Тени и отзвуки времени

МАСТЕР ЖИВОГО СЛОВА

Чужедальние страны, далекие города! Каждый по-своему запоминает их и «оживляет» потом в воспоминаниях. Слушая рассказы бывалых путешественников, убеждаешься: для одних опорными точками памяти становятся фасады и интерьеры отелей, для других — архитектурный облик улиц и площадей или памятники старины, для третьих — неповторимые черты природы или достоинства местной кухни. Сам я отношусь, пожалуй, к четвертой, так сказать, «физиономической» школе. Лишь стоит мне услыхать знакомые названия, и в памяти тотчас всплывают лица людей, распахнувших передо мной сердца своих городов. Даже в кружках на географической карте — как в модных некогда медальонах — видятся мне портреты далеких друзей…

И когда я слышу о Вьетнаме, с которым связана большая часть прожитых лет, о Ханое, где знаю теперь каждую улицу и закоулок, я одним из первых вспоминаю Нгуен Туана — его высокий лысоватый лоб, зачесанные за уши седые волосы, лукавый прищур глаз за очками и коротко подстриженные «чаплинские» усики — и слышу его глуховатый, неожиданно низкий голос. Так уж вышло, что «старик» Туан стал одним из самых близких и дорогих друзей, несмотря на огромное, разделяющее нас расстояние, разные, перефразируя поэта, «языки и нравы» и большую разницу в возрасте: без малого четверть века. Нгуен Туан родился в 1910 году, как раз когда на моей родине, в Одессе, пустили первый трамвай. Совпадение это сам Туан, будучи лет десять назад в Одессе, счел символическим и пожелал проехать в трамвае «круг почета», сокрушаясь, что это не тот же самый вагон, который кропили когда-то святой водой. Мне трудно теперь вспомнить день, когда мы с ним подружились: как всегда в таких случаях, кажется, будто знаешь человека давным-давно, всю жизнь. Но навсегда сохранился в памяти январский день последнего моего университетского года, когда я впервые прочел книгу Нгуен Туана «Тени и отзвуки времени». За окном, разрисованным морозом, кружились и падали снежинки, а я, околдованный магией слова, не видел ни мороза, ни снега, и чудились мне орхидеи у пагоды Абрикосового холма, слышались мятежные крики дружков Ли Вана, мерные строки старинных стихов и грозная песнь палача.

Наверное, поэтому ощущение некоего волшебства осталось и от самого дня моего первого визита к Туану, когда жаркое солнце игрою прозрачных лучей искажало расстояния и краски, а над тротуарами простирали зеленые свои ладони огромные фикусы; и от неожиданного сходства лежащего за решетчатыми воротами двора со старыми одесскими двориками, и от звучащей, как в андерсеновской сказке, деревянной лестницы; и от тяжелой резной двери с бронзовой ручкой, над которой висели на кольце длинные и узкие листки бумаги с выведенной по верху затейливой вязью: «Кто у меня был?» и торопливо — наискосок карандашом — написанным в классической манере двустишием:

Зачем ты знать желаешь, кто мы,

Коль не бываешь вовсе дома?

А в кабинете хозяина — вещь, ошеломляющая в тропиках, — камин. Топчан из черных эбеновых досок. Неправдоподобно яркие цветы в старинной, обвитой ощерившимися драконами вазе. И на каминной полке багровые огоньки благовонных палочек прямо под носом у древней статуэтки коленопреклоненного тямского[1] пленника. Рядом — дружеский шарж — скульптурный портрет самого хозяина, изображенного в момент творческого экстаза. На стене, сбоку от камина, еще два живописных его портрета: один на доске — черными и золотыми штрихами по алому фону; другой — на дне широкой тарелки — серебристо-серое лицо с перламутрово-черными усиками, правый глаз лукавый и смешливый, а левый — печальный.

— Художник, — поясняет Нгуен Туан, — уловил двойственность моей натуры. Ну, ничего, я к гостям всегда оборачиваюсь веселой стороной. Печальная — для членов семьи и литературных критиков.

Картин здесь много. Гравюры — иллюстрации к поэме великого Нгуен Зу. Масло — виды Ханоя и рядом с книжным шкафом — солдат, ведущий в поводу лошадь. Кажется, будто вот-вот он выйдет с конем из рамы и вывезет во вьюках всю хозяйскую библиотеку. А библиотека немалая: книги на многих языках и самые разные. Здесь и написанная в XV веке одна из первых вьетнамских географий, и нарядная французская книжка «Наши друзья — деревья». Мне, горожанину, трудно в ней разобраться, да и язык как-никак чужой. И вдруг хозяин говорит:

— Деревья — моя слабость. Это великое счастье, что они не могут передвигаться. Иначе давно бы ушли из городов. Представляю, как мы им надоели!

Мы усаживаемся за трапезу. Мою бамбуковую табуретку с гнутыми, как у венских стульев, ножками хозяин ставит посередине, между собой и другим гостем, прозаиком То Хоаем, нашему, советскому читателю хорошо знакомым. И после того, как мы воздаем должное хозяйскому гостеприимству, я достаю из кармана блокнот и говорю, что хочу, мол, расспросить хозяина о его биографии.

— Пожалуйста, пожалуйста, — отвечает Туан, — только спрячь свой блокнот.

Не очень-то полагаясь на память, я, когда вернулся в гостиницу, записал его рассказ в тот самый блокнот:

«Будем придерживаться общепринятого порядка. Когда я родился, тебе известно. Да-да, в деревне Нянмук, под самым Ханоем. Мужчины в нашем уезде издавна славились усердием в науках и потому старались переложить главную тяжесть трудов по хозяйству и в поле на женщин. Зато за столом они всегда были первыми, и я стараюсь, как могу, поддерживать эту благородную традицию…»

Он поднес к губам рюмку, разжевал ломтик сушеной каракатицы и продолжал:

«У нас всегда большое значение придавалось тому, как люди принимают гостей. И если гости кем-нибудь оставались недовольны, дурная слава об этих людях ходила потом долгие годы. Возле нашей деревни в пятнадцатом и восемнадцатом веках были большие сражения, но я, несмотря на преклонный мой возраст, никакого участия в них не принимал. Из нашей деревни вышло много высокопоставленных чиновников, но я стал исключением и, окончив школу, занялся литературой. Любовь к словесности воспитал во мне отец, который всячески старался расширить мой кругозор. Часто в канун Лунного нового года отец брал меня с собой в Ханой. Мы гуляли по шумным торговым улицам, посещали состязания цветоводов. Побеждал на них тот, чьи цветы раскрывались ближе к полуночи, отмечая смену времен. С тех пор я отношусь ко времени не как к абстракции, фиксируемой часовым механизмом. Я научился улавливать его в смене светил и созвездий, в чередовании времен года, в обновлении листвы и цветов. Где-то я прочитал, будто одному искусному садовнику удалось подобрать на своей клумбе цветы в такой последовательности, что они раскрывали и закрывали лепестки по мере движения солнца по небосводу, и человек этот мог узнавать время по цветам. Такие часы, по-моему, лучшие в мире, только их неудобно носить с собой…

Когда я напечатал свои первые рассказы и даже удостоился похвал, я возомнил о себе бог знает что. Но оказалось, что до официального признания мне еще далеко. Я понял это, когда предстал перед судом по обвинению в нарушении паспортного режима. Один кинопродюсер уговорил меня поехать в Гонконг — сниматься в его фильме. Я играл тогда в Ханое в театре и даже имел успех… Выправлять документы на поездку пришлось бы очень долго, да мне и вообще могли бы в них отказать. Я решил обойтись без формальностей, но формальности без меня обойтись не смогли. Полиция в Гонконге арестовала меня и препроводила в Хайфон. Кинозвездой я стать так и не успел. Судья-француз изъяснялся со мной через переводчика, хоть я и пытался отвечать ему по-французски. Он спросил меня: «Род занятий?» И когда я ответил: «Литератор», — ему перевели: «Лицо без определенных занятий…»

«Отшагал я пешком по этапу в Хоабинь[2], отсидел свой срок. Тюрьма, вернее, люди, с которыми я там столкнулся, на многое открыли мне глаза. Ну, а потом — японская оккупация. Всюду грабеж, насилие под восхищавшей кое-кого из наших националистов фальшивой вывеской «Великой Азии». Страшный голод сорок пятого года. Мне и сейчас еще иногда снятся умирающие на улицах люди, похожие на мумий с протянутой рукой…»

Он помолчал, потер пальцами лоб и заговорил снова:

«Я не буду пересказывать тебе историю. Скажу в двух словах. После того как Советская Армия разгромила Квантунскую группировку и Япония была разбита окончательно, у нас началась мышиная возня вокруг печально знаменитого последнего императора Бао Дая. Возвращались старые колонизаторы. Все честные люди понимали, что родина в опасности. И единственной силой, которая могла сплотить народ и повести его на борьбу, были коммунисты. Когда в августе сорок пятого победила революция, я понял, что чувствуете вы, русские, дождавшись после долгой холодной зимы прихода весны и тепла. А потом, второго сентября, Хо Ши Мин прочитал в моем любимом Ханое, на площади Бадинь. «Декларацию независимости». Это — самые важные, самые главные дни моей жизни!..

И снова война. Но теперь уже война за мою революцию, и я ушел со всеми в джунгли. Там в сорок шестом вступил в партию. Работал, писал, помогал солдатам…»

«В джунгли ушел тогда со знаменитым Столичным полком и старший сын Нгуен Туана. А сам он вскоре, в сорок седьмом, возглавил созданную в свободной зоне Вьетбака, в горах, Ассоциацию культуры. В тяжелейшие военные годы Ассоциация выпускала журналы и книги — оттиснутые вручную на серой ноздреватой бумаге, они кажутся сегодня памятниками человеческого упорства, мужества и творческого горения».

«Ну, что еще? Вел литературные кружки; попадались удивительно одаренные люди. В память о своем театральном прошлом работал в передвижных труппах…»

(В этих театрах и ансамблях Нгуен Туан был один во многих ипостасях — автором коротких незамысловатых пьес на «злобу дня», режиссером, актером, осветителем и «оркестром» — играл на старинном барабане. Нередко антракты в спектаклях и перерывы в репетициях диктовались не авторским или режиссерским замыслом, а тревогами и бомбежками.)

«Приходилось трудновато. Ели не досыта. Ну, и реквизит… Самим ходить было не в чем. Но ребята не унывали. Зато потом, когда в пятьдесят четвертом освободили Ханой, на общенациональном театральном фестивале наша труппа имела особый успех. Несколько дней подряд в театрах, на площадях и в скверах играли спектакли, танцевали и пели мои друзья актеры. Собралось чуть ли не тридцать ансамблей. Я прямо с ног сбился — организация, премии, награды, жюри, оргкомитет…»

(Нгуен Туана правительство Республики наградило тогда военным орденом Сопротивления 1-й степени.)

«Сразу после войны издал две книги очерков…»

(За первую, вышедшую в 1955 году, он получил Литературную премию Ассоциации культуры.)

