поста премьер-министра и взял под арест. При этом, если верить местным итальянским слухам, при расставании король сказал свергнутому дуче, что он не желает очутиться на месте шведского короля Густава Пятого и что ему больше нравятся те роли, которые в своих странах сыграли болгарский царь Борис и румынский король Михай…

Но, как говорят наши друзья из будущего, факир был пьян и фокус не удался. Во-первых – так как в руководстве переворота были сильны умеренные фашисты, новым премьер-министром был тут же назначен «герой» покорения Абиссинии маршал Бадольо. Тот, недолго думая, первым делом объявил Италию нейтральным государством (будто это заявление могло отменить состояние войны, которое имело место между Италией и СССР). Во-вторых – неожиданно свое слово сказал итальянский народ. За два часа до полуночи диктор Джамбаттисто Ариста (который, вроде нашего Левитана, зачитывал только важную информацию) объявил по государственному итальянскому радио об отставке и аресте Муссолини. Услышав эту новость, Италия вдруг вскипела, как кастрюлька молока, забытая на огне нерадивой хозяйкой.

Вышедшие на контакт с нашим десантом местные итальянские товарищи рассказали, что, узнав эту сногсшибательную новость, народ в Риме и других городах вышел на улицы с криками: «Вставайте, граждане! Они арестовали Муссолини! Смерть Муссолини, долой фашизм!». Повсюду среди ночи зажигались окна, народ пел, плясал и отчаянно жестикулировал, радуясь неожиданной новости. Люди, молчавшие целых двадцать лет, пока у власти был этот толстомордый вампир, вдруг заговорили, торопясь высказать все, что накопилось на душе. Правда, разговорами дело не ограничилось. Демонстранты срывали со зданий символику фашистской партии, а всех встречных силой заставляли пить вино за здоровье короля и маршала Бадольо. Ну чисто наш семнадцатый год после отречения царя Николашки, с поправкой на горячий итальянский темперамент…

Естественно, власть имущим хотелось, чтобы народ просто принял переворот «к сведению»; массовые волнения никоим образом не входили в планы нового правительства. Поэтому карабинеры принялись разгонять народные толпы, прозвучали выстрелы и пролилась кровь. В ответ коммунисты призвали народ к активному сопротивлению прогнившему фашистско-королевскому режиму, тем более что помощь близка. И, как ни странно, коммунистов поддержали католические священники, которые стали зачитывать с амвонов церквей новую энциклику Папы Римского Пия Двенадцатого, призывающего на борьбу с Сатаной и его пособниками (в данном случае в этой роли оказались нынешние итальянские власти, еще недавно поддерживавшие фашизм и гитлеризм).

А Папа Римский для итальянцев авторитет серьезный. Наш бригадный комиссар, старший политрук Васильев, которому следует знать такие вещи по должности, говорит, что прежде фашистский режим Муссолини держался только и исключительно на поддержке Римских Пап, которые были махровыми антикоммунистами. А как же иначе – ведь большевики в случае прихода к власти грозились отобрать у католической церкви все владения и богатства, которые она накопила за две тысячи лет своего существования, опутав своими тенетами половину мира. Естественно, ни нынешний Папа, ни его предшественник не желали ничего отдавать, и тем более – ликвидировать свою церковь как организацию. И никто бы на их месте не пожелал. Таких полудурков, как те, что составляли так называемое Временное Правительство, на ходу разбиравшее случайно доставшуюся им страну, наверное, надо еще поискать, а потому любое правительство угнетателей будет сопротивляться победе большевизма со всей возможной яростью. Но в последнее время отношение к религии у нас в Советском Союзе стало изменяться в сторону смягчения, а самые ярые борцы с религией и богоненавистники вдруг по совместительству оказались еще и самыми кондовыми троцкистами. Еще в ходе подготовки к этой операции до нас довели, что католическая церковь нам больше не враг, и с монахами и священниками следует обращаться уважительно, с соблюдением этикета. Тогда мы подумали, что, скорее всего, товарищ Сталин нашел подход к Римскому Папе, из-за чего нам теперь придется расшаркиваться перед итальянскими попами. А оно вот как вышло – попы эти теперь наши союзники и сильнейшее секретное оружие.

После того как Папа сказал свое веское слово, в Италии почва под ногами стала расползаться жидким киселем не только у немцев и немногочисленных сторонников Муссолини, но и у короля с маршалом Бадольо, тем более что в этом уравнении присутствовала еще и наша переменная. Когда сегодня на рассвете итальянское командование попыталось вступить в переговоры с адмиралом Ларионовым, требуя отменить десантные операции в Бари и Бриндизи (апеллируя к тому, что Италия теперь нейтральная страна), ответ командующего Черноморским флотом можно было выбивать бронзой по граниту. «У меня есть приказ командование на проведение операции, – сказал он, – а значит, высадка состоится при любых условиях. Мне будет наплевать, даже если вы прямо сейчас признаете свое поражение и объявите о безоговорочной капитуляции. Впрочем, если хотите быть нейтральными, то не провоцируйте наши высаживающиеся войска на открытие огня – и все останутся живы. Могу вам обещать, что мы не будем атаковать те итальянские части, которые не окажут нам никакого сопротивления. Мы воюем не Италией и ее народом, а с Гитлером и его пособником Муссолини».

В результате артподготовку при высадке отменили, и мы десантировались в город Бари прямо на водолетах, при полном параде. А уж сбежавшиеся поглазеть на это зрелище итальянские зеваки явно не располагали к ведению боевых действий. И ведь точно: в нашу сторону не выстрелила не то что ни одна береговая батарея – в городе даже не нашлось нескольких отморозков с винтовками, которые могли бы обстрелять высаживающийся десант… Очевидно, итальянская военщина вполне серьезно восприняла предупреждение адмирала Ларионова и не желала обрушить на свою голову неприятности летального характера. А может быть, все дело в том, что после того как на итальянскую землю ступил сапог советского солдата, тут, в Бари, уже никто и никак не выполнял приказов, поступающих от королевского правительства маршала Бадольо. На русско-итальянском жаргоне такое явление описывается словом «пофигизмо». Рим может отдать хоть тысячу приказов, но на местах не выполнят ни один.

Впрочем, встреча нашего десанта быстро переросла в импровизированный итальянский народный праздник – карнавал. По первому ощущению, это помесь первомайской демонстрации с цирковым театрализованным представлением. Сказать честно, я в таком мероприятии участвовал впервые. В толпе окружившего нас народа откуда-то появились красные флаги; люди пели, плясали и веселились от всей души: ведь вздумай Гитлер ввести в Италию свои войска, чтобы бросать итальянцев на жертвенные алтари – и итальянская армия ничем не сможет ему помешать. Люди, стихийно вышедшие на улицы, понимают, что высадившаяся в Италии Красная Армия – их единственная защита от наползающего с севера, со стороны Германии, ужаса людоедского сатанизма. Итальянская армия не продержится против озверевших эсесовцев и нескольких часов, а победоносные и закаленные в боях советские войска являются гарантией того, что вражеское нашествие будет отбито, а население Италии спасено. Поэтому повсюду в народе слышны выкрики «Viva Stalin, viva la gloriosa Armata Rossa, viva la grande Russia Sovietica». Мои парни – в ладной опрятной десантной форме нового образца, мускулистые, подтянутые и белозубые, при этом увешанные орудиями ратного труда – пользуются у знойных итальянок бешеной популярностью. Тут, если девушка кричит вам: «Кобелино!» – это значит не то, что можно подумать, а всего лишь комплимент: «Какой красавчик!».

Впрочем, как выяснилось, не везде было так благостно, как здесь. В Риме, где власть еще удерживало монархо-фашистское правительство маршала Бадольо, народное ликование по поводу вступления в Италию советских войск обернулось кровопролитным расстрелом демонстрантов. Подчиняющиеся правительству карабинеры и верные Муссолини чернорубашечники винтовочными залпами пытались удержать ускользающую от них власть. Приказ, полученный мной от генерала Чуйкова, был прост и однозначен. Произвести заправку топливом на находящемся вблизи города аэродроме Палезе – и, не мешкая ни минуты, форсированным маршем выступить в направлении на Рим. Вопрос власти в Италии следует решать прямо в его эпицентре – и как можно скорее, пока местная буржуазно-помещичья камарилья не опомнилась и окончательно не подавила рабочие выступления. Четыреста пятьдесят километров по дорогам – это две недели наступления для стрелковых дивизий, десять дней марша кавалерийского соединения, двое суток для механизированного ОСНАЗа и без малого четыре часа для наших водолетов. Для правильной ориентировки на местности к нашей бригаде прикомандировали двоих. Падре Еугенио от католической церкви и товарищ Мария от коммунистов-гарибальдийцев. Причем товарищ Мария смотрела на священника как кошка на собаку, и тот отвечал ей такой же пылкой итальянской взаимностью. Единственным фактором, удерживающим их от самого безобразного скандала, было нежелание опозориться перед руссо-советико и тем самым не выполнить приказы своего начальства.

Следом за нами на Рим двинутся и остальные части Балтийского десантного корпуса ОСНАЗ и уже приступившая к разгрузке с пароходов конно-механизированная армия товарища Буденного. Вперед и только вперед, потому что время не ждет.

05 апреля 1943 года. Вечер. Рим.

В течение дня обстановка в Вечном городе постепенно накалялась. Если утром народ выражал свое отношение к происходящему вполне мирно, с некоторыми элементами карнавала, а представители властей, дезориентированные переворотом, просто не знали, что им делать, то уже к полудню все необходимые приказы были отданы – и после этого карабинеры, полиция и примкнувшие к ним чернорубашечники приступили к подавлению народных гуляний. Прогремели выстрелы, пролилась кровь, появились первые убитые и раненые… и эхом этих выстрелов прозвучали взорвавшие эфир многоголосые писки морзянки. При этом один из передатчиков работал прямо из Апостольского дворца. Брат Феликс, стуча ключом, гнал в эфир группы цифр, которые на том конце, у принимающего абонента, после расшифровки складывались в слова: «Москва, Кремль, товарищу Иванову. В Городе[5] стихийное восстание против правительства фашистов. Срочно просим помощи…».

Товарищ Иванов (он же лучший друг советских физкультурников, он же Верховный Главнокомандующий, он же дядя Джо, он же товарищ Коба, он же Иосиф Джугашвили, он же товарищ Сталин) отдал командующим Четвертого Украинского фронта, Черноморского Флота и Третьего авиакорпуса ОСНАЗ такие серьезные распоряжения, что те сразу развили чрезвычайно бурную деятельность. К примеру, высотный разведчик-корректировщик, так называемый «дирижер войны», в прояснившемся небе над Римом появился уже около двух часов пополудни. Ветераны Восточного фронта, чудом выжившие во время прошлогодней летней мясорубки, сразу же сказали своим приятелям: «Ого, старый знакомый! Сейчас что-то будет…», – и, в зависимости от стороны на которой они участвовали в уличных событиях, старались либо потеряться куда подальше, либо занимали удобные места для наблюдения за предстоящими событиями.

Не так уж эти люди были и неправы. К тому моменту, когда «дирижер» начал на недосягаемой высоте нарезать круги над Римом, десантная бригада полковника Маргелова на скорости в сто двадцать километров в час уже полчаса мчалась на север по итальянским шоссе[6], обдавая выстроившихся вдоль дороги итальянцев пылью и бензиновым перегаром, оглушая их ревом мощных авиационных моторов. Впечатлений у почтеннейшей публики, состоявшей из людей самых разных классов и сословий, было выше крыши. На такой скорости в эти времена не ездят даже спортивные автомобили (родиной которых, кстати, и является Италия). И это был только авангард десантного корпуса генерала Чуйкова. С небольшим разрывом (где-то полчаса) после бригады Маргелова на шоссе показались мчащиеся на такой же бешеной скорости водолеты следующей штурмовой бригады. Тяжелые танкодесантные СВП, перевозящие технику и личный состав гаубичной, противотанковой и зенитной артбригад двигались в арьергарде корпуса. Когда эти огромные, занимающие сразу две дорожных полосы, машины приближались к выстроившимся вдоль дороги людям, почтеннейшей публике от тяжелого низкого инфернального гула хотелось развернуться и бежать – чем дальше, тем быстрее; однако любопытство, как это обычно бывает, оказывалось сильнее страха.

До прибытия советских десантников в Вечный Город оставалось чуть больше четырех часов, с учетом предполагаемой дозаправки на аэродроме Чампино, в окрестностях Рима, куда после захвата его маргеловцами должна была начаться переброска посадочным способом стрелковых частей и аэродромных подразделений авиакорпуса ОСНАЗ Худякова. В дальнейшем, по мере развития ситуации, этот аэродром предполагалось сделать итальянским концом воздушного моста, по другую сторону которого находились контролируемые советскими ВВС югославские аэродромы Подгорицы, Тиваса и Дубровника. Расстояние от этих аэродромов до Рима в среднем составляет пятьсот километров. Для ленд-лизовского транспортника ДС-3 (он же советский лицензионный Ли-2), самого массового транспортного самолета в авиачастях СССР, время в пути – один час сорок пять минут в одну сторону, с учетом разгрузки-погрузки – четыре часа туда-обратно. Два рейса без дозаправки за восемь часов, потом два часа на заправку, осмотр техники и техобслуживание (иначе торопливость может выйти боком). Итого, с учетом наличия двух сменных экипажей на один самолет, транспортный авиаполк из двадцати машин способен перебросить в сутки около двухсот тонн грузов или двух тысяч человек личного состава. Всего три полка транспортной авиадивизии, прикомандированной к авиакорпусу Худякова, действующему на итальянском направлении, за сутки доставят к Риму шестьсот тонн грузов или стрелковую бригаду РККА полного состава. На переброску воздухом стрелковой дивизии без тяжелого вооружения понадобится двое суток, а с вооружением (вплоть до 122 мм гаубиц М-30) – уже три-четыре дня. Впрочем, до воздушного моста дело еще не дошло. Пока это были только предварительные расчеты, строящиеся на том, что все это время на маршруте будет стоять идеальная погода, при взлетах-посадках не случится каких-либо неприятных неожиданностей, а итальянские ВВС не окажут наведению воздушного моста никакого сопротивления.

Пока бригада Маргелова пожирала по шоссе километр за километром, в Риме события шли своим чередом. Часть солдат и офицеров гарнизона присоединилась к швейцарским гвардейцам, приготовившимся оборонять Ватикан, и к возглавляемому коммунистами народу на улицах, другая часть того, что еще вчера было итальянской армией, встала на сторону карабинеров и чернорубашечников, намеренных подавить очаги сопротивления, третьи объявили себя «нейтральными» и самодемобилизовались. Вечный Город превратился в арену скоротечных уличных стычек, в которых, как самые хорошо вооруженные, многочисленные и дисциплинированные, до поры до времени побеждали сторонники королевско-фашистской хунты. Конечно, простых людей на улицах было гораздо больше, чем карабинеров и чернорубашечников, да только большинство из них в качестве единственного средства для ведения боя использовало классическое оружие пролетариата – булыжник, что против винтовок и тем более пулеметов котировалось не очень. Поэтому возглавившие сопротивление коммунисты-гарибальдийцы выбрали тактику «удар-отскок», стараясь наносить врагу потери и сразу уходить – раньше, чем тот нанесет ответный удар.

Единственным оплотом, который пока держался в полном окружении и отбивал все наскоки, был комплекс зданий вокруг площади Святого Петра, обороняемый швейцарскими гвардейцами и отчасти итальянскими солдатами. Именно оттуда работала радиостанция, призывающая всех честных католиков к сопротивлению и неповиновению проклятым Богом фашистским режимам. Но рано или поздно все на этом свете кончается; и сопротивление последнего очага неповиновения правительству Бадольо неизбежно должно было угаснуть; но прежде чем это произошло, около шести часов вечера на южных окраинах Рима послышался заунывный утробный вой сотен авиамоторов и спорадическая пулеметная стрельба – злая и веселая. Так, короткими очередями, лупят те, кто знает, в кого и за что они стреляют, и при этом чувствуют себя правыми и неуязвимыми.

Теперь уже сторонники короля, маршала Бадольо и чернорубашечники ощутили себя слабыми и обиженными. Первоначально едва слышимая в Апостольском дворце, стрельба быстро приближалась – и вот уже Папа Пий, стоящий на балконе Апостольского дворца, видит, как по мостам через Тибр к Ватикану движутся колонны странных парящих машин, битком забитых солдатами в чужой форме, и как от них во все стороны разбегаются чернорубашечники и карабинеры в своих пышных мундирах. Некоторые из убегающих фигурок спотыкаются и падают, падаю, падают, потому что вслед им со странных машин короткими очередями бьют пулеметы. Одновременно в окрестностях Квиринальского дворца (резиденция короля) вспыхнула ожесточенная, но крайне короткая перестрелка, завершившаяся несколькими сильными взрывами. Бои в Вечном Городе продолжались, но все было уже предрешено. Королевско-фашистский режим пал, и его полная капитуляция была теперь лишь вопросом времени.

Тогда же, Рим, Ватикан, площадь Святого Петра.

Командир гвардейской, ордена Ленина, штурмовой бригады морской пехоты ОСНАЗ Гвардии полковник Василий Филиппович Маргелов.

Сражение за Рим было стремительным и скоротечным, отличаясь только отдельными вспышками ожесточения. Более-менее серьезный бой завязался только за королевский дворец, но там сопротивление удалось быстро подавить при помощи реактивных гранат объемного взрыва. Страшная, скажу я вам, штука: от нее не спасают никакие бетонные и каменные стены. Здание вроде бы целенькое, а внутри все в труху и человеческий фарш на стенах. Как доложил майор Авдеев, командир батальона штурмовавшего королевский дворец – и король и маршал Бадольо попали под его тяжелую руку и прекратили свое бренное существование. А нечего было стрелять из пулеметов по нашим солдатам, они от этого становятся очень нервными и начинают беспощадно палить в ответ на малейшее шевеление. Ну да хрен с ним, с этим королем; кто ему доктор, если сам дурак. Перешел бы чин чином на сторону Красной армии – так не только остался бы жив, но еще и орден какой-нибудь заработал бы, как его коллеги из Болгарии и Румынии.

А вот Муссолини мои бойцы по наводке падре Еугенио взяли целым и невредимым, с рук на руки приняв его у караула итальянских солдат. Выглядел этот тип, мягко выражаясь, неважно: морда красная, глаза выкаченные, изо рта пена как у бешеного бульдога. Сейчас как хватит его гражданин Кондрат – и все, передавай привет Сатане в аду. Сейчас, когда сопротивление монархо-фашистского режима сломлено, пышно одетые карабинеры с чернорубашечниками разбегаются от наших бойцов кто куда, а воспрянувший народ ловит их на улицах по одному и бьет смертным боем. Те, что еще вчера своим видом вызывали в людях только страх и желание перейти на другую сторону улицы, сегодня не возбуждают к себе ничего, кроме яростного желания втоптать их в землю и бить до тех пор, пока мятая груда тряпья не перестанет шевелиться. Мы в это дело почти не вмешиваемся. Во-первых – у нас нет лишних людей, чтобы содержать пленных, во-вторых – то, как итальянцы будут расправляться с врагами своего народа, это их личное дело. От этого Италия станет только чище. Всем прочим займутся войска НКВД, когда доберутся до Рима. Только – убедительная просьба, переведенная для меня на итальянский товарищем Марией, которая мало-мало лопотала по-русски: соблюдать чистоту и не бросать мусор на улицах.

И вот мы в Ватикане, на площади Святого Петра. Однако, историческое место. Мог ли я знать, полтора года назад первый раз вступая в бой под Ленинградом, что извилистые пути войны однажды приведут меня в Рим – такой далекий, что оттуда, из СССР, он кажется только сказкой. Ну ладно, где наша не пропадала. Войне далеко еще не конец, и она еще может привести нас и в Париж, и в Лондон, и в Мадрид. Кто его знает…

Водолеты остановились, и мои солдаты стали ловко соскакивать с них на древние камни мостовой, разминая ноги. Совсем недавно тут кипел бой: по площади разбросаны тела чернорубашечников и карабинеров, убитых и раненых в то время, когда они пытались атаковать папский дворец. Как сказала товарищ Мария, его защитники, швейцарская гвардия, вместо пышных церемониальных нарядов сейчас одеты в темно-синюю повседневную форму. Они еще не верят, что все кончилось и что люди, только что превосходящей толпой атаковавшие их позиции, при нашем появлении разбежались во все стороны будто стая перепуганных крыс.

На ступенях папского дворца обозначилось какое-то шевеление. Гляди-ка, ведь точно – идут прямо к нам. В середине сухонький такой мужичонка в очках, весь в белом с золотом, а вокруг него – спутники в черных сутанах с красными поясами и красными шапочками. Это что же – навстречу нам, советским осназовцам-десантникам, вышел сам Папа со всем конклавом?! Да обалдеть не встать! Процессия приблизилась к нам вплотную, и сопровождавший нас падре Еугенио опустился на колени. Но я, товарищ Мария, а также мои бойцы остались стоять на ногах, ибо нам, коммунистам, невместно вставать на колени хоть перед кем, даже перед Папой Римским, который считает себя чуть ли не наместником Бога на земле. Подойдя к нам совсем близко, Папа положил руку на голову падре Еугенио, как бы благословив его за труды, а потом посмотрел на нас: таких красивых, неколенопреклонённых и суровых, стоящих перед ним в полном боевом снаряжении. Мария быстро произнесла фразу по-итальянски, в которой я опознал только свою фамилию, Папа кивнул и поднял руки, перекрестив нас всех в воздухе, и что-то длинно и цветисто сказал в ответ.

– Он говорить, – шепнула Мария, – что благодарит тебя и твоих людей за спасение от Врага Всего Человечества. Теперь он думать лучше о коммунист, чем это быть раньше.

Договорив, Папа еще раз поднял руку в благословляющем жесте, а потом медленно пошел мимо моих бойцов, на ходу вглядываясь в их лица. Не знаю, что он там хотел увидеть, но лицо у него было вполне довольным.

6 апреля 1943 года, 11:15. Третий рейх, Бавария, резиденция Гитлера «Бергхоф».

Присутствуют:

Фюрер и главнокомандующий германской нации – Адольф Гитлер (Шилькгрубер);

Великий магистр и Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер;

Руководитель абвера адмирал Вильгельм Канарис;

Начальник Верховного командования Вермахта (OKВ) – генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель;

Начальник Верховного командования Люфтваффе (ОКЛ) – генерал-фельдмаршал Альберт Кессельринг.

Гитлер, возбужденный как бабуин во время гона, ворвался в комнату для совещаний, где его уже ожидали подельники.

– Скажите, господа, вы знаете о событиях в Италии? – вскричал он прямо с порога, потрясая в воздухе скомканным бланком радиограммы.

– Я слышал в утреннем сообщении по радио только несколько последних слов, – меланхолически произнес Кейтель. – Вроде бы дуче подал королю прошение об отставке по состоянию здоровья. В последнее время у него стало плохо с нервами. Но пока достоверно не известно, принял король его отставку или нет.

– Это вполне достоверно, Вильгельм! – вскричал Гитлер. – Дуче ушел в отставку, а маршал Бадольо возглавил правительство. Мой друг дуче ушел в отставку, вы понимаете?! Теперь мы не можем полагаться на Италию так, как полагались на нее раньше! Мы теперь вообще не можем на нее полагаться!

– Дуче ушел в отставку по собственной инициативе, мой фюрер? – поинтересовался Кейтель.

– В том то и дело, что нет! – взвизгнул Гитлер, топнув ногой. – Видимо, это случилось по настоятельной просьбе короля, на которого, в свою очередь, давил его двор, пораженный верой в проклятого распятого еврейского бога. Да и сам король тоже, как говорят, добрый католик, а потому сделает все, что прикажет ему главный жрец еврейского бога Римский Папа.

– Мой фюрер, – спросил Кессельринг, – я не ослышался – вы сказали, что итальянское правительство возглавил маршал Бадольо?

– Да, мой добрый Альберт! – вскричал Гитлер. – Маршал Бадольо возглавил итальянское правительство, а он злейший враг Рейха и арийского бога. У нас на Сицилии расквартирована целая бомбардировочная эскадра, и теперь нам надо немедленно решить, каким путем мы сможем вернуть наших людей на материк!

– Мой фюрер, – встревожился Кейтель, – необходимо немедленно выяснить, продолжат итальянцы воевать или бросят оружие?

– Маршал Бадольо говорит, что Италия продолжит сражаться, – воскликнул Гитлер, – но я знаю, что это чистейшее предательство! Переворот, отстранивший дуче от власти, был скоординирован с русскими большевиками, ведь после того как это случилось, они высадили десанты на юге Италии. Итальянская армия деморализована предательскими действиями короля и его прихвостней, и опускает руки перед вторгшимися большевиками, не оказывая им никакого сопротивления. В крупных итальянских городах творятся беспорядки, деструктивные и пробольшевистские элементы вышли на улицы. Они требуют суда над дуче, проклинают короля и маршала Бадольо (которые, уже, кажется, не управляют страной), вместе с тем толпы на улицах восхваляют Сталина и большевиков, а также своего Римского Папу. Нам должно быть совершенно ясно: переворот, свергнувший дуче – это чистой воды предательство Рейха! Я просто все еще жду, когда наши люди в Италии разыщут дуче и сообщат, что вышли с ним на связь. Я хочу, чтобы он был немедленно спасен и доставлен в Германию.

– Мой фюрер, – сказал Кессельринг, – если больше нет никаких сомнений, остается только отдать приказ нашим частям, находящимся в Италии, войти в Рим, арестовать и расстрелять короля, Папу, маршала Бадольо и всех, кто был замешан в измене…

– Поздно, мой добрый Альберт, – с мрачным видом ответил Гитлер, – я уже думал насчет того, чтобы отдать такой приказ, но из нашего посольства в Риме пришло сообщение, что вчера вечером в столицу Италии вступило крупное большевистское десантное соединение, высадившееся в Бари утром того же дня. Картина напоминала случившееся при захвате большевиками Хельсинки, Стокгольма и Копенгагена… Быстрота и натиск русских – и почти никакого сопротивления со стороны итальянской армии. Римская же чернь, как доложили из нашего посольства, встретила большевистские части с восторгом.

– Мой фюрер, – вскричал потрясенный Кейтель, – как такое могло произойти, ведь между Бари и Римом по дорогам почти четыреста пятьдесят километров?!

– Дело в том, – вкрадчиво сказал адмирал Канарис, – что русские десантные части особого назначения обычно перемещаются на особых машинах, способных с большой скоростью двигаться либо над водной поверхностью, либо над ровными участками суши – например, по мощеным дорогам. Именно так они достигают эффекта внезапности и неожиданно врываются в ничего не подозревающие города.

– Большая скорость – это сколько? – растерянно спросил Кейтель, – сорок километров в час, пятьдесят или шестьдесят?

– Достоверно известно, – ответил адмирал Канарис, – что больше ста. Быстрее этих штук способны передвигаться только самолеты…

– По счастью, – сказал Гитлер, – из Рима большевистский десант больше никуда не двинется, ведь прежде ему нужно подождать свои основные силы, которые только-только начали выгрузку в порту Бари. Поэтому от недели до двух у нас еще есть. Теперь хотелось бы знать, что вы посоветуете предпринять в отношении Италии, которая изменническим образом в разгар тяжелого сражения перебежала на сторону нашего злейшего врага?

– Мой фюрер, – сказал Кессельринг, – мы можем поднять всю имеющуюся у нас авиацию и нанести массированный бомбовый удар по итальянской столице. Если русское десантное соединение вырвалось далеко вперед от главных сил, то вряд ли в его составе присутствует сколь-нибудь серьезные силы ПВО. Разрушив этот город наряду с лачугами бедняков, превратив в руины его дворцы, храмы, мосты и памятники старины, мы отомстим итальянцам за враждебный нам переворот и в то же время не подвергнем наши воздушные силы значительному риску.

– Это замечательная идея, мой добрый Альберт! – воскликнул Гитлер и, повернувшись к Гиммлеру, спросил: – А вы что скажете, мой добрый Генрих?

– Мой фюрер, – ответил тот, – войска СС в означенные сроки вполне способны оккупировать Северную Италию. Поскольку итальянцы теперь у нас расово неполноценные (раз они совершили акт столь вопиющей измены), то, пока часть из них будет из последних сил строить оборонительные рубеж по реке По, другие пойдут на жертвенные алтари истинно арийского божества. В любом случае для создания секции духовно-мистического щита, которая прикроет наш Рейх от атаки с южного направления, необходимо производить массовые жертвоприношения самок недочеловеков. Вот только, мой фюрер, не просите меня посылать людей в Рим на спасение дуче без окончательного прояснения обстановки. Если он не погиб при захвате русскими Рима, то становится несомненным, что большевики сразу вывезли его в Москву. Я на их месте поступил бы точно так же или перерезал бы пленнику глотку, чтобы тот не доставлял мне неприятностей.

– Ладно, мой добрый Генрих, тебе я верю, – махнул рукою Гитлер. – Духовно-мистический щит, созданный жрецами СС, защитил нас от атак большевиков в Дании, Генерал-губернаторстве и Венгрии; и я верю, что в Италии тебе тоже будет сопутствовать полный успех. Вот только жаль, что идею моего доброго Альберта с арестом и расстрелом Папы, короля, маршала Бадольо и всех их прихвостней вместо нас исполнят большевики…

– Всех, кроме Папы, мой фюрер, – быстро сказал Канарис, – по нашим сведениям, он теперь – один из самых важных союзников большевиков.

– Теперь мне все понятно, – угрожающим тоном произнес Гитлер, – отныне и во веки веков мы будем считать каждого поклонника еврейского бога врагом германской нации и чистокровного арийского божества. Мой добрый Альберт, отдайте приказ командирам бомбардировочных эскадр, чтобы в первую очередь они сбрасывали бомбы на Ватикан. Я хочу, чтобы его дворцы и церкви лежали в развалинах и чтобы над их руинами поднимался мерзкий серый дым сгоревших так называемых культурных сокровищ. На этом все, господа, вы можете быть свободны. Я попрошу задержаться только моего доброго Генриха. Нам необходимо обсудить, как наилучшим образом утилизировать копошащуюся по ту сторону Альп муравьиную кучу недочеловеков-итальянцев.

06 апреля 1943 года. Вечер. Рим, Ватикан, Апостольский дворец, Папские апартаменты.

Пий XII, урожденный Эудженио Мария Джузеппе Джованни Пачелли, Папа Римский.

Папа Пий XII и его верный помощник кардинал Луиджи Мальоне снова сидели в папских апартаментах напротив большого камина. Старый слуга, который разжег огонь в камине, только что ушел – и теперь достойные служители Господа наслаждались теплом от яркого пламени, жадно лижущего сухие буковые поленья.

– Ни один из тех, кого мы видели, – задумчиво произнес Папа, – не является так называемым «старшим братом» или пришельцем из будущего. Ни один, монсеньор Мальоне. И в то же время от них от всех исходит какой-то свет, какая-то эманация, которая говорит, что они уже чужды нашему миру и их функция в глазах Господа – переделать наше бытие по неведомому пока образцу.

– А может, это всего лишь влияние коммунизма? – пожал плечами кардинал Мальоне.

– Нет, – продолжая перебирать четки, ответил Папа, – я встречал в своей жизни коммунистов и разных левых, поэтому знаю, что они не такие. Вспомните, что было в Испании, и сравните это с тем, что творится сейчас в Риме. Тогда испанские коммунисты оскверняли церкви, избивали и убивали священников, а сейчас у нас все как обычно, можно даже сказать, почти идеально. Храмы в Риме открыты, русские солдаты, которые патрулируют Город вместе с гарибальдийской милицией, подчеркнуто вежливо относятся к священникам и принуждают к тому же местных коммунистов. Нет, это не коммунисты – точнее, не обычные коммунисты. Те желают счастья всему миру, но видят путь к нему в разрушении до основания всего и вся. Новые русские коммунисты тоже хотят всеобщего счастья, но пытаются достигнуть его путем созидания и небольшого исправления мира. Не разрушения, а исправления – это очень важно. Тут явно есть благотворное влияние «старших братьев», но непонятно, насколько оно значительно. Ведь наша Святая Матерь Церковь тоже желает исправить неустройства этого мира, просто мы не знаем, как это следует делать. И никто не знает. Предпринималось уже множество попыток привести человечество или даже отдельные страны к всеобщему счастью, свободе, равенству и братству, но каждый раз все кончалось кровавым хаосом и жестокой диктатурой, по сравнению с которой недавно свергнутый тиран был для своего народа просто добреньким дядюшкой. Недаром же говорят, что благими намерениями выстлана дорога в ад… Но тут нечто иное. Русские идут своим путем, стараясь не заступать за черту. Мне бы очень хотелось встретиться хоть с одним из русских старших братьев, чтобы понять, в какую сторону они ведут наш мир.

– Ваше Святейшество, – склонил голову кардинал Мальоне, – я бы предложил позвать сюда брата Феликса. В ходе выполнения своего задания в Советской России он встречался и беседовал с множеством выходцев из будущего и наверняка сможет хотя бы частично ответить на ваши вопросы.

– Возможно, вы и правы, монсеньор, – согласился Папа, – поэтому распорядитесь позвать сюда этого достойного человека, а сами давайте помолчим и в душе помолимся Господу, чтобы в ожидании не оскорблять благородную тишину ненужными словами…

Примерно полчаса спустя, там же

Перебирающий на ходу четки брат Феликс, тихо ступая, вошел в папские покои и тут же опустил голову в знак того, что он здесь не ровня никому.

– Подойди ко мне, брат, – негромко сказал Папа, – и преклони колена. Я еще не поблагодарил тебя за то, что ты вызвал к нам помощь.

Иезуит, бесшумно ступая, подошел к креслу, в котором сидел Папа, после чего, встав на одно колено, получил благословение и поцеловал папский перстень. Проделав все это с выражением величайшего почтения к главе католической церкви, брат Феликс бесшумно поднялся на ноги и застыл возле Папы, всем своим видом демонстрируя готовность до последнего вздоха служить Святой Матери Церкви.

– Русские, которых ты вызвал, – продолжил Наместник Святого Петра, – появились весьма своевременно и настолько решительно, что атаковавшие нас враг попросту разбежался. Правда, мы не ожидал, что русские будут расстреливать бегущих карабинеров в спину. Это было как-то не по-христиански…

– Ваше Святейшество, – сказал иезуит, – всем фронтовикам известно, что, уходя в отрыв от основных сил, русский ОСНАЗ перестает брать пленных. Точно так же, как не брали врага в плен солдаты вошедших в прорыв германских панцергрупп. Это не жестокость, а насущная необходимость. В рейдирующих соединениях просто нет лишних солдат, чтобы охранять пленных. Конечно, русские могли бы передать пленных карабинеров и чернорубашечников местным властям (то есть партизанам-гарибальдийцам), но для них это стало бы наказанием худшим, чем смерть. Вы знаете, что народ на улицах делал с вчерашними хозяевами жизни, когда их удавалось поймать живьем? Там живые завидовали мертвым, правда, очень недолго. К тому же, надо сказать, что карабинеры и чернорубашечники незадолго до того стреляли в безоружный народ и не испытывали при этом мук совести и, даже разбегаясь, они отнюдь не пытались сдаться в плен. Убегая с поля боя, они прихватывали с собой оружие, а значит, намеревались продолжить войну против народа, только в другое время и в другом месте. Это тоже давало русским моральное право стрелять им вслед, ибо, когда враг, чьи руки по локоть в крови мирных людей, не сдается, его уничтожают.

– Понятно, – кивнул Папа, – в данном случае мы можем сказать только то, что война – жестокая вещь сама по себе, а когда на одной стороне фронта Сатана, а на другой Господь и все человечество, она становится жестокой втройне. Теперь поподробнее расскажи мне о «старших братьях» русских. Хотелось бы знать, каким путем они ведут свой народ и все человечество, и по пути ли с ними нашей Святой Матери Католической Церкви?

– По моему мнению, – сказал брат Феликс, – «старшие братья» скорее знают, чего делать НЕ надо, чем наоборот. Из бесед с их представителями и наблюдения за ситуацией я сделал вывод, что их мир крайне жесток, равнодушен и несправедлив. Господина Бережного германские генералы прозвали Крымским Мясником, но не за какие-то особые жестокости, которыми на войне никого не удивишь (тем более немцев), а за то, что он громит немецкие армии с тем же хладнокровным безразличием, с каким мясник разрубает на куски говяжью тушу. Он будто не воюет, а трудится, в поте лица равнодушно делая свое дело. Предметом его особой гордости является то, что при операциях его корпуса ни один вражеский солдат или офицер не может уйти из расставленной ловушки. (А вот уже за это после битвы под Брянском господину Бережному в вермахте дали второе прозвище – Вестник Смерти).

– Это понятно, – вздохнул перебирающий четки Папа, – но господин Бережной, как и другие военные, будет актуален только до тех пор, пока не закончится война. Нас интересует, что будет после войны, и какой внутренней и внешней политики будет придерживаться Советский Союз?

Иезуит на некоторое время задумался, и в комнате наступила тишина, в которой было слышно только потрескивание дров в камине.

– Предположительно, – наконец осторожно произнес брат Феликс, – внутренняя политика будет значительно мягче, чем до войны. Отношение к законным апостольским церквям и магометанам уже смягчилось до обычного для цивилизованных стран уровня. Такое же смягчение ожидает отношение к частной собственности. Частная собственность будет у них существовать там, где это уместно, а государственная – там, где необходимо.

– И это тоже понятно, – вздохнул Папа, – если превысить некую меру давления, то политическая катастрофа неизбежна. Нашей ли Святой Матери Церкви не знать такой простой истины? Тот, кто пожелает вывести всех еретиков в стране, вскоре начнет искать их среди своих родных и близких…

– Большевики говорят, – сказал брат Феликс, – что революции всегда пожирают своих детей, когда те становятся ненужными.

– Вот именно, – согласился Папа, – ни к чему хорошему революции не приводят, все Савонаролы в истории кончали примерно одинаково. Умереть в своей постели имеет шанс только тот политик, который проводит разумную и взвешенную политику…

– Ваше Святейшество, – неожиданно произнес кардинал Мальоне, – но господин Ленин, хоть и был яростным революционером, умер все же в своей постели.

– Марат, монсеньор Мальоне, – хмыкнул Папа, – в отличие от своих подельников, кончивших дни на гильотине, тоже умер в своей постели, но не думаю, что это была счастливая смерть, направляющая радостную безгрешную душу в небесные чертоги Господа. Во-первых – его смерть все же была насильственной, и ничего радостного в ней не было; во-вторых – за порогом земного бытия его не ждало ничего, кроме ада; и в-третьих – еще при жизни за все его злые дела Господь покарал этого человека мучительной и неизлечимой экземой. Можно сказать, что адские муки для него начались еще при жизни. То же самое и с господином Лениным. Еще при жизни Господь поразил его тяжкой неизлечимой болезнью, из-за которой мозг этого человека разлагался заживо, а смерть была настолько мучительной, что ее можно было счесть началом адских мук… Ну а все те, кто были с ним на революционном пьедестале среди убийц и разрушителей, тоже кончили плохо. Кто умер от пули в затылок, а кто и от удара ледорубом по черепу. Эта революция также пожрала своих детей-разрушителей, а выжили в ней только те, кто выказал способность договариваться ради совместного созидания…. – Папа вздохнул и добавил: – Впрочем, мы несколько отклонились от главной темы разговора. Брат Феликс, скажите – а каково отношение этих пришельцев из будущего к религии и нашей Святой Матери Церкви?

Иезуит на несколько секунд задумался, а затем осторожно произнес:

– Я бы не назвал их ни атеистами, ни религиозными фанатиками. Все, с кем я имел беседу, признают существование Всевышнего и необходимость соблюдать данные им заповеди, и в то же время они не готовы убивать умирать ни за вопрос филиокве[7] ни за те различия, которые разделяют христиан и магометан. Единственным предметом их фанатической страсти является российское государство, которое они считают самодостаточной ценностью, даже если оно существует в виде Советского Союза. Необходимость его усиления, укрепления и улучшения ими не обсуждается – это считается само собой разумеющимся. При этом с момента присоединения к этому государственному образованию новых территорий они также становятся предметом их заботы. Именно поэтому, планируя включить в состав объединенного Советского Государства территории с преимущественно католическим населением, они заранее озаботились составлением подходящего конкордата, обеспечивающего сосуществование нашей Святой Матери Церкви и большевистской власти. Ибо умные люди понимают, что управлять этими землями без нашего содействия будет трудно или вообще невозможно.

– Я вас понял, брат Феликс, – произнес в ответ Папа, перебирая четки, – вы можете идти, а мне следует остаться здесь, помолиться и поразмышлять. Быть может, Господь и подскажет то, что ускользало от наших взоров прежде. Аминь!

07 апреля 1943 года. Ранее утро. Воздушное пространство над заливом Таранто.

Первым направляющуюся в сторону Рима воздушную армаду заметили радары кораблей из будущего «Адмирал Кузнецов» и «Адмирал Ушаков», которые в составе Черноморского флота обогнули Апулийский полуостров, чтобы несколько часов спустя бросить якоря в бухте Таранто. Еще давеча бригада морской пехоты гвардии подполковника Цезаря Куникова без единого выстрела захватила (или, точнее, заняла) главную базу итальянского флота – и теперь адмирал Ларионов спешил принять под свое командование базирующиеся там корабли, команды которых по призыву Папы перешли на сторону антигитлеровской коалиции. Обычно корабли не способны атаковать летящие на шестикилометровой высоте бомбардировочные эскадры, но данный случай был исключением, ведь в составе Черноморского флота имелся авианосец, основной функцией которого как раз было прикрытие соединения с воздуха. Взревели на взлетном режиме моторы – и дежурное звено «Диких Котов», подпрыгнув на трамплине, первым ушло в воздух, а самолетоподъемник тем временем вытаскивал из ангара на палубу все новые и новые машины.

Шестьдесят палубных истребителей, имевшихся на борту «Кузнецова» по штату военного времени – это целая истребительная авиадивизия. И вот сейчас, разъяренно жужжа моторами, вся эта крылатая начинка подобно рою разъяренных ос поднималась в воздух машина за машиной. Для старта поршневых истребителей без использования ПРД[8] на авианосце двадцать первого века не требуется поднимать-опускать газоотбойные стенки, поэтому процесс выпуска в небо авиагруппы шел очень споро. Нет, ПРД под самолеты подвешивались, но включали их пилоты только после того, как машина, подпрыгнув на трамплине, тяжело зависала в воздухе и, ревя мотором и теряя скорость, начинала карабкаться на высоту. Вот тогда-то, когда авианосец и самолет разделяли несколько десятков метров, а вектор выхлопа уже не был направлен прямо в палубу, и включался ракетный ускоритель, возносящий тяжелый истребитель в небеса, навстречу ползущим над облаками бомбардировочным эскадрам люфтваффе.

Для экипажей полутора сотен бомбардировщиков семьдесят шестой, семьдесят седьмой и сотой бомбардировочных эскадр люфтваффе, два часа назад вылетевших с аэродрома Суда на Крите, появление в воздухе со стороны Апулийского полуострова россыпи неизвестных истребителей, идущих на пересекающихся курсах с превышением около километра, поначалу оказалось полной неожиданностью. Положение осложняло то, что, помимо штатных экипажей, в фюзеляжах самолетов, скорчившись в разных неудобных местах, присутствовали технические специалисты наземных служб. Аэродром в Суде был покинут навсегда, ибо снабжать Критскую группировку в обход захваченной русскими Италии не представлялось возможным. Если обычные пехотные топтуны, оставшиеся на этом острове на верную смерть, должны были героически погибнуть во имя Третьего Рейха и истинно арийского божества, то авиационные технические специалисты представляли собой определенную ценность, которую следовало спасти для повторного использования.

Что же касается приближающихся самолетов неизвестной национальной принадлежности, то недоумение германских пилотов усиливалось тем, что, по сведениям германской разведки, бывшие итальянские королевские ВВС после свержения Муссолини впали в полную небоеспособность и никак не могли атаковать германские бомбардировщики. Это явление было тем более странно, что сегодняшний налет на Рим должен был стать первым актом войны между Третьим Рейхом и тем непонятным образованием, в которое превратилась Италия в результате кое-как проведенного антифашистского переворота. Для того, чтобы эти кучерявые как негры недоделанные потомки римлян (что есть наглая ложь) смогли сделать хоть что-то правильно, в руководители переворота необходимо было звать немцев или, по крайней мере, русских…

После того как неизвестные истребители приблизились к германским бомбардировщикам на дистанцию визуального опознавания (в бинокль), выяснилось, что это урожденные «американцы» Grumman F4F-4, в советской серо-голубой камуфлированной окраске, с красными «осназовскими» капотами.

«Шайзе! – подумали ошарашенные немцы. – Ведь раз тут имеются палубные истребители американского производства в советской раскраске, то где-то поблизости присутствует и единственный (пока) русский авианосец, с которого они взлетели.»

Но не успели немецкие экипажи как следует осознать, в какую глубокую задницу они влипли, как приближающиеся точки истребителей брызнули в их сторону огнем множества ракетных пусков. К германским бомбардировщикам разом потянулось до сотни тонких дымных следов, каждый из которых увенчивался стремительно разгоняющейся неуправляемой ракетой воздух-воздух.

К этому моменту на вооружении советских ВВС уже стоял реактивный снаряд РС-13Р с осколочной боеголовкой «кругового» типа и головодонным радиовзрывателем (его выпуск советская промышленность уже освоила). Это еще, конечно, не самонаводящиеся «Стрелы» и «Иглы», привезенные с собой пришельцами из будущего, но в то же время уже и не те первые реактивные снаряды, которыми над Халкин-голом советские летчики с «ишаков» стреляли по японским бомбардировщикам. О дистанционном подрыве, чрезвычайно неточном и до крайности усложняющем воздушный бой, речи теперь уже не шло: радиовзрыватель сам подрывал боевую часть ракеты в момент максимального сближения с целью, а та вместо разлета осколков «куда попало» формировала узкий (так называемый «режущий») диск, ориентированный в плоскости перпендикулярной оси полета снаряда. Плотные бомбардировочные формации (в которых до сих пор летали бомбардировщики, чтобы перекрестным огнем стрелков защититься от атак пушечных истребителей) для реактивных снарядов такого типа, напротив, были легкой добычей. Любая попытка бомбардировщика уклониться от выпущенных в него ракетных снарядов, скорее всего, приведет к разрушению этого самого строя, хаосу и, возможно, к столкновению с соседними самолетами.

Так и получилось. Несмотря на хваленую немецкую дисциплину, у множества пилотов разом не выдержали нервы, и они непроизвольно стали шарахаться из стороны в сторону, лишь бы любой ценой уйти с линии прицеливания гонящейся за ними реактивной смерти. Идеально ровный германский орднунг плывущих в небе бомбардировочных «девяток» стал быстро превращаться в неуправляемое самолетное стадо. Со стороны казалось, что пытающиеся спастись от неминуемой гибели бомбардировщики люфтваффе в предсмертном ужасе мычат и блеют подобно натуральным коровам и баранам на бойне. Несколько бомбардировщиков столкнулись между собой и камнем пошли вниз, другие, отчаянно стараясь избежать такой же судьбы, прилагали все свое мастерство, чтобы уклониться от толкающихся соседей – и тем самым рисковали столкнуться с кем-нибудь еще. Одновременно – без всяких команд, но почти синхронно – германские самолеты открыли бомболюки и разом опростали содержимое бомбоотсеков на ни в чем не повинные воды залива Таранто, считая, что налегке у них все же будет шанс на спасение. Впрочем, с этого момента никакой возможности выполнить боевое задание у германских бомбардировщиков уже не оставалось. Бомбы были бесполезно сброшены в воду, и теперь самое лучшее, на что могли надеяться экипажи – это просто дотянуть до территории, занятой немецкими войсками.

Одним словом, получилось головокружительное родео в воздухе с шансами сломать шею пятьдесят на пятьдесят. Но весь этот адреналин поблек в тот момент, когда до немецких бомбардировщиков наконец добрались советские реактивные снаряды. Промахнуться по неуправляемому створящемуся самолетному стаду при массовом ракетном пуске с километровой дистанции было невозможно, поэтому Юнкерсы и Дорнье, расчерчивая воздух коптящими следами, посыпались с небес пачками, а в воздухе забелели первые парашютные купола. Бойня получилась страшная. Одним ударом было сбито не менее трех десятков германских бомбардировщиков (считая и тех, что навернулись с небес, просто столкнувшись друг с другом). Еще столько же их получили повреждения различной тяжести и стали отставать от основной массы, постепенно теряя высоту. Некоторые из них, заложив левый вираж, повернули в сторону не такого далекого берега Калабрии, вдоль которого пролегал курс германских бомбардировочных эскадр, другие тупо тянули за основной массой, надеясь непонятно на что.

Но и это был еще не конец. Вслед за ракетами потерявшую всяческое благообразие германскую бомбардировочную формацию прорезали разогнавшиеся на пологом пикировании сами «Дикие коты» первой ударной волны. Шесть пулеметов калибра 12,7 – это, конечно, не авиапушки советских истребителей Ла-5 и Як-3, но все равно вполне достаточный аргумент даже для Юнкерса или Дорнье, особенно если ленты снаряжены бронебойно-зажигательными через один, как это положено в ОСНАЗе, а не через три патрона, как это обычно водится в ВВС РККА. Следствием этой атаки полком «Диких Котов» германских бомбардировщиков, идущих без истребительного прикрытия (у «мессеров на эту миссию просто не хватало дальности), стали новые сбитые и новые подранки, а на рубеж атаки уже выходила следующая волна советских палубных истребителей. Весь вопрос был только в том, чтобы первая волна, закончив атаку и проскочив вперед, перешла в набор высоты и разблокировала директрису[9] ракетного пуска.

Прошло всего несколько секунд – и вот последние «Дикие Коты» первой волны, набирая высоту после выхода из атаки, поднялись выше бесформенного стада германских бомбардировщиков; и в этот момент небо еще раз брызнуло трассами стартовавших ракет. Еще несколько томительных секунд – и все повторилось вновь, при этом после удара второй волны неповрежденными оставалось не более трех десятков германских бомбардировщиков (из первоначальных полутора сотен), уже не представлявших собой единой массы. С ними в своей атаке разделались истребители третьей ударной волны, у которых вместо реактивных снарядов, под крыльями были подвешены контейнеры с 23-мм пушками. Тем временем «Дикие Коты» первой и второй ударной волны, разбившись на пары, принялись охотиться за разлетающимися во все стороны подранками. В результате, когда все кончилось и «Дикие коты» почти без потерь собрались в походную формацию, чтобы вернуться на свой плавучий аэродром, в воздухе уже не было ни одного немецкого бомбардировщика. И лишь некоторые члены экипажей, выбросившиеся с парашютами, еще цеплялись за жизнь, барахтаясь в прохладных апрельских водах Средиземного моря.

Но на этом действо не закончилось. Едва на перехват германской бомбардировочной формации стартовала первая волна «Диких Котов», адмирал Ларионов приказал поднять в воздух вертолет ДРЛО Ка-31Р. Тот поднялся на высоту около четырех километров и почти на пределе дальности[10] своего радара обнаружил групповую цель, которая не могла быть ничем иным, как бомбардировщиками сороковой, пятьдесят четвертой и шестьдесят шестой эскадр, совсем недавно поднявшихся с аэродрома Катанья ни Сицилии. Посылать на их перехват «Диких котов» не было никакого смысла. К тому времени, когда авиагруппа «Адмирала Кузнецова» вернется на свой корабль, дозаправится, пополнит боекомплект и будет готова к вылету, германские бомбардировщики будут уже далеко, предположительно, в окрестностях своей цели – а в том, что это будет именно Рим, адмирал Ларионов не сомневался ни секунды. И курс первой группы, вылетевшей с Крита, точно вел к этому городу, и «сицилийцы» намыливались на Рим. Отомстить неверному союзнику, вдребезги разбомбив его столицу, было так по-европейски, что не вызывало никаких сомнений… С болгарами и румынами расквитаться не получилось, так пусть теперь за все расплатятся итальянцы.

Поэтому командующий Черноморским флотом сразу после получения этой информации приказал своим подчиненным немедленно связаться с расположенным в Бари штабом авиакорпуса особого назначения генерала Худякова и передать туда всю имеющуюся информацию: и по той бомбардировочной группировке, которую уже удалось прищучить, и по той, что недавно вылетела на Рим с аэродрома Катанья в Сицилии. Отдельно генералу Худякову напомнили, что не исключено, что к бомбардировщикам с Крита и Сицилии могут присоединиться немецкие самолеты, поднявшиеся с аэродромов в Северной Италии, Хорватии и Словении, а посему для отражения массированного вражеского налета необходимо поднять в воздух все наличные силы и при этом постараться как следует пнуть итальянцев, побудив их тоже принять участие в защите неба над своей столицей. Ведь на аэродроме Чампино сконцентрировано больше сотни самых современных итальянских истребителей, мало чем уступающих немецким и советским машинам аналогичного класса.

07 апреля 1943 года, примерно два часа спустя. Воздушное пространство над Римом.

Этим утром Вечный Город был разбужен сиренами воздушной тревоги. До этого королевский воздушный флот короля Георга только несколько раз беспокоил римлян ночными визитами (для снижения потерь среди своих самолетов англичане предпочитали ночные бомбежки), поэтому сначала никто ничего не понял. Мол, с чего бы это, ведь война для нас уже закончилась? Не закончилась. Радар РУС-2, несмотря на всю свою архаичность, групповые цели сумел засечь на расстоянии прямой радиовидимости: «сицилийцы» обнаружились над серединой Тирренского моря, «юнкерсы», вылетевшие из Загреба – над северной частью Адриатики, а «хейнкели» и «дорнье», стартовавшие с аэродромов – в окрестностях Венеции. И первая, и вторая, и третья группы шли с истребительным прикрытием. Дальности «мессершмиттам» с подвесными баками вполне хватало для того, чтобы взлететь в Катанье, сопроводить бомбардировщики до Рима, там сбросить баки, и на запасе топлива в основных баках долететь до нового аэродрома под Венецией. Впрочем, маршруты Загреб-Рим-Загреб и Венеция-Рим-Венеция требовали того же приема, если не считать того, что из Венеции до Рима и обратно мессер мог бы сгонять и без подвесных баков, но только в том случае, если бы не потребовалось вести воздушный бой. И то, скорее всего, уже совершив успешную посадку, самолеты глохли бы на полосе с сухими баками. Впрочем, это к делу уже не относится, поскольку трехсотлитровые подвесные баки имели истребители прикрытия всех трех бомбардировочных групп. На круг (в общем) там было триста бомбардировщиков и примерно вдвое меньше истребителей. По сравнению с сорок первым годом – численность сиротская; но что поделаешь, если за два года войны все люфтваффе стало как один не самый крупный довоенный воздушный флот.

Противостоял этой своре авиакорпус особого назначения генерала Худякова, успевший получить пополнение после рубилова зимней кампании. Авиакорпус ОСНАЗ полного состава весной сорок третьего года включал: сто шестьдесят истребителей Як-3, сто двадцать истребителей Ла-5ФН, сорок «Аэрокобр», восемьдесят штурмовиков поля боя Ил-2, восемьдесят тяжелых лендлизовских истребителей-бомбардировщиков А-20 «Бостон», а также сто двадцать пикирующих бомбардировщиков Ту-2 и полк высотных разведчиков-корректировщиков и носителей управляемого оружия Ту-2РВ. «Лавочкины» и «Аэрокобры» в полном составе сидели на римском аэродроме Чампино, а «Яшки» были разбросаны по полевым площадкам вокруг города. Штурмовики Ил-2 пока находились на недавно захваченном армией Буденного аэродроме под Неаполем, «Бостоны» и разведполк базировались в Бари, а пикирующие Ту-2 так и вообще квартировали в Подгорице.

Пикировщики и штурмовики Ил-2 при отражении воздушного налета вообще оказывались побоку, а тяжелые истребители-бомбардировщики «Бостон», в свою очередь, требовалось прикрывать от немецких истребителей. Да и взлетая с аэродрома Бари, «Бостоны», эффективные только при атаке на встречно-пересекающихся курсах и не имеющие преимущества в скорости перед «юнкерсами», «хейнкелями» и «дорнье», не успевали на перехват ни одной вражеской бомбардировочной формации. В распоряжении генерала Худякова оставались только одномоторные истребители, которые, собственно, и были созданы для отражения налетов вражеской авиации. Основной ударной силой по уничтожению германских бомбардировщиков должны были стать три полка, укомплектованные самолетами Ла-5ФН, под плоскости которых вооруженцы уже установили направляющие для запуска неуправляемых реактивных снарядов и сейчас торопливо нанизывали на них толстые оперенные колбасы эрэсов.

Ни «аэрокобры» ни «Яшки» реактивных снарядов не несли, так как это не предусматривалось их конструкцией. У американского истребителя единственный узел крепления для авиабомбы или подвесного бака находился точно под кабиной пилота, но запускать оттуда эресы было бы опрометчиво, так как в таком случае им предстояло пролетать через диск вращающегося винта. Что касается «Яшек» (или, если официально, истребителей Як-3), то жизненное уравнение этого сверхлегкого и сверхманевренного истребителя просто не предусматривало установку какого-то дополнительного оборудования, способного нарушить весовые характеристики или испортить аэродинамические обводы. Три 20-мм пушки, скорость больше шестисот километров в час, легкость в управлении и потрясающая маневренность и без дополнительного вооружения делают этот самолет непревзойденным инструментом воздушного боя, убийцей мессеров и фоккеров.

На каждую германскую бомбардировочную формацию, приближающуюся к Риму, предназначалось по одному истребительному полку на Ла-5ФН и одному на Як-3. «Лавочкины» в атакующей группе «Яшки» в прикрывающей. Все так, как было заведено еще в первом авиакорпусе ОСНАЗ генерала Савицкого. Полк на «Аэрокобрах» и еще один (последний) полк «Яшек» прикрывают непосредственно небо над Римом и тиранят те немецкие бомберы, которые все же смогут прорваться к Вечному Городу через отчаянную мешанину собачьих свалок[11]. При этом сотня (или около того) новейших итальянских истребителей Макки С 205 Veltro (Борзая) находящиеся все на том же аэродроме Чампино были банально отодвинуты в сторону, ибо уговаривать итальянских летчиков принять участие в защите их же столицы времени уже не было. Эти наивные парни считали, что война для них уже закончена, и присяга, которую они приносили королю и дуче, потеряла силу. В то же время летчиков-гарибальдийцев, имевших коммунистические и социалистические убеждения, пока было очень мало.

Время, отведенное на подготовку к отражению налета, вышло. В Вечном Городе завыли сирены воздушной тревоги, на взлетном режиме взревели моторы истребителей – и первые машины, разбежавшись по полосе, стали подниматься в воздух. Началось!!! И вот она – частая сыпь черных точек, которые, если посмотреть на них в бинокль, превращаются в германские бомбардировщики и истребители сопровождения. Германские бомбардировочные формации удалось перехватить на расстоянии около пятидесяти километров от центра Рима (восемь минут полета). На подходе к цели бомбардировщики противника снизились на эшелон в три тысячи метров более удобный для прицельного бомбометания, поэтому «Лавочкины» начинали атаку, имея над немецкими самолетами превышение примерно в километр. Еще пятьюстами метрами выше находились обеспечивающие группы «Яшек».

В свою очередь, немецкие летчики считали, что гарнизон итальянской столицы полностью деморализован, и не ждали даже простейшего заградительного зенитного огня. Тем более появление в воздухе россыпи точек, означающих появление большого количества истребителей противника, стало для них потрясением. У итальянских ВВС, даже если бы они еще были боеспособны, с учетом всех потерь просто не имелось в наличии такого количества истребителей, чтобы они могли одновременно атаковать все три бомбардировочные формации. И только в последний момент, когда приближающиеся самолеты выпустили по немецким бомбардировщикам большое количество реактивных снарядов, пришло осознание, что это были не итальянцы, а русские, и даже более того – русский ОСНАЗ, ибо в обычные строевые части реактивные снаряды системы воздух-воздух не поставлялись. Но это знание так и осталось втуне, потому что времени хоть как-то среагировать, у немцев уже не было.

07 апреля 1943 года, 08:32. Воздушное пространство над городком Латина.

Младший лейтенант ОСНАЗ летчик Иван Никитович Кожедуб.

Я, конечно же, стремился попасть на фронт из эвакуированного в Чимкент училища, где служил инструктором, о чем регулярно писал рапорта начальству. Однако я никогда не предполагал, что меня зачислят в ОСНАЗ, а не в нормальный строевой авиаполк. Насколько я знаю, обычно в ОСНАЗ попадают летчики уже повоевавшие, хлебнувшие лиха, и в ответ заставившие хлебнуть того же немцев. А тут, видишь ли, в середине января училищному начальству пришло распоряжение, что старший сержант Кожедуб переводится в энскую воинскую часть, расположенную в городе Кировограде. Одним словом, начальник училища повздыхал, выписал мне проездные документы, аттестат и прочее – и я поехал. Причем не с воинской командой, как положено, а как барин – вместе с гражданскими, на обычном поезде по литерному билету, как будто в отпуск.

Основные сражения к тому моменту уже закончились, но все равно забитые ранеными эвакопоезда попадались навстречу довольно часто. Тех, кому удалось спасти жизнь в прифронтовых госпиталях и медсанбатах, теперь везли на долечивание в далекие теплые края. Хотя какие теплые… В Средней Азии зимой не редкость и мороз в двадцать градусов. Несколько раз навстречу нашему поезду попадались эшелоны, битком набитые пленными немцами: бывших белокурых бестий везли на стройки социализма, где они своим трудом будут повышать благосостояние нашей Родины и крепить ее обороноспособность. Поговаривают, что эти пленные немцы будут строить золотой рудник, продукция которого пойдет на то, чтобы расплатиться за поставки с нашими злейшими друзьями американцами. Это пока идет война, мы с ними друзья, а потом снова всплывут непримиримые противоречия между коммунистами и капиталистами.

Одним словом, долго ли коротко ли, но мои скитания по железным и прочим дорогам закончились – и я оказался в той самой воинской части, куда так сильно стремился. По прибытии выяснилось, что это учебно-тренировочный полк, через который проходят все летчики, переводящиеся из строевых частей в ОСНАЗ. В основном это старшие лейтенанты или капитаны, почти все с орденами и медалями; один я среди них был сиротой-сержантом с треугольниками в петлицах, а не кубарями. Впрочем, встретили меня там как старого знакомого и первым делом присвоили мне звание младшего лейтенанта – как выразился командир полка майор Аверин, авансом, чтобы рука не отсохла козырять каждому встречному поперечному командиру, которых тут просто пруд пруди.

Потом я пытался дознаться, в чем там было дело, но наткнулся на объяснение, что это личное распоряжение товарища Сталина: оказывать наибольше содействие людям, включенным в какой-то там особый список. За прочими разъяснениями следовало идти к самому товарищу Сталину. Но я не пошел, просто стал учиться военному делу самым настоящим образом. Ведь если меня включили в какой-то особый список, то я должен был, кровь из носу, оправдать оказанное мне высокое доверие. Помимо всего прочего, инструкторами в нашем учебном полку служили настоящие пленные немецкие летчики из числа тех, что перешли на сторону СССР и вступили в армию так называемой «Свободной Германии». Именно они – иногда через переводчика, иногда через «твоя моя не понимай» – рассказывали нам о сильных и слабых местах немецких самолетов и вступали с нами в учебные воздушные бои на трофейных машинах. Конечно, это была весьма ценная информация, которая должна была помочь нам как можно скорее разгромить проклятых фашистов, но все равно я не понимаю, как это можно было учить вражеских солдат убивать своих соотечественников…

– Понимаешь, Ванья… – сказал мне один такой инструктор, лучше других научившийся болтать по-русски, – мы все быть прокляты, когда пойти за сатанист Гитлер. Германия быстрее терпеть поражение – больше немцев оставаться жить. Ты воевать лучше – всем потом быть хорошо.

Вот такие, понимаешь, пирожки. Впрочем, полтора месяца учебных курсов пролетели для меня незаметно, и в конце марта я уже был распределен в третий авиакорпус ОСНАЗ генерала Худякова, действующий на средиземноморском направлении. Не успел я прибыть в часть и освоиться от почти суточного перелета на Ли-2 с четырьмя промежуточными посадками, как началась итальянская операция. Впрочем, в начале операции боев не было совершенно. Италия то ли сдалась, то ли перешла на сторону СССР… Одним словом, никто так и не понял, что именно она сделала, но итальянские солдаты сопротивления нашим войскам не оказывают, хотя и воевать на нашей стороне тоже не хотят, и итальянские летчики тоже. Вот сегодня, когда стало понятно, что германские бомбардировщики идут бомбить Рим, на нашу подготовку к боевому вылету итальянцы смотрели с интересом, но и только. Никаких шевелений на стоянках, куда оттащили их зачехленные истребители, не наблюдалось. И только когда повсюду завыли сирены воздушной тревоги, итальянские техники и летчики, сбившиеся в группки на окраине аэродрома, проявили признаки оживления. Но наблюдать за этим было поздно. Моя «Лавка» уже шла на взлет.

Перехватили мы немцев километрах в пятидесяти от этого их Вечного Города. Они как раз снижались, чтобы выйти на самый удобный для бомбежки эшелон, а мы, соответственно, набирали высоту. Атака на пологом пикировании с превышения в километр – это, я вам скажу, нечто. Когда «Лавки», набирающие скорость подобно катящимся с горы санкам, достигли шестисот пятидесяти километров в час, пришла команда запускать эресы. Противосамолетные реактивные снаряды по групповой цели запускаются залпом всего полка; и тот, кто видел зрелище трехсот дымных следов, одновременно тянущихся к вражеским самолетам, не забудет его никогда… Попали мы вполне удачно: большинство снарядов прорезало вражеский строй и взорвалось среди немецких бомбардировщиков. Множественные кляксы разрывов черного дыма, буквально испятнавшие вражескую формацию, показали, что свое дело мы сделали хорошо.

Но мне некогда было любоваться на горящие и падающие самолеты. Чуть подправив курс, я выбрал один из тех вражеских бомбардировщиков, что находились буквально передо мной. Энергичное сближение, не глядя на кинувшихся в мою сторону мессеров, (потому что ими займутся «Яшки») – и длинная очередь из пушек вспорола «юнкерсу» мотор и кабину; и вот я, проскочив под вражеский строй, отчаянно тяну ручку на себя, чтобы, выйдя на свечу, заложить боевой разворот. Повторная атака – и еще один вражеский бомбардировщик ныряет вниз в последнее пике с исковерканной пилотской кабиной. Кажется, задымился еще один, который шел с ним рядом; но я не уверен, потому что мне некогда разглядывать дело своих рук. На выходе из атаки оглядываюсь. Поблизости ни одного месса. Им не до меня, потому что с ними отчаянно грызутся «яшки», и мне хочется надеяться, что наши побеждают; и черные дымные следы, во всех направлениях исчертившие небо – это от сбитых мессеров, юнкерсов и дорнье…

В четвертой атаке в мой прицел попадает что-то огромное, четырехмоторное, но при этом с опознавательными знаками люфтваффе. Стреляю в него длинной очередью, но, проработав примерно секунду, пушки умолкают. Впрочем, четырехмоторная летающая тарантасина как бы нехотя накреняется и, выпустив толстый жгут черного дыма, камнем идет вниз. При выходе из атаки торопливо перезаряжаю пушки, но в ответ тишина… Ну да, не бывает одновременных заклиниваний сразу на правой и левой пушке. По неопытности я просто расстрелял все снаряды. Но это уже не имеет большого значения, потому что вражеская формация раздроблена и потеряла больше половины самолетов, а остальные для уменьшения веса были вынуждены вывалить свой бомбовый груз куда попало, а не на городские кварталы. Чтобы поддержать товарищей, делаю еще несколько «пустых» атак… Но вот поступает команда собираться в группу и возвращаться на аэродром – а это значит, что боеприпасы на исходе у большинства машин, а не только у меня одного. Оглядываюсь по сторонам. Наши на месте в строю почти все, чего не скажешь о немцах, большинство которых догорает по кустам… Это был мой первый бой, и даже не верится, что в нем я сбил целых четыре вражеских бомбардировщика!

07 апреля 1943 года, 17:35. Рим, Ватикан, Апостольский дворец, Папские апартаменты.

Пий XII, урожденный Эудженио Мария Джузеппе Джованни Пачелли, Папа Римский.

С балкона Апостольского дворца Папа Римский имел возможность наблюдать за тем, что творилось в утреннем небе над Римом. К Городу удалось прорваться только единичным бомбардировщикам – самым настырным, остервенелым и везучим; и все они были сбиты еще до того, как прицельно сбросили свой смертоносный груз. Пий XII лично видел, как валились с неба крашеные серой краской бомберы, как вздымались султаны взрывов там, где упали торопливо скинутые бомбы или пылающие самолеты. Он лично слышал вой сирен пожарных машин и видел вздымающееся пламя и дым там, где Вечный Город был все же ранен этими нацистскими отродьями Сатаны. Там раздавался плач и стоны боли, но в масштабах огромного города потери и жертвы были незначительны. Все могло обернуться хуже, гораздо хуже, если бы русские не пригнали сюда свой авиакорпус особого назначения.

Не вызывало никого сомнения, что целью германского налета бал как раз Ватикан: Апостольский дворец, собор Святого Петра, Ватиканская библиотека – одним словом, все то, что в материальном исчислении представляет собой сердце римско-католической церкви. Несомненно, Гитлер приказал убить и его, Папу Римского, а также максимально большее число кардиналов и прочих священнослужителей, ведь адепту дьявола невыносима сама мысль о существовании людей, которые мешают ему превратить весь мир в клоаку зла. Но Папа знал, что русские летчики дрались яростно и не пропустили к Ватикану крылатую смерть, ведь ему успели доложить об ожесточенных воздушных сражениях над Латиной, Тоффией и Риньяно Фламино – все это Пий Двенадцатый никак не мог видеть собственными глазами. А ведь там этим утром было сбито не менее двух сотен бомбардировщиков воинства Сатаны, и поля в окрестностях этих населенных пунктов буквально усеяны исковерканными обломками. Если бы русские не согнали эту адскую стаю с небес на землю, то уже сейчас центр Рима и особенно Ватикан представляли бы собой выжженные руины. Как это бывает, могли бы рассказать Герника, Варшава и Роттердам, вдребезги разбитые германской авиацией. Руины и трупы, руины и трупы – вот что обычно оставляет после себя Сатана. Папа мимолетом пожалел о том, что не сумел распознать истинную сущность Гитлера в самом начале его карьеры, еще до того, как тот совершил все свое зло. В таком случае, быть может, удалось бы организовать нацизму достойное противодействие, и история Европы в очередной раз не оказалась бы залита кровью еще одной глобальной бойни, как будто мало было Великой Войны, случившейся четверть века назад.

С одной стороны, Пий Двенадцатый был благодарен русским за то, что они всей мощью своего оружия выступили на защиту главной цитадели западного христианства от новоявленных легионов Ада. С другой стороны, он ничуть не раскаивался ни за свои антибольшевистские настроения, ни за рейхсконкордат и ограниченную поддержку раннего Гитлера с его антикоминтерновским пактом. А все дело в том, что, уверовав в реальность «старших братьев» русских, Папа как бы разделил ответственность между ними и большевиками. Он считал, что все доброе, что сделали русские для католической церкви, исходит от мудрого руководства «старших братьев», а все плохое – от большевиков, учеников Маркса, Энгельса и Ленина.

«Старшие братья», раз уж они присланы в этот мир непосредственно Господом, виделись ему кем-то вроде младших апостолов, которые направили большевиков на истинный путь. Ведь не зря все жесты примирения, которые господин Сталин стал делать и в сторону своих русских ортодоксов и в сторону римско-католической церкви, тоже начались только после появления в этом мире «старших братьев», а Гитлер после их прихода окончательно явил свою сатанинскую сущность. Присланные в этот мир извне, они учат, воюют, трудятся на благо всего мира, отделяют агнцев от козлищ и сеют разумное, доброе, вечное. Ну и карают иногда разных нечестивцев… Но без этого тоже нельзя. Если убрать воздаяние за прегрешения, то можно будет совершать любые мерзости, и на земле воцарится сущий ад. Достоевского Пий XII не читал, но истину о том, что если Бога нет, то можно все, понимал на чисто интуитивном уровне. Теперь ему было бы желательно встретиться хоть с одним представителем «старших братьев» высшего эшелона – из числа тех, что непосредственно работают с господином Сталиным, давая ему весьма квалифицированные советы. А пока следовало разобраться, почему во время отражения германского налета на Вечный город итальянские летчики ограничились ролью болельщиков, а не дрались в одном строю с русскими.

Впрочем, Папа и не подозревал, что его желание встретиться с пришельцами из будущего носило взаимный характер. Узнав о том, что произошло в Италии, Верховный Главнокомандующий схватился за голову. Теперь весь тщательно выверенный в Генштабе план итальянской кампании можно отдавать в сортир на подтирку: вместо его досконального исполнения, заключавшегося в высадке десантов и планомерных наступательных операций, целью которых было перемалывание итальянской армии, советскому командованию (не по вине товарищей Ларионова, Буденного, Рокоссовского и Апанасенко) придется заняться самыми отчаянными политическими импровизациями. Конечно, приятно выиграть сражение без крови и без потерь, но Сталин всеми фибрами души ненавидел ситуации, которые требуют этих самых ежедневных и ежечасных импровизаций, а потому стремился свести такое безобразие к минимуму. Ну что поделать, если по своему характеру Вождь Советского Народа был адептом порядка и на дух не переносил игр Хаоса – с приятными и неприятными неожиданностями.

Поэтому уже к вечеру пятого апреля в Москве была сформирована представительная делегация, руководство которой состояло из товарища Громыко (как главного специалиста по дипломатическим переговорам), товарища Антонову (как главного консультанта из будущего) и товарища Карпова (как главного советского специалиста по религиозным организациям). Охрану советской делегации возглавлял генерал-майор сил спецназначения ГРУ Александр Гордеев. А все это из-за того, что раз уж старая светская власть в Италии самоликвидировалась, а Папа Пий XII проявил себя с самой положительной стороны, то из римской католической церкви следовало немедленно сделать полноценного участника антигитлеровской коалиции. И существование такого государственного образования как Ватикан в этом деле было Советскому Союзу только на руку. С главой пусть карликового, но все же признанного всеми странами государства договариваться не в пример удобнее, чем с обычным руководителем религиозной организации.

Утром шестого числа на самолете Ли-2 посланцы Сталина вылетели с авиабазы в Кратово и после восьми часов полета над территорией СССР, Румынии, Болгарии и Югославии приземлились на югославском аэродроме Подгорица (ныне Черногория). Вылететь из Подгорицы, с последующим приземлением на контролируемом советскими частями аэродроме Чампино, предполагалось следующим утром. Но тут совсем некстати вмешались Гитлер с Кессельригом, затеявшие свой уничтожающий налет на Рим. Вылет Ли-2 отложили, и члены делегации получили возможность с весьма почтенного расстояния наблюдать за спонтанной скоротечной операцией по отражению германского налета на Вечный Город. И только когда в Подгорицу поступило сообщение о том, что истребительные полки авиакорпуса ОСНАЗ успешно отразили вражеский налет, посланцы Сталина смогли продолжить полет. Над Адриатическим морем Ли-2 встретил истребительный эскорт, и тот со всей возможной торжественностью сопроводил его к конечной цели путешествия, где самолет советской делегации и совершил благополучную посадку через два часа после вылета из Подгорицы.

В пять часов вечера взмыленный (в буквальном смысле) мотоциклист-гарибальдиец доставил в Апостольский дворец послание о том, что прибывшая из Москвы советская делегация испрашивает срочной аудиенции у его Святейшества. Просматривая список членов советской делегации, кардинал Мальоне вспомнил, что брат Феликс, который ездил в Москву как доверенное лицо Папы, именно госпожу Антонову называл главным советником Сталина, и об этом факте было немедленно доложено Папе. До исторической встречи, которая должна была вызвать очередной тектонический сдвиг в мировой политике, оставалось всего полтора часа…

07 апреля 1943 года, 19:01. Рим, Ватикан, Апостольский дворец, Папские апартаменты.

Комиссар госбезопасности 3-го ранга Нина Викторовна Антонова.

Когда я слышу слова: «Папа Римский», мне обычно представляется сухонький такой старичок, божий одуванчик, которого шатает любым ветерком. Таким мне запомнился Иоанн-Павел Второй, он же Кароль Войтыла, папствовавший целую эпоху – с тысяча девятьсот семьдесят восьмого по две тысячи пятый год. Его преемники и предшественники в моей памяти как-то не отложились – наверное, потому, что по масштабу были гораздо мельче. Так вот: нынешний папа Пий Двенадцатый совсем не похож на Иоанна-Павла Второго – ни внешне, ни по характеру; тот был миротворец, а этот боец, но, несомненно, что эти два понтифика – фигуры одного калибра… Впрочем, еще неизвестно, как повел бы себя Иоанн-Павел Второй, столкнувшись с угрозой масштаба гитлеровского нацизма.

Что касается молодого Кароля Войтылы, то он в настоящий момент находится на оккупированной нацистами территории и судьба его остается неизвестной. То, что он смог выжить в оккупации в нашем прошлом, совсем не значит, что ему удастся уцелеть и сейчас. Фашист сейчас злее – и просто к неарийцам, и к искренне верующим в Христа. То, что сейчас творится на территории, контролируемой гитлеровским Рейхом, с точки зрения нормального человека, не поддается никакому описанию. Безумие, помноженное на кошмар. Зверства фашизма, которые мы знали в своей редакции истории, бледнеют по сравнению с тем, что сейчас на оккупированной территории и в самой Германии творят так называемые жрецы СС. Нацизм из почти обычного зла, густо замешанного на алчности, гордыне, подлости и жестокости, под влиянием новой религии превратился в его квинтэссенцию.

Страх Гитлера перед неизбежным поражением, постигший его этим летом после разгрома его армий на южном направлении, привел весь этот мир на край бездны. Одно только хорошо. Нашей армии довольно быстро удалось освободить территорию СССР, и, за исключением Минска, Адольф и его прихвостни не успели нам крупно нагадить. Все зверства сейчас происходят в Европе и падают на головы тех, кто, будь их воля, объявили бы расой господ именно себя, а остальных обозвали бы недочеловеками. Но сейчас именно этих чистокровных европейцев изнуряют на тяжелых работах, а их сестер, подруг, невест и дочерей оптом тащат на жертвенные алтари, чтобы закласть во славу злобного арийского божка. Благодаря такому неожиданному повороту событий Красную Армию абсолютно везде встречают как спасительницу и освободительницу. Вот и Италия тоже пала в наши руки как перезревший плод, едва только мы собрались потрясти эту смоковницу.

Но вернемся к Вильяму нашему Шекспиру, то есть к Папе Пию Двенадцатому. Встречает он нас без большой свиты, можно сказать, по-келейному; помимо самого Папы, в комнате присутствует только кардинал Мальоне, исполняющий в Ватикане обязанности министра иностранных дел, а также двое секретарей-переводчиков, один из которых – наш старый знакомый брат Феликс. Последнее вообще хороший знак, так как демонстрирует готовность Папы к дальнейшему сотрудничеству.

Осмотрев нашу теплую компанию, Папа что-то сказал по-итальянски, явно обращаясь в мою сторону. А вот тут в моем образовании пробел. Английский, немецкий, различные диалекты арабского языка, турецкий и фарси на протяжении своей многотрудной жизни я освоила, а вот итальянский у меня как-то прошел мимо. Но я-то помню, что в прошлом, до того как стать Папой, Эудженио Мария Джузеппе Джованни Пачелли долго работал на германском направлении, а следовательно, не может не знать языка нашего главного врага.

– Ваше Святейшество, – сказала я в ответ на языке Гете и Шиллера, – итальянским языком, как и латынью, я, к сожалению, не владею. Я знаю, что вы хорошо говорите по-немецки, и мне он тоже неплохо знаком, как и товарищу Громыко – так что давайте говорить так, чтобы обходиться без переводчиков.

– А господин Карпов, – быстро спросил Папа по-немецки, – тоже владеет немецким языком?

– Не так хорошо, как мы с Андреем Андреевичем, – ответила я, – но владеет. Впрочем, с ним вы будете обсуждать соблюдение или несоблюдение сторонами условий конкордата Святого Престола с СССР. Мы же с Андреем Андреевичем будем беседовать с вами как с главой государства Ватикан, так и как с духовным лидером нескольких сотен миллионов католиков.

– Понятно, – кивнул Пий XII, – тогда я отошлю секретарей…

– Брата Феликса оставьте, – ответила я, – почему-то у меня есть предчувствие, что он будет полезен при нашем разговоре.

– Вы это чувствуете или знаете, сеньора Нина? – с серьезным видом спросил Папа. – И вообще, мне хотелось бы знать: когда вы, пришельцы из будущего, даете какие-либо рекомендации или принимаете решения, сколько в этом непосредственного знания и опыта будущих времен, а сколько ощущения того, что будет правильно, а что неправильно?

– Иногда бывает так, ваше Святейшество, – ответила я, – а иногда эдак, но в данном случае я именно ЧУВСТВУЮ, что брат Феликс нам еще пригодится.

– Таким образом, – с серьезным видом сказал Пий XII, – с вами, скорее всего, говорит сам Господь. Конечно, у меня был соблазн записать вас в дети дьявола, но Сатана уже явно сделал ставку на Гитлера, а он слишком практичен для того, чтобы противоречить самому себе. Поэтому, как ни тяжело мне это было признать, я решил, что вы действуете в соответствии с Божьим промыслом и по прямому Его Наущению. В какой-то мере я вам даже завидую, ведь вам даже не приходится молиться и испрашивать откровения. Оно дается вам сразу, в силу вашего положения пришельцев из других времен и одновременно доверенных лиц Господа.

– Ну, не знаю, ваше Святейшество, – сказала я, – на таком уровне над всем этим я даже не задумывалась. Ведь такое чувство, еще называемое интуицией, у меня бывало и раньше, и я знаю, что оно всегда приносило мне успех.

– Сеньора Нина, – назидательно сказал Папа, – вы можете думать по этому поводу что угодно, но таким путем приходят именно Откровения Господни. Мне почему-то союз с вами тоже кажется правильным и абсолютно естественным, хотя еще полтора года назад ничего подобного мне и в голову прийти не могло. И это несмотря на то, что нацисты Гитлера к тому моменту уже совершали свои ужасные злодеяния, за которые их, несомненно, ждет огненная геенна.

– Полтора года назад, – ответила я, – была еще совершенно другая история.

– Вот именно, сеньора Нина, – кивнул согласившийся со мной Пий XII, – и Господь тогда смотрел на наш мир еще под другим углом, ведь в нем не было вас, пришельцев. Но давайте поговорим и в самом деле поговорим об истории. Как мне сообщили, там у вас, не было ничего подобного тому, что творится у нас, Гитлер не обращался в сатанизм и остался в истории обычным злодеем, а не исчадием ада, живым воплощением сошедшего на землю Антихриста.

– И в нашем мире, – сказала я, – Гитлер совершил множество ужасающих злодеяний, не позволяющих говорить о нем как об обычном злодее. И соучастниками этих преступлений стали те европейские силы, которые в самом начале его карьеры видели в Гитлере союзника против коммунистов, социалистов, евреев, гомосексуалистов, либералов и всех тех, кто казался им угрозой существованию европейской цивилизации… Это были как прямые пособники и союзники, сознательно расчищавшие дорогу нацизму, так и те силы, которые считали, что Гитлер делает правильное дело, а потому и не оказывали ему никакого сопротивления. Позже все они пожалели о том, что было сделано, и о том, что было не сделано, но поезд уже ушел, и было поздно плакать по отрубленным головам.

Пий Двенадцатый наклонил голову и прикусил губу. Ведь как раз от и был одной из тех политических сил, которые вооружали и благословляли Гитлера на его борьбу с коммунистами и евреями. Хотели в их представлении как лучше, а получили гноище и пепелище.

– И все же, сеньора Нина, – после некоторой паузы продолжил настаивать Папа, – в чем причина? Почему в этом мире события пошли именно так, а в вашем мире все было иначе?

– Все дело в испуге, – со вздохом сказала я, – этот полудурок Гитлер ужасно перепугался своего поражения, которое обозначилось сразу после нашего появления в этом мире, и втемяшил себе в голову, что, обратившись к могущественным потусторонним силам зла и совершив для них массовые жертвоприношения, он сможет получить поддержку с их стороны. Несчастный художник-недоучка так и не понял, что господин, к которому он обратился, питается исключительно негативными эмоциями: как ужасом жертв во время жертвоприношения, так и страхом палачей перед неизбежностью справедливого возмездия. Обращающимся к таким силам необходимо понимать, что Нечистый ни в грош не ценит жизни тех, кто предал ему свою душу. Единственный его интерес – это увеличение масштабов разрушения и смертей. Его цель – полностью уничтожить мир, убив всех мужчин, женщин и детей. И так называемая раса господ(или же богоизбранная нация, суть от этого не меняется) не будет в этом убийстве исключением, ей только будет предоставлена возможность умереть в последнюю очередь. Но чем больше масштаб злодеяний, тем сильнее будет оказываемое им сопротивление. Если первоначально силы зла маршируют парадным маршем, с легкостью сметая любые препятствия, ибо их противники разобщены и дезориентированы, то чем дальше, тем больше людей осознают масштабы творящегося зла и берутся за оружие, а те, что уже сражаются, вместо отступления при малейшем натиске начинают драться с врагом насмерть, не уступая ему ни на шаг. Момент нашего появления в этом мире – это как раз та точка перелома, когда зло потерпело первое поражение и было вынуждено отступить, чтобы зализать раны. Мы только добавили в наступательный порыв Красной Армии своей ярости и своих умений с целью превратить обычное, по сути, поражение врага в сокрушительные разгром. Последствия разгрома, в отличие от поражения, измеряются не только квадратными километрами оставленной территории, а десятками разгромленных и уничтоженных дивизий, сотнями тысяч пленных и убитых солдат. Пытаясь противодействовать этому неудержимому натиску, Гитлер не понял, что, когда в дело вступают истинно вышние силы, то Князь Тьмы становится не в силах помочь своим адептам, даже если бы он этого захотел. Мощь Всевышнего и Сатаны несоизмерима, и каждая локальная победа Врага Рода Человеческого неизбежно оборачивается его фундаментальным поражением, а мир, отстроенный из руин, становится еще краше и благоустроеннее.

– Аминь, – со вздохом сказал Папа и добавил: – Возможно, вы и правы, сеньора Нина, и в дальнейшем нас ждет красивая и счастливая жизнь, да только мне совершенно не ясны контуры того мира, который вы и ваши товарищи в союзе с товарищами-большевиками собрались строить после того, как эта злосчастная война завершится.

После этих слов Папы между собой переглянулись товарищи Громыко и Карпов – как раз те самые товарищи-большевики, в союзе с которыми мы, по словам Папы, должны будем строить новый мир. Андрей Андреевич уже хотел было что-то спросить, но я не упустила момент и произнесла:

– Ваше Святейшество, только не надо разделять нас, пришельцев из мира будущего, и большевиков. Мы все представляем собой единое целое, плоть от плоти нашего великого народа, и среди нас нет ни слуг, ни господ. А те, что были не согласны с нашим видением будущего этого мира, давно нам не товарищи, а враги народа – троцкисты.

– Так все же, сеньора Нина, – продолжал настаивать Папа, – вы и большевики видитесь нам в совершенно разном свете. Это именно после вашего прихода в наш мир они начали совершать вполне разумные поступки, а до того момента мы не могли сказать о них ни одного доброго слова. Естественно, нас теперь интересует, не вернутся ли после войны старые времена и не начнется ли новая волна гонений на Божию Церковь, неважно какая она: римско-католическая или русская ортодоксальная…

Тут пришла пора переглядываться мне и товарищу Карпову. Он явно понял вопрос Папы и теперь чуть заметно кивнул мне. Какие уж тут гонения, когда Хрущ уже застрелился, а его соратники и единомышленники один за другим переселяются – кто в адское пекло, кто по обвинению в банальном воровстве в ГУЛАГ, а кто и на малозначащую должность в заштатном райкоме. И, кроме того, уже есть решение: то, что останется в партии от троцкистской группы поддержки, после войны будет самым беспощадным образом соскоблено и брошено на создание государства Израиль нужного нам социального профиля. Чем плох товарищ Мехлис в качестве президента первого в мире государства трудящихся евреев? Пусть они там свирепствуют среди своих и не мешают нам строить Советский Союз с человеческим лицом. Ненавидишь Христа, Магомета или Будду? Делай это тихо у себя на кухне, не возбуждая межнациональной и межрелигиозной розни и не беспокоя друзей и знакомых. В противном случае – не обижайся, если что не так.

Поэтому я отрицательно покачала головой и произнесла:

– Никаких гонений не будет, Ваше Святейшество, ибо это непродуктивно. Люди должны сами решить, куда им идти в воскресенье: в клуб, в церковь или имеет смысл просто вдумчиво покопаться на личном огороде. К тому же если бы Христос родился в двадцатом веке, он непременно стал бы коммунистом, ведь именно коммунистическая партия подняла на свои знамена лозунги о равенстве всех людей, вне зависимости от их национальности и благосостояния. По сути мы не враги, просто священствующим стоит вспомнить о том, что они не только церковослужители, но еще и пастыри своего народа, которые должны разделять с ним все то, что предписал им Господь. Несомненно, церковь должна будет взять на себя значительно большую социальную роль и уделять внимание не столько накоплению богатств, сколько образованию и опеке над бедными слоями населения. Не во всех католических странах советское государство сразу сможет выделить на это значительные средства. Как только церковь приблизится к народу, народ сразу потянется в ее сторону, и иного тут просто не дано. Впрочем, все это прописано в подписанном товарищем Сталиным конкордате между Римско-католической церковью и СССР, а следовательно, все это надо выполнять, а не обсуждать.

– Очень хорошо, сеньора Нина, – сказал Папа, – но если у вас нет желания изменить условия конкордата, я не понимаю, с какой целью вы приехали сюда такой представительной делегацией?

– Мы хотим поговорить с вами не как с главой Римской-католической церкви, – ответила я, – а как с главой государства Ватикан. Нет, мы не хотим каким-либо образом ущемлять ваши права, напротив, чтобы предоставить вам дополнительные возможности в борьбе за царство Божие на земле, мы предлагаем вам ассоциированное членство Ватикана в СССР. Согласившись на наше предложение, вы получите военную защиту, финансовую стабильность и дипломатическую поддержку. И в то же время вы сохраните весь существующий набор свобод. Единственные ограничения касаются дипломатических сношений с теми странами, которые уже ведут войну против СССР… С этого момента говорить с вами будет господин Громыко, а мы с товарищем Карповым пока скромно постоим в сторонке.

11 апреля 1943 года, вечер. Обстановка в Ватикане, Италии и мире

Сказать, что последние четыре дня стали для Папы Пия XII и его присных тяжелым испытанием – все равно что ничего не сказать. Переговоры с посланцами Сталина были нелегкими даже не в силу неприемлемости требований, выдвинутых главой советского правительства. Во время так называемого Авиньонского пленения пап[12] условия существования Святого Престола были гораздо жестче. По крайней мере, руководство СССР не требует переноса папской резиденции куда-нибудь в Воронеж. В первую очередь требовалось соблюдение политической лояльности. Никаких антисоветских проповедей в костелах быть не должно, а священнослужителей, уличенных в связях с антисоветским подпольем или иностранными разведками, следовало немедленно лишать сана и предавать светским властям для суда и расправы, как обычных мирян. Вообще это требование было прописано еще в конкордате, но в ассоциативном договоре оно толковалось расширенно и распространялось на территории, лежащие за пределами СССР, а также на ассоциированные с РКЦ полунезависимые церковные организации (вроде одиозной украинской греко-католической церкви). Ведь не секрет, что клир и паства этой подчиненной Риму религиозной организации в антисоветском угаре впала вслед за нацистами в самый густопсовый сатанизм.

В обмен на исполнение требования соблюдения лояльности и помощи в расширении советского влияния Советский Союз, как и обещала госпожа Антонова, брал под военную и дипломатическую защиту не только государство Ватикан, но и всех католиков, где бы они ни проживали. Срабатывала эта статья договора об ассоциации в случае общего геноцида на канонической территории римско-католической церкви или же в случае если ее прихожане подвергнутся гонениям по религиозному принципу. Помимо этого, Ватикану, как ассоциированному члену с правами союзной республики, полагалась квота в Верховном Совете – высшем представительном и законодательном органе Советского Союза: двадцать пять мест – в Совете Национальностей, а также одно место – в Совете Союза и Президиуме Верховного Совета. Помимо этих двадцати шести депутатов с решающим голосом, Ватикану, как государству, представляющему интересы людей католического вероисповедания во всем мире, в Совете Союза полагалось еще некоторое количество мандатов для делегатов с совещательным голосом.

Вот из-за квоты на эти дополнительные мандаты и разгорелись ожесточенные споры. Посланцы Сталина поясняли, что правило «один депутат на триста тысяч избирателей» в данном случае неприменимо, ибо католики, проживающие на территории СССР, и без того получат в Верховном Совете своих представителей в лице избираемых ими депутатов. И так понятно, что в католических странах при мажоритарной системе выборов по обновленному избирательному закону[13] городские округа будут посылать в Верховный совет местных коммунистов и профсоюзных воротил, а сельские – беспартийных прелатов.

В свою очередь, Папа Пий XII и Государственный секретарь Ватикана монсеньор Мальоне, согласившись с предыдущим высказыванием, указывали на то, что раз уж Ватикан становится ассоциированный частью СССР, то несправедливо оставлять без представительства католиков из тех стран, которые в состав Советского Союза пока не входят. Хотите, чтобы Святой Престол в ваших интересах влиял на Латинскую Америку и другие страны со значительной долей католического населения – обеспечьте этому населению представительство в своем Верховном совете. Пусть даже на первых порах только с совещательным голосом…

После этого высказывания Папы в заседаниях был объявлен перерыв, необходимый для обдумывания этого весьма смелого предложения, и обсуждение переместилось в кулуары. Ни у Громыко, ни у Антоновой, ни тем более у товарища Карпова, полномочий обсуждать такие фундаментальные вопросы не имелось, и прежде чем продолжить разговор, им следовало посоветоваться со Сталиным. Ни Папа, ни кардинал Мальоне не представляли себе, каким образом госпожа Антонова обсуждала этот вопрос с большевистским вождем, однако они понимали, что им удалось серьезно озадачить одного из сильнейших политиков мира. Как говорят те же русские: «любишь кататься – люби и саночки возить». Хочешь, чтобы на тебя работал весь аппарат Святой Матери Церкви – покажи, что католическая церковь имеет в твоем государстве серьезное влияние, и что даже те ее части, что временно находятся вне единого государства, имеют в его руководстве свой голос.

И вообще – задача получилась такая, которая не имела тривиальных решений. Во-первых – таким образом можно изящно обойти советско-американское соглашение о разделе сфер влияния. Если в интересах СССР в Латинской Америке вместо Коминтерна будет работать аппарат РКЦ, то никаким проамериканским режимам не устоять. А если наследники Рузвельта попробуют применить против полевевшего католицизма военное давление, то они увидят, как вся Южная и Центральная Америка от Мексики до Аргентины вспыхивает и превращается в одну сплошную Панаму. Слово Божие в тех местах – это серьезно. Во-вторых – в других частях света: Африке, Юго-Восточной Азии, на Ближнем Востоке и даже в Европе (например, в Ирландии) будет то же самое, с той лишь разницей, что по советско-американскому соглашению эти территории относятся уже к сфере влияния СССР. В-третьих – принимая такие условия, Советский Союз совместно с Римско-католической церковью делают заявку на роль наднационального мирового правительства, игнорирующего государственные границы. Как ни удивительно, но такая глобальность свойственна и марксистскому, и католическому мироощущению. «Пролетарии всех стран, соединяйтесь» и «нет ни эллина, ни иудея». Везде, где сильно влияние римско-католической церкви, американскому капиталу и политикам для достижения своих целей придется затрачивать двойные-тройные усилия (причем без гарантии конечного результата), а сопротивление советскому влиянию снизится на порядок.

А ведь прямо сейчас американцы уже ничего возразить не смогут. Не то международное положение. Советский Союз в ходе войны набрал уже такую мощь, что даже прекращение ленд-лиза способно лишь чуть притормозить, но не остановить наступательный порыв Красной Армии. А вот Америка, напротив, оставшись в своей войне против Японии без второго фронта на просторах Северного Китая, рискует затянуть изнурительную войну на долгие годы. По некоторым данным, боевые действия могут продлиться до сорок седьмого, а по другим – и до сорок девятого года. В таком случае расплатой за авантюрную политику Рузвельта станет миллион-другой погибших американских солдат. На Панамском канале к апрелю сорок третьего года бои в основном уже завершились, в джунглях продолжают сопротивление лишь небольшие группки японских солдат и панамских ополченцев. Да только вот сам канал теперь проще не восстанавливать, а строить заново в другом месте (например, в Никарагуа), и уйдет на это от четырех до шести лет.

После двух суток колебаний и обсуждений в кругу соратников Сталин прислал свое согласие, при условии, что этот пункт соглашения пока останется в тайне и будет оглашен и задействован только в том случае, если Соединенные Штаты Америки проявят явную враждебность в отношении Советского Союза или Римской Католической Церкви. Представлять же население этих стран до их присоединения к СССР будут прелаты латиноамериканского происхождения, перешедшие на работу в центральный аппарат Ватикана. Конечно, рано или поздно в Вашингтоне догадаются об истинной подоплеке всей этой деятельности, да только к тому моменту предпринимать что-то будет уже поздно. Помесь коммунизма с католицизмом для нищей и фанатично верующей Латинской Америки – это чрезвычайно серьезно[14], и при правильной позиции «старшего брата» (то есть СССР) – чрезвычайно устойчиво.

Для достижения конечного успеха поторговаться пришлось только за ту квоту, по которой будут набираться представители от католических стран, не входящих в состав СССР. Советское руководство было согласно на одного представителя с совещательным голосом от трех миллионов прихожан старше восемнадцати лет, а Папа Пий Двенадцатый считал, что будет значительно справедливей одно место от миллиона католиков, без различия их пола и возраста. Вот и торговались до хрипоты еще два дня, прежде чем сошлись на одном представителе с совещательным голосом, делегируемом от двух миллионов прихожан брачного возраста[15].

С учетом того, что в католических странах с традиционно высокой рождаемостью более половины населения моложе моложе двадцати лет, разница между количеством мандатов, запрошенных Папой, и предложенных Сталиным оказалась более значительной, чем можно предположить. К примеру, для Латинской Америки запрошенная Ватиканом квота составляла сто пятьдесят мандатов, Сталин предложил в ответ двадцать пять мандатов, а компромисс, на котором сторонам удалось сойтись, составил пятьдесят делегатов с совещательным голосом, включая как минимум по одному представителю от каждой латиноамериканской страны. Не так уж и много при том, что численность Совета Союза, избранного на выборах 1938 года, составила пятьсот семьдесят депутатов.

Но главное было не в этих «копейках». Ситуация, сложившаяся после подписания соглашения об ассоциированном членстве Ватикана в СССР, выводило советское руководство на исходную позицию ко вполне реальному продолжению мировой революции. На старом троцкистском базисе эта программа не решалась, ибо уже первый этап такой революции в 1917-1920 годах привел к жесточайшей гражданской войне в России, многомиллионные жертвы которой вызвали в окрестных народах яростное сопротивление. Гитлеровский нацизм и огромное количество его симпатизантов – это ведь не только последствия грабительского Версальского соглашения, но и результат ужаса, который Европа испытала при виде того, каким путем в России устанавливают социальную справедливость. Чтобы избавиться (причем не до конца) от такого наследства, Советскому Союзу потребовалось четверть века, Великие Репрессии, перемоловшие троцкистов заодно с невинными жертвами, и Великая Война, окончательно, казалось бы, сдувшая в небытие углубителей революции.

Время для второго этапа мировой революции наступило после победы СССР в Великой Отечественной Войне. В нашей истории СССР, продвинувшись до Центра Европы, создал так называемый социалистический лагерь, но его возможностей оказалось недостаточно для того, чтобы сохранить восходящий тренд после 1961-го года, после чего все покатилось вспять – сначала медленно, а потом все быстрее. На ЭТОТ РАЗ СССР, включающий в себя самые промышленно развитые страны Европы, должен стать на порядок сильнее, военное давление на него, в связи с отсутствием сухопутной границы с враждебным военным блоком, в послевоенный период должно оказаться на порядок слабее, а ВКП(б) с помощью «старших братьев» сумела почти полностью избавиться от пережитков троцкизма. Из этого следовало, что второй этап мировой революции в новом варианте истории будет иметь уже не частичный, а полный успех.

И вот теперь, после подписания договора об ассоциированном членстве Ватикана в составе СССР, открывались перспективы для следующего, третьего этапа мировой революции, означавшие расширение системы социализма на бывшие колонии Испании, Португалии и Франции. Только это должен быть социализм уже с католической спецификой. После того как это будет сделано, из несоциалистических стран сохранятся только многочисленные исламские феодальные деспотии, да Соединенные Штаты Америки, как оплот буржуазного мира.

Мусульманские страны сразу окажутся под культурным влиянием и военным давлением расположенного в непосредственной близости Советского Союза, из-за чего подвергнутся трансформации, направляющей их на социалистический путь развития. Что касается США, то, оставшись в одиночестве, без Бреттон-Вудской финансовой системы, МВФ и блока НАТО, они сумеют выдержать не более двух десятков лет мирной экономической конкуренции. Потом грянет очередной экономический кризис типа «Великая Депрессия» – и все, пишите письма. Если не ставить хрущевских экспериментов над собственной страной, то экономические преимущества социалистической системы хозяйствования – серьезный аргумент в межцивилизационном споре.

Впрочем, от такого способа достижения всеобщего счастья Ленин в своем стеклянном гробу должен будет перекувыркнуться через голову. Разве о такой Мировой Революции он мечтал, когда на Финляндском вокзале лез на броневик? Впрочем, людей, делающих в данный момент реальную политику, тонкие душевные движения покойного вождя волновали мало. Они получили возможность совершить прорыв, и – будьте добры – они эту возможность используют по максимуму. А остальное – от лукавого.

Пока Ватикан утрясал свои взаимоотношения с СССР, не стояла на месте и обстановка на фронтах. В ночь с седьмого на восьмое апреля части СС по приказу Гиммлера начали разоружение и ликвидацию итальянских частей, держащих фронт в Югославии, а уже девятого утром загрохотали орудия Третьего и Четвертого Украинских фронтов, начавших наступление на север. Как бы плохи ни были итальянские части, без них немцам стало еще хуже. Под ударом пятикратно превосходящих врага советско-югославских частей фронт группы армий «F» треснул и, распадаясь на лоскутья отдельных соединений, со скорость десять-пятнадцать километров в сутки пополз в сторону предгорий Альп. При этом заколебались даже хорватские усташи, всю войну являвшиеся верными соратниками Гитлера. С одной стороны на них повлияли массовые расстрелы эсесовцами разоруженных итальянских солдат, с другой стороны – папская булла, призывающая к борьбе с нацизмом и отлучающая от церкви всех, кто сражается на стороне Гитлера.

По этой же причине неспокойно для фашистов стало и в Венгрии. Венгерская армия пока еще держала фронт, да только вот части СС и вермахта все чаще вели себя в Венгрии как в оккупированной стране. Там для нацистов тоже назревали неприятности, но пока было неясно, какую форму они примут. Километр за километром Красная Армия продвигалась на север и в Италии; при этом итальянские гарнизоны либо саморазоружались, либо переходили на ее сторону. Второе случалось чаще, потому что части СС, уже вошедшие на север Италии, успели отметиться несколькими массовыми и кровавыми людскими жертвоприношениями. Ни на что большее немногочисленные подразделения подчиненных Гиммлера уже не были способны и почти без сопротивления откатывались под натиском передовых подразделений конно-механизированной армии Буденного, а иногда и итальянских партизан-гарибальдийцев. Никаких подкреплений в связи с начавшимся советским наступлением в Хорватии германское командование в Италию перебросить не могло, и для Кейтеля с присными теперь было очевидно, что Италия потеряна для Рейха – так же, как уже потеряны Румыния, Болгария, Финляндия и Норвегия. Вопрос только во времени, которое понадобится для того, чтобы группировка под командованием группенфюрера СС Антона Достлера (спасенного на самолете после разгрома группы армий Северная Украина полгода назад) потерпела окончательное поражение и была полностью ликвидирована. Ведь противник отлично вооружен, имеет трехкратное численное превосходство и пользуется абсолютной поддержкой мирного населения. К настоящему моменту линия соприкосновения советско-гарибальдийских и немецких войск проходила примерно в ста километрах к северу от Рима, по линии Гросетто-Перуджа-Анкона и каждый день сдвигалась на север на пятнадцать-двадцать километров…

Часть 26-я. Весна в Европе

12 апреля 1943 года, 12:15. СССР, Астраханская область, ракетный полигон Капустин Яр, наблюдательный пункт у пускового стола № 1.

Бывший гауптштурмфюрер СС и ракетный конструктор Вернер фон Браун

Сегодня у моей команды своего рода праздник. Наша ракета, собранная из компонентов, вывезенных русскими из разгромленного Пенемюнде, исправно взлетела, пролетела две с половиной сотни километров и взорвалась в назначенном районе на полигоне. Это был первый наш запуск в русском плену и второй успешный в истории ракеты А-4, (получившей русское обозначение Р-1). Что ж, результат вышел вполне достойный. Ведь за последние четыре месяца на исправление допущенных при проектировании ошибок ушло немало нашего труда. Ракета еще чрезвычайно несовершенна, но она уже летает… Первый пуск в России – и сразу удача! По этому поводу даже состоялся небольшой праздник. Мы кидали вверх шапки и радовались как дети; а вокруг раскинулась покрытая весенним многоцветьем необъятная русская степь, по которой хоть сто лет скачи, никуда не доскачешь.

Герр Королев и герр Шалимов, также наблюдавшие за испытаниями, со словами «теперь можно!» даже налили всем нам из фляги по стаканчику остро пахнущей спиртом жидкости, настоянной на каких-то русских травах. Они заверили, что этот спирт совсем «не из баков[16]», так что мы можем пить его без опаски. Действительно, куда там той топливной бурде, заливаемой в баки ракет, которую русские умудряются гнать из отходов лесопильного производства и даже нефтепереработки. Если в Германии для одного запуска ракеты А-4 было необходимо израсходовать до сорока тонн картофеля, то русские умудряются заменить его всяческими эрзацами. Ракетному двигателю все равно, спирт какого происхождения жрать, а вот нашим бедным головам – нет. Тот, кто пробовал баковый спирт и при этом выжил, знает, какой это яд и как зверски после него болит голова… а «ядреная», как говорят русские, смесь герра Шалимова, не уступая топливу в крепости, пьется как приносящая счастье амброзия. Да уж… Я уже перестал удивляться этому человеку, но сегодня он открылся мне с новой стороны. Кстати, герр Серов тоже поздравил нас с успехом, но сделал это сдержано, можно сказать, стиснув зубы – видимо, из-за моего прошлого членства в СС.

При этом герр Шалимов и герр Королев поздравили нас еще с каким-то «днем космонавтики», при этом многозначительно переглянувшись между собой. Слова эти растревожили всю мою душу. Они напомнили о том, что когда-то я грезил о космических полетах… Я целенаправленно шел к этому со всем упорством фанатика идеи. Но золотая пора детства минула, изменились обстоятельства – и с тех пор и по сей день злосчастная судьба вынуждала меня все время заниматься исключительно военными разработками. В то время как я был равнодушен к войне и всему, что с ней связано. Мысли мои устремлялись ввысь – туда, где раскинулась черная бесконечность таинственного космоса…

Работая на нацистов, я надеялся, что все же когда-нибудь стану одним из тех, кто делает космос близким. Находясь средь ужаса и абсурда и стараясь хоть как-то примириться с этой действительностью, я мог лишь мечтать, что однажды наступит тот момент, когда я смогу всецело отдаться разработке космических проектов… только бы поскорее кончилась война! Война, исковеркавшая жизни, изуродовавшая души… Увы, я не стал в этом исключением. Когда вокруг творится страшное, возведенное в ранг обычного, очень быстро привыкаешь и перенимаешь образ мыслей тех, кто стоит на верхних этажах государственной пирамиды.

Но с тех пор как я стал работать на русских, многое изменилось в моем ощущении жизни. Мне стало спокойнее. И дело не только в том, что для меня теперь открыт «путь в космос». Здесь я не чувствую такого давления, как в Пенемюнде, где меня повсюду окружала мелочная опека службы безопасности (СД). Хорошо делай свое дело, не болтай лишнего – и никого не будет интересовать, была ли еврейкой твоя бабушка. В этом отношении нацисты просто сумасшедшие. Здесь нет постоянной угрозы… Той холодной, тяжкой, постоянной угрозы сказать что-то не то, сделать что-то не то, вызвать подозрения, заслужить немилость Гиммлера или кого-то из его прихвостней… Конечно, особой сердечности от русских ждать не приходилось, но, по крайней мере, они вели себя вполне человечно с нами. И я даже не хотел вспоминать то время, когда мне ежедневно приходилось наблюдать насилие и жестокость и, более того, принимать в этом косвенное участие. Так что именно здесь, в русском плену, я увидел для себя вполне отчетливые перспективы и мои мечты о космосе вновь обрели под собой почву – более твердую, чем когда-либо. И герр Королев, и герр Шалимов тоже идут к этой цели твердо и непреклонно, так что я, можно сказать, попал в плен к единомышленникам. Здесь, у русских, совершенно особенная атмосфера, способствующая продуктивной научной работе. Русские много делают по-иному, но выходит у них не хуже, а иногда даже и лучше чем у немцев.

Возможно, я еще стану раскаиваться в своих прегрешениях, стоя на коленях перед Божьим алтарем… Когда-нибудь. Когда сполна осознаю все то, что сделали с нами Гитлер и его расовая теория. Чувствую, что у всех у нас еще будет для этого и время, и возможность. Но сейчас… сейчас мы чрезвычайно рады, ведь после всех работ над ошибками наше детище наконец полетело. Правда, наше счастье немного омрачает то, что точность попадания нашей ракетой оставляет желать много лучшего. Например, при этом пуске она упала в тринадцати километрах от точки прицеливания. В полевой войне, когда требуется поражать относительно компактные или даже точечные цели, противник даже не поймет, что в него стреляли. В объект размером с Лондон[17] попасть еще можно, а вот в железнодорожную станцию или аэродром – едва ли.

Ну да ладно, мы ведь с самого начала знали, что работы над нашей ракетой ведутся совсем не для боевого применения. Да и какое применение может быть в случае, когда ракета готовится к пуску в течении шести часов, а время пусковой годности у нее на стартовом столе не более пятнадцати минут. А дальше – либо стреляй, либо сливай топливо и окислитель, после чего начинай все сначала. Как же иначе, если жидкий кислород – вещь весьма нестойкая и так и норовит испариться при первой возможности. Как говорит тот же герр Шалимов, наша ракета, навскидку, уже сейчас годится только для исследования верхних слоев атмосферы на высотах до ста пятидесяти километров. Но в таком случае ей будет нужна отделяемая головная часть с научными приборами, которая потом плавно опустится на землю на парашюте.

Так что… можно сказать, что важный этап пройден. Еще вчера о космосе нельзя было и мечтать, а уже сегодня моя ракета на несколько минут вышла за пределы атмосферы. Путь в миллион световых лет начался с маленького шага, который сделал Вернер фон Браун…

Параллельно с нами герр Королев и его конструкторская команда, время от времени заглядывая к нам через плечо, работают над своей версией нашей ракеты. Она того же калибра, что и А-4, имеет в основе тот же двигатель и будет использовать с ней один и тот же пусковой стол; но при этом она длиннее и тяжелее и несет больший запас топлива и окислителя – а значит, ее двигатель сможет работать почти вдвое дольше. Но самое главное, эта ракета по проекту уже имеет отделяемую головную часть, а значит, после того как двигатель выработает все топливо и станет мертвым грузом, весь двигательный отсек будет сброшен, и боевая часть, имеющая значительно меньшее сопротивление, чем вся ракета в сборе, полетит дальше самостоятельно. Герр Шалимов говорит, что отделяемая полезная нагрузка – это шаг на пути к многоступенчатым ракетам, создание которых у нас впереди. Впрочем, и у ракеты герра Королева тоже нет реальных боевых перспектив, даже несмотря на то, что она будет иметь увеличенную вдвое дальность и улучшенную систему управления (разрабатываемую специально для этого изделия), в десять раз уменьшающую разброс при попаданиях. Фронтовые бомбардировщики найдут и разбомбят ракетные позиции раньше, чем стоящие на стартовых столах изделия будет готовы к запуску. Кроме того, как и в А-4, у новой ракеты герра Королева останется проблема заправки жидким кислородом, ведь для его производства необходим целый завод, а в фронтовых условиях это проблематично.

Впрочем, о чем это я. Война давно переместилась из России на просторы Европы, и недавно русские с легкость завоевали страну пышного крикливого дуче, который называл своих итальянцев потомками древних римлян. Этим хвастливым петухам не помогли и пышные перья на шапках – русские завоевали их с легкостью, без единого серьезного сражения. Теперь Красная Армия продвигается на север, захватывая один город за другим. Наши русские коллеги с азартом перемещают на большой карте булавки с красными значками, обозначающими продвижение большевистских армий. Зимняя оперативная пауза завершилась, и теперь над Европой снова звучит клич великих русских полководцев: «горе побежденным!». Как будто им мало было зимней мясорубки, разом сожравшей миллион солдат группы армий «Центр». Герр Шалимов был прав – и без наших ракет русские сумеют с легкостью разломать Третий Рейх на куски и переделать в Европе все на свой большевистский вкус. Так что единственная наша цель здесь – космос… Несомненно, мои мечты скоро станут реальностью. Очень хочется верить в это.

А все дело в том, что наш фюрер (да какой он теперь, к черту, «наш»?!) не смог придумать ничего лучше, чем, в надежде на помощь Князя Тьмы, начать скармливать ему наш немецкий народ. И на мне тоже есть этот грех, ведь я, рассчитывая сделать карьеру в Третьем Рейхе, добровольно вступил в СС – и теперь на мне тоже лежит клеймо поклонника Сатаны. Та жизнь, когда на полигоне Пенемюнде мы делали ракету А-4, кажется мне отсюда какой-то нереальной, будто все это было не со мной. Это не я отдавал приказы об экзекуциях в отношении восточных рабочих, когда находил в их работе брак или считал, что они с недостаточной скоростью выполняют мои приказания! Это не я в порыве гнева бил провинившихся плетью по лицу и приказывал повесить их прямо на рабочем месте, на крюке мостового крана! Это все клевета, Господи, не я это делал, не я!!!

У нас, немецких специалистов, слушающих так называемую радиостанцию Свободной Германии, вещающую из Москвы на немецком языке, возникло впечатление, что чем глубже Гитлер впадает в грех сатанизма, тем быстрее трещит и разваливается здание Третьего Рейха. Единственными его союзниками остались мадьяры, и то только потому, что перешедшие на сторону русских румыны опять оттягали у них Трансильванию. Других друзей у Германии больше нет, даже милейший каудильо после гибели своей «Голубой дивизии» под Петербургом под страхом папской анафемы не стал посылать в Россию новые контингенты. Испытывая острый дефицит боеспособных солдат, Германия под флагом защиты Европы от большевистского нашествия гонит на фронт всякий европейский шлак – вроде французов, голландцев, англичан и датчан, соскребая с Европы остатки пушечного мяса – и все равно солдат не хватает. Восточный фронт, как какое-то доисторическое чудовище, чавкая и отплевываясь, пожирает одну брошенную против него дивизию за другой. В огне боев ежедневно сгорают тысячи жизней молодых людей, что еще вчера были надеждой будущих поколений. И неизвестно, останутся ли еще в Европе молодые и сильные мужчины, когда эта война наконец закончится победой русских? А в том, что победят именно русские, нет сомнений даже у Гитлера, который явно решил утянуть за собой в могилу весь германский народ.

12 апреля 1943 года, 14:35. СССР, Астраханская область, ракетный полигон Капустин Яр, административное здание.

Бывший гауптштурмфюрер СС и ракетный конструктор Вернер фон Браун

После того как мы завершили все наши дела у пускового стола, мою команду погрузили в автобусы и отвезли обратно в административно-жилой городок. Там нас покормили обедом – и это было совсем не лишним, ибо от выпитой на голодный желудок настойки топливной крепости (семьдесят градусов) некоторых из нас изрядно развезло. Нет уж, это русские пусть пьют чистый спирт без закуски, дерутся с медведями на кулачках, выясняя кто из них сильнее, и в мороз голышом после бани бегают по снегу. Мы, немцы, будет вести себя как благоразумные люди и, если нам доведется жить в одном государстве, будем сдерживать русские безумства своей аккуратностью, бережливостью и педантизмом. После обеда, едва мы вознамерились немного передохнуть после переживаний сегодняшнего дня, объявили, что герр Серов собирает совещание по итогам сегодняшнего запуска. Из немецких специалистов вызвали только меня, так что пришлось со вздохом повиноваться.

Собрали нас в кабинете герра Королева, и, кроме него, меня и герра Серова, там присутствовали только герр Глушко и герр Шалимов.

– Итак, – сказал герр Серов, – сегодня мы своими глазами убедились, что изделие сумрачных немецких мастеров все же летает. И это хорошо. Но больше ничего хорошего в нем нет, поэтому после пяти запусков для наработки статистики (ракеты для которых можно собрать из привезенных с Пенемюнде деталей) проект Р-1 будет свернут, а все усилия будут направлены на последующие проекты Р-2, Р-5 и Р-7…

– Шайзе! – непроизвольно выругался я от такой новости. – Герр Серов, а как же мы, немецкие специалисты? Когда мы сделаем свое дело, вы предлагаете нам отправиться в лагерь для военнопленных?

– Ну почему же?! – вместо Серова ответил герр Шалимов. – Поступить так было бы крайне нерационально, все равно что забивать гвозди микроскопом.

– После того, что случилось в Минске, – проворчал герр Серов, сурово сверкнув на меня глазами, – человек, прежде носивший руны СС, должен счесть за счастье и лагерь для военнопленных. На фронте таких как вы сейчас даже в плен не берут, а сразу отправляют в ад, на встречу с вашим хозяином. Но товарищ Шалимов прав – товарищ Сталин не допустит столь вопиющего разбазаривания ценных ресурсов, и, поступи мы подобным образом, крепко настучит нам по голове. Ведь для того, чтобы вытащить вас с Пенемюнде, была проведена целая операция фронтового масштаба, и никто не допустит, чтобы результаты этой работы были спущены в унитаз…

– Герр Серов, – возмутился я, – я не сатанист и, вступая в СС, я думал о карьере ученого, а не палача. И вообще, до того как я попал в плен, я даже не подозревал, что эта организация погрязла в таком большом количестве преступлений против людей…

Произнося эти слова, я, честно говоря, слукавил. Я не то чтобы не знал о том, что творилось в концлагерях и на оккупированных нашей армией территориях, я просто не хотел об этом ничего знать. Ракеты были для меня в жизни и целью, и смыслом; и, если бы мне сказали, что на топливо для них необходимо перегонять живых людей, я бы только закричал в нетерпении: «делайте же это топливо поскорее и побольше». Когда ты делаешь большое дело, для тебя не существует никаких моральных ограничений, лишь бы результат был достигнут в полном объеме и в заранее намеченные сроки…

Герр Серов нахмурился, поджал губы и взглядом буквально пригвоздил меня к полу – судя по всему, собирался ответить довольно резко. Но герр Шалимов поднял вверх руку, призывая к вниманию.

– Брек, Иван Александрович! – резко сказал он, – мы здесь собрались не для того, чтобы выяснять отношения. Мы обещали господину фон Брауну, что при условии его добросовестной работы мы забудем об его членстве в СС, и мы выполним свою часть этой договоренности так же скрупулезно, как он выполнят свою. Ракета Р-1 отработала свою программу безукоризненно, и теперь нам надо решить вопрос о дальнейшем применении германских конструкторов: стоит ли их разбить между командами советских инженеров, работающих над различными проектами, или же выделить для немцев отдельное направление. Товарищ Королев, каково ваше мнение?

К моему удивлению, герр Серов, несмотря на то, что являлся генералом большевистской тайной полиции и внушал этим ужас простым смертным, в ответ на эту тираду герра Шалимова сконфуженно промолчал. Теперь мне стало понятно, что, черт возьми, герр Шалимов в русском ракетном проекте оказался важнее герра Серова. Если герр Серов представляет тут руководство советской тайной полиции, то в таком случае герр Шалимов может являться только личным представителем самого большевистского вождя. Очевидно, это знают все, кроме меня, потому что ни герр Королев, ни герр Глушко ничуть не удивились тому, что случилось у них прямо на глазах. И то, что герр Шалимов не размахивает своей властью, как эксгибиционист мужскими причиндалами, говорит только в его пользу. Не то что некоторые надзиратели от СС, присланные в Пенемюнде Гиммлером, которые прохода не давали нам своими придирками.

– Я думаю, – сказал герр Королев с таким видом, будто ничего не произошло, – что немецких специалистов необходимо разделить между проектами. Те, что поплоше, будут доводить до ума «двойку» и «пятерку», а господина фон Брауна я готов пригласить в группу, которая займется разработкой «семерки». Валентин Петрович, как у вас с переводом двигателя фон Брауна на керосин?

– Двигатель фон Брауна, – сказал герр Глушко, – на керосин перевести невозможно. Максимум, что он способен выдержать – это смесь в девяносто два процента спирта и восемь процентов воды. И то при этом необходимо менять форму камеры сгорания с грушевидной на сферическую. По такой схеме мы уже создаетм работающий на подобной смеси двигатель для перспективной ракеты Р-5, который почти вдвое мощнее двигателя фон Брауна. Но это предел. Дальнейшее увеличение калорийности топлива и повышение температуры в камере сгорания ведет к ее перегреву и разрушению[18]. Для использования пары керосин-кислород необходимо проектировать совершенно новый ракетный двигатель, не имеющий ничего общего с двигателем фон Брауна. И лучше всего, чтобы этот двигатель был не однокамерным, а четырехкамерным. Но это задача на длительную перспективу, поскольку работу надо будет начинать с нуля, отрабатывая конструкцию керосинового двигателя на маленьких моделях с тягой до сотни килограмм.

– Четырехкамерный?! – с непонимающим видом переспросил я. – Это как?

– Это как бы четыре двигателя в одном пакете с общим турбогенератором, насосами и системой управления… – пояснил герр Глушко. – Создать отдельно взятый двигатель в двадцать тонн тяги для нас не так уж и сложно; важно, чтобы этот двигатель был приспособлен для использования пары керосин-кислород.

– Хорошо, Валентин Петрович, – сказал герр Королев, – мы вас поняли. Приступайте к этой работе немедля, но без особой суеты. Главное, чтобы все было тщательно. Ну а немецкие специалисты при закрытии проекта Фау-2, то есть Р-1, направляются на доработку проектов «двойки» и «пятерки». На этом все, товарищи, все свободны.

Ну вот, подумал я, все закончилось на самом интересном месте. Во-первых – для меня было новостью то, что русским удалось вдвое увеличить мощность моего двигателя, что очень много говорит об их конструкторах, а также о том, что в их распоряжении уже имеются стойкие жаропрочные материалы. Во-вторых – что это за проект такой – «семерка», в который меня собирается позвать герр Королев и под который герру Глушко уже заказан сверхмощный двигатель, вчетверо мощнее двигателя моей конструкции?

20 апреля 1943 года, 11:55. Третий рейх, Бавария, резиденция Гитлера «Бергхоф».

Фюрер и главнокомандующий германской нации – Адольф Гитлер (Шилькгрубер)

Пятьдесят четвертый день рождения вышел у вождя германской нации невеселым. Орды большевиков еще не стояли под Берлином, но было очевидно, что поражение неизбежно. Если на фронте групп армий «Центр», «Север» и «Юг», восстановленных после разгрома в начала зимы, положение выглядит достаточно устойчивым и большевики не смогли продвинуться там и на шаг, то на противоположном конце огненной дуги противостояния с большевистскими ордами, выгнувшейся до самой Италии, Третий Рейх постигло очередное поражение. Самое ужасное в том, что не удалось спасти дуче. Русские уже вывезли его в Москву; а ведь он сумел бы навести порядок хотя бы в Северной Италии, пока остающейся под контролем преданных ему чернорубашечников и выдвинувшихся навстречу русским частей СС. Линия фронта грозит стабилизироваться по руслу реки По, но все понимают, что обороняющая Северную Италию группировка крайне незначительна и русские прорвут фронт в тот момент, когда посчитают это необходимым. Если уж для них не стало препятствием Адриатическое море, то что их водолетам какая-то река (кстати, не самая полноводная в Европе).

Катастрофой поражение в Италии нельзя назвать только потому, что русским не удалось окружить и уничтожить ни одной немецкой дивизии. На Апеннинском полуострове, за исключением аэродромов, на которые базировались самолеты Второго Воздушного флота, просто не было и не могло быть хоть сколь-нибудь значительной группировки сухопутных сил. Предполагалось, что итальянская королевская армия сама будет сражаться с большевистскими десантами и защищать Италию от вторжения, а немецкая помощь им будет предоставлена только при неблагоприятном развитии событий. В своем противостоянии с несметными большевистскими ордами вермахт истекает кровью, и у него нет свободных резервов, чтобы подкреплять итальянскую армию еще до того, как она потерпит поражение от русских.

А они не просто потерпели поражение. Нет! Едва завидев свирепых русских десантников на стремительных как ветер водолетах, итальянские солдаты просто разбежались как зайцы по кустам. И первым дезертировал сам итальянский король, решивший, что если он в последний момент свергнет дуче и объявит Италию нейтральной страной, то русские откажутся от высадки десантов. Русский командующий поступил как всякий нормальный генерал – он ответил что у него есть приказ, а потому, кто не спрятался, он не виноват. Вперед и только вперед. Впрочем, с момента переворота, свергнувшего дуче, прошло не больше суток, а итальянский король сам пал жертвой собственной хитрости. Увидев, что итальянская армия бездействует и не оказывает сопротивления, русские одним рывком преодолели расстояние до Рима, ворвались в Вечный Город, убили короля и перебили все его семейство. А глава поклонников еврейского бога, униженно согнувшись в поклоне перед победителем, одобрил это зверство своим благословением.

Особенно же фюрера огорчило извести о провале воздушного рейда возмездия. Новой Герники или Роттердама из Рима не получилось. Захватив итальянскую столицу, большевики перебросили в ее окрестности большое количество своих истребителей из элитных авиационных частей, и те, сумев сбить множество немецких самолетов, предотвратили организованную бомбардировку города. Узнав о неудаче бомбардировочного рейда, фюрер огорчился даже сильнее, чем от самого факта переворота в Италии. Он выл, катался по полу, грыз ковер, грозился расстрелять этого придурка Кессельринга и принести в жертву арийскому богу всю его родню, но это ни на йоту не могло исправить сложившееся положение. Это было первое массированное авиационное сражение, начиная с лета прошлого года, когда большевикам удалось уничтожить четвертый воздушный флот и завоевать господство в воздухе в полосе группы армий «Юг». Теперь они не только разгромили Второй воздушный флот, деморализовав, обескровив и обезжирив остатки люфтваффе – вместе с этим русские летчики показали, что с яростью берсеркеров будут драться не только над своими войсками, узловыми станциями и важными промышленными центрами, но и за европейские города, в которые уже вошла их армия.

В результате воздушного сражения над Римом боевой дух большевистских пилотов вырос, а немецких упал, ведь теперь даже над Италией их могли встретить ужасные «красноголовые» из русского воздушного ОСНАЗа. То ли дело прежде, три года назад, когда люфтваффе господствовало в воздухе и делало что хотело, и даже англичане с большим трудом смогли уберечь свою столицу от полного уничтожения. Теперь же все наоборот, и хоть на немецкие города пока еще не падают русские бомбы, ни у кого нет никаких сомнений в том, кто теперь хозяин европейского неба. Точечные бомбежки немецкой промышленности с заоблачных звенящих высот продолжаются, и она, эта промышленность, вынуждена зарываться в землю и тщательно маскироваться. Но есть промышленные объекты, которые не спрячешь в пещеры и не замаскируешь. Например, гидроэлектростанции рейнского каскада, а также тепловые электростанции, работающие на угле, доменные печи, мартеновские печи и заводы синтетического бензина. Именно на них при малейшем проблеске ясной погоды с больших четырехмоторных бомбардировщиков день за днем падают тяжелые русские бомбы.

Третий Рейх находится на грани поражения, а он, Гитлер, даже приблизительно не представляет, что теперь делать. Обращение Германии к истинно арийскому богу не улучшило, а только ухудшило ситуацию. Верховный жрец СС Вольфрам Зиверс, который теперь не расставался с широким и острым ножом для жертвоприношений, при каждой встрече докладывал, что мировая аура становится все более и более неблагоприятной. Если на восточном направлении, откуда большевистские орды могли ворваться на территорию Германии по кратчайшему расстоянию, жрецам СС при помощи массовых человеческих жертвоприношений еще удавалось удерживать духовно-мистический щит, то на Балканах и в Италии, пропитанных враждебным влиянием еврейского бога, попытки духовно-мистическими средствами противостоять наступлению большевиков неизменно обращаются в прах. По мнению Верховного жреца СС, сам еврейский бог пошел войной на расу господ. Двадцать два месяца назад, неразумно вторгнувшись в Советскую Россию, Третий Рейх, сам того не желая, разбудил ужасное чудовище неодолимой силы, которое прежде уже стало причиной гибели множества до того успешных и великих завоевателей. Вслед за Карлом Двенадцатым и Наполеоном Бонапартом пришла очередь сломать свою шею и ему, Гитлеру.

Война, которую он начал для окончательного закрепления тысячелетнего мирового господства арийской расы, теперь оборачивается угрозой тотального уничтожения всего и вся. Враг, который уже стоит на пороге коренных немецких земель, коварен, жесток и полон мстительных планов. Он, Гитлер, чувствует, что ни одному немцу не удастся пережить крах их государства. Некоторые пожертвуют собой, продлевая агонию умирающей империи расы господ, других принесут в жертву в тщетных попытках отразить натиск еврейского бога, а всех остальных перебьют ворвавшиеся в Германию победители, не жалеющие ни старых, ни малых – если те говорят по-немецки.

«Нет, – решил Гитлер, – представителям расы господ, даже если они не в силах взять в руки оружие, негоже умирать от руки палача. Пусть женщин, стариков и детей, которые окажутся без защиты после того, как их мужчины погибнут на фронте, жрецы СС принесут в жертву всемогущему арийскому богу, а тот примет к себе и сохранит их души. Необходимо вызвать сюда Генриха (Гиммлера) – пусть он разработает программу самоубийства нации. Или сначала в рамках тотальной мобилизации попробовать призвать глупых баб и их сопляков в армию, чтобы они хоть ненамного, но отсрочили неизбежный и страшный конец. Зверю из Бездны будет все равно, чье мясо ему придется пережевывать в последних боях войны за мировое господство.

С таким настроением, больше подходящем к похоронам, чем к празднику, Гитлер и провел свой последний день рождения на этой грешной земле. Он-то уж точно не собирался пережить Третий Рейх и намеревался покончить с собой незадолго до его кончины, вот только пока не знал, какое средство лучше выбрать: пулю в висок, яд или петлю. Можно еще, конечно, по примеру тех же древних римлян броситься на меч, и случай как раз подходящий[19], но, к сожалению, у него недостаточно силы воли для того, чтобы медленно убивать себя, пронзая тело через сердце отточенной сталью.

час спустя, там же. Ева Браун.

Я как-то упустила тот момент, когда все изменилось. Наверное, я была слишком поглощена своими личными переживаниями. Мне казалось, что все происходит так, как обычно, так, как и должно происходить: мой любимый ведет свою войну, руководит своими генералами, разрабатывает гениальные планы. Иногда он слишком нервничает, если что-то идет не так, но в целом он такой всегда: очень непредсказуемый, очень возбудимый, очень переживающий за дело всей своей жизни. Именно за это я и полюбила его когда-то: за эту страстность, за его несгибаемость и целеустремленность, за его волю и железный характер. При этом, конечно, я не могла не видеть и не чувствовать, что в воздухе висит смутная угроза. Но я жестоко ошибалась, думая, что угроза эта связана с грядущим поражением нашей Германии в войне с русскими. Действительно, уже мало кто сомневался в том, что конец нашего Рейха близок.

К настоящему времени стало хорошо известно о пришельцах из другого мира, которые встали на сторону русских и со спокойной уверенностью превосходящей силы принялись переиначивать наш мир под себя. С того дня когда они появились в нашем мире – чуждые нам, всезнающие, самоуверенные и пронизанные осознанием своей правоты – у Рейха не было больше побед на Восточном фронте, а наш успех в Британии по большому счету уже ничего не менял. Британия, ослабевшая после смерти Борова, была своего рода куском сыра в огромной мышеловке. И когда она сработала, для нас отрезало все пути отступления. Само по себе грядущее военное поражение представляло для нас катастрофу, которую нельзя было ни предотвратить, ни отодвинуть… но совсем не оно явилось причиной ощущения той черной бездны, в которую летели все мы, идущие вслед за любимым фюрером. Ведь можно же проиграть достойно и уйти в небытие с полным осознанием своей правоты. Но тут имела место иная угроза, можно сказать, высших порядков…

Истинная угроза была вкрадчивой и неявной. Она таилась в колыхании занавесок, в отзвуках чьих-то шагов по коридору, в шуршании листьев, в бликах заката на стенах комнат… Трудно описать это ощущение, и поначалу мне казалось, что это всего лишь признаки надвигающейся простуды. Неуловимая, невидимая, угроза эта постоянно присутствовала рядом, словно ожидая команды броситься и поглотить, уничтожить, низвести туда, где только мрак, и смрад, и стоны, и скрежет зубовный… Это чувство особенно обострялось у меня к вечеру. Тем не менее я очень долго закрывала на это глаза, предпочитая не думать об этом; и какое-то время мне удавалось поддерживать состояние относительной безмятежности, списывая все на нервы. Но этот самообман не мог продолжаться вечно. Постепенно до меня стала доходить истинная подоплека происходящего со мной – и холодный ужас вползал в мою душу, меняя привычные представления… При свете дня этот ужас принимал форму неясного беспокойства, а ближе к вечеру он проявлял себя приступами беспричинной паники. Иногда мне хотелось выскочить из нашего замка и бежать куда глядят глаза, пока ЭТО не пришло и не схватило меня.