«После войны много ездил по стране, забирался в горы, плавал на лодке на острова, жил в деревне. Побывал и за границей, у вас, в Советском Союзе, и в Финляндии — на Всемирном конгрессе сторонников мира. Очень люблю ездить. Я когда-то эпиграфом к книжке взял слова Поля Морана: «Хочу, чтобы после смерти из кожи моей сделали дорожный чемодан»… Но, главное, конечно, узнать свою землю, каждый ее уезд. Ведь страна теперь наша, и чтобы с умом управлять ею, мы обязаны ее знать. Есть у меня друг, писатель, как поедет с бригадой в горы, обязательно задержится где-нибудь подольше, отобьется от всех и заглядывает в самые заповедные уголки. Его прозвали «одиноким львом». Вот и я такой же одинокий лев. Но ты не пугайся, я лев-вегетарианец. Охочусь на жизненные ситуации и необычные характеры. Вот, совсем недавно, вышла книжка…»

И он протянул мне томик толщиною в две с половиной сотни страниц. На титульном листе я прочитал: «Черная река», издательство «Литература», 1960 год.

Мы сговорились о следующей встрече; хотелось посмотреть старые журналы с рассказами Нгуен Туана и те из его книг, которые не довелось еще прочесть. Обратно в гостиницу меня вез То Хоай на багажнике своего велосипеда. И я сперва в ужасе балансировал на крошечном проволочном насесте среди потока велосипедов и машин, а к концу поездки осмелел и даже стал потихоньку заглядывать в подаренную мне «Черную реку»…

С тех пор прошло шестнадцать лет. Мы часто виделись во Вьетнаме. Дважды Нгуен Туан побывал у нас. И потому мне не трудно рассказать о его жизни за последнее время. После шестьдесят четвертого года на его землю снова пришла война, он долгие дни и недели проводил в пути. Но только в этой особой воздушной войне дороги были уже не просто транспортными артериями, по ним — большим и малым, шоссейным и проселочным — проходила линия фронта. Неприятель бомбил каждую машину, каждый мост и паром. Бомбы падали на деревни и города, рвались на улицах Ханоя. И как грозные стрелы возмездия, обрывали путь вражеских самолетов огненные трассы ракет, их перехватывали вьетнамские истребители. На одном из них летал и внук Нгуен Туана. На пути реактивных бомбардировщиков вставала стена зенитного огня, сплетались в свинцовые сети траектории пулеметных и автоматных пуль. О людях, которые бесстрашно давали отпор захватчикам и продолжали строить новую жизнь, писал в газеты Нгуен Туан. Многие из этих очерков вошли в его книгу «Наш Ханой здорово бьет янки», изданную незадолго до конца войны. Нгуен Туан, писавший о строителях дорог документальную прозу и задумавший написать о них роман, не мог не интересоваться психологией тех, кто с воздуха разрушал эти дороги. Он виделся со сбитыми американскими летчиками, даже писал о них.

Для Нгуен Туана родная земля и народ ее — на Севере и на Юге — всегда были едины, об этом писал он с присущей ему страстностью. Не случайно именно он в течение нескольких лет вел на Ханойском радио рубрику «Переписка с Югом». И в жизни его появились еще два самых главных дня: один — майский в семьдесят пятом, когда над Сайгоном были подняты алые стяги свободы, и другой — в апреле семьдесят шестого года, когда весь народ Вьетнама на всеобщих выборах отдал свой голос за национальное воссоединение.

Ну, а мы с нами давайте опять перенесемся в кабинет Нгуен Туана и подойдем к его книжным шкафам. Нет, вопреки обыкновению большинства пишущей братии, Туан не держит на виду своих собственных книг, и придется попросить его открыть затворенные дверцы. Вот они — полтора десятка книг. Много это или мало? Я думаю, в искусстве цифры еще ничего не значат. Но тогда что же это за книги? Нгуен Туан начал печататься в журналах в конце тридцатых годов. Первая же книга его «Тени и отзвуки времени», вышедшая в сороковом году, принесла автору широкую известность. Время это во Вьетнаме было тяжелым и мрачным. После сравнительно «либерального» периода, когда в самой Франции стояло у власти правительство Народного фронта, наступило засилье реакции. Колониальная цензура обратила свое «очищающее лезвие» даже против детских сказок. Естественно, к произведениям других жанров цензоры были еще более строги. И все же вьетнамская литература развивалась и мужала. Властно прокладывала себе путь, пускай теперь и в полулегальных или вовсе нелегальных изданиях, революционная литература, пока главным образом поэзия, связанная прежде всего с именем То Хыу. Революционная литература намечала вехи будущего развития всего национального искусства. Особенно это стало заметно несколько позже, в сорок третьем году, когда компартия опубликовала свою программу в области культуры. Начиная с середины тридцатых годов оформляются романтическое и реалистическое направления в поэзии и прозе. Оба они оказали существенное влияние на ход литературного процесса в стране. Но, разумеется, преобладающее влияние было за писателями-реалистами. Достаточно вспомнить хотя бы, что именно книга реалистических рассказов Нгуен Конг Хоана «Актер Ты Бен» (1935) послужила отправным пунктом для развернутой критиками-коммунистами дискуссии, направленной против сторонников «искусства для искусства». Все большую популярность у читателей завоевывают произведения реалистической прозы, принадлежавшие перу Нам Као, Нго Тат То, То Хоая, Нгуен Хонга. Появляются и первые произведения о рабочем классе. Здесь невозможно дать подробный очерк истории вьетнамской литературы того времени, осветить состояние поэзии и драматургии, хотя оба эти жанра достигли тогда значительных высот, а романтическая школа «Новой поэзии», несомненно, повлияла и на прозу своим стремлением к отказу от традиционных штампов, раскованностью формы и, что важнее, углубленным вниманием к миру интимных переживаний человека. Но хочется несколькими беглыми штрихами обрисовать положение, сложившееся к началу сороковых годов, чтобы нам стали яснее мотивы, которыми проникнуты первые книги Нгуен Туана. Поэтому упомянем, опять же вкратце, и несомненно расширившееся к этому времени во Вьетнаме влияние прогрессивной мировой литературы и, что особенно для нас интересно, литературы советской и русской классики. Появляются первые вьетнамские переводы Горького, ставшие фактом не только литературного, но и общественно-политического значения.

Итак… Итак, возвратимся к книгам Нгуен Туана. Кто-то из великих актеров говорил, что главное — это дебют. Не спорю, может быть, в театре оно и так; но сколько мы знаем в литературе дебютов, не оправданных дальнейшим творчеством? И все же, перебирая книги Нгуен Туана, нельзя не признать, что прочную литературную репутацию ему создал именно дебют. За три года — с сорокового по сорок второй — вышло шесть его книг. И вот здесь-то невольно приходит на память двуликий портрет Туана. Потому что книги эти (а равно и рассказы, публиковавшиеся в прессе) написаны в разных манерах: одни выдержаны в романтическом ключе, другие в реалистическом. Для реалистических рассказов (пять из них открывают эту книгу) характерна легкая ироническая манера письма. Но все же в них заметна и явная социальная заостренность. Вспомним хотя бы рассказ «Сенсация», «герой» которого, провинциальный хроникер Оай, предстает перед нами не просто незадачливым пожирателем газетных «уток», но и — что гораздо важнее! — омерзительным «трупоядцем», делающим свой журналистский бизнес на человеческом страдании и горе. Он ликовал, заполняя блокнот подробностями судебных разбирательств; хотя дальше черным по белому написано, что подсудимыми были участники восстания в Нгетине. Но ведь именно эти повстанцы впервые в истории страны создали Советы и под руководством коммунистов попытались по-новому строить жизнь. Невольно возникает вопрос: ради чего, собственно, написан рассказ — ради комического сюжета или несомненного политического «заряда»? Вспомним, что это было время глухого засилья цензуры! Внешне комичен и непритязателен рассказ «Облава на самогонщика». Подумаешь, полиция ловит самогонщика, а он надувает ее, подсунув вместо водки уксус, который, по мудрому заключению таможенного старшины, «не может служить исходным продуктом для получения алкоголя». Но даже если отвлечься от упомянутого как бы вскользь убийства старосты французским чиновником, открывшим ни с того ни с сего стрельбу, как говорил Швейк, «по живым людям»; если отвлечься и от красочного описания чиновничьих поборов и вымогательств, в рассказе все равно останется явный социальный прицел, вполне понятный тогдашнему читателю. Дело в том, что каждая деревня, в соответствии с законодательными актами, ежегодно обязана была закупать определенное количество алкогольных напитков на душу. Хочешь пить или нет — не важно, покупай свои литры и обогащай казну. Поэтому самогоноварение представляло угрозу колониальному бюджету. Ведь шестьдесят (да-да, шестьдесят!) процентов поступлений этого бюджета складывалось из налогов на соль, алкоголь, опиум, азартные игры и даже… публичные дома. И с этой точки зрения сюжет рассказа далеко не так безобиден, как, видимо, показалось пропустившему его цензору. Пикантным душком коррупции веет и от рассказа «Дамская хитрость». Правда, коррупции здесь придан вполне благопристойный, так сказать, гастрономический лоск.

Немало сатирических, обличительных мест и в повести «Судьба Нгуена», написанной (кроме последней главы, названной автором «Вместо послесловия») до революции 1945 года. Вспомним хотя бы монологи Нгуена о конституции «будущего общества» и о благотворном влиянии богачей на искусство. А сколько горечи в описании нищих придорожных деревень, жители которых устраиваются на ночлег прямо посреди шоссе, моля небо о том, чтобы их во сне задавил автомобиль, избавив от беспросветного существования.

Любопытно, что и романтические новеллы Нгуен Туана (они составили второй раздел книги) не лишены социального подтекста. Вот перед нами рассказ «Непревзойденный палач». Сам по себе сюжет его достаточно ясно изобличает жестокость и бесчеловечность государственной машины. Но есть одна любопытная деталь: когда наместник с садистским упоением разъясняет высокому французскому гостю порядок казни, он сообщает, что, мол, казнимые сегодня преступники — «последние разбойники… из Байшэя». И тут цензор, немало, кстати сказать, потрудившийся над иными новеллами, снова дал маху. Наверное, его представления об истории ограничивались сроками действия спущенных сверху инструкций, и было ему оттого невдомек, что в Байшэе в конце XIX века четыре года подряд полыхало антифранцузское восстание, переходившее временами в партизанскую войну. Вьетнамскому читателю намек этот опять-таки был ясен.

Автор не придает обличительным мотивам откровенного, так сказать, дидактического звучания. Да он, понятно, тогда и не мог в легальной публикации этого сделать. Но была ли, спрашивается, в таком звучании художественно оправданная необходимость? Пожалуй, и не было. Вспомним, как Чехов (кстати, любимый писатель Нгуен Туана, которого он прекрасно перевел на вьетнамский язык) писал в свое время Суворину:

«Вы браните меня за объективность, называя ее равнодушием к добру и злу, отсутствием идеалов и идей и проч. Вы хотите, чтобы я, изображая конокрадов, говорил бы: кража лошадей есть зло. Но ведь это и без меня давно уже известно… Когда я пишу, я вполне рассчитываю на читателя…»

Свою повесть «Судьба Нгуена» автор писал по частям, в течение пяти лет (1940–1945), и в ней довольно явственно ощутима эволюция его нравственных и художественных идеалов. Я думаю, не имеет смысла подробно разбирать ее здесь, так как написана она достаточно ясно и просто. Отмечу лишь, что повесть написана в то время, когда среди части вьетнамской интеллигенции да и в определенных слоях буржуазии были популярны ницшеанские мотивы любования «сильной личностью», утверждение «разумности» эгоизма и тому подобные «воззрения», смыкавшиеся порой с реакционной и фашистской пропагандой. Повесть Нгуен Туана разоблачает несостоятельность и ничтожность этого идейного хлама. Заключительная глава, построенная на, быть может, чересчур обнаженном приеме параллельных сопоставлений, тем не менее звучит достаточно убедительно, и закономерность выбора, сделанного героем, не оставляет у нас никакого сомнения. Повесть эта во вьетнамской прозе того времени — явление довольно своеобразное. Юмористическая манера письма, то мягкая и сдержанная, то доходящая до гротеска, кажется и сегодня удивительно современной. Любопытно, что это, пожалуй, единственное произведение Нгуен Туана, где и главный герой, и два второстепенных персонажа — писатели. Литературную позицию самого автора мы можем понять из его, так сказать, негативных оценок. И Нгуен, чье активное неприятие старой традиции и сугубо формалистические искания вызывают поначалу симпатию у автора, и Хоанг, лишенный творческой дерзости и погрязший в бесплодных и до глупости сентиментальных сентенциях своих нескончаемых мемуаров, и Мой, чьи выхолощенные писания излишне рациональны и лишены драматических коллизий и страстей, — все они в конце концов терпят творческий крах. И мы вправе предположить из этого тройного отрицания, что сам автор выбирает для себя другой путь — путь активного вторжения в жизнь, отображения напряженных и сложных ее ситуаций, описания реальных человеческих характеров. Да так, собственно, и написана повесть.

Здесь, наверное, будет уместно обратиться наконец к романтическим вещам Нгуен Туана. Именно в них наиболее полно воплотились стилистические особенности его письма, делающие прозу его по красочности, полноте звучания и силе эмоционального воздействия сопоставимой с поэзией. Нгуен Туан мастерски пользуется фонетическими особенностями вьетнамского языка, создавая точный ритм, «размер» прозаической фразы и целых периодов своей прозы. Не случайно критик Ву Нгаук Фан еще после первых книг Нгуен Туана отмечал его «неповторимый истинно вьетнамский стиль». А французский журнал «Эроп» в 1961 году писал: «Стиль его (Нгуен Туана) существенным образом повлиял на богатство и гибкость языка современной вьетнамской прозы». Разумеется, все эти достижения и поиски Нгуен Туана в области художественной формы были бы невозможны без феноменального знания своего родного языка. Богатство его лексики, своеобразие и точность построения фразы нередко вызывают удивление и желание «препарировать» текст, чтобы понять, каковы же слагаемые этого, граничащего с магией, искусства.

Должно быть, «поэтичность» прозы Нгуен Туана объясняется еще и особенностями его мировоззрения.

«Я хочу, — писал он в одной из первых своих книг, — чтобы изо дня в день опьяняла меня новизна. Хочу, чтобы каждый день мне дарил удивление, из которого рождается вдохновение и тяга к работе. Если человек отучается удивляться, ему остается одно — вернуться к первоисточнику своему — стать глиной и прахом».

А ведь умение удивляться простым вещам, как говорят, и есть качество истинного поэта. Поэтическое восприятие мира сказывается во многом — в том числе и в образе мысли, привычках, суждениях, вкусах. Не потому ли, не зная еще переводов книг Нгуен Туана, как о поэте говорили о нем его друзья Константин Симонов и Михаил Луконин и не прозаиком, а «в сущности поэтом», называет его Евгений Евтушенко в своем стихотворении «Вьетнамский классик».

Некоторые считают, что в романтических новеллах Нгуен Туана звучит «ностальгия» по прошлому, идеализация отживающих, старых обычаев и нравов. Но дело не в этом, и главное здесь не временная ностальгия, а стремление удержать в памяти исчезающие черты жизни, уходящие навсегда человеческие характеры и своеобразные ситуации. Примерно о том же говорил Белинский в своей статье о гоголевских «Вечерах на хуторе близ Диканьки»:

«Здесь поэт как бы сам любуется созданными им оригиналами. Однако ж эти оригиналы не его выдумка… Всякое лицо говорит и действует у него в сфере своего быта, своего характера и того обстоятельства, под влиянием которого оно находится… Поэт математически верен действительности».

И еще замечаем мы при чтении романтической прозы Нгуен Туана ее близость к традициям вьетнамского фольклора и классической повествовательной прозы.

Разумеется, не все в новеллистическом наследии Нгуен Туана равноценно. Кое-что явилось данью времени, какие-то вещи стали издержками эксперимента. Но творчество, творческий поиск неизбежно связаны не только с обретеньями, а и с утратами. И все же большая часть написанного Нгуен Туаном в «изящной», как говорится, прозе остается и сегодня волнующим, честным и художественно безупречным.

Августовская революция 1945 года стала для Нгуен Туана как бы водоразделом в его творчестве. Рассказы писателя становятся проще, приземленнее, что ли; в них мы встречаем других, новых героев — солдат, крестьян, ремесленников. Это, конечно, знамение времени. Но, думается, знамением времени стало и обращение Нгуен Туана к публицистике. Видимо, его интересовали уже не личные, индивидуальные судьбы героев, рожденных его воображением, а реальные, невыдуманные характеры и события. Именно из них в последних его книгах складывается изображение времени, обобщенный портрет его народа.

Задумываясь о публицистике Нгуен Туана, я всегда вспоминаю один наш разговор. Это было не так уж давно, когда в Северном Вьетнаме еще шла война. После прогулки на катере по порожистой Черной реке мы вместе с Нгуен Туаном устраивались на ночлег в бамбуковом доме на сваях. Сквозь щели в тонких плетеных стенках поблескивали звезды, висевшие над горами так низко, что казалось, их можно достать рукой. Мы долго спорили о нашем времени — стремительном, противоречивом и многоликом. Меня удивило тогда, как много знал об успехах человеческой мысли и прикладных наук писатель, проживший жизнь в стране, недавно еще числившейся в отсталых, и не раз на своем веку познававший «передовую цивилизацию» весьма конкретно — по ее достижениям в области разрушения и убийства.

Я понял тогда, что Нгуен Туан сумел сохранить и воплотить в своей публицистике все стилистические достоинства его повествовательной прозы, что он не только мастер многокрасочного и объемного изображения трехмерной «материальной среды», но и с поразительной свободой владеет «четвертым измерением» — временем. Каждый его очерк — это не просто некое событие, взятое само по себе, но — здесь, наверно, и начинается граница между газетным репортажем и художественной прозой — основное звено в «цепи времени», итог логической последовательности совершившихся фактов, а иногда — и ступенька в будущее. Нгуен Туана всегда интересует не просто «факт» в его, так сказать, документальной очерченности, но прежде всего то, что скрывается за каждым фактом — его исторический и духовный смысл. Он оценивает события по шкале человеческих ценностей. Вся публицистика Нгуен Туана сугубо «личная» — не просто в плане позиции автора, его выводов и оценок. В каждом его очерке автор — непременное действующее лицо, не наблюдатель, а соучастник происходящего. И потому каждый его рассказ, очерк несет в себе высокий эмоциональный заряд.

Нгуен Туан прозаик-документалист обращается не только, а порой и не столько, к интеллекту и здравому смыслу читателя, но к его чувствам и воображению. И, наверно, в этом секрет того, почему многие из самых его «злободневных» произведений читаются с интересом долгое время спустя после того, как формальная их актуальность теряет свою остроту. Его очерковые книги — художественное свидетельство двадцати семи лет вьетнамской истории: от первых боев с колонизаторами в конце сорок шестого и до победной весны семьдесят третьего, когда была защищена новообретенная свобода, и недолгого мира в промежутках между ними, когда были утверждены основы нового, социалистического строя. И оттого в публицистике Нгуен Туана ясно ощущается радость еще одной, третьей великой победы Вьетнама — над несправедливостью и косностью старой жизни, над противящейся творческим замыслам человека могущественной природой — победы, одержанной уже не силой оружия, а мощью труда и разума раскрепощенного народа.

Именно в его публицистике зазвучала в полный голос давняя его ненависть к мещанству, к миру наживы и алчности, к культу сытых желудков. Именно в публицистике нашел наиболее полное воплощение интерес Нгуен Туана к истории своего народа, к тому, что принято называть национальным характером, и присущее ему чувство интернационализма. Немалая часть зарубежных его очерков посвящена Советской стране и ее людям, ее славному прошлому и героическим трудовым свершениям.

* * *

«Жизнь свою, — сказал Нгуен Туан, — измеряю написанными страницами. Хороши они или плохи — судить другим. Я лишь стараюсь сберечь и приумножить все, что достойно любви моих соотечественников». Сегодня проза Нгуен Туана стала и нашим достоянием, и хочется, чтобы знакомство с нею принесло радость советскому читателю.

Мариан Ткачев

СУДЬБА НГУЕНА

Повесть

ДОМ НГУЕНА

— Эй, Нгуен!.. Нгуен!

Коляска рикши остановилась. С нее сошел человек с кожаным портфелем под мышкой. Лицо его выражало недовольство и удивление.

— Давненько я, брат, тебя не видел, — сказал окликнувший его мужчина. — Ты к нам и носа не кажешь. А тут еще слух прошел, будто ты строишь дом. Чего только люди не наплетут! Ты ведь не собираешься стать домовладельцем?

Нгуен перехватил поудобнее туго набитый портфель и ничего не ответил. Угрюмый и сердитый, он казался воплощением меланхолии, сумрачной, как холодная — не по широте — прошлогодняя зима. И стоял неподвижно, как монумент, посреди тротуара, рядом с приятелем.

Известно, молчание — золото. Но иногда оно оборачивается злом. Молчанье Нгуена как бы подтверждало, что он действительно строит дом, и это вовсе не пустые слухи. А весь его хмурый вид, даже башмаки, словно приросшие к кирпичам тротуара, свидетельствовали: решение это обжалованью не подлежит. Да и в чем, собственно, его вина? И кто посмеет оспаривать его решение?

Каждый имеет право жить по-своему…

Хоанг и Нгуен, поняв, что стоять и дальше на пути у прохожих было бы неприлично, вошли в маленькое кафе. Уместно ли людям тонким и интеллигентным расспрашивать друг друга о жизненных перипетиях прямо посреди шумного городского перекрестка? Ведь разговор этот долгий и явно требует интимной обстановки.

Нгуен вошел в кафе следом за Хоангом с видом мрачным и обреченным — так узник следует за конвойным на плаху.

В заведении не было ни души, и с появлением двух клиентов там стало вроде бы еще тише. Наконец Хоанг, чтоб отпустить застывшего у столика официанта, спросил Нгуена:

— Что будешь есть?

— Я сыт.

— Может, выпьешь чего-нибудь?

— Я уже пил сегодня. Заказывай что хочешь, на меня не обращай внимания.

Официант, не выдержав затянувшегося ожидания, принес бессловесным клиентам так называемый минимальный заказ — чайник китайского чая и разлил его в две фарфоровые чашки. Пар над чашками таял, чай остывал, а Нгуен с Хоангом так и не раскрыли рта.

О, унылое и безрадостное чаепитие! Неудачный повод к несостоявшейся беседе…

Нгуен давно не видался с Хоангом, ближайшим своим другом; он вообще последнее время избегал старых друзей. И теперь, сидя напротив Хоанга, он чувствовал себя точь-в-точь как жених, обручившийся со своей невестой и назначивший день свадьбы, но вынужденный тайком видеться с прежней возлюбленной.