А с некоторых пор меня стали преследовать кошмары. Это были не просто дурные сны, нет; во сне я немыслимо страдала. Я находилась в душном и чадном месте. Повсюду горели багровые огни и было жарко как в песках Сахары. Я вдыхала запах серы и слышала громкий торжествующий хохот, отдающийся многократным эхом. Я видела вокруг разорванные тела живых людей – их лица искажала нечеловеческая боль. Это были знакомые лица… В свете жаркого пламени Преисподней я узнавала многих соратников и единомышленников моего фюрера. С вывернутыми суставами, сломанными костями и вываленными внутренностями, горящие в огне – они были живы. И я… я была одной из них. Огромная отвратительная змея обвивала мое тело; я видела прямо собой ее злобную ощеренную пасть, из которой на меня падала зловонная слюна… В глазах ее сосредоточилось все мировое зло; и с неизбывной тоской я понимала, что вот оно – то, что хуже смерти… Проклятие, вечные муки…

Не знаю, осознавал ли кто-нибудь еще, ЧТО пробудил наш фюрер в тот момент, когда, в надежде заручиться потусторонней поддержкой, вызвал из черных адских глубин то, что было опаснее любых пришельцев из других времен. Наверняка такие были. Сталкиваясь в коридорах с высшими чиновниками Рейха, у многих их них я замечала в пустых остекленевших глазах тень того затаенного, леденящего изнутри страха, предчувствие неотвратимого Возмездия… Все мы были обречены, всех нас уже ждали в аду…

Я потеряла покой. Я боялась заснуть. Мне было ужасно одиноко и не с кем было обсудить свои ощущения. Несколько раз у меня возникала мысль о том, чтобы обратиться к священнику. Но я всякий раз напоминала себе, что теперь в Германии священниками считаются жрецы Темного Бога – и всякий раз от этого меня передергивало. Моя душа металась, ища облегчения и не находя его. Мне гораздо легче было бы признать, что я схожу с ума, чем увериться в том, что мои предчувствия и ночные кошмары вызваны реальными причинами. Но разум мой был ясен и чист. И он лихорадочно искал путей к спасению…

Я вновь и вновь прокручивала в голове историю наших отношений с моим любимым, я много размышляла – в надежде найти выход из тупика безысходности. Но мысли мои неизбежно наталкивались на препятствие, которое я не могла преодолеть. Это препятствие представлялось в форме вопроса: КАК МОГЛО ПОЛУЧИТЬСЯ, ЧТО Я ПОЛЮБИЛА ЧУДОВИЩЕ? Я действительно полюбила его, я связала с ним свою жизнь. Я прощала ему все, я жертвовала собой, я восхищалась им и гордилась своей причастностью к его великому гению. Моя собственная человеческая ценность многократно возрастала лишь в силу приближенности к нему. Это была именно любовь – не тщеславие и не расчет. Ведь мне ничего не нужно было от него, дорог был лишь он сам. Величие его личности ошеломляло меня, он представлялся мне идолом, божеством, изрекающим одни лишь святые истины. В моих глазах он был лучезарен и, как любое божество, недоступен целиком, оставляя место стремлению стать для него еще лучше, стать достойной его… Я собиралась умереть с ним в один день – и неважно, прожили бы мы долгую и блистательную жизнь победителей или, поверженные и потерявшие все, приняли бы яд, чтобы не попасть живыми в руки торжествующих врагов…

Но никогда, никогда я не могла предположить, что он утянет меня в глубины ада, вместо того чтобы поднять к сияющим вершинам… Он виноват! Он стал слугою Сатаны! Он не справился с собственной задачей, он попросил о помощи… попросил того, кто сильнее его… он перешел допустимую грань – и сразу стал маленьким и ничтожным перед лицом могущественной сущности, которую сам же вызвал из темных закоулков миров… И он не решал уже ничего… Стоило силам Тьмы вырваться наружу – и стало уже невозможным остановить адскую мясорубку, в которую в первую очередь отправился сам немецкий народ… Во имя чего? Победы над русскими? Неограниченной власти? Неужели он не понимает, что тот, кого он призвал на помощь ради своих целей, не может быть ему слугой, соратником или союзником? Многое мне вспомнилось теперь – то, чему не я придавала значения или просто не хотела задумываться, предпочитая оставаться в счастливом неведении, в своей эйфории.

Мой любимый давно заигрывал с темными силами. Он относился к этому серьезно: в строжайшей секретности в специально созданном им исследовательском институте Аненербе, который должен был изучать мистическое наследие наших предков, еще до войны предпринимались попытки заставить потусторонние силы служить Великому Рейху. Что ж – теперь можно назвать эти работы успешными. Но почему-то я убеждена, что это не принесет счастья ни ему, нашему фюреру, ни немецкому народу. Судя по всему, на стороне русских не только пришельцы из мира будущего, но и тот, кто послал их сюда. А это гораздо более могущественный покровитель, чем Повелитель Зла, которому теперь поклоняется вся Германия…

А русские, которым он хотел досадить этим обращением к силам Зла, даже не заметили его усилий. Они смеются над ним и их удары обретают поистине сокрушающую мощь. Их победа уже предрешена, и Господин моего любимого не в силах им помешать. Теперь каждый день приносит нам известия о поражении. Даже Папа Римский, известный своими антибольшевистскими настроениями, перешел на их сторону. «Мы истекаем кровью», – говорит Геббельс по берлинскому радио, призывая немецкий народ к самопожертвованию; и это, пожалуй, единственный случай, когда он не лжет в глаза своим слушателям. Скоро в Германии вообще не останется молодых людей, а просторы России исправно поставляют новых рекрутов в большевистскую армию. Но большевистская армия давит вермахт не только численным превосходством в людях, технике, артиллерийских орудиях и самолетах. На стороне русских осознание своей правоты. «С нами Бог!» – говорят они, когда идут в бой, и именно эта правота помогает им одерживать победы во всех битвах.

Меня трясло так, что зуб на зуб не попадал. ОСОЗНАНИЕ принесло мне такую боль, что я боялась не справиться с ней. Но я должна была пройти через это. Мои духовные терзания вкупе с переосмыслением вели к спасению – эта мысль смутно брезжила мне сквозь туман мучений. Я дышала с трудом. Губы мои пересохли и в висках стучало будто молотком. Я так не хочу умирать… и еще больше хочет жить моя душа. Ведь вокруг весна, из-под снега пробиваются первые цветы, в вышине поют птицы; и даже не верится, что где-то идет самая жестокая война в мировой истории, по итогам которой вся Европа подпадет под власть большевиков. Но что поделать, если с ними Бог!

Зачем он – наш фюрер и мой возлюбленный – затеял все это?! Зачем он пошел войной на Россию, разве горький опыт предыдущих завоевателей не стал ему предостережением? Он был самонадеян, горделив… Он возомнил себя умнее и ловчее своих предшественников. Ведь он и мысли не допускал о поражении. И теперь он должен будет сполна заплатить за это… Но я не хочу погибать вместе с ним и его Великим Рейхом! О, где та моя безмятежность и любовное упоение, та возвышенная жертвенность, когда я готова была умереть вместе с ним, держа его за руку и благодаря судьбу за возможность вот так закончить свои дни? Не будет этого уже никогда. Не такой, совсем не такой будет наша кончина… Вместо этого наши души пожрет его кровожадный бог! Тьма уже заползает в мою душу, в его, и в души всех, кто его окружает… Мы все виноваты. Мы все прокляты и ответим по самой жесткой мерке… Дыхание ада уже близко, близко… неотвратима гибель, непростительны грехи наши, и мучения наши будут вечными… И я даже не могу попросить Господа о прощении и спасении, потому что я сама отреклась от него по требованию моего любимого, поклонившись «истинному арийскому богу».

И тут я вспомнила. Тысячу лет назад, или около того, была уже проклятая императрица Адельгейда[20], которую ее муж император Священной Римской империи Генрих IV вовлек в богомерзкие таинства секты Николаитов. Но она нашла в себе силы сбежать от своего мужа-сатаниста, прийти к Папе Урбану II, во всем покаяться и взмолиться о прощении и отпущении грехов, которое ей и было даровано. Остаток жизни бывшая императрица провела в тишине и покое в монастыре, и, умирая, уже могла не опасаться адских мук. Ведь я же знаю, что нужно делать! Необходимо бежать в Рим… Припасть к ногам римского Папы и вымолить у него прощение… Папа добрый, он обязательно дарует мне отпущение грехов – ведь так же, как и императрица Адельгейда, я впала в грех отрицания Христа не по своей воле, а по принуждению этого чудовища, которое только прикидывалось любящим меня человеком! Бежать, бежать – бежать любой ценой! Но только это намерение необходимо держать в глубочайшей тайне, потому что если Адольф хотя бы в малейшей степени заподозрит меня в подобных намерениях, он тут же повелит принести меня в жертву Нечистому, а я не хочу умирать без покаяния и спасения души. Пусть остаток моих дней пройдет в монастыре и под чужим именем, зато душа будет спасена от адских мук…

22 апреля 1943 года. 23:45. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.

А вот у товарища Сталина в Кремле настроение было праздничное, тем более что на советском календаре сегодня действительно был праздник: день рождения вождя мировой революции. Да и на фронтах дела шли, можно сказать, наилучшим образом. Начавшаяся весенне-летняя кампания сорок третьего года пока развивалась по плану и не приносила советскому командованию никаких неприятных сюрпризов. Начальник Генерального штаба Василевский только что вышел, сделав свой очередной доклад, и товарищ Сталин знал, что наступления на севере Балкан и в Италии развиваются вполне успешно, и эта реальность дана ему в ощущениях. Окончательная победа в течение этого года неизбежна, и теперь надо думать на будущее… На год, два или десять-двадцать лет вперед. Сейчас, пока идет война, которая «все спишет», можно делать такое, что будет попросту невозможно в иное время.

Например, вчера войска Красной Армии и Народно-Освободительной армии Югославии, наступавшие по обоим берегам реки Савы, завершили окружение столицы профашистского марионеточного хорватского государства. При этом советский воздушный десант на планерах и парашютах, заблаговременно выброшенный в районе населенного пункта Запрешич, воспрепятствовал бегству так называемого хорватского правительства в Австрию. Наличие у десантников большого количества единых и крупнокалиберных пулеметов, а также ручных гранатометов, делали невозможными прорыв их позиции пытающимися сбежать усташскими подразделениями, за то время, пока в обход Загреба по правому берегу Савы на выручку десанту мчались прорвавшие фронт советские танки и кавалерия. Конечно, это был не мехкорпус ОСНАЗ, но усташи – это не отборные немецкие дивизии, им для прорыва фронта и наведения шороха хватило и танковых бригад на модернизированных Т-34-76 и Т-70-37.

И вот теперь Загреб против воли его обитателей превратился в виварий, кишащий самым опасным и препротивным зверьем. Это еще не победа, но хорошая заявка в этом направлении. Но штурмовать этот усташский гадюшник будут не войска Красной Армии (которые вместо этого продолжат развивать успех, продвигаясь на север к австрийской границе), а штурмовые части НОАЮ, сформированные по советскому образцу еще во время боев за Белград. Советский вождь уже был осведомлен об обстоятельствах распада Югославии в конце двадцатого века и о той роли, какую хорваты и их элита сыграли в ходе случившейся после этого распада безобразнейшей гражданской войны, и сделал из этого знания определенные выводы.

Впрочем, и за два последних года, в период оккупации германскими войсками, хорватские усташи вели себя ничуть не лучше, чем их не столь уж далекие потомки. Их лидер, так называемый поглавник (главарь), Анте Павелич, самовольно (но при одобрительном похлопывании по плечу Гитлером) причислил хорватов к арийцам и объявил, что только они, то есть немцы, хорваты и итальянцы, могут быть гражданами хорватского государства, а все остальные жители этой территории – это рабы, находящиеся в государственной собственности. Именно поэтому советских частей не было во внутреннем кольце окружения, а только части НОАЮ, сформированные из местных партизан, горящие жаждой мести за все безобразия, которые творил националистический режим Павелича, ведь за два года их власти полмиллиона сербов Хорватии было убито, а еще четыреста тысяч – изгнано из своих домов в Сербию. Впрочем, в партизанах тут ходили не только сербы. Словенцы, хорваты, босняки… У любого нормального человека, вне зависимости от национальности, озверевший режим Павелича вызывает только отвращение. Красная Армия поможет им артиллерийским огнем полков РВГК и бомбоштурмовыми ударами авиации, а остальное, очищая свою землю от скверны, югославы должны сделать сами.

И вот теперь германские части СС (совсем немного), хорватские части СС, хорватский домобран[21], сербские части СС, самая одиозная часть четников Михайловича, шарахающаяся от коммунистов как от огня, недосформированная боснийская дивизия СС «Ханджар» – вся эта шваль, подобно крысам в канатном ящике, была зажата в тесной мышеловке загребского котла. Кстати именно босняки из дивизии «Ханджар» проводили экзекуции над разоруженными и интернированными итальянцами. Правда, помимо пятидесяти тысяч отморозков всех цветов, сортов и размеров, руки которых по локоть в крови невинных жертв, в Загребе находилось еще и около трехсот тысяч так называемого мирного населения.

Но жалости к тем, кто был стиснут в смертельном кольце окружения, не было ни у командования Югославской Народно-Освободительной Армии, ни тем более у Сталина. Эти «мирные» люди в подавляющем большинстве поддерживают правительство усташей, одобряют массовые убийства и депортации сербов, евреев и цыган, а самое главное, планируют извлечь для себя из всего этого выгоду. К тому же полвека спустя, когда снова станет можно быть усташем, именно потомки нынешних горожан возродят людоедский режим и начнут все сначала. Поэтому во избежание рецидива все молчаливые соучастники преступлений должны ответить за все вместе с палачами.

Кстати, о югославском командовании. За последние полгода его состав изрядно обновился. Одни погибли в бою с врагом (как, например, Александр Ранкович и Иосиф Броз Тито, попавшие в немецкую засаду во время сражения за Белград), других унес несчастный случай или тяжелая болезнь, на третьих у компетентных органов появилась информация о сотрудничестве их с германскими или британскими властями. В верхушке руководящей действиями югославской народной армии остались только люди кристальной чистоты и преданности идеям Маркса-Ленина-Сталина, твердо стоящие на позиции союза с СССР.

Правительство, налаживающее мирную жизнь на освобожденных территориях, возглавил сербский политик и коммунист Благое Нешкович, а начальником генерального штаба НОАЮ, как и в нашей истории, стал кадровый армейский офицер черногорец Арсо Йованович. В оперативном плане Народно-освободительная армия не была самостоятельна и не делала чего похощет ее левая нога, а подчинялась командующему Четвертым Украинским фронтом генералу Рокоссовскому, Ставке Верховного главнокомандования и товарищу Сталину. И более никому.

В нашей истории югославский наполеончик Тито вознамерился в личных целях построить на Балканах маленький отдельный СССР – как бы социалистический, но стоящий в стороне от фундаментального конфликта добра и зла. Решая эту задачу, маленький югославский диктатор, с одной стороны, старался подгрести под себя соседние страны, на что у него не хватало сил, а с другой – стремился избавиться от людей, придерживающихся просоветской ориентации. И вот теперь, когда Иосифа Броза Тито не стало, а в руководстве югославской компартии, напротив, остались как раз исключительно просоветские кадры, все пойдет совсем иным путем.

Свой вклад в дело разгрома усташеского государства внес и папа Пий XII. В строгом соответствии с подписанными им ватиканско-советскими соглашениями, он наложил на прогитлеровскую Хорватию интердикт – то есть полное отлучение от церкви. При этом загребскому архиепископу Степинацу, одному из самых ярых сторонников усташей, было велено явиться в Рим на церковный суд и оправдаться по обвинению по поводу сотрудничества с гитлеровскими нацистами (что после обращения Гитлера в сатанизм приравнивается к сотрудничеству с Дьяволом). Особое подозрение у Святой Инквизиции вызывает то, что жрецы СС, беспощадно преследующие католическое духовенство в Германии, Польше, Франции и других оккупированных странах, на загребского архиепископа не обращали никакого внимания, как будто он уже не был священнослужителем так называемого еврейского бога. Связь с дьяволом – тяжкое обвинение, от которого бывший архиепископ не сможет оправдаться. Так что пора собирать дубовые дрова – на костер. Давненько уже в Вечном городе не было хорошего жаркого аутодафе.

Являться на суд и оправдываться архиепископ не стал, а вместо того обвинил Папу в сотрудничестве с коммунистами (тоже мне Бином Ньютона). В Евангелиях нигде не сказано, что нельзя сотрудничать с коммунистами, а вот с Сатаной сотрудничать прямо запрещено. Впрочем, в отличие от другого варианта истории, здесь укрыться от правосудия не сумеет ни архиепископ Степинац, ни поглавник Анте Павелич, ни его подельник, так называемый министр обороны Хорватии Славко Кватерник, ни убийцы из охраны хорватских концлагерей, устраивавшие соревнования по перерезанию сербских глоток. Всех их теперь настигнет справедливая кара. Так что костер от бывшего загребского архиепископа тоже никуда не уйдет. После того как пленного досуха выдоят компетентные органы СССР, он будет передан Ватиканской инквизиции – и та сделает с ними все, что положено по канонам.

Но Сталин понимал, что этого совершенно недостаточно. Проблема ведь не только в отдельных нехороших людях, устраивающих зверства, от которых содрогнулись бы и в каменном веке. Проблема в самом существовании такой политической нации, в базовый код которой внесена ненависть и оскорбительное пренебрежение ко всем соседним народам и национальностям. И этот вопрос тоже надо решать, причем так, чтобы после этого самим не утонуть в крови. Ведь сербы хоть и страдающая нация, они тоже плоть от плоти Балкан; и случись что, тоже будут решать дела с истинно славянским размахом.

А потому стоит еще и еще раз как следует подумать – стоит ли пускать дела на Балканах на самотек, позволяя местным сделать всю грязную работу, или послать там в бой и свои части, которые могли бы контролировать масштабы побоища и при необходимости останавливать разгоряченных сербов от совершения ненужных жестокостей? Ответа на вопрос, как будет правильнее, нет ни у него, ни у консультантов из будущего. В первом варианте, что бы ни натворили в Загребе югославские части, советское руководство будет к этому непричастно – но это позиция Понтия Пилата, который умыл руки, а там хоть трава не расти. Во втором варианте советское командование будет ответственно за все, что произойдет за время штурма, но и жертв среди местного населения будет значительно меньше, потому что когда рядом находятся советские, местные деятели ведут себя почти вменяемо.

Да, Балканы – это еще та пороховая бочка Европы, и люди тут такие, что не жалеют ни себя, ни других. В Италии получается проще. Так чернорубашечники и прибежавшие им на подмогу эсесовцы где-то бегут, а где-то степенно отступают, но факт в том, что фронт не стоит на месте и без особых эмоций движется на север. Так, например, сегодня днем части Красной Армии и отряды партизан-гарибальдийцев, перевалив через Апеннины, взяли Болонью. Обстановка в Италии значительно мягче, чем на Балканах, и там нет целых партизанских армий и дивизий. И Итальянскую Красную Армию из гарибальдийцев формировать бессмысленно. Дальше соседней провинции такая часть не пойдет – попросту разбежится. Итальянцы так наелись войной еще при дуче, что воевать больше не хотят ни под каким соусом. Ну и ладно; матросы и офицеры с итальянских линкоров и крейсеров не разбежались – и то хорошо. Адмирал Ларионов пытается поставить остатки итальянского флота в строй; и очень хочется надеяться, что это у него получится и Народная Италия поучаствует в завершении войны хотя бы своим флотом. А оно, это продолжение, не за горами.

Едва только на Балканах и в Италии фронт выйдет в предгорья Альп, придет пора операций следующего этапа. С одной стороны это будет Венгрия, с трех сторон окруженная крупными советскими армейскими группировками, а с другой стороны – Франция, где снова потребуется высаживать морские десанты. Если Венгрия – просто кусок плоти, последний союзник, отрезанный у Третьего Рейха, то Франция – это гораздо серьезней. Это шанс выйти врагу в глубокий тыл, после чего гитлеровское государство окажется полностью окружено и сокрушено. И делать это лучше в тот момент, когда сражение в Венгрии достигнет апогея и Гитлер ни откуда не сможет снять ни одного лишнего солдата.

25 апреля 1943 года, ранее утро. Италия, городок Санта Мария Маддалена у моста через реку По.

Командир отдельного южноафриканского полка специального назначения имени генерала Де ла Рея майор Пит Гроббелаар.

Уже месяц наш спецполк, разбившись на батальоны, воюет на стороне русских на Итальянском и Балканском фронтах (русские называют его Четвертым Украинским). Один батальон сражается здесь, в Италии, один под Загребом, и еще один – в резерве верховного командования. На самом деле для SPETSNAZ полк – чертовски большая единица. Я тут читал, что в Древнем Риме сотник трапезитов (тогдашнего SPETSNAZ) по званию был равен легатам, командовавшим целыми легионами. Вот и у нас при обсуждении плана наступательной операции меня приглашают на совещание к командующему фронтом наравне с командующими армиями и дивизиями. И это правильно. Ведь мы – те, кто, переодевшись в форму врага, движется впереди передовых армейских частей, захватывает мосты и важные укрепленные пункты, уничтожает штабы, берет в плен важных языков и изнутри открывает ворота крепостей штурмующим войскам. Там, где мы – там успех, почти без крови и стрельбы.

Вот и сейчас нашей задачей было, переодевшись в форму СС, без особого шума захватить мост через реку По и удерживать его до подхода авангардов наступающих русских частей. Дело почти обычное; именно в таком качестве моих парней и старается использовать русское командование. Русский SPETSNAZ – это по-настоящему жесткие бойцы, и если рейд не предусматривает переодевания во вражескую форму, то командование предпочитает использовать именно их. Со своих и спрос больше. Но при ближайшем рассмотрении, даже переодевшись в немецкую форму, они ни в коем случае не могут сойти за немцев. Они по-другому движутся, у них другие жесты, и их приглушенные голоса, даже если не разобрать слов, будут звучать не так, как звучат приглушенные разговоры германоязычных солдат. Зато мы, буры, в свою очередь, не похожи на русских – и вполне можем сойти за своих в том разноплеменном сонмище, какое сейчас представляют собой части СС.

Хотя мы не хотели бы, чтобы нас по ошибке приняли за эсесовцев (или вообще немцев) на русской стороне фронта. Прочие, кроме немцев и их союзников, воспринимают солдат Гитлера примерно так же, как исчадий ада, хуже которых только сам Сатана. Англичане по сравнению с эсесовцами – сущие дети. Они хотя бы верили в одного с нами Бога (точнее, делали вид, что верили), а на самом деле их богом были золото и бриллианты, скрывающиеся в нашей земле. Это, конечно, тоже плохо – ведь алчность толкала островитян и на войну, и на преступления, и на жестокости; но СС совершают жестокости ради жестокости и зло ради зла, а нормальным людям подобного не понять. Я не могу себе представить, как можно служить Сатане, отдавая ему на заклание души живых людей, которые не сделали тебе ничего плохого, не прячут от тебя богатства или тайны. Нет, для меня это невозможно, и для моих парней тоже. Бессмысленные жестокости – удел кафров.

Здесь, в Италии, мы идем по следу отступающих СС, и, когда позволяет задание, с чистой совестью прихватываем за пятки этих гиен в человеческом обличии. Тогда мы радуемся, что они принимают нас за своих – таких же убийц, как и они сами, – и подпускают к себе на удар ножа. Мы в «Стормйаарс» мастера работать ножами, а русские в своем центре подготовки SPETSNAZ только отточили наше мастерство, так что обычно наши жертвы долго не мучаются. Но чаще мы натыкаемся на следы деятельности этих зверей в человеческом обличье. Если не знать, что это совершили такие же белые, как и мы сами, то можно подумать, что весь тот ужас, который нам довелось видеть не раз и не два – дело рук кафров-людоедов, устроивших массовые человеческие жертвоприношения. В Африке такое не редкость. Когда воюют между собой два черных народца, то нет таких жестокостей, каких они не совершали бы в отношении друг друга.

Эта новость так невероятна, что в нее не хочется верить, но немецкая СС и в самом деле приносит людей в жертву Сатане, уподобляясь при этом самым диким дикарям. Да как ни тяжко это признать, за то время, когда мы были интернированы, а потом повышали свою квалификацию, последователи Гитлера окончательно ступили на путь служению абсолютному Злу, с которого нет возврата обратно. Мы, «Стормйаарс», тоже далеко не ангелы, но нам противны убийства ради убийств, и именно поэтому мы перешли на сторону русских. Они-то смотрят на вещи трезво и дозу насилия отмеряют по мере сопротивления. К примеру, итальянцы вообще не стали сопротивляться, к ним и насилие применили в минимальной степени – только для того, чтобы переубедить некоторых деятелей, которые не захотели сразу бросать оружие.

Кстати, о русских и наших бурских делах. Перед отправкой на фронт я снова увиделся с госпожой Антоновой. Это было нечто вроде финальной политбеседы после завершения обучения или даже выпускного экзамена. В итоге мне было заявлено, что дело с нашей независимостью уже предрешено и даже, более того, русские со всей их мощью именно меня видят первым президентом независимой Южноафриканской республики. Когда я усомнился, что при наличии на родине значительно более опытных политиканов, которые кого хочешь ототрут от заветной кормушки, у меня получится взять и удержать власть, госпожа Антонова усмехнулась и сказала, что власть рождает либо винтовка, либо всенародное согласие (что бывает крайне редко), и что если будет надо, русские предоставят нам столько винтовок, чтобы политиканы и рта раскрыть не могли. Как это бывает, когда вокруг разброд и шатания, а седобородые старцы спорят между собой до хрипоты, мы проходили во времена англо-бурской войны. Потому-то наши отцы тогда и проиграли англичанам, что слушали не тех, кто разбирается в военном деле, а тех, кто с политическими целями самым ловким способом манипулировал цитатами из Библии. Ну да ладно; доживем до конца войны – увидим. Сначала требуется дожить до конца войны и благополучно вернуться домой, ну а потом уже будем решать (если понадобится, то с помощью винтовок), кто там будет властью. Как говорят русские – долг хорош платежом. Ох и задолжали нам некоторые господа – вроде Виллема Боты и капитана Рамзи, ох и задолжали…

А пока мы воюем здесь, в Италии, от своих действий не ощущая ничего, кроме гордости за хорошо сделанную работу. А еще мне понравилось спасать людей. Первый раз ощущение того, что все было сделано ПРАВИЛЬНО, я испытал еще тогда, когда, спасая кучку гражданских, поддался импульсивному порыву и увел своих людей на другую сторону фронта. Потом, уже тут, в Италии, возвращаясь с задания, мы проезжали через небольшую деревеньку, где эсесовцы сгоняли крестьян в сарай – скорее всего, для того, чтобы сжечь их заживо. Мы уже несколько раз натыкались на обгоревшие останки жертв подобных гитлеровских забав и знали – испуганным и умоляюще оглядывающимся по сторонам людям грозит ужасная гибель. Тогда я, ни секунды не колеблясь, подал своим парням тайный сигнал: «Внимание!!» и почти сразу же: «Работаем!!».

Мы выглядели такими же эсесовцами, как и они сами, поэтому убийцы сами подставились, подпустив нас на расстояние удара ножом. Схватка была коротка. Эти мерзавцы чувствовали себя хозяевами жизни и белокурыми бестиями, но по сравнению с «Стормйаарс», имеющими русскую выучку, они были просто бараны, попавшие на бойню. Когда все кончилось и люди, только что озиравшиеся по сторонам в смертном ужасе, вдруг увидели, что их мучители мертвы, я вдруг повторно ощутил то самое острое чувство, что все было сделано ПРАВИЛЬНО. В тот раз мы не могли остаться и защищать этих людей до прихода русских, поскольку наше задание требовало иных действий. Поэтому я – то на пальцах, то на языке врага (которым мало-мало владел деревенский староста) – постарался объяснить этим людям, что им надо уходить в горы, ведь возможно, что это не последние эсесовцы в этой местности. Я не знаю, спаслись те люди или нет, но хочется верить, что спаслись.

В этот раз все было почти так же. Солдаты в пятнистых мундирах, согнавшие все население городка на небольшую треугольную площадь перед старинной церковью. Сам храм был осквернен, а перед ним, прямо у входа, на высоком помосте стоял самодельный алтарь, грубо сколоченный из дерева, с потеками свежей крови. Жрецы в черных балахонах острыми ножами для жертвоприношений вспарывали грудные клетки обнаженным жертвам, чтобы извлечь еще бьющееся сердце. Низкий вибрирующий вой ужаса обреченных людей и аккомпанирующие ему удары в большой барабан пронзали душу ужасом, казалось, до самых костей. Черные жрецы уже попадали в плен к русским, и из их допросов было известно, что таким образом они пытаются поставить некий духовно-мистический щит против наступающих русских армий. Только на этот раз нам уже не надо было никуда спешить. Местечко Санта Мария Маддалена, где все происходило, как раз и было нашей целью. Точнее, нам требовалось взять под контроль не само местечко, а расположенные в его пределах шоссейный и железнодорожный мосты через реку По.

Вот эти-то завывающие звуки и барабанное бухание мы и услышали еще издалека, когда пересекали реку по шоссейному мосту. Сразу стало понятно, что где-то поблизости творится по-настоящему большое зло. Жуткое ощущение. Между прочим, действовала эта жуть не только на нас, но и на чернорубашечников, охраняющих мосты: они были какие-то вареные и даже не задали нам ни одного опроса, хотя мы пришли с юга – оттуда, где были русские. Когда мы их резали, то про себя читали «Отче наш», чтобы отпустить их души к Святому Петру, а не прямиком к Нечистому. И, знаете ли, полегчало. Хорошо русским – на них, говорят, эта дрянь совсем не действует, а их ОСНАЗ от нее даже становится еще злее. Зато нам, бурам, происходящим от обычных европейцев, необходимо защищаться от этого кошмара всеми силами, и лучшая защита – это вера в Господа нашего Иисуса Христа. Поэтому если убиваешь тварь в черном балахоне, то делать это следует со святой молитвой, чтобы душа попала на суд к Святому Петру, а не оказалась прямо перед ее хозяином, Князем Тьмы. Так же следует поступать, если убиваешь кого-то из подчиненных черных жрецов. Все они одержимы Нечистым и прокляты Богом и людьми.

Итак, мы, помолясь, зарезали охранявших мосты чернорубашечников, после чего оставили одну роту вместе с саперами охранять и разминировать переправы, а двумя другими ротами, спешившись с машин, вошли в городок. Перед этим я приказал навинтить на стволы револьверов и винтовок глушители и стараться делать дело тихо, чтобы вражеские гарнизоны, расквартированные в соседних населенных пунктах, не смогли поднять тревоги. Глушители, конечно, не идеальны, но они сокращают расстояние, с которого слышен выстрел, с сотен до десятков метров, а убойная сила пули падает незначительно.

К площади перед церковью, где творилось злодейство, мы подошли сразу с двух сторон. Я с одной ротой сразу за мостом завернул направо, а мой брат Геерт с другой ротой, соответственно, налево. При этом встречные эсесовские патрули принимали нас за своих и распознавали свою ошибку только очутившись у врат Чистилища. Оказавшись за спинами оцепления, мы тут же принялись убивать эсесовцев. Тут надо сказать, что глушитель не только уменьшает силу звука выстрела, но еще и заметно его искажает, так что и не выстрел это получается вовсе, а просто хлопок непонятного происхождения. Самая бесшумная в этом деле – это специальная русская снайперская винтовка ближнего боя с встроенным глушителем и какой-то особенной дозвуковой пулей. Именно при ее помощи мы и сняли жрецов на помосте.

Из-за нашего эсесовского маскарада и общих европейских манер никто ничего не подозревал вплоть до того момента, пока мы не приступили к делу. Хлоп! Хлоп! Хлоп-хлоп-хлоп! Хлоп! Не зря еще в Риме как раз на такой вот случай я заказал своим людям патроны с серебряными пулями. Последний выстрел из бесшумной винтовки достался барабанщику – и наступила тишина. Стих даже заунывный вой обреченных людей, а последняя жертва, уже успевшая разоблачиться донага, так и застыла в оцепенении у подножия помоста, сжимая в руках ком одежды, будто не знала, что с ним делать дальше.

– Одевайся, дура, – сказал я ей, пока ребята контрольными выстрелами в голову «правили» валяющихся то тут то там эсесовцев.

Поднявшись на помост, я увидел, что главный среди жрецов (собственно, и совершавший жертвоприношения) еще жив, несмотря на то, что тяжелая девятимиллиметровая пуля пробила ему сердце. Его рука скребла по доскам, стремясь дотянуться до выпавшего из нее ножа, а глаза горели неистовой черной злобой. Я два раза выстрелил ему в голову, а потом то же самое проделал и со служками, которые во время жертвоприношения должны были удерживать на месте бьющуюся в агонии жертву. Но все равно в голове у меня вертелась мысль, что если эти сумели стать настоящей нечистью, то тогда они (или, по крайней мере, некоторые из них) сумеют потом ожить, чтобы снова творить зло. По крайней мере, так говорят легенды.

И тут мне пришла идея, как следует поступить в таком случае. Спустившись с помоста, я приказал своим парням стаскивать туда тела всех убиенных эсесовцев, а местных жителей, которых в живых еще оставалось предостаточно, попросил натащить к этому помосту побольше сухих дров. Для гарантии мы вылили на эти дрова пару канистр дрянного синтетического бензина из баков автомашин, принадлежащих этим уродам. Огонь и только огонь может сделать так, чтобы эти твари даже случайно не возродились обратно к жизни. И когда ревущее пламя радостной очищающей волной взметнулось к небесам, из самой его середины раздался жуткий душераздирающий вой, который, впрочем, быстро затих. Это дело было сделано… Теперь же пора было вспомнить, что мы, собственно, пришли сюда для того, чтобы захватить и удержать мосты.

И вовремя. Вплоть до того момента, когда к нам подошел передовой броневой отряд наступающей русской группировки, мы успели отбить три вражеские атаки на мосты. Один раз это были чернорубашечники и два раза эсесовцы. Во время последней атаки нам даже пришлось вызывать воздушную поддержку. Русский зажигательный студень под названием напалм, с которым я познакомился в первый день нашего пребывания на фронте, тоже наилучшим образом подходит для уничтожения зомби, оборотней и прочей нечистой силы, тем более что лили его русские летчики на головы атакующих эсесовцев по принципу «кашу маслом не испортишь». Ту атаку мы отбили с большими потерями врага, а следующей уже не случилось, поскольку к мостам вышел передовой танковый отряд русских, после чего в деле была поставлена точка. Мы победили.

И только тогда я заметил, что та девка, которую мы спасли в последний момент от жертвенного алтаря, так и таскается за мной как привязанная и совершенно не желает отставать. Хорошо хоть одеться догадалась. Возьми, мол, меня с собой, Пит Гробеллаар, я тебе еще пригожусь…

27 апреля 1943 года, Полдень. Соединенные Штаты Америки, Вашингтон, Белый Дом, Овальный кабинет.

Присутствуют:

Президент США Франклин Делано Рузвельт;

Вице-президент Генри Уоллес;

Госсекретарь Карделл Халл;

Начальник штаба президента адмирал Уильям Дэниэл Лехи.

– Итак, джентльмены, – произнес Рузвельт, когда его ближайшие помощники, расселись по своим местам, – если верить нашим военным, то Панамскую операцию можно счесть завершенной. Мистер Лехи, доложите более подробно о том, что там происходит.

– Мистер Президент, – сказал начальник личного штаба президента, – к настоящему времени наши солдаты контролируют всю зону Панамского канала – от городка Колон на Атлантическом побережье до форта Коббе на Тихоокеанском. Эта операция стоила нам более двадцати тысяч солдат и офицеров убитыми, пятидесяти тысяч ранеными, а также более ста самолетов, которые были сбиты японцами над зоной канала. Все наши солдаты, которые попали в плен в ходе захвата канала японцами, к моменту освобождения зоны канала были уже мертвы. Помимо этого, мы убили почти всех солдат и офицеров японского десанта, а также несколько десятков тысяч гражданских панамцев, общее количество жертв среди которых невозможно подсчитать. Самого Панамского канала как инженерного сооружения более не существует, он разрушен самым тщательным способом, и в немалой степени – нашими же собственными бомбардировками. Все важнейшие объекты подверглись полному разрушению, уцелели только общие контуры ложа канала, которое японцы просто не успели завалить. Канал необходимо строить заново, предварительно убрав в сторону обломки, и, по самым оптимистическим подсчетам, на это может потребоваться не менее трех лет. За такое же время и с такими же материальными затратами проще построить новый канал в Никарагуа, чем пытаться разобрать исковерканные руины в Панаме.

– Я вас понял, мистер Лехи, – тяжело вздохнув, сказал Рузвельт, – через три года война на Тихом океане, скорее всего, так или иначе закончится. Не позднее чем через год, покрошив в Европе гуннов в бефстроганов, дядюшка Джо развернется на восток и займется джапами. А вот тогда я узкоглазым котятам не завидую. Заматеревший русский медведь – противник могучий и безжалостный, а джапы прежде не раз доставляли ему неприятности. Вопрос только в том, где в это время будем мы, американцы, и какие дивиденды мы сможем получить с этой войны, которая стоила нам стольких потерь и унижений?

Адмирал Дэниэл Лехи пожал плечами.

– Если дальше все пойдет так же, как сейчас, – сказал он, – то к тому времени, когда русские вынудят джапов капитулировать, мы все еще будем находиться там же, где находимся в настоящий момент. Во-первых – для восстановления утраченных стратегических позиций нам будет необходимо вернуть себе Гавайский архипелаг. Задача эта сложнее на порядок, чем восстановление контроля над зоной Панамского канала. Захватить Гавайи внезапным наскоком, застав противника врасплох, как это сделали японцы, у нас вряд ли получится, и даже более того – плохо подготовленная операция, рассчитанная в основном на эффект внезапности, может потерпеть неудачу и принести дополнительные потери. Удары такой силы, чтобы они смогли сокрушить самую мощную вражескую оборону и вернуть нам Гавайский архипелаг, мы сможем наносить не ранее середины лета следующего года[22].

– К середине лета следующего года, мистер Лехи, – раздраженно ответил президент Рузвельт, – действуя такими темпами, дядюшка Джо уже похоронит Японскую Империю и, вспомнив свою первую специальность, прочтет над ее могилой заупокойную молитву. Мистер Халл, насколько я помню, у вас было задание провести с русскими переговоры о проводке наших боевых кораблей из Атлантики в Тихий океан их Северным морским путем, а также об их временном базировании в Петропавловске-на-Камчатке…

– Мистер президент, – со вздохом ответил госсекретарь Карделл Халл, – мы провели такие переговоры и получили ответ, что период навигации на Северном морском пути – это полтора месяца, с середины июля по конец августа. И даже в эти сроки на трассе Северного морского пути может складываться довольно тяжелая ледовая обстановка. Для обеспечения проводки соединения из полутора десятков линкоров и авианосцев потребуются как минимум два тяжелых ледокола, которых у русских сейчас нет. Такие ледоколы могут быть построены для них на наших верфях, и дядя Джо даже согласен заплатить за них золотом, но готовы они будут в лучшем случае к навигации следующего, а не этого года. Если же отправить наш флот без этих предосторожностей, а к началу лета у нас будут готовы только самые первые корабли из тех, что сейчас находятся в постройке, то есть риск, что без сопровождения ледоколами их либо затрет льдами и они погибнут как русский пароход «Челюскин», либо будут вынуждены зазимовать в какой-нибудь глухой дыре и выпадут из доступности как минимум на год. Что касается временного базирования нашего флота в Петропавловске-на-Камчатке – то, так же, как и базирование наших бомбардировщиков на русских аэродромах, это будет возможно не раньше чем дядя Джо разорвет Пакт о Ненападении с Японской империей, что случится прямо накануне вступления СССР в войну против самураев. Так что если такой переход наших линкоров и авианосцев по Северному морскому пути этим летом состоится и закончится удачно, то нашим кораблям придется базироваться либо на Анкоридж, либо на Сан-Диего.

– Понятно, мистер Халл, – с мрачным видом сказал Рузвельт, – я вижу, что господин Ямамото сумел обыграть нас по полной программе. Насколько я понимаю, альтернативой русскому Северному Морскому Пути может быть только отправка наших кораблей вокруг мыса Горн.

– Вы все правильно понимаете, мистер Президент, – так же мрачно ответил адмирал Лехи, – при этом для наших эскадр будет почти исключен заход в любой из южноамериканских портов, ибо после того, что наша авиация натворила в Панаме, встретят там наших моряков неласково. Правительства этих стран, разумеется, будут любезны с нами до приторности, а вот простой народ в Бразилии, Аргентине, Чили и других странах Южной Америки истово ненавидит все американское. И, более того, если такой переход будет все же совершен, то наши корабли, проделав тяжелейший путь, окажутся не там, где им следует находиться, а в двух тысячах миль от Гавайского архипелага и в пяти тысячах миль от побережья Японии…

Выслушав это сообщение, Рузвельт выругался как последний портовый грузчик.

– И какого же … – сообщил он слушателям, когда его эмоции перешли в членораздельную фазу, – нам была нужна эта … война, если по ее итогам мы можем остаться либо в проигрыше, либо в лучшем случае при своих?!

– Ну почему же в проигрыше, мистер Президент… – меланхолично произнес госсекретарь, – Канада – это тоже очень ценный актив, к тому же расположенный прямо у нас под боком, а не где-нибудь в противоположном полушарии.

– Канада, – со вздохом ответил Рузвельт, – упала нам на голову как яблоко Ньютону, в результате войны в Европе и переворота в Британии. Поэтому война с Японией никак не повлияла на причины, по которым нам удалось взять ее под свой контроль.

– Вы не совсем правы, мистер Президент, – парировал Карделл Халл, – если бы не первое нападение Японии на Перл-Харбор, то Гитлер никогда не объявил бы нам войну, а следовательно, Конгресс не увидел бы угрозы в переходе Канады под нацистский протекторат и заблокировал бы операцию «Прометей». Все в мире взаимосвязано, и не надо удивляться, что по итогам задуманной комбинации с нападением Японии мы получили совсем не то и не там, где рассчитывали, а в некоторых местах и вовсе понесли потери. Не все на свете можно просчитать заранее, особенно в том случае, если наши генералы и адмиралы привыкли считать японцев значительно глупее себя…

В Овальном кабинете наступила тишина.

– Ладно, джентльмены, – после длительной паузы проворчал Рузвельт, – следует признать, что мы оказались полными идиотами, и Канада – это что-то вроде утешительного приза аутсайдеру. Но если есть аутсайдер, то значит, есть и победитель. Мистер Халл, а как дела обстоят у доброго дядюшки Джо?

– Дядюшка Джо, – с кривой усмешкой произнес Карделл Халл, – в последнее время впал в грех неумеренного пешкоедства. Он одного за другим завоевывает в Европе нейтралов и мелких союзников Гитлера, и в ближайшее время СССР рискует остаться единственным государством Старого Света. Когда это понадобилось ему для округления своих владений, он, ни минуты не колеблясь, объявил войну сначала Швеции, а потом и Турции; и, что самое удивительное, выиграл эти войны в кратчайшие сроки. Раньше такой решительностью и бескомпромиссностью отличался только плохой парень Гитлер, превыше всего ставящий политическую целесообразность своих деяний. Русские прежде в подобной политической неразборчивости замечены не были…

Тут в разговор вмешался вице-президент Уоллес.

– Они (русские) говорят, – произнес он, – что с кем ты будешь иметь дело, от того и переймешь повадки. После внезапного нападения двадцать второго июня сорок первого года с разрывом подписанного пакта о ненападении дядюшка Джо уверился, что только так делают свои дела успешные люди. Помимо этого, и Турция, и Швеция входят в число стран, являющихся историческими противниками России, и к тому же полностью подпадали под определение «невоюющий союзник Гитлера». Также ни для кого не секрет, что шведский флот помогал Германии бороться с советскими подводными лодками на Балтике, а турки в случае успеха вермахта и краха советского государства планировали поживиться территориями на Кавказе…

– Таким образом, – сказал адмирал Лехи, – как ни печально это признавать, воспользовавшись благоприятными для себя обстоятельствами, дядюшка Джо сорвал джек-пот и сделался недосягаем для прочих игроков, в том числе и для нас. Как это ни прискорбно, Канада, скорее всего, станет единственным нашим приобретением на этой войне.

– К тому же, – с серьезным видом сказал Корделл Халл, – после Панамы нам следует опасаться, как бы дядюшка Джо не потеснил нас на нашем заднем американском дворе… Как сегодня уже говорилось, там мы очень непопулярны.

– Вы предполагаете, мистер Халл, – постепенно загораясь гневом, произнес Рузвельт, – что, получив все, что им было интересно, русские нарушат договор с нами о разделе сфер влияния?

– Нет, мистер Президент, – ответил госсекретарь, – я не думаю, что дядюшка Джо напрямую будет нарушать подписанные соглашения. Для этого он слишком хорошо воспитан. Я думаю, что для того, чтобы окончательно выгнать нас с нашего заднего двора, он использует мощь и влияние Римской Католической церкви, ведь Ватикан теперь – это что-то вроде еще одной советской республики. Как стало известно, Папа Пий добровольно пошел на сотрудничество с дядюшкой Джо, чтобы сохранить и приумножить влияние католической церкви. В последнее время в советском руководстве наметилась линия, ведущая к смягчению отношения к религиозным организациям, и все выглядит так, будто в этом смягчении замешаны люди, которых покойный полковник Донован называл чертиками из табакерки…

– Это из-за них, – резко спросил Рузвельт, – мы проиграли свою войну?

– Нет, мистер Президент, – ответил адмирал Лехи, – насколько известно нашей разведке, вся их активность была сосредоточена исключительно на германском направлении против плохого парня Гитлера. «Чертики» сделали все, чтобы свою войну против гуннов сумел выиграть дядя Джо, а мы проиграли свою против джапов исключительно из-за беспечности и самонадеянности наших адмиралов, которые так и не смогли осознать, что японцы – это давно уже не дикари в доспехах и с мечами.

– Да, мистер Лехи, – вздохнул Рузвельт, – вы совершенно правы. Не стоит переваливать свою вину на чужую голову. Возможно, войну с Японией трудно будет назвать проигранной, но и выигранной в полной мере ее тоже не назовешь. Единственное, что мы можем сделать для того, чтобы увеличить свой вклад в победу над Японией, это забазировать на русские аэродромы большое количество тяжелых бомбардировщиков, чтобы сразу, как только русские объявят войну Японии, разом обрушить на врага тысячи тяжелых бомб, вынуждая его к капитуляции. Ведь как бы сильны ни были русские сухопутные войска, они будут не в состоянии пересечь Японское море и нанести самураям поражение прямо в их логове. И помните, джентльмены: что если вы думаете, что хуже уже не будет, то жестоко ошибаетесь. Я знаю, что некоторые дубиноголовые республиканцы в конгрессе в последнее время начали обвинять русских в нашем бедственном положении и обещать отрезать их от ленд-лиза…

Рузвельт сделал паузу, дожидаясь, пока до участников совещания дойдет смысл этих слов, потом продолжил:

– Думать таким образом – глупость неимоверная, потому что такой шаг разорвет все соглашения между нашими странами, в том числе и то, по которому русские обещали помочь нам против джапов. Нет ленд-лиза – и нет вторжения русских в Японию; и нашим солдатам придется самим, в полном одиночестве, воевать эту страну. А это затянется настолько, что можно будет успеть восстановить Панамский и построить Никарагуанский канал, и сверх того пройдет еще достаточно времени. Вы меня поняли, джентльмены? А если поняли, то не повторяйте глупостей, сказанных разными дураками, с которыми еще надо разобраться, не работают ли они на плохого парня Гитлера. На этом все свободны – до свидания.

30 апреля 1943 года. Вечер. Загреб, руины железнодорожного вокзала.

бывший штабс-капитан ВСЮР, а ныне майор РККА Петр Петрович Одинцов.

И вот, после четырех месяцев «простоя» наша бригада снова в деле. Сразу, как только закончилось сражение за Константинополь, нашу бригаду снова вывели в Крым, на нашу старую базу, для пополнения и переформирования. Поскольку контингент у нас весьма специфический, то в ходе боев маршевые пополнения к нам не поступали, а так называемый «самотек» из числа желающих послужить России осколков белой армии по сравнению с масштабами потерь был крайне незначительным. Да и небезопасное это дело – работать со случайными людьми без надлежащей проверки со стороны красной контрразведки. Александра Васильевича Тамбовцева, царствие ему небесное, мы потеряли именно из-за засланного к нам господином Шкуро «казачка». Ну ничего, будет случай – сочтемся угольками, ибо чует мое сердце, что нам еще предстоит встреча с этим гитлеровским прихвостнем. Здесь он, в Загребе, вместе с прочим разным двуногим зверьем в человечьем облике.

Но обо всем по порядку. Пополнение ждало нас в Крыму. Пока мы воевали, из разных мест (в основном из французских колоний, Североамериканских Штатов, да из Аргентины с Парагваем) подтягивались желающие послужить России-матушке – то ли не успевшие к первому набору, то ли решившиеся на это исключительно благодаря нашему успешному опыту (что никого не посадили и не расстреляли). Одним словом, запасной батальон по списочному составу превысил бригаду полного штата. Были там и седые ветераны вроде меня, заработавшие кресты на Германской и проклятые на всю жизнь на братоубийственной Гражданской. Были и молодые люди, последний раз видавшие Родину еще будучи в коротких штанишках или не видавшие ее вовсе. Все это было нам совсем не лишним, поскольку только наши общие потери составили почти половину состава, и треть из них была безвозвратной. Что поделать: штурмовики-гренадеры – это не только одна из самых уважаемых армейских профессий, но и одна из самых опасных. Нам приходится драться с врагом лицом к лицу, глаза в глаза; не только на расстоянии броска гранаты и выстрела из револьвера, но очень часто и просто врукопашную.

Одним словом, до середины марта мы занимались тем, что доводили пополнение до «кондиции» и ждали, пока из госпиталей вернутся наши товарищи, которые временно выбыли из строя. Из-за того, что, даже по самым строгим критериям отбора, пополнение изрядно превысило потери, Антон Иванович распорядился сформировать один дополнительный сверхштатный батальон, командовать которым поставили вашего покорного слугу. Заслужил, стало быть… Кстати, вот еще одна примета времени: сказал «товарищи» – и сам не заметил, как это произошло. А ведь прежде для меня и моих друзей это слово было одним из самых грязных ругательств. Еще раз прав был Александр Васильевич, когда говорил, что это просто сменился цвет времени, и теперь оно у нас не белое, а красное. Двадцатый век-с на дворе! К тому же в последнее время пошло такое дело, что пропаганда большевиков стала объяснять, что красные стяги были и у римлян, и у русских Великих князей из династии Рюриковичей. Под красным флагом русские воины сражались на Калке и на Куликовом поле, под красным флагом брали Казань и объединяли вокруг Москвы Великую Русскую державу. И даже Ермак Тимофеевич, присоединяя к России Сибирь, тоже скакал со своей дружиной под красным стягом. Одним словом, даже не знаешь, что теперь и думать. Господин Ульянов в своем Мавзолее наверняка вертится в гробу как пропеллер.

Ладно, что-то я отвлекся. В середине марта курсы нашей переподготовки окончились, и пополненную и перевооруженную бригаду вернули на Балканский фронт. Ну да, никто и не обещал, что будет легко. В наступлении, начавшемся в начале апреля, мы первоначально продвигались вперед во втором эшелоне. Ну да, фронт прорвали и без нас, а потом работы для тяжелой штурмовой бригады попросту не было. Передовые части рассекли противника как бритвой и продвигались вперед, почти не испытывая сопротивления. Враг или убегал от наших танков вприпрыжку, или сдавался в плен. Мы следовали за передовыми мотомехчастями фронта частью на собственной технике, частью на приданных бригаде грузовиках. Но все когда-нибудь кончается, закончился и наш победный марш. Фронт уперся в столицу Хорватии, Загреб, обтек этот город с двух сторон, оставляя в смертельном объятии окружения, и двинулся дальше. А внутри кольца, как крысы в бочке, осталась такая сволочь, для которой сдаваться бессмысленно – все равно расстреляют за грехи; а бежать вдруг стало некуда, потому что высаженный с планеров и на парашютах воздушный десант, перерезал единственную дорогу, ведущую к спасению. И как ни старались желающие спастись немецкие эсесовцы и их хорватские пособники, выбить эту пробку у них это не получилось. Говорят, что бой был такой ожесточенный, что на несколько квадратных верст земля оказалась сплошь застелена трупами. Врут, конечно; точнее, преувеличивают. Чтобы застелить трупами всплошную несколько квадратных верст, не хватит и всего населения этой Хорватии.

Штурмовали Загреб в основном югославы. Если во время освобождения Белграда местные составляли меньше половины сражающихся в городе частей, то здесь, в Загребе, мы были единственной русской частью. Однако и достался нам самый тяжелый участок работы – пробиваться от железнодорожного моста через Саву к центральному вокзалу города и зданию правительства. Плацдарм у моста был захвачен красными еще во время стремительного охвата Загреба, когда враг был еще растерян и все усилия прилагал только к тому, чтобы как можно скорее вырваться из наметившейся мышеловки. Потом германцы и их меньшие братья спохватились, но было поздно. Капкан захлопнулся – и выхода из него не было. Основным нашим противником на этом тернистом пути были хорватский легион СС и отдельные подразделения из местных магометан-босняков, которые начали формироваться перед самым наступлением Красной Армии.

Сопротивление врага было яростным. Чтобы пройти три с половиной километра от моста до вокзала, нам потребовалось трое суток боев, не прекращавшихся ни днем, ни ночью. Подразделения на линии соприкосновения поочередно сменяли друг друга и непрерывно давили, давили, давили врага, а тот отступал и огрызался. Ярость схваток превосходила Белградскую операцию и ничуть не уступала боям в Константинополе. Враг не сдавался, да и мы не очень-то жаждали брать его в плен. Насмотрелись, знаете ли, на взорванные и сожженные православные церкви и обезглавленных священников, особой ненавистью к которым отличались как магометане-босняки, так и хорватские националисты. Последние, как нам сказали, додумались до того, что отреклись от своего славянского первородства и решили выводить свою генеалогию от древних германцев. Воистину – жертвы всеобщей грамотности, обычные в ту эпоху, когда за вполне небольшие деньги или вообще бесплатно какой-нибудь прохвост может словесно «доказать» все что угодно, вплоть до того, что Александр Македонский и Иисус Христос – одно и тоже лицо, а официальная история нагло врет нам в глаза.

Существенно помогли нам поступившие в бригаду уже здесь, на Балканах, штурмовые танки. Старый КВ, который как танк на поле боя уже никому не противник, обвешивается дополнительной броней, оснащается бульдозерным отвалом для расчистки пути, а его башня заменяется на спаренную мелкокалиберную установку с почти зенитными углами возвышения. Давить пулеметчиков на верхних этажах кирпичных городских домов у этой штуки получается наилучшим способом – только брызги летят во все стороны. И еще такая же штука – в тяжелой броне, но с короткоствольной шестидюймовой пушкой, чтобы с легкостью закидывала фугасный гостинец весом в три пуда куда-нибудь на шестой этаж. Или десятипудовую надкалиберную мину, от которой нет никакого спасения. Еще сильно в городских боях помогают тяжелые минометы-самовары, способные посылать тяжелые мины, по весу не уступающие шестидюймовым снарядам, навесом через два дома куда-нибудь на соседнюю улицу. Крайне полезные штуки для городских и горных условий.

Ну и, конечно, «воздушная кавалерия». Сигнальных ракет у каждого ротного и взводного командира для целеуказания самолетам-штурмовикам всегда должны быть полные карманы. Выпустил ракету красного дыма в сторону занятого врагом дома – и туда уже пикируют «ильюшины» или «каракатицы». Обычно залп реактивных снарядов или сноп огня из пакета курсовых пушек – это как раз то, что надо для того, чтобы узел вражеского сопротивления превратился в обугленные развалины. Иногда боеголовки на снарядах бывают с напалмовой начинкой, а иногда даже особые – объемного взрыва. Такие же гранаты объемного взрыва имеются и у нас в боекомплекте к ручным реактивным гранатометам. От таких не спасают никакие стены, а еще они не умеют отличать вооруженных людей (которые и были их целью) от гражданских-некомбатантов, случайно оказавшихся там, где им находиться не стоило. И поделом. Ведь эти некомбатанты поддерживали местный режим, призывающий убивать православных сербов и любить Гитлера, а такому нет и не может быть прощения.

Одним словом, самого города никто не жалел, и штурмующие вместе с небесными помощниками с азартом раздалбывали его в щебень. Все как в Константинополе. Если враг не сдается, его уничтожают со своими минимальными потерями; и совсем неважно, какие при этом будут разрушения в городских кварталах. Сопротивление было таким ожесточенным еще и потому, что вся верхушка хорватского самодельного государства никуда не успела удрать и теперь попадала под нож вместе со своим пушечным мясом. Как я уже говорил, правительственный квартал находился как раз рядом с железнодорожным вокзалом и тоже попадал в сектор ответственности нашей бригады. Воистину крысы, загнанные в угол, дерутся с яростным исступлением. У этих людей ненависть к сербам и православным возведена в ранг религии, и поэтому мы отвечаем им тем же. Когда двадцать лет назад Россия изгнала прочь своих блудных сыновей, именно Сербия и ее народ дали нам приют, подобрали и обогрели; и делать им зло мы не позволим. Именно поэтому мы все презираем тех русских офицеров, кто вслед за господами Красновым и Шкуро пошли служить Гитлеру. Мол, все равно с кем, хоть с самим Сатаной – лишь бы против большевиков. Иуды они, а не русские люди, мы их среди своих соотечественников не числим.

Как я уже говорил, после трех дней тяжелейших боев город практически оказался разрезан пополам, и в самой его середине в полном окружении оказались два очага сопротивления – железнодорожный вокзал и здания правительства. Теперь для уменьшения наших потерь их будут денно и нощно долбить артиллерией и авиацией, до полного прекращения сопротивления и белых флагов. А если враг не сдастся, то его вдолбят в землю с такой яростью, что хоронить потом будет уже нечего. У наших соседей-братушек дела идут тоже не самым худшим образом. После того как мы продавили вражеские позиции до самого центра, единая система обороны распалась на отдельные изолированные очаги сопротивления, справиться с которыми будет уже значительно проще. Город развален и разбит тяжелыми боями, над ним поднимается дым множества пожаров, а улицы завалены смердящими трупами. Остался последний решительный бой, и поставленная перед нами задача будет выполнена. Потом бригаду, скорее всего, снова отведут в тыл, ибо бои в Загребе в очередной раз стоили нам очень тяжелых потерь.

1 мая 1943 года. 13:15. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.

Верховный Главнокомандующий – Иосиф Виссарионович Сталин.

Первомай 1943 года столица Советского Союза встретила прохладно. Переменная облачность, из которой то и дело принимался накрапывать дождик, слабый ветер и температура воздуха от девяти до тринадцати градусов тепла. Типичная среднерусская весенняя погода[23]. После того как фронт откатился за довоенную границу, столица СССР превратилась в сугубо мирный город, над которым больше не реют аэростаты воздушного заграждения, ночное небо не обшаривают лучи прожекторов, а требования по светомаскировке соблюдаются не особо тщательно. Теперь, когда расстояние до линии фронта более чем вдвое превышает радиус действия германских бомбардировщиков, москвичи вроде бы позабыли о том, что где-то идет война и льется кровь. Вместе с запахом весны на московские улицы стал проникать аромат грядущей победы. Еще бы – ведь бои идут уже далеко, где-то в предгорьях Альп, куда уперлись подошедшие с юга советские войска и их балканские союзники. Кажется, еще немного, последний натиск – и зловредная империя Гитлера рухнет так же, как четверть века назад уже рухнули империи Романовых и Гогенцоллернов…

Но Верховный Главнокомандующий, склонившийся над картой, знал, что не все так просто, как выглядит на первый взгляд. Это должна быть не просто победа, а окончательная победа, после которого можно будет приступить к построению социализма настолько развитого, что его без специальных измерительных приборов не отличить от коммунизма. То, что находящийся в другом полушарии американский госсекретарь Карделл Халл назвал неумеренным пешкоедством, на самом деле не приступ жадности, а просто формирование фундамента для будущего социалистического строительства. На территории бывшей Российской империи можно было только начать процесс, и не более того. По всем расчетам, которые подтверждались и консультантами из будущего, для успешного завершения процесса будущая социалистическая система должна включать не менее половины мирового промышленного потенциала.

Кстати, итальянская промышленность (не самая последняя в Европе), в основном сконцентрированная на севере страны, была отжата у оккупировавших эти земли немцев в почти неповрежденном состоянии. А главное – уцелели и готовы были приступить к работе итальянские рабочие и инженерно-технический персонал. Факельные команды СС были направлены на заводы только в последний момент, и почти ничего не успели там разрушить и почти никого не успели убить. Маршал Буденный продвигался вперед в своей стремительной манере, а немцам в это время было явно не до переброски резервов в Италию, потому что у них жарко заполыхало на Балканах.

Одновременно с наступлением в Италии, воспользовавшись слабостью противника из-за выпадения итальянских частей, Четвертый Украинский фронт генерала Рокоссовского взломал оборону германо-хорватских частей на Балканах и так же стремительно рванулся на север, «доедая» остатки югославской территории. И тут выяснилось, что усташи находятся на высоте, пока от них требуется убивать безоружных людей и позировать перед камерой с отрезанными головами, зато воевать всерьез с прекрасно вооруженной и подготовленной Красной Армией кишка у них тонка. И когда в Загребе их зажали в угол так, что не убежишь, и принялись вырезать – только тогда они принялись драться с отчаяньем обреченных, но для них все было уже кончено. Их со всей возможной решительностью уничтожат в уличных боях, принося в жертву той самой окончательной Победе и предстоящей Европе мирного будущего – так же, как он, Сталин, уже принес в жертву политической целесообразности слишком много понимающего о себе маршала Тито и его подручного Ранковича.

Между прочим, большую роль в быстром продвижении наступающих советских группировок сыграли бойцы бурского разведдиверсионного спецполка – они, переодетые в немецкую форму двигались впереди наступающих советских частей, ведя разведку, захватывая мосты, развязки дорог, перерезая линии связи и уничтожая вражеские штабы. Вождь сделал пометку в своем рабочем блокноте: вызвать командира полка майора Гроббелаара и пару его самых отличившихся подчиненных в Кремль и как следует их наградить. Верховный в свое время так до конца и не поверил, что из этой затеи выйдет толк, и, соглашаясь на эту, как он думал, авантюру, полагался только на авторитет товарища Антоновой, рекомендации которой неизменно бывали точны, а их исполнение всякий раз приводило к успеху. Не подвела товарищ Антонова и теперь. Бурская часть, включенная в состав РККА, сражается не за страх, а за совесть, и это значит, что становится возможно исполнить и остальные этапы плана «генерал Де ла Рей»…

Правда, полный успех этой операции казался сейчас Вождю крайне сомнительным. Он был прекрасно осведомлен о расистских и антикоммунистических настроениях, царящих среди большей части африканеров[24]. По большей части их симпатии находились на стороне Третьего Рейха, а не Антигитлеровской коалиции. Не зря же они оказались впутаны в историю с государственным переворотом, свергнувшим короля Георга и правительство Климента Эттли. Воистину смерть Черчилля от вроде де бы естественных причин и последовавший за ней переворот были на руку исключительно Советскому Союзу, хотя Гитлер первоначально принял этот подарок на свой счет. М-да, наивный как мальчик художник-недоучка так и не понял, кому на руки был сдан джокер, а кому шестерка. Но это ничуть не отменяет антикоммунистических и прогерманскких настроений среди африканеров, проистекающих из того, что их мировоззрение гораздо ближе к Третьему Рейху, чем СССР. И даже стремление к свободе от Британской империи, которое завораживает некоторых товарищей, ничего не способно тут изменить.

Хмыкнув, вождь встал из-за стола и принялся прохаживаться по кабинету. В последнее время этот ритуал стал заменять ему процесс курения. Прошло более года с тех пор как вождь бросил курить. Это вполне достаточный срок для того, чтобы к настоящему моменту он ощутил новое качество жизни, без необходимости регулярно подстегивать свой организм все новыми и новыми дозами стимулятора[25]. Сначала ему было тяжело, как и всякому, кто пытается избавиться от пагубной привычки. Но потом, когда организм, освобождаясь от последствий хронического отравления, нормализовал процесс обмена веществ, мыслить снова стало легко и приятно, и к тому же теперь этот процесс теперь уже не требовал от него регулярных дозаправок табачным дымом.

Вот и сейчас Верховный размышлял, пытаясь обкатать в голове бурскую проблему со всех сторон. Того же майора Гроббелаара, по его же собственным словам, отрезвило только то отношение, которое немцы проявили к бурам как к не полностью расово полноценным во время доставки на Восточный фронт. Да и потом расистов-африканеров шокировал нацизм поклонников Гитлера, относившихся к другим белым с таким же оскорбительным пренебрежением, с каким те привыкли относиться только к кафрам, то есть к неграм. Коммунистом от этого майор Гроббелаар не стал (чего нет, того нет), но к нацистам стал относиться как к опасным сумасшедшим. Отсюда и его переход на сторону СССР, и последующая служба в РККА. Все это хорошо, служат буры верно, можно сказать, истово, но надежен ли такой союзник, чья лояльность держится исключительно на ненависти к общему врагу? Перевоспитать буров, свято уверенных в прирожденном превосходстве белой расы, не сумеет, пожалуй, даже товарищ Антонова. Точек пересечения в мироощущении между советскими коммунистами и бурскими националистами – раз-два и обчелся. Интернационализм эти люди способны воспринять только в рамках европейской белой расы, даже индусы для них «цветные», а значит, неполноценные. И даже, более того, несмотря на уже очевидный разгром Третьего Рейха, их точка зрения по этому вопросу все более ужесточается. Они просто не воспринимают этот урок на свой счет. Все, что возможно в таком случае – лишь чуть подправить приоритеты в бурском сознании, не более того. Грубого насилия над собой оно не выдержит и уйдет в глухую оппозицию коммунистической идее.

Да и требуется ли делать в этом направлении что-то большее? Пойдут ли смягчающие изменения на пользу как угнетенному большинству, так и угнетающему меньшинству? С момента «попадания» потомков в 1942 год прошел год и четыре месяца, и Вождь уже успел прочесть множество книг из будущего, законспектировав большинство из них. Были там и книги, посвященные событиям на черном континенте. Информация была неполной, то тут, то там зияла лакунами, но достоверно известно, что после краха системы колониализма ни одна африканская страна, даже если она пошла по пути построения социализма, так и не сумела добиться успеха. Вожди африканских революций к этому и не особо стремились. Убивая и изгоняя белых колонизаторов, они стремительно возвращали свои народы в дикое, доколониальное состояние, и процветающие прежде пашни снова превращались в дикие джунгли, а горла победителей-революционеров сжимала костлявая рука голода. И ведь никаких злонамеренных действий иностранных держав – все сами, сами, сами. И Южно-Африканская Республика тут не исключение.

Советский Союз даже пытался помогать этим убогим (которые заявили, что пошли по социалистическому пути развития), и в результате надорвался, переоценив свои силы, ибо пятью хлебами не накормишь миллиард голодных бездельников. Но, в любом случае, Британия слишком ослабла, чтобы удержать под своим влиянием это удаленный доминион. Пусть король Георг не хочет в это верить, но полный и окончательный распад Британской империи почти неизбежен. Если в Южной Африке не сможет укрепиться советское влияния, то туда непременно влезут американцы и превратят ее в свой плацдарм, а Советскому Союзу этого не надо. Главное при этом – не испачкаться в чуждых для большевизма идеях вроде апартеида, за которые потом советским людям будет безумно стыдно перед потомками… Товарищ Сталин сделал в своем блокноте пометку прочесть всю дополнительную литературу на эту и смежные темы, какую удастся найти, и еще раз побеседовать с товарищем Антоновой. И только потом, когда он составит самое полное представление о сути вопроса и перспективах развития Южной Африки при том или ином пути развития, можно будет встречаться и говорить с майором Гроббелааром на темы будущего его родины… Только так можно вести дела, потому что критерий истины – это практика, а отнюдь не голая теория, пусть даже она и марксистско-ленинская.

Отодвинув в сторону блокнот с записями по южноафриканскому вопросу, товарищ Сталин вернулся к карте. Вопрос для него заключался в том, сложилась или нет на настоящий момент обстановка, благоприятная для начала большого наступления на венгерском направлении… После некоторых размышлений он решил, что, пожалуй, сложилась. Все фронты преодолели находящиеся перед ними горные хребты и вышли на равнину. Основной ударной силой наступательной операции должны стать четыре мехкорпуса ОСНАЗ. Два из них, Ротмистрова и Лизюкова, сосредоточенные за левым флангом Третьего Украинского фронта, ударят из района югославской границы на Будапешт, продвигаясь по обоим берегам Дуная. Еще два мехкорпуса, Рыбалко и Лелюшенко, уже сконцентрированные на Закарпатской равнине, за правым флангом второго Украинского фронта, начнут наступать им навстречу. В результате сомкнувшихся с двух сторон грандиозных клещей с «прикусом» основная Дебреценская группировка германо-венгерских войск, в настоящий момент обороняющаяся против советско-румынских войск примерно по рубежам старой (до 1940 года) румыно-венгерской границы, в полном соответствии с заветами товарища Бережного окажется в глубоком окружении, без всякой надежды на деблокирование или на прорыв. Следовательно, защищать Будапешт при успехе такой операции будут только полицейский части, ополчение салашистов (венгерских фашистов) и немногочисленный столичный гарнизон.

В прошлой истории советское командование не поняло этой тонкости и, наступая с юго-востока от румынской границы, буквально запихало в Будапешт всю венгерскую армию. Такая комбинация тогда немало обрадовала бесноватого фюрера, который поклялся защищать Будапешт до последнего венгерского солдата. В итоге ожесточенного Будапештского сражения, продолжавшегося три с половиной месяца, город был раздолбан вдребезги, погибло большое количество мирного населения, а РККА потеряла до восьмидесяти тысяч бойцов и командиров убитыми и более двухсот пятидесяти тысяч ранеными.

«Нет, – подумал Сталин, – это не наш метод. Хватило нам и многократно меньшей Загребской операции, разрешение на которую было дано только потому, что основные потери по плану Рокоссовского, в боях должны были нести части народно-освободительной армии Югославии. Теперь все должно быть по-иному, и Будапешт нужно взят с ходу, при минимальных разрушениях и потерях с обеих сторон. А венгерская армия, блокированная в Дебреценском котле, где она никому не будет мешать, успеет сдаться, перейти на сторону СССР и повоевать против фашистов-сатанистов на завершающем этапе войны. Данное развитие ситуации выглядит неизбежным, постольку обращением венгерских солдат и офицеров в истинную антифашистскую веру займутся люди Римского Папы, нашего нового союзника по антигитлеровской коалиции.»

Вождь отошел от карты. Все, решил он, время пришло, и тщательно подготовленная Венгерская наступательная операция со сроками проведения до середины мая выглядит назревшей и необходимой. Это будет еще один сокрушающий сталинский удар, еще один шаг к окончательной Победе и еще один гвоздь в гроб лично Гитлера и всего его Третьего Рейха…

Сейчас товарищ Сталин подойдет к телефону, снимет трубку и вызовет сюда начальника Генерального штаба Василевского, чтобы дать добро на проведение Венгерской наступательной операции и отдать последние ценные указания для товарищей Рокоссовского (который тоже поучаствует в веселье своими правофланговыми соединениями), Ватутина (Третий Украинский фронт) и Конева (Второй Украинский фронт).

3 мая 1943 года, Полдень. Соединенные Штаты Америки, Вашингтон, Белый Дом, Овальный кабинет.

Присутствуют:

Президент США Франклин Делано Рузвельт;

Вице-президент Генри Уоллес;

Писатель-фантаст, инженер-исследователь и лейтенант флота США Лайон Спрег де Камп (36 лет);

Писатель-фантаст, инженер-исследователь и лейтенант флота США в отставке Роберт Энсон Хайнлайн (36 лет);

Писатель-фантаст и инженер-исследователь (биохимик) Айзек (Иссаак Юдович) Азимов (23 года).

На этот раз в Овальном кабинете Белого Дома на совещание с президентом Рузвельтом собрались не министры и не вечные неудачники генералы с адмиралами, а три молодых писателя-фантаста с добротным инженерным образованием, на время войны подвизавшиеся трудиться в Научно-исследовательской лаборатории ВМФ в Филадельфии. Там они занимались всем понемногу – в основном методами борьбы с обледенением самолётов на больших высотах, конструированием аппаратуры для слепой посадки и компенсирующими гермокостюмами для летчиков.

А все дело в том, что Фрэнки (он же президент Франклин Делано Рузвельт) не выкинул из головы «чертиков из табакерки» после того, как закончилось совещание. Со слов Генри Уоллеса, именно они, «чертики», сделали так, что дела дядюшки Джо в последний год пошли в гору – да так резко, что никто не ожидал. Если происходившее прошлой зимой еще выглядело вполне естественно (как контрудар последними резервами по зарвавшемуся и растянувшему коммуникации врагу), то последующие события больше напоминали цирк шапито с клоунами и акробатами. Это когда деревенские простаки раззявив рот смотрят на зрелище, а кто-то ушлый в это время обшаривает у них карманы. Посмотрите налево, посмотрите направо. Работает опытный фокусник-престидижитатор. Вот был кролик (то есть миллионная группировка гуннов), клетчатый платок, взмах руками, слова «трах-тибидох» – и, опа! – смотришь, гуннов уже нет, только унылые колонны пленных бредут на восток по колено в январских снегах, или под палящим июльским солнцем. Русские генералы делали на поле боя что хотели, разве что джигу не отплясывали, а немцы выглядели беспомощно и жалко, как будто не они совсем недавно были королями арены сражений.

Но Рузвельта в этом деле беспокоили не столько успехи русских, сколько неудачи американцев. Дело в том, что из военных поражений в течение 1942 года не вылезала не только Германия, но и Америка. Все выглядело так, как будто у адмирала Ямамото на подхвате появились собственные «чертики», и в те же сроки, что и у русских. Что-то тут было не так. Или, быть может, русские «чертики» работали и на русских, и на японцев одновременно. Но это предположение выглядело совсем невероятно.

Высокопоставленные пришельцы из будущего, с которыми уже удалось побеседовать американским представителям и журналистам, относились к Японии не как к возможному союзнику, а как к следующему противнику в этой войне. Так думали и адмирал Ларионов, и генерал Бережной, и госпожа Антонова, и многие другие. Америка же должна была стать им противником только тогда, когда будет покончено с Японией, и то только в том случае, если «Новый курс» президента Рузвельта будет свернут и верх в Америке возьмут его противники, которые пожелают распространить свою власть на весь мир, и Россию в том числе.

Президенту Рузвельту категорически не нравилась ситуация, при которой в момент принуждения Японии к капитуляции американская армия и флот будут находиться на максимальном удалении от места событий, а все лавры победы достанутся русским. Оборонительный периметр, с большим искусством выстроенный адмиралом Ямамото, полностью открыт со стороны русского Приморья, откуда даже средние бомбардировщики способны достичь стратегических целей на территории японской метрополии, и при вступлении в войну России японцам останется выбор только между капитуляцией и гибелью. Никто не знает, само так получилось или тут была злая воля кого-то из пришельцев из будущего, но Рузвельт уже знал, что в том, другом прошлом, развитие событий на Тихом океане шло совершенно по иному пути. Битву в Коралловом море получилось свести в ничью, более напоминающую стратегическую победу США, в результате чего экспансия японцев удалось остановить, и война пошла на перелом. И в помине не было ни повторного удара по Гавайям с их захватом, ни тем более Панамской катастрофы.

Чтобы разобраться в этой ситуации, к президенту пригласили трех человек: являясь инженерами и материалистами, одновременно они были и писателями-фантастами, чья литературная деятельность как раз и была связана с рассмотрением подобных ситуаций. Первоначально к особому президентскому расследованию был привлечен только Леон Спрег де Камп, незадолго до войны написавший роман под названием «Да не опустится тьма» на сходную тематику, – а уже он попросил привлечь к работе своих коллег-сослуживцев. Одна голова хорошо, а втроем все же веселее[26]. Для рассмотрения вопроса курьер из Белого Дома передал трем приятелям лист бумаги, где сухим канцелярским языком перечислялись все известные факты и стоял главный вопрос: какие последствия для будущего американского государства могут произойти из-за этого вмешательства? Ответ на этот запрос требовалось дать в пятидневный срок; и вот молодые люди уже сидят в Овальном кабинете Белого дома пред светлыми ликами президента и вице-президента.

– Итак, джентльмены, мы слушаем вас очень внимательно, – сказал Рузвельт, которого в Овальный кабинет только что ввез слуга-филиппинец, – ситуация крайне тревожная, и хотелось бы знать, что нам следует предпринять в ближайшее время и потом. Вот вы, мистер де Камп, если я не ошибаюсь, пять лет назад написали роман, в котором описывали схожую ситуацию с исправлением истории…

– Мистер президент… – ответил Леон Спрег де Камп, поднимая на президента свои светлые глаза, в которых явственно светился пытливый ум и недюжинный интеллект, – мы внимательно рассмотрели переданные нам материалы, и можем заметить, что в данном случае имеются как сходство общей канвы с сюжетом моего романа, так и некоторые ключевые различия. – Говоря, писатель изящно жестикулировал – видно было, что он вдохновлен. Несмотря на то, что он старался быть сдержанным, не подлежало сомнению, что его необычайно взволновало происходящее, и особенно – отчетливо прослеживаемые аналогии обсуждаемого события с его произведением, на тот момент являвшимся любимым детищем начинающего писателя. – Во-первых – герой моего романа Мартин Пэдуэй – одиночка. На первом этапе его никак не заботят судьбы мира, перспективы наступления средневековья, дальнейшая участь готского королевства или там технический прогресс. Он просто выживает, пытается делать свой маленький бизнес в мире, где его никто не ждал, и только когда ход исторического процесса грозит разрушить плоды его трудов, мой герой восстает против, казалось бы, неизбежного – и начинает бороться против естественного порядка вещей, используя все политические уловки нашего времени. – Писатель на мгновение замолчал, а затем продолжил: – Ваши же «чертики из табакерки» совсем иные. Они появляются в нашем времени сплоченным подразделением, с установленной иерархией командования, которая тут же, как патрон в обойму, встает под нового командующего. Рад ли был мистер Сталин заполучить в свою армию таких бойцов? Безусловно, рад. Этим людям заранее все было ясно и понятно; вступая в войну, они ни мгновения не колебались и ни в чем не сомневались. Уж не знаю, есть ли у них за душой что-нибудь против нашей Америки, но плохого парня Гитлера они ненавидят истово, и гуннам от них ничего хорошего ждать не приходится.

– И что из этого следует, мистер де Камп? – спросил наклонившийся над столом Генри Уоллес.

– А то, мистер вице-президент, – ответил фантаст, смело глядя тому в глаза и постукивая своими длинными пальцами по столу, – что я описывал случайное событие, нечаянное происшествие, а в нашем случае мы имеем дело с целенаправленным вооруженным вторжением в наш мир. Дела не меняет даже то, что вторгшиеся сразу же поступили на службу к одной из местных борющихся сил; преследуют при этом они все равно исключительно собственные цели. У них есть свое мнение о том, что такое «хорошо» и что такое «плохо» и, как нам кажется, они смогли убедить большевистского вождя встать на их позицию. Он и раньше довольно холодно относился к идее так называемой мировой революции, считая ее нереалистичной, а сейчас изменения в русской политике – как на внутренней, так и на внешней арене – видны буквально невооруженным глазом. Если внутри страны, по сообщениям наших корреспондентов, заметно изрядное смягчение, например в отношении религии и к бывшим противникам по их Гражданской войне…

– Важное замечание, – перебив говорившего, торопливо добавил Айзек Азимов, который, в отличие от коллеги, до сей поры абсолютно ничем не выдавал своего волнения и сидел все это время с совершенно непроницаемым видом, и только острый взгляд его переходил с одного собеседника на другого. – Позиция Советов смягчена только в отношении тех бывших противников, которые, несмотря на прошлые счеты, присоединились к ним в борьбе с плохим парнем Гитлером. В отношении остальных, пошедших в рядах немецкой армии свергать большевиков, напротив, позиция большевистского руководства остается непреклонной.

– Да, – подтвердил Леон Спрег де Камп, – Гитлер и его союзники – это некий моральный эталон, и по отношению к нему определяется, по какую сторону добра и зла стоит тот или иной человек. Если он против Гитлера – то с ним можно разговаривать и договариваться вне зависимости от его личных убеждений; а если за Гитлера (вне зависимости от того, на какой стороне тот человек воевал в их Гражданской войне), то к нему допустимо прикасаться только раскаленным железом. Мистер Хэмингуэй в одной из своих заметок писал, что год назад, во время их наступления русских под Брянском, солдаты генерала Бережного сразу после боя без суда расстреливали взятых в плен так называемых добровольных помощников немецкой армии[27] из числа русских, которых они не считали военнопленными, а называли изменниками русской нации.

– Совсем без суда? – удивленно спросил вице-президент Уоллес.

– Ну… – задумчиво сказал Леон Спрег де Камп, – если по применению к немецким пленным такую практику советское командование признало недопустимой, то в отношении русских изменников задним числом оформлялись протоколы заседаний военно-полевого суда. Но это – всего лишь деталь, показывающая, что никакого всеобщего смягчения нравов нет и в помине. Когда одни стороны жизни постепенно смягчаются, в других гайки закручиваются до упора. На внешней арене происходит то же самое. В то время как в отношении Румынии, Болгарии и Ватикана большевистское руководство проявило невиданный либерализм, сохранив в этих странах прежних правителей, то Швеции и Турции повезло меньше. Их объявили невоюющими сторонниками Гитлера и буквально растерзали ударами набравшей силу большевистской армии…

– Ватикан, – буркнул Рузвельт, – это отдельная история. Совершенно отдельная. Дядя Джо не только не урезал его каким-то образом в правах, но и заключил с католической церковью союз, который после завершения войны позволит ему обойти заключенное с нами соглашение о разделе сфер влияния и спокойно проводить свою политику на нашем заднем дворе. А там, после войны за Панамский канал, сейчас очень неспокойно. Поэтому мы желаем знать – чего еще можно ждать от русских с этой их новой политикой, и, самое главное, каким образом их неожиданные успехи в Европе связаны с не менее неожиданными нашими неудачами на Тихом океане?

– Мы думаем, – задумчиво произнес фантаст, – что в настоящий момент имеет место постепенная трансформация большевистского государства во что-то иное, для нас пока непонятное. Изменения в политической структуре происходят медленно, а потому почти незаметно…

– Основой русской внешней и внутренней политики, – сказал молчавший до того Роберт Хайнлайн, – становится прагматизм с большой буквы. То, что усиливает позиции Большевистской России – это хорошо, а то, что ослабляет – это плохо, безотносительно к тем политическим мантрам, которые произносились с высоких трибун прежде. – Его голос постепенно набирал силу, глаза разгорались. Весь его облик словно бы становился ярче, выдавая в нем увлеченную натуру. – У нас сейчас недостаточно данных, во что эта система трансформируется через десять или двадцать лет, но уже сейчас можно сказать, что, воспользовавшись случаем, русские попытаются консолидировать в своих руках все европейские активы, включая Испанию, Португалию и Великобританию. Первых двух, так же как Турцию и Швецию, можно обвинить в том, что они – невоюющие союзники Гитлера, а для британцев у Сталина в запасе есть старый добрый король Георг и право признать британский парламент недееспособным…

– Что касается прямой связи русских успехов и наших неудач, – добавил Леон Спрег де Камп, – то мы не видим каких-либо доказательств ее существования, хотя и признаем, что события в Европе и резкое ослабление германского влияния вполне могли подтолкнуть японских адмиралов к более активным действиям против нашего флота. Они неглупые люди и понимают, что Германия им теперь не союзник, Британия не противник, а срок жизни Японской империи исчисляется тем временем, какое понадобится Сталину для того, чтобы доесть европейский пирог и, отряхнув с усов крошки, развернуться на восток. Адмирал Ямамото, несомненно, талантливый сукин сын – построил против нас оборонительный периметр глубиной в половину окружности земного шара. Но в то же время он не может не понимать, что Японские острова беззащитны от удара в спину со стороны Советской России. Японская Квантунская армия, которая должна встать на пути большевистского вторжения, имеет в своем составе миллион солдат и офицеров, обладающих «бесценным» опытом войны со слабыми и неорганизованными китайцами. Закончив с Европой, русские смогут перебросить на Дальний Восток десять миллионов отборных солдат и офицеров, получивших опыт войны с одной из лучших армий мира, а также тысячи новейших танков, артиллерийских орудий и самолетов.

– Мы пришли к выводу, – продолжил Роберт Хайнлайн, – что японское командование и сам император не могут не понимать, что силы в этой войне будут неравны настолько, что Япония потеряет свои континентальные владения за несколько недель, а острова Метрополии подвергнутся тяжелым бомбардировкам. Вряд ли русская авиация будет бомбить городские кварталы, но военные и промышленные объекты будут разрушаться с неизменной эффективностью. У японского руководства должен быть какой-то план на этот случай, да только пока сложно сказать, какой именно. Японские мозги устроены совсем не так, как наши, и пытать предугадать ход мысли японской мысли – это все равно что угадывать, о чем думают сумасшедшие или марсиане.

– Есть сведения, – сказал Айзек Азимов, – что адмирал Ямамото с самого начала считал эту войну проигранной, но оскорбление, нанесенное японскому народу нотой Халла, требовало того, чтобы его смыли кровью. Не исключено, что русские в Японии опять применят свой коронный прием и позволят Японскому императору капитулировать, не теряя лица. Отсюда и преднамеренное ослабление Квантунской армии, части которой перебрасывают то в джунгли Бирмы, то на усиления гарнизонов по всему Тихому океану, то на юг Китая – вести войну против гоминдановского правительства. Каковы по этому поводу конкретные планы самих русских, мы пока не знаем. Скорее всего, ни о чем подобном Сталин пока не задумывался, как и о том, какой линии в советско-американских отношениях он будет придерживаться после войны. Не исключено, что, заполучив свою половину мира, русские примутся ее осваивать, не обращая на нас более никакого внимания… Иное, с нашей точки зрения, было бы глупостью, но ведь мы же не русские…

– Да-а, джентльмены, – разочарованно произнес президент Рузвельт, – не густо. Реальные политические планы на основе столь неопределенной информации строить невозможно. Поэтому в Филадельфийской лаборатории с сегодняшнего дня обойдутся без вас троих. Дело с пришельцами из будущего важнее. В настоящий момент в Норфолке к переходу в Средиземное море готовятся два авианосца типа «Эссекс», которые мы поставляем русскому флоту на основании соглашения о ленд-лизе. Русские команды и морские летчики уже на кораблях, осваивают новую для них технику. Вас мы намереваемся включить в команду американских специалистов, которые будут присутствовать на кораблях при переходе через Атлантической океан и некоторое время после того. Командующий русским флотом, действующим в Средиземном море, адмирал Ларионов, является одним из ключевых пришельцев из будущего, и именно он является вашей основной целью. Надеюсь, что, побывав на кораблях из будущего и заведя знакомство с этим человеком, вы сможете составить для нас более подробный и определенный доклад. В последнее время мы слишком часто ошибались, и хотя бы для разнообразия необходимо принять верное решение. А сейчас, джентльмены, ступайте и немедленно отправляйтесь в Норфолк.

9 мая 1943 года. 11:25. г. Белосток, бывший дворец графов Браницких, штаб 1-го МК ОСНАЗ.

Командующий мехкорпусом генерал-лейтенант Бережной Вячеслав Николаевич.

К дате, праздничной для всех выходцев из двадцать первого века, девятому мая, наш корпус подошел в полной боевой форме. После кровавого рубилова конца прошлого года все шесть мехкорпусов ОСНАЗ были переведены на новые штаты, увеличившие их пробивную мощь чуть ли не вдвое. Разогнавшаяся после эвакуации на Урал, в Сибирь и Среднюю Азию советская промышленность непрерывным потоком гнала на фронт самые современные танки, артиллерийские орудия, самолеты и стрелковое оружие. Не отставал и ленд-лиз, в течение 1942 года в несколько раз нарастивший свои поставки. Все, что прежде доставалось англичанам, теперь шло к нам. Ну, после того как немцы были с треском выпнуты из Норвегии, конвои Нью-Йорк-Рейкьявик-Мурманск стали ходить регулярно, как трамваи. С осени прошлого года на Красную Армию стала работать и шведская военная промышленность, прежде исправно снабжавшая вермахт.

Поэтому уже к началу сорок третьего года Советский Союз мог себе позволить экипировать, вооружить и снабжать топливом и боеприпасами не только двенадцать миллионов бойцов и командиров линейных частей РККА, но и шесть мехкорпусов ОСНАЗ, фактически расширенных до уровня гвардейских танковых армий образца того самого славного 1945 года. Уж не знаю, почему Верховный не хочет именовать нынешние мехкорпуса армиями, ведь их названием уже давно никого не обманешь. Элитный инструмент страшной пробивной силы, по мощи в несколько раз превосходящий пресловутые немецкие панцергруппы первого этапа войны. Я сам иногда тихо балдею, когда задумываюсь, во что выросла та компактная механизированная бригада, вместе с которой мы выскочили из Крыма в середине января прошлого года. Сейчас в моем корпусе-армии одних только тяжелых танков ИС-1 целых сто двадцать штук. По одному батальону в каждой танковой бригаде; следом за ними стоят шестьсот Т-42 и восемьсот сорок БМП. По новому штату количество танковых бригад в штате увеличили с двух до четырех, и, помимо тяжелого танкового батальона, включили в их состав тяжелый штурмовой самоходный полк. А это еще тот подарок…

Тяжелая штурмовая самоходка корпусом слегка напоминает свой прототип ИСУ-152 из нашего прошлого. Вот именно что слегка. Этот приземистый угловатый монстр с монолитным скошенным лобовым листом комбинированной брони, прикрывающим надгусеничные полки, предназначен, помимо прочего, и для того, чтобы на встречных курсах резаться с уже появившимися на фронте «Тиграми» и пока только еще ожидающимися «Пантерами». Поэтому на поверхности его лобовой и бортовой брони, а также на маске орудия, плотно, как чешуя на доисторическом ящере, лежат металлокерамические плитки дополнительной защиты. И среди этих бугрящихся плиток подобно единственному прищуренному глазу смотрит вперед смотровой люк механика-водителя с установленными на нем триплексами для вождения «по-боевому». Дополнительно солидности добавляет толстая сигара шестидюймовой гаубицы со щелевым дульным тормозом и вздутием эжектора (а вот это уже привет из наших времен). Одним словом, посмотришь в лицо этой громиле – и увидишь сплошную сокрушительную мощь и непреклонную решимость. Даже самому страшно становится. Кстати, немцы нашу «красотку Дуню» еще не видели… В бою она еще не была, так что сильные впечатления у них еще впереди[28].

Но и это далеко не все. По новому штату корпус получил двойное количество гаубичных, противотанковых и зенитных артбригад, а в каждой такой бригаде добавилось по одному дивизиону. В гаубичные бригады для усиления включили по дивизиону местных «эрзац-тюльпанов». Двухсотсорокамиллиметровый миномет – в деле тоже штука страшная, а в самоходном варианте на базе Т-42 еще и мобильная. Таким образом, мехкорпуса ОСНАЗ вооружены и оснащены так, что я теперь даже не знаю, чего еще и хотеть. Разве что пару полков «Катюш», но, как мне кажется, это уже от Лукавого. Полки реактивных гвардейских минометов придаются нам при прорыве фронта, и этого вполне достаточно. Там, в рейде, эти нежные, не очень проходимые, зато уязвимые машины станут нам только обузой, дорогим чемоданом без ручки.

Но даже самая мощная и совершенная техника и вооружение – это конечно, важно, но еще далеко не все. Главное – это люди, без которых даже совершеннейшая техника становится не более чем кучей бесполезного хлама. А люди в ОСНАЗе опытные, битые и бывалые, проверенные почти двумя годами войны. Новобранцев нет – до перевода в ОСНАЗ все успели повоевать: кто под Москвой, кто на юге, а кто при обороне Ленинграда. Каждый был ранен (некоторые по нескольку раз), почти все имеют боевые награды. Одним словом – солдаты-победители во всей своей красе. И таковы все: от рядовых автоматчиков бронедесанта, мотострелков, танкистов и самоходчиков до старшего командного состава. Если рядовых красноармейцев, младших командиров, а также командный состав (вплоть до командиров полков, встретивших здесь войну два года назад) можно назвать невинными жертвами вероломства врага, собственной неопытности и неуверенности в своих силах, то, начиная от командиров тогдашних дивизий и выше редко про кого можно сказать доброе слово. Если отдать им даже такой совершенный инструмент как мой корпус, то они снова потерпят поражение, и с тем же результатом. По счастью, на нынешний момент те, кому просто не хватало опыта, успели доучиться в боях (это тоже университеты), а под их деятельностью уже подвело черту ведомство Лаврентия Павловича или вражеские пули (если генерал лично возглавляет контратаку стрелковой цепи, это говорит о его полной профессиональной непригодности).

Сегодня старший командный состав корпуса (ваш покорный слуга, начштаба генерал-майор Ильин, особист Иса Санаев и наш бессменный комиссар Леонид Ильич) собрался в моем кабинете для легкого праздничного «отмечания». Кстати, Ильич Второй (этот анекдот он заценил, ржал как жеребец на случке) примчался первым и занял свое место в «комиссарском» углу. Он у нас чемпион корпуса в области выпитых спиртных напитков, но мы ему это прощаем. Во-первых – потому что состояние легкого подшофе (нажираться он не нажирается) не мешает ему исполнять служебные обязанности. Во-вторых – потому что под наркозом ведет он себя прилично, мордой в грязь не падает (не то что некоторые президенты), не скандалит и в драку не лезет. Оркестрами не дирижирует. Сангвиники – они такие, жизнерадостные. В-третьих – потому что Лёня прекрасно знает, когда, где и в какой компании пить можно, и никогда этого правила не нарушает. Приезжал тут к нам с официальным визитом король Георг, так товарищ Брежнев все три дня был образцовым политработником – хоть сейчас на плакат. Ни капли в рот при посторонних. Ну да ладно с ним, с Георгом – он как приехал, так и уехал; а у нас сегодня праздник, и Леня это знает. Не выпить по такому поводу нельзя…

– Ладно, товарищи, – говорю я, – праздник есть праздник, гуляют все. Но понемногу. Во-первых – потому что дата неофициальная, только для своих. Во-вторых – потому что День Победы здесь случится явно не в сорок пятом году и не девятого мая. Силища за зиму накоплена неимоверная; лишь только поступит приказ – и начнется такое, что наши зимние подвиги покажутся пионерской игрой «Зарница». А ведь мы с вами и так стоим на пороге Европы, а не под Брянском и Орлом, как год назад…

– Знаете, Вячеслав Николаевич, за что я вас люблю? – с благодушием в голосе неожиданно произнес комиссар ГБ третьего ранга Иса Санаев. – Еще тогда, в Крыму, когда мы с вами встретились в первый раз, вы уже точно знали, где мы будем через год и где через два, а также когда закончится эта война. Не так, как в вашем мире, а по-новому, максимально ускоренным образом.

– Пятилетку в три года, Иса Георгиевич, да еще и с перевыполнением, – усмехнулся мой начштаба Коля Ильин. – Вон совсем недавно наши Италию тряханули как грушу и Югославию тоже освободили полностью и до самого конца. А ведь там у нас на Италию наши даже не замахивались, отдали американцам, и север Югославии освобождали по остаточному принципу в мае сорок пятого, когда немцы уже толпами бежали сдаваться англичанам. А вы что скажете, Леонид Ильич?

– Кампания сорок третьего года только начинается, – с нарочито серьезным видом произнес Брежнев, – а немцев от нее уже тошнит. При этом основное веселье даже не начиналось, так, приняли по рюмочке для разогрева. Вы мне, Николай Викторович, вот что скажите. Обычно перед наступлением мы развертываемся в условиях строжайшей секретности, но сейчас почему-то торчим в этом Белостоке на всеобщем обозрении как Театр Оперы и Балета. И даже штаб наш в этом дворце Браницких, который тут знает каждая собака, а не в каком-нибудь леске под елочкой, благо весенняя погода позволяет совместить приятное с полезным…

– Вы, товарищ Брежнев, – напустив на себя строгий вид сказал Иса Санаев, – не забывайте такой простой истины, что чем меньше вы знаете, тем спокойнее вам будет жить. И это факт. Что касается режима секретности, который у нас пока как бы и отсутствует, как будто кругом мирное время – то таково было распоряжение начальства, а его следует выполнять. Верховному Главнокомандующему зачем-то надо, чтобы враг знал, где находится наш корпус и корпус товарища Катукова, и он хочет сделать так, чтобы немцы нас усиленно боялись. Как мне по старой дружбе сказали товарищи из первого управления[29] – у нашего командира товарища Бережного среди немецких генералов сложилась жутковатая репутация, и иначе как «Вестником Смерти» они его не называют. Боятся они его – значит, уважают. Очевидно, товарищу Сталину требуется, чтобы, опасаясь прорыва по кратчайшему направлению на Берлин, враг сконцентрировал против нас свои основные резервы. А наступление при этом начнется где-нибудь в другом месте, тогда эти резервы у врага окажутся не там где надо, и немцы будут вынуждены снимать эти дивизии с берлинского направления и перебрасывать под бомбовыми ударами нашей авиации туда, где в них будет настоятельная необходимость. Понимания этого факта вполне достаточно, остальное – совершенно не наш случай.

– Думаю, что Иса Георгиевич прав, – сказал Коля Ильин, – если у нас есть репутация, то не грех воспользоваться, тем более что до Варшавы по дорогам от места нашей дислокации двести километров, а до Берлина семьсот пятьдесят…

В этот момент открылась дверь, и вошел Николай Бесоев. Он у нас уже за всякие хорошие дела уже подполковник, и думаю, до конца войны это не предел. В полковники успеет выйти точно, особенно если притащит из очередного поиска живого Гитлера.

– Вы думаете, что эти двести километров легко преодолеть? – прямо с порога спросил Коля. – Да черта с два. Гитлер там настроил оборонительных рубежей и нагнал войск, так что плюнуть негде. Правда, половина – откровенная шваль, вроде французов с бельгийцами и так называемых фраубатальонов. Но все равно о прогулках, как прошлым летом, можно забыть. К Варшаве придется прорубаться через вязкую как смола массу, утопая по колено в крови и отплевываясь от бабских соплей.

– Николай Арсеньевич, – хмыкнул мой начштаба генерал Ильин, – не забывайте, что здесь, в Польше, красуются только два мехкорпуса – самые старые, опытные и авторитетные. У товарища Катукова репутация тоже будь здоров, так что немцы напротив нас сидят тихо, как кролики перед удавом, и боятся даже дышать. Зато местонахождение мехкорпусов товарищей Рыбалко, Лелюшенко, Ротмистрова и Лизюкова никому не известно, и я не думаю, что они сейчас где-нибудь в песках Средней Азии. Пока мы тут привлекаем к себе внимание, где-то готовится удар сокрушительной силы, после которого немцы в целях штопки штанов начнут снимать отсюда самые боеспособные части. Если все будет сделано правильно, то к тому моменту, когда мы получим приказ на наступление, в полосе прорыва останется только самый отборный европейский сброд и женские части. Не скажу, что это будет так любимая нами оперативная пустота, но остановить наш порыв эта смесь ни при каком раскладе не сумеет. Немного замедлить – да, а остановить – нет. При этом могу дать руку на отсечение, что глубина операции будет не особо большой. Не далее как до границы так называемого генерал-губернаторства. Как мне кажется, время лезть в саму Германию еще не пришло…

– Это вам правильно кажется, Николай Викторович, – ответил я Ильину, – время лезть непосредственно в логово злого придурка Адика и в самом деле не пришло. Насколько я понимаю, мощи у Советского Союза сейчас столько, что он мог бы закончить эту войну буквально за месяц-два. Для этого достаточно сосредоточить основные силы здесь, в Польше – и они, невзирая ни на какое сопротивление, буквально втопчут противостоящую группировку в землю и штурмом возьмут Берлин. В таком случае война имеет шанс завершиться во вторую годовщину своего начала, но на этом история не закончится, а только начнется. Во всех европейских странах, в которых еще нет наших войск, сразу объявятся ушлые личности, которые заявят, что это они тут власть, и опять позовут на помощь американцев. Все что угодно, только не коммунисты – неважно, русские они или местные. Тот же король Эдик посыплет голову пеплом, раскается, вернет трон брату – и в результате Британия очень быстро окажется нашим врагом, как и Америка. В результате будут те же яйца, что в нашей истории, да только в профиль. Но такого развития событий не требуется ни нам, ни товарищу Сталину. Главное уже не просто выиграть эту войну – это мы уже сделали. Теперь окончательная победа должна быть достигнута ценой минимальных потерь с нашей стороны и таким образом, чтобы к моменту уничтожения Третьего Рейха мы заняли всю контролируемую им территорию, чтобы ни одна сволочь не могла поднять голову и вякнуть, что она, мол, против коммунистов. И это правильно. То, что мы не сделаем до окончательного завершения войны, мы не сделаем уже никогда – а посему нам необходимо набраться терпения и быть готовым к тому, что до Берлина нашим солдатам придется побывать еще в Париже, Лондоне, а быть может, даже Мадриде с Лиссабоном, не говоря уже о всяких Варшавах с Будапештами.

– Думаю, что вы правы, Вячеслав Николаевич, – кивнул Иса Санаев, – я, конечно, не великий стратег, не чета вам, но Итальянскую операцию в другом разрезе воспринять не могу, как и преувеличенного внимания к Балканам. Думаю, что теперь Третий рейх начнут обстругивать по очереди со всех сторон, будто кочан капусты, заставляя немцев метаться и распылять силы; и только когда от Германии останется одна кочерыжка, последует решающий удар, который поставит точку. И мы в этом тоже непременно поучаствуем. Но все же, товарищи, вынужден напомнить вам о режиме секретности. Наши догадки – это наши догадки, и не стоит излагать их кому-либо за пределами нашего круга.

Леонид Брежнев, которому, очевидно, надоели все эти разговоры, успокаивающим жестом поднял вверх руку.

– Да мы все понимаем, товарищ Санаев, – воскликнул он, – и никому ничего не скажем. Можете быть уверены. Честное слово! А сейчас давайте выпьем за товарища Сталина и за нашу Великую Победу! Ура!!!

Пить за Сталина и за Победу никто не отказался, тем более что как только Лёня дал сигнал, в помещение вошли официантки из штабной столовой – они принесли товарищам командирам (то есть нам) различные разносолы и закуски, а также полный поднос граненых стаканов. Хорошо хоть не жестяных кружек… А где же то, что мы должны употреблять не пьянства ради, а лишь для доброго веселья? Ага… вслед за официантками вошла парочка пыхтящих солдатиков из хозвзвода, один из которых тащил позвякивающий бутылками ящик беленькой, а другой – ящик коньяка. Ну куда столько на шесть человек? Наш комиссар что, решил упоить нас вусмерть? Да и стаканов что-то многовато на нашу кампанию…

Оказалось, что нет. Леонид Ильич – человек вполне вменяемый и все спланировал правильно. Вслед за бутлегерами в помещение штаба проникли командиры бригадного или даже батальонного звена из числа выходцев из будущего, а также из местных, что присоединились к нам еще в Крыму. А вот это уже дело – потому что эти люди нам не чужие, и негоже праздновать наш общий праздник в узком кругу, отрываясь от коллектива; кроме того, все то, что мы тут наговорили перед их приходом, совершенно конкретно подпадает под категорию секрета особой важности, а следовательно, тем, кому это не было положено по должности, слушать такие разговоры было вредно для здоровья. Так что хорошо то, что хорошо кончается, о чем после завершения сего сабантуя нам непременно напомнит товарищ Санаев.

После выпитых тостов за товарища Сталина и за Победу неожиданно встал Слон и сказал, что теперь надо выпить не чокаясь за всех тех, кто уже не дожил до этого дня и поэтому точно не увидит здешнюю Победу. Вечная слава героям и такая же им память. А также, сказал он, следует выпить за тех наших «крестников», которые там, в нашей истории, сгинули бесследно в мутных и дурацких окружениях несчастного для Красной Армии сорок второго года, а тут, с нашей помощью, они выжили, и хочется верить, что будут жить дальше и до Победы все-таки доживут. Выпили и за это – но не весело и энергично, как за товарища Сталина, а медленно, сохраняя на лицах мрачную суровость. Каждая победа стоит определенных потерь. Человек вообще смертен, и на войне эта смерть, как правило, приходит к нему внезапно в виде шального осколка от снаряда, пули вражеского снайпера или мины-растяжки, стоящей поперек тропы. Отличное оружие, высокая личная квалификация и разумная осторожность, война на побеждающей стороне – ничто не может дать гарантии, что однажды ты не станешь жертвой обстоятельств.

Полковник Франк, командир второй механизированной бригады, русский немец, выходец из двадцать первого века, а также просто хороший человек и командир, еще зимой погиб, попав в засаду банды АКовцев. Коля Бесоев со своими головорезами и местные спецы из СМЕРШа и НКВД выследили этих тварей и изничтожили всех до единого, а польские села, на которые опиралась эта банда, почти в полном составе отправились на заселение Магаданского края. Но Васю этими репрессиями было уже не вернуть. И это была не единственная потеря от рук этих уродов, просто остальные погибшие были ниже рангом или не относились к нашему корпусу.

Но никто не обещал, что будет легко; вот кончится война – наведем порядок в Европе, и вот тогда люди перестанут гибнуть почем зря. Хотя лично для меня и таких, как я, кадровых волков, работы по специальности будет в достатке и через десять, и через двадцать, и через сорок лет… К тому времени мы должны сделать так, чтобы мир полностью изменился и молодым мальчикам уже больше не требовалось бы убивать себе подобных. Так выпьем же за Окончательную Победу, после которой наступит Окончательный Мир – без ополоумевших англосаксов и их европейских сателлитов, без засилья разного рода извращенцев, буквально тыкающих вам в нос своим членом, без завывающих голосов русофобии и без навязчивого желания доказать вам, что белое – это черное, а черное – это белое. Одним словом – да здравствует наш Новый Прекрасный Мир. Ура!!!

Часть 27-я. Гроза над Балатоном

12 мая 1943 года, Венгрия, Будапешт, Королевский дворец (Будайская крепость).

Регент Венгерского королевства вице-адмирал Миклош Хорти.

Миклош Хорти, регент королевства, в котором монарха не было и не предвиделось, адмирал без флота, бывший адъютант императора Франца-Иосифа и диктатор в полном (латиноамериканском) смысле этого слова, смотрел в окно. А за окном, в сияющей синеве весенних небес, нарезал круги русский высотный разведчик. Впрочем, как вчера, позавчера, неделю и месяц назад. Каждый день, когда выдавалась ясная погода, соглядатай большевиков прилетал и настырно кружил над городом, будто напоминая будапештцам, насколько они смертны. От его назойливого внимания не могло укрыться никакое шевеление на земле. Регент знал, что в случае необходимости по команде разведчика в любой момент могут прилететь бомбардировщики, чтобы вдребезги разнести любую цель, не понравившуюся большевистскому командованию.

Ох уж эти большевики! Их войска находились в двухстах километрах от Будапешта, с трех сторон огненной дугой фронта охватывая несчастную Венгрию, подобно тому, как удав охватывает свою добычу. И в то же время поблизости не имелось никаких англичан или американцев, с которыми можно было бы договориться, чтобы впустить их войска, лишь бы избежать вторжения русских орд. Только две силы осталось в Европе: Гитлеровская Германия и Большевистская Россия. А последнюю венгерский диктатор ненавидел, причем во всех ипостасях сразу, – и ненависть эта, скорее всего, была унаследована от его бывшего патрона, императора Франца-Иосифа, который был прожжённым русофобом. В апреле 1941 года, когда Венгрия приняла участие в коллективной агрессии государств Оси против югославского королевства, адмирал Хорти писал Гитлеру:

«Наиболее реальную опасность для Европы, безусловно, представляет русская экспансия, будь то царско-православная или сталинско-коммунистическая. Почему это монголам, киргизам, башкирам и прочим непременно требуется быть русскими? Если превратить существующие сегодня советские республики в самостоятельные государства, вопрос был бы решён ко всеобщему удовольствию. Армия Германии всего за несколько недель могла бы сделать эту важнейшую работу для всего человечества.»

Прошло всего два месяца – и желание регента Хорти исполнилось. Германская армия двинулась в свой восточный поход, и венгры побежали следом вприпрыжку. Провокация с бомбежкой города Кошице германскими (словацкими) самолетами[30] с нанесенными на них опознавательными знаками советских ВВС при этом была не в счет. Венгерская консервативная элита, выразителем интересов которой являлся адмирал Хорти, была довольна. Давняя мечта исполнилась: нечестивое русско-большевистское государство скоро будет уничтожено, Венгрия получит территориальные приращения, а все остальное не в счет.

Но война, так и не достигнув своей цели, с год потопталась на среднерусской равнине, а потом с грохотом и лязгом покатилась обратно, попутно полностью сожрав одну венгерскую армию. Ну право дело, какие мелочи: одной армией больше, одной меньше… Гораздо хуже было то, что германский фронт рухнул, и понесенные тогда потери так и не удалось возместить. Шаг за шагом, удар за ударом, от Курска, Белгорода и Харькова русский фронт стремительно приближался к границам Венгрии, и остановить его продвижение не было никакой возможности. Германская армия терпела все новые поражения, бывшие союзники переходили на сторону большевиков – и становилось очевидно, что эта война закончится совсем не так, как хотелось господам в Будапеште и Берлине.

И вот теперь, когда с начала этой войны прошло два года, русские армии после упорных и продолжительных боев пересекли венгерскую границу на двух третях ее протяженности. При этом русские и румынские части полностью преодолели окружающие Венгрию горные хребты Карпат и Трансильванских Альп и вышли на Среднедунайскую равнину, северная часть которой является сердцем Венгрии. Основной удар в направлении на Будапешт, как считало венгерское командование, объединенная советско-румынская группировка нанесет со стороны Северной Трансильвании вдоль шоссе Бухарест-Будапешт (ныне европейская трасса Е60).

Именно там, на подступах к Дебрецену, венгерская разведка отмечала переброску к фронту большого количества живой силы и техники, а также подвоз боеприпасов и горюче-смазочных материалов. И именно там, на пути предполагаемого главного удара большевистских орд, строились оборонительные укрепления и сосредотачивались резервы, направляемые на пополнение заново сформированной второй венгерской армии. Эту армию прошлой осенью пришлось создавать заново, потому что ее первое формирование, в ходе прошлогоднего генерального сражения в русских степях, попало в окружение под Курском, и подверглось почти полному уничтожению.

Но в глубине души Хорти понимал, что все это – мартышкин труд, бесцельная трата последних людских резервов, которая может привести только к окончательному разгрому и уничтожению. Венгрия – это небольшая страна с населением (до войны) всего-то в девять с половиной миллионов человек, и ее мобилизационный потенциал не превышал одного миллиона солдат и офицеров, из которых триста тысяч уже погибли в боях, попали в плен или получили ранения, делающие их непригодными к несению воинской службы[31]. Если вычесть из общего числа мобилизованных потери и тыловой персонал, без которого не обходится ни одна война, то боевой состав трех венгерских армий никак не мог превышать полумиллиона штыков, вооруженных устаревшим оружием времен прошлой Великой войны. Некоторое количество современного вооружения Венгрии поставляла Германия, но в последнее время и эти поставки почти прекратились. Немецкой армии, беспрестанно терпящей поражения, и самой остро не хватало техники и вооружения.

При этом силы венгерской армии распределялись следующим образом. Первая армия, под командование генерала Белы Миклоша, еще зимой, в самое неблагоприятное для войны время сбитая с карпатских перевалов[32] на равнину, насчитывала в своем составе около ста пятидесяти тысяч штыков и обороняла северное направление, общей протяженностью в сто пятьдесят километров. Впрочем, преодолев Карпаты и создав небольшой плацдарм в районе Ужгорода, русские армии прекратили наступление, перешли к обороне и начали усиленно окапываться.

Вторая армия, которой командовал германский генерал Фреттер Пико, прикрывала так называемое Трансильванское направление, протяженностью в двести пятьдесят километров. Прошлой осенью и зимой эта группировка тоже пережила немалую трепку от советских и румынских войск, но благодаря тому, что ей перепала большая часть резервов вкупе со всеми четырьмя немецкими дивизиями, выделенными на усиление венгерского фронта, ее численность составляла почти двести пятьдесят тысяч штыков.

Третья армия, которой командовал генерал Лайош Чатай, имела в своем составе сто двадцать тысяч штыков, растянутых на четыреста километров фронта, прикрывающего южное и западное направления. Эту армию совсем недавно вытеснили из Воеводины, которую Венгрия оккупировала с апреля 1941 года; и добро бы это случилось под прямым всесокрушающим ударом, на которые так горазды русские, – но нет, все было совсем не так. Отступление венгерских войск произошло из-за успеха русского наступления в Хорватии. Бегущие сломя голову к Загребу хорватские и немецкие части обнажили фланг венгерской группировки; и той, чтобы не попасть в окружение, приходилось отступать, одновременно растягивая фронт к западу. А русские все рвались и рвались вперед через Хорватию в полной оперативной пустоте, при этом угрожая венгерской армии глубоким обходом и выходом своих войск к Будапешту с незащищенного западного направления. Поэтому последнее, что удавалось соскрести с гарнизонов, направлялось именно на усиление Третьей армии. В условиях, когда противнику просто некому оказывать противодействие, опасной может оказаться даже легкая кавалерия большевиков на низеньких, злых, косматых монгольских лошадках.

А большевиков на несчастную Венгрию навалилось никак не меньше двух миллионов (а может быть, и все три), и вооружены они значительно лучше. В их распоряжении несколько тысяч современных танков[33], почти тройное превосходство в артиллерии и подавляющее преимущество в авиации. Германский союзник, который и сам ведет тяжелую борьбу все с тем же страшным противником, может оказать венгерской армии только ограниченную помощь. Если в ближайшее время русские начнут большое наступление, то фронт не устоит и покатится в сторону Будапешта. При этом некоторое время русскую ярость можно будет сдерживать на рубеже реки Тиса, что даст время на подготовку столицы к затяжным уличным боям.

Регент был бы рад избежать полного уничтожения венгерского государства, но другого выхода у него не было. Во-первых – в пользу продолжения сопротивления «до последнего венгра» играла угроза немедленной немецкой оккупации его страны. Венгры еще не забыли жизнь в Австро-Венгерской империи – и поэтому оккупантам даже не придется разоружать армию, потребуется только немного почистить старший комсостав. Воевать под командой немецких генералов венгры будут точно так же, как они воевали в прошлую Великую Войну, тем более что и противник опять тот же. Русские и только русские. Во-вторых – в заложниках у Гитлера и Гиммлера находится его сын Миклош Хорти младший. Если он сделает хоть что-нибудь не так, его мальчика просто убьют. После того как летом 1942 года в огненном небе генерального сражения беспощадные «красноголовые»[34] буквально растерзали огнем своих пушек истребитель его старшего сына Иштвана[35], тридцатичетырехлетний Миклош-младший остался последним и самым любимым ребенком в семье[36]. В-третьих – для адмирала Хорти капитуляция перед русскими-советскими была совершенно неприемлемой. Унижение ужасное, хуже которого только смерть. Так как русские остались единственным противником Третьего Рейха – тем хуже для них, потому что семидесятипятилетний адмирал скорее предпочтет умереть с оружием в руках, чем сдаться.

Впрочем, в последнее время у регента Хорти обозначился еще один противник. Войну его режиму объявил Папа Римский Пий Двенадцатый, перешедший на сторону большевиков на том смехотворном основании, что Адольф Гитлер продал свою душу Сатане. Ведь, право дело, сейчас не шестнадцатый век, чтобы кидаться такими обвинениями. Дело было еще и в том, что, в отличие от большинства венгров, являвшихся католиками, адмирал Хорти и его семья исповедовали лютеранство и для них католическая церковь и ее глава для авторитетом не являлись. И в то же время католические священнослужители являлись непререкаемым авторитетом для большинства венгров, и каждая проповедь священника, пропагандирующего полученные из Рима установки на борьбу с новой сатанинской верой немцев и самим Гитлером, расшатывала существующую в Венгрии власть. Он, регент Миклош Хорти, – вещали с амвона одетые в черное попы, – союзник самого Сатаны. Только так и никак иначе.

Из Берлина уже несколько раз приходили указивки начать свирепую и самую бескомпромиссную войну с еврейской религией, но адмирал Хорти пока не решался предпринять какие-то практические шаги. Он только вызвал к себе папского нунция и как мог передал ему свои озабоченности пробольшевистской политикой Святого Престола. В ответ ему было заявлено, что Папа всего лишь борется с влиянием Сатаны на людские умы, а адмирал Хорти, вместо того чтобы возмущаться и протестовать, должен покаяться в своих делах, признать ошибки и испросить прощения у Господа и людей.

Регент понял, что до тех пор, пока большевики были гонителями христианской церкви, огромная армия священников работала на укрепление антикоммунистического сопротивления. Но когда роли поменялись и те же (или не совсем те) большевики из гонителей превратились в защитников, огромный пропагандистский аппарат церкви развернулся на сто восемьдесят градусов и принялся сокрушать то, что раньше защищал. Особенно уязвимыми к церковной пропаганде оказались крестьяне. Хорти знал: стоит только тронуть священников хоть пальцем – и Венгрия полыхнет огнем от края и до края, а если еще русские в этот момент начнут свое наступление, тогда рухнет все и сразу. А они начнут, и в самый удобный для себя момент, для этого не нужно гадать на разбитых яйцах или на коровьем дерьме. Адмиралу Хорти остается только тянуть время, впрочем, без всякой надежды на благополучный исход. Он-то знает, что гибель близка, ибо враг силен и беспощаден, а у него на руках более нет никаких козырей. Все, проигрался до костюма Адама…

14 мая 1943 года. 13:15. Франция, гавань Тулона, линкор «Страсбург».

Главнокомандующий вооруженными силами Виши адмирал Франсуа Дарлан.

Пост главнокомандующего в капитулировавшем государстве, армия и флот которого были деморализованы и демобилизованы, казался адмиралу жестокой насмешкой. Этот подлец Лаваль (премьер-министр Виши) и Старик (маршал Петен) последовательно сдавали немцам все что можно и все что нельзя. По требованию немцев они отправляли французских евреев в лагеря уничтожения, молодых и красивых евреек (и не только) – на жертвенные алтари, а французы призывного возраста (из так называемой свободной зоны) отправлялись на Восточный фронт, чтобы сложить голову во имя мифической «Новой Европы».

Вот что сказал премьер-министр Виши Пьер Лаваль в своем выступлении на радио, прозвучавшем в тот самый день, когда германская армия начала свое последнее генеральное наступление на Восточном Фронте:

– Эта война неизбежно приведет к возникновению новой Европы. Чтобы создать эту Европу, Германия ведет гигантские битвы. Я желаю ей победы, потому что без Германии завтра большевизм утвердится повсюду…

Про этого человека во Франции говорили, что единственное, что есть в нем светлого, это белый галстук. Впрочем, мадам Клио (История) сама расставила все точки над «i», «j» и прочими буквами алфавита. Точнее, эти точки расставили русские, а мадам скрепила их рукопись своей печатью. Белокурых бестий, приготовившихся двигаться вглубь России победным маршем, попутно разгоняя толпы деморализованных варваров, встретили ожесточенным сопротивлением глубокоэшелонированной обороны, вязкой как смола. Первые мобилизованные французы к этому веселью банально не успели; на орехи досталось добровольцам, которые сами вызвались воевать против злобных большевиков. Зато потом французских солдат (если этих мужчин, не желающих воевать за немцев, можно так назвать) десятками тысяч с размаху кидали под русский паровой каток, а тот перемалывал их с равнодушием бездушного механизма… И всегда оказывалось, что эти жертвы закончились и надо дать еще.

Невзирая на все усилия создателей Новой Европы погасить ярость русских армий потоками горячей людской крови, большевики продолжали шаг за шагом продвигаться на запад, все ближе подходя к милой Франции. Потом настал момент, когда премьер Лаваль и его германские кураторы обратили свой взгляд на флот. Нет, немцам были нужны не корабли. У Германии остро не хватало собственных военных моряков, а выпустить в море французов означало, что в итоге они либо перейдут на сторону врага, либо просто затопят свой корабль. Немцам требовалось пехота, на этот раз с эпитетом «морская». Все сражения с Советами происходили на суше, и потому немецким генералам требовались пехотинцы, а не моряки. Чем дальше на запад продвигались большевистские армии, тем большей кровавой дани с Франции требовали немцы. Флот из-за этих поборов был уже почти небоеспособен. Уменьшенной команды вполне хватало, чтобы вывести корабли в море, но было мало для того, чтобы вести бой. К тому же запасы сырой нефти и флотского мазута почти на исходе. Топлива флоту хватит на один полноценный поход – и все.

И тут в самый разгар кампании по изъятию на берег остатков команд (мол, не проржавеют ваши линкоры, давайте нам в пехоту все, что осталось от нижних чинов) большевики устраивают скоротечную войну за Черноморские Проливы и напрочь выбивают оттуда турецкую пробку. Вот тут-то все и забегали как ошпаренные. Флот у большевиков на Черном море небольшой, но он действует – а значит, представляет собой угрозу. К тому же в его составе имеется самый настоящий авианосец. Такой роскошью из держав, прежде державших свои флоты в Средиземном море, могли похвастать только англичане. Но где теперь эти англичане? Разделились на две враждующие фракции и воюют как во времена Алой и Белой розы. Даже война в Северной Африке затихло сама собой, ибо немцы бросили все свои резервы на Восточный фронт, а у лояльных королю Георгу британских сил в Египте не осталось ресурсов для ведения активных боевых действий.

Тут надо сказать, что и тут, во Франции, местная история двигалась полностью альтернативным путем. Все началось со смерти Черчилля и переворота в Лондоне, после чего Британия стала союзником Третьего Рейха. А все дело в том, что если у французов спросить, кого они больше не любят: лимонников или бошей (то есть англичан или немцев) – то большинство ответит, что обоих; и только меньшая часть заколеблется с ответом. Ситуация, при которой два злейших врага Франции насмерть воюют между собой и французам необходимо выбрать, кто из них противен им в меньшей степени, вызывала определенный когнитивный диссонанс. Ведь не зря Виши поддержало так много народа, а основой легитимности режима маршала Петена стал парламент, так сказать, довоенной выделки.

И вот с того момента, когда Британия присоединилась к державам Оси, этот когнитивный диссонанс полностью исчез. Все стало так, как надо: враги Франции встретились и полюбили друг друга, и теперь ненависть к англичанам больше не работала на укрепление лояльности к Третьему Рейху. И эти настроения господствовали не только в низах французского общества, но и среди его верхов. Мерзавец Лаваль – это все же исключение, лютый приспособленец, готовый прислуживать хоть немцам-нацистам, хоть уэллсовским марсианам, хоть зулусам-людоедам, если у тех хватит сил захватить милую Францию. Большинство представителей французской элиты, составивших собой костяк режима Виши (например, такие как адмирал Дарлан) считали свой союз с немцами вынужденным по причине того, что союзные Франции англичане оказались даже хуже бошей. В ходе войны Британия оказала сражающейся Франции недостаточную поддержку, а при первой же возможности нашла повод для того, чтобы атаковать французские колонии и флот, стоявший в алжирской базе Марс-эль-Кибир…

Но и это было еще далеко не все. Выпадение Британии из антигитлеровской коалиции сделало невозможной проведение британско-американской операции «Факел» по высадке десантов союзников на североафриканском побережье Алжира и французского Марокко. В одиночку американцы в Африку не полезли, тем более что кровавая мясорубка Панамской операции отнюдь не способствовала желанию распылить силы. После выпадения из истории «Факела» следом за ним тихо и незаметно в воздухе растворился план «Антон», по которому германцы намеревались оккупировать территорию Виши. Ну не было в конце 1942 года прямой угрозы десанта на французское побережье Средиземного моря, как и свободных резервов в составе вермахта, необходимых для такой оккупации. Восточный фронт жрет дивизии, как печь охапки сухого хвороста, и, самое главное, непрерывно требует еще.

Вот так и получилось, что, несмотря на то, что на дворе стоял май сорок третьего года, Алжир и французское Марокко оставались подконтрольны режиму Виши, адмирал Дарлан оставался жив и здоров, флот в Тулоне еще не был затоплен, а территория Южной Франции по-прежнему оставалась свободной. И вообще, было такое впечатление, что о режиме Виши все просто забыли. И лишь когда на Восточном фронте заканчивались пехотные резервы, боши снова и снова обращались к премьеру Лавалю с требованием новых порций пушечного мяса. Но умные люди понимали, что этот склероз у воюющих сторон ненадолго. После того как русские почти без боя взяли Италию и вплотную приблизились к границам милой Франции, германское командование должно было вытянуть из сейфа пыльную папку с планом вторжения в южную Францию, потому что русский десант в окрестности Марселя с одновременным вторжением горнострелковых частей через альпийские перевалы выглядит неизбежным. Адмирал Ларионов, который уже год командует русским Черноморским флотом, прославился как раз своим умением проводить дерзкие стремительные операции, нацеленные на решающий результат. И что немаловажно – успешные операции. А французы… французы с русскими воевать не будут, хоть ты тресни. И на Восточном фронте мобилизованные пуалю тоже идут в атаку только тогда, когда в спину им смотрят эсесовские пулеметы. Поэтому просто неизбежно, что в самый ближайший момент лафа с неоккупированной зоной закончится и детский сад закроют. Для того немецкому командованию необходимо наскрести хоть сколько-нибудь свободных от фронта надежных частей (желательно с немецким контингентом, хотя в крайнем случае подойдут и британцы) – и неоккупированная Франция станет оккупированной.

Вопрос только в том, что в таком случае делать ему, адмиралу Дарлану? Покориться оккупантам, отдав им корабли и флотские запасы? Затопить флот прямо у причалов назло врагам, или увести его подальше от греха в одну из алжирских баз? Есть и еще один вариант, но его адмирал держал на самый крайний случай. Можно вывести флот в море, но курс взять не на Алжир, а на Специю, где сейчас находятся корабли русского Черноморского флота, в том числе и флагман адмирала Ларионова – огромный авианосец под имперским еще Андреевским флагом. Уже очевидно, что как раз русские большевики окажутся конечными победителями этой войны, и что после того как закончат греметь пушки, Большевистская Россия привольно раскинется на половину Евразии: от Тихого до Атлантического океана. Умение вовремя переметнуться к победителю – это не предательство, а предусмотрительность… тем более что немцам он ничего не должен, они как были, так и остались врагами, а Старик с Лавалем – это еще не Франция, точнее, далеко не вся Франция. Правда, помимо него, тут еще имеется главком флота адмирал Жан де Лаборда, который не настроен отдавать корабли никому – хоть русским, хоть немцам, – и является сторонником полного самоуничтожения французского флота. Если французского государства больше нет, то и французскому флоту существовать незачем.

Но совсем недавно, практически только что, адмиралу Дарлану сообщили, что, мимо алжирского побережья, на расстоянии прямой видимости, как будто так и надо, курсом на восток проследовала мощнейшая советско-американская объединенная эскадра. Четыре новейших линкора под американскими полосатыми «матрасами», два тяжелых авианосца явно американской постройки под советскими военно-морскими флагами, огромное количество транспортов, дым из труб которых застилал полгоризонта, а также опекающая всю эту мощь свора из трех десятков эсминцев тоже явно американского происхождения. Часть эсминцев несет на флагштоках советские военно-морские флаги, а часть – американские «матрасы». Зримое воплощение советско-американской дружбы и объединенной мощи. Когда эта армада проходила мимо Кадиса, каудильо Франко, наверное, забыл даже о том, как дышать. И совершенно неважно: присоединятся эти американские линкоры и эсминцы к ударной группировке адмирала Ларионова или, отконвоировав закупленные русскими авианосцы, вернутся домой, – об уровне стратегического взаимодействия между СССР и США выводы можно делать уже сейчас. Кому попало тяжелые авианосцы Рузвельт продавать не будет.

Быть может, хоть это сможет убедить адмирала де Лаборда и других тупоголовых в том, что если пока еще есть возможность вскочить в поезд победителей, это непременно надо сделать. Третий Рейх обречен, и к тому же после исчезновения де Голля пост национального руководителя движения Сопротивления остался вакантен. Тот, кто первым вскочит на баррикады с трехцветным знаменем в руках, тот и станет тем человеком, который приведет Францию из лагеря побежденных в лагерь победителей. Единственными проигравшими от такой комбинации будут Лаваль, Старик и небольшая кучка их прихвостней. Ну и пусть – когда они согласились на неограниченное сотрудничество с Гитлером, то знали на что шли. Тем более что его, Дарлана, с этими людьми не связывает почти ничего. Все, решено – он сделает то, что должен, а история потом рассудит, кто был прав, а кто нет.

15 мая 1943 года. 08:05. Средиземное море, на траверзе мыса Теулада (южная оконечность острова Сардиния), тяжелый авианосец «Михаил Фрунзе» (СССР).

Писатель-фантаст и инженер-исследователь (биохимик) Айзек (Иссаак Юдович) Азимов (23 года).

Ясное утро… воздух прозрачен и словно звенит; лишь высоко в небе розовеют барашки небольших облачков. Позади нашего авианосца – его собрат также под советским военно-морским флагом, ему русские дали имя еще одного героя их гражданской войны – «Василий Чапаев»; а справа и слева двумя колоннами идут наши «большие парни», линкоры американского флота: «Вашингтон», «Северная Каролина», «Алабама» и «Индиана». Между ними в несколько колонн, под охраной трех десятков эсминцев, следуют пятьдесят шесть транспортов с грузами для Советского Союза. Часть из них разгрузят еще в Неаполе, потому что их содержимое сразу должно попасть на фронт. Остальные вместо Мурманска попадут к причалам Одессы и Севастополя. Мне кажется, что это правильно. Отправляя Сталину заказанные им авианосцы и эсминцы (уже далеко не лучшие на нынешний момент) мистер президент озаботился дополнить конвой достаточно быстроходными транспортами, чтобы потом сэкономить на отправке грузов через Мурманск.

Море вокруг нашей эскадры пустынно, и только на севере мрачной тенью громоздятся горы Сардинии. Никто не смеет заступить дорогу сокрушающей мощи под флагами главных мировых держав. Форштевни кораблей режут средиземноморскую волну, вращающиеся на надстройках радары обозревают горизонт в поисках надводных и воздушных целей. Прозванивая воды своими сонарами, бдят эсминцы дальних противолодочных дозоров, готовые в любой момент обнаружить вражескую субмарину и забросать ее глубинными бомбами. Во всем видна основательность и серьезность – даже, я бы сказал, этакая внушительная торжественность. Ни один враг – ни по воздуху, ни по воде, ни под водой – не посмеет подойти к нашей эскадре. Сейчас мы с русскими союзники – и хочется думать, что так будет вечно. Негоже нам – американцам и русским – враждовать на радость разным мерзавцам, вроде немецких нацистов и японских самураев…

Кто знает, может быть, ныне происходящее явится первой ступенькой на долгом пути человечества ко всеобщему миру и благоденствию, к истинному торжеству разума… Ведь люди не должны враждовать меж собой. Я едва ли могу назвать себя пророком; мне лишь хочется надеяться, что в далеком будущем род людской достигнет таких вершин духа, что идея убивать друг друга станет казаться такой же дикой и неприемлемой, какой сейчас нам кажется людоедство. Разве мало целей, которых нужно достичь? Разве мало загадок, которые следует разгадать? Если бы люди тратили усилия именно на то, чтобы познавать окружающее, а не на вражду, то мир мог бы стать совсем другим, и, главное, он развивался бы в тысячу раз быстрее. Я глубоко убежден, что предназначение человека – быть не воином, а творцом. Только активное познание и созидательный труд способны предотвратить тупики и застои в эволюции разума…

То, что сейчас происходит со мной, весьма символично. Моя мысль уже устремляется вперед, пытаясь угадать промысел судьбы, устроившей все так, а не иначе: что именно я плыву сейчас на корабле туда, где меня ждет фактически неисчерпаемый источник нового знания, даже отрывочная информация о котором уже сейчас будоражит мне разум, переворачивая мои убеждения с ног на голову. Если же посмотреть с более приземленной точки зрения – то в этом есть для меня и что-то личное. Ведь я родился в России. Я увидел свет в небольшом селе под Смоленском, в двадцатом году, в голодное и безумное время гражданской войны. Тогда жить там представителям моего народа было крайне опасно. Некоторые из нас могли в то время сделать себе невероятную карьеру, одним рывком вырвавшись «из грязи в князи», а других расстреливали у сарая без всякой судебной процедуры. А иногда первое совмещалось со вторым. Карьера, богатство и влияние – а потом арест ЧК и расстрел по приговору так называемого ревтрибунала. Никто не был в безопасности, даже простой мельник, как мой отец… тем более что, владея мельницей, он в представлении ортодоксальных большевиков являлся настоящим капиталистом. Расстрелять попавшего под руку капиталиста тогда считал своей прямой обязанностью каждый истинный революционер. И неважно, что большая их часть была из одного с нами народа. От множества пролитой ими крови эти люди обезумели, уподобившись бешеным волкам, и им было абсолютно безразлично, кого и за что убивать. И я совсем не удивился, когда узнал, что во второй половине тридцатых годов Сталин перестрелял всех этих деятелей, избавляя Советскую Россию от мертвого балласта…

Итак, мои родители бежали с территории Советской России в Америку. Отец любил шутить, что меня, трехлетнего мальчишку, они вывезли с собой в чемодане. Правда, до восьми лет я считал это правдой и часто воображал, как это было; а когда понял, что такого не было, то испытал некоторое разочарование, потому что жаль было расставаться с мыслью о том, что у меня в таком раннем детстве уже было удивительное приключение… Впрочем, тот момент как раз и дал толчок к тому, чтобы я начал фантазировать.

Несмотря на то, что я родился в России, я совершенно не знал русского языка – в нашем доме говорили только на идише и на английском. И теперь, коротая дни до прибытия на русскую эскадру, я стараюсь хоть как-то восполнить этот пробел – ведь вокруг меня полно первосортных носителей русского языка, а многие из летчиков палубной авиагруппы к тому же неплохо говорят по-английски. Русский дается мне на удивление легко. Такое чувство, будто я не изучаю язык, а вспоминаю. Что ж, вполне возможно, что это так и есть – отец говорил, что болтать я начал рано и к тому же был довольно общительным ребенком. Однако, хоть изучение русского языка представляет для меня большой интерес, больше времени я уделяю размышлениям. Еще никогда я не делал так много записей в своем блокноте, как в эти дни. Было необходимо упорядочить свои мысли и многое переосмыслить. Меня, вероятно, считали на корабле чудаком, но очень часто я, замолчав во время разговора, доставал блокнот и принимался писать. Впрочем, русские обладали достаточным добродушием – они просто хмыкали и ждали, когда я, изложив на бумагу свои соображения, вернусь к беседе.

Собственно, подобное поведение было мне несвойственно. Просто сейчас во мне происходила ломка укоренившихся идей – точнее, продолжалась, а началась она гораздо раньше. Дело в том, что я всегда был поборником научного скептицизма. Эта система взглядов не допускала ничего иррационального и все события в ней могли быть рационально объяснены на основании предшествующего человеческого опыта. Логика и факты, факты и логика – ничто другое не может быть использовано в рациональной системе координат. Любая гипотеза должна быть подтверждена экспериментом; и все эксперименты, поставленные в одинаковых условиях, должны иметь одинаковый результат. Дважды два всегда четыре, а не «около пяти», и то в хорошую погоду. Некоторые назовут таких как я занудами, но думаю, что это и есть настоящий научный подход.

Все началось с того, что, сначала в виде сплетен и слухов, а потом и с полной серьезностью, на государственном уровне – прошла новость о неких «пришельцах» извне. И на этот раз это были не какие-нибудь спрутообразные марсиане, а… люди. Люди, прибывшие из будущего, из начала третьего тысячелетия… Правильно – первым моим побуждением было захихикать язвительным еврейским смешком. Типа: «не делайте мне щекотно, не вешайте на уши лапшу». Я, хоть и был знаком с теорией Эйнштейна, все же не допускал путешествий во времени. Я всегда был глубоко убежден, что человеку не дано его покорить и преодолеть. Сделать это – означало бы нарушить все законы Мироздания. Это мое убеждение было твердым и незыблемым, как земля под ногами. Конечно, в каком-нибудь фантастическом романе данный постулат можно было допустить и даже обосновать; но ведь в своих фантазиях ты сам Бог, это ты создаешь мир и пишешь его законы… Твой мир логичен и последователен, в нем все объяснимо и обоснованно – такова главная особенность научной фантастики.