Нгуен собрался разомкнуть свои уста.

Хоанг тоже хотел заговорить.

Но с чего начать разговор? Какое найти слово, способное расколоть лед их молчания?

Водруженный на самую середину стола раздутый кожаный портфель пробудил у Хоанга жгучее любопытство. И он, не дождавшись от Нгуена ни слова, придвинул к себе портфель и открыл его. У них ведь никогда не было друг от друга секретов; каждый из них всегда, в любое время дня и ночи, мог заглянуть к приятелю в дом, в карман, в бумажник, в чемодан, наконец — в душу. Ни малейших недомолвок, никаких тайн!..

Нгуен молча смотрел, как Хоанг открывает замок, шарит во всех отделениях портфеля. Хоанг привык к тому, что портфель друга бывал набит новыми, еще не разрезанными книгами с обольстительными названиями. Он отнимал их у Нгуена, по праву «первого прочтения», обязуясь лишь аккуратно разрезать страницы.

Но сегодня Хоанг извлек из портфеля совсем другие вещи. Какие, спросите вы? Извольте: а) медный складной метр; б) большой плотный конверт, в котором лежали план участка и дома, купчая на землю со штампом местной управы, прошение о регистрации и куча других бумаг с печатями, цифрами, затейливыми росчерками; в) свертки с гвоздями длиною в палец, с обойными гвоздиками, с шурупами; г) толстенные разметочные карандаши и, наконец, д) два завернутых в газету совершенно неподъемных изразца черепицы, цветом своим напоминавшие подпорченную колбасу.

Нгуен, ничуть не смущаясь, наблюдал за тем, как изумленный Хоанг перебирал перечисленные предметы, но явно не собирался ничего ему объяснять, Хоанг и сам теперь мог все понять.

Кожаный портфель высился между ними, совсем как печально знаменитая «линия Мажино». Значит, единству их душ конец?! Хоанг вдруг почувствовал, что с него довольно: «Так и есть!.. Его друг заделался домовладельцем. О небо!..»

А ведь раньше отсутствие крова над головой никого из них не смущало. Домовладелец! Хоанг задумался.

Понурясь, он встал и, расплачиваясь за чай, спросил Нгуена:

— Когда же мы снова увидимся? Где я могу тебя найти?

Слово «когда же» он невольно выделил голосом и поглядел на Нгуена. «Когда же» означало «никогда».

— Пожалуй, я лучше сам тебя отыщу, — ответил Нгуен после долгого раздумья.

Выйдя из кафе, Нгуен опустил глаза, словно изучая кирпичную кладку тротуара.

Вернувшись в полдень домой, Хоанг поднялся наверх, окликнул Лыу и позвал ее в комнату. Лыу, милая и покладистая жена его, хлопотала на кухне. Уловив в голосе мужа необычные нотки, она тотчас побросала на доску зелень, соевые лепешки и поспешила к лестнице, забыв, что в руке у нее остались поварские палочки.

— Я, дорогая, только что встретил Нгуена.

— Да ну? Давненько он не обедал у нас. Небось разъезжал по чужим краям; веселых историй, конечно, привез тьму. Надо было привести его к нам… — Она поглядела на мужа. — Что у вас вышло с Нгуеном? В чем дело, милый?

— Да нет, ничего.

Лыу обтерла руки о полу платья и присела рядом с мужем на краешек кровати.

— Ты что-то скрываешь от меня? — В голосе ее зазвучала тревога. — Меня ведь не обманешь. Я вижу, что ты чем-то расстроен. В чем дело? Скажи, дорогой.

— Да ты у меня просто ясновидица! Погоди, я все расскажу. Хочу полежать, дух перевести. Ступай, милая, ты ведь не хочешь, чтобы сегодня обед был хуже обычного. Погибнет твоя репутация непревзойденной стряпухи…

Хоанг и Лыу молча сидели у подноса с едой. Ах, как мечтали они, чтобы трапезы эти оживил звонкий лепет ребенка! Много ли радости от солений и маринадов, от печеных, вареных, жареных блюд, от сластей с напитками…

Лыу видела, муж ест без всякого удовольствия. Нет, нет, явно что-то случилось.

Она помалкивала, не решаясь своими обычными простодушными шутками развлечь мужа. Девушкой Лыу была веселой певуньей, ее даже прозвали жаворонком. И, соединив с Хоангом свою судьбу, она сохранила легкий и беспечный нрав. Не изменили ее ни житейские заботы, ни необходимость как-то подладиться к делам и занятиям мужа. Жизнь их со стороны похожа была на нескончаемый медовый месяц, и старикам, их родичам, это казалось странным и чреватым бедою.

— Нет, каково, — ворчали они, — живут, как любовники, не как супруги.

Но Лыу с Хоангом лишь переглядывались тайком.

— Бог с ними, — говорили они между собой, — в их возрасте все кажется странным. Они привыкли к старым обычаям, и семьи у них были другие. А мы любим друг друга, нам хорошо и весело. Ладно уж, постараемся зря не сердить стариков, будем вести себя при них поскромнее.

Но после, наедине с мужем, Лыу посмеивалась, глядя, как он, усталый и мрачный, ждал освежающего сна.

Они и впрямь похожи были на любовников: дулись друг на дружку, ссорились, мучились, смеялись и пели без всякой причины; а в трудные дни, когда наступала полоса безденежья, старались не падать духом и развлекали друг друга анекдотами и всякими небылицами. И даже изыскивая самые разные, порой фантастические способы «оздоровления» своих финансов, — в этих случаях Лыу всегда держала в руках карандаш и блокнот с записью расходов, — ломая голову над тем, как рассчитаться с кредиторами, уплатить за квартиру и при этом еще завтра купить на рынке хоть какой-нибудь еды, они не обходились без шуток и в заключение выпивали — пускай одну на двоих — чашечку кофе.

У них и нервы-то были какие-то особенные: напьются крепкого кофе и спят себе как убитые, будто это не кофе, а жиденький чай. Им казалось, что в пору безденежья и неудач они любили друг друга еще крепче. Ну а против огорчений и невзгод у них было самое действенное лекарство — сон, ведь во сне нам все кажется лучше. И вообще они верили в свою звезду, верили в будущее, когда рассеются навсегда мрачные тучи.

В тяжелое время им всегда приходил на помощь Нгуен. Оговоримся сразу: у Нгуена почти никогда не водились деньги. Сам он отнюдь не был сребролюбцем. Более того, он разработал целую философскую систему, обосновывавшую презрение к деньгам. Правда, он часто испытывал в них нужду, но от этого его презрение лишь возрастало. О да, он соглашался брать в руки «сию жалкую грязь», но лишь для того, чтобы вручать ее другим в обмен на необходимые блага. Только для этого!

И этот философ, — как многие философы, не сумевший окончательно примирить теорию с практикой, — был зачастую материальной опорой семейства Хоанг. Не будь его, супружескому союзу Хоанга и Лыу грозила бы… Нет-нет, любовь их была нежна, бескорыстна, несокрушима! Но… Кто знает… Ведь и самая пышная зеленая ветвь с приближением зимы теряет листву и больше, увы, не дает крова птичьим семействам.

Супруги Хоанг могли бы служить классическим примером нерасчетливости. Подумайте сами: любовь и расчет!.. Да восседай они на вершине горы из драгоценностей и банкнот, боюсь, что вскоре мы увидали бы их стоящими на равнине, скажу больше — на голой равнине.

— Много ли человеку нужно? — говорила Лыу. — Когда у нас водятся денежки, кто только не гуляет на наш счет. Почему бы и нам в трудную минуту не прибегнуть к чьей-нибудь щедрости?

Она всегда умудрялась рассмешить и мужа и Нгуена. Возьмет, например, и представит в лицах, как ругаются две старые шлюхи: согнется, кряхтит, руками размахивает, а языком так и мелет, так и мелет. Хоанг с Нгуеном хохочут, кричат: «Бис!.. Бис!..»

Соседи, рано ложившиеся спать, просыпались и ворчали: «Ишь, черти! И чего, спрашивается, ржут?»

Когда же они, без гроша в кармане — вот так, как сегодня, — сидели дома, Нгуен подтрунивал над Лыу:

— Помню, милостивая государыня, вы изволили очень тонко описать денежные затруднения. «Почему бы, — сказали вы, — и нам в трудную минуту не прибегнуть к чьей-нибудь щедрости?» Золотые слова! Благоволите, мадам, глянуть на наши богатства. Вы ничего не видите? Натурально, там ничего и нет. Итак, самое время «прибегнуть», не правда ли?.. Ах, вы не знаете, как воспользоваться чужими щедротами? И где найти добрых богачей — тоже не знаете? Вот они — горькие плоды демагогии! А что это, позвольте узнать, за бумаги? Так-так, счета. Всего-навсего счета за электричество. И дата, я вижу, поставлена… Какое у нас, мадам, завтра число? Роковое совпадение — именно завтра последний день уплаты. Впрочем, такие совпадения не редкость, я мог бы вам и не то еще рассказать. Пардон, мадам, вы так и не припомнили, где можно поживиться хоть малою суммой?.. Жаль! Счета — счетами, а я еще думал стрельнуть у вас денег: хочу, знаете, проветриться, съездить в Лангшон[3]. Сижу тут, в Ханое, безвыездно, прямо плесенью оброс…

Нынче вечером супруги Хоанг удалились под полог с самым серьезным видом. Веселый жаворонок — Лыу — был удручен донельзя счетом за электричество.

А Нгуен — он устроился наверху, в так называемой мансарде, — долго еще затягивался из кальяна злым лаосским табаком, с тайной завистью созерцая яркий огонь и суету на кухне ближайшего уличного кафе. Он вдыхал аромат кофе и читал про себя язвительные вирши, бичевавшие чревоугодников.

На следующий вечер электрическая компания сказала: «Да будет тьма!..» Правда, воля компании распространилась пока не на всю вселенную, а только на квартиру Хоанга. Ужинали друзья в темноте. Мужчины — на то они и мужчины — сохраняли невозмутимость. Но Лыу была явно взволнована.

Нгуен, приканчивая бутылку водки, спросил язвительным голосом:

— А правда ли, сударыня, будто досточтимая мадам Тхам Тхык не пожелала одолжить вам бархатное платье?

— Какое еще бархатное платье? — с наигранным удивлением переспросила Лыу. Ей явно было не до шуток.

— Ах, как рискованно лицемерие за столом! Долго ли поперхнуться или, не приведи небо… Сударыня, запрещаю вам отпираться. Если уж отпираться, то подумав, хитро, не сгоряча. Терпеть не могу лжи. Хотя уметь лгать неплохо. — Он опрокинул рюмку и продолжал: — Да вы доедайте, доедайте. Успеете еще поспорить. Куда нам торопиться?

— Вы что, совсем упились?