Но когда в реальности происходит нечто до сей поры невиданное, нечто неожиданное и совершенно невозможное – то тут только два варианта: или это грандиозная мистификация, или… сумасшествие. Третьего не дано. Естественно, люди, подобные мне, склонялись к первому объяснению. Также и я до последнего не верил в то, что было у всех на устах: к русским прибыла целая военная эскадра из будущего, чтобы помочь им выиграть войну… Мы были убеждены, что на самом деле это какая-то грандиозная провокация Сталина (или, как его еще называют, дядюшки Джо).

Но, в конце концов, мне пришлось признать, что все это правда – доказательства были неоспоримы. «Провокация» не способна сразу и бесповоротно переломить ход боевых действий на просторах России и из эйфории побед разом ввергнуть нечестивый нацистский режим в пучину отчаяния. Мои старшие приятели Хайнлайн и де Камп, специализировавшиеся не в химии, в отличие от меня, а в физико-математических науках, провели со мной несколько бесед, чтобы направить мои мысли на истинный путь. Как оказалось, последние полгода наша лаборатория работала только над тем, чтобы приспособить полученные от пришельцев сведения к нуждам современного производства. Именно этими знаниями и были оплачены и авианосцы, на которых мы находились, и сопровождающие их эсминцы, а также начинка транспортов в нашем конвое, которая при других условиях едва ли попала бы в руки русских. Секреты менялись на секреты, а по документам это проходило как обратный ленд-лиз…

– Понимаешь, дружище Айзек, – дымя своей трубкой, сказал мне Лайон, – скорее всего, в данном случае вообще не идет речь о путешествии во времени как о таковом. Если взять за основу постулат о том там, что в эн-мерном неевклидовом пространстве существует больше чем один движущийся по шкале времени трехмерный континуум, подобный нашему миру, то возникает гипотеза, что два таких мира-континуума, находящиеся на разных временных уровнях, взяли и почему-то обменялись между собой массами. От них к нам – русская боевая эскадра, от нас к ним – эквивалентный объем воды. Иначе у меня концы с концами не сходятся. Точнее можно будет сказать тогда, когда наша наука поднимется до такого уровня, что сможет провести эксперимент, установив связь с одним из соседних миров. Но это не в нашем столетии и даже не в нашем тысячелетии…

– Ну почему же, – пожал плечами мистер Хайнлайн, пыхнувший в ответ сигарой, – какой-нибудь гений, вроде мистера Теслы или мистера Эйнштейна, работающий на государство или на крупную корпорацию, может решить эту задачу значительно быстрее, чем за столетие. Если этот процесс удалось осуществить один раз, значит, его вполне возможно повторить… Кто знает, какой толчок науке дадут сведения, принесенные к нам пришельцами из иного мира. Если все сделать правильно, то после некоторого периода бурной адаптации мы двинемся дальше с той позиции, на которой находился тот, другой мир. И при этом у нас будет возможность избежать его ошибок. Сейчас главное – поскорее покончить с гуннами и джапами, чтобы наступил мир, так необходимый для бурного развития человечества.

Осознание этих слов было подобно сокрушающему удару молотком по голове; но после этого мой мозг заработал на пределе своих возможностей. И в первую очередь он принялся искать ответы на множество вопросов, из которых один был ключевым: случайно ли попадание эскадры из будущего в наше время?

Я прорабатывал оба варианта ответа. И, черт побери, вывод напрашивался такой: даже если это случайно, то это НЕСЛУЧАЙНО… То есть тут явно напрашивалась концепция Высшей Силы – так явно, что было даже удивительно, почему об этом никто не говорит. Все просто: люди, верящие в Бога, знают, что ничего не происходит просто так, что в каждой случайности есть закономерность, недоступная пониманию обычных людей. Так вот: если исходить из того, что эскадра попала сюда силой обстоятельств (а не в результате эксперимента ученых из будущего), то, принимая в расчет определение этого факта как неоспоримого чуда, следует вывод, что это была Божья Воля, промысел Высших Сил, или как там это можно еще назвать. Собственно, я никогда не отрицал концепцию Бога-творца. А творцу свойственно иногда вносить изменения в свое творение… Так вот – не с этим ли проявлением Воли Творца мы столкнулись? Эту мысль следовало еще додумать.

А теперь, если взять за основу мои предыдущие умозаключения, то можно пойти дальше и попытаться предположить, с какой целью Творец вмешался в ход событий нашего мира и почему именно таким образом. Что ж, не могу точно знать, верны ли мои догадки, но других версий я пока не вижу. Цель пославшего сюда эту эскадру из будущего – уничтожить нацизм, эту опасную отвратительную гидру, отравляющую человечества ядом ненависти к себе подобным. Уничтожить эту тварь, раздавить, извести – навсегда, навечно. Но ведь каждое событие неизбежно тянет за собой цепочку последствий. И, очевидно, Творец прежде всего думал именно о том, что произойдет после того как будет решена первичная задача и детище сумасшедшего маньяка Гитлера испустит дух под ударами русских армий с помощью пришельцев, набравших всесокрушающую мощь…

И тут неизбежно мне в голову пришли мысли о том разумно устроенном мире, который уже давно существует в моих фантазиях и который я собирался однажды выпустить на страницы своих будущих книг. Долог и труден путь к этому миру, но надеюсь, что однажды человечество обретет все то, что сделает его счастливым. А тормозят человечество его заблуждения, которые суть причина всех войн и конфликтов. Идея превосходства! Она погубила многих, и тем не менее находит себе все новых поборников. Она так сладка, что затмевает разум, застит глаза и в конечном итоге ведет своих последователей в пропасть. Но как же трудно полностью отказаться от нее! В каждом индивидууме сидит ее злое начало. Но рано или поздно разум победит ее – как хочется верить в его торжество! И, может быть, то, что Творец решил так явственно вмешаться в ход истории, следует толковать как Его желание помочь нам приблизить свое собственное светлое будущее…

Но как, должно быть, страшно развернулись события в том мире, откуда прибыла эта эскадра! Что произошло там такого, что это решено было предотвратить? Я не могу удержать себя от того, чтобы не нарисовать в своем воображении мрачную картину. Причем мрачная она именно в отношении духовных категорий… Нам известно, что прежде чем пойти на контакт, пришельцы выставили президенту Рузвельту несколько жестких условий по предотвращению и недопущению нежелательных для человечества процессов – а все потому, что все Зло для человечества исходит в том мире от нашей Америки. В том мире царит лицемерие и подлость. Равнодушие и жажда наживы правят там бал. Разжигаемые из зависти и алчности войны и раздоры опустошают земли и души людей…

Но там не произошло еще самого страшного! Те, что прибыли сюда, в наш мир и в свое прошлое, жестоки и беспощадны к врагам, они сокрушают одни царства и создают вместо них другие. Но они выполняют Высшую Волю, которая есть абсолютная любовь. Она оберегает их и ведет к исполнению их великой миссии. И у них все получится! И наш мир уже не будет таким, как мог бы стать. Но их-то мир останется прежним! Впрочем, все взаимосвязано. Как сказал Лайон – если был возможен перенос оттуда сюда, то значит, наши миры имеют меж собой постоянную связь. И Добро (которое есть Любовь, и Справедливость, и Правда), вытекая из одного сосуда, чтобы наполнить другой, никогда в нем не закончится…

15 мая 1943 года, 17:05. Венгрия, Дебрецен, штаб 2-й венгерской армии.

Командующий армией генерал-лейтенант вермахта Максимиллиан Фреттер-Пико.

Генерал-лейтенант вермахта Максимиллиан Фреттер-Пико был стреляным зайцем. Он выжил там, где многие сломали шею, и чрезвычайно этим гордился. Правда, ему пришлось натерпеться страха и заиметь не самые приятные воспоминания. Будучи командующим 30-м армейским корпусом, он умудрился выскочить из такой смертельной ловушки, из которой вообще, казалось, не было выхода. В первых числах января 1942 года подчиненный ему 30-й армейский корпус находился в процессе переброски из состава войск, осаждающих Севастополь, к Феодосии, где накануне высадился большевистский десант. Как оказалось, это было только начало большой десантной операции русских, приведшей к разгрому 11-й армии. За Феодосийским почти сразу последовал Евпаторийский десант. Когда произошел прорыв большевиков к Симферополю (в ночь с пятого на шестое января) и этот город был потерян для немецких войск, части 30-го армейского корпуса находились в процессе передислокации. Часть войск еще находилась под Севастополем и ожидала погрузки, часть уже выгрузилась на станции Ислам-Терек (ныне Кировская); большая же часть находилась в вагонах ни линии Севастополь (Дуванкой) – Симферополь – Джанкой – Ислам-Терек. Ну а как еще возможно в кратчайшие сроки при зимней отвратительной погоде перебросить почти тридцать тысяч штыков на расстояние двухсот километров по дерьмовым горным дорогам?

Так вот: когда русские захватили Симферополь, пленили Манштейна и фактически расчленили 11-ю армию на несколько несвязанных между собой частей, штабной эшелон 30-го армейского корпуса застрял в Джанкое. Стремительное выдвижение к Джанкою мотомеханизированных частей большевиков вынудило генерала Фреттер-Пико собрать всех немецких солдат и офицеров, находившихся на расстоянии его досягаемости, и отступить вместе с ними по направлению к Чонгару. Таким образом удалось спасти около полутора тысяч человек, а остальные немецкие солдаты, оставшиеся на территории Крыма, погибли или попали в плен в течение нескольких последующих дней. Впоследствии те подразделения, которые генерал вывел из Крыма, составили костяк немецкой группировки, обороняющей Чонгар со стороны Таврии. Правда, сам Фреттер-Пико отношения к этому уже не имел, поскольку еще седьмого числа был арестован ГФП[37] и отправлен в Берлин. Впрочем, вскоре вермахт в тех краях постигла еще одна катастрофа (сразу затмившая то, что случилось в Крыму), в результате чего в большевистский плен попало сразу несколько генералов. На фоне всего этого отношение к генералу Фреттер-Пико смягчили, и даже восстановили его в звании; однако почти год держали исключительно на тыловых оккупационных должностях.

Но эта война пожирала немецких генералов как мифический дракон невинных девственниц, и поэтому полгода назад генерал-лейтенанта Фреттер-Пико сделали командующим такого несуразного образования как вторая венгерская армия, состоящего как из венгерских, так и из немецких дивизий. К моменту его назначения на этом участке фронта русские и румынские части уже решили большинство задач осеннего наступления и только кое-где еще толкались локтями, устраиваясь поудобнее на зимнюю оперативную паузу. Тогда герр Максимиллиан благодарил судьбу, что его назначили в относительно спокойную Венгрию, а не в одно из соединений группы армий «Центр», которая в те дни буквально сгорала заживо, со всех сторон пожираемая соединениями большевистского механизированного ОСНАЗа.

И среди русских генералов, командовавших этими соединениями, был тот, кто стал причиной его несчастий еще тогда, в Крыму. Бережной – генерал Фреттер-Пико хорошо запомнил фамилию генерала, тогда же заполучившего себе прозвище «Крымский Мясник». Потом этот большевик еще заматерел, оброс дополнительной репутацией, и уже к лету его считали не иначе как вестником смерти. Там, где появлялся он, немецкие войска ждало полное уничтожение. Оправдалась репутация и на этот раз: никто из немецких солдат и офицеров не вырвался из заснеженных русских лесов, все они погибли, и теперь никому ничего не расскажут. Все точно так же, как и тогда в Крыму, правда, с поправкой на масштаб. Там погибла одна, не самая крупная, армия, осаждавшая крепость Севастополь, а тут в двойном котле сгорели две группы таких армий: «Север» и «Центр», и количество жертв было на порядок больше.

Потом все утихло (большевикам та победа тоже далась не даром) и целых три месяца на фронтах стояла тишина, которая время от времени разражалась боями местного значения. Стороны щупали друг друга за разные интересные места, и генерал Фреттер-Пико пришлось признать, что русские делают это гораздо лучше. Но все когда-нибудь кончается; закончилась и эта оперативная пауза. Сначала большевики успешно высадились в Италии, а потом начали крупное наступление на Балканах. И тогда же разведка стала приносить сведения, что прямо здесь против второй венгерской армии готовится генеральное наступление большевистских войск с конечной целью прорыва на Будапешт. Будапешт фюрер приказал удерживать до последнего солдата – неважно, немецкого, венгерского или словацкого, – и потому генерал Фреттер-Пико попросил у командования подкреплений. И чем больше информации поступало о готовящемся наступлении, тем все большего количества резервов он добивался. Хотя сразу было понятно, что натиск такой мощи остановить не получится, его можно только замедлить.

И сегодня утром русские начали свое долгожданное наступление. Одновременно в нескольких местах загрохотала тяжелая артиллерия, сокрушающая линии полевой обороны. В первом эшелоне стояли венгры, поэтому в немецких частях поначалу уровень потерь был вполне приемлемым. Потом, когда у большевиков пошли вперед штурмовые группы, хочешь не хочешь, а пришлось двинуть вперед немецкие подразделения, потери среди которых сразу стали расти. Ожесточенная схватка с локальными успехами большевиков на отдельных участках фронта (на самом деле немецко-венгерские части медленно, но необратимо пятились под неумолимым натиском Красной армии) продолжалась уже несколько часов. Еще в полдень генерал связался со Ставкой Фюрера – он доложил, что большевики начали свое генеральное наступление, и потребовал немедленной помощи резервами. Силы, сдерживающие большевистский девятый вал, совершенно недостаточны, и если им не оказать помощь, фронт рухнет – и тогда большевики сразу вырвутся на оперативный простор.

Не успел прийти ответ из «Бергхофа», как в штаб армии поступило сообщение, что в тридцати пяти километрах южнее Дебрецена, под городом Береттьоуйфалу, несмотря на ожесточенные штыковые контратаки немецкой пехоты, штурмовые подразделения панцирной русской пехоты при поддержке тяжелых штурмовых орудий окончательно смяли сопротивление обороняющихся немецко-венгерских частей, взяли штурмом третью траншею и прорвали фронт. «Ну и названия у этих венгров – язык сломаешь», – вздохнул генерал и отдал приказ бросить в контратаку последний резерв, имевшийся на том участке фронта – тяжелый отдельный панцербатальон. Едва этот приказ ушел в войска, как пришло такое же сообщение о прорыве фронта у городка Вамошперч, в двадцати километрах к западу от Дебрецена, и там тоже пришлось отправить в бой все, что имелось под рукой, вплоть до писарей и интендантов. Такую дыру положено затыкать свежей пехотной дивизией (и желательно не одной), но чего в распоряжении генерала Фреттер Пико нет – так это свежих дивизий полного состава. В резерве какой-то салат-ассорти из мелких подразделений, надерганных из различных частей, и это самое лучшее из того, что можно получить прямо сейчас.

Таким образом, к пяти часам вечера все наличные резервы второй армии были брошены в бой, чтобы сдержать медленное, но неотвратимое продвижение большевиков. В результате контратаки десятка «Тигров» и двух десятков «Четверок» с усиленным бронированием, ценой тяжелых потерь в людях и технике натиск большевиков под Береттьоуйфалу удалось остановить. В настоящий момент поддерживаемая немецкими панцерами венгерская пехота под огнем тяжелой русской артиллерии торопливо окапывалась в чистом поле, чтобы постараться любой ценой не пропустить дальше большевистские орды. К западу от Дебрецена большевикам удалось продвинуться на целых пять километров – прежде чем их продвижение удалось замедлить, а потом и остановить прямо в открытом поле. О чистом прорыве с выходом на коммуникации подвижных соединений речи пока не шло, но все равно сложившееся положение было крайне неприятным. Об исчерпании резервов со стороны большевиков говорить было пока рано – а значит, завтра, прямо с утра, с их стороны последует очередное продолжение банкета. Снова поднимется в воздух авиация, загрохочет артиллерия, а пузатые и горбатые из-за своих панцирей штурмовики двинутся на штурм немецко-венгерских позиций. Поэтому уже сейчас на спокойных участках фронта вовсю идет формирование временных кампфгрупп. Уже завтра эти сводные части вступят в бой в полосе большевистского прорыва вместо исчерпанных в течение сегодняшнего дня резервов. Ничего другого в распоряжении командования армии пока нет и не предвидится.

Главное же «счастье» заключалось в том, что нигде поблизости не наблюдалось ни самого «Вестника смерти», ни кого-то из его младших братьев. Генерал потрогал вшитую в воротник мундира ампулу цианистого калия. Он теперь ученый и, если что, не сдастся живым ни русским, ни мясникам из ГФП (которые могут быть страшнее любых большевиков). И для такого пессимизма имелись основания. Было у него, знаете ли, такое неприятное ощущение, что сейчас он не равен в классе никому из нынешней когорты большевистских генералов. Всех неопытных дураков, которых он с легкостью обводил вокруг пальца год или полтора назад, либо доучили до среднеевропейского уровня, либо вывели из боевого состава и расстреляли по приговору военно-полевого суда. У большевиков тоже есть свое ГФП, которое безжалостно к предателям и неумехам. В свою очередь, если подумать логически, это означает, что при наличии у противника качественного и количественного перевеса в битве за Дебрецен его вторую венгерскую армию не ждет ничего кроме поражения, и самое большое, что он может сделать – это попытаться отступить в порядке, сохранив костяк войск и большую часть вооружения. Но фюрер такого тактического приема не поймет, а это значит, что даже если удастся избежать плена у большевиков, его неизбежно ждут арест, пытки в тюрьме Моабит и расстрел. Чтобы предотвратить все это, он и носит с собой яд, рассчитывая принять его в тот момент, когда крах его войск станет очевиден. А потом – о мертвых либо хорошо, либо никак. Никто не скажет, что он не старался.

16 мая 1943 года. Третий рейх, Бавария, резиденция Гитлера «Бергхоф».

Фюрер и главнокомандующий германской нации – Адольф Гитлер (Шилькгрубер)

В этот день с утра фюрер германской нации был особенно взвинчен. Мало было того, что вчера пришло известие о начале наступления большевиков в Венгрии. Дело было так серьезно, что из-за этого Гитлеру даже пришлось отменить намеченное на семнадцатое число вторжение в южную Францию, ибо отныне у Германии на счету был каждый солдат. Вдобавок ко всем прочим несчастьям, за час до полудня восточнее Бергхофа на расстоянии прямой видимости над гребнем горы Унтерсберг на огромной высоте курсом на север четким строем прошли шесть десятков большевистских бомбардировщиков. Взвыли сирены, приглашающие обитателей резиденции проследовать в бомбоубежище, но тревога оказалась напрасной. Краснозвездные бомбовозы, оставляя за собой инверсионные следы, пролетели мимо, держа курс на Зальцбург. А еще полчаса спустя стало известно, что они нанесли бомбовый удар по центру этого города, практически полностью уничтожив Зальцбургский университет, бывший Зальцбургский католический собор и замок-крепость Хоэнзальцбург – непреступную твердыню, расположенную на вершине господствующей над местностью горы Фестунг (высота в сто двадцать метров над городом).

И эти памятники германской средневековой архитектуры бомбардировщики большевиков вдребезги разнесли тяжелыми бомбами, в буквальном смысле не оставив и камня на камне. Бетонобойные, снаряженные высокотемпературной взрывчаткой повышенной бризантности, они не только раздробили каменную кладку замка-крепости, пробив деревянные перекрытия, но и превратили развалины в подобие мартеновской печи. Университету, резиденции и собору, по сути, представляющими собой единый комплекс, досталось намного меньше – хотя бы в силу того, что они никогда не были оборонительными сооружениями, а их конструкция содержала достаточно большое количество сухого выдержанного дерева. По крайней мере, после взрывов фугасных бомб, содержавших ту же высокотемпературную взрывчатку, пламя пожарища взметнулось над руинами зданий чуть ли не на стометровую высоту, надежно кремируя останки тех, кто находился внутри. Сами большевистские бомбардировщики потерь не понесли, поскольку бомбы были корректируемыми и атака производилась с таких высот, куда зенитные орудия не могли забросить снаряды и куда не поднимались немецкие истребители.

И не стоит торопиться осуждать советское командование, которое ради проявления варварства и вандализма поспешило уничтожить сокровища европейской архитектуры. Дело в том, что у тех, кто отдал приказ на боевой вылет целому полку Ту-2 с корректируемыми бомбами, были на то веские основания.

Во-первых – бывший Зальцбургский собор был осквернен и превращен в одно из крупнейших (главных) капищ истинного арийского бога, которого остальные народы звали Нечистым, Сатаной, Шайтаном, Ариманом и еще бесчисленным количеством имен, обозначающих Зло в чистом виде. И в этом капище в режиме нон-стоп днем и ночью проводились человеческие жертвоприношения. Прекратить это безобразие, хотя бы на время остановить непрерывный поток жертв, фокусирующий внимание на этом мире темного господина, было не менее важно, чем разгромить еще одну дивизию СС.

Во-вторых – находящаяся при соборе резиденция Зальцбургского архиепископа после перехода на новый культ превратилась в одну из резиденций рейхсфюрера и Великого магистра СС Гиммлера. И что еще более важно: сам главупырь в момент бомбового удара находился внутри этой резиденции и от неожиданности не успел добежать до бомбоубежища. А если бы и успел, то против термобарических боеприпасов никакое бомбоубежище не пляшет, разве что противоатомного типа, рассчитанное на прямое попадание. Короче говоря – одна эта ликвидация стоила всего налета.

В-третьих – что касается зданий Университета, то ничему хорошему там давно уже не учили, поскольку с некоторых пор здание занимала Жреческая Семинария СС и курсы повышения квалификации жрецов, где будущих человекоубивцев учили, как правильно потрошить свои жертвы (на медицинском факультете) и как правильно справлять черные мессы – на бывшем теологическом факультете. Из студентов выжили те, что по каким-либо делам находились в отлучке; преподаватели и лаборанты, находившиеся на своих кафедрах, сгорели в полном составе. В яростном гудящем пламени и черных клубах густого дыма вознеслись они туда, где им надлежало выслушать свой приговор и отправиться во тьму внешнюю – туда, где только скрежет зубовный.

В-четвертых – замок-крепость Хоэнзальцбург был превращен Гиммлером в Высшую Академию СС, в которой проходили подготовку кандидаты на занятие высших партийных, орденских и государственных постов, а также проводились научные (типа того) исследования, в том числе по линии Аненербе и по расовому вопросу. Ценнейшие, с точки зрения Гитлера, специалисты разом обратились в раскаленный прах, и среди них были уже когда-то упомянутые Зиверс и Бергман, а также такой одиозный персонаж как доктор Менгеле, и еще великое множество других чернорабочих зла, за которыми теперь не будут охотиться по всему миру агенты Моссада.

Одним словом, ничего личного, просто на войне как на войне. Гитлер, когда узнал о цели удара советских бомбардировщиков, выл и катался по полу, будто полоумный берсерк. Большевики нанесли ему удар такой силы, от которого он уже никогда не оправится. Дело в том, что сегодня утром он сам настоял, чтобы Ева Браун отправилась в Зальцбургское главное капище СС посмотреть на жертвоприношение. Ведь рано или поздно ей предстоит пройти этим путем и она должна быть готова с радостью встретиться со своим Господином, которому она была предназначена с самого рождения. Не он, Гитлер – ее будущий муж, а истинно арийское божество, которое примет эту женщину в свои объятья и сопроводит в чертоги Валгаллы.

Искореженный и обгоревший «Хорьх» нашли возле капища на Резидентплац, там же возле машины лежал воняющий паленым мясом труп шофера. Тела фройляйн Евы и ее охранника-телохранителя найти не удалось, из чего проистекал вывод, что в момент трагедии они находились внутри капища и вместе с остальными зрителями этого зрелища, жрецами и жертвами, обратились в пепел… Даже через несколько часов к той огненной пещи, в которую превратились руины бывшего Собора, ни один пожарный не мог подойти ближе чем на полсотни метров. Узнав об этом, Гитлер пережил еще одну жесточайшую истерику. Не то что ему было жаль свою любовницу. Совсем нет. Просто он сам, своими руками, хотел принести ее в жертву истинному арийскому богу, и только потом покончить с собой. И вот тот грубо взял ее сам – не спросив у него, Гитлера, разрешения и не считаясь с его желанием заглянуть перед смертью в ее серые глаза и понаблюдать, как из них уходит жизнь, пока ее обнаженное сердце бьется в его руке.

Поэтому всеми вопросами ведения войны обременили Кейтеля (пусть сам разбирается, фельдмаршал он или нет), а сам Гитлер ушел в прострацию, которую по наивности и малограмотности считал молитвенной медитацией. У него отобрали самое дорогое – то, что он собирался дрожащими руками протянуть в дар своему божеству. И неважно, что там происходит в Венгрии или каком-либо другом месте. На это у него есть генералы и фельдмаршалы, у них головы большие – пусть они и думают; а он, фюрер германской нации, хочет погоревать о добром Генрихе, о дорогой Еве, а также о множестве незаменимых помощников, добровольно взваливших на свои плечи тяжелое бремя расы господ. Еще его грызло осознание того, что бомбардировщики большевиков пролетели фактически над его резиденцией и не обратили на нее ни малейшего внимания. Не означает ли это, что он, фюрер германского народа, в глазах своего главного противника Сталина (которого Гитлер уважал) выглядит полным ничтожеством, даже не заслуживающим смерти под бомбами.

Впрочем, если бы Гитлеру довелось узнать, что Ева Браун не погибла под бомбами, а осталась жива и сейчас с максимально возможной скоростью удаляется от Бергхофа и Зальцбурга в сторону Мюнхена, намереваясь в дальнейшем выехать в Швейцарию – он бы немедленно вышел из прострации, впал в истерику и потребовал, чтобы эту изменщицу немедленно доставили к нему в полное распоряжение… после чего, когда это было бы выполнено, лично, невзирая ни на какое вегетарианство, перегрыз бы ей глотку. Но он ничего не знал, и в этом было его счастье… также как и счастье беглянки, потому что, выезжая в город, она, чтобы не раскрывать своего инкогнито, пользовалась «конспиративными» документами на имя баронессы Эммы фон Бласковиц. Паспорт на имя Евы Браун, предъявленный первому попавшемуся шуцману, произвел бы невероятный фурор, а вот фрау Эмма оказывалась в Третьем Рейхе невидимкой.

16 мая 1943 года. Третий рейх, Бавария, поезд Зальцбург-Мюнхен.

Эмма фон Бласковиц (Ева Браун).

Неужели мне это удалось? Неужели я сумела сбежать от моего чудовища, которое я когда-то любила? Я даже боялась радоваться. Боялась подумать, что мое чудесное спасение может оказаться сном. Несмотря на то, что последнее время я думала только о том, как бы вырваться из всего этого ужаса, что творился вокруг, сделать это не представлялось случая. Да и какого, собственно, случая я ждала? Я была совсем не из тех, кто целенаправленно ищет возможности для воплощения задуманного. Я всегда была ведомой… Мой разум не привык составлять сложные комбинации, анализируя и учитывая множество нюансов – и потому, когда со всех сторон медленно и неотвратимо стал наступать мрак, он чувствовал себя точно в клетке, мечась и не находя выхода. В моей душе поселилась безнадежность, смертный холод окутал мои помыслы. Я ходила, двигалась, ела, разговаривала, но при этом ощущала себя уже мертвой… Выхода не было. Мне предстояло умереть… И он, мой демонический возлюбленный, которого я уже не любила, хотел, чтобы я смирилась со своей участью. Он с торжественной мрачностью рассказывал мне о своем кровожадном боге, который завладел его душой… Слушая его, я молча кивала, но внутри меня, где-то глубоко-глубоко, звучал голос, призывающий меня к жизни. Он, этот голос, обещал радость, и покой, и истинную любовь… Он звал меня. Но я не могла последовать его призыву… Не могла, потому что у меня не было сил, не было мужества, чтобы разорвать липкие путы страха и найти путь к спасению…

Все произошло случайно. Случайности такого рода не оставляют возможности для размышлений – они неожиданно хватают тебя за шкирку и выбрасывают со дна зловонного колодца вверх, к солнцу. Именно таким образом сегодня у меня получилось сбежать от самой смерти… Мне не пришлось даже раздумывать – Провидение все сделало за меня.

Конечно же, вот так избежать верной гибели удается далеко не каждому. И в том, что произошло это именно со мной, я вижу руку Всевышнего, сохранившего мою жизнь для покаяния и очищения души. И если мне благополучно удастся добраться до Папы Римского и упасть ему в ноги – то, клянусь, остаток своей жизни я проведу в монастыре за благочестивыми молитвами и добрыми делами.

Вспоминая детали своего спасения, я все больше убеждаюсь, что во всем этом присутствует какой-то высший смысл… Сегодняшним утром мой Адольф, мой бывший любимый, еще раз показал свою истинную сущность, когда настоял, чтобы я посетила бывший Зальцбургский собор и присутствовала при обряде принесения в жертву самок недочеловеков. Он, ничуть не изменившись в лице, добавил, что и меня саму, мол, рано или поздно ожидает такая же судьба – стать невестой истинного арийского бога. И потому он желает, чтобы я взглянула на этот обряд своими глазами – чтобы все это потом не было для меня новостью. Он добавил, что сам, лично, взрежет мою грудь и извлечет из нее сердце – он сказал это так, словно эти слова должны были ободрить меня. В этот момент я не могла смотреть на него – ведь он ожидал от меня благодарности за такую честь; я же испытывала тошнотворный ужас, доводящий меня до умопомрачения; я едва стояла на ногах. Но нельзя было показывать ему своего истинного состояния. Я должна была до конца оставаться его кроткой Евой… Такой он сотворил меня – тихой, покорной, безоговорочно доверяющей ему, восхищающейся им, все терпеливо сносящей, обожающей его и готовой с радостью умереть ради него и от рук его… Если бы он вдруг понял, что все во мне противится его мерзостным планам – то пристрелил бы на месте. И потому я выдавила из себя покорную улыбку и склонила голову в знак того, что соглашаюсь со всем, что говорит мой господин…

Как могла, я все же постаралась избежать необходимости ехать и смотреть на то, как убивают людей на жертвенном алтаре. Я попыталась было робко возразить, говоря, что у меня болит голова, что сегодня не поеду, а поеду в другой день, но Адольф настаивал. Так что я была вынуждена согласиться, тем более что после неприятного обязательного посещения жертвоприношения меня ждала награда в виде прогулки по дамским магазинам – ради чего мой ридикюль был буквально набит купюрами по сто и пятьдесят рейхсмарок. Отдельной пачкой, перевязанные розовой тесемкой, лежали двадцать купюр по тысяче марок – бешеные деньги, которые в любом случае невозможно взять с собой в могилу. Их следовало истратить. Несмотря на то, что обстановка на фронтах складывалась катастрофически и предметы первой необходимости давно уже распределялись по карточкам, предметы роскоши за большие деньги до сих пор имелись в открытой продаже. Их ввозили в Германию из зажравшейся богатой Америки через так называемую свободную Францию и не воюющую Испанию. Мерзко, конечно, но такова жизнь. Пока простонародье недоедает или даже умирает от голода, элита должна жить обычной жизнью: «почему бы и нет, ведь эти русские даже не бомбят немецкие города – все их бомбы предназначены заводам, шахтам и электростанциям». Предчувствуя приход большевиков, богатые ударились в разгул. Это самый настоящий пир во время чумы, и никто даже не подозревает, что чудовище по имени Адольф, которого они сделали своим мессией, хочет утащить их всех на тот свет. А может быть, они просто не задумываются об этом, не хотят задумываться…

Итак, я должна была это сделать – то, на чем он так настаивал. И увиденное мной в оскверненном соборе до конца жизни будет теперь сниться мне в самых страшных кошмарах… Я слышала дикие вопли предсмертной тоски… Я видела бледные бескровные лица жертв, их глаза, в которых застыл неизбывный ужас… И представляла себя на месте этих несчастных, которые в муках умирали под ножами чернорясых жрецов, забрызганных кровью с ног до головы… Меня мутило. Я едва стояла на ногах, стараясь при этом еще и виду не подать, как мне на самом деле плохо. В то же время сопровождающий меня в этой поездке охранник смотрел на происходящее так, будто это было самое лучшее зрелище в его жизни – какой-нибудь веселый водевиль или красочное шоу. Он был увлечен, глаза его горели; неотрывно он смотрел туда, где происходило омерзительное действо: жрецы СС укладывали на алтарь пышногрудых обнаженных славянок и ударами ножа вспарывали им грудную клетку… Видя, что он забыл обо всем на свете, я бочком-бочком двинулась к выходу из собора, желая оказаться на свежем воздухе. Охранник, поглощенный зрелищем, ничего не заметил. Бросив на прощание еще один взгляд на этого придурка, я увидела, что он сунул руку в карман и принялся там мастурбировать… Развернувшись, я опрометью бросилась к выходу.

Выскочив на крыльцо, я не сразу услышала, что воздух наполняет звенящее, едва слышное гудение. Меня тошнило. Я, свесившись с перил, уже приготовилась было украсить ступени лестницы содержимым своего желудка, как вдруг почувствовала вибрацию воздуха. Я подняла голову и увидала, что высоко в небе, оставляя за собой тонкие, будто прорисованные пером, белые следы, на город надвигается воздушная армада. Моя дурнота мигом прошла…

Отсюда, снизу, самолеты казались маленькими едва заметными крестиками. До этого русские самолеты никогда не бомбили немецких городов, но на этот раз я почему-то знала, что эти бомбардировщики несут смерть – мне и таким как я. На мгновение мне представился русский летчик в толстом полушубке, кислородной маске и сдвинутых на лоб очках-консервах; приникнув глазами к окулярам какого-то прибора, пальцами, затянутыми в черную кожу перчаток, он осторожно крутит на нем две рифленые ручки регулировки – примерно такие же, как на радиоприемнике…

Испуганно взвизгнув: «Мутти!!!», я опрометью бросилась с крыльца и, прижимая к груди сумочку, побежала куда глаза глядят, только бы подальше от этого страшного места. Ноги мои часто-часто топали по земле, сердце готово было выскочить из груди и колотилось где-то под горлом. Я бежала, не оглядываясь, но почему-то знала, что Антон, наш водитель, когда увидел, что я убегаю куда-то в противоположную от него сторону, сначала завопил: «Остановитесь, фройляйн Ева!», а потом бросился к своей машине заводить мотор. Это-то его и сгубило. Когда собор взорвался от попавшей в его купол тяжелой русской бомбы, я уже успела перебежать Регентплац, свернуть на Моцартплац, перебежать ее и еще раз свернуть за угол…

Повернув в последний раз, я успела сделать еще три или четыре шага – и в этот момент шарахнуло так, что дернувшаяся под ногами земля бросила меня на брусчатку площади лицом вниз. Я выставила вперед ладони, но все равно было больно, очень больно. Мгновение спустя я почувствовала, как меня пнула в зад волна раскаленного, будто из печи, воздуха, ощутимо ослабленная тем, что ей вслед за мной два раза пришлось забегать за угол. Но все равно у меня волосы на голове затрещали от жара. Вслед за первым толчком последовали еще и еще – один сильный, другие гораздо слабее; потом с небес начали падать камни. Не имея сил подняться на ноги я схватила зубами ремешок от сумки и по-собачьи, на ладонях и коленях, поползла к реке – как можно дальше от собора и как можно ближе к спасению…

Наверное, я выглядела смешно – но это только для тех, кто сам не находился в подобной ситуации. Прохожих на Моцартплац и на набережной было не особо много: я бы не сказала, что народ толпами стремился ходить возле сатанинского капища. Но все, кому не повезло там оказаться, находились в примерно одинаковом положении. Все были дезориентированы, испуганы и оглушены, некоторые ранены падающими камнями. Оглянувшись назад, я увидела, что купола собора больше нет. Из дыры на его месте, а также из всех окон, стеной вырывается ревущее пламя. Взрывы вздымались в небо и там, где находились здания университета и бывшая резиденция архиепископа. Если бы, выскочив из собора, я побежала в противоположную сторону, то меня бы, наверное, уже не было в живых. Но самое страшное творилось на вершине горы Фестунг. Замок-крепость Хоэнзальцбург, в котором, как я слышала, разместилось какое-то важное учреждение СС, в буквальном смысле этого слова превратился в извергающийся вулкан. Ужасающее и одновременно завораживающее зрелище! Русские садили туда бомбу на бомбу, стремясь стереть это сооружение с лица земли – и думаю, что у них это получилось.

Бомбежка закончилась так же внезапно, как и началась. Вот грохнул последний взрыв – и вместо тишины, как об этом пишут в книгах, в уши ворвалось множество звуков: рев огня, крики и стоны раненых, а также вой сирен пожарных машин и карет скорой помощи. Так как земля перестала содрогаться, я поднялась на ноги и пристально осмотрела свой костюм. Хороша! Шляпка потеряна, юбка измята и вся в грязи, чулки на коленях рваные, туфли перепачканы какой-то дрянью, ладони расцарапаны о брусчатку и саднят… Но о каких-либо более серьезных повреждениях организм сообщать отказывается. И это просто замечательно.

И тут меня осенило. Ведь у меня получилось убежать не только от смерти, которая настигла всех, кто находился внутри капища или поблизости от него, но и от того ужасного чудовища, в которое превратился мой любимый под давлением непреодолимых обстоятельств. Теперь, когда оба сопровождавших меня сотрудника охраны мертвы, никто в Зальцбурге не подозревает о том, что Эмма фон Бласковиц и Ева Браун – одно и то же лицо. Ведь я была не женой фюрера нации, блистающей с обложек всех журналов, а всего лишь скромной наложницей, удовлетворяющей его насущные нужды. Ну и ладно; со мной моя сумочка, битком набитая деньгами – вместо шелков и бриллиантов я куплю себе новую, неброскую одежду… После чего сяду на поезд – и уеду в Мюнхен, а уже оттуда в Швейцарию. Там, насколько я помню, обязательно должен быть папский нунций. Вот с ним я обговорю дело так, чтобы можно было сдаться Папе Пию XII лично.

Приняв это решение, я еще раз отряхнула свою одежду и одернула юбку, чтобы не было видно продранных на коленях чулок, потом решительным шагом направилась к мосту через Зальцах, чтобы как можно скорее попасть к железнодорожному вокзалу, возле которого имелся универсальный магазин, где путешествующие могут обзавестись всем необходимым… Искать магазин одежды поблизости от того места, где я сейчас находилась, было бессмысленно. Даже если эти заведения уцелели, то работать они точно уже не будут. К тому же следовало уйти отсюда как можно дальше, ведь когда в городском управлении полиции придут в себя, они сразу дадут команду оцепить место катастрофы и никого оттуда не выпускать без тщательного опроса. И это не потому, что кто-то что-то подозревает (русские достаточно демонстративно взяли на себя всю ответственность за случившееся), а просто потому, что так положено…

Впрочем, в привокзальный универмаг я не попала. Уже на той стороне реки, проходя по набережной, я вдруг соблазнилась вывеской маленького полуподвального магазинчика, торгующего недорогой дамской одеждой. Реклама на вывеске гласила «Все для небогатых фрау с хорошим вкусом». Я спустилась по ступеням и толкнула дверь; звякнул колокольчик – и я оказалась внутри, с удовлетворением отметив, что попала куда надо. Вдоль стен уютного маленького помещения тянулись полки с дамскими аксессуарами и бельем, висели вешалки с одеждой. В этом чудесном месте присутствовал только один улыбчивый мужчина средних лет – из той породы, что внушает доверие даже закоренелым мужененавистницам. Табличка, стоящая на прилавке, гласила, что покупателей обслуживает сам владелец этого магазина, герр Иоганн Вайс. Почему-то я подумала, что это имя подошло бы русскому шпиону, но герр Вайс не дал развить умозаключения в этом направлении. Владелец магазина окинул меня взглядом с ног до головы – несомненно, отметив помятый и запыленный костюм, отсутствие шляпки, а также рваные чулки, которые выглядывали из-под подола юбки, как бы я ее ни одергивала. Он не мог не заметить, что, несмотря на состояние, моя одежда относится к разряду дорогих. Однако он вовсе не походил на человека, который любит задавать лишние вопросы.

– Добрый день, уважаемая фрау, – склонив голову в намеке на поклон, сказал он, – я вижу, сегодня вам сильно не повезло…

– Напротив, герр Вайс, – ответила я, – сегодня мне очень сильно повезло. Окажись я метров на сто ближе к разбомбленному русскими университету – сейчас мной уже занимались бы работники морга. Но, поскольку моему костюму повезло значительно, меньше чем мне, ему требуется чистка и штопка. Поскольку, помимо прочего, вместе с машиной я лишилась всего багажа, мне необходимо приобрести временную замену для моего костюма на то время, пока над ним будут трудиться прачки и портные, а также понадобятся все необходимые даме вещички, вроде чулок и нижнего белья… Можете не беспокоиться, деньги у меня есть.

Оценив продемонстрированную пачку купюр по пятьдесят и сто рейхсмарок, герр Вайс деловито кивнул и кликнул свою помощницу Марту, девушку неопределенного возраста и незапоминающейся наружности. Эта Марта и помогла подобрать мне все необходимое, за исключением туфель и сумочки. Это были добротные, хорошо сшитые вещи, причем совершенно неброские. Правда, и заплатить мне за все пришлось примерно вдвое больше, чем я рассчитывала, но в данной ситуации я меньше всего думала о том, чтобы экономить. Выгадывать следовало не на деньгах, а на времени. Старый костюм мне отдали упакованным в большой пакет[38] из многослойной толстой бумаги, в другом пакете, поменьше, лежали купленные впрок комплекты нижнего белья, чулок, и прочие необходимые дамам вещички.

Пакет со старым костюмом я оставила в мусорке, зайдя в первый попавшийся двор метрах в двухстах от магазинчика одежды, и тут же, неподалеку, зашла в такой же небольшой галантерейный магазин и приобрела небольшой чемодан, в который положила пакет с бельем, дорожные туфли и новую сумочку. При этом мне хотелось как можно скорее покончить со всеми делами и по возможности покинуть Зальцбург. Изнутри меня грызло чувство какой-то непонятной угрозы, которое говорило, что пока я нахожусь так близко от моего чудовища Адольфа, моя жизнь подвергается опасности.

Впрочем, мои конспиративные документы были ничуть не хуже настоящих, поэтому покупка билета в поезд до Мюнхена и отъезд с центрального городского вокзала прошли без всяких происшествий. И вот уже в поезде, глядя под стук колес в окно на меняющиеся пейзажи, я вдруг остро ощутила, что именно сейчас у меня началась настоящая новая жизнь, в которой все у меня будет хорошо.

Где-то в бездне вечной тьмы вне времени и пространства.

Арийское божество, он же Нечистый, он же Ариман, он же Сатана, он же Чернобог.

Уй, как больно-то! И так на голодном пайке держат, не дают разгуляться по-настоящему, так тут еще дверью по пальцам, то есть по присоскам, которые я попытался запустить в тот мир, чтобы поживиться ужасом, болью и отчаянием, которые испускают смертные людишки, когда их убивают, будто скот на бойне. И при этом совершенно неважно, совершаются ли при этом какие-либо ритуалы. Убийство есть убийство. Хотя нет, вру – просто по привычке. Вот нет никакой необходимости врать, хотя бы самому себе – а я все равно вру. Ведь недаром ко всем остальным моим именам и титулам смертные частенько добавляют «Отец Лжи». Во время убийства главное, чтобы жертва испытывала безотчетный ужас, а также невозможность сопротивляться или хотя бы бежать. Ритуалы и призваны создать необходимую атмосферу, запугать до икоты и сломать психику жертвы. А все остальное – чистейший маркетинговый трюк. За билетом в Валгаллу – это не ко мне, ибо в вечной тьме нет и не может быть ничего подобного. Также никакой дополнительной силой я жрецов не наделяю и жизни им не продлеваю. Ахахах, тут нам самим не хватает, а вы предлагаете еще и со смертными делиться? Немного нашей поддержки перепадает только особо важным персонам из смертных, способным значительно увеличить поток высококачественной некротики. Необходимость затрат на расширение производства мы понимаем прекрасно.

Правда, ритуалы жертвоприношения и прочая кустарная лабуда, от которой смертные людишки в высших мирах обычно шарахаются как я от своего главного оппонента – это не единственный возможный путь получить нужную мне некротику. В высокоразвитых мирах большое количество качественной некротики можно получить во время ковровых бомбардировок крупных городов. Когда идет Большая Война, все ее стороны по достижении определенного технического уровня безжалостно истребляют мирное население вражеских стран путем воздушных бомбардировок. А если при этом применяется химическое оружие или оружие, основанное на принципе распада или синтеза атомов – так это и вообще объедение. Обычно, внедряясь в такие высокоразвитые миры, я пользовался исключительно этим способом, как самым экономичным и высокопроизводительным. Тут и делать-то ничего не надо. Если дать им волю и средства, то смертные людишки истребляют друг друга с каким-то особенным патологическим азартом.

Но в этом мире что-то пошло не так. Мой оппонент взял и перебросил сюда откуда-то извне группу людишек, которые только внешне похожи на смертных, а на самом деле являются чем-то большим. И у них было свое мнение о том, что такое хорошо и что такое плохо. А все оттого, что народ, из которого по большей части происходили эти люди, во всех мирах, везде и всюду, был моей главной головной болью. Ну не хотят они подчиняться моим правилам – и все. Такие, понимаешь, упрямые люди… Так вот, эти засланцы оказались не только с норовом, но и с опытом, очень быстро набрали силу и совершенно прекратили массовые убийства мирного населения. Они сами не бомбят вражеские города и другим не дают. Говорят, что это не их метод. Одни игроки потеряли возможность наносить такие удары, другие просто оказались исключены из кампании. Все удары стороны, которую контролируют пришельцы – исключительно точечные и наносятся только по важным промышленным и военным объектам. Теперь ожесточенное смертоубийство идет только на фронте, но это совсем не то. Некротика, отравленная боевой яростью сражающихся, кем бы ни были эти люди и за какие идеалы бы они ни умирали, идет кому угодно, но только не мне. А если дело, за которое погибают бойцы, «правое», то их души напрямую идут к моему оппоненту, усиливая его присутствие в этом мире… Но я ни за что не желал упускать этот мир. Ведь как это получается: стоит потерпеть одно поражение, как за ним последуют еще и еще, потому что если ты хоть немного ослабнешь, твой враг от этого станет только сильнее.

Именно поэтому мне пришлось вернуться к кустарным методам архаических миров и создать организацию, задачей которой было бы скормить мне как можно больше тамошнего населения. Сначала дело шло довольно неплохо: завербованные мной людишки, через которых я и запустил свои щупальца в тот мир, оказались опытными в убийствах и запугивании, и поток создаваемой ими некротики стал существенным подспорьем в моем существовании. И вдруг эти планы подверглись жестокому удару… Я почувствовал, что разом погибли несколько важнейших агентов – и прекратилась работа генератора некротики, составлявшего довольно ощутимую часть моего питания. Очевидно, что этот удар по моим агентам организовали засланцы моего главного оппонента, и он явно не последний. Пройдет еще немного времени – и организация, поставлявшая мне некротику, будет полностью уничтожена.

Правда, мои агенты в любом случае неизбежно проиграют свою войну – но и это не побудит меня отказаться от идеи сожрать таким путем все тамошнее население. Свято место, ха-ха, пусто не бывает, и выбывшим из игры помощникам всегда найдется замена. Годится любая нация или группа людей, которые, не прилагая никаких усилий, возжелают обрести право господствовать над остальными. В дело годится все: и «богоизбранная нация», и «раса господ», и «исключительная нация», и все-все-все, лишь бы группа индивидов возмечтала в дальнейшем бездельничать и существовать исключительно за чужой счет. Если такое свойство есть – то это мой контингент. Всегда есть возможность перевербовать победителя, сделать так, чтобы место убитого дракона заняло новое чудовище, которое будет во много раз ужаснее прежнего. Нет, специально я войн не разжигаю. Еще чего – ведь людишки, которые руководствуются нужными мне идеями, делают это сами. Обычно на этом уровне развития мира у меня все так и получается.

Но что касается того мира – я уже думаю, что все пойдет совсем не так. Слишком быстро и радикально укрепляется мой главный оппонент, слишком сильны и умны его засланцы, проводящие нестандартную политику. Благодаря их усилиям в победители метит та единственная сила, перевербовать которую мне не удастся. Уже сейчас, несмотря на то, что продолжается Великая Война, уровень нужной мне некротики опустился в том мире более чем вдвое и продолжает понижаться. Скоро, несмотря на все попытки реанимационных мероприятий или вербовку новых агентов, я в том мире останусь на голодном пайке и буду вынужден отступить из него, ибо поступления некротики перестанут покрывать энергетические затраты на присутствие. Последствия этого могут оказаться катастрофическими, ибо один свободный от моего влияния мир тут же начнет распространять вокруг себя особые эманации, которые будут влиять на соседние миры, уменьшая в них уровень моего влияния. Неужели это проигрыш станет началом конца и моей участью станут только ранние архаические миры, с которых и взять-то по большому счету нечего по причине низкой плотности населения и небольшого количества исторических линий?

16 мая 1943 года. 20:05. Италия, ГВМБ Специя, тяжелый авианосец «Михаил Фрунзе».

Писатель-фантаст и инженер-исследователь Роберт Энсон Хайнлайн (36 года).

Сегодня утром наш конвой вошел в Специю – и нашему взору сразу предстало то, ради чего мы пересекли океан. По своему первому образованию я все-таки морской офицер, и поэтому два корабля из будущего бросились мне в глаза практически сразу. Для опытного взгляда они выглядели так же, как два верблюда, попытавшиеся затеряться в конском табуне. Впрочем, это я пытаюсь шутить. В первую очередь эти корабли можно было обнаружить по тому, что на их флагштоках развевались не военно-морские стяги Советской России, а старые добрые имперские Андреевские флаги. Это было так загадочно, таинственно и великолепно, что мы, все трое, не находили себе места в ожидании. Предстоящий визит на крупный русский корабль из будущего был для нас сродни визиту на другую планету. Мы уже почти две недели находимся среди русских – и все не устаем им удивляться. С виду они весьма похожи на нас, белых американцев, но на деле они совершенно другие. При общении с ними возникает ощущение, что это не люди, а медведи, напялившие на себя человеческие шкуры… Очень вежливые и образованные медведи, которых лучше не злить.

Но, несмотря на соблазн новых знаний, непосредственное знакомство с русскими из будущего состоялось не сразу. Первую половину дня пришлось потратить на формальности, неизбежные при подобных визитах. Командующий нашим американским соединением эскорта контр-адмирал Генри Хьюитт, державший свой флаг на линкоре «Вашингтон», посетил флагман русского соединения, крейсер «Молотов», а русский вице-адмирал Ларионов в ответ посетил американский флагманский линкор. Все было чинно и размерено, как в хорошем балете; собеседники высказали друг другу взаимную приязнь и пожелания вечной дружбы между русским и американским народами, после чего разошлись, довольные хорошо исполненными ролями. Потом русский адмирал на катере стал объезжать корабли, передаваемые в состав его соединения, причем начал с эсминцев. Такой подход русского командующего мне весьма понравился. Правда, из-за этого до нашего авианосца он добрался в последнюю очередь, когда солнце уже коснулось горизонта. Даже издалека было видно, что сегодняшний день утомил этого человека, поэтому мы с мистером де Кампом (малыш Айзек при принятии решений был не в счет) решили пока не подавать наши верительные грамоты. Спешка, как говорят русские, хороша только тогда, когда требуется ловить блох. Лучше немного подождать и обратиться к адмиралу Ларионову – скажем, завтра-послезавтра, когда, как говорится, осядет пыль после сегодняшнего события.

Но тут произошло невероятное. Гора сама пошла навстречу Магомету, хотя он ее об этом никто не просил. Уже в конце визита, когда адмирал собирался отбывать на тот самый русский авианосец (на крейсере «Молотов» он только принимал официальные делегации), нас неожиданно нашел его адъютант и пригласил, всех троих, составить ему компанию за ужином. И это при том, что мы даже ни полусловом не обмолвились об имеющихся у нас рекомендательных письмах президента Рузвельта, мистера Гопкинса и мистера Уоллеса. Нет, русские точно произошли прямо от медведей. Как можно представить, чтобы американский адмирал просто так пригласил на ужин двух лейтенантов и одного сопливого штатского пацана? Я, например, нет. Имея дело с русскими (а особенно с русскими из будущего), необходимо воспринимать каждое их действие как данность – и копить, копить, копить факты, прежде чем можно будет делать хоть какие-то выводы.

Но больше всех разволновался как раз малыш Айзек. Он почему-то вбил себе в голову, что там, в будущем, мы каким-то образом стали знамениты – причем не только в Америке, но и в России, и наши собственные фамилии работают на нас много лучше любых рекомендательных писем. К тому же мы находимся на борту авианосца как члены американской делегации, но не приписаны ни к одному техническому подразделению, поэтому проводим свои дни в праздных размышлениях, в то время как другие работают не покладая рук. В таком случае в нас можно было заподозрить либо шпионов, либо людей, имеющих тайную дипломатическую миссию (второе вероятнее, ибо для шпиона такой образ действий категорически неприемлем). Ну да мы и не собирались особенно скрываться – вот нас и заметили. Наверняка на наши бездельничающие особы обратили внимание не только присутствующие на авианосце вездесущие в России офицеры контрразведки, но и непосредственно командование корабля…

Стоит уточнить, что на самом деле мы не бездельничали, а по заданию президента изучали русских «как вид». Мы должны были понять образ мыслей этого народа и выдать Президенту соответствующие рекомендации по поводу того, можно ли иметь дело с их правительством и какой степени доверия оно заслуживает. Посторонним людям объяснить это было сложно; но на самом деле это крайне важно. У нас в Америке с пониманием очень плохо: мы либо воспринимаем иностранцев (в основном европейцев) как ухудшенные копии самих себя, а если мы кого-то не воспринимаем, то они для нас не люди, а просто говорящие звери, подлежащие переделке в людей, а при невозможности такой переделки – тотальному уничтожению. Так мы уничтожили американских аборигенов, которые не сделали нам ничего плохого, за исключением того, что владели землями, необходимыми для расширения и размножения нашей нации. Кстати, эту истину я понял только уже во время перехода из Америки на авианосце, при непосредственном общении с русскими. Прежде все это было для меня в порядке вещей.

Что касается самих русских, то до встречи с ними наше (то есть мое лично) представление о них складывалось из произведений их классиков Толстого и Достоевского. Это очень тяжелое и вязкое чтиво, созданное для чего угодно, только не для развлечения[39]. Так вот, напрямую познакомившись с объектами моего исследования, я понял, что все мои прежние представления необходимо скомкать и вместе с использованной бумагой отправить в гальюн. Русские совсем не такие, как написано в тех дурацких книжках, и тому есть две серьезные причины. Во-первых – век сейчас на дворе отнюдь не девятнадцатый; во-вторых – в России сменился государственный строй. Время другое, и люди для него нужны тоже другие. Русская душа для нас потому загадочная, что мы подходим к ней с неправильными мерками. Это все равно что мерить объем в килограммах: для дистиллированной воды подходит, а в остальных случаях – вранье.

Так вот, что касается адмирала Ларионова. Малыш Айзек у нас вообще-то фантазер, но оказалось, что на этот раз он абсолютно прав.

Вот первое, что адмирал Ларионов сказал нам при встрече (между прочим, на очень хорошем литературном английском языке, почти без акцента):

– Добрый вечер, молодые люди. Я весьма рад нашему знакомству. Вас, Роберт, я знаю лучше всего. Вашими книгами в русском переводе я зачитывался в свои молодые годы, да и сейчас в минуты затишья я не прочь пойти в библиотеку и перечитать некоторые самые любимые ваши книги, лучшие из которых еще не написаны. По моему личному мнению, вы – лучший американский писатель второй половины двадцатого века. Я знаю, что вы так и не сумели понять и принять загадочную русскую душу, но эта душа сумела понять и принять вас. Цените это.

Я был просто ошарашен его словами. Ничего подобного я не ожидал, и признание русского адмирала, что мои книги – одни из его самых любимых, повергло меня в такое состояние, что я просто застыл как столб, впервые в жизни на собственном опыте испытав, что значит выражение «потерять дар речи». Теперь понятно, почему он пригласил нас на ужин. Только надо иметь в виду, что нынешний я – еще не совсем Роберт Хайнлайн, книги которого он читал, а всего лишь заготовка для писателя… Впрочем, он и сам это признает, когда говорит, что лучшие из моих книг еще не написаны. А чего я, собственно, так разволновался? Ведь все, что от меня требуется – это присутствовать на этом ужине, поменьше говорить и побольше слушать. Тем не менее переварить только что услышанное было делом не одной минуты.

Тем временем адмирал Ларионов повернулся к мистеру де Кампу.

– Вы, Лайон, – сказал он, – известны мне в основном по уже написанному вами роману «Да не опустится тьма», который как раз про наш случай. На мой предвзятый взгляд, одного его достаточно, чтобы считать вас звездой первой величины. Все остальное у нас или не переводилось, или не вызывало у меня интереса, как ваша соавторская серия романов про Конана-варвара. Да и потом, когда я выучил английский настолько, что смог получать удовольствие от интересной беседы и хорошей книги, мне было как-то недосуг прочесть непереведенные книги. Интересы к тому времени у меня были уже несколько другие…

Мистера де Кампа слова русского адмирала явно задели, хоть он постарался и не подать виду. Он лишь слегка нахмурился, а затем губы его растянулись в скептической усмешке.

– Да уж, мистер Ларионов, – хмыкнул он, – старину Роберта, значит, времени у вас почитывать хватает?

– Старина Роберт, молодой человек, – парировал адмирал, – писал на темы, которые мне значительно ближе, чем похождения дипломированного колдуна или доисторического громилы, направо и налево машущего двуручным мечом. Вы уж извините, но на месте героев Роберта я себя представить могу, а на месте ваших героев – нет. Но не расстраивайтесь. Ведь это сугубо мое личное мнение. Есть люди, которым по душе пришлись именно ваши герои, поэтому давайте договоримся, что о вкусах не спорят. Кстати, что мы тут стоим и разговариваем на ногах, будто кони. Идемте. Катер ждет.

Пока мы спускались по трапу в катер, я видел, что наш малыш Айзек буквально изнывает от желания задать русскому адмиралу вопрос о своей собственной будущности, и только прирожденная стеснительность не дает ему этого сделать. Он и с девушкой-то решился познакомиться только тогда, когда она сама взяла его за галстук и прислонила в темном углу к теплой стенке… Но ведь интересно же! Не только ему, но и нам двоим тоже. Можно было бы заключить с Лайоном пари – превзойдет Айзек нас с ним в литературном плане или нет – но лучше не стоит. Русские не понимают подобных вещей.

Решив, что хочу это знать немедленно, я набрался храбрости (то есть наглости) и спросил:

– Мистер Ларионов, а что вы скажете о литературном творчестве присутствующего здесь мистера Азимова?

Малыш Айзек при этих словах покраснел как девица, а адмирал Ларионов, хмыкнув, полуобернулся ко мне через плечо, глянув с каким-то лукавством. Он не спешил отвечать, видимо, интриговал. Мы с Лайоном переглянулись.

– Ну так что же, мистер Ларионов? – решил я проявить настойчивость. – Это нечестно: мистер Азимов про нас теперь все знает, а мы про него нет. Откройте же тайну наконец – неужели наш друг останется безызвестным?

Услышав мои слова, малыш Айзек разволновался еще сильнее. Я знал, что он был весьма самоуверен по поводу своего литературного творчества и говорил, что упорный труд непременно приведет его к славе. Он очень много писал. Правда, на настоящий момент публикации (*всего лишь в журнале фантастики) удостоился лишь один его рассказ. Но тем не менее это его необычайно вдохновило.

Адмирал Ларионов, преодолевающий последние ступеньки трапа, чуть замедлил спуск и, не глядя на нас, произнес:

– Мистер Хайнлайн, это вполне естественно, что вы желаете знать о будущности вашего молодого коллеги… Впрочем, он сам, вероятно, тоже испытывает жуткое любопытство… Так вот: мистер Азимов – у нас там прославленный и знаменитый писатель, написавший и издавший книг больше, чем вы оба вместе взятые…

Мы с Лайоном вновь переглянулись, а затем дружно воззрились на Айзека, который, опустив глаза, смущенно потирал переносицу. Наверное, он испытывал примерно то же, что и я, когда услышал слова восхищения моим творчеством из уст русского адмирала. А ведь он оказался прав: упорный труд при наличии таланта – беспроигрышный путь к успеху.

В это время мы уже спустились и стали рассаживаться в катере. И тут Айзек осмелел.

– Мистер Ларионов… – от волнения вдруг охрипнув, сказал он, – а не могли бы вы поведать о том впечатлении, какое сложилось у вас о моих книгах? Вероятно, они весьма хороши, раз их все же издают…

– Как бы вам сказать, мистер Азимов… – произнес адмирал, испытующе глядя на будущего властителя дум нескольких поколений. – Мое мнение, конечно же, сугубо личное, и хочу заранее заметить, что многие со мной не согласятся. На самом деле, мистер Азимов, у вас там, в нашем мире, просто огромная армия поклонников. Вы просто чертовски популярный писатель и тиражи ваших книг огромны.

Тут малыш Айзек расплылся в улыбке – и была она такой чистой, мальчишеской, заразительной, что невольно улыбнулись и мы с Лайоном. Глаза нашего приятеля лучились счастьем, на лице играл румянец. Он был очень вдохновлен похвалой русского адмирала; казалось, дай ему прямо сейчас в руки блокнот – и он живо накатает новый шедевр…

Адмирал Ларионов задумчиво смотрел на него некоторое время, а затем продолжил свою речь:

– Так вот. На мой взгляд, идеи в ваших книгах и вправду хорошие, сюжет достаточно интересный, да вот только вместе живых людей действуют какие-то манекены или даже плоские картонные куклы. Ручки-ножки, огуречик – получился человечек. Поэтому, как мне кажется, эти книги подходят больше для подростков двенадцати-пятнадцати лет, в силу не особой притязательности этой публики. Когда я сам находился в таком возрасте, иностранных книг у нас не переводили, а когда стало можно, то я уже был не в том возрасте. Вроде знаменитый писатель и тема моя, но открываю книгу – и после двух-трех страниц теряю интерес. Не мое. В частном порядке хотелось бы высказать пожелание тщательнее работать над своими книгами. Их же ваши читатели потребляют внутрь своих голов, а не складывают на полки в качестве украшения. Тщательнее надо, как выражался один ваш соплеменник по аналогичному поводу. Вместо манекенов должны быть живые люди, со всеми свойственными им желаниями, страстями и слабостями, а вместо упрощенного карандашного наброска сюжета должна быть полноцветная картина. Уж простите меня, но это только мое мнение. Еще раз повторю: поклонников и почитателей у вас гораздо больше, чем у присутствующих тут мистера Хайнлайна и мистера де Кампа, хотя и они тоже писатели первой величины.

Мы с Лайоном с интересом смотрели на малыша Айзека. Вопреки моим ожиданиям, он не сник, не впал в мрачную задумчивость от столь откровенной критики, а, наоборот, после нескольких секунд молчания с жаром воскликнул:

– Спасибо, мистер Ларионов! Ваши замечания я, конечно же, учту. Вы чрезвычайно вдохновили меня – и теперь я готов написать в два раза больше книг, чем написал их вашем мире! И они будут гораздо, гораздо лучше!

– Ну что ж, – усмехнулся адмирал, с одобрением глядя на Айзека, – рад, что вы адекватно воспринимаете критику. Не сомневаюсь, что теперь плоды вашего творчества станут не только многочисленнее, но и на порядок качественнее… ваши идеи заслуживают того, чтобы о них прочло как можно большее количество людей.

После этих слов адмирала на несколько секунд наступила тишина, в которой был слышен только тихий рокот холостых оборотов мотора катера, пришвартованного к трапу авианосца. И тем отчетливее в этой тишине прозвучали слова малыша Айзека:

– Мистер Ларионов… скажите, а почему во времена вашего детства в России иностранные книги переводить было нельзя, а потом вдруг стало можно?

– А вот на эту тему, – строго сказал тот, – мы будем говорить только в моем салоне и только при закрытых дверях. Знать о том, что я вам скажу, должны будете только вы трое, да еще ваш президент мистер Рузвельт, который и послал вас сюда. Да, молодые люди, не удивляйтесь. Меня обо всем предупредили заранее, сообщив и состав делегации, и цель визита. Иначе такие дела не делаются. Ну а об остальном – позже.

16 мая 1943 года. 21:25. Италия, ГВМБ Специя, ТАКР «Адмирал Кузнецов».

Писатель-фантаст и инженер-исследователь Роберт Энсон Хайнлайн (36 года).

Когда мы прибыли на авианосец из будущего, уже почти стемнело, и с катера была видна только нависающая над нами темная громада. Внутренние помещения запомнились мне ярким белым светом ламп неизвестной конструкции и своей безлюдностью[40]. При виде встречающихся нам матросов или офицеров, козыряющих адмиралу, мне пришло в голову, что каждый из них, скорее всего, тоже является выходцем из будущего. Это место буквально нафаршировано тайнами. Каждый встречный человек, даже простой матрос, знал об истинном устройстве мира гораздо больше, чем мы трое вместе взятые. Эти люди без единого содрогания совести выполняли волю Того, кто послал их сюда, ибо они были полностью с Ним согласны. Русские переделывают эту историю, потому что того хочет Бог. Наш общий Бог. И вот это чувство – чувство сопричастности к чему-то великому, после чего мир уже не будет прежним – было для меня таким же острым, как и удар током от оголенных проводов.

Впрочем, в дальнейшем все проходило так, как и было обещано. После ужина, который и в самом деле оказался отменным, адмирал отослал стюардов; при этом на столе остались две пепельницы, самовар, сахарница, маленький чайник с крепким, будто смола, чайным концентратом, а также чашки и блюдца по числу присутствующих персон. К тому моменту я уже обдумал свои первичные выкладки и остро хотел знать, есть в этом новом прекрасном мире место для американской нации или же он целиком и без остатка будет принадлежать русским. Думаю, что такие же чувства обуревали и мистера де Кампа. В малыше Айзеке я был уверен гораздо меньше, поскольку тот родился не в Америке и сам точно не знал, кто он такой: американец, русский или еврей. Прорывается в нем иногда эдакая неуверенность – мне кажется, что он понемногу хочет быть ими всеми сразу…

Но адмирал Ларионов и не собирался испытывать наше терпение. Как только последний стюард покинул салон и за ним лязгнул автоматический замок, задраивающий люк и отрезающий нас от внешнего мира, пришелец из будущего (возможно, самый главный из них) обвел нас внимательным взглядом и произнес:

– А вот с этого момента, джентльмены, давайте поговорим серьезно…

У него даже тон голоса изменился. Теперь перед нами сидел не почитатель нашего литературного таланта, а суровый командир, для которого мы – если не подчиненные, то хотя бы союзники, которым планируется доверить свой участок фронта.

– Да, мистер Ларионов, – чуть промедлив, ответил я, тем самым, как человек с командным опытом, взяв на себя функции командира нашей тройки, – давайте поговорим серьезно. Ведь именно для этого мы пересекли половину земного шара. И мы, и мистер Президент хотим знать – кто вы, пришельцы из будущего, и что вы несете всему миру и нашей Америке?