— Фи, что значит «упились»? Не люблю вульгаризмов. Вы лучше ешьте и слушайте. Я сам расскажу вам, как было дело… Утром, между девятью и десятью часами вы явились к мадам Тхык. Ну, приветствия, вопросы о здоровье, самочувствии и все такое прочее. Потом вы сладчайшим голоском сказали мадам: «Ах, сестрица, я сижу без гроша. Хотела у соседей занять, да постеснялась. Вы не одолжите мне на время бархатное платье, — ведь вы еще за него со мною не рассчитались. Помните, когда я его продала вам, вы обещали расплатиться частями? Нет, нет, я не прошу у вас денег, я понимаю… Вы одолжите мне платье на время, я заложу его, а самое большее через неделю выкуплю и верну вам. Просто мне надо сегодня платить за электричество…»

А досточтимая мадам, изображая крайнее огорчение оттого, что не в силах помочь вам, ответила: «Боже, какая жалость! Именно сегодня мы с мужем уезжаем, а ехать без бархатного платья, сами понимаете, никак нельзя. Вы уж, милочка, извините. В другой раз рада буду вам помочь…»

Нет, нет, сударыня, вы меня не перебивайте. Я ведь ясновидец и могу вам с точностью сообщить, чем потом занималась мадам Тхык. Она вкусно пообедала, поспала, а под вечер отправилась с мужем по магазинам — за обновками. Вы уж на нее не гневайтесь и, главное, не требуйте никаких объяснений. Ведь объяснять — значит обманывать; зачем же вводить наших ближних во грех. Да и велика ли у вас беда! Ну, не горит электричество, — зажжем свечку. От этого никто еще не умирал. Вспомните, как в древние времена один мудрец читал книги при светляке, посаженном в яичную скорлупу. Полно, не плачьте, что за ребячество. Лучше бы похвалили мой правдивый рассказ.

Лыу успокоилась и даже было улыбнулась. Но, глянув на мужа, снова вдруг рассердилась. Зачем он рассказал приятелю историю с бархатным платьем? Сколько раз просила его ничего не передавать Нгуену: изведет ведь насмешками. Ах, мужчины все одинаковы.

Боясь, как бы друг не зашел в своих шутках слишком далеко, Хоанг прервал его:

— Ладно, дружище, допивай лучше свою водку. И поешь хоть немного. Правда, на кухне темно, и ужин не очень-то удался. Ну, да чем богаты…

— А что, совсем есть нельзя? Боитесь, зубы сломаю? Приму-ка еще рюмочку для здоровья. Так!.. Ну-ка, счастливые супруги, угадайте, что в этом конверте? — Он протянул Хоангу плотный коричневый конверт: — Понюхай, чем пахнет?

— Уж не разбогател ли наш ясновидец? — засмеялась Лыу. — Сдается мне, конверт набит сотенными купюрами. Вы бы, господин миллионер, переложили свои капиталы в бумажник. Держать деньги в конверте как-то неприлично. Сами посудите, приносит официант в ресторане счет, а вы извлекаете из кармана какой-то конверт.

— За какие еще грехи разоряться на бумажник?! Оно, конечно, солидно, да накладно. Был у меня друг, который однажды, в припадке, я полагаю, умственного расстройства, приобрел бумажник за тридцать донгов: роскошная кожа, уголки оправлены в золото. Вернувшись домой, он первым долгом поставил утюг, прогладил как следует десять пятерок и одну двадцатку и «зарядил» бумажник — любо-дорого посмотреть. Каждый раз, когда у него было плохое настроение, он доставал свой бумажник и любовался деньгами, разложенными по разным отделениям. Все ужасно его презирали. Хотите и меня выставить на посмешище? Может, еще прикажете надушить деньги одеколоном?!

— Да, — вмешался Хоанг, — от крупных сумм одно только расстройство: считай их, пересчитывай. У меня свой метод: один донг я кладу в правый жилетный кармашек и два — в левый, пятерку, скажем, в боковой карман пиджака, другую — в задний карман брюк. Прекрасно, чувствуешь себя банкиром и банком одновременно. Входишь в заведение, — алле! — извлекаешь кредитку, будьте любезны… Алле! — достаешь другую… Тратишь деньги, словно слагаешь стихи. Вот это по мне.

Лыу глядела на мужа, надув губы. А он, довольный собой, взял у Нгуена полную рюмку и выпил ее одним духом.

— Как же, помню, «алле»! — ухмыльнулась Лыу. — Ты только больше не засовывай деньги за ленту шляпы или в носки. Представляешь, собрались мы как-то ехать автобусом в Сайгон. Сели в первом ряду, все честь честью. Приходит кондуктор, и мой благоверный, прямо как в цирке, достает деньги из-за ленты шляпы. Я чуть со стыда не сгорела, а ему хоть бы что.

Хоанг начал было пререкаться с женой, покусившейся на его изысканные манеры, но Нгуен прикрикнул на них:

— Ну-ка, перестаньте спорить! Смотрите, я тоже хочу показать фокус. Алле!..

Он открыл конверт, извлек из него пухлую пачку денег и разделил ее на три неравных части:

— Та-ак, это вам, сударыня, вернее, электрической компании. Это — для меня, лично; завтра прокачусь в Лангшон. А это — общественный фонд, и мы сегодня же начнем его тратить: сходим в кино, потом поужинаем на славу. Больно уж долго постились.

— Деньги! — воскликнула Лыу, стараясь казаться спокойной. — Выходит, я тоже ясновидица. Где это ты откопал богатого кредитора? Признавайся! А может, укокошил какого-нибудь миллионера? Хочешь нас сделать соучастниками, гангстер? Ну, говори скорее, и я пойду переоденусь.

— Я, мадам, привлекаю вас к суду за оскорбление. Такая безупречная репутация и беспорочная жизнь, как у меня… Вижу, вижу, вы раскаиваетесь. Беру свой иск назад. Слушайте же, эти деньги честно заработаны мною. Днем я встретил в библиотеке одного приятеля. Он похвастал, что кончил книгу и скоро отдает ее в печать. А потом пал на колени и давай умолять меня — знания мои и опыт известны всем — проследить за набором, выбрать бумагу получше и прочее. Ну, и, зная мое бескорыстие, он преподнес мне эти деньги. Я решил развеяться, съездить на день-два в Лангшон. Время от времени полезно менять обстановку. Вы согласны? Вернусь и со спокойной душой засяду в типографии.

— Если не секрет, чья это книга? — спросил Хоанг.

— Автор ее Вьет Ланг. Думаю, имя это не вызывает у тебя удивления?

— О чем он пишет?

— Книга его об истории и нравах соседней островной державы[4]. Много иллюстраций и фото, клише уже готовы. Он уверен, книжку расхватают мгновенно. Конъюнктура!

Хоанг как-то странно улыбнулся.

— По-моему, такая литература все равно что проституция. Хорошо еще, он просил тебя помочь только с набором и твое имя не будет стоять на обложке. Это было бы недопустимо!

Неразлучная троица собиралась в кино. Нгуен потребовал, чтобы Хоанг поменял галстук на ярко-красный, потом перерыл весь шкаф в поисках бритвы.

— Нет, вы только посмотрите, — прихорашивается!

Хоанг подхватил реплику жены и, оттолкнув Нгуена, загородившего зеркало, сказал:

— Не забывай, ты — почтенный отец, у тебя орава детей обоего пола. Таким папам, как ты, надо ходить во всем черном и отпускать бороду, а не вертеться перед зеркалом.

Лыу была ниже Хоанга примерно на полголовы. Став на цыпочки, она застегнула ему ворот и сказала, обращаясь к видневшемуся в зеркале отражению мужа:

— Когда же мы наконец поедем в Тханьхоа проведать жену Нгуена? Хочу попросить ее отпустить к нам одну из девочек, пожила бы у нас, — в доме сразу веселее станет. Счастливец наш типографский магнат, больно жена у него покладистая. Сам подумай, хорошо, если за год он проведет дома недели три.

Нгуен, — он стоял чуть поодаль, у стола, — вдруг тяжело вздохнул. Тотчас Хоанг взглядом велел жене замолчать и громко скомандовал:

— Все! Пошли…

Этой ночью погода в Ханое повернула на зиму, и ветер своим свистом оповещал людей о предстоящей стуже. Ночной холодок придал троим друзьям бодрости, и они решили идти пешком.

Ветер, пробегая рябью по озеру Меча[5], рвал полы длинных, с разрезами по бокам, платьев на шагавших впереди молодых женщинах.

Нгуен шел и думал о том, в какую прекрасную затейливую мозаику складываются осколки холодного одиночества. Хоангу казалось, что самое главное — самозабвенно любить жизнь. А Лыу, чувствуя, как от студеного ветра и ее потихоньку начинает пробирать дрожь, вспоминала скатанное в валик старенькое стеганое одеяло, лежавшее на кровати слева, у самой стены.

Пешеходы двигались вереницей, и силуэты их казались мазками густой черной туши. Мерно, как плеск волн, шуршали по асфальту подошвы европейских ботинок и матерчатых башмаков. Прохлада заставляла кровь быстрее бежать по жилам. Костюм как-то особенно плотно облегал тело. Ветер холодными ладонями гладил лица. И тротуар покорно стлался под ногами. И Хоанг и Нгуен — оба — заметили, что чувства их обострены до предела и каждое мгновенье отпечатывается навеки в памяти, в сердце, затронутом вдохновением.

«Главное, — думал Нгуен, — это то, что мы и в малом умеем найти отраду. Да и кто знает, с чего начинается счастье?.. Ясность духа?.. Озарение?.. Труд?..» Потом, как это бывало с ним всегда, в мыслях его зазвучала ирония: «Ясность духа, говоришь? Отрада?.. Да проснись мы невзначай в безупречном прекрасном Завтра, уверен, нас тотчас бы пригласили в лучезарный дворец… Нет, зачем же — дворец! Будем демократичны — резиденцию… Пригласили бы и почтительно молвили: «Слушайте нас, двое достойнейших граждан! Правительство Государства располагает неопровержимыми данными о вашем редком, драгоценном таланте: вы радостны и веселы при любых обстоятельствах — в личной и общественной жизни. Какой пример для всеобщего подражания! Заслуги ваши будут повсеместно прославлены. Ибо при нашей новой самой свободной Конституции первая обязанность гражданина — быть веселым. Кто невесел, тот недоволен. А недовольство… Недовольство карается по закону. Довольство же, пусть все это знают, законно вознаграждается…» Тут, по мнению Нгуена, каждому из них должны были протянуть по сафьяновой коробочке и сказать: «Правительство награждает вас почетными медалями за оптимизм и верит — с вашей легкой руки развеселятся и многие другие. Медали эти освобождают вас от уплаты налогов и коммунальных сборов. И если вы не перестанете веселиться, то, едва вы достигнете пятидесятилетнего возраста, Государственный банк обменяет вам ваши медали на пенсионные книжки». Нгуен представил себе, что медали эти будут отчеканены в виде золотого диска, на лицевой стороне которого изображена смеющаяся физиономия, на оборотной — сердце в ореоле лучей…

Выйдя из кинотеатра, Лыу, Хоанг и Нгуен снова пошли пешком. Тонувшие в темноте улицы не таили угрозы. Напротив, ночь была спокойна и ласкова. Она была красива. С деревьев, стоявших вдоль тротуаров, падали листья. Ветер играл опавшей листвой, весело шелестя ею по асфальту. На сердце стало как-то удивительно легко. Лыу не задумывалась, отчего ей так хорошо. Она шагала беззаботно и весело, но вдруг остановилась, увидав под ногами белый, тонкий квадрат. Нагнувшись, она подняла оброненное кем-то письмо. Конверт был цел, марка не погашена.