– Сложный вопрос, мистер Хайнлайн, – пожал плечами русский адмирал. – Во-первых – мы патриоты своей страны и поэтому желаем ей победы в войне и всяческого благополучия после. Во-вторых – нам претят ненужные убийства невооруженных людей, и потому победу мы пытаемся организовать так, чтобы вывести основную массу европейских некомбатантов за скобки боевых действий и нанести им минимальные потери. В-третьих – мы категорические противники деления людей по сортам и выступим непримиримым противником любого государства, которое попытается поднять этот принцип на свои знамена. В-четвертых – мы не желаем мирового господства и отвергаем эту идею. Но мы не уйдем из Европы после разгрома Гитлера, поскольку, если это случится, тут, в Италии, а также в других местах, сразу объявятся ваши американские войска, а ваши генералы начнут готовить уже Третью мировую войну – с целью уничтожить Россию в любой ее форме. И не надо мне возражать – я говорю так, потому что именно это гласит опыт нашей истории. Ваше государство целиком и полностью стоит на землях коренных американцев, которые ваши предки убили или изгнали прочь, потому что ваше общество отрицало как ассимиляцию этих людей, так и мирное сосуществование. Поэтому мы хотим держать вас подальше от своих границ, и два океана, разделяющие наши государства, должны стать той непреодолимой для обычной армии преградой, которая отделит ваш мир от нашего…

Да уж. Список обвинений впечатляет. Любой судья по таким веским основаниям не моргнув глазом выпишет смертный приговор хоть семнадцатилетней девственнице. А наша Америка уже давно не девственница, и ей далеко не семнадцать… Но, насколько я понимаю, о смертной казни речь пока не идет. От нас просто хотят отгородиться забором, чтобы мы по свою сторону забора делали то, что нам заблагорассудится, а русские по свою сторону творили все, что угодно им. С одной стороны, жалко терять Европу, а с другой стороны, она нам никогда и не принадлежала. Война за нее с русскими грозится обернуться такими потерями, что бойня в джунглях Панамы на ее фоне покажется невинными скаутскими забавами. Но не все так хорошо, как может показаться на первый взгляд…

– Мистер Ларионов, – спросил я у русского адмирала, – не получится ли так, что вы, русские, заполучив то, что вам надо, сами начнете давить на Америку? Ведь на вашей стороне будут все мало-мальски крупные евразийские государства, а у нас под боком – только ненавидящие нас латиносы? И отразить это ваше давление нам будет нечем, потому что в самой Америке поднимет голову пятая колонна, составленная из разных людей категорически левых взглядов… На фоне этой борьбы сотрясаемая стачками и протестами Америка будет непрерывно слабеть, а ваша Советская Россия, с ее полудиктаторским партократическим режимом, будет только усиливаться. Вы сами только что сказали, что их цель – это всемерное усиление России. Не получится ли так, что однажды перепад в этой мощи станет таким значительным, что Америка рухнет перед Россией на колени без единого выстрела, и тогда мировое господство само упадет к вам в руки без борьбы…

– Ага, – скептически кивнул адмирал Ларионов, – а потом к нам придет седенький такой старичок и задаст тот же вопрос, какой он задал Каину насчет Авеля. Вечное проклятие в таком случае гарантировано.

Тут он многозначительно помолчал, обводя нас по очереди таким взглядом, от которого становилось неуютно, после чего сказал уже другим, необычайно серьезным и веским тоном, словно бы забивая гвозди в доску:

– Нет уж, мы свои договора исполняем досконально. Что написано пером, того не вырубишь топором. К тому же кто вам мешает помириться со своими латиноамериканскими соседями, перестать их грабить и установить справедливый товарообмен, а внутри Америки установить для народа такие социальные гарантии, чтобы никакая пропаганда левых радикалов не имела особой политической силы? Нам известно, что ваш президент Рузвельт готовит так называемый Второй Билль о Правах, который призван дать американскому народу гарантии не только политических, но и экономических свобод. Это еще не социализм; или же социализм, но, скажем так, с американским лицом – когда сохраняется частная собственность, но значительная часть прибавочной стоимости пойдет не в карман владельцев предприятий, а на благо всех тех, кто эту прибавочную стоимость создал. Но ваши конгрессмены, по большей части являющиеся ставленниками крупного капитала, на корню отвергнут эту идею, после чего старину Френки просто убьют – в основном за то, что он покусился на священное право крупных корпораций обирать простых американцев. Вот с такой Америкой нам будет точно не по пути, ведь она будет толкать мир к тому, от чего мы хотим его избавить в любом случае…

Напряженная тишина висела в воздухе несколько мгновений; каждый из нас, опустив голову, обдумывал слова адмирала Ларионова, пытаясь до конца постичь их смысл и понять, что именно заключено в них – угроза или действительно здравый смысл.

– Понятно, мистер Ларионов, – наконец кивнул я, хотя на самом деле мне до конца еще ничего не было понятно.

В общем-то, картина была выписана довольно благостно, за исключением того момента, что Россия в Европе в ближайшее время будет делать все что захочет (ибо нет тут силы, которая способна ее остановить) а Америка поставлена в такие условия, когда она будет делать только то, что ей позволено. И не только в Европе. Уже понятно, что русские успеют сокрушить Японию значительно раньше, чем мы сможем активно вмешаться в этот процесс, после чего возможности Америки влиять хоть на что-то значительно сократятся. Нам наверняка вернут захваченные японцами Гавайи, острова Мидуэй и все то, что лежит в западном полушарии, но наверняка русский диктатор не захочет возвращать ни Филиппины, ни Гуам. Эти территории находятся в восточном полушарии и, как говорят русские – что с воза упало, то пропало… Насколько я понимаю, примерно те же чувства испытывали и мои товарищи по приключению.

Увидев задумчивость и легкое разочарование, написанные на наших лицах, адмирал Ларионов вздохнул и вытащил из стола папку для бумаг, на которой крупными буквами было написано «Совладение», – и подтолкну ее по столу в нашу сторону.

– На сегодня разговор закончен, – сказал он, – вот тут интересная концепция, соавторы которой – будущие ваши коллеги, писатели-фантасты, сейчас еще мальчики в коротких штанишках. Старшему сейчас десять лет, а младшему пять[41]. Я бы попросил вас как следует проработать эту идею и где-нибудь в течение трех-пяти суток высказать свое мнение, возможно такое реализовать или нет. В случае успеха это мог бы быть ответ на все ваши вопросы и путь к мирному сосуществованию и конвергенции наших цивилизаций. Для того чтобы вам не пришлось метаться между кораблями, всем вам троим уже выделены каюты здесь, на «Кузнецове», и, пока мы с вами ужинали и разговаривали, ваши вещи уже доставили в ваши новые каюты. А сейчас давайте попрощаемся, ибо время уже позднее, а у меня завтра будет тяжелый день.

У меня еще оставалась куча вопросов, но я решил отложить их на следующий раз. Все равно сегодня адмирал мне ничего не ответит, к тому же меня очень заинтриговал документ, который (если это то, что я думаю) в случае успеха способен решить ВСЕ ПРОБЛЕМЫ. Думаю, что Лайон с малышом Айзеком со мной солидарны.

17 мая 1943 года, 09:55. Венгрия, Будапешт, Королевский дворец (Будайская крепость).

Регент Венгерского королевства вице-адмирал Миклош Хорти.

Как оказалось, ожесточенное Дебреценское сражение, притягивающее к себе все резевы и поступающие подкрепления не только из самой Венгрии, но и с территории Рейха, оказалось хитрой ловушкой большевистского командования, ложным отвлекающим ударом. И это при том, что под неистовым натиском атакующих днем и ночью панцирных штурмовых батальонов русских, поддержанных ураганным артиллерийским огнем и ударами штурмовиков, венгерские и немецкие солдаты несли тяжелые потери и пятились шаг за шагом. Сам Дебрецен к утру этого дня был охвачен русскими с трех сторон, бои шли уже на окраинах города; и генерал Фреттер Пико швырял в топку последние маршевые роты, требуя и у Будапешта, и у Верховного командования Вермахта только одного – резервов, резервов и еще раз резервов. Но резервов было недостаточно, и ради поддержки сражающейся в тяжелейших боях армии их было необходимо соскребать со «спокойных» участков фронта. Практика, уже ставшая привычной за два года войны, и оттого изученная советским командованием вдоль и поперек.

Но что поделать, если к концу весны сорок третьего года страны Оси в буквальном смысле истекают кровью на полях сражений. Тяжелые, невосполнимые потери лета-осени-зимы 1942 года и выпадение из игры Италии и Хорватии привели к тому, что силы стран Оси оказались подорваны. К середине мая сорок третьего года против двенадцати с половиной миллионов бойцов и командиров РККА (а также Болгарии, Румынии, Народного Войска Польского и Народно-Освободительной Армии Югославии) на фронтах сражались около трех миллионов немцев, полмиллиона венгров, и полтора миллиона европейцев (англичан, французов, бельгийцев и голландцев). Но это не значит, что чисто арифметически соотношение сил выглядит как двенадцать с половиной к пяти миллионам. Совсем нет. Если немецкие и венгерские солдаты по боеспособности примерно равны бойцам и командирам из линейных частей РККА, болгарской, польской народной и югославской народно-освободительной армий, то «европейцы» воевать за Рейх категорически не хотят и при первой возможности норовят то сбежать с поля боя, то сдаться врагу. Советская пропаганда как могла старалась донести до этих людей, что в случае перехода фронта с оружием в руках их всех ждет не плен, а зачисление в соответствующие национально-освободительные соединения[42]. Поэтому применять «европейцев» можно только большими массами, и только в тот момент, когда в спину им смотрят немецкие и венгерские пулеметы.

Так что перевес Красной Армии и ее союзников над странами Оси можно оценивать как три к одному, а с учетом качественного превосходства в вооружении и предчувствия советскими людьми близкой победы – как четыре к одному или даже больше. Обычно при таких условиях кампанию не доигрывают, сдаются на милость победителя сразу; но Гитлер и его прихвостни готовы биться с советской угрозой до последнего европейца и без всякой надежды на победу. Вот и сейчас сборную европейскую солянку везут эшелонами прямо в кровавую мясорубку Дебреценского сражения, чтобы с размаху бросить это пушечное мясо в огонь боев и хоть на день или час замедлить продвижение Красной Армии и ее союзников. Но замедлить продвижение не получается, преимущество большевиков в тяжелой артиллерии и авиации подавляет все попытки сопротивления – и недалек тот час, когда вторая венгерская армия, как свиная туша, окажется разрублена на три неравных куска, после чего наступит катастрофа. Но приказа отступать все нет – и изнемогающие от ожесточенных боев немецко-европейские войска бьются из последних сил, взывая о помощи к тому, кто сам обрек их на гибель…

И вот в этих условиях ранним утром семнадцатого мая Красная Армия наконец начала НАСТОЯЩЕЕ генеральное наступление. В одну и ту же минуту и даже одну и ту же секунду тяжелая артиллерия большевиков загрохотала на северо-востоке – в окрестностях города Чоп; на юге – на границе в Воеводиной, сразу по обоим берегам Дуная; а также на западе – там, где фронт (точнее, тоненькая ниточка окопов, заполненная призванными из запаса солдатами, помнившими еще битвы прошлой Великой Войны) проходит поблизости от словенского селения Лендава. И был этот голос проснувшегося Бога Войны так свиреп и разрушителен, что канонада под Дебреценом по сравнению с ним больше походила на праздничный салют. Целые части и подразделения венгерской армии разом смело с лица земли вместе с их укреплениями; другие же, понеся тяжелейшие потери, бросали фронт и обращались в бегство куда глаза глядят, даже не дожидаясь конца артподготовки.

А поверх этого бушующего артиллерийского неистовства под прикрытием истребителей бомбить ближние тылы штабы и узловые станции потянулись сотни советских бомбардировщиков – чтобы в клочья разорвать транспортные коммуникации, питающие все еще сражающиеся венгерские армии. Некоторые объекты, подлежащие бомбардировке, находились непосредственно у линии фронта и ими занимались штурмовики Ил-2 или даже железнодорожные транспортеры РВГК, другие располагались в глубоком вражеском тылу, и туда, на цели, шли полки Пе-2 и Ту-2, летчики которых за время зимней паузы были ОБУЧЕНЫ нанесению ударов с глубокого пикирования. Будапешт, впервые с начала войны (висящие в небе высотные разведчики не в счет), услышал вой сирен воздушной тревоги, а потом – «мир вашему дому» от входящих в пикирование советских бомбардировщиков. А в бомбоотсеках и под крыльями – самый широкий ассортимент бомб, которые советская промышленность может предложить врагу: стандартные фугасные и бетонобойные, жгучие напалмовые, убийственные объемно-детонирующие и хит сезона – недавно принятые на вооружение термобарические.

Удары наносились по железнодорожным вокзалам, товарным станциям, речным пристаням, электростанциям и другим объектам, разрушение которых отбрасывает столицу Венгрии в ранее средневековье. Зенитная артиллерия Будапешта, за последние полгода изрядно раздетая в пользу фронта, которому требовались средства противотанковой обороны, не имела возможностей достойно противостоять массовому налету. Из окон королевского дворца Миклош Хорти лично наблюдал, как крутятся патентованные «полбинские вертушки»[43] над объектами, подлежащими уничтожению. Да что там далеко ходить – все три вокзала находятся на расстоянии шаговой доступности от королевского дворца. Южный – в километре, Западный – в двух, а Восточный – в трех с половиной.

А если учесть, что Королевский дворец расположен на холме, который на тридцать-сорок метров приподнят над окружающим городом, то зрелище бомбежки можно наблюдать со всем комфортом как с театрального балкона; главное – не забыть прихватить с собой кока-колу и попкорн. Настоящее шоу огня, особенно когда серия напалмовых бомб ложится вдоль путей, превращая сортировочную станцию в гудящую от жара огненную пещь. Ошарашенный этим зрелищем Хорти схватился за телефон и принялся орать на зенитчиков и летчиков, чтобы те любой ценой прекратили это безобразие, но те в любом случае не могли ничего поделать. То количество зенитных орудий и истребителей, какое имелось в будапештской зоне ПВО, атаковавшей город армаде было как слону дробина. Впрочем, в телефон Хорти орал ровно до тех пор, пока какой-то пилот-хулиган не влепил термобарическую бомбу весом в тонну в здание городской телефонной станции, кремировав оборудование и персонал, после чего все телефонные аппараты в королевском дворце стали транслировать только высококачественную тишину. Общайтесь записочками, господин диктатор, телефон теперь починят не скоро – наверное, только уже при советской власти.

К десяти часам утра стало ясно, что фронт прорван сразу на всех участках, подвернувшихся по артиллерийский удар, и в эти прорывы по моде Второй Великой войны сразу пошли большевистские подвижные соединения. На юге и на севере это были танки, самоходная артиллерия и неизменная механизированная пехота на вооруженных гусеничных бронированных транспортерах, на западе – легкие танки и кавалерия. И стрелы всех трех ударов были нацелены в сторону Будапешта. Загудели дороги под гусеницами танков и копытами коней, завилась пыль над сельскими проселками, в воздухе повисли высотные разведчики, дирижирующие продвижением войск. Фронт прорван – и теперь вперед, вперед и только вперед, чтобы не дать противнику опомниться, чтобы сходу врываться в его города, не давая им изготовиться к обороне.

На северо-западе, под Чопом, удар был нанесен в стык между венгерскими и словацкими войсками; причем словаки сразу открыли фронт, потому что у них одновременно с началом русского наступления началось Великое Словацкое национальное восстание. Входящая в мехкорпус Рыбалко мотострелковая бригада Людвига Свободы, продвигавшаяся на Кошице на самом правом фланге прорвавшейся группировки, обрастала добровольцами-перебежчиками как снежный ком на горном склоне. Конечная цель прорыва всего корпуса – Братислава. К тому времени бригаду Свободы из состава мехкорпуса ОСНАЗ надо будет снимать и переформировывать в отдельный корпус словацкой народно-освободительной армии. На другом фланге прорвавшейся группировки на Будапешт двигался мехкорпус ОСНАЗ Лелюшенко. Таранным ударом он небрежно скомкал первую венгерскую армию и отбросил ее в сторону Дебрецена на вторую армию, и без того уже изнемогающую в боях. Так, две этих армии оказались настолько неудачливы, что им достался один котел на двоих. А следом за танками и мотопехотой особого назначения в пятидесятикилометровую дыру прорыва уже вливаются ощетинившиеся штыками стрелковые дивизии РККА.

На юге в забег вдоль Дуная до Будапешта стартовали мехкорпуса ОСНАЗ Ротмистрова и Лизюкова. Ротмистров двинулся на север по правому (западному) берегу этой великой реки, Лизюков – по левому (восточному). С первых же часов прорыва основные силы третьей венгерской армии, находившиеся восточнее Дуная, стали стремительно откатываться в сторону Сегеда, полностью открыв дорогу на Будапешт. О западной группировке даже и говорить не стоит. Состоящая сплошь из резервистов, она начала попросту разбегаться по домам, тая на глазах, как снег на летнем солнце. От линии фронта (хоть по правому, хоть по левому берегу Дуная) до центра Будапешта примерно двести пятьдесят километров – как раз суточный рывок мехкорпуса ОСНАЗ в оперативной пустоте в первый день операции, когда противник застигнут врасплох и просто не успевает оказать сопротивление. Для поддержки в случае необходимости вести бои по захвату ключевых объектов в Будапеште мехкорпуса ОСНАЗ на окраинах города должны были притормозить и, расчистив улицы, принять в качестве подкрепления планеры с тяжелыми саперно-штурмовыми бригадами, после чего если остатки гарнизона даже и рискнут оказать сопротивление, то исключительно на свою собственную голову. А вслед за прорвавшимся ОСНАЗом в дыру во фронте, как и на северо-востоке, уже вливаются линейные соединения Красной Армии и Народно-освободительной армии Югославии. У сербов к венграм за Воеводину очень большие счеты – почти такие же, как к хорватам и собственно немцам.

С запада от словенской границы по дорогам севернее Балатона на Будапешт двинулась четвертая конно-механизированная армия Жадова. После того как крупное конно-механизированное соединение Буденного доказало свою эффективность на полях сражений, были сформированы еще три таких армии: Белова, Плиева и Жадова; и четвертую конно-механизированную армию выделили для венгерской операции. Армия Жадова была сплошь укомплектована башкирскими, бурятскими, лояльными СССР калмыцкими дивизиями, а также частями, сформированными из тех представителей кавказских народов СССР, которые согласились дать на Коране клятву верно служить в Красной армии. Внешне этот прорыв был похож на прорыв воинства Аттилы. Множество всадников – в бурках, на низких косматых лошадках, под копытами которых тяжко гудит земля. Любое сопротивление бесполезно, любой враг будет втоптан копытами в прах; и только отсутствие грабежей и насилия говорит о том, что это идет все же не Аттила, не Чингисхан, и не Батый, а прославленная красная кавалерия.

Узнав об этом, Хорти понял, что это конец. Такие прорывы не лечатся. В отличие от Дебреценского наступления большевиков, которого ждали и к которому готовились, на направлениях настоящего генерального удара русское наступление обрушилось на линию фронта подобно снежной лавине – сокрушающе и внезапно. Настоящего русского удара немца ждали в Польше, где у всех на виду, как пугала на огороде, маячили самые старые и опытные мехкорпуса Бережного и Катукова; но Сталин опять всех обманул и ударил в Венгрии, использовав самые «молодые» из своих подвижных соединений. Но и те тоже хороши. Пух и прах, прах и пепел… И никакой возможности остановить эту бронированную лавину, потому что в венгерских тылах пусто – все сожрала проклятая Дебреценская дуга.

Министр обороны Венгрии генерал-лейтенант Вильмош Надь только разводил руками. За исключением эшелонов с евровойсками, спешащими на бойню под Дебреценом, резервов не было совсем; а что такое мехкорпус ОСНАЗ на тропе войны, по прошлой летне-осенней кампании помнили все. По самым приблизительным расчетам венгерских генштабистов, для того, чтобы нанести венгерской армии такое поражение, от которого она не сможет оправиться, хватило бы и одного такого мехкорпуса; а тут по направлению к Будапешту, уминая брусчатку гусеницами своих танков, двигаются сразу четыре таких мехкорпуса и одна конно-механизированная армия. Это будет не просто разгром, а молниеносный разгром, когда операция продолжается считанные дни или даже часы. Одним словом, не успеют в Будапеште поменять испачканные от неожиданности штаны – а Красная Армия будет уже на улицах венгерской столицы.

Попытки перенацелить перебрасываемые к Дебрецену евровойска на парирование новой угрозы тоже нет никакой возможности. Во-первых, потому, что в результате террора, который творит в венгерских тылах советская авиация, транспортное сообщение оказалось полностью парализованным. Во-вторых – потому, что без нацеленных им в спины венгерских и немецких пулеметов евровойска воевать не будут. Сдаваться в плен, разбегаться куда глаза глядят, грабить мирное население будут, а вот воевать – нет. И так уже возникла проблема, когда из эшелонов, вставших из-за разрушенных путей, стали вылезать разного рода французы, бельгийцы и англичане, оказавшиеся где угодно, да только не там где надо. Укрощать их там некому, поэтому в самом ближайшем будущем мирное население ожидает грабеж, разбой и насилие.

Конечно, не все мехкорпуса идут прямо на Будапешт, но у страха глаза велики. Адмиралу Хорти казалось, что каждый советский солдат движется на Будапешт ради того, чтобы убить его лично. Паника – не самое лучшее чувство при принятии судьбоносных решений, поэтому адмирал начал осуществлять тот план, который первым пришел ему в голову. Из Венгрии следовало бежать – и чем дальше, тем быстрее. Адмирал-диктатор подумал, что пусть Салаши[44] сам бултыхается в этом болоте, а заодно подставляет шею под топор большевистской Фемиды, а он, Хорти, предпочтет избегнуть этой «чести». Поэтому – чемодан, жена, машина и эвакуация. Для начала в Дьер, якобы организовывать сопротивление, а дальше будет видно. В Словакию лучше не заезжать. Диктатор Тисо его, конечно, примет, но там беспокойно. Говорят, коммунисты подняли восстание, а словацкая армия открыла русским фронт и перешла на их сторону. Там тоже все рухнет в самое ближайшее время, поэтому из Дьера лучше ехать в Австрию или через Германию и Южную Францию прямиком на Пиренейский полуостров в Португалию, где у семьи Хорти есть какая-никакая недвижимость. Единственное – надо подумать, как туда добраться самым безопасным способом. А то немцы могут неправильно понять его лучшие устремления, после чего арестуют и расстреляют вместе с женой и находящимся в заложниках сыном.

тогда же и там же.

Супруга адмирала и регента Венгрии Миклоша Хорти Магдолна Пургли де Йозашхейи.

В этот страшный день небо над Будапештом было затянуто дымом пожаров. Русские бомбардировщики прилетали, делали свое дело и улетали, а разрушений в городе становилось все больше и больше. Жарким пламенем, вздымая в небо клубы черного дыма, пылали все три вокзала, дым от горящих угольных складов затягивал небо удушливой пеленой, от которой першило в горле. Также были уничтожены объекты городского водопровода, здание городской телефонной станции, несколько электростанций и множество других объектов жизнеобеспечения. Отныне в лачугах бедняков и дворцах знати не было электричества, не работали водопровод и телефон, по улицам не ходили трамваи, а пожарные едва успевали тушить пожары.

Но самое страшное было не в этом. Большевистское наступление, которое уже два дня велось под Дебреценом, притягивая к себе напряженное внимание и заставляя в волнении сжимать кулаки, на самом деле оказалось отвлекающим внимание ходом, и сегодня эта маска была сброшена. Русские армии сразу с четырех концов ворвались в несчастную Венгрию, и сейчас их танковые армады с каждым часом приближаются к беззащитному Будапешту. Мой муж говорит, что русский механизированный ОСНАЗ в чистом прорыве движется в два раз быстрее, чем знаменитые германские панцергруппы в начале войны. Так что, возможно, уже к вечеру передовые отряды русских ворвутся на окраины Будапешта; и это в то время, когда в городе совершенно нет войск, только немного резервистов и полицейские. Все, что было можно, мы уже направили под Дебрецен, где уже два дня идет ожесточенное сражение, – и эти солдаты либо уже погибли, либо находятся на пути к гибели, ибо спасения нет ни для кого. Только подумать – всего несколько часов отделяют наше государство от краха, а нашу семью от гибели… если мы, конечно, не успеем убраться отсюда.

Семьсот лет назад почти вот так же в Венгрию ворвался неистовый монгольский правитель Батый, сжег города, угнал в плен или убил поселян, положил землю пусту, но Венгрия все равно возродилась. Русские – это как тот же Батый; и неважно, что они не раскосы и по большей части неплохо образованы. Самое главное, что внутри себя они остались дикими варварами, которые несут угрозу всему цивилизованному сообществу. Поэтому – бежать отсюда, бежать как можно скорее и как можно дальше. А ведь я знала, я предвидела! Уже давно тревога поселилась в моей душе, и не отпускала ни на миг все это время. Так все и случилось – Венгрия вступила в войну против СССР – и мы оказались на лезвии ножа… И те слова мои оказались пророческими: что в венгерскую политику мы зашли достойным путем, через дверь, по приглашению авторитетных кругов общества, а вылезать из нее нам придется через окно… Все сбылось. И теперь мы бежим, бросая свою страну, о которой, как могли, радели и заботились. А если мы не поторопимся, то нас схватят и убьют, как уже убили нашего старшего сына Иштвана. Поэтому бежать, бежать, бежать – в Австрию, Португалию, а еще лучше в Аргентину, куда не доберутся ужасные агенты НКВД и откуда нас никогда не выдадут по запросу советских властей.

Но мой мальчик, мой Миклош, мой единственный оставшийся в живых ребенок – только бы с ним ничего не случилось! Я и супруг готовы на все, даже продать душу дьяволу – лишь бы иметь возможность однажды обнять нашего мальчика! Что там страну – владей мы хоть всем миром, без раздумья отдали бы этот мир, лишь бы Миклош не сгинул, как остальные наши трое детей! Господи, помилуй нас и спаси! Нас загнали в угол, вынудили к предательству. Что теперь будет с нами? Кругом – сплошной ад, русские наступают, их нашествие похоже на какой-то потоп, и в то же время наш мальчик находится в заложниках у немцев, которые уже проиграли свою войну. Мы ничем, ничем не можем сейчас помочь своему сыну и вынуждены бежать, оставляя его, обреченного на смерть! Ведь если мы останемся, это все равно ничего не изменит: Венгрия в любом случае падет под ударом большевиков; и сейчас мы стараемся сделать так, чтобы нашу семью не придавило ее обломками.

– Дорогой… – робко говорю я мужу, который торопливо собирает чемодан, что-то тихо бормоча под нос – не то молитвы, не то проклятия, – мы бежим, скроемся – а как же наш Миклош? Он останется в лапах у этой подлой своры? Да? Ты готов оставить его?

Супруг замирает. Потом медленно поворачивает ко мне голову. Затем выпрямляется.

– Дорогая… – говорит он глухим голосом, – ты понимаешь, что мы уже ничем не можем ему помочь? От нас теперь ничего не зависит. Ты слышишь, видишь, что происходит? Русские переиграли всех нас! С их натиском уже ничего не поделаешь. Это как Аттила, Чингисхан, Тамерлан – ужасно и неотвратимо. Думаешь, что это стало неожиданностью только для нас с тобой? Рушится все – и для Адольфа тоже все кончено… Сталин обстругивает его Рейх как кочан капусты, снимая с него с разных сторон слой за слоем, и скоро от державы Гитлера останется только кочерыжка, которую большевики проглотят в один прием. Если все пойдет так и дальше, то Третий Рейх со своей дурацкой новой религией не доживет до Рождества. Впрочем, нам от этого не легче, ибо чем хуже положение немцев, тем больше в них злобы, и даже то, что мы никоим образом не виноваты в поражении Венгрии, ничуть не облегчит участи нашего сына…

Он выпускает из рук свое любимое шелковое кашне, которое тоже собирался положить в чемодан, и делает шаг ко мне.

– Я понимаю – это страшно. Страшно – осознавать, что мы бессильны что-нибудь сделать. Но прошу тебя – давай не будем думать о самом плохом. Не надо… Тебе нельзя волноваться.

Наверное, он сказал это, заметив, что меня пошатнуло. Последнее время у меня стало часто прихватывать сердце. И сейчас опять в груди давило и покалывало, так что трудно было дышать.

Он внимательно вглядывался в мое лицо. Миклош – мой супруг, он всегда был такой заботливый… Мы никогда с ним не ссорились. На всем протяжении супружества у меня ни разу не возникли претензии к нему. Как много мы пережили вместе… Мы были по-настоящему близки – так, как редко бывает у супругов. Я принимала своего мужа со всеми его недостатками, я никогда не спорила с ним, поддерживая во всех начинаниях. Он это ценил и часто спрашивал моих советов – жаль только, что не всегда он им следовал.

– Где твои таблетки? – В его глазах сквозило беспокойство.

– Там… – я указала рукой на секретер, – в верхнем ящике…

Он подхватил меня под руки и повел к дивану.

– Посиди, я сам принесу тебе…

После того как я приняла таблетку, мне стало легче. Супруг сидел рядом со мной, глядя на меня с беспокойством.

– Дорогая, прошу тебя, не нервничай… Держись. Скоро все закончится. Кроме того, с нами бедняжка Илона и малыш Иштван-младший… Подумай хотя бы о них.

Я знала, что он подразумевал своей последней фразой. Наша вдовая невестка сейчас проживала с нами, и муж мой не хотел, чтобы я показывала перед ней свою слабость. Я и сама понимала, что должна быть примером стойкости для болезненной и нервной Илоны. Со дня гибели нашего сына, ее мужа, она ходила потерянная, с пустотой в глазах, и маленький Иштван часто плакал. Необходимость заботиться о них заставляла меня быть бодрой и энергичной, и никто не подозревал, что в душе у меня давно живет страх и беспокойство.

– Тебе лучше? – спросил супруг.

Я кивнула и накрыла его руку своей. Не стоило говорить сейчас о Миклоше… Если б мы могли хоть что-то предпринять ради того, чтобы спасти его и забрать с собой – это имело бы смысл. Но сейчас, когда кругом полная неразбериха и над нами нависает реальная угроза – это было лишним. Но что же мне делать, если сердце мое разрывается от боли, когда я думаю, что никогда больше не увижу своего мальчика?! Как мне заставить себя не думать о нем? Позже, когда мы будем далеко от этого места, когда весь ужас останется позади, я встану на колени и буду горячо молиться Господу, чтобы уберег моего сына… Чтобы дал мне обнять его прежде чем я покину этот мир… И может быть, мне станет легче от молитвы…

Я глубоко вздохнула и на мгновение сжала руку мужа – в знак того, что ценю его заботу.

– Надо бы позвонить Консуэло…[45] – сказала я. – Кругом такой ад – как они? Только бы с ними было все в порядке…

– Связи нет, телефоны не работают… – со вздохом ответил муж. – Русские разбомбили телефонную станцию. Но я не думаю, что они могли пострадать. В районе, где они проживают, русские ничего не бомбили… Не думаю, что им что-то угрожает: в отличие от наших союзников, русские обычно не убивают женщин и детей.

Мы помолчали. В окно доносились чьи-то вопли, какой-то шум.

– Возьми себя в руки, дорогая, – сказал Миклош, – нужно быстрее собираться. Нам больше ни минуты нельзя оставаться здесь. Еще несколько часов – и тут будут русские… Я уже передал Салаши все диктаторские полномочия; но не думаю, что в условиях, когда вся наша армия под Дебреценом, а тут пустота, ему удастся задержать большевиков больше чем на полчаса. Официально мы едем собирать резервы – там, где их еще возможно собрать, но он понимает, что мы просто бежим. Наверное, жажда власти, желание хоть день, хоть час посидеть на троне и почувствовать себя владыкой Венгрии заставляют этого человека забыть об остальном. Но главное, что он будет сражаться и задержит русских настолько, что мы сможем удалиться на безопасное расстояние.

Я кивнула. Обвела взглядом стены дворца – такие родные, привычные, уютные – но уже не наши. Никогда мы больше не вернемся сюда… Никогда уже не будет у нас прежней жизни… Внизу, во внутреннем дворе, нас ждет машина, в которой сидит невестка с внуком и нехитрый багаж. Шофер лично предан нашей семье – он отвезет нас в Дьер. Там нас ждет самолет, на котором мы перелетим в Швейцарию, а уже потом – в Испанию и затем в Португалию…

Неожиданно остановившись на пороге, мой муж бросил последний взгляд на оставляемый нами дворец, вздохнул и произнес:

– А ведь я все-таки кое-чего добился. Поскольку я до самого конца оставался союзником Германии, Гитлер так и не ввел сюда своих черных жрецов, наши храмы не превратились в сатанинские капища, а венгерские девушки и девочки не стали пищей ужасного исчадия. Теперь, уходя из королевского дворца, я возлагаю обязанность защищать наш народ не на Ференца Салаши, который того же поля ягода, что и Гитлер, а на господина Сталина, пусть даже во всем остальном мы являемся врагами. – Тут его голос взлетел, стал громче и уверенней, приобретя какое-то торжественное, утверждающее звучание: – Я уверен, что он сохранит и преумножит наш народ, а народ, в свою очередь сохранит память обо мне. Аминь!

И, уже тихо, почти шепотом, склоняясь ко мне, он сказал:

– Пойдем, дорогая…

Мы уже спускались по ступеням, а отзвук его прощальной тирады все еще звенел в покоях опустевшего дворца; потерянной одинокой птицей он метался между стен, постепенно растворяясь в тишине покинутого дома…

Да, мой муж – он такой. Как часто он удивлял меня и восхищал какой-нибудь неожиданной стороной своей личности… Вот и сейчас – для того, чтобы произнести эту речь, которую никто не услышит, он задержался на несколько минут… и, возможно, эти минуты еще будут стоить нам жизни – но это было важно для него. Что же, я не говорю этого вслух, но надеюсь, что Венгрия сохранит память и обо мне. Видит Бог, мы с мужем хотели сделать как лучше, но получалось у нас откровенно плохо…

Я вздохнула. Украдкой я смотрела на своего супруга, погрузившегося в суровую задумчивость. При этом он все-таки не забывал бережно поддерживать меня под руку. Я смотрела на него с безграничной любовью, зная, что только он – моя единственная опора в этом неустойчивом, шатком мире… Он – моя, а я – его. И видя его резкий, точно высеченный из камня профиль на фоне задымленных улиц, я успокаивалась. Я начинала верить в то, что наша жизнь еще наладится. Только бы вырваться, поскорее вырваться отсюда…

17 мая 1943 года, 23:55. Венгрия, Будапешт.

Передовые отряды двух советских мехкорпусов подошли к Будапешту на закате. Они проделали более двухсот километров марша по дорогам, не встретив при этом серьезных заслонов венгерской армии. Марш в чистом прорыве, под всевидящим оком высотных разведчиков, предупреждающих о всевозможных неприятностях, был стремителен и неудержим. Только у окраины города советские механизированные части встретили слабое сопротивление. Курсанты военных училищ, городская полиция и боевики штурмовых отрядов фашистской партии «Скрещенные стрелы» – это было все, что новоявленный диктатор Венгрии Ференц Салаши мог бросить в бой на внешнем оборонительном обводе венгерской столицы, строительство которого было еще в самом начале.

Для советской мотопехоты и бойцов броневого десанта это сборное воинство и без дополнительных подкреплений было бы легкой добычей, но товарищ Ватутин выполнил свое обещание и прислал запланированный планерный десант с двумя тяжелыми саперно-штурмовыми бригадами. В сочетании с имевшимися в составе мехкорпусов тяжелыми артсамоходными полками эти бригады оказались просто сокрушительной силой. Чтобы преодолеть сопротивление, им потребовалось два часа на подготовку к атаке и пятнадцать минут боя, после чего самые упорные части противника (салашистские боевики) оказались уничтожены, а остальные защитники венгерской столицы беспорядочно отступили, прекратив сопротивление.

Впрочем, по-настоящему штурмовики могли разойтись только в том случае, если бы тут была битва в стиле сражения за Будапешт в нашей истории, когда в хорошо укрепленном городе заперлись двести пятьдесят тысяч солдат, в основном немецкие СС, при тысяче танков и нескольких тысячах орудий и минометах. Теперь подобная группировка численностью в триста тысяч солдат и офицеров застряла в двухстах километрах от Будапешта, но там она в стратегическом смысле никому не мешала. Будапешт же оказался чист от войск и пал после нескольких коротких стычек, а не после четырех месяцев ожесточенного сражения. Примерно так же в июне-июле сорок первого года немецкие танки и мотопехота входили в пустые советские города, потому что войска, которые могли бы их защитить, оказались блокированными в многочисленных котлах у западной границы. Но это уже совершенно другая история.

Последняя ожесточенная стычка, в которой бойцы саперно-штурмовых бригад применили свои умения, состоялась при захвате королевского дворца, иначе называемого Будайской крепостью. Но гарнизон дворца, на скорую руку сформированный Ференцем Салаши, оказался недостаточно многочисленным для сколь-нибудь упорного сопротивления: обстрел из тяжелых штурмовых орудий, короткий бой – и вот уже над крышей дворца заполоскалось красное знамя, а новоявленный венгерский диктатор оказался убит в бою. Одни считают, что это был жест отчаяния, другие, что этот человек просто не успел покинуть блокированный со всех сторон дворец и пал жертвой шального термобарического выстрела из подствольного гранатомета к АК-42. Иначе как могло получиться, что от вождя венгерских фашистов осталась только голова, левая рука и сапоги, причем последние нашлись на приличном удалении от остального? У саперов-штурмовиков на вооружении все самое лучшее и новейшее – вот и попал какой-то рязанский Вильгельм Телль гранатой из подствольника супостату в самое брюхо.

На этом война закончилась и начался карнавал. Не прошло и получаса с момента смерти Салаши, как объявился военный министр Венгрии генерал-лейтенант Вильмош Надь и заявил, что, как старший воинский начальник, он отдал венгерской армии приказ: с ноля часов следующего восемнадцатого мая прекратить сопротивление советским войскам. Ну а как же иначе: адмирал Хорти страну покинул, оставленный им на хозяйстве Салаши мертв, и вообще сопротивление бессмысленно и даже богопротивно, ибо Гитлер, союзником которого до самого последнего момента являлась Венгрия, открыто поклонился Сатане. Этого Вильмоша Надя, с его антигерманской ориентацией, Хорти назначил военным министром еще летом прошлого года, чтобы сдержать энтузиазм некоторых генеральских кругов в венгерской армии бежать впереди германского паровоза.

Тогда же и с той же целью адмирал Хорти заменил и премьер-министра. Вместо прогерманского персонажа Ласло Бардоши эту должность занял консервативный политик Миклош Каллаи, имеющий такие же убеждения, как и генерал Надь. Единственное, что его заботило – сохранить территориальные приращения, которые Венгрия заимела с легкой руки Адольфа Гитлера, ведь в результате германских подачек территория страны увеличилась вдвое. А вот с этим было туго; представители ограбленных Венгрией стран вступили в союз с СССР еще раньше и теперь требовали восстановления своей территориальной целостности. Так что здесь получается трудноустранимый конфликт интересов, тем более если венгерская армия отметилась на этих территориях различными зверствами против мирного населения (как, например, в Воеводине).

Помимо отсутствия энтузиазма в войне против СССР, генерал Надь и премьер Каллаи отличались тем, что старались смягчить положение венгерских евреев. Это благодаря им в Будапеште так и не возникло еврейское гетто, а венгерских евреев не посылали в лагеря уничтожения и на принудительные работы за пределами Венгрии. За это генерал Надь, например, получил прозвище «еврейский лакей», а прогерманские круги в армии развили бурную деятельность, склоняя адмирала Хорти к его отставке. Но тут «Аннушка пролила масло» – и на свержение неугодных министров у тех самых прогерманских сил не осталось времени. Счет шел даже не дни, а на часы, которых у сторонников пронемецкой ориентации уже не было.

Разумеется, Ференц Салаши, как только получил власть, подписал указ об отставке правительства, но после его смерти с этим указом мертвого диктатора никто не стал считаться. В результате Миклош Каллаи так и остался премьер-министром, а Вильмош Надь – военным министром, несмотря на то, что они де-факто уже находились по другую сторону фронта. Но это был только частичный успех консервативных сил. Советское командование не стало вести с сохранившим свою должность министром никаких переговоров, за исключением обсуждения условий прекращения огня и мирного разоружения остатков венгерской армии. Войну, которая идет уже почти два года, не остановить росчерком пера напавшей стороны. Мол, в Москву мы уже доложили, ждите результата. А мы люди военные, у нас приказ – нам воевать надо. А кто будет оказывать нам вооруженное сопротивление – пусть пеняет на себя… Одним словом, генерал Ватутин озвучил венграм все то же самое, что и в свое время адмирал Ларионов сказал итальянцам. Те прониклись и притихли, ибо Красная армия была грозна, а судьба итальянского короля, не внявшего предупреждению, и продолжившего сопротивление, была еще у всех на слуху.

Впрочем, дело было сделано, приказ военного министра зашифровали и передали в войска по радио. А дальше все зависит от того, каковы в данной части настроения командира и подчиненной ему солдатской массы. Поголовной капитуляции или прекращения огня не ожидалось, но градус сопротивления должен был изрядно упасть; а небольшое количество непримиримых, если оно перестанет прятаться в основной массе солдат и офицеров, быстро приведут к общему знаменателю. Единственное, что для этого требуется – это время.

Часть 28-я. Операция «Гильотина»

19 мая 1943 года. Швейцарская Конфедерация, Берн, здание апостольской католической нунциатуры (посольство Ватикана в Швейцарии).

Апостольский нунций архиепископ Филиппо Бернардини.

Его Преосвященство находился в непривычном для него смятении духа. Перебирая благоухающие миррой и ладаном четки, он с пылом молился о том, чтобы ему была явлена истина. И причина такого его состояния была объяснима: то что случилось сегодня, было так неожиданно, так странно и невероятно, что растерялись все, кто имел отношение к этому событию. Ведь даже в фантазиях такого нельзя было себе вообразить… А начиналось все вполне обыкновенно. К нему на прием попросилась женщина. И, когда он принял ее, она упала в ноги, моля о прощении за вольные и невольные грехи; она горячо раскаивалась, рыдая и дрожа. Она просила встречи с Папой, рассказывая о себя какие-то невероятные вещи… Постепенно до архиепископа стало доходить, кто перед ним. Эта женщина оказалась не какой-нибудь еврейкой[46], правдами и неправдами сумевшей выбраться с территории Третьего Рейха, отнюдь. Это была совершенно необычная посетительница… Настолько необычная, что архиепископ, повидавший на своем веку немало раскаявшихся грешников, на этот раз был взволнован буквально до предела. Ведь перед ним была ни кто иная, как бежавшая от своего ужасного возлюбленного наложница Гитлера Ева Браун…

То есть она сама заявила о себе как о Еве Браун. Все документы, которые были при этой женщине, говорили, что перед ним сидит Эмма фон Бласковиц, тридцать один год, чистокровная арийка, вдова германского офицера, погибшего на восточном фронте. И в то же время архиепископ ЧУВСТВОВАЛ, что эта женщина не врет и не является сумасшедшей, утратившей связь с реальностью из-за пережитого кошмара. Это было даже больше, чем обычное знание – его Преподобие верил, что все было именно так, а не иначе. Раскаявшаяся падшая душа, решившая припасть к ногам Спасителя, моля о прощении и отпущении грехов, и в то же время невинная жертва обстоятельств…

Кроме того, на него произвел впечатление и рассказ этой женщины о том, что подвигло ее на раскаяние и на побег из той клоаки зла, в которую превратилось ближайшее окружение германского диктатора. А уж сами обстоятельства этого побега наводили на мысли то ли об авантюрном романе высокой пробы, то ли о явленном этой женщине Господнем чуде. Естественно, нунций склонялся к последнему. Ведь Христос желает не смерти грешника, а его обращения и покаяния. В минуту готовности грешника изменить себя к лучшему он дает знак, которым тот либо воспользуется к своему спасению, либо нет. Эта женщина воспользовалась – и не только сохранила свою жизнь, уйдя в последнюю минуту из-под карающего удара возмездия, но решила спасти свою душу, полностью раскаявшись и попросив прощения у Господа Нашего Иисуса Христа. Если она готова пойти в Каноссу, будет ей Каносса[47].

Конечно, архиепископа опечалил факт уничтожения русскими бомбардировщиками великолепного собора – но тот все равно был безнадежно осквернен, в его стены впитались не слова молитв и божественных песнопений, а стыд, страх, боль и смертные муки подвергаемых закланию жертв. Очищение огнем в таком случае – самое радикальное; огонь уничтожил зло, и теперь после завершения войны собор можно будет восстановить, чего нельзя сказать об опаленных душах тех, кого сошедшие с ума нацисты попытались развратить своей сатанинской верой в Нечистого. Уврачевать язвы в душах значительно сложнее, чем отстроить разрушенный собор. Кроме того, он будет не единственным, ведь нацисты у себя в Германии и в покоренных странах, в качестве мест для отправления своих сатанинских ритуалов стараются использовать как раз католические средневековые соборы – не иначе как следуя дьявольскому наущению. Во славу нечистого людей режут и в Соборе Парижской Богоматери, и в Кельнском Соборе, и в Реймсском, и во многих других, перечислять которые будет напрасным трудом. Пожалуй, оскверненной сатанизмом оказывается вся Европа – и потому ее ждет еще очищение огнем большевизма.

Возможно, именно это было для почтенного архиепископа самым тяжелым и болезненным. После двух тысяч лет существования христианства в Европе, погрязшей в алчности и зависти, не осталось ни одного государя и ни одного народа, способного обнажить свой меч в защиту христовой веры. И вот силой оружия заступили дорогу Сатане те, от кого этого меньше всего ждали. Русские большевики! Те самые, которых прежде проклинали как безбожников – именно они сейчас яростно и отчаянно бьются с Врагом Рода Человеческого, побеждая его на всех фронтах. И ведь совсем не случайно, что архистратиг Михаил, направляющий удар возмездия по гнезду ужаса и скверны, явился этой падшей грешнице как раз в образе русского летчика. И хоть Геббельс резаным поросенком орет про десятки тысяч жертв, эта женщина, скорее всего, права. За исключением тех, кто законно находился в эпицентре удара (невинных жертв распаленных похотью зрителей оргии смерти и кровавых палачей), случайные погибшие и пострадавшие составили считанные единицы. Удар был хирургически точен и, за малым исключением, поразил только тех, кого и должен был поразить. Господь милостив и справедлив, поэтому невинные жертвы и случайные прохожие попадут в рай, а все прочие, предавшиеся Сатане душой и телом, испытают после смерти самые ужасные мучения. Очищающий огонь, обративший в пепел их тела, будет для них только началом. Нарыв вскрыт, но крови при этом вытекло совсем немного. Те же англичане, наверное, послали бы с аналогичной целью тысячу бомбардировщиков, и, снеся с лица Земли половину города, убили бы тысячи невинных людей. Что же, он будет молиться – и хочется верить, что Господь подскажет ему правильный ответ.

Не прекращая перебирать четки, архиепископ посмотрел на скорчившуюся в отчаянии у его ног женщину. Что же, по этому поводу, наверное, лучше всего будет немедленно отписать Папе Пию XII, а пока решаются бюрократические вопросы, это особу необходимо спрятать от мира, пока скверна, от которой она убежала, не наложила на нее снова свою лапу. Еще не хватало, чтобы агенты гестапо, абвера, СД или любой другой нацистской спецслужбы, которые чувствуют себя в Швейцарии как у себя дома, вдруг опознали тут на улицах беглянку, которую весь мир, а также ее ужасный любовник, считают уже мертвой. Так и до войны недалеко. Если Гитлер вдруг узнает, что его наложница не погибла, а раскаялась в грехе и сбежала, то он, не задумываясь не на минуту, двинет на Швейцарию остатки своих армий. С другой стороны, из Италии, сюда тут же войдут русские войска и устроят с воинством Сатаны встречную битву Добра и Зла над истерзанным трупом некогда мирной и цветущей страны…

– Встань, дочь греха, – с суровым осуждением в голосе сказал посланник Папы, – твое желание будет исполнено – ты встретишься с Его Святейшеством. Но сначала тебе необходимо подготовить к сему свою душу. Постом и молитвой, власяницей и жестким ложем в узкой и тесной келье будет проложен твой путь к престолу Господню. Аминь! Если ты еще не передумала, то встань и выйди вон в ту дверь. Сестра Анна покажет и расскажет тебе, что и как надо делать. А сейчас оставь нас, мы будем молиться за твою душу, а также за души тех, кто, как и ты, непроизвольно прикоснулся к скверне Князя Тьмы…

тогда же и там же. Эмма фон Бласковиц она же Ева Браун.

Что для меня эта узкая келья и жесткое ложе! Я – под защитой Господа; он укрыл меня Своей любящей рукой. Мне отрадно и блаженно здесь, где Господа дыхание согревает меня. Пресвятая Дева Мария утешает истерзанное сердце мое… И Любовь снисходит на меня легчайшим пологом, лаская и утешая, врачуя раны мои…

Любовь Господня – что я знала о ней ранее? Я только слышала о ней, но не знала ее. Слабые отголоски ее изредка звучали в моей душе, но суета заглушала их – так происходило потому, что я сама не позволяла им звучать громче, думая, что они обманчивы. Лишь в далеком детстве послушно произносила я слова обращения к Господу; но унесла те годы река времени, стерла из памяти те слова, которыми я говорила с Ним. И постепенно выросла между мной и Им стена – незримая, но крепкая. Но на самом деле это я, я сама возвела эту преграду. Я сложила ее из кирпичей обиды и разочарования, гордости, зависти и тщеславия. Для Господа же стен не существует. Он всегда смотрел на меня любящим взором и ждал меня, ждал покаяния и возвращения.

И вот – я вернулась в лоно Церкви Его. Желая этого, я все же не могла представить себе, что это на самом деле значит. Еще до недавнего времени в глубине души я продолжала считать себя недостойной Его прощения. Уж слишком тяжкими были грехи мои, хоть и по большей части неосознанные… Я любила чудовище, которое желало породниться с Антихристом. Я возносила его на пьедестал, я преклонялась перед ним – воистину я сотворила кумира себе! Я думала, это и есть любовь. Но теперь я понимаю, что ничего общего с любовью здесь не было. Ведь только Господь наш есть Любовь, и только он дает нам любовь Свою; а то, что не от него – то путь ко Тьме… Но я попала в сети своих заблуждений. И заблуждения эти ввергли меня во грех – так что я чуть было не погибла в лапах Сатаны…

И вот – надо мной покровительствует Отец Небесный, и он оказался совсем не суровым судьей, предлагающим за искупление грехов и спасение души заплатить страданием. С того момента, как я ступила под своды этого здания, я испытываю блаженство. Это не то расслабленное блаженство в общепринятом понимании – нет, это радость, создаваемая уверенностью в правильности выбранного пути и постоянным ощущением Его присутствия рядом… Когда праведен путь – не замечаешь лишений. Что лишения – они лишь укрепляют дух и просветляют разум…

Здесь, в этих священных стенах, Господь говорит со мной. Я слышу его ежечасно, и голос Его исподволь меняет меня. Я слышу его не Словами, а теми вибрациями, которые способна уловить моя душа – и ощущаю, как струится во мне Его благодать, очищая мои помыслы. Я знаю, что мне предстоит еще долгий путь к полному освобождению духа моего – но отныне Господь всегда пребывает со мной!

То, что я обрела здесь, в этих стенах, и то, что мне еще предстоит обрести, я уже никогда не утрачу. Ибо Господь дает просто так, не требуя никакой платы. Отрадно знать, что у меня есть такой могущественный покровитель, любящий Отец Небесный. Конечно же, я только еще учусь общаться с Ним. Но уже в самом начале стараний сблизиться с Ним я стала получать от Него ответы. Он, казавшийся мне прежде таким недосягаемым, вдруг оказался рядом. Точнее, Он всегда был рядом, просто я сама закрыла на замок свою душу от Него… А теперь двери моей души распахнуты – и ошеломляющая благодать врывается внутрь. И самое главное – я избавилась от страха, который вечно пригибал меня, отравлял, сковывал мой разум, который, пусть и не всегда осознаваемый, вел меня по жизни прежде. Теперь мне словно бы открылось откровение: нет, не ненависть антипод любви… а именно страх. Как только ты сбрасываешь его оковы – как тут же становишься свободна, и свет Любви заполняет все твое существо, озаряя темные и пыльные закоулки души. И ты с изумлением смотришь на себя и на мир – и видишь все по-новому, и стремишься заново познать этот мир и отыскать в нем с вое место…

Это не тяжко, не трудно; это радостно и легко – исполнять Его волю. Мне кажется, будто я обрела невиданную легкость, что я умею летать – то дух мой, устремляясь к Господу, поднимает меня над привычным мне миром. Духовным взором гляжу я вперед – и вижу прекрасные дали, волнующие воображение, заставляющие душу петь вместе с ангелами…

Да, именно так я все это чувствую теперь. Я – другая, но в то же время я прежняя, я Ева Браун, бывшая любовница чудовища. Я принимаю свое прошлое. Я осознаю свои заблуждения. И теперь я хочу стать той, кем меня задумал Господь! Я хочу исполнить то, что Он предназначил мне. Что бы это ни было – я готова выполнить Его волю…

21 мая 1943 года. 23:15. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий – Иосиф Виссарионович Сталин;

Начальник генерального штаба – генерал-полковник Александр Михайлович Василевский;

Специальные консультанты Верховного Главнокомандующего:

Генерал-лейтенант Вячеслав Николаевич Бережной;

Гвардии подполковник Николай Арсеньевич Бесоев;

Комиссар госбезопасности третьего ранга Нина Викторовна Антонова.

Генерал-полковник Василевский расстелил на столе большую карту, на которой были изображены Венгрия, Словакия и их ближайшие окрестности.

– Итак, товарищи, – сказал он, – к настоящему моменту все четыре мехкорпуса ОСНАЗ достигли конечных рубежей своего продвижения – и мы можем признать, что операция «Аттила» завершилась полным успехом…

– Ну или почти полным, – скептически хмыкнул Вождь, – насколько помнится, первоначальный план не предусматривал того, чтобы три мехкорпуса из четырех сгрудились на небольшом пятачке у Братиславы. Они у вас там, что, товарищ Василевский, на троих сообразить собрались?

– А это, товарищ Сталин, – парировал Василевский, – оттого, что сопротивление в Будапеште и других местах было слабее, чем мы рассчитывали, а следовательно, операция развивалась быстрее. Существенно в этом смысле помог приказ венгерского военного министра Вильмоша Надя прекратить сопротивление Красной Армии – после этого две трети еще уцелевших солдат то ли сдались, то ли перешли на нашу сторону. К сожалению, не удалась попытка разоружить немецкие части, воевавшие под Дебреценом: немцы оказали сопротивление и к ним присоединись фанатические сторонники венгерских фашистов. Салаши – он там не единственный вождь, есть и еще. Но из-за того, что сопротивление венгерской армии на второй-третий день значительно снизилось и кое-где вообще прекратилось, нашим частям ОСНАЗа почти не пришлось отбивать вражеские контратаки и продвигались вперед они значительно быстрее. А это значит, что стрелковые дивизии просто не поспевают за столь стремительными маршами… Одним словом, Венско-Братиславское направление, где сейчас сосредоточены три мехкорпуса из четырех, является одним из наиболее вероятных путей нанесения вражеского контрудара в общем направлении от Вены на Будапешт. Поэтому и было решено сосредоточить там сразу три мехкорпуса. Пусть Гитлер думает, что мы собираемся сделать ему больно, ударив на Вену – это заставит его заниматься укреплением ее обороны вместо того чтобы строить коварные планы реванша. А мы тем временем подтянем к Братиславе стрелковые дивизии РККА (которые в основной своей массе не дошли даже до Будапешта), укрепим фронт – и вот тогда перебросим мехкорпуса на исходные рубежи для следующего наступления…

– Ну, если так, – сменил Сталин гнев на милость, – то это очень хорошо. Только я должен ответственно заявить, что время брать Вену еще не пришло. Конечно, пугать этим Гитлера до тяжести в штанах очень даже стоит, а вот брать австрийскую столицу пока преждевременно. Также еще рано лезть в Чехию. Товарищи чехи с того момента, как их страну захватил Гитлер, старательно снабжали его армию оружием и всем необходимым для войны, даже и не думая устраивать саботаж и диверсии, так что есть мнение, что с освобождением они подождут. К тому же Чехия – это такая щель между Австрией и Силезией, в которую мы поостереглись бы совать свои армии. На данном этапе мероприятия на этом направлении могут быть только оборонительными… Впрочем, товарищ Василевский, как я вижу по вашей карте, в Словакии ситуация довольно сильно отличается от того, что должно было получиться по предварительным планам. Это, конечно, приятно, но все непонятное настораживает…

– Словацкое восстание, – сказал Василевский, – масштабы которого превысили все запланированное, тоже сыграло свою роль в сложившейся стратегической конфигурации. Реализация идеи товарища Бережного включить чехословацкую мотострелковую бригаду Людвига Свободы в мехкорпус товарища Рыбалко привела к тому, что словацкая армия просто взяла и развернула штыки на сто восемьдесят градусов. Даже против ослабленного вермахта словацкие части и партизаны могли продержаться всего несколько дней, но благодаря эффекту внезапности и быстроте продвижения наших механизированных соединений этого времени им вполне хватило. Кроме того, словацким товарищам была обеспечена поддержка с воздуха: как действиями наших бомбардировщиков и штурмовиков, так и истребительным прикрытием, что в несколько раз увеличило стойкость их частей, обороняющихся по перевалам. Сейчас мехкорпус Рыбалко, разбитый на четыре дивизионных боевых группы, каждая их которых усилена пехотным наполнением из местных товарищей, вытянут на двести километров в полосе от Прешова до Жилины, обороняя основные горные проходы в Татрах, направленные с севера на юг. Таким образом, сводная группировка, заняв оборону на выгодных рубежах, обеспечивает наши войска второго и третьего украинских фронтов от ударов с севера со стороны группы армий «Висла»…

– Очень хорошо, – хмыкнул Сталин, – значит, во всем виноват товарищ Бережной?! Шютка. Товарищ Бережной поступил очень правильно, когда дал вам хороший совет, а вы молодец, потому что его послюшали. А теперь мы хотим знать, какой еще совет он может нам дать по данной стратегической конфигурации: где нам еще следует нанести очередной удар, чтобы Геббельс опять начал жаловаться по радио на то, как нехорошие русские опять обидели несчастных немцев.

– В данной стратегической конфигурации, товарищ Сталин, – сказал Бережной, я бы посоветовал все-таки повнимательнее присмотреться к Австрии и Чехии, потому что шесть мехкорпусов, навалившиеся на маленькую группу армий «Висла», будут уже перебором, а перебрасывать «излишки» в Италию для ввода в бой на французском направлении – это несколько далековато. А если сделать, например, вот так… – Бережной взял указку и продемонстрировал на карте направления ударов[48], – …то в итоге мехкорпуса сами выстроятся в конфигурацию, близкую к той, что необходима для окончательного решения германского вопроса. И тогда мы уже к двадцать шестой годовщине Октября сможем открыть шампанское за Победу. Жалко, конечно, девятое мая, но что поделаешь…

– Товарищ Василевский, – с сомнением произнес Сталин, – а каково ваше мнение относительно плана, предложенного товарищем Бережным?

Василевский несколько минут смотрел на карту, как бы впитывая в себя расположение своих и вражеских войск, а также направления ударов и контрударов.

– В общих чертах, – сказал он, наконец, – впечатление положительное. Подобная двойная операция вполне может быть осуществлена в разгар наступления во Франции, когда Гитлер успеет порядком распотрошить на запчасти свою группу армий «Висла». При этом начинать лучше всего с Австрии и Чехии; и только тогда, когда немцы начнут перебрасывать резервы в Баварию, ударить изо всех сил в Польше. Я вам так скажу: товарищу Бережному не мехкорпусом командовать следует, а у нас в генштабе руководить оперативным отделом.

– Да нет уж, Александр Михайлович, – засмеялся Бережной, – штабная работа не для меня. Я, как и товарищ Жуков, чисто полевой работник. Мне бы шашку да коня, да на линию огня…

– Не прибедняйтесь, товарищ Бережной, – проворчал Сталин, – до Жукова вам ой как далеко. Поди, вы мануфактуру в трофеи вагонами не тянете. Вы думаете, мы не знаем, что подарки своей жене вы, как порядочный человек, покупаете в Военторге на оклад командира корпуса? А этот… – вождь махнул рукой, – куркулем родился, куркулем помрет. Ну да ладно, после войны разберемся…

От этих слов Верховного все немного поежились, как будто уже прочли о Жукове то ли поминальный некролог, то ли статью, разоблачающую очередного врага народа. Мрачную атмосферу попытался развеять Бережной – пожав плечами, он сказал:

– Трофеи, товарищ Сталин, это скальп – то есть, простите, фуражка пленного немецкого генерала, которая дорога нам исключительно как память. А все остальное – оно от лукавого…

– Мы знаем о вашем отношении к «трофеям», – кивнул Сталин, – и знаем то, что в вашем корпусе мародерства почти не водится, не то что у некоторых. Бойцы и командиры смотрят на вас и делают также как вы, потому что очень вас уважают. Но сейчас мы хотели поговорить с вами о другом. Мы хотели бы на время позаимствовать у вас товарища Бесоева вместе с его командой специалистов, хотя бы до того момента, когда ваш корпус снова начнет активные операции. Он же у вас как раз специалист по скальпам, а нам очень нужно, чтобы один человек, до сих пор находящийся на оккупированной немцами территории, как можно скорее прекратил свое никчемное существование.

– И кто этот счастливчик, товарищ Верховный Главнокомандующий? – как бы небрежно поинтересовался подполковник Бесоев, – время сейчас военное, но в любом случае я не наемный убийца и мне не все равно, с кого снимать скальп.

– Не беспокойтесь, Николай Арсеньевич, – хмыкнула Нина Викторовна Антонова, – этот персонаж не вызовет у вас ни малейших моральных содроганий. Речь идет о так называемом «наследнике престола» Великом Князе Владимире Кирилловиче, чтоб ему было пусто. Сейчас, когда этот человек не женат, эту зловредную ветвь можно прижечь одним ударом – и тогда целых сто лет нам не придется отгонять от России самозванцев. К тому же в пользу его скорейшей ликвидации говорит и то, что поход Гитлера на восток этот человек поддерживает всеми фибрами своей души[49].

– Ну, – меланхолически произнес подполковник Бесоев, – это совсем другое дело. Где и когда я могу встретиться с этим человеком, чтобы прервать нить его судьбы?

– Ну вот и хорошо, товарищ Бесоев, – благосклонно кивнул Сталин. – После этого совещания вы вместе с товарищем Антоновой поедете в их Наркомат, и там она вам все объяснит и официально поставит задачу. Никаких Романовых, кроме, как говорили в вашем времени, официально сертифицированных советским правительством, в природе быть не должно. Ну, а товарищам Бережному и Василевскому сейчас следует отправиться в Генштаб и вчерне проработать план австро-чешской и польской наступательных операций. Срок исполнения и доклада – три дня с сего момента. Только постарайтесь сделать так, чтобы нам поменьше пришлось возить войска туда-сюда. Железные дороги у нас и так уже с учетом военного времени работают на пределе возможностей. И вообще, товарищ Бережной, товарищ Василевский прав – вам было бы невредно немного побыть в Москве и пообтесаться. Считайте это своей служебной командировкой. На этом все; все свободны.

28 мая 1943 года. 03:15. Франция, гавань Тулона, линкор «Страсбург».

Главнокомандующий вооруженными силами Виши адмирал Франсуа Дарлан.

Все, пора принимать решение. Только что адмирала Дарлана разбудили и сообщили, что вчера, около двух часов пополудни, объединенная советско-итальянско-американская эскадра под командованием адмирала Ларионова вышла из Специи. Курсом на Тулон шли: устаревший линкор времен прошлой войны, три новейших авианосца и три[50] легких крейсера со стороны русских; пять линкоров, пять тяжелых и восемь легких крейсеров со стороны итальянцев; а также американская эскадра из эсминцев эскорта и четырех линкоров предвоенной постройки, вооруженных девятью шестнадцатидюймовыми орудиями. Помимо боевых кораблей, в походном ордере имеют место большое количество транспортных судов с десантом…

Если бы французскому флоту пришлось драться с этой подавляющей мощью, то адмирал Дарлан сразу бы бросил карты. Хотя… из итальянцев вояки еще те, американцы тут, скорее всего, «только посмотреть», а у русских лишь один устаревший линкор; французские моряки и летчики тоже не настроены драться за Гитлера или хотя бы с его врагами. Приказ открыть огонь по русским, если они не начнут первыми, почти наверняка приведет к неповиновению и бунту. А они не начнут. В отличие от британцев, устроивших свою «Катапульту» в приступе страха, русские идут не топить французский флот, а освобождать Францию от нацистов и коллаборантов. Кстати, вместе с сообщением о выходе в море объединенного флота адмиралу Дарлану передали короткое послание адмирала Ларионова, которое гласило: «Кто не с нами, тот против нас». А это значило, что выбор у французского командования (точнее, то у него, адмирала Дарлана) только один. Он или присоединится к антигитлеровской коалиции, либо окажется ее врагом, со всеми вытекающими последствиями. Попытка объявить нейтралитет и затопить корабли будет выглядеть как недружественное действие, равносильное выступлению на стороне Германии.

Впрочем, для себя он все решил еще две недели назад, когда стало ясно, что Италия – не последний этап русского наступления. Франция выглядит более соблазнительной целью, потому что французские солдаты и военные моряки еще в меньшей степени намерены воевать против русских, чем итальянцы. С британцами они воевать будут, а вот с русскими нет. Наверное, поэтому в объединенной эскадре нет ни одного британского корабля с Мальты, несмотря на то, что этот остров хранит верность королю Георгу и проклинает его брата Эдуарда. И вообще, именно сейчас решается, где ему быть: на коне или под конем. Если прямо сейчас отдать приказ затопить французский флот, то русским от этого будет ни холодно ни жарко. В ближайшее время на море им ни с кем не соперничать, для обеспечения своего присутствия в дальних морях им и итальянского наследства хватит за глаза, а к следующей войне флот надо будет строить заново, ибо к тому времени существующие корабли сгодятся в дело только в качестве плавучих мишеней. А вот его, Дарлана, будущее, окажется окончательно загубленным. Нет, решено: если вино налито, то надо его пить.

Одевшись, адмирал посмотрел на часы. По расчету времени, корабли антигитлеровского альянса появятся в виду Тулона в половине пятого утра, ровно перед рассветом. До этого момента остался час с небольшим, и, в общем-то, этого должно вполне хватить на то, чтобы взять над флотом полный контроль. Вызвав к себе адъютанта, адмирал отдал ему несколько распоряжений. Этот лейтенант в его окружении появился совсем недавно – как раз тогда, когда он, готовя дорогу к отходу, начал искать контактов с Сопротивлением. А в Сопротивлении, как и везде, после переворота в Лондоне пробританская ветвь резко ослабла, зато набрали силу друзья Советского Союза. Да и как иначе, если, заимев доступ к архивам Ми-6, немцы получили возможность разом переловить всех британских агентов. Обычно картотеки такого уровня при военном поражении или эвакуируют на территорию союзников, или уничтожают; но в данном случае переворот произошел внезапно, и ничего сделать было уже нельзя. Сам Стюарт Мэнзис едва сумел унести ноги и не попасться своим германским коллегам. Когда абверовцы и гфпешники переловили всех «англоманов» из Сопротивления, то им показалось, что они его полностью уничтожили – уж очень важную роль играла в нем британская агентура.

Но свято место пусто не бывает, а победы Красной Армии на восточном фронте стали лучшими агитаторами за советскую власть. И вот, подобно тому как железные опилки выстраиваются вдоль магнитных линий, французское Сопротивление в течение последнего года перестроилось под советскую разведку. Сначала эта ориентация была чисто теоретической: через прослушивание передач радио Коминтерна на французском языке и через советских военнопленных, бежавших из немецких лагерей во Франции. Потом, в грохоте орудийных залпов и лязге танковых гусениц, фронт прыгнул на запад как тигр из засады, – и даже самые закоренелые пессимисты поняли, что Russie Soviétique это серьезно. Одновременно сориентировавшиеся на СССР маки начали получать по воздуху подарки от «дяди Жозефа». Дальние высотные бомбардировщики Пе-8 в своих бомбоотсеках доставляли в назначенные районы парашютные контейнеры, набитые всем, что необходимо партизанам в глубоком вражеском тылу. В основном это было оружие под немецкий патрон, взрывчатка, медикаменты, с которыми во Франции было откровенно плохо, а также инструкции в картинках, как из небольшого количества взрывчатки и всякой подручной дряни соорудить для оккупантов взрывную ловушку поубойнее.