Хоанг, если ему случалось найти чужое письмо, обычно выбрасывал его в мусорную урну. Почему он так поступал — было неясно, даже Нгуен этого не знал. Но сегодня на него, бог знает почему, нахлынуло великодушие, и он решил один-единственный раз изменить своему правилу.

— Какой адрес? — спросил он у жены. — А-а, Баттамбанг… Камбоджа… Почерк вроде дамский? Ну что ж, сделаем доброе дело человеку, ждущему письма в Баттамбанге. Дай-ка сюда конверт.

Он понюхал конверт. Такова уж была еще одна его странность — обнюхивать все, что попадало ему в руки. Он принюхивался всегда к ароматам еды или чая. Раздувая ноздри, он втягивал в себя запахи земли, трав, горячего угля, — нюхал книги и даже часы! От конверта исходил едва уловимый аромат тонких дорогих духов. Он вгляделся в адрес: его, несомненно, писала женщина. «У Лыу, — подумал он, — точно такой же почерк, округлый и с наклоном». Тонкие буквы явно были выписаны авторучкой с золотым пером.

Концы строчек неведомая рука вывела небрежно, словно адрес этот, а может, и сам адресат опостылели автору письма до крайности. «Что кроется за небрежным ее почерком, — думал Хоанг, — слабость характера, минутное уныние, разочарованность, пресыщенье?..»

Он опустил письмо в почтовый ящик, висевший на стене трамвайной станции возле озера.

Нгуен молча шел рядом с друзьями; казалось, у него отпала охота шутить. Вокруг мерцали и возникали загадочные и прекрасные ночные полутона и тени.

Трамвайные рельсы сверкали, точно заново отполированные. И холодная сталь их, убегавшая вдаль, к Красильному ряду, вторгалась в мистику ночи как напоминанье о нынешней цивилизации, ее механизмах и машинах. Студеный ветер с озера шевельнул волосы на затылке Нгуена, и ему почудилось леденящее прикосновение стального клинка. Передернув плечами, он вспомнил почему-то о воителях древности с их мечами, которым, как людям, давали имена и клички и которыми косили людей, будто сорные травы.

Нгуен ощутил, как в его мозгу, словно наливающийся плод, зреют стихи. В подобные ночи, когда ничто не гнетет душу, не омрачает мыслей, и даже безмолвие не таит в себе грусти, Нгуену казалось, что сама его жизнь есть творенье искусства, не требующее воплощенья и формы. В эти минуты его безотчетно влекло к творчеству, ему хотелось писать стихи — свободные, раскованные. Ему не терпелось излить их на бумагу и сжечь. Сжечь на воле, под открытым небом, как жгут на могилах раззолоченную мишуру[6]. Сжечь, чтобы ветер унес их пепел и чадное дыханье в неведомые дали, туда, где нет ни берегов, ни пределов, ни начала, ни конца.

Он чувствовал, как откуда-то из глубины души поднимается и бурлит непонятная, нежданная радость. Застегнувшись на все пуговицы, он чиркнул спичкой и затянулся сигаретой. Призрачные кольца дыма закружились перед его глазами, точно серебристые паутинки, что плывут над осенними полями.

Согретый подступившим к сердцу теплом, он подумал: «Как, в сущности, здорово, что я родился и вырос не просто на земле Вьет[7], а именно здесь, в этом городе, где жаркое дыхание лета сменяют холодные ветры, и чередованье времен года, подобно перепаду температур, закаляющему металл, делает тверже человеческие характеры…»

— О чем ты так задумался, Нгуен? Может, язык от голода проглотил? Я всегда побаиваюсь молчунов.

Насмешливый голос Лыу оборвал нить его мысли, и он вспомнил, что давно уже, чуть ли не от самых дверей кинотеатра, шествует молча, как в похоронной процессии, засунув руки в карманы. И Хоанг тоже приумолк. «Бедняжка! — подумал Нгуен. — Лыу ведь ждет не дождется, когда мы приступим к обсуждению фильма».

— Мадам, — подхватил он ее реплику, — уверяю вас, те, кто подолгу молчат, вовсе не обязательно вынашивают в душе коварные замыслы. Кому и когда, скажите, повредило молчанье поэта? Скорее — напротив! Но раз это вам не по вкусу, начинаем разговор во весь голос. Первое слово, конечно, — мне! Слушайте, слушайте, слушайте! Мы идем в ресторан. Вам, мадам, в руки бразды правления. Прошу!

Он поклонился, ткнув в бок Хоанга, заставил и его отвесить жене церемонный поклон и продолжал:

— Итак, куда устремим мы свои стопы? К Красильному ряду?.. На улицу Вееров?.. В Кожевенный ряд?.. Прекрасно! Надеюсь, мадам, вы не станете злоупотреблять властью и позволите нам выпить немного вина — только для согрева?.. Эй, маэстро Хоанг, что-то супруга ваша приуныла? Вот оно, бремя власти! — Отступив на шаг, он воскликнул: — Мадам, прошу! Прошу вас вперед! И вас, маэстро…

Лыу оперлась на руку мужа и сказала:

— Ах, в такую ночь, как сегодня, я бы и вовсе не возвращалась домой. Жаль тратить время на сон.

Мужчины зааплодировали.

— Наконец-то, — воскликнул Нгуен, — я слышу мудрую речь!

— Ну да, — рассердилась для виду Лыу, — по-вашему, мы, женщины, все равно что деревянные статуи — ни мыслей своих, ни желаний! Вот возьму сейчас и…

— Что, дорогая мадам? Что — «и»?.. Умоляю, не испепелите нас случайно своим гневом! Подумайте, могут загореться дома — жертвы, убытки…

— Подумай, милая, — подхватил Хоанг, — подумай, что с нами будет?

— Не желаю больше разговаривать с вами. Вечно этот Нгуен все испортит!..

Ночной ресторан возле базара в Кожевенном ряду неожиданно оказался набит битком. Должно быть, в такую ночь многим не сиделось дома.

Супруги Хоанг и Нгуен остановились посреди зала, высматривая местечко для себя. Раскаиваясь уже, что они пришли сюда, друзья собирались уйти, но тут внезапно освободился столик в уютном уголке — ничего лучше и не придумаешь: и сам ты не на виду, и слова твои не становятся легкой добычей чересчур любопытных ушей.

— Ну, что будем есть и пить? — спросил у Нгуена Хоанг.

— Давайте хоть один вечер проведем как богачи, нечего задумываться над ценами. Закажем, чего душа желает! Прошу вас, мадам.

— Значит, снова не поедешь в Лангшон?

— Не поеду завтра, поеду послезавтра или на будущей неделе. Читайте расписание: к северной границе ежедневно идут два поезда. Я что, человек подневольный? Когда захочу, тогда и поеду! Да не забудьте лично для меня заказать бутылку красного вина! Надо хорошенько прополоскать рот после таких разговоров.

— Да полно тебе. Мне просто не хочется трогать деньги, отложенные на твою поездку. Как можно жить сегодняшним днем и не думать о будущем.

— Мадам, прошу вас, не делайте из этого неразрешимую проблему! Стоит ли во имя будущего жертвовать таким прекрасным вечером?! Надо, друзья, ловить момент. Ради доброй выпивки не грех отказаться даже от дел великих, как небо. Не так ли, Хоанг?

Тот кивнул как заговорщик и улыбнулся.

Мужчины — рюмка за рюмкой — распили бутылку вина, а еду им еще не принесли. Лыу в ожидании ужина грызла поданные с закуской тыквенные семечки и разглядывала сидевших за соседним столиком молодых женщин. Они были наряжены по самой последней моде: поверх длинных платьев из яркой шерсти короткие в обтяжку черные бархатные жакетки.

— Ну и мода! — не выдержала она наконец. — Гляньте на эти куцые жакетики. Точь-в-точь стеганые душегрейки наших прабабок.

— Ах, мадам! — воскликнул Нгуен. — Воля ваша, казните их словом, но не тычьте в них пальцем. Эта благородная компания и так все время косится на нас. Вон, видите среди них верзилу в европейском костюме, похожего на гусака?

— Того, что повернулся к нам спиной? А в чем дело?

— Этот тип не раз грозился меня избить. Правда, одно время он очень хотел подружиться со мной, таскал по всяким злачным местам. Да только характер у него больно вздорный. И голос как гудок скорого поезда — кого хочешь насмерть перепугает. Я ему как-то сказал: «Послушай, приятель, да ты один целый базар перекричишь — тебя и глухой за версту услышит. Нанялся бы лучше в заведение вместо граммофона». Ну а тут ему в уши напели, будто у него талант; пишет, мол, что стихи, что прозу, — на удивленье. Вот и вовсе вознесся до небес: все-де ему по плечу, все по силам. Мне это надоело, и я решил с ним расстаться; напоследок сказал, как на духу: «Хочешь верь, хочешь не верь, но таланта у тебя ни на грош. И лучше тебе не надрываться. Живи, как все, умей находить радость в обыденном. Поверь, в этом нет ничего плохого. Лучше попробуй разбогатеть. Не в деньгах счастье, но с ними скорей станешь счастливым. Кто сказал, что без таланта нет счастья? Вздор это! Пусть талант остается тем, у кого он есть, ты и без него проживешь…»

Вижу, все это ему не по вкусу; дай, думаю, зайду с другого конца. И говорю: «По-твоему, талант проявляется только в изящных искусствах. Это неправда. Во всяком деле нужен свой талант. У тебя, к примеру, великий дар делать деньги. Богач, он всегда талантливей бедняка, а главное — его талант можно точно определить и измерить. Во сколько раз у тебя больше денег, настолько ты и талантливей. Тогда никто не посмеет фыркать над твоими стихами, отворачиваться от твоих картин. Счет в банке — твой бессмертный шедевр, и укажи мне критика, который его осудит. Да ты загляни в газеты: богатство — главный двигатель прогресса. Богачи — самые утонченные люди, их не заботят мелкие житейские блага. Им ничего не нужно, у них все есть. А кто занимается в наше время благотворительностью? Кто врачует ужасные язвы общества? Что-то я не слыхал про бедняков, жертвующих на больницы! И не видал ни одного нищего, который построил бы дом призрения! В чьей власти, я спрашиваю, помочь расцвету искусства? Талантливый богач может помочь талантливым художникам и писателям, стоит им только воспеть этому богачу хвалу. Да и вообще, вдумайся: художник творит, чтобы продать свое произведение; сокровища духа он уступает за бренный металл, а богач отдает деньги, получая духовные ценности. Так кто же, я спрашиваю, стремится к возвышенному и прекрасному и кто — к земному, сугубо материальному?

Нгуен подкрепил свой ораторский пыл рюмкой вина и продолжал:

— Увы, дорогая мадам, все мои тонкие аргументы не возымели никакого действия. И тогда я решил: «Буду краток и прям!..» «Слушай, — говорю я ему, — человек должен знать свое место. Как ты ни лезь вон из кожи, поэтом тебе не быть. Не пиши, прошу тебя, больше стихов. Упаси тебя бог их печатать или распевать их на старинный манер. Иначе тебя привлекут к суду за членовредительство (ибо глаза и уши, в конце концов, равноправные органы нашего тела!); а в случае рецидива, тебе припаяют статью о преднамеренном покушении на убийство. И не верь, умоляю, льстецам, утверждающим, будто у тебя есть талант. Гони их в шею!.. Не хочешь гнать? Ну что ж, ценю твою деликатность. Тогда едва лишь они откроют рот, вели им молчать, дай каждому денег и с почетом проводи за дверь. А тех, кто придет снова, гони в три шеи. Вот увидишь, люди будут восхвалять твою скромность.

Ты вроде любил меня, водил в театр, поил, кормил. И я в знак благодарности даю тебе эти искренние советы. Если после всего сказанного ты решишь, что я тебя презираю, спорить не стану. Но ведь и презрение это — искреннее, а значит, советов моих не испортит». Тут, гляжу, он начинает пыжиться, как индюк. «Понимаю, — говорю я, — у такого мыслителя, как ты, лучшие аргументы — кулаки. И если твои кулаки позволят кому-то тебя переспорить, ты, боюсь, заболеешь от горя. Да и люди тебя засмеют. Нет, не могу я выставить вас на посмешище: еще расхвораетесь от огорчения, потратитесь на докторов. Бейте меня, не стесняйтесь… Ну, бейте же! Да поторапливайтесь, у меня еще деловое свидание…»

Вторая бутылка вина фатальным образом распалила красноречие Нгуена. Он говорил и говорил без конца. Лыу заслушалась и позабыла про еду. Хоанг же, слыхавший все это не раз, с видом опытного провизора смешивал в своей пиале соусы и приправы, время от времени подливая оратору вина.

— Ну и как — побил он тебя или нет? — в сердцах спросила Лыу.

— Представляете, дорогая мадам, он даже рукава засучил, а драться — не знаю уж, что ему стукнуло в голову, — не стал. Я отвесил ему поклон и удалился.

— А потом?

— А потом мы с ним перестали здороваться. Не узнаем друг друга при встрече — и все. Но однажды он подослал ко мое своего дружка и тот пригрозил мне: «Если не перестанешь нас задирать, так и знай, сделаем из тебя отбивную…»

— Скажи, а он и вправду бездарен? — снова спросила Лыу.

— Ах, мадам, неужто я стал бы тратить столько слов, чтоб опорочить талант? Да при моей лени его бы давно уже успели оклеветать другие. А потом, если речь идет о настоящем таланте, хула в конце концов всегда обернется похвалой. Похож ли я на завистника?! Гляньте-ка сами на его физиономию в зеркале на стене. Ну как, бездна глубокомыслия, не правда ли?

То ли ораторский пыл Нгуена заворожил Лыу, то ли и впрямь незнакомец был таков, как о нем говорилось, только она, кивнув головой, сказала:

— О да, с таким узеньким лобиком только в торговцы и идти. А манеры, манеры!! Глянула я, как он хлебает лапшу ложкой, сразу есть расхотелось. Неужели он так уж силен и нельзя на него найти управу?

Хоанг, желая внести ясность, сказал:

— Я сейчас только вспомнил: ведь он и меня собирался бить. Его зовут Фу. Сам-то он из Ханоя, но за то, что он все время гнусавит песенки из кайлыонга[8], его прозвали Фу «Сайгонец». Я, правда, не поносил его в лицо, как Нгуен, не гулял с ним и не пьянствовал. Охота была связываться с таким типом! Вы спросите, за что же тогда он против меня ополчился? Вид мой ему не понравился: я, видите ли, слишком аккуратен, не хожу в рванье…

— Правильно, тебя за это убить мало! — подхватил Нгуен. — Увы, мадам, если бы вы знали, сколько на свете людишек, которых рисом не корми — дай лишь унизить нас хоть самую малость. Они бесятся, когда мы не желаем иметь с ними никакого дела, — нет, не вредим им даже, а просто не имеем никакого дела. Если к тому же и внешность у нас привлекательна, этого они просто не могут перенести. Глядят на нас, как звери на добычу. На их языке это называется «закадычной дружбой». Выходит, я должен сидеть с утра до ночи дома при полном, как говорится, параде, не писать, не есть, не пить, не дышать даже, а только глядеть в окошко — не идет ли кто из «друзей» осчастливить меня?

— Здесь, Нгуен, я позволю себе перебить вас! — Хоанг поднял руку (он обращался к другу на «вы» лишь в самых серьезных случаях). Вы на словах презираете весь этот сброд, — на словах! Но этого мало. Мало!.. Ну, хорошо, давайте припомним, как складывается такая «закадычная дружба». Картина и впрямь напоминает охоту. Вот ваш будущий друг заметил вас, обложил со всех сторон, и начался гон. Он настигает вас! И куда же влечет он свою добычу? Конечно, в театр… В театр, потом — в ресторацию. В роскошный театр и шикарную ресторацию — если он щедр; или в захудалый балаган и убогую харчевню — если прижимист и скуп. Ах, как чудесно вы проводите время: развлекаетесь, пьете, хохочете до упаду. Друзья расспрашивают о вашем творчестве; они — само внимание, сама тонкость. Они полны сочувствия: еще бы, такой талант, такой невиданный талант и — этакое невезенье! Еще немного, и они, огорчаясь за вас, наложат на себя руки… Лыу, ты почему смеешься? Будь серьезнее, дорогая… О чем это я?.. Да, наложат на себя руки… Но потом бедняги решают жить. Жить, чтобы вместе с вами мечтать о будущем счастье. Они просто не в силах выносить даже недолгую разлуку с вами. «О небо, — сетуют они, — какая жалость, что мы встретились так поздно! Едва познакомились, вручили друг другу визитные карточки, а солнце, как говорится, уже угасает на западе, и базар обезлюдел…» Вы же, понятно, уши развесили. Воспылали к ним глубочайшей симпатией и благодарностью, словно они подарили вам роскошный особняк. Вы ведь у нас такой чувствительный. Назавтра уже поспешаете к новому другу, — еще бы, долг вежливости! И вам невдомек, что вчерашний ваш задушевный приятель тем временем перемывает вам косточки: «Я-то думал, будто он (то есть — вы!) — личность незаурядная, да только, как поглядишь вблизи, ничего особенного. Вчера весь вечер муа авек люи[9] слушали музыку, выпивали… В общем-то, он забавен: анекдоты, знаете ли, шуточки. Но, повторяю, ничего особенного. И эта его страсть клянчить у всех деньги в долг…»

Хоанг видел, как Нгуен помрачнел и нахмурился, но продолжал с еще большим пылом:

— Что, не нравится? Понимаю, куда приятней считать себя всеобщим любимцем и избранником. Они лгут вам. Они торгуют вами, одалживают вас друг другу — ведь вы лучшее украшение общества. Вы украшаете их, потешаете, и за услуги они вам платят пирушками и развлечениями. Ну а кто платит, тот по законам коммерции получает на вас права. Неужто вы не заметили, как они со второй или третьей встречи начинают вам тыкать? «Ох и характер же у тебя!.. Прочти непременно эти книги, слышишь? (Книги-то, как правило, — дерьмо!) Нет уж, ты, брат, делай что я говорю… Ты… тебе…» Как вы можете все это терпеть?! Поставили б их на место хоть раз. Не позволяйте им лезть вам в душу. Они вон для вас уже и духовное меню составили: «Прочти то, прочти это…» Вы не подумайте только, будто я ревную вас к новым вашим друзьям. Я знаю, вы человек широкой души. Но не будьте чересчур расточительны! Если уж растрачивать жизнь, так с пользой, ради истинного счастья. У вас есть, к примеру, жена, дети; но вы не прочь завести роман с другой — по-вашему, «идеальной» — женщиной. И ищете вечно свой «идеал», находите, потом разочаровываетесь снова. Вы и писать стали как-то странно. Последние ваши вещи похожи на письма без адреса, они мрачны, я ощущаю в них злобу, сарказм… О нет, я не вмешиваюсь в ваши дела. Мне ли, неофиту, ничего еще не достигшему, пытаться завладеть безраздельно вашим вниманием и временем, вашей душой?! Беда мне!.. Горе мне! А вы… вам…

Лыу встревожилась: Хоанг напился.

Он не пил — почти никогда и ни с кем. И часто отказывался от приглашений на дружеские пирушки, боясь, что в подпитии станет всеобщим посмешищем. Лишь изредка, вдвоем с Нгуеном, позволял он себе выпить спиртного. И опрокидывал рюмку за рюмкой, хоть и знал наперед, что ему будет худо и придется потом пролежать бревном весь день. Лыу тогда готовила отвар из мелкой зеленой фасоли и поила его из чашки, а Нгуен прикладывал ему компрессы к ступням… Любимая жена и верный друг… Он и сейчас сидит между ними. А перед ним — хрустальный бокал с вином — красным, как кровь Христова. И он видит, как выплывают, покачиваясь, из бокала яркие цветные пузыри, огромные, словно воздушные шары в день праздника.

Он выпил еще. «Не станут же друг с женой меня высмеивать…»

Налил и снова выпил.

Сквозь пелену алкоголя лицо жены казалось совсем юным, а в уголках рта и на переносице Нгуена четче обозначились морщины — следы скитаний и страстей. В затуманенной памяти Хоанга вдруг всплыли герои «Троецарствия»[10], они двигались, разговаривали, как живые. В чужеземной царице он узнавал Лыу, а в горделивом полководце — Нгуена…

Книги… Книги… Он тоже напишет книгу — очерки, эссе, — родит свое духовное детище и отдаст его людям… Запечатлеет меж письменами вечности прожитые им мгновенья… Перед мысленным взором его все время стояли страницы ненаписанной книги; возникали новые строки, складывались в абзацы и главы. Иные слова или строки он перечеркивал, заменял, восстанавливал заново. В тайники его души укладывались события и факты, ощущенья и краски, волнение, гнев, отчаянье… С чего же начать эту книгу? И как оставаться мудрым и беспристрастным? Но ведь самая лучшая книга — это та, которая никогда не будет написана! Нет, прочь!.. Прочь, не желаю слушать слова, порожденные бездарностью и бессилием! Это — утешение для слабых духом…

Хоанг убеждал себя:

— Я должен, должен писать. Не зря ведь меня искушает и влечет в манящую бездну всемогущий демон творчества. Так чего же я жду?.. Жду, пока жизнь моя станет еще запутанней и тяжелее, пока душу отравит горечь. Вот тогда уж я, обмакнув перо в чернила воспоминаний, всколыхну смрадный осадок былого. И буду писать — писать сердцем и разумом, кровью и желчью… Куда торопиться?.. Кто говорит, будто уже поздно?..

Разве Марсель Пруст не расточил безрассудно первую половину жизни и лишь потом, когда плоть его вступила в разлад с духом, на одре болезни писал книгу за книгой, стараясь заново отыскать утраченное время? Вот вам печальный, но убедительный пример!..

Он вздрогнул. В лицо ему ударил порыв ледяного ветра.

— Я знаю, — бормотал он, — что закончу книгу и умру. И шелкопряд погибает, источив до конца свою нить… Да и ради чего потом жить?.. Не понимаю, почему иные люди живут слишком долго? Зачем, когда жизненные соки уже иссякли, есть, пить, одеваться и принимать гостей, которые приходят пожелать вам долголетия? Слишком долгая жизнь — это отреченье, постепенное, медленное отреченье от самого себя!..

Я знаю: последний час мой наступит с последней страницей книги. Изможденный, обессилевший, я стисну пальцами рукопись и прежде, чем закрыть навеки глаза, улыбнусь жене и скажу: «Дом наш, семью оставляю на тебя. А мое духовное детище передай Нгуену…»

Друг издаст мою книгу. Не желаю, чтобы она попала в холодные руки коммерсантов!..