Потом, когда фронт вышел к Датским проливам, потом к Адриатике[51], до Франции стали дотягиваться не только Пе-8, но и Ли-2 (ни же Си-47), и кое-где начали функционировать партизанские аэродромы. Хоть милая Франция – это не дикая Белоруссия, но тем не менее заполонить ее оккупационными войсками так, чтобы сделать невозможной посадку и взлет транспортного самолета, немцы не могли. Слишком много войск к тому времени сожрал Восточный Фронт, слишком жестоким был напор русского парового катка. Кого только ни пыталось немецкое командование использовать в антипартизанских акциях: и галичан, и хорватско-боснийское отребье, и русских коллаборантов из так называемого русского легиона[52] СС – все было напрасно, подавить партизанское движение никак не удавалось.

И вот настал момент, когда русские оказались в Италии, совсем рядом, по ту сторону Альп и Лигурийского моря. Конечно, режим Петена приказал выдвинуть большую часть подчиненных ему войск на альпийские перевалы, вернув их под контроль французов, но в их желании сражаться у адмирала Дарлана были пребольшие сомнения, особенно если учесть, что впереди русских пойдут французские части из состава так называемой народно-освободительной армии. Собственно, выход в море русского флота означает только одно: заслоны на перевалах открыли фронт – и по горным дорогам, ревя моторами и лязгая гусеницами, уже вползают во Францию колонны русских моторизованных войск прославленного Четвертого Украинского фронта (который завзятые фронтовые остряки называют Загранфронтом). А впереди у них – оперативная пустота до самого Парижа, ибо, как уже говорилось, в последнее время в тылах Рейха даже евровойска стали большим дефицитом.

А это значит, что пора. Приказы взять под контроль корабли и портовые сооружения отданы не только участникам Сопротивления, но и тем офицерам, на личную преданность которых адмирал Дарлан может рассчитывать лично. Их тут так и называют: «Друзья Дарлана»; и все они знают, что, поднявшись на следующую ступень, он потянет их за собой. Именно он, адмирал Дарлан, как самый старший по званию из тех, кто вовремя перешел на сторону СССР, возглавит временное правительство военного времени, а ретроградов и тугодумов(вроде адмирала де Лаборда, твердо намеренного затопить флот, кто бы на него не покусился русские или немцы) ждет позор и бесчестье.

Вот в предутренней тиши на корабле треснул пистолетный выстрел, за ним еще один, после чего все стихло. Вошел адъютант и, козырнув, сообщил, что адмирала де Лаборда живым взять не удалось, поскольку тот, поняв, что происходит, успел застрелиться… на остальных кораблях и береговых объектах все прошло без сучка и без задоринки. Ненадежные офицеры нейтрализованы, караулы на складах заменены, подрывные заряды на кингстонах обезвреживаются… И, кстати, лидер «Пантера», на котором адмирал планировал выйти в море навстречу объединенному русско-итальянско-американскому флоту, к походу готов…

Адмирала Дарлана предполагаемое самоубийство его старого противника ничуть не тронуло – застрелился и застрелился, что тут такого… Пожав плечами, он застегнул китель на все пуговицы, надел фуражку и вышел из каюты, навстречу своей бессмертной славе.

28 мая 1943 года. 5:05. Болеарское море, в пяти милях на траверзе Тулона, авианосец «Адмирал Кузнецов».

Командующий Черноморским флотом вице-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов.

Адмирал Дарлан мне не очень понравился. Типичнейший карьерист, которому все равно кому служить – Французской республике, Третьему рейху или Советскому Союзу, – лишь бы каждый раз оказываться на стороне победителя. Ну что же, это не так плохо; по крайней мере, значительно лучше тех случаев, когда тот или иной человек сознательно оказывается на стороне Зла. В любом случае случилось то, что и должно было случиться при таком складе характера. Предав Петена вместе с Гитлером, этот человек предложил себя, ни много ни мало, в Главнокомандующие всея «Восставшей Франции». Вообще-то конкурс на эту должность как в хороший институт. Тут и товарищ Морис Торез, которого в его устремлениях поддерживает товарищ Сталин, тут и «наследник» де Голля генерал Леклерк; и вот еще один претендент – нарисовался хрен сотрешь… Правда, Леклерк далеко, в Северной Африке, и пока не выказал желания присоединиться к СССР, а товарищ Морис Торез (который тут, у меня на корабле) – кто угодно, но только не военный. Так что хрен с ним – пусть будет главнокомандующим, но только как подчиненный у Временного антифашистского правительства товарища Мориса Тореза, которое на первое время обоснуется как раз в Тулоне.

Адмирала Дарлана такой вариант устраивает, и я приглашаю его в адмиральский салон – чтобы, пока идет высадка десанта, «сообразить на троих», то есть провести совещание в узком составе с участием временного президента восставшей Франции. Если брать власть, то делать это следует по всем правилам. Потом, когда фронт уйдет на север, мое место в этом комитете займет генерал Рокоссовский, а пока мне выпала роль быть повивальной бабкой новорожденной Французской Советской Республики. Италия ни во что подобное пока не оформилась, а французы, вишь ты, уже подсуетились…

28 мая 1943 года, 05:35. Французская Ривьера, местечко Бандоль в 10-ти километрах к западу от Тулона (полоса высадки Балтийской бригады морской пехоты).

Участник Сопротивления и офицер военно-морской разведки лейтенант Жак-Ив Кусто.

Все произошло как-то буднично и обыденно. Полпятого ночи зазвонил телефон, и голос одного из адъютантов адмирала Дарлана сообщил, что «любимые племянники уже выехали, немедленно встречайте веселую компанию…» Вы спросите, откуда у меня в доме телефон и с чего это вдруг мне звонит подчиненный адмирала Дарлана? Все проще простого. Отпуск для поправки здоровья, который я взял на службе после капитуляции 1940 года, был только для отвода глаз. На самом деле, с ведома главнокомандующего вооруженными силами французского государства адмирала Дарлана, я остался действующим офицером французской военно-морской разведки. В 1941 году я даже принял участие в операции по разгрому итальянской разведывательной сети в Южной Франции. Кто обратит внимание на прихрамывающего доходягу[53]? А если кто-то и обратит, то для того, чтобы пожалеть, а не заподозрить в чем-то нехорошем.

Поцеловав жену, я вышел на улицу. Светало. В серо-голубой предутренней дымке уже угадывались очертания линии горизонта и крупных деталей пейзажа. И там, на горизонте, я увидел множество кораблей, которые явно двигались в нашу сторону. Бухта Бандоль идеальным образом подходит для высадки десантов, поэтому в старые времена ее покой оберегали два форта, один из которых располагался на островке Иль-де-Бандор, а второй – на противоположном конце бухты, на далеко вдающемся в море длинном и узком мысу у городка Санари-сюр-Мер. Расстояние между фортами около мили, и при необходимости их орудия легко простреливали всю бухту. Для обеспечения возможности высадки десанта сначала было необходимо подавить эти укрепления, что давало время на подход подкреплений и организацию жаркой встречи. Но укрепления фортов давно осыпались, устаревшие орудия уже почти сто лет как сняты и отправлены на переплавку, да и приближающийся десант идет не грабить и убивать милую Францию, а освобождать ее от поганых бошей, изнасиловавших ее душу и сердце.

Мои друзья в штабе флота сказали, что несколько раз только чудо спасало нас от окончательной оккупации. Еще немного – и нас тоже постигла бы участь остальной Европы, где ежедневно и ежечасно во множестве капищ приносятся в жертву ни в чем не повинные люди, потому что так хочет злой бог Адольфа Гитлера. Уже неоднократно боши собирали войсковую группировку, чтобы покончить с последними остатками нашей свободы, но ни разу не смогли привести свое намерение в исполнение. Каждый раз, когда у Гитлера все было готово для вторжения на юг Франции, русские армии начинали очередное большое наступление на Восточном фронте – и тогда все собранные бошами резервы, до последнего солдата, уходили на штопку дырявого как старый носок фронта. И каждое такое русское наступление шаг за шагом приближало их армии к нашей милой Франции. Если еще год назад казалось, что Восточный Фронт так далеко, будто это на другой планете, то теперь русские армии стоят на пороге Франции и собираются его перешагнуть. Это было похоже на медленное движение парового катка, который невозможно ни остановить, ни свернуть с пути. В этом все русские: если вы разозлите их по-настоящему, уже ничто не спасет вас от их ярости. Что я сам думаю о русских? Восемь лет назад корабль, на котором я служил, заходил к ним во Владивосток. В тот раз они показались мне вполне приятными и обаятельными людьми. Несмотря на то, что я попался на том, что фотографировал город по заданию моего командования, со мной обошлись вполне гуманно – не посадили в их ужасный ГУЛАГ и даже не побили, а просто конфисковали пленки и, ограничившись короткой беседой, выдворили вон. Больше я за подобные задания не брался.

Правда, есть у меня подозрение, что русский морской десант, приближающийся к нашему берегу – это совсем не те добрячки, которых я встречал во Владивостоке восемь лет назад. Они смогли выстоять там, где выстоять было просто невозможно, они научились отвечать ударом на удар, они превзошли врага в тактике и стратегии. А конкретно этот морской десант особого назначения пугает бошей до дрожи в коленях и расслабления прямой кишки. Чтобы внушить такой страх этим людоедам, необходимы немалые таланты. Боши дошли до Петербурга, Москвы и Севастополя, и думали, что уже одержали победу. Но русские, как это у них водится, вернули долг сторицей, усеяв поля Европы миллионами немецких трупов. Мне их не жалко; эти белокурые бестии хотели чужих земель, поместий и рабов, а получили наделы в братских могилах по пять человек под одним крестом.

Это мы не смогли защитить свою свободу, не устояли под железным тевтонским натиском, русские разбили бошей за нас и для нас. Теперь мы встречаем их на наших берегах, чтобы помочь им окружить логово Зверя со всех сторон. Сопротивление постановило, что, вне зависимости от того, что решит адмирал Дарлан, ни один француз не выстрелит в сторону русских, ибо люди, сражающиеся с самим Сатаной – все равно что святые. Напротив, каждый из нас должен помочь им всем чем может: кто-то поделится едой и водой, кто-то впустит под свой кров, а кто-то, как я, укажет им дорогу.

Стремительно светало; множество русских кораблей, издающих странный заунывный вой, были уже совсем близко, и я хорошо видел их не похожие ни на что силуэты, окаймленные по нижнему краю клочьями водяной пены. Они будто парили над водой, едва касаясь гребней волн, приближаясь к берегу со скоростью, более свойственной легким самолетам. Сзади ко мне подошли жена Симона и мой друг Фредерик (Дюма), лучший ныряльщик на всем побережье. Да, именно так – мы все втроем являемся ячейкой Сопротивления. Пусть у нас нет настоящего оружия – нам оно и не нужно. Нашим главным оружием являются глаза и уши; Сопротивление, как и любая армия, не может существовать без разведки.

Фредерик подал мне бинокль (привет от тех старых времен, когда я стоял на палубе боевого корабля как артиллерийский офицер). Было уже достаточно светло, и в оптику бинокля я хорошо видел, что эти странные корабли, движимые воздушными винтами как аэроглиссеры, битком забиты солдатами в касках и круглых шлемах. Они действительно будто парили над водой, почти не касаясь гребней волн, и одновременно неслись прямо на нас на бешеной скорости. Тогда я подумал, что раз эти корабли не касаются волн, то они с той же легкостью могут выходить на берег, лишь бы он был достаточно отлогим и не имел препятствий, которые бы не смогла преодолеть эта странная машина. Берег бухты Бандоль полностью соответствует этим требованиям, за исключением нескольких отдельных участков, усеянных каменистыми осыпями. Но это дальше на восток, ближе к Санари-сюр-Мер, а у нас тут все чисто.

Не прошло и пары минут, как все мои догадки подтвердились самым непосредственным образом. Почти у самого берега шум моторов приближающихся кораблей резко изменился, стал более надрывным и громким, после чего морские водолеты начали стремительно тормозить. «Черт побери!» – только и произнес Фредерик, когда один за другим эти странные корабли стали выезжать на берег и, миновав узкую полоску пляжа, останавливаться как раз на асфальтированной автодороге, проходящей вдоль берега бухты. В бортах машин, как бы присевших на асфальт дороги, открылись дверцы, и на землю стали спрыгивать странно вооруженные и экипированные солдаты, из-за большого количества амуниции похожие на каких-то марсиан. Все, пришло мое время. Поднимаю вверх руку, чтобы привлечь к себе внимание, и иду навстречу этим людям. Симона и Фредерик движутся следом. В последний момент подумалось, что русские могут не понять, что я из Сопротивления, но к тому моменту уже поздно было что-то менять. Оставалось только надеяться, что они не будут стрелять в гражданских, ничем им не угрожающих. Это же не боши, которые могли бы начать стрелять в нас только ради развлечения.

Тогда же и там же.

Командир гвардейской, ордена Ленина, штурмовой бригады морской пехоты ОСНАЗ Гвардии полковник Василий Филиппович Маргелов.

Больше всего этот десант был похож на учебную полигонную высадку при нулевом уровне сложности. Ни тебе плохой погоды – ледяного зимнего ветра в лицо пополам со снегом. Ни тебе сопротивления противника, яростного и отчаянного, пулеметного огня и артиллерийского обстрела. Погода курортная: конец мая тут, на юге Франции – вполне пляжный сезон, и если бы не война, то эти берега сейчас были бы битком набиты разными толстосумами, желающими погреть на солнышке свои жирные телеса, и их холеными, как породистые кобылы, женами. Все тут для этого есть: пляжи, теплое море и даже пальмы. Впрочем, сие политика отнюдь не бригадного масштаба. Впрочем, по порядку…

После форсированного марша нашей бригады на Рим я был со всех сторон обласкан, а также стал любим начальством. Вот он какой молодец, гвардии полковник Василий Филиппович Маргелов! И награды, конечно, последовали, не без того: орден Суворова второй степени за успешно проведенную локальную операцию от самого товарища Сталина и звание командора Ордена Святого гроба Господня[54] за успешную борьбу с Врагом Рода Человеческого со стороны римского Папы. Неудобно ему, наверное, стало, что мы его спасли, а он не отдарился. Ну а поскольку Ватикан как бы вступил в СССР, то этот орден получается не иностранный, а совсем наоборот – советский. У политработников от такой коллизии уже ум за разум заходит. Но товарищ Чуйков махнул рукой и сказал: «Носи, раз заслужил!». И только интенданты стонали и кряхтели, бросая на меня злобные взгляды, потому что им требовалось изыскать возможность раньше положенного срока заменить изношенные от длительного движения по суше «юбки» водолетов. Но поскольку приказ на эту операцию пришел с самых высоких кремлевских вершин, то все их недовольство ограничивалось только злобным ворчанием.

После Рима наша бригада и весь корпус в боевых действиях больше не участвовали. Товарищ Сталин, говорят, запретил транжирить невосполнимый ресурс по мелочам. И даже в Специю, исходную позицию для следующего десанта, мы (балтийский корпус морской пехоты особого назначения) проследовали не своим ходом, а, как важные господа, по железной дороге. В Риме погрузились, в Специи выгрузились. Да и до этого в Риме отношение местных было такое… приторное. Все жаждали отблагодарить своих спасителей. Особенно итальянки. Я это дело с «благодарностями» запретил на корню. Она тебя «отблагодарит», а потом, чего доброго, ты месяц из медсанбата вылезать не будешь, ибо французский насморк быстрее не вылечишь. Да и итальянки бабенки так себе: маленькие, худые, чернявые и крикливые как вороны. То ли дело моя шведская богиня Герта – величавая как птица-лебедь… Но Герта там, в Мальме, а мы Риме, который еще иначе называют Вечным Городом и где каждый камень дышит историей. Честное слово, я себя даже на какое-то время туристом почувствовал. Посмотрите направо – там река Тибр, посмотрите налево – Колизей. А вот по этой дороге собственными ногами ходили герой борьбы за свободу рабов товарищ Спартак, кровавые палачи Красс и Помпей, а также хитроумный Цезарь, умудрившийся остаться нейтральным со всех сторон… Ага, было такое дело – по истории учили; а теперь, гляди-ка, и сами оказались на месте тех событий…

Впрочем, как я уже говорил, в Риме мы пробыли только месяц, потом нас перебросили в Специю и принялись готовить к новому десанту. А в Специи народу как при Вавилонском Столпотворении: наши два корпуса морской пехоты, моряки, летчики, да еще итальянцы и американцы. И как раз в те дни, когда мы прибыли в Специю, наши провели наступление в Венгрии и Словакии. Немцы, наверное, до сих пор не поняли, что это было. А наши перед союзниками ходили именинниками. Мол, ловкость рук и никакого мошенства… Впрочем, и наш десант тоже должен принести немцам немало удивлений. Потому что их войск в Южной Франции нет, так что мы там сможем действовать без всякого сопротивления. И вообще этому самому Третьему Рейху пришел полный трындец. В последнее время наши войска проводят одну наступательную операцию за другой, а гансы настолько ослабли, что только вяло отбиваются, ведь резервов мало и они никогда не приходят вовремя.

Францию, к примеру, мы не отвоевываем, а занимаем, потому что в ходе предшествующих боев личный состав у немцев понес огромные потери и уменьшился почти вдвое. Сейчас немцы швыряют все свои резервы в Австрию и Чехию, где наши армии угрожают им новым наступлением – так что взять какие-то силы, что бросить против нас, Гитлеру неоткуда. А французы… французы, как нам сказали на политинформациях, против нас воевать не хотят, а, напротив, жаждут сквитаться с немцами за позор сорокового года. При этом то, что на нашу сторону, как достоверно известно, уже перешел весь французский флот базирующийся в Тулоне – лишь дополнительный плюс к нашему десанту, не более того. Организация Сопротивления однозначно находится на нашей стороне и будет помогать безотносительного того, что там решат французские адмиралы и генералы; а воевать с нами, если уж немцам они сопротивляются только пассивно, у французских военных в любом случае пороха не хватило бы.

И ведь точно, как я уже говорил, десантирование прошло без малейших признаков сопротивления, то есть Сопротивление было, но не совсем такое, как обычно. Сопротивлением тут, во Франции, называют местных подпольщиков, которые борются против немцев и их прихвостней, и в этом Сопротивлении состоит каждый второй. Состоять в Сопротивлении очень нетрудно – прошел по улице мимо немецкого офицера с фигой в кармане – вот тебе и подвиг. Ну а потом, когда мы вышвырнем отсюда немцев, эти «храбрецы» займутся тем, что будут ловить своих девок, которые гуляли с немецкими солдатами, стричь их наголо, валять в грязи и ставить к позорному столбу. И что самое удивительное – помогать ловить изменщиц будут французские полицаи, которые всю оккупацию работали как раз на немцев. Охренеть. У нас бы этих в первую очередь развесили на фонарях за измену, а тут им как с гуся вода. Отряхнулся – и все.

Об этом мне рассказал мой старый знакомый подполковник Бесоев, которого командование вместе с его спецгруппой Ставки прицепило к нашей бригаде перед самой высадкой. Товарищ Бесоев мне знаком с зимы прошлого года. Пересекались мы под Ленинградом и под Ригой. Он не штабной, как это можно было подумать по его молодости, а, вроде нас, тертый и опаленный войной, и к тому же из разведбата механизированного ОСНАЗа. И люди, которые с ним – тоже настоящие волки, как говорит он сам, элита элит. А вот о том, какое у товарища Бесоева и его команды настоящее задание, я не знаю и знать не желаю. В таких случаях чем меньше знаешь, тем лучше спишь, но поболтать на разные отвлеченные темы я никогда не прочь. Вот он и рассказал мне про художества местного «сопротивления», храброго только с беззащитными бабами. Откуда он об этом знает уже сейчас, пока еще мы никого не освободили? Знает и все. Ему по должности положено, потому что он из той же породы, что генералы Гордеев и Бережной, товарищ Османов, а также многие иные, которых фронтовая молва окрестила «старшими братьями».

У нас за сотрудничество с врагом по головке, конечно, тоже не погладят, но издеваться не будут – просто посадят в лагерь или расстреляют. И то лишь в том случае, если будет известно, что данная конкретная особа предала Родину, служила там, в полицаях, управе или еще каком оккупационном учреждении, участвовала в расстрелах, выдавала немцами подпольщиков, коммунистов, комсомольцев, партизан, попавших в окружение бойцов и командиров и т. д. Ну а просто гулящие девки, которые провинились только тем, что спали с немцами, по «любви» или за кусок хлеба, думаю, наши органы интересовать не будут. Нравственность у нас проходит по части профкома, месткома и прочих женсоветов, да и дите, если оно случайно нагуляно от немца, ни в чем не виновато. Иначе могут думать только полные придурки, но мы-то знаем, что кровь – это ничто, а пролетарская сознательность – все.

Десантировался товарищ Бесоев со своей командой на тяжелом водолете вместе с моим штабом. Расстанемся мы с ним позже, а когда именно, он скажет сам. А пока он и его люди – это прикомандированное к нашей бригаде подразделение. Ну я и использую (к чему это?) – для обмена опытом и взаимных тренировок с разведротой. Хочется все же, чтобы мои бойцы достигли такого же высокого уровня, как и люди товарища Бесоева. Как говорится – век живи, век учись. Помимо спецкоманды Бесоева, к нам придали еще одного человека. Невзрачный такой мужичок средних лет, скорее худой, чем толстый, в нашем камуфляже без знаков различия. Звать – товарищ Пьер, связной от того самого «Сопротивления» и одновременно переводчик. Прикомандирован к нам надолго, пока не убьют или нашу часть не перебросят из Франции куда-нибудь еще. Говорят, что этот товарищ из французских коммунистов, а русский язык выучил, когда воевал в испанских интербригадах вместе с нашими, а потом учился у нас в школе[55] Коминтерна имени Ленина.

Так вот, этот самый Пьер сказал, что на отведенном для высадки участке побережья нас будут встречать местные товарищи, чтобы показать дорогу и разъяснить местную обстановку, а он, значит, переведет. И вообще, такие «встречающие» расставлены пор всей ширине высадки десанта от Марселя до Канн и даже до Ниццы. От Марселя до Тулона проходит полоса ответственности нашего балтийского корпуса морской пехоты, дальше на восток высаживаются «черноморцы» под командованием генерала Криволапова. Задача, поставленная перед десантами – обеспечить беспрепятственное форсирование границы по Альпам и развертывание в боевой порядок соединений Четвертого Украинского фронта. Ну а потом… потом поступит новый приказ, и почтальоны опять будут сходить с ума, разыскивая нас по номеру полевой почты.

И вот сразу после высадки, как и сказал товарищ Пьер, к нам подходят трое гражданских, одна баба и двое мужиков, причем один мужик такой худой-худой, как ходячий скелет, будто только вырвался из германского лагеря смерти. Так вот, этот худой и говорит нам что-то по-своему, по-французски, а товарищ Пьер переводит: «Здравствуйте, товарищи. Мы члены французского Сопротивления, готовы поступить к вам на службу проводниками, чтобы вы не заблудились в наших местах». Ну что же, проводники – это хорошо, но весь вопрос, насколько они надежны. А то знаю, были случаи…

– Нет, – говорит товарищ Пьер, – это точно наши. Вот того здорового, как атлет, по фамилии Дюма, у нас тут все знают: знаменитый ныряльщик, человек-подлодка. Бошам он никогда и ни за что служить не будет.

Ну ладно, наши так наши. Вот выполним ближайшую задачу, займем берег этой бухты с двумя городками на ее берегах и кусок шоссе Тулон-Марсель – и будем ждать дальнейших приказов, куда продвигаться и кому сдавать позиции. А пока надо бы поблагодарить товарища за помощь и участие, узнать, где он живет, и отправить пока домой, чтобы не маячил перед глазами. Мол, понадобится – вызовем.

И тут почти одновременно происходят сразу два события. С одной стороны ко мне подходит товарищ Бесоев, и, прищурившись, внимательно смотрит на того нашего нового знакомца, который только что набивался к нам в проводники.

– Ну-ка, товарищ, – говорит он Пьеру, – спроси у этого человека, как его имя и фамилия, да только настоящие, а не те клички, которыми они друг другу мозг парят…

Пьер спрашивает и худой в ответ произносит что-то вроде: «в кустах…». Я ничего не понял, а товарищ Бесоев повернулся ко мне и говорит вполне так официально:

– Этого человека вы, товарищ полковник, должны беречь как зеницу ока. Он – большой талант в подводных исследованиях. Впрочем, запрещать ему идти вместе с вами не надо, он все равно пойдет, потому что, в отличие от некоторых, у него есть совесть. Просто сделайте так, чтобы риск получить рану был для него умеренным, а погибнуть – нулевым. И не смотрите, что он такой худой: в делах, требующих выносливости, товарищ Кусто даст сто очков вперед многим здоровым.

29 мая 1943 года. 10:05 мск. Франция, Лазурный берег, Грас, вилла «Жаннет».

Иван Алексеевич Бунин, русский прозаик и публицист.

Они пришли. Чтобы их увидеть, не надо далеко ходить, достаточно выглянуть в окно. За правительство Виши никто теперь не даст даже гнутого сантима; все рухнуло, флот, армия и даже жандармы отказали в преданности. Второй день мимо нас по Дороге Наполеона[56] течет непрерывный поток большевистских войск, пышущий неистовой яростью, наводя на мысль о раскаленной лаве, выплескивающейся из жерла вулкана. Вилла «Жаннет», где проживает наше семейство, расположено на горном склоне прямо над началом дороги, а потому мы можем наблюдать эту апокалиптическую картину во всем ее великолепии, словно из театрального партера. Войска идут в плотных походных колоннах, не останавливаясь и не замедляя ход. Ржут низенькие косматые монгольские лошадки, лязгают гусеницы танков и самоходных орудий, ревут моторы и с чеканным, мерным шорохом шагов вдоль дорожных обочин идет пехота, над которой, привычно нашему русскому глазу, колышется щетина стальных штыков. Если смотреть на это долго, то начинает казаться, что над всем этим звучит некая музыка, издаваемая самими небесами – музыка мощи, праведной борьбы и возмездия; в ее гулком ритме слышится торжество грядущей победы. И замрешь поневоле, проникаясь мистическим причастием, предчувствуя все те великие, удивительные перемены, что вскоре станут явственно заметны на лице мира, осветляя его и очищая от скверны…

Воинство это движется на север. Именно там находится его цель – там лежит оккупированная зона, пока еще накрытая черной тенью оккультизма; чудовищные обряды справляют там те, кто поклонился Князю Тьмы. Стынет в жилах кровь и ужас холодной змейкой скользит по коже при мысли о том, что творится в оскверненных храмах во множестве городов. Прекрасные эти храмы эти превратились нынче в гнусные капища. Там, волею Сатаны, призванного бесноватым фюрером, черные жрецы СС в каждый день истребляют на своих алтарях огромное количество ни в чем не повинных людей. Это – жертвы их нынешнему кровожадному богу, и бог этот ненасытен… Обо всем этом никто даже не говорит вслух – настолько это страшно; лишь шепотом, при свете дня. Возможно, это впервые человечество столкнулось со столь явным проявлением сатанизма, которое обрело реальную силу. Но сила эта направлена не определенную цель – нет, она стремится поразить все живое, разумное и мыслящее, ибо тот, кого призвал бесноватый фюрер – есть Враг Рода Человеческого…

Но теперь, своими глазами узрев всю эту несокрушимую мощь, что льется потоком лавы мимо нас на север, я не могу не убедиться, что борьбу с Абсолютным Злом ведут не только эти воины, и не только обычное оружие используется в этой борьбе. На стороне этой идущей там, внизу, армии – Силы Света. И они вступили в эту войну еще задолго до того, как оккультизм Гитлера стал столь явным. Чтобы защитить наш мир, сделать его лучше, силы эти явили чудо, с которым не может сравниться ничто. Сполна все это мы осознали только сейчас…

И теперь мы знаем точно, что Германия обречена. Гитлер будет разбит – так же как Наполеон, который дошел до Москвы и уже торжествовал победу, но потом был вынужден подписывать отречение во дворце Фонтенбло, потому что русские армии совершили ответный визит в Париж. С того самого момента, когда Гитлер напал на Россию, мы на вилле «Жаннет» слушали радио и следили за передвижениями фронтов – начала к Петербургу, Москве и Севастополю, а потом обратно к границе, и даже дальше в Европу… Но тогда мы даже мы никогда не предполагали, что Красная Армия может вот так по-хозяйски войти к нам в Грас.

Однако первыми в город вошел батальон… французской народно-освободительной армии под командованием капитана Жак Сигаля (произошло это вчера около полудня). Да-да, у большевиков есть, по крайней мере, несколько батальонов, набранных из числа французов, взятых Красной Армией в плен на Восточном фронте. Не всех этих несчастных разжевала в кровавый фарш Большая Красная Машина… Правда, при этом некоторые (на самом деле больше половины) успели поднять руки и сдаться в плен большевикам. А дальше… А дальше, как рассказал один местный уроженец, оказавшийся в батальоне капитана Сигаля, начались сплошные чудеса. Этих людей не расстреляли в подвалах ЧК, не посадили в ГУЛАГ и не сослали в глухие углы Сибири. Вместо этого их подкормили, обмундировали, экипировали и вооружили по первому разряду. Тех, кто не пожелал идти в народную армию, насильно гнать не стали. Их записали в рабочие команды и послали восстанавливать разрушенное немцами хозяйство, наравне с пленными германцами. Такое уж правило у большевиков – кто не работает и не воюет, тот и не ест. Не хочешь брать в руки винтовку – возьмешь лопату или мотыгу.

Что же касается капитана Сигаля – то говорят, что это французский коммунист, воевал в испанских интербригадах, потом сидел за это во французской тюрьме, после капитуляции из тюрьмы бежал. После этого он пробрался в СССР и закончил там офицерское училище. И вот он во главе батальона таких добровольцев явился к нам в Грас на белом коне… то есть в бронетранспортере американского производства (М3), окрашенном в родной для каждого русского цвет хаки. А его солдаты?! Все на таких же бронетранспортерах; красавцы, в полевых мундирах цвета русского хаки, черных беретах с трехцветными флажками над левым виском и красной звездочкой по центру. А уж сколько на них навешано разной амуниции – просто диву даешься! На каждом надет жилет (опять же цвета хаки) с множеством карманов, в которые распихано все то, что нужно солдату в его нелегкой походной жизни. Местные пуалю рядом с народоармейцами смотрятся как косолапая деревенщина рядом с щеголеватыми горожанами.

Первыми навстречу капитану Сигалю вышли представители руководства городской ячейки Сопротивления, – их он тут же назначил местной властью, отстранив от должности должностных лиц Виши. Местным жандармам при этом было сказано, что они вернутся к исполнению своих обязанностей только после проверки того, кому они служили больше: продавшемуся бошам маршалу Петену и премьеру Лавалю или же милой Франции. Тех, кто старательно разыскивал участников Сопротивления, беглых советских военнопленных, евреев и вообще лиц, неугодных бывшему режиму, ждет справедливое возмездие, а остальные… остальные новой Народной Франции не нужны и даром, если, конечно, они сами не состояли в Сопротивлении… А пока обязанности жандармерии будет исполнять так называемая Народная Гвардия – то есть те же местные участники Сопротивления, которые будут выявлять, не допускать и содействовать.

Думаю, что местная жандармерия не иначе как вся целиком состоит из участников Сопротивления. Дело в том, что с конца сорокового года мы с Верой Николаевной, моей женой, укрывали в своем доме следующих лиц еврейской национальности: американского пианиста Александра Либермана с супругой, застрявших во Франции со времен Капитуляции, а также нашего товарища по несчастью, эмигранта из России Александра Бахраха. В случае обнаружения полицией или жандармами им грозил арест и депортация в германский концлагерь. Свидетельствую, что все знали о том, что мы прячем этих людей, и ни одна зараза за все три года нас не побеспокоила. Также всем было известно, что в нашем доме имеется запрещенный радиоприемник, по которому мы слушаем Лондон, Берн и даже Москву, но никто не явился для его изъятия. Поэтому я думаю, что пройдет еще дней десять-пятнадцать – и большую часть жандармов тихонько вернут на службу, ведь понятно, что любым делом в государстве должны заниматься профессионалы, а отнюдь не любители-добровольцы.

Кстати, упомянутый выше господин Бахрах, ужасный ругатель и ненавистник как Сталина, так и большевиков вообще, после исчезновения угрозы гибели от рук нацистов ничуть не смягчил свою позицию по этому поводу. В самые ближайшие дни, как только уляжется суматоха и ему удастся раздобыть немного денег, он собирается покинуть виллу «Жаннет», Грас, Лазурный берег и вообще Францию, чтобы направиться туда, где большевиков нет и не ожидается. Только он пока не решил, куда направить свои стопы: в Швейцарию, которая вроде бы рядом, или в Испанию, из которой можно выбраться в Америку.

Сегодняшний день с утра у нас ознаменовался грандиозной ссорой. Произошла она как раз из-за различия в оценках происходящих на наших глазах событий. Господин Бахрах[57] считает, что с приходом Красной Армии мы подверглись нашествию гораздо худшему, чем пришествие Гитлера, я же придерживаюсь прямо противоположной точки зрения. Год сейчас явно не семнадцатый и не восемнадцатый, а нынешние красноармейцы, хорошо обмундированные, прекрасно вооруженные и экипированные, ничем не напоминают достославных революционных матросов, готовых пристрелить или пырнуть штыком любого случайно встреченного «буржуя».

Но напоминания об этом – напрасный труд. Господин Бахрах никак не желает переступить через свои представления о русском народе, впитанные им с молоком матери. Не то чтобы его матушка была так настроена против большевиков (когда народился маленький Сашенька Бахрах, этой политической секты не было еще и в помине), просто под большевиками мой заблуждающийся товарищ понимает весь великий и необъятный русский народ. И если мы, интеллигенты, так называемые «порядочные люди», кажемся ему почти своими (можно сказать, почетными евреями), то русского мужика и рабочего он воспринимает как силу безусловно враждебную, являющуюся питательной средой большевизма. Ответственность за все мерзости, что творились при царе, когда представителей еврейской нации держали за чертой оседлости, погромы и жестокости черносотенцев этот человек переносит на весь великий русский народ, в силу чего желает ему погибели. Мне страшно об этом говорить – но уверен, что, если бы не животный антисемитизм Гитлера, такие как господин Бахрах встали бы с ним в одни ряды, требуя скорейшего похода на восток всех цивилизованных наций, чтобы на корню извести весь русский народ.

Итак, вернемся к капитану Сигалю. Установив, так сказать, у нас в Грасе Советскую Власть, сей доблестный муж вместе со своим батальоном отправился дальше по Дороге Наполеона нести своим соотечественникам благую весть о пришествии Красной Армии, Освободительницы. И в это время с другой стороны в Грас вступила первая механизированная колонна Красной Армии… (Вот тогда-то у нас в доме и случилась та самая безобразная сцена, в результате которой господин Бахрах был готов бежать с виллы Жаннет немедленно, куда глаза глядят.) Мимо нас, оседлав тяжелые гусеничные машины, бесконечными колоннами следовали солдаты армии-победительницы, в мелкий прах размоловшей сильнейшую военную машину мира. Это была настоящая русская армия, не побоюсь этого слова. Если, глядя на солдат капитана Сигаля, мы дивились их новенькой экипировке и необмятым мундирам непривычного для французской армии покроя, то, увидев русских солдат, поняли, кто тут настоящий победитель Вермахта. Французы были такие красивенькие, изящные, но легковесные; а вот Красная Армия выглядела как тяжелая мощная машина, готовая все снести на своем пути. Прямо напротив нашего дома дорога, извилисто поднимающаяся в горы, делает резкий поворот – и мы могли видеть, с какой массивной грацией, высекая искры из камней брусчатки, разворачиваются на этом пятачке тяжелые русские танки (штурмовые орудия ИСУ-152).

Вслед за механизированной частью (штурмовым батальоном) потянулись бесконечные колонны кавалерии, то и дело прослаиваемые танками и самоходной артиллерией. Низенькие мохнаты кони монгольской породы (по три на каждого кавалериста), бравый, но немного утомленный вид всадников и большое количество самого современного оружия. Если своих соотечественников прочие обитатели Граса (я имею в виду французов) встречали с любопытством и некоторым недоверием, то русские колонны они воспринимали с самым непосредственным восторгом. Народ повысыпал из домов – и весь, до единого человека, и стар и млад, сбежался на улицы, вдоль которых через Грас двигались войска. А это достаточно протяженный путь, ибо наш городок стоит на горном склоне, и поднимающаяся вверх дорога извивается через него серпантином от одной окраины до другой. Крики, прославляющие Россию, Красную армию и самого Сталина, волнами долетали к нам на виллу через раскрытые окна. Мы бы с Леонидом[58] тоже что-нибудь поорали, да только в моем возрасте это уже не солидно, а один он кричать как-то стеснялся…

Но все эти крики чистой, ничем не замутненной радости, а также улыбки, которыми присутствующие воспринимали проходящие внизу войска, вызывали у господина Бахраха резкий душевный диссонанс. Сначала он краснел, бледнел, зажимал себе уши, а потом принялся кричать, что все это неправильно, что красные могут оказаться хуже немцев, а Сталин и Гитлер – фигуры одного порядка. И, кто его знает – быть может, советская оккупация окажется значительно хуже немецкой, и всех нас ждет ужасный конец в застенках сибирского ГУЛАГа. Он кричал это в каком-то истерическом запале, брызгая слюной и исходя красными пятнами. Леонид Зуров молча наблюдал за ним, переглядываясь со мной, а когда он иссяк и умолк, довольно резко ответил, что если кому не нравится, как люди радуются избавлению от страха бессмысленной смерти, тот может и не слушать. Бахраха снова понесло – и в запале он взял и наговорил Леониду гадостей. Слушавшая все это Вера Николаевна (Муромцева) заткнула руками уши и в слезах убежала в свою комнату, остальные[59] же постарались сделать вид, что их нут нет. Как хозяину дома мне пришлось не повышая тона попенять этим двум молодым людям[60], что они устроили безобразнейший скандал в присутствии дам, а милейшему Александру Васильевичу я еще и напомнил, что в моем доме никто и никому не будет навязывать своего мнения. В ответ Бахрах сорвался уже на вашего покорного слугу, после чего покинул наше общество. Одним словом, у всех от этого события остался омерзительный осадок, испортив впечатление от сегодняшнего дня. Бахрах же немедленно принялся искать возможность уехать отсюда.

30 мая 1943 года. Третий рейх, Бавария, резиденция Гитлера «Бергхоф».

Фюрер и главнокомандующий германской нации – Адольф Гитлер (Шилькгрубер)

Во взоре фюрера ярость мешалась с отчаянием, а злоба со страхом. События во Франции развивались стремительно. Одновременно с высадкой стратегического морского десанта на участке средиземноморского побережья от Канн до Марселя русские форсировали итальянско-французскую границу на всем ее протяжении[61] и теперь стремительно продвигаются вперед. К настоящему моменту их войска захватили все побережье к востоку от устья Роны, продвинулись на север на двести километров, и сейчас подходят к Греноблю, а параллельно им вверх по Роне бегут на своих водолетах русские десантные части, приближаясь к Лиону. Этот подлец Петен клятвенно обещал, что французские солдаты будут драться с русскими как львы, а вместо того они или разбегаются без единого выстрела, либо переходят на сторону русских и поворачивают оружие против германской армии. Хуже всего то, что население Южной Франции приветствует русских как своих спасителей и освободителей, тысячами выходя к дорогам, по которым на север движутся русские танки.

И, что хуже всего, повсюду во Франции Виши[62] в преддверии скорого прихода русских из подполья выходят большие и малые группы вооруженных людей – они объявляют себя новой властью, подчиняя себе жандармерию и полицию. Режим Виши рушится на глазах, Петен и Лаваль теперь никто и ничто, за ними стоит лишь небольшая кучка прихлебателей. На севере, в оккупированной зоне, участились случаи вооруженных нападений на немецких солдат и офицеров, случаи диверсий и вредительства. Ракетчики указывают цели большевистским пикировщикам, дьявольски точно укладывающим свои бомбы в стратегические объекты, а обычных французские подростки, орудуя гаечными ключами, развинчивают рельсы на железных дорогах, из-за чего уже было несколько крушений. А ведь там, обеспечивая оккупационный порядок, стоят не корпуса и дивизии охранного назначения (как должно быть на самом деле), а роты и взводы, к тому же в значительной своей части не немецкие, а британские, датские или норвежские.

Эти оккупационные части, хоть и с трудом, но могли обеспечить необходимый режим безопасности в то время, когда вокруг все было спокойно и Красная Армия находилась далеко. Но сейчас, когда в предчувствии спасения местные недочеловеки невероятно возбудились и взялись за оружие, они перестали справляться со своими обязанностями. Глухая оборона гарнизонов с расположенными в них оккупационными учреждениями – вот предел их нынешних возможностей. Уже сейчас оккупационное начальство стягивает все силы в крупные города, оголяя сельскую местность, потому что иначе маки перережут эти мелкие группы по одной. В небольших городках уже нередки нападения на комендатуры с целью освобождения заложников. Однако имеются сведения, что такие нападения осуществляют не местные маки, а хорошо вооруженные отряды большевистских парашютистов. Стоит где-нибудь в еще спокойных местах высадиться такой группе парашютистов, как тут же вокруг нее, будто снежный ком, начинает сбиваться орда из местных маки.

Еще есть сведения о так называемом «spetsnaz», который действует, переодевшись в форму солдат вермахта и даже СС. По одной информации, это русские фольксдойче, отравленные большевистской пропагандой «братства народов» или действующие из страха за родных, которых держит в заложниках НКВД. По другим сведениям – это перебежчики из числа немецких военнопленных, желающие выслужиться перед победителями и заработать себе и своим родным повышенный социальный статус после победы русских над Германией. Адольфу и в голову прийти не может, что это орудует милейший майор Пит Гроббелаар вместе со своими подельниками и сообщниками из южноафриканских «Стормйаарс» – то есть, как их ныне принято называть, полк спецназначения имени генерала Де ла Рея. С особым садизмом они вырезают оккупационные гарнизоны, составленные из британских подразделений, продолжая войну, начатую еще их отцами и дедами. Однажды они помогли Рейху совершить переворот в Британии и аннулировать угрозу с западного направления, а теперь обратились против своих прежних хозяев.

И ведь нет никакой возможности противодействовать ни подразделениям «spetsnaz», ни действиям парашютистов, ни местным маки, ни даже мальчишкам, вооруженным лишь гаечными ключами. Во Францию невозможно перебросить ни одного немецкого солдата, британцы и прочие европейцы ненадежны, а ренегаты из местных, которым некуда отступать, слишком трусливы и в большей степени озабочены сохранностью своей шкуры. Дополнительных контингентов немецких солдат, надежных во всех отношениях, Германии взято неоткуда, так как все людские ресурсы уже сожрал проклятый Восточный Фронт. Если на территории Рейха к обеспечению безопасности еще как-то возможно привлечь гитлерюгенд, фольксштурм, союз немецких девушек и прочие военизированные организации, то на оккупированных территориях у руководства сил безопасности нет даже и этого ресурса – а значит, разгул террора и бандитизма продолжится до самого конца. Но еще хуже то, что эти разрозненные оккупационные части не представляют никакого препятствия для армии вторжения. Девятый вал большевистского нашествия просто перехлестнет через них головы, разливаясь мутным потоком по территории Франции, радостно приветствуемый местным населением, немногочисленные помощники Третьего Рейха закачаются в петлях, и, что хуже всего, русские получат возможность нанести Германии удар в спину…

О, если бы он, фюрер, знал обо всем заранее, он оккупировал бы всю Францию еще в сороковом – и непременно убил бы французских недочеловеков всех до единого, чтобы русским солдатам пришлось бы сейчас продвигаться вперед по выжженной пустыне. Какая жалость, что он не отдал приказ убивать всех подряд еще тогда, когда Германия находилась на вершине своей силы… Сейчас, пожалуй, уже поздно проводить такую глобальную экзекуцию; значительная часть французского населения переживет ее в сельской местности, да и в крупных городах тоже будет трудно добиться стопроцентного успеха. В 1815 году сбежавший с Эльбы Наполеон при отсутствии сопротивления и при восторженном отношении местного населения прошел путь до Парижа примерно за двадцать дней. Русские войска движутся немного быстрее – и ко второй декаде июня, в третью годовщину вступления вермахта в Париж, вполне способны вступить в пределы бывшей французской столицы.

Но сейчас фюрер тупо смотрит в карту и не понимает, где можно взять войска, чтобы заткнуть ими образовавшуюся дыру на западе, в то время как на востоке явственно назревает новое наступление большевиков. И никто не может ему помочь: ни Кейтель, ни другие генералы, пока уцелевшие, из той блестящей команды, с которой он начинал эту войну. И самое главное, если даже удастся найти войска, собрав в один кулак фольксштурм, рабочие полки и фраубатальоны, совершенно непонятно, где должна пройти будущая линия обороны. Обороняться по Сене и Луаре уже поздно, к тому же русские обходят эти естественные оборонительные рубежи в верховьях. Маас тоже протекает вдоль направления вражеского наступления, а значит, следует ожидать, что войска противника будут продвигаться вдоль обоих ее берегов. Как это ни печально признать, но собирать войска придется на линии Западного вала[63], отводя их из Франции, Голландии, Бельгии, и одновременно перебрасывая с территории Рейха последние резервы. Он даже мысленно противится этой мере – ведь это значит, что придется отдать все плоды кампании сорокового года; но в противном случае придется потерять все. Передовые отряды подвижных русских частей пересекут неохраняемый Западный вал – так же, как в сорок первом году германские панцергруппы форсировали оставленные без охраны участки линии Сталина – и вот тогда наступит катастрофа: территория Рейха окажется перед русскими совершенно беззащитной.

Единственное условие, которое следует поставить перед войсками, отводимыми с территорий, населенными недочеловеками – убивать все живое и разрушать все, что возможно разрушить в разумные сроки, исходя из наличия ресурсов. Радость победителей должна быть омрачена огромным количеством жертв и всеобщими разрушениями. Это будет выжженная земля с уничтоженным или угнанным в Германию населением, разрушенными транспортными путями, промышленными предприятиями и жилыми домами… Было бы неплохо засыпать солью, то есть отравить тамошние поля, но, к сожалению, мощности германской химической промышленности не позволяют реализовать это даже в самом минимальном объеме. К тому же русские войска продвигаются на север очень быстро. На то, чтобы занять всю очищенную для них территорию, у них вряд ли уйдет больше месяца.

Большевики взяли у Гудериана идею панцергрупп и всего за год довели ее до совершенства. Их подвижные соединения быстрее, мощнее и сбалансированнее, чем германские панцерваффе, а главное, многочисленнее. Венгрия досталась им с той же легкостью, как переспевший плод, который сам падает в руки садовника. Теперь они грозятся проделать то же самое с провинцией Остмарк (Австрия), Протекторатом Богемии и Моравии, а также Генерал-Губернаторством. Судя по тому, что стальные челюсти русского наступления клацнули в полной пустоте, а венгерская армия под разлагающим влиянием католических священников распалась и капитулировала всего за несколько дней, после минимальной перегруппировки и подвоза припасов на этом же направлении вполне возможно следующее наступление – на этот раз на Вену, Прагу и Варшаву. Настоящие резервы (все, что еще осталось), тяжелые панцербатальоны, а также последние укомплектованные по штату дивизии необходимо бросить на Восточный фронт – именно там в самое ближайшее время разгорится решающая битва с большевизмом. Пока еще есть надежда на получение помощи свыше, необходимо как можно дольше сдерживать вражеский натиск, не прекращая практику жертвоприношений истинному арийскому Богу. Он, Гитлер, готов утопить в крови всю Германию, лишь бы разверзлись небеса и Легионы Ада вступили в решающую битву с недочеловеками.

31 мая 1943 года, 14:05. Рим, Ватикан, Апостольский дворец, Папские апартаменты.

Комиссар госбезопасности 3-го ранга Нина Викторовна Антонова.

Получив приглашение прибыть в Рим для участия в одной важной церемонии, я поначалу хотела было отписаться важностью текущих дел и проигнорировать это послание. Дело в том, что еще в конце апреля меня проинформировали, что папа Пий принял решение за заслуги в спасении Католической Церкви от гонений и разорения произвести меня в Дамы Большого Креста Ордена Святого Гроба Господнего Иерусалимского. Ну принял и принял, а я-то тут причем? Никаких особых заслуг я за собой не чувствовала, просто старалась хорошо делать свое дело и поэтому приглашение решила проманкировать. Тем более в Ватикане я побывать успела и с Папой уже раз встречалась. Не хочется мне что-то в этот клуб по интересам, предназначенный для конституционных монархов и разного рода стареющих знаменитостей…

Но это было только первое побуждение. Как только из конфиденциальных источников пришло сообщение о том, какое событие на самом деле является поводом для приглашения, мое мнение изменилось на прямо противоположное. Конечно же – ехать! Причем ехать, невзирая ни на что – ТАКОЕ невозможно пропустить! Конечно, оправлюсь я туда не одна, а с командой талантливых пропагандистов: это кинооператоры, журналисты и так далее, их задача – подать главное блюдо этого мероприятия советской и мировой общественности во всем его великолепии… Да уж, событие воистину из ряда вон: покаяние Евы Браун в прямом эфире! Такое бывает не каждый день, более того – еще и не в каждой реальности. У нас вот, к примеру, все обошлось тихо и скучно – ампулой цианистого калия и пулей в сердце.

Но первым делом я доложила полученную информацию товарищу Берия… и впервые увидела этого цельного и достаточно самоуверенного человека в таком ошарашенном состоянии. Ну да, можно понять – Святая Инквизиция и Орден Иезуитов обошли ГУГБ НКВД на повороте. Щелчок по носу, однако, с одной стороны, и большое подспорье в окончательном развале Третьего рейха – с другой. Лаврентий Павлович сначала моргал, потом долго платком тер стекла своего знаменитого пенсне, и, наконец, сказал: «Пойдем!» – и уже через сорок минут мы стояли навытяжку перед Верховным Главнокомандующим. Выслушав новость, товарищ Сталин и глазом не моргнул, только встал из-за стола и прошелся туда-сюда по кабинету.

– Теперь, – медленно произнес он со своим знаменитым грузинским акцентом, – Гитлер сожрет не только ковры, но и погрызет лежащий под ними паркет. И это очень хорошо. Но, кроме всего прочего, из этого события необходимо извлечь максимально возможную пользу для Советского Союза…

Так что моя идея с поездкой в Рим таких светил советской журналистики и кинодокументалистики, как товарищ Симонов и фронтовой оператор Бунимович, встретила одобрение вождя. Кстати, этот Бунимович, фронтовой оператор, лауреат двух сталинских премий, кавалер ордена Красной Звезды (полученной за документальные съемки в самом эпицентре оборонительного сражения в полосе сороковой армии летом 1942 года), не имеет никакого отношение к нашему Бунимовичу – оппозиционеру, либералу и правозащитнику. Не сват он ему, не отец, не родственник, и даже не однофамилец, как говорилось в одной известной комедии. Были и еще члены делегации, но это уже второй эшелон, не стоящий упоминания. Короче говоря, сели-полетели. Вся наша делегация вместе с охраной как раз влезла в один Ли-2.

Рано утром тридцать первого числа мы приземлились в Риме на аэродроме Чампино. Как говорится: улыбочка – вас снимают. И тут, среди встречающих, я сразу замечаю старого знакомого… Ну конечно же, это брат Феликс, иезуит – а следовательно, мой коллега по цеху бойцов невидимого фронта.

– Сеньора Нина, – тихо говорит он мне после обычных в таком случае приветствий, – Его Святейшество прислал меня сюда, потому что хочет побеседовать с вами перед началом церемонии. Поскольку это приглашение касается только вас одной, ваших товарищей отвезут в первоклассную гостиницу, где они смогут отдохнуть и привести себя в порядок. А вам следует проследовать со мной к Его Святейшеству…

Ну да, полеты местным аэрофлотом – это еще та выматывающая душу процедура. Но только для таких как я скидки не предусмотрены, поэтому добро пожаловать на саммит с его Святейшеством, товарищ железная леди, а обычные люди пусть пока отдохнут…

Примерно час спустя я уже нахожусь в папских апартаментах. На этот раз здесь ни секретарей, ни монсеньора Мальоне, ни товарищей Карпова и Громыко; только Папа, я и брат Феликс, который, склонив голову, молчаливым изваянием застыл в углу (благо в этом случае третий был не лишним). Мы с Его Святейшеством оба ЧУВСТВОВАЛИ, что этот человек необходим при нашем разговоре, а это значило, что так оно и есть. Папа выглядел величественно, как и в прошлый раз. Он был совсем уже пожилой, но в его сухой фигуре ощущалось еще достаточно энергии и жизненной силы. Но тот мистический ореол, свойственный верховному католическому духовенству, в нем был как-то не особенно заметен. Передо мной стоял просто умный и проницательный человек… Хотя данное впечатление я склонна отнести на счет моего личного восприятия, свойственного мне как сотруднику госбезопасности. Для Евы Браун Папа Римский уж наверняка представлялся по-другому – во всем сиянии наместника Бога на земле…

– Доброе утро, сеньора Нина, – на правах хозяина первым приветствовал меня Папа.

– И вам доброго утра, Ваше Святейшество, – ответила я, – попутно хочу поздравить вас и ваших рыцарей плаща и кинжала с выдающимся успехом на ниве борьбы с гитлеровским фашизмом и сатанизмом. Я о том, что вам удалось выкрасть и вывезти в Италию саму Еву Браун…

Папа в ответ скептически хмыкнул и сказал:

– Вам, сеньора Нина, очевидно, не все правильно доложили. Не мы похитили эту грешницу с целью подвергнуть ее наказанию – это было полной бессмыслицей… – Видя, что я удивлена, он продолжил с некоторой торжественностью в голосе: – Она сама, ведомая страхом вечных мук и раскаяньем за совершенные грехи, сбежала от своего любовника и пришла к нам покаянно молить о прощении. – Вот тут голос Папы зазвенел особыми нотками благоговения перед Божьим Провидением. – Господь только подтолкнул эту грешную душу на праведный путь и чуть-чуть помог ей в критический момент, а дальше она все сделала сама и только сама… – тут он слегка повернул голову в сторону иезуита. – Брат Феликс, расскажи, пожалуйста, еще раз, как было дело…

Брат Феликс рассказывал – и слушать его было истинным удовольствием. Неспешно текла его речь, не обладающая особыми эмоциональными оттенками, но в то же время очень выразительная. Да и голос у этого молодого человека был приятным – бархатистый, негромкий и отчетливый. Он не упускал ни малейших деталей, передавая рассказ самой Евы в таких подробностях, о которых другой бы и не вспомнил… Я же, слушая его, пыталась хладнокровно анализировать. Что-то тут не сходилось. Если бы все развивалось естественным путем, то эта дурында, раскаялась она там или нет, так и осталась бы в соборе-капище, вместе с большинством жертв и палачей испарившись при взрыве первой термобарической бомбы, попавшей в купол собора… Потом, уже после того как ей удалось удрать из-под бомбового удара, она каким-то образом смогла ускользнуть и от назойливого внимания местной полиции, покинув место происшествия до того, как шуцманы начали устанавливать оцепление. А тот эпизод, как она ползла из эпицентра на четвереньках, зажав в зубах ручку своей дамской сумочки? В большинстве своем люди, оказавшиеся в подобной ситуации, бросают все и спасаются в панике, теряя деньги и документы. Но без денег и документов дальнейший квест был невозможен, и поэтому ее зубы сомкнулись на сумочке мертвой хваткой… А ведь, согласно ее собственным показаниям, полная уверенность в необходимости совершить побег пришла к ней уже после того эпизода, а не до него. Любопытно также и то, что имя хозяина лавочки, где она прибарахлилась – Иоганн Вайс, а также мелькнувшая у нее мысль, что это имя хорошо подходит для русского агента. Хм, думаю, что со стороны режиссера данного спектакля это уже камешек в наш огород… Конечно, киношный Иоганн Вайс был не лавочником, а офицером абвера, а потом СД, но все равно совпадение невероятное… Итак, мы имеем историю, состоящую сплошь из невероятных совпадений – вплоть до того, что никто не объявил в розыск пропавшую без вести Эмму фон Бласковиц, благодаря чему она смогла благополучно ускользнуть в Швейцарию. Начальник личной охраны Гитлера бригаденфюрер Раттенхубер – человек, дотошный до педантизма, и чтобы он принял смерть Евы Браун на веру и не предпринял дополнительных мер проверки, его должны были очень сильно «толкнуть под руку».

– Да, это именно так, сеньора Нина, – с серьезным видом подтвердил Папа, – история, состоящая из столь невероятных совпадений, говорит нам только о том, что в данном случае мы имеем дело с Актом божественного вмешательства – как в судьбу отдельной раскаявшейся грешницы, так и всего грешного человечества, чтобы сделать их немного лучше. Сейчас меня интересуют только мотивы, которыми руководствовались ваши генералы, направляя бомбовый удар против древнего замка, университета и собора…

– Эта бомбардировка, – сказала я, – была совершена по моему настоянию. По данным нашей разведки, в замке размещался научный центр СС, где, помимо изучения всяких оккультных штучек, работали над разработкой биологического и бактериологического оружия. А в таком случае спокойно на попе не сидят, а следуют правилу о том, что паровозы давят пока они еще чайники. – Я заметила, что мой собеседник приподнял бровь, услышав эти остроумные метафоры. – Разрушив замок, мы нанесли этим работам тяжелый ущерб. Университет подвергся разрушению за то, что в нем разместилась школа черных жрецов. В результате бомбового удара было уничтожено не только здание и учащиеся, но и ценнейший для Гитлера преподавательский состав, часть которого также могла заниматься опасными для человечества исследованиями. Ну а превращенный в капище собор попал в эту программу за компанию. Нанося удар, мы не могли пройти мимо капища, где творили зло высокопоставленные черные жрецы. Впрочем, на собор было нацелено только три бомбардировщика, а остальные в это время разносили другие цели. Что касается времени удара, то оно определялось командованием авиакорпуса и ни с кем не согласовывалось, в том числе и с Адольфом Гитлером, для того чтобы он мог засунуть свою любовницу прямо под бомбы…

– Только Господь знает, – назидательным тоном сказал Папа, – какая цель на самом деле настоящая, а какая отвлекающая. Впрочем, вся эта история есть одно сплошное напоминание о Его материальном существовании…

– Мы сами, – сказала я, – есть одно большое напоминание о том же самом. Но давайте не будем о грустном…

– А почему о грустном, сеньора Нина? – удивился Пий Двенадцатый.

– А потому, – ответила я, – что вы, люди этого мира, должны были справиться с ситуацией без нашего вмешательства. Грешно полагаться на Бога в том, что должна была сделать хорошая полиция. Перед войной все мировые лидеры, будто взбеленившись, мостили Гитлеру дорогу на Восток. Да и ситуация, при которой он сумел прийти к власти, тоже не должна была возникнуть. В Версальское соглашение было заложено национальное унижение Германии, ответом на которое стал немецкий реваншизм, под влиянием Гитлера легко переросший в самый откровенный нацизм. Именно действия так называемых демократических европейских политиков (а не одних только немцев) и в восемнадцатом, и в тридцать восьмом году, привели к будущей мировой бойне. И не надо косить на дьявола, который, дескать, толкал политиканов под руку. Нет, дьявол пришел уже потом, на готовое; а тех, кто принимал губительные для мира решения, толкали под руку алчность, пренебрежение ближним, гордыня, жестокосердие, отсутствие сострадания и жажда абсолютной власти – если не для себя лично, то для своего государства, нации или политического течения. Мы же просто делаем работу пожарных – заливаем и затаптываем огонь, спасаем от смерти обитателей Европы и думаем, как перестроить эту конструкцию так, чтобы в будущем этот мир больше никто не смог поджечь – ни по глупости, ни по злой воле…

– И поэтому, – тихо сказал Папа, пристально глядя на меня, – вы решили передать всю Европу под власть России?

– Это не мы решили, Ваше Святейшество, – так же тихо ответила я, глядя на него точно так же, – это Он так решил, когда послал нас сюда. Империя – вроде Римской, где нет ни эллина, ни иудея и людей не делят по сортам – это наиболее естественная форма существования человечества. Человечество развивалось последовательно. От стаи полуразумных хищников – к родовой общине, от родовой общины – к племени, от племени – к национальному государству и от национального государства – к наднациональной империи. Главное, чтобы основа у этой империи была правильной. Каждое более-менее крупное государство в Европе уже сделало свою попытку. Испания и Британия ударились в захват колоний. Но и те владения, которые им достались в Европе за пределами национальных границ, управлялись с такой жестокостью, что в таком случае лучше вообще обойтись без Империи. Франция построить такую Империю пыталась – и надорвалась. Не по Сеньке оказалась шапка. Даже шведы неоднократно предпринимали попытки построить балтийскую талассократию – и неоднократно были за это биты смертным боем. Немцы построили две конкурирующие и довольно уродливые системы, одна из которых поглотила другую – и в результате мы наблюдаем последнюю попытку установления германской гегемонии. Попытка слепить единую евроимперию из существующих государств, собрав их по принципу конфедерации и не отдавая никому главенства, уже имела место в нашем мире. Но уже через два десятка лет этот Европейский Союз начал разлагаться и попахивать тленом, ибо Господь устроил мир так, чтобы у каждой твари и у каждого дела должна быть только одна голова, а остальное, стало быть, от Лукавого. Остался только вариант с господством России, и именно его мы воплощаем в жизнь – воплощаем осторожно, используя опыт непрожитого здесь будущего, совмещая их с нашими представлениями о том, что такое хорошо и что такое плохо. Ведь когда Он выпускал нас в этот мир, то потребовал от нас только одного – чтобы мы поступали по совести…

Я немного помедлила, видя, как слегка изменилось лицо Папы, и добавила:

– И мы, Ваше Святейшество, такие не одни. Нам достоверно известно, что точно такие же команды были высажены Им в эпицентрах событий сентября семнадцатого года, февраля четвертого и июня тысяча восемьсот семьдесят седьмого. Очевидно, дело обстоит совсем плохо и Господь отрабатывает все возможные варианты, чтобы увести историю с человечества с гибельного пути, выстланного благими намерениями и ведущего прямо в ад всеобщего уничтожения. Поскольку это самая крайняя, то есть поздняя, попытка вмешательства Господа в естественный ход событий, то думаю, что после окончания этой войны у человечества уже не будет шанса свернуть на дорогу к спасению.

После этих моих слов брат Феликс попробовал было притвориться маленьким соляным столбиком и даже, кажется, не дышал, а Папа… Пий Двенадцатый, прикрыв глаза и перебирая четки, молился – возможно, даже и за нас. Я его не торопила. Человек (а ведь он, несмотря на все свои титулы, всего лишь человек) должен проникнуться и осознать.

Наконец Папа открыл глаза и хрипло произнес:

– Сеньора Нина, а зачем вы мне это сказали?

– А затем, – ответила я, – что вы, как солдат Господа, должны знать как тот маневр, что задумал ваш Верховный Главнокомандующий, так и меру своей ответственности.

– Ладно, – так же хрипло сказал он, – я буду иметь это в виду. А сейчас пойдемте, сеньора Нина; грешницу для обряда покаяния, наверное, уже доставили на место.

31 мая 1943 года, 14:15. Рим, Ватикан, площадь Святого Петра.

Кающаяся грешница Ева Браун.

Когда я шла к площади Святого Петра, то даже не чувствовала тяжести своего тела и шершавого трения о его кожу грубой власяницы – единственной одежды, что укрывала его от нескромных взглядов и палящих лучей солнца. Но мне все равно; сейчас для меня это лучшие одежды. Легок был мой путь к месту покаяния. Многие ли мои предшественники – то есть кающиеся грешники – могли бы сказать о себе то же самое? Не знаю. Но сама я в этот момент так сильно ощущала поддержку Всевышнего, что мне казалось, будто Он буквально ведет меня под руку. С восторгом я осознавала в себе все радостные перемены, которые произошли силой Его благодати. И потому я, шевеля губами, беспрестанно молилась, вознося Ему хвалу.

Солнце ослепительно сияло в этот день, и это тоже было знаком Его особого благоволения к мне. Он будто бы показывал мне сияние истины и свет вечной жизни в блаженстве подле Престола Его… Это было то, куда я целенаправленно шла путями своего духа. Покаяние и очищение… Скверна спадет с меня – и воистину воспарит душа моя, открытая Ему, полная доверия и любви… Я стремлюсь к этому – и трепещу в предчувствии освобождения…

Жарко, солнце палит мою голову, но ведь это всего лишь ощущения тела… Осознание греховности опаляет меня сильнее. Хочется пить. Но что такое жажда физическая по сравнению с жаждой духа, которую я испытываю во сто крат сильней! Жажда прощения владеет моим существом, и стремлюсь я припасть к тому источнику, который и есть Жизнь, который утоляет сполна всех жаждущих; но напиться из источника этого невозможно – ибо непознаваем и бесконечен Господь…

На площади тихо и пусто. Но вот стал собираться народ. Подтягиваясь на площадь со всех улиц подобно тому, как реки впадают в море, очень быстро люди образовали целую толпу – и все они смотрят на меня… Именно ради этого они пришли сюда – послушать покаяние Евы Браун, бывшей любовницы чудовища по имени Адольф… Кроме того, мое покаяние будет транслироваться по радио и сниматься на кинопленку… Ведь согрешили мы перед всеми, и каяться теперь перед Богом и людьми надо так, чтобы это смог увидеть каждый. Когда священники, готовившие меня к обряду, сообщили об этой детали моего покаяния, они наверняка ждали моих возражений и приготовились убеждать меня в том, что это необходимо сделать. Но им не пришлось пускать в ход свои аргументы. Я сама хотела, чтобы меня услышал весь мир. Я хотела предостеречь тех, кто готов был вступить на мой путь, и дать надежду тем, кто, ведомый страхом, выполняет предписания сатанинского режима. Я хотела сказать всем им – выход есть! Как я ощутила Божью любовь – так же и им доступна Благодать Небесная… Ибо только нераскаявшиеся прокляты Богом навеки, всех остальных Он готов принять в свое лоно и дать утешение и прощение Свое…

Я стою у Ватиканского обелиска, прямо перед собой я вижу роскошный Собор Святого Петра – полный величия, он будто бы тоже застыл в торжественном ожидании главного момента сегодняшнего дня. Когда здесь еще происходило нечто подобное? Я этого не знаю; впрочем, наверняка я не первая в истории Католической Церкви, кто будет приносить публичное покаяние.

Вокруг себя я слышу гул голосов. Народу столько, что яблоку негде упасть, причем в первых рядах я вижу нескольких кинооператоров… И вот на лестнице появился Папа со свитой – они медленно спускаются вниз. Белые с золотом одежды Папы, красные как кровь, парадные сутаны кардиналов, и среди них, как суровый бойцовый сокол среди пышных павлинов – женщина неопределенных лет в дамском варианте полевой формы русского генерала. Неужели после того как я принесу это покаяние, в качестве епитимьи меня отдадут русским? Но я все приму. Я буду со смирением нести все то, что возложит на меня Господь…

Спустившись по ступеням, Папа выступает перед своей свитой и поднимает руку – тут же устанавливается тишина; все застыли, устремив взгляды на понтифика. В этот момент словно бы какая-то мягкая сила заставила меня опуститься на колени.

Речь Папы на латыни звучала внушительно и вначале даже как-то строго. Даже если бы не перевод, по модуляции его голоса можно было примерно догадаться, о чем он говорит. Смысл же его речи заключался в том, что Господь привел меня сюда, чтобы я могла очиститься от своих грехов, показав всему миру, что, даже находясь в непосредственной близости от того, чьей душой полностью завладел Сатана, можно разорвать порочный круг и вырваться к Богу, к свету, к спасению души и к вечной жизни.

В конце Папа добавил, что обряд покаяния будет проводиться согласно древним, почти забытым установлениям – то есть публично, ибо прегрешения, подобного моему, не бывало от первых веков христианства. Все это будет совершаться в противовес творимому Гитлером и должно нести глубокий смысл: та, что любила поклоняющееся Сатане чудовище, угрожающее всему миру, вернулась в объятия Господа, дабы обрести прощение Его и жизнь вечную… Вернулась сия заблудшая дочь чудом – Господь позволил ей избежать смерти во грехе и после этого бережно вел ее к Церкви Своей. И вот – свершается нынче воля Его: Ева Браун желает смыть с себя мерзость греха и достойно войти в семью возлюбленных чад Господних… И тем более символично происходящее сегодня, что вечный враг рода человеческого в настоящий момент гоним теми силами, что Господь собственной рукой направил на праведную борьбу. Адепты Сатаны бегут, мерзкие капища горят в очищающем огне… Но борьба с Нечистым должна происходить еще и на духовном уровне – в душах и умах. Где та черта, за которой – только бездна? Где тот предел, переступив который, уже невозможно вернуться?

– Женщина, которую вы видите, стояла у самого края этой черты, балансируя над пропастью, – гулко разносился по площади голос Папы, – но восстал дух ее против всех мерзостей, что творил проклятый любовник ее, и возжелала она спасти душу свою, отдав ее Господу – и откликнулся он на чистосердечный порыв ее и приготовил ей пути, которые должны были привести ее к Нему… И вот – стоит она перед вами, сокрушенная, коленопреклоненная, готовая принести покаяние… Так давайте же будем внимать словам ее, вознося славу Отцу нашему Небесному, благодаря его за то, что спас заблудшую душу в пример всем тем, кому еще предстоит последовать ее путем… Молись и кайся, грешная душа… – он протянул ко мне руку, как бы приглашая приблизиться, – молись и кайся…

Я ползла к Папе на коленях, произнося слова покаяния. Слезы лились из моих глаз – слезы облегчения, осознания великой Любви Господней, давшей мне эту возможность раскаяться и стать достойной Его прощения. Я говорила слова, что шли напрямую от моего сердца – и все, кто стояли на площади, замерев, внимали им. Мне же казалось, что священные, покаянные эти слова – наиважнейшие слова в моей жизни – разносятся по всей Вселенной… Мне представлялся Господь, в величии Своей славы восседающий на Небесном Престоле – внимающий мне, источающий милость и бесконечную благодать, умиротворяющий и облегчающий душу мою. Сияние славы Его обволакивало меня – и я не чувствовала ни тверди под коленями, ни жесткости власяницы, ни жажды, ни палящих лучи светила…

Когда я доползла до Папы, он приказал мне встать и поведать всю свою историю – от начала до конца. Я принялась рассказывать… Это была публичная исповедь – и я была к ней готова. В этот момент я не думала о том, что меня, затаив дыхание, слышит весь мир. Мне казалось, что наверняка Адольф, также прильнув к радиоприемнику, внимает моим словам, еще больше сатанея от бессилия что-то изменить и от осознания собственного краха и крушения своих надежд… Я рассказывала свою историю всему миру так, словно бы я рассказывала ее лично Господу. Я перечислила все свои грехи, и их оказалось гораздо больше, чем я могла предположить когда-то – воистину Господь помог мне извлечь их все из глубин моего сознания. Ни малейшего сомнения или же смущения не испытывала я при этом. И это мое повествование каким-то мистическим, а скорее, божественным образом все дальше отодвигало от меня ту мою прошлую бытность – бытность Евы Браун, любовницы Гитлера. Через мои слова о себе, о собственной жизни, о заблуждениях и грехах на свет рождалась какая-то новая женщина – совсем другая, не имеющая ничего общего с Евой Браун. Точнее, это была она же – но такая, словно вся приставшая шелуха вдруг слетела с нее, обнажив под темным уродливым слоем нежную и прекрасную суть, изначально запечатленную в ней Создателем…

И потом я каялась у ног Папы… Но уже видела я своим духовным взором свет, источаемый Творцом – согревающий, проникающий внутрь меня, освещающий все уголки моей темной, пыльной души; свет этот говорил о Любви и прощении… Возложив на мою голову руки, Папа отпустил мне мои грехи. Мгновение спустя монах, который переводил для меня речь Пары на немецкий язык, подал Его Святейшеству кропило, и тот три раза брызнул на меня святой водой. В этот момент гул пронесся по площади, и мне показалось, что подо мной чуть заметно вздрогнула земля, словно бы отмечая тем самым определенную веху… Или, быть может, это было эхо, вызванное откликом миллионов душ тех людей, что внимали моему покаянию у своих радиоприемников… Но для меня это было как облегченный выдох, как торжество духа, возвещающее о начале нового существования: «Свершилось…»

Свершилось – и это было главным. Я больше ничем не была связана с прошлым. Мой дух освободился и очистился, и устремился к Спасению и Познанию Истины. Все, что мне отныне предстояло сделать, я готова была принять с радостью. Папа возвестил, что для окончательного искупления мне всю оставшуюся жизнь отныне предстоит провести в изоляции от мира, в посте и молитве. Наверное, для обычных людей такой «приговор» звучит сурово, но я испытывала только радость. Я буду ежечасно общаться с Господом! Я буду познавать волю Его и наполняться любовью Его. Это ли не счастье? Я видела ужасы оккультных обрядов – теперь же Господь пребывает со мной и во мне. Господь защищает меня и дает возможность совершенствовать свой дух, чтобы быть достойной Его. Меня не коснется больше Тьма. Скоро с ней будет покончено… Да-да, Дары Господни проявили себя уже в момент возложения рук Папы на мою голову – Господь явил мне Откровение! На мгновение я увидела, как Темное Воинство бежит, гонимое огромным всадником, за которым восставало сияние… Воинство Тьмы скрылось в клубящемся облаке – и рассосалось это облако в синеве небес; и Всадник, торжествующе воздев над головой свой меч, растворился в Божественном сиянии…

2 июня 1843 года. Франция, оккупированная зона, Биарриц, вилла Огретэ.

Ирина Одоевцева (настоящее имя Ираида Густавовна Гейнике).

До чего ж я люблю море! Люблю, усевшись на валун и прикрыв глаза, слушать его шум, чувствовать, как соленый ветер играет моими волосами… А открою глаза и вижу: там, неподалеку, на вдающемся в море холме, белеет дом с колоннами, утопающий в зелени. Он очень живописно смотрится отсюда, этот дом; можно оценить все его великолепие и изящество, всю его старинную красоту… И я смотрю на него, воображая его внутреннее убранство, его высокие потолки, паркет и лепнину… Надеюсь, там ничего не сломали и не испортили; впрочем, не все ли равно… Не думаю, что мы с мужем когда-нибудь сможем вернуться туда. Этот дом нам уже давно не принадлежит. Теперь там расположено какое-то немецкое учреждение – я даже не вникала, какое именно; а может быть, там просто живет какой-нибудь влиятельный нацист, которому просто пришлась по вкусу эта роскошная вилла. Ну а потом, когда придут большевики (а они непременно придут, мы все это знаем) в нашем бывшем доме разместится или санаторий, или музей, или какой-нибудь дом культуры…

Три года назад, когда сюда пришли немцы, они «попросили» нас освободить нашу виллу, объявив, что отныне она принадлежит Рейху. То есть, нашу собственность, как это правильно называется, «реквизировали». Собственно, обращались с нами хоть и бесцеремонно, но без излишней грубости. Они вообще могут быть очень вежливыми и даже в чем-то обаятельными. Но, какие бы личины они ни надевали, от них исходит ощущение катастрофы, конца света, мрачной бездны… Я до последнего надеялась, что нам не придется столкнуться с ними, но они все же пришли. Пришли как хозяева – наглые и уверенные. Сверхчеловеки! Уж конечно, кому как не им, хозяевам жизни и вершителям судеб, должен принадлежать этот дом, который мы с мужем так тщательно выбирали – роскошная вилла из белого камня… Но я всегда легко мирилась с обстоятельствами; вот и на этот раз, собрав свои нехитрые пожитки и не пытаясь возразить, мы с мужем покинули наш «дворец».

В Париж мы решили пока не возвращаться – нам казалось, что здесь будет все же спокойнее. И теперь я убеждаюсь, что это было абсолютно верное решение. В настоящий момент мы имеем честь наблюдать сверхчеловеков в растерянном и ничего не понимающем виде. Ведь они проиграли свою войну. И проиграли не кому-нибудь, а обычному русскому мужику с винтовкой[64], а такое поражение должно быть в два раза унизительнее, чем если бы победителями оказались технически развитые англичане или американцы. Англичане… англичане, как им самим казалось, перешли на сторону победителя и их отлупили просто за компанию, потому что они подвернулись под горячую руку. Русский мужик, он такой: если берется за дубье, то начинает крестить им всех подряд, без различия национальностей и званий.

В настоящий момент мы живем в маленьком пляжном домике неподалеку от нашего бывшего обиталища. За два прошедших года я, как могла, навела здесь уют, и теперь он со стороны выглядит премило: в окнах ситцевые занавески в горошек, на коньке крыши – флюгер-петушок, а возле крыльца мне удалось развести розы… и они уже цветут! Всякий раз, поднимаясь по ступенькам, я наклоняюсь и нюхаю их. И их нежный, томный аромат наполняет меня радостью – и в дом я всегда захожу с улыбкой. И оттого, что я вот так всегда радуюсь жизни и легко принимаю неизбежное, не застревая мыслями на невзгодах и неприятностях, мой муж тоже начинает воспринимать все гораздо легче. Мы с ним даже иногда танцуем под патефон… Я твердо убеждена, что жизнь прекрасна независимо от обстоятельств, и следует радоваться ей при любой возможности.

Однако мой муж, как и многие другие наши знакомые, не вполне разделяет моего отношения к жизни. Георгий вообще по натуре своей очень меланхоличен. Он частенько впадает в тоску, а то и начинает жаловаться на жизнь. Но при этом много пишет… Он всегда предпочитал изливать на бумаге то, что его беспокоит, мысли свои и чувства, беспокойство и надежду. Бывает, что вскочет ночью зажжет лампу и, распахнув окно, чтобы лучше слышать шум моря, водит пером по бумаге… А потом вдруг замирает надолго, шевеля губами… Я знаю, что он ненавидит «этих». Ненавидит и боится. И еще мне известно, что порой он жалеет, что покинул Россию. Мне кажется, во время таких вот ночных бдений он думает как раз об этом… Он не догадывается, что я подглядываю за ним; но в эти моменты мне становится почему-то тревожно… Мне кажется, что я слышу его беспокойные мысли, которые темным беспорядочным ворохом носятся по комнате, погруженной в полумрак…

Впрочем, тревога никогда не поселялась надолго в моей душе. С утра я всегда была бодра и весела. После завтрака я иду в свой маленький садик ухаживать за розами и гортензиями или же устраиваюсь возле нагретого солнцем валуна – чтобы, глядя на белокаменный дом там, на холме, наполниться энергией Солнца и Космоса, заручиться поддержкой Высших Сил, чтобы дали мне возможность достойно прожить свою жизнь в этом мире. Никто, разумеется, не знает об этом моем ритуале. Но, может быть, именно благодаря ему мне удается в это нелегкое время сохранять присутствие духа и даже поддерживать близких мне людей.

Гости у нас теперь бывают реже, чем до войны. Все-таки тут оккупированная зона, и для передвижения за пределами своего поселения необходим специальный пропуск. А еще у нас с некоторых пор завелся очень необычный «приятель». Его зовут Ганс, и он служит в местной оккупационной администрации. Мелкая сошка, всего лишь лейтенант, белобрысый, лопоухий и розовощекий, своей неуклюжестью похожий на щенка-подростка. Он немного лепетал по-русски, у него это выходило так уморительно, что мы с мужем едва сдерживали улыбки, поощряя его к дальнейшим стараниям. Вначале, полтора года назад, когда он только появился в Биарицце, он объяснил, что изучает русский язык для того, чтобы, когда Великий Рейх одержит над Россией победу, иметь возможность объясняться с доставшимися ему в рабы русскими мужиками. Он был уверен, что как только Советы падут, он получит большое поместье на Украине или на Кубани. Мол, влиятельный дядя обещал ему в этом помочь. Но год назад Ганс как-то перестал поднимать это тему. Окольными путями нам удалось выяснить, что большевики так накостыляли сверхчеловекам в великой битве посреди среднерусской равнины, что теперь речь идет не о поместьях с рабами, а о банальном выживании германского государства.

Но тем не менее этот Ганс все же продолжил изучать русский язык, он вообще очень упрямый и оптимист по натуре. Он по-прежнему приходит к нам, чтобы попрактиковаться. И, надо сказать, обнаруживает просто незаурядные способности. Русский дается ему очень легко – возможно, в силу его чрезвычайной болтливости… За время общения с нами он овладел им на вполне приличном уровне и даже научился изящно жонглировать метафорами и жаргонизмами, правда, не всегда к месту.

Но с некоторых пор этот наш немецкий «приятель» стал озабочен больше обычного. Он стал частенько приходить к нам с бутылкой – таким образом этот человек глушит мрачные предчувствия… Естественно, мы не можем не впускать его, поскольку это чревато неприятными последствиями. И приходится просто терпеть эти визиты, которые, впрочем, в некотором роде даже полезны для нас. Ведь именно от Ганса, когда он лечит свою душу местным виноградным самогоном, мы узнали, что к ним в последнее время поступает информация о том, что русские ворвались в Европу и теперь, сминая одно препятствие за другим, движутся прямо сюда. Ловко подбирая русские слова, он описал даже собственные чувства и отношение к происходящему, используя такие глаголы как «бояться», «сомневаться», «проигрывать», «отступать». Можно было предположить, что все они здесь испытывают подобное: растерянность, граничащую с паникой. Только после того как этот немец выразил настроения, что царили среди его «коллег» – только тогда мы с мужем поняли, что все то, что раньше доходило до нас в виде слухов и домыслов – правда. И нам захотелось узнать обо всем этом подробнее…

Собственно, у нас имелся радиоприемник, но он был неисправен. Мы не торопились его ремонтировать, так как новости, приходящие из разных источников, были крайне противоречивы и действовали на психику не самым лучшим образом. А послушав новости из Советской России, мой муж вообще всякий раз впадал в мрачное состояние, начинал страдать бессонницей и много пить. Поэтому мы уже давно радио не слушали, довольствуясь французскими газетами и теми известиями, что приносили нам друзья. Но теперь мы решили, что приемник следует непременно отремонтировать.

К счастью, поломка оказалась несерьезной. Георгий разобрал приемник, соединил два каких-то проводка – и радио заработало… Настроившись на волну радио «Коминтерна» мы услышали:

«Оперативная сводка за 1 июня 1943 года

В течение 1 июня войска Четвертого Украинского фронта, освободив от немецко-фашистских захватчиков город Лион, преодолевая незначительное сопротивление противника при поддержке местных партизанских формирований, продолжали продвижение на Орлеанском, Дижонском и Страсбургском направлениях, в течение дня заняв более ста населенных пунктов.

На других участках фронта без существенных изменений.

За 1 июня наши войска на всех фронтах уничтожили более 5000 немецких солдат и офицеров, а также подбили 27 немецких танков. В воздушных боях и огнём зенитной артиллерии сбито 22 самолёта противника.»

После сводки шел репортаж из освобожденного несколько дней назад Марселя и беседа с местными жителями, которые благодарили Красную Армию за освобождение от тирании маршала Петена.

То, что мы услышали, было невероятно. Мы с изумлением и радостью смотрели друг на друга, думая об одном и том же. Большевики уже во Франции, совсем рядом, их войска от Лиона рвутся на север! И, хоть нам было непонятно, как там дела с другими участками фронта, было очевидно, что события развиваются совсем не так, как мы предполагали прежде. Как мы кляли себя за решение полтора года назад отказаться от прослушивания радио… сейчас мы, наверное, не были бы такими неосведомленными… Прав был вождь и учитель большевиков: знание – свет, а незнание – тьма. И тут мы догадались, каким образом мы сможем узнать еще больше. Ведь к нам каждый день таскается самый настоящий источник информации, который нам все расскажет и разъяснит! Я имею в виду Ганса. Надо только его дополнительно «подогреть», и после этого ненавязчиво расспросить.

И точно, наш «приятель» приперся точно по расписанию. Только теперь он был больше не похож на неуклюжего щенка, а больше напоминал побитого палкой пса. Мы даже не успели ничего спросить у него… Он сел, дрожащими руками откупорил свою бутылку. В глазах у него серой мутью разливалась тоска. Он был каким-то скомканным, словно несвежая наволочка.

– Все, – мрачно сказал он, осушив половину своей емкости, – пришел приказ сматывать, как вы говорите, удочку, а то русские вот-вот, очень скоро отрежут нас от Парижа – и тогда всем конец, амба. Никто до нас не имеет дела, нас оставляют к произволу большевиков. Конечно, сначала следовало бы стрелять всех местных унтерменш – паф-паф… – он выставил палец и пьяненько улыбнулся, – но наш майор Шварц имеет очень сильный страх или… как сказать… испуг – и поэтому мы не отступаем, мы на самом деле бежим, и мы бросаем все теперь, когда бежим…. Большевики вчера бросали в Тулузе воздушный десант. Всего мало-мало, одну роту, но местные были там с ними вместе, и эта рота резала, убивала весь гарнизон, чтобы не остался никто из арийцев; они легко это могли делать и даже не вспотели, не устали. Они тут скоро будут… на всю территорию – как сказать… а, повсюду – а с ними местные маки, а этим рукам честному немцу нельзя попадать… И парашютистам тоже нельзя попадать – они пленных не берут. Но вам можно чтобы их не бояться, потому что вы не есть немцы… – Тут он посмотрел на нас каким-то безумным взглядом и медленно выговорил, пытаясь придать лицу зловещее выражение: – Вам меня бояться надо… – И засмеялся смехом злобного клоуна: – Ха-ха-ха…

Мы налили Гансу еще рюмочку, а за ней еще, потом достали свою бутылку, и когда она опустела уже наполовину, Ганс, напоминавший уже не наволочку, а пыльный коврик, принялся бормотать, что русские воюют нечестно: дескать, призвали себе на помощь пришельцев из какой-то преисподней, которые то ли пришли, то ли появились – и предложили свои услуги. Мол, воевать с этими пришельцами неизвестно откуда совершенно невозможно, военное дело они знают лучше любого даже самого лучшего немецкого генерала, и любой, кто на них нападет, тут же будет бит. И что хуже всего – они учат этому искусству большевистских генералов и поэтому Рейху скоро «каюк» и «амба». Русские придут и всех убьют, начиная с фюрера и заканчивая ублюдочными щенками, которые пищат в колыбелях по рабочим кварталам. Никому не будет спасения. Аминь, как говорил мой папа пастор…

Его русский по мере опьянения становился все хуже и хуже, и в конце мы могли слышать лишь нечленораздельную немецкую речь. Когда Ганс, продолжая бормотать себе под нос и пошатываясь точно осина на ветру, убрел от нас в неизвестном направлении (совсем не в том, где располагалась их комендатура), мой муж от волнения принялся ходить по комнате, затем достал из шкафа ту самую наполовину початую бутылку виноградного самогона и, налив себе полную рюмку, выпил. Затем поднял на меня глаза и сказал:

– Ирочка, дорогая… Ты понимаешь, что все это значит?

– Понимаю, – кивнула я, – завтра мы будем свободными, ибо «эти» уйдут и не вернутся больше никогда. Страх будет гнать их до самого Берлина, иногда покусывая за пятки. А еще это значит, что мы все ошибались. Нынешняя Россия – совсем не то, чем она являлась в наших представлениях. Она не сгинула, не выродилась и не пожрала сама себя, как многие ожидали, а, напротив, стала величайшей державой, и граждане ее, счастливые осознанием принадлежности к ней, делают все ради ее процветания и величия… Словом, мне на ум приходит странная мысль, что, может быть, мы зря покинули Россию когда-то… Или зря не вернулись – ведь многие сделали это и не пожалели… Согласись – ведь тогда, в двадцатых, наказаны были только виновные, действительно виновные. Как бы мы к ним ни относились – они просто понесли наказание, которое заслуживали, с точки зрения тех, кто строил эту новую Россию… И что же – эти люди, что создали Россию заново из пепла Гражданской войны, из тлена разрухи, принесли зло? Нет – сейчас мы в этом наглядно убеждаемся. Более того, на их сторону встали даже потусторонние силы: если угодно, сам Всевышний…

Наконец-то я осмелилась озвучить то, что на протяжении многих лет висело в воздухе. Я знала, что он тоскует по родине. Я тосковала тоже… Здесь мы оказались никому не нужны. Европейцы не понимали нас, не принимали. У них совершенно другие ценности, и мы чужды друг другу в духовном смысле; нет у нас тут близких по духу – нет и быть не может… Мы, эмигранты, живем словно на острове. И это грустно… Грустно, что наш читатель остался в России. В России, которая сильно изменилась. Но люди-то остались те же! Люди, которые могли бы оценить все плоды наших трудов, с удовольствием и благодарностью читая наши книги… Да, то было страшное время, когда все уезжали. Но сейчас-то все по-другому… Ах, если бы можно было вернуться! потом, когда все закончится… Я чувствую, что все теперь будет не так, как раньше. Даже Европа станет другой. Но я бы хотела жить в России! Жить среди тех, кому близки и понятны мои мысли и душевные порывы, кто будет с восторгом читать мои стихи! Что если теперь это станет возможно? Как бы хотелось вернуться на родину… иметь возможность просто ходить по улицам и разговаривать с любым человеком! Общаться с поэтами и писателями, устраивать выступления… И быть счастливой оттого, что мысли твои и идеи находят отклик в сердцах миллионов – и не просто находят, но меняют души людей, призывая их к доброму, пробуждая в каждом истинного Человека…

Георгий нервно ходил по комнате. Он был очень взволнован. Я ждала, когда же и он выскажется… И вот, остановившись у окна, в которое уже заглядывали звезды, он тихо произнес:

– Знаешь, я думаю, русские со дня на день будут здесь… Ты же слышала, что говорил этот болтун Ганс… И, когда они придут, мы скажем, что готовы вернуться на родину… Мне надоела эта эмиграция. Я чувствую себя больным и усталым. Я не могу быть счастлив здесь. Уверен, что свой потенциал наиболее полно я смогу раскрыть именно на родине, в России… Ты знаешь, она ведь часто снится мне… – Его голос дрогнул; несколько мгновений он задумчиво смотрел в окно – туда, где светились окна нашего бывшего дома. – Я ни о чем не буду жалеть. Здесь – настоящая тюрьма, тюрьма духа… Все чужое и будто бы, знаешь… призрачное…

Я подошла к нему, обняла и положила голову на его плечо. И так мы стояли у окна, в котором равнодушные звезды лениво освещали землю, на которой творились всяческие чудеса, совершались подвиги и кипели страсти…

4 июня 1943 года. 11:25. Франция, ГВМБ Тулон, ТАКР «Адмирал Кузнецов».

Писатель-фантаст и инженер-исследователь Роберт Энсон Хайнлайн (36 года).

Сегодня мы проводили на Родину отряд линкоров контр-адмирала Хьюитта. Они ушли, помимо прочего увозя с собой американских граждан, по разным причинам застрявших на юге Франции после капитуляции сорокового года. Мы же остались. Тема Совладения так заинтересовала мистера Президента, что нам для наших изысканий дали столько времени, сколько необходимо. В первую очередь мы должны представить внешне непротиворечивую приемлемую для обеих сторон идейно-философскую концепцию сосуществования в одном государственном образовании обновленного после войны Советского Союза и Соединенных Штатов Америки, делящих между собой власть над миром и ответственность за проживающие в нем народы.

Звучит красиво… Но ортодоксы с обеих сторон воспримут такую идею в штыки. Каждая фракция будет считать, что в итоге этой войны они могут получить удобную позицию по завоеванию мирового господства, и довольно трудно будет убедить их в том, что возможность такого господства не более чем миф. Особенно тяжело в этом смысле придется президенту Рузвельту. Наши губернаторы, сенаторы и конгрессмены – те еще своевольные засранцы. И что хуже всего – они блюдут не интересы нации, а интересы своих спонсоров, давших им деньги на избирательную кампанию, или же сами представляют Старые Семьи Америки, состоящие из богатейших людей страны. У доброго дядюшки Джо контингент в этом смысле куда более послушный: что скажешь, за то и проголосуют. К тому же официально интересы нации в Советской России ставятся на первое место, а богатейшие семьи, передающие должности по наследству, там полностью отсутствуют. Нет, кое-кто из нынешних партийных бонз совсем не прочь передать свое положение по наследству, но помощники дяди Джо за этим строго следят, отправляя таких по тропе покаяния.

Зато у большевиков есть такой бзик как «мировая революция». О том, что к такому надо стремиться, им завещал «великий Ленин». А то, что американцы под управлением такой системы жить не будут, а станут сопротивляться изо всех сил, этот Ленин им почему-то не сообщил. Как не сообщил им и то, что у придуманной им системы есть врожденные изъяны и недокументированные особенности. Если не быть осторожным и делать все по непроверенной теории, может выйти, что вместо всеобщего процветания получится всеобщая нищета. Мистер Ларионов об этом знает, знают и другие его коллеги-пришельцы, включая каждого матроса на этом корабле – а значит, ведает об этом и добрый дядюшка Джо. Но вот прочие функционеры вряд ли посвящены в тайну, а посему будут упираться как отборные ослы. И опять заработает мясорубка тайной полиции, в мелкий фарш перемалывая инакомыслящих, а те, кого не перемололи, будут исполнять указания свыше, не понимая и не принимая их смысла – что превратит живое знание в закостеневшую догму, а также резко снизит эффективность государственного управления.

Но в Америке дела обстоят еще хуже. Там правит бал ненасытная алчность, причем не только представителей Старых Семей, но и большей части рядового населения. Значительная часть американцев готова на любую ложь, преступление, убийство – лишь бы обрести Большие Деньги и встать вровень со Старыми Семьями.

А те, как игроки первого класса, в свою очередь, желают постоянного преумножения своего капитала. Если экономическая система замкнутая, то преумножение капитала возможно только вместе с ее ростом. Попытка набивать кубышки, вытягивая деньги из низших слоев общества, приводит к сокращению платежеспособного спроса, кризису перепроизводства, закрытию предприятий, депрессии, росту социальной напряженности и другим малоприятным вещам. До вооруженного восстания дело, конечно, не дойдет – Америка это не Россия и не Мексика. И хоть в каждом доме есть винчестер и кольт, когда тридцать втором году от голода вымирали миллионы фермеров, никто из них, за малым исключением, не взялся за оружие. Но все равно приятного в Депрессии мало. Именно ради избавления от Депрессий президент Рузвельт ограничил алчность богатейших людей Америки. И его поняли – потому что если у тебя много денег, это совсем не значит, что ты переживешь Депрессию.

Радикальный же метод борьбы с этой напастью – разомкнуть систему, выйти за границы своего государства, превращая соседей в свой корм и питательную среду. Если соседи слабы, то этот прием оказывается удачным, а если они сильны и там есть свои игроки первого класса, то тогда начинаются войны, иногда носящие название Великих или Мировых. А по сути, это войны за то, кто из игроков станет кормом для соседей, а кто увеличит территории, с которых собирается рента. Мировые войны начались как раз тогда, когда вся территория Земли, за исключением ледовых шапок и дна океана, оказалась поделена между игроками, и для дальнейшего увеличения ренты было необходимо отбирать территории у соседей…

Из вышесказанного мы с Лайоном (малыш Айзек имеет неподходящий склад ума для такой работы) после тщательного анализа данных сделали вывод, что экономических кризисов и мировых войн можно избегать тремя путями.

Во-первых – жесткое ограничение аппетитов игроков первого класса. По этому пути пошел президент Рузвельт, когда боролся с причинами и последствиями Великой Депрессии. Но у этого пути тоже есть свой предел: никакого Просперити (Процветания) у нашего Фрэнки не получилось, а получилось лишь на время облегчить ситуацию. Уже перед самым нападением японцев американская экономика снова задыхалась как птица в тесной клетке. Так что этот путь можно рекомендовать только в качестве временной меры или одной из трех составных частей, обеспечивающей стабильность платежеспособного спроса, так как такая методика не лечит язвы экономической системы, а только загоняет их внутрь и снимает болевые синдромы.

Во-вторых – увеличение скорости экономических процессов, что означает развитие экономики по интенсивному пути. Так развивалась потерпевшая поражение Япония из мира будущего. С одной стороны выглядит довольно впечатляюще. Территория меньше, чем Калифорния, а объем производства всего втрое меньше, чем у США. Но у этого варианта тоже есть свои негативные стороны. В результате такого пути развития экономика начинает сильно зависеть от рынков сбыта, а государство обзаводится большими долгами, ибо в таком случае нужны низкие налоговые ставки и большие государственные дотации. Если мы строим общепланетную экономическую систему, то не о каких внешних рынках не может быть и речи. Только обмен товаров между сырьевыми, сельскохозяйственными и промышленными регионами. В таких условиях интенсифицировать производство имеет смысл только до точки насыщения рынка, и не выше. Конечно, другой рукой вы теоретически можете повышать количество денег на руках у населения, но тут можно дорегулироваться до точки пресыщения – когда у населения в избытке деньги, а на складах в избытке товары, и никому ничего не надо даже по ассортименту. Русские называют такое состояние экономики коммунизмом и даже стремятся к нему, а я думаю, что это маразм, потому что тогда люди полностью утратят стимул к развитию – как к личному, так и к общественному. Всегда должно быть что-то, чего человек не имеет, но хотел бы получить.

В-третьих – непрерывное расширение экономической системы. При коммунизме это желательно, а при капитализме обязательно. Подчеркиваем эту фразу два раза. По такому пути мы шли, когда американская нация непрерывно двигалась на Запад, а русские – когда заселяли свою Великую Сибирь. Но если у нас имеет место общепланетная экономическая система, то расширяться можно только за пределы нашей планеты. И даже больше того – за пределы солнечной системы, ибо под нашим солнышком Земля – это единственная чего-то стоящая недвижимость. Все прочие места в лучшем случае могут иметь значение как источники сырья, а в худшем – это совершенно бросовые объекты, не имеющие вообще никакого значения.

Мы понимаем, что сейчас все это звучит как полная фантастика, но я уже знаю, что там, в другом мире, и в Соединенных Штатах, и в Советской России человечество уже предприняло первые шаги в космос. Только после первой эйфории все заглохло, так как средства вместо космических программ пошли на подготовку к новой мировой войне. А все из-за того, что под влиянием сильных мира сего, желающих преумножить свои состояния, Америка бросила все свои ресурсы на подготовку борьбы с русскими коммунистами, а Советская Россия, не желая сдаваться на заклание, соответственно, готовилась к смертельной битве с американскими капиталистами. В итоге все должно было кончиться всеобщим уничтожением, ибо наука к тому моменту подошла к такому уровню, что мир при помощи оружия можно было только разрушить, но не переделить… Такой исход не устраивает ни нас, ни мистера Ларионова и компанию. Мы должны придумать, каким образом можно избегать этой ловушки все то время, когда человечество еще не имеет возможность расширяться в космос и, главное, какие узы должны удерживать соперничающие системы внутри Совладения до тех пор, пока оно не решит свою главную задачу…

И тут к нам на помощь неожиданно пришла мисс Антонова, которая по каким-то своим делам приехала на эскадру адмирала Ларионова из Москвы. Мы с Лайоном за глаза зовем ее «мамочкой» – такая она заботливая и одновременно строгая, почти суровая. К тому же она тоже моя поклонница, хотя и Лайон, с ее точки зрения, достаточно неплох… Единственная ее просьба, как благодарного читателя к будущему любимому автору: побольше хорошо прорисованных женских персонажей в моих книгах… Одним словом, мы с «мамочкой» ладим, и кому как не ей задавать вопросы о политике. Для адмирала Ларионова политика – это хобби, а для нее – главная работа.

«Мамочка» посмотрела наши выкладки, пожевала кончик карандаша и сказала, что у планируемого нами Совладения должна бы какая-то цель, привлекательная и для русских, и для американцев.

– Объединяющая идея необходима, – добавила она, – а иначе все ваше Совладение развалится при жизни первого же поколения. Человек – он все-таки существо идейное, ему нужно объяснить смысл жизни и очертить пределы мечтаний, безыдейны на самом деле только свиньи, хрюкающие у корыта.

– Но, мэм, – возразил Лайон, – материальная составляющая в стимулировании общества тоже необходима. Ваши коммунистические представления о примате общественных интересов над частными категорически не подходят большинству американцев.

– Разумеется, Лайон, – согласилась «мамочка», – материальный интерес отдельных личностей играет важное значение, но и примат общественного над частным тоже можно считать по-разному. Иногда это девяносто пять процентов от валового внутреннего продукта против пяти, а иногда пятьдесят пять к сорока пяти.

– Первый вариант, мэм, – сказал я, – абсолютно не жизнеспособен. Второй вариант значительно реалистичнее, но все зависит от того, какие именно общественные интересы финансируются государством в первую очередь и насколько равномерно между различными социальными группами распределяется частный интерес.

– Роберт, – строго посмотрела на меня «мамочка», – по поводу первого варианта вы жестоко ошибаетесь. Была в нашем мире такая страна, Северная Корея, почти семьдесят лет просуществовавшая при таком соотношении общественного и частного интересов. Когда ты маленький и бедный, кругом враги, а жить хочется – раскорячиться можно еще и не таким способом. Но это крайний случай, когда люди из принципа ради своих идеалов готовы терпеть любые лишения. Даже нормальная система на короткий срок способна прийти к такому соотношению интересов. Вам, американцам, этого не понять. Ведь к вам еще не приходил жестокий враг, желающий забрать себе ваши дома, пашни и заводы, одну часть вашего народа убить, а другую обратить в рабство. Наша война с Гитлером – это как раз такая война, и потому мы зовем ее священной.

– Хорошо, мэм, – опустил я глаза, – мы вас поняли. Соотношение между общественным и частным может меняться в зависимости от обстановки, но общественное всегда будет больше частного. Ведь так?

– Так, – согласилась «мамочка», – кроме всего прочего, часть так называемого общественного интереса является вполне очевидной суммой различных частных интересов, совпадающих у большинства граждан – как, например, хорошо функционирующий муниципальный транспорт, качественное и бесплатное всеобщее школьное образование, медицинское обеспечение, связь и много чего еще… Также государство должно брать на себя инфраструктурные проекты, невыгодные частному бизнесу из-за длинных сроков окупаемости и неочевидности непрямых интересов. Те же самые космические программы, которые потом должны будут вылиться в программу межзвездной колонизации, до последнего момента не будут вызывать у частного бизнеса никакой заинтересованности.

Мы с Лайоном переглянулись. «Мамочка», сама того не поняв, высказала мысль, которая воспламенила нас так же, как электрическая искра воспламеняет пары бензина.

– Мэм, – вкрадчиво спросил я, – вы сказали «межзвездная колонизация»?

– Да, – ответила та, – а что? Был в истории древних греков такой период, который позже был назван Великой Колонизацией, когда они на своих утлых кораблях вот так же расселились из Греции и Передней Азии по побережьям Средиземного и Черного морей. Безотносительно того, в каком городе-государстве это происходило, людям становилось тесно на родине и они отправлялись в путь.

– Вот это мы и имели в виду, – торопливо сказал я, – безотносительно к социальной формации, главная задача человечества – рассеять свое семя по Вселенной, распространиться вширь во все стороны, так же как любой биологический вид стремится занять все пригодные для себя экологические ниши…

– В общих чертах сгодится, – кивнула «мамочка», – а детали можно проработать и позже. Самое главное – сдержать в узде частнособственнические инстинкты ваших капиталистов, а то они быстренько насоставляют таких кабальных колонизационных контрактов, что колонии окажутся выпавшими из общего законодательного поля Совладения, а колонисты – на положении говорящего инвентаря. Ну, это тоже, собственно, детали… позже.

Она говорила об этой гипотетической ситуации с порабощением колонистов так уверенно, будто уже где-то это видела. Ну да, если вспомнить историю колонизации Америки… Когда корабли снаряжали частные лица, то колонистам, у которых не было средств, чтобы оплатить переезд, приходилось подписывать кабальные контракты. Но это и в самом деле еще мелочи; даже трудно представить, до чего могло дойти, если бы эти корабли снаряжал кто-нибудь из современных Морганов или Рокфеллеров. Даже самые кровожадные пираты былых времен заплакали бы горючими слезами…

– Ладно, – сказал Лайон, как бы подводя конец дискуссии, – это и в самом деле можно проработать позже, и к тому же не на нашем уровне, а так в общих чертах концепция готова. Вопрос только в том, как заставить наших американских законодателей принять все необходимые для ее функционирования законы, ведь вы нам уже говорили, что там, в вашем прошлом, Конгресс отверг билль о социальных правах, предложенный президентом Рузвельтом. Думаю, что с той же вероятностью подобный билль будет отвергнут и на этот раз.

– Думаю, – сказала «мамочка», – что тут будет уместно поставить телегу впереди лошади. В первую очередь необходимо подписать Акт о Совладении и открыть границы для движения людей, капитала и товаров. У нас социальная система есть, у вас нет. При грамотном управлении с нашей стороны начнется отток вашего малообеспеченного населения к нам. Ведь именно коммунисты, осваивая новые земли, умеют строить под ключ целые города в глухой тайге и голой степи. Пройдет совсем немного времени – и ваши конгрессмены и сенаторы, виляя хвостиками, сами принесут мистеру Рузвельту нужные законы, потому что иначе народ проголосует против них ногами. В противном случае им придется разорвать акт о Совладении, на который будет завязан доступ к технологиям будущего и к европейским рынкам. Впрочем, детали этой операции тоже стоило бы проработать гораздо тщательнее, и не сейчас.

Мы с Лайоном переглянулись и кивнули. О`кей! Да, и надо будет найти настоящих авторов этой концепции и по малолетству проставить им по бутылке шипучки…

14 июня 1943 года. От Советского информбюро (вместо эпилога).

Красная Армия вошла в Париж утром четырнадцатого июня. Чуть раньше, десятого числа, в ответ на действия германских факельных команд случилось парижское восстание – безнадежное, обреченное на поражение, но отчаянное и упорное. Парижане, взяв в руки оружие, сражались за свою жизнь и жизнь своих близких. Не имея возможности провести массовые экзекуции в других крупных городах этой страны, Гитлер стянул в Париж все оккупационные гарнизоны из ближайших окрестностей. Получилось целых пятнадцать тысяч солдат и офицеров всех национальностей. Для Восточного Фронта – карманная мелочь, а для проведения масштабных карательных акций – вполне серьезный капитал. Тем более, что разрушение Парижа германское командование стало планировать сразу после того как Гитлер решил оставить Францию, Бельгию и Голландию на милость Красной Армии. При этом фламандское и голландское население планировалось по возможности депортировать в Германию (как расово близкое), а всех франкоговорящих уничтожить. Идея с тотальной выжженной пустыней не выходила по срокам, но кое-что нацисты сделать успевали.

Резня в Париже началась десятого числа, и с самого начала все пошло не так, как планировали Гитлер и Ко. К этому дню готовились не только нацисты, готовилось и Сопротивление, а также наученное горьким опытом Минска советское командование. И хоть части Красной Армии к тому моменту находились еще достаточно далеко (в Дижоне и Бурже) безнаказанного избиения безоружных у немецкого командования не получилось. У бойцов Сопротивления, разом вышедших из подполья, на вооружении оказались не только пулеметы и русские штурмовые автоматы под германский парабеллумовский патрон, но и реактивные гранатометы (доставленные по воздуху и тайно ввезенные в город). Так что танки с бронетранспортерами, на которые германское командование делало ставку как на абсолютное оружие, стали один за другим вспыхивать на улицах Парижа чадными бензиновыми кострами. Опорой восставших стал пролетарский квартал Сен-Дени, где еще с довоенных времен было сильно влияние коммунистов. Там был штаб, там концентрировались резервы. Немцы при этом контролировали центральную и восточную части города, где принялись жестоко и методично истреблять местное население. Впрочем, стычки с бойцами сопротивления изредка случались и там. А потом в небе над Парижем появились краснозвездные самолеты из авиакорпуса ОСНАЗ генерала Худякова, передовые аэродромы которого располагались уже под Дижоном. Крик души: «Ахтунг, в воздухе красноголовые!» – и тяжелый ганшип на базе американского бомбардировщика Б-25 «Митчелл» огнем своих четырех пушек и четырех крупнокалиберных пулеметов «вычесывает» парижскую улицу от скопившейся там немецкой техники. Никакого ПВО в оккупированном Париже отродясь не было (Британия-то воюет на германской стороне), оккупационные подразделения, собранные в кучу для проведения экзекуции, тоже обходились без подобных излишеств; а винтовочная пуля для таких бомбардировщиков как слону дробина. Так что эти тяжелые неуклюжие машины, обладающие огромной огневой мощью, чувствовали себя эдакими ангелами возмездия, огнем и струями свинца выжигающими на лежащей внизу земле нацистско-сатанинскую мерзость. Одни машины прилетали, другие улетали. «Пешки» и «Тушки» наносили по скоплениям немецких войск в городских кварталах точечные удары с пикирования, дезорганизуя и лишая воли к сопротивлению.

Но и это было еще не все. Готовясь к развитию наступательных операций в летний период, советское командования сосредоточило в северной Италии (а именно под Миланом) два воздушно-десантных корпуса особого назначения. Этот род войск был расформирован после неудач лета и осени 1941 года и восстановлен на новой основе при переходе к наступательным действиям, но прежде советские парашютисты еще ни разу не были задействованы в масштабных операциях. Веерная выброска 1-го ВДК ОСНАЗ в Аквитании, разом опрокинувшая тамошнюю оккупационную систему, не в счет. Там десантники действовали ротными и взводными тактическими группами, собирая вокруг себя и направляя действия местных бойцов Сопротивления. В Париже был совсем другой коленкор. Там требовались действия корпуса как организующей и направляющей силы, способной собрать вокруг себя разрозненные силы Сопротивления и превратить ожесточенное, но беспорядочное побоище в правильное сражение, итогом которого станут окружение и разгром вражеской группировки.

В ночь с одиннадцатого на двенадцатое июня на аэродромы под Миланом прибыло до сотни транспортных самолетов Ли-2 и такое-же количество бомбардировщиков Ту-2 для буксировки планеров. Над Дижоном плотные группы транспортников и буксировщиков брали под охрану истребители из авиакорпуса Худякова и сопровождали к горящему Парижу, который в ночи по зареву было видно за пару сотен километров. Началась Парижская десантная операция.

Бойня была страшная. Ни десантники, ни бойцы Сопротивления оккупантов в плен не брали, ибо контролируемые германским командованием кварталы оказались вырезаны почти под корень. Черные жрецы и их подручные не щадили никого – ни старика, ни женщины, ни ребенка. И отношение к ним было соответствующее. Попытки поднять руки просто не воспринимались. Хороший германец – это мертвый германец. Кстати, каждый третий убитый оккупант оказался одет в форму британского образца, и это тоже был факт. Выскользнуть из того ада, в который превратился центр Парижа, удалось лишь нескольким небольшим группам. Все они оставили за собой кровавый след и все были уничтожены до того, как успели уйти за линию Зигфрида и влиться в ряды вновь организуемого Западного фронта.

Но и это не все. Там, далеко на востоке, на своих исходных позициях в полной готовности застыли все шесть мехкорпусов ОСНАЗ и конно-механизированная армия генерала Жадова. Артиллерийские батареи, дивизионы, полки, бригады и дивизии арткорпусов прорыва РГК были выведены на огневые позиции и обложены терриконами из снарядных ящиков. Пребывали в готовности на своих аэродромах самолеты авиакорпусов ОСНАЗ Савицкого и Руденко, а также авиация фронтов. Завтра, когда взлетит красная ракета, вся эта мощь обрушится на врага, чтобы еще на шаг приблизить долгожданную Великую и окончательную победу.

Кстати, товарищ Бесоев не смог выполнить поставленной задачи и вернулся к Бережному с пустыми руками. Великий князь Владимир Кириллович не стал дожидаться, пока за ним придут, а сразу же после высадки советских войск на юге Франции покинул свое имение в Бретани и сдристнул – но не в Германию, а поближе к родне, в Британию. Выколупывать его оттуда – это уже задача следующего военного этапа.

Что касается Гитлера, то сам он, конечно, не слушал передачу, в которой Ева Браун в прямом эфире на весь мир каялась в своих и его прегрешениях. Но ему доложили и даже предоставили запись на магнитофон. Фюрер едва дослушал до конца – а потом принялся бесноваться так, что дрожали стены и сыпалась штукатурка с потолков. ТАК его еще не предавали! А ведь он любил эту женщину и даже был готов даровать ей бессмертие, поместив рядом с собой на пьедестал истории. И вот она убежала, пришла к его врагам, и, чтобы получить прощение, вывернула наизнанку все грязное белье… Впрочем, это наверняка был не последний удар… Все самое интересное начнется завтра.

Российская Федерация, Новосибирская область, рабочий поселок Сузун.

11 декабря 2019 года

Сноски

1

Конкорда́т (от средневекового лат. concordatum – соглашение, от лат. concordo – нахожусь в согласии) – по канонической терминологии договор между папой римским как главой Римско-католической церкви и каким-либо государством, регулирующий правовое положение Римско-католической церкви в данном государстве и его отношения со Святым Престолом.

2

Конкордат Наполеона – соглашение между папой Пием VII и Французской республикой в лице Первого консула, заключённое 26 мессидора IX года (15 июля 1801 года), по которому католицизм был объявлен религией большинства французов. При этом свобода вероисповедания сохранялась, священнослужители назначались и оплачивались государством (предварительно дав клятву верности), а церковь отказывалась от притязаний на возвращение своих земель, конфискованных во время революции.

3

Отец Лжи – еще одно иносказательное прозвище Сатаны.

4

Сестра Паскалина, она же Паскалина Ленерт – экономка и доверенное лицо Папы Пия XII в течение 41 года, с 1917 года (когда ей было 23 года) и вплоть до его смерти в 1958 году.

5

Для римлян Городом (с большой буквы) является только Рим.

6

В наше время шоссе Е55-Е842-Е821

7

Филиокве (лат. Filioque – «и от Сына») – добавление к латинскому переводу Никео-Константинопольского символа веры, принятое Западной (Римской) церковью в XI веке в догмате о Троице: об исхождении Святого Духа не только от Бога-Отца, но «от Отца и Сына». Стало одним из поводов для разделения единой Вселенской Церкви на католическую и православную.

8

ПРД – пороховой ракетный ускоритель, используется для сокращения разбега со сверхкоротких взлетных полос, в том числе и с палуб авианосцев.

9

Директриса (не путать с женой директора или с директором женского пола) В артиллерии – прямая линия, обозначающая основное направление стрельбы.

10

«По паспорту» радар вертолета ДРЛО Ка-31 опознает одиночную цель типа самолет/вертолет на расстоянии около ста километров, но ЭПР групповой цели из ста двадцати цельнометаллических бомбардировщиков на два порядка больше, и такая группа будет видна на радаре на расстоянии около трехсот километров сразу после отрыва от земли и на вдвое большей дистанции на «штатной» высоте в шесть километров.

11

Собачья свалка – термин, обозначающий неуправляемый, по сути, общий бой, когда каждый дерется сам за себя и в лучшем случае ведомые не теряют ведущих.

12

Авиньонское плене́ние пап – период с 1309 по 1378 год, когда резиденция пап, глав католической церкви, находилась не в Риме, а в Авиньоне (Франция).

Авиньонский период в истории папства мало напоминал реальный плен, скорее, это было сотрудничество пап с сильными французскими королями. Все папы этого периода были французами (точнее, окситанцами), французское большинство было и в коллегии кардиналов, избиравших пап. Немало кардиналов служило ранее при королевском дворе. Папы выполняли важные дипломатические миссии в пользу короля Франции, были исполнителями его воли.

13

С учетом опыта иной истории, в которой безальтернативные выборы загнали политическую ситуацию в СССР в тупик, на выборах депутатов Верховного Совета Второго созыва, запланированных на следующий год после окончания Великой Отечественной Войны, в избирательных списках по каждому мажоритарному округу будут фигурировать три кандидатуры: одна от местной коммунистической партии и две от общественных организаций и профсоюзов, представляющих интересы не менее чем одной четверти населения данного округа.

14

На тот момент союз коммунистов и католических клерикалов выглядит серьезно не только для Латинской Америки, но и для самой Италии. Сразу после войны на полном серьезе обсуждалась возможность такого союза, причем на обоих флангах итальянского коммунистического движения. Ортодоксальные коммунисты Пьетро Инграо в союзе с левыми клерикалами собирались совершить истинно справедливую революцию в духе критического марксизма, а правые коммунисты-реформисты Джорджо Амендолы планировали использовать союз с католиками для избавления от марксизма и превращения компартии в аморфную массу в стиле современного нам еврокоммунизма.

15

Брачный возраст в католических странах – шестнадцать лет для мужчин и четырнадцать лет для женщин.

16

Ракеты: германская А-4, она же ФаУ-2 и Р-1, а также советские Р-2 и Р-5, заправлялись 70 % смесью этилового спирта и воды.

17

От Вестминстерского аббатства (Парламента), Букингемского дворца и прочего центра города до окружных дорог расстояние как раз составляет от десяти до тринадцати километров.

18

В нашей истории конструкторский коллектив под руководством В.П. Глушко пытался модернизировать двигатель фон Брауна для применения топливной смеси «керосин плюс жидкий кислород» с пятикратным увеличением мощности относительно прототипа (двигатель РД-110), но в результате вышел пшик. Двигатель разрушался от перегрева, и бороться с этим перегревом на том уровне развития техники было невозможно*. Чуть позже осетр был вдвое урезан по мощности (двигатель РД-105) и были приняты все необходимые меры для охлаждения камеры сгорания и сопла, но тут причиной, по которой этот двигатель не мог быть доведен до работоспособного состояния, стала высокочастотная неустойчивость при выходе на полную тягу. В результате конструкторская мысль дошла до четырехкамерного двигателя (РД-107/108), который в различных модификациях летает на ракете Р-7 и ее потомках с 1957-го года по настоящее время. И каждая отдельная камера в этом двигателе по тяге примерно эквивалентна двигателю фон Брауна.

* температура горения в кислороде 70 % спиртовой смеси в двигателе фон Брауна примерно 2700 градусов, а температура горения керосина в аналогичных условиях на тысячу градусов больше. С одной стороны, от температуры горения напрямую зависит скорость истечения струи (а значит, и тяга двигателя), с другой стороны, тепло от камеры сгорания необходимо отводить с большей эффективностью.

19

В Древнем Риме, чтобы избегнуть позора, на меч бросались в основном потерпевшие неудачу мятежные полководцы и политиканы-заговорщики.

20

Она же русская княгиня Евпраксия Всеволодовна, дочь Великого князя Всеволода Ярославича и внучка Ярослава Мудрого, в двенадцатилетнем возрасте покинувшая Русь для того, чтобы выйти замуж в Германии. Ее первый муж умер до достижения девушкой брачного возраста, и за императора она выходила уже будучи вдовой.

21

Домобран – на сербо-хорватском языке означает ополчение, но в государстве хорватских усташей так называлась регулярная армия.

22

В данном случае мы ориентируемся на американское вторжение на остров Сайпан, которое по накалу в разы превосходит предшествующую битву за Тараву, случившуюся в конце сорок третьего года.

23

В архивах погоды нам не удалось найти московских сводок за май 1943 года. Самой близкой точкой, на которую имеются данные, оказалась Кострома. Впрочем, данные по Вологде и Казани показывают примерно то же. Где-то дождь посильнее, а где-то температура повыше, чем в Костроме.

24

Африканеры (африк. Afrikaners, дословно «африканцы») – народ в Южной Африке, являются потомками колонистов голландского, немецкого и французского происхождения. Основная часть проживает в ЮАР и Намибии. Внутри африканеров выделяется субэтнос буров. По религии – протестанты. Родной язык – африкаанс, сложился на основе южных диалектов нидерландского языка (до начала XX века нидерландский использовался в качестве литературного языка).

25

Никотин является токсичным стимулятором мозгового кровообращения и активатором центров удовольствия мозга. С субъективной точки зрения это проявляется ощущениями расслабленности, спокойствия и живости, а также умеренно-эйфорическим состоянием.

26

Несмотря на то, что Роберт Хайнлайн, Леон Спрег де Камп и Айзек Азимов, по свидетельству очевидцев, сильно приятельствовали во время работы в Лаборатории ВМС США, они никогда не пытались написать ничего в соавторстве, хотя тот же Спрег де Камп частенько работал в тандемах.

27

Хи́ви (нем. Hilfswilliger, желающий помочь; Ost-Hilfswillige, восточные добровольные помощники) – так называемые добровольные помощники вермахта, набиравшиеся (в том числе, мобилизованные принудительно) из местного населения на оккупированных территориях СССР и советских военнопленных. Первоначально они служили во вспомогательных частях и подразделениях механиками, кучерами, грузчиками, сапёрами, санитарами, в похоронных и спасательных командах, доставляли на передовую боеприпасы и т. п. Позже хиви стали привлекать к непосредственному участию в боевых действиях, операциях против партизан и к карательным акциям.

28

Генерал Бережной ошибается. Штурмартсамоход ИСУ-152 прошел войсковые испытания на втором Украинском фронте при прорыве оборонительных рубежей противника на Карпатских перевалах. Оценка машины была самая превосходная, поэтому и серийное производство запустили с максимальной поспешностью.

29

Первое (с 1952 «главное») управление НКГБ (МГБ, КГБ) СССР, ныне СВР – политическая и военная разведка по линии госбезопасности.

30

Бомбардировщики СБ (АНТ-40), якобы участвовавшие в налете на Кошице, выпускались по лицензии в Чехословакии под названием Avia B.71. После ликвидации Чехословацкой республики часть из них поступили на вооружение словацких ВВС, а остальные остались в распоряжении Третьего Рейха. Кроме того, по свидетельству очевидцев, помимо красных звезд на самолеты были нанесены желты полосы – знаки быстрого опознавания принадлежности к странам Оси. Советским ВВС бомбить Кошице не было смысла, а немцам и их сателлитам после провокации в Гляйвице никакой веры уже нет.

31

В нашей истории общие безвозвратные потери венгерской армии во второй мировой войне составили восемьсот тысяч солдат и офицеров. Еще восемьдесят тысяч гражданских лиц стали случайными жертвами сражений на территории Венгрии.

32

Именно на Карпатах советское командование в конце прошлого года провело массовые войсковые испытания тяжелых штурмовых артсамоходов, и сверхтяжелых самоходных минометов, не оставивших венгерским укреплениям на перевалах ни единого шанса. И только после восторженных отзывов из войск («дайте нам еще такого, и побольше») Сталин дал добро на массовое серийное производство новинок.

33

Все венгерские танки являлись репликами довоенных иностранных конструкций, а потому смели слабое вооружение и броню. Так легкий танк «Толди» являлся копией сконструированного в 1934 году шведского танка Landsverk L-60, а средний танк «Туран», вооруженный 40-мм пушкой, копией не пошедшего в серию чешского танка Т-21, более известного как экспортная модификация танка LT-35. К 1943 году все эти образцы глубоко устарели и не могли противостоять на поле боя не только Т-42 или ИС-1, но и ранним модификациям Т-34. Приблизительный их аналог в танковых войсках РККА – это Т-26 и БТ-5, полностью выгоревшие еще летом 1941 года.

34

Красноголовые – истребители советских авиакорпусов ОСНАЗ, получили такое прозвище у противника ка окрашенные в красный цвет капоты двигателей, благодаря чему с ними старались не связываться, ибо это верная смерть.

35

Иштван Хорти (венг. Horthy Istvan) Старший сын регента Венгрии Миклоша Хорти. Родился 9 декабря 1904, Пула, Австро-Венгерская империя. Военный и государственный деятель Венгрии. Директор железных дорог и Преемник отца на посту регента. В 1942 году пошел добровольцем на фронт. Старший лейтенант авиации. Служил в истребительной эскадрилье 1/1 «Dongo» венгерских ВВС, летая на лицензионной копии итальянского истребителя Reggiane Re.2000 Falco.

36

Две дочери четы Хорти умерли задолго до сыновей, в 1918 и 1940 годах.

37

Тайная полевая полиция (нем. Geheime Feldpolizei Geheime Feldpolizei (инф.) – GFP – ГФП, «Гехайме фельдполицай»; другой вариант перевода – тайная военная полиция) – секретная военная полиция Третьего рейха. На немецком армейском сленге ГФП называли «гестапо вермахта» (Gestapo der Wehrmacht), а также «полевое гестапо» или «фельдгестапо» (Feldgestapo).

38

Бумажные пакеты вполне современного вида в качестве временной тары использовались в Германии еще начиная с 1870-х годов, а во время войны из-за дефицита прочих материалов их применение стало носить подавляющий характер.

39

Об этом Хайнлайн самолично писал в своем романе «Число зверя», вложив эту мысль в уста одной из своей героинь. Бедная женщина даже русский язык выучила для того, чтобы прочесть Толстого и Достоевского в оригинале, но все равно ничего не поняла в загадочной русской душе.

40

«Адмирал Кузнецов» по водоизмещению в два с лишним раз превосходит авианосцы типа «Эссекс», но при этом его команда составляет 2000 матросов и офицеров, против 3000 на американских авианосцах того времени.

41

Американский писатель-фантаст Джерри Пурнель родился в 1933-м году, а его соавтор Ларри Найвен в 1938-м.

42

Миклош Хорти не знает (да ему и не надо), что в распоряжение генерала Рокоссовского (который уже сдал дела в Хорватии и переместился вместе со своим штабом в Турин), в рамках подготовки к Прованской десантной операции уже прибыла первая французская стрелковая бригада, набранная частью из интербригадовцев, частью из идеологически мотивированных бывших военнопленных. За освобождение своей земли от нацистов-сатанистов эти люди будут сражаться стойко и решительно. Также туда переброшены другие части усиления, в том числе и тяжелая штурмовая бригада генерала Деникина. Для русских офицеров, после исхода по большей части осевших именно во Франции, эта земля тоже стала как бы второй родиной, а у большинства тут проживали семьи, которых те не видели больше года. О том, что немцы творили на оккупированных территориях, знали и русские, и французы; знали – и боялись не застать своих родных в живых.

43

Полбинская вертушка – этот тактический прием состоял в следующем: придя на объект, бомбардировщики образуют замкнутый круг и затем поочередно, сохраняя между самолетами дистанцию 500 – 600 метров, один за другим пикируют на цель под углом до 70 градусов. При этом они добиваются такой последовательности: когда первый самолет, сбросив бомбы, выходит из пике, второй уже идет к земле под определенным углом, а третий только входит в пикирование. Таким образом, самолеты непрерывно атакуют цель, воздействуя на нее бомбами и бортовым огнем.

44

Ференц Салаши (род. 6 января 1897 года, Кашша, Королевство Венгрия – 12 марта 1946 года, Будапешт, Венгрия) – венгерский ультраправый политик, основатель и лидер фашистской партии Скрещённые стрелы. После организованного Третьим рейхом государственного переворота – глава марионеточного правительства Венгрии, «лидер нации» (1944–1945), «последний союзник Гитлера». За своё недолгое существование режим Салаши принял активное участие в Холокосте и сопротивлении наступающей Красной Армии. После окончания войны осуждён венгерским судом и казнён за военные преступления.

45

Мэри Консуэло Каройи, дочь графа Имре Каройи и графини Жофии Каройи, бывшая (развод в 1930 году) супруга Миклоша Хорти младшего. В браке родилось две дочери: София (1928) и Николетт (1929). Но поскольку это не мальчики-наследники, бабушку с дедушкой они не особо волнуют. И в нашем прошлом, спасаясь из Венгрии, Хорти-старшие взяли с собой вдову старшего сына с внуком, а разведенку с внучками предоставили своей судьбе.

46

Архиепископ Филиппо Бернардини был из того множества католических священнослужителей, которые оказывали помощь спасающимся от преследования евреям. Праведником мира его не назвали, но он немало сделал для спасения отдельных представителей этого гонимого народа.

47

Хождение в Каноссу, или каносское унижение (нем. Gang nach Canossa, Canossagang; итал. l'umiliazione di Canossa) – датированный 1077 годом эпизод из истории средневековой Европы, связанный с борьбой римских пап с императорами Священной Римской империи. Эпизод ознаменовал победу папы Григория VII над императором Генрихом IV. Под хождением в Каноссу понимают само путешествие Генриха IV из Шпейера в Каноссу и связанные с ним события, произошедшие в январе 1077 года.

В наши дни под выражением «идти в Каноссу» чаще всего понимают акт покаяния или покорности. Сходные выражения существуют в немецком: «nach Canossa gehen», в датском, норвежском и шведском: «Canossavandring» или «Kanossagang», французском: «aller à Canossa» и итальянском: «andare a Canossa» языках. Все эти выражения означают покаяние, часто – против воли или вынужденное. Гитлер, к примеру, воспользовался этим выражением для описания своей встречи с министром-президентом Баварии Генрихом Хельдом, где Гитлер, недавно освободившийся из Ландсбергской тюрьмы, просил снять запрет с национал-социалистической партии.

48

Генерал Бережной показывает, что мехкорпус Ротмистрова, пока остановившийся в венгерском местечке Шлокон, в шестидесяти километрах южнее Братиславы, обходя Вену с юга, наносит удар на Линц-Зальцбург; мехкорпус Лелюшенко от Братиславы, обходя Вену с севера, бьет на Пльзень-Прагу; мехкорпус Лизюкова, расположенный в ста километрах севернее Братиславы, разделив силы пополам, наносит удары на Брно-Пардубице и Олмоуц-Остраву; Мехкорпус Рыбалко от своих нынешних позиций в Татрах четырьмя клиньями наносит удар с юга на север, вдоль уже построенных немцами оборонительных рубежей «Великого Восточного Вала», а Бережной и Катуков бьют ему навстречу с востока на запад, обходя Варшаву, соответственно, с севера и с юга.

49

После начала Великой Отечественной войны, 26 июня 1941 года Владимир Кириллович заявил:

«В этот грозный час, когда Германией и почти всеми народами Европы объявлен крестовый поход против коммунизма-большевизма, который поработил и угнетает народ России в течение двадцати четырёх лет, я обращаюсь ко всем верным и преданным сынам нашей Родины с призывом: способствовать по мере сил и возможностей свержению большевистской власти и освобождению нашего Отечества от страшного ига коммунизма.»

50

Эсминец из будущего «Адмирал Ушаков» французская военно-морская разведка посчитала не эсминцем, а легким крейсером. Не бывает эсминцев по восемь тысяч тонн водоизмещением, и точка.

51

До Северной Франции ближе лететь из Копенгагена, а вот до южной, так называемой свободной – с аэродрома Подгорица.

52

В этой версии истории отсутствует русская освободительная армия (РОА) генерала Власова, по причине отсутствия самого Власова. Вместо нее имеется значительно меньший по численности русский легион СС под чисто немецким командованием.

53

В возрасте семи лет у Жак-Ива Кусто был диагностирован хронический энтерит, из за чего всю оставшуюся жизнь он был худым на грани дистрофии. Потом, в 1935 году (в возрасте двадцати пяти лет), когда он уже был морским офицером, Жак-Ив Кусто попадает в тяжелую автомобильную аварию, в результате которой у него сломаны несколько рёбер и пальцы на левой руке, парализована правая рука и повреждены лёгкие. Курс реабилитации продолжался восемь месяцев. Именно этот вид хронического доходяги и недолеченные травмы позволили Кусто избежать отправки на Восточный фронт, а также помогали втираться в доверие к разным нехорошим личностям.

54

Рыцарский Орден Святого Гроба Господнего Иерусалимского (лат. Ordo Equestris Sancti Sepulchri Hierosolymitani) – католический рыцарский орден, учрежденный и управляемый Святым Престолом. Членами Ордена являются как клирики, так и миряне: представители королевских семей, преуспевающие бизнесмены, политики и научная элита. Штаб-квартира Ордена находится в Риме в Палаццо делла Ровере, центр духовной деятельности Ордена находится в монастыре при церкви Сант-Онофрио-аль-Джаниколо.

55

Международная Ленинская школа (МЛШ) – учебное заведение Коминтерна, основанное в Москве с целью обучения деятелей революционного движения стран Европы и Америки, действовала с 1925 года.

56

Дорога Наполеона – путь, который прошёл Наполеон I после побега с острова Эльба. Сейчас это 325-километровый участок французского национального маршрута N85 Канны-Гренобль. В XX веке дорога была улучшена. Асфальт проложили в 1927 году. Название «Дорога Наполеона» маршрут получил в 1932 году.

57

Александр Васильевич Бахрах – русскоязычный писатель-эмигрант еврейского происхождения. Знакомый и почти друг Бунина (отсиживался у него на вилле «Жаннет» во время войны). Автор биографической книги «Бунин в халате», которую некоторые считают злобным пасквилем на великого писателя. Циник, сплетник, русофоб и антисоветчик. Закоренелый враг СССР. Член НТС и многолетний сотрудник радио «Свобода», руководитель русского литературного отдела сей небогоугодной организации.

58

Леонид Фёдорович Зуров (18 апреля (1 мая) 1902 год – 10 сентября 1971) – русский писатель-прозаик, мемуарист. С 1940 года секретарь И. А. Бунина, а после его смерти – наследник архива великого писателя.

59

Помимо Ивана Бунина, Леонида Зурова, Веры Муромцевой и Александра Бахраха, в гостиной присутствует чета Либерманов, по большей части не понимающая русскоязычной перепалки, а также поэтесса и мемуаристка Галина Кузнецова, которую называли ученицей и вдохновительцей Бунина, а также ее подруга Маргарита Степун, сестра философа Федора Степуна.

60

И Александр Бахрах и Леонид Зуров 1902 года рождения, а Бунин родился в 1870 году. То есть он старше обоих спорщиков на целое поколение и уже был взрослым сформировавшимся человеком тогда, когда эти двое еще пищали в колыбели и пачкали пеленки.

61

Всего на итальянско-французской границе насчитывается три участка, где имеется то, за что стоит вести боевые действия. Первые два участка находятся на севере, где через горные перевалы проходят железные и шоссейные дороги, и третий участок – на юге, так называемый «приморский карниз», где дорога идет вдоль берега моря. Вот он-то, помимо морских перевозок, как раз и был основным путем для вторжения.

62

Режим Виши (фр. le régime de Vichy) или Вишистская Франция (официальное название Французское Государство (фр. l'État français) – коллаборационистский режим в Южной Франции, появившийся после поражения Франции в начале Второй мировой войны и падения Парижа в 1940 году. Одновременно Северная Франция и атлантическое побережье были оккупированы нацистской Германией с согласия Вишистского правительства.

63

Западный вал или Западная стена (нем. Westwall), среди противников Германии также известен как «Линия Зигфрида» (нем. Siegfriedstellung) – система немецких долговременных укреплений, возведённых в 1936–1940 годах на западе Германии, в приграничной полосе от Клеве до Базеля – немецкая линия обороны на суше. Протяженность около 630 км, средняя глубина 35–100 км. Состояла из полос обеспечения, главной и тыловой, имела около 16 тыс. фортификационных сооружений. При проектировании также планировалось создание сплошной зоны ПВО, состоящей из 60 зенитных батарей.

64

Госпожа Одоевцева-Гейнике не была в Советской России с 1922 года и представления о РККА и РККФ у нее ровно из тех времен. Ей и в голову не приходит, что под руководством партии большевиков Россия за двадцать лет махнула из самых отсталых стран Европы в самые технически высокоразвитые.

Content

Александр Михайловский, Юлия Маркова
Крымский Излом

Вступление

Часть 25-я. Итальянский Гамбит

Часть 26-я. Весна в Европе

Часть 27-я. Гроза над Балатоном

Часть 28-я. Операция «Гильотина»

Сноски