Он выпил еще один бокал, взглянул на пустую бутылку и встал. Перед глазами Хоанга все плыло, и ему почудилось вдруг, будто он стоит посреди пустынного, необитаемого и безжизненного острова — пустого, как мир.

— Пора, — размышлял он вслух, — пора мне поднимать паруса и плыть домой. Домой!.. Там можно лечь и уснуть. А когда проснусь, Лыу скажет: «Знаешь, родной, ты проспал два дня и две ночи…» Я попрошу у нее напиться. Вода… Она освежает горло, врачует пылающий жаром желудок… Вот оно — утоление жажды!..

Лыу хоть и привыкла к таким монологам, все же забеспокоилась. Счастье еще, что к этому времени ресторан опустел и бессвязные слова мужа не слышал никто посторонний, кроме убиравших со столов официантов. Нгуен, — как всегда, сама предусмотрительность, — заранее сунул им чаевые, и потому они не выражали ни малейшего неудовольствия, видя Хоангово буйство.

Лыу, в который уж раз, подмигнула Нгуену: пора, мол, заканчивать пир и уводить Хоанга домой. Да и время было позднее. Официанты поднимали жалюзи на окнах, и стук деревянных пластинок вдруг оглушил ночную улицу.

Однако Нгуен как ни в чем не бывало восседал за столом, наслаждаясь хмельным красноречием Хоанга, и не обращал на ее знаки никакого внимания. Хоанг вообще-то был немногословен и скрытен, и Нгуен решил, что ему представился наконец удобный случай разобраться в характере друга.

Опытный следователь, добившись от преступника признания своей вины, не слушает его с таким вниманием, как Нгуен слушал бессвязные речи Хоанга. Не зря ведь говорится: «Что у трезвого на уме…» Вино отмыкает самые молчаливые уста, запечатанные страхом, робостью или добротой. Скольких заговорщиков и злоумышленников оно вывело на чистую воду!..

— Слава вину! — пробормотал Нгуен.

Нет, пожалуй, ничего огорчительней, чем зрелище упившегося вконец человека. Хоанг лежал на кровати в призрачном свете мигающих на сквозняке свечей.

Конечно, если б электрическая компания не отключила свет, Лыу, глядя на распластавшегося на постели мужа и Нгуена, молча менявшего свечи, не чувствовала бы такой щемящей тревоги.

Лоб Хоанга скрывало мокрое полотенце. На тумбочке у изголовья стояла бутылка с водой, стакан, пузырьки с лекарствами. Лыу сидела в ногах, держа иголку с ниткой, и не могла отвести глаз от мужа. «Ах, какой отвратительный тусклый свет», — подумала она. Нгуен уселся возле спиртовки, на которой закипала вода для компресса. Огонек спиртовки похож был на голубой призрак.

— Ручаюсь, — сказал Нгуен, — еще два компресса, и муж будет в полном порядке. Нет ли у вас чая «Дар богини Куанэм»?..[11] Он прекрасно тонизирует организм… Есть? Вот и отлично. Оставьте-ка на минуту супруга и повелителя, никуда он не денется… Заварите лучше чай и несите сюда банку сгущенного молока.

— Погодите! Я пришью вам пуговицы к пиджаку… Так, одна уже готова…

— Хорошо еще, он успел за меня ухватиться. Костей бы небось не собрал… Не волнуйтесь. Сидите спокойно и наблюдайте за своим благоверным: увидите, какая глупейшая физиономия у проспавшегося алкоголика.

Чайник закипал. Над спиртовкой послышались долгие размеренные вздохи. На улице заскрежетали колеса мусоровозов…

Хоанг приподнялся и сел, бессмысленно озираясь вокруг и потирая лоб. Он пожевал воздух, потом высунул бледный язык и судорожно облизал губы.

Первое желание любого протрезвевшего человека — немедленно определиться во времени и в пространстве: «Где я? Кто это рядом?.. Который час?..»

Хоанг, по всему судя, тщетно напрягал память; потом, с трудом повернув голову, так, что казалось, шея его заскрипит от натуги, огляделся.

В ногах у него, прикорнув на свернутом валиком одеяле, дремала Лыу. Нгуен сидел, склонясь над маленьким столиком, стоявшим у самой стены, и торопливо водил пером по бумаге.

Хоанг спустил ноги на пол и, с трудом сгибая колени, двинулся к другу. Ощутив чье-то дыхание на своем затылке, Нгуен поднял голову. При виде Хоанга он нисколько не удивился, ибо с минуты на минуту ждал его пробуждения. Они посмотрели друг на друга.

— Что, встал?

— Чем это ты занят?

— Да вот дописываю письма, задержался с ответом. Дай-ка я зажгу новую свечку. Видишь, сразу стало светлее. А то ты еще, чего доброго, перевернешь чайник да обваришь кого-нибудь внизу, на первом этаже. Тебя жажда мучит?

— Я жутко надрался… Что, уже пятый час?

С красноватым светом свечей слилось голубое сиянье спиртовки. Кипяток забурлил громче и веселее прежнего. Свет и шум разбудили Лыу, она открыла глаза и стала приглаживать упавшие на лоб волосы.

Все трое собрались вокруг белого фаянсового чайника, окутанного клубами пара. Нгуен, по натуре обстоятельный и неторопливый, встал, аккуратно сложил и спрятал в карман свои письма.

Чай был горячий, крепко заваренный. И больше всех наслаждался им, не скупясь на похвалы, протрезвевший Хоанг. Его одолела жажда. Он пил и все не мог напиться. Старомодный поэт сравнил бы его наверняка с иссохшею нивой, над которой пролился долгожданный дождь.

Вскоре чай стал жидким и остыл. Проскользнул холодок и в беседе, завязавшейся было за чаем. Радужное настроение Хоанга испарилось. Он застыл неподвижно, словно бонза, предавшийся самосозерцанью. Весь облик его и печальные чувствованья так и просились на страницы душещипательного романа.

Лыу — у нее совсем слипались глаза от усталости — запросилась спать. Хоанг кивнул головой в знак согласия. Она встала и направилась в спальню.

— Правильно, мадам, ступайте почивать, — сказал Нгуен, затягивая замысловатый узел на ботинке.

— А вы, Нгуен, собираетесь спать в своих модных башмаках?

— Нет, мадам, не угадали. Уже рассветает. В шесть ноль-ноль отходит мой поезд. Я отбываю в Лангшон, честь имею кланяться.

Лыу застегнула ворот платья и обернулась:

— У вас остались деньги на поездку?

— А вы уж решили, что Нгуен в одну ночь спустил весь капитал?.. Нет, мадам, я еще сказочно богат — наберу без малого два донга серебром — как раз на билет!

— Но ведь одними билетами сыт не будешь. Да и знаю я вас, привереду, не станете вы есть картон. Оставайтесь-ка лучше с нами и укладывайтесь спать. Завтра раздобудем денег, тогда и поезжайте. Чего себя зря мучить? Добро бы еще вас ждали великие дела.

— Нет уж, нет, вы меня не удерживайте. У меня, мадам, душа горит. Желаю вдохнуть ветер дальних дорог, Я мог бы остаться и до завтра и до послезавтра. Но я уезжаю! А деньги… к чему они? Хватило бы на билет в один конец.

Хоанг и не собирался перечить другу. Он глянул на циферблат будильника, равнодушно отстукивавшего секунды. И тотчас, как по заказу, часы залились звонкой трелью.

— Ну, позвенели и хватит, — сказал Нгуен. — Кого вы будите? Здесь вроде никто и не спит.

Хоанг нажал кнопку, и звонок замолчал.

— Ровно пять, минута в минуту! — объявил он и, после паузы, спросил: — Мне надо знать заранее, когда ты вернешься? Через неделю ты мне понадобишься по делу. Речь идет о заработках. Нет, сегодня я ничего не могу объяснить тебе. Так когда тебя ждать?

— Небось извести меня решил?.. Человек еще не уехал, а его уже допрашивают, когда он вернется.

— Ладно, ладно. Поезжай. Все будет в порядке. Я что-нибудь сам придумаю.

Нгуен укладывает в распахнутый кожаный портфель свой «багаж». Он сложил тщательнейшим образом пять или шесть носовых платков, потом метнул в разинутую пасть портфеля несколько пар носков и трусы.

Хоанг, сидя у стенки, наблюдал за сборами. Его стали обуревать сомнения: «А может, надо удержать Нгуена? Но чем соблазнить его в Ханое? Нет, ничего не выйдет»… Он чувствовал, что с отъездом друга теряет нечто очень важное…

Чтобы хоть как-то рассеять наплывавшую на него тоску, Хоанг решил заняться делом (правда, совершенно бесполезным!). Он открыл самый дальний ящик шкафа и извлек оттуда толстую тетрадь в красной обложке. Тетрадь оказалась исписанной более чем наполовину. Страницы ее были испещрены мелким торопливым почерком, исчерканы, изобиловали сокращениями и вставками. Кое-где попадались стенографические записи. Вдоль и поперек, как на старинных магических листках, пестрели чернила — зеленые, фиолетовые, черные, красные. Судя по всему, тетрадь заполнялась от случая к случаю: дома за удобным столом, на улице, в кафе — словом, повсюду, где автору приходили в голову важные, достойные увековечения мысли.

Посередине красной обложки, блестящей, как полированный рог, было размашисто выведено: «Тетрадь седьмая», а сверху вилось затейливой вязью имя владельца: «Хоанг». Тетрадь эту он никому не показывал. Он был скрытен, как поэт, прячущий наброски стихов, исправляя и шлифуя которые позже создаст лаконичные, звучащие как музыка строки. Но здесь стихами и не пахло. Это были краткие, мимолетные заметки — стремительные, словно удар ножа, беглые зарисовки, из которых потом должна была сложиться большая многокрасочная картина. Даже Нгуен и Лыу не имели доступа к красной тетради. Хоанг уселся возле свечи, воткнутой в горлышко зеленой бутылки, и стал что-то писать…

Ханой спал, и сон его был безмятежен.

Но земная цивилизация отнюдь не прервала свой бег, не впала в бесплодную спячку, если хоть один-единственный человек творил, напрягал разум и сердце! И человек этот был Хоанг… Он — о, глубина помыслов! о, возвышенность дерзаний! — запечатлевал в тетради неясные видения нынешней бурной ночи и свои ощущенья опьянения и похмелья. Лицо его казалось вдруг постаревшим. Сосредоточенный и угрюмый, он облекал в нетленное слово мимолетные мысли и образы, создавая свою диалектику духовного мира. Нелегкое дело — описать на бумаге то грубые, то неуловимо тонкие движения собственной души. Вот так, отмеряя по капле реактивы в свои пробирки и колбы, ученый улавливает малейшие изменения консистенции, запаха, цвета и ждет появления нового, рождающегося из прежних, вещества. И как достойное завершенье сегодняшней страницы дневника Хоанг написал:

«Женщина длинными острыми ногтями — ярко-алыми, словно их в канун Праздника лета[12] обагрил сок листьев маунга[13], — снимает натекшие на стол сгустки воска, причудливые, как сталактиты. Воск ломается и мнется в тонких, изящных женских пальцах. Ах, отчего прелестная эта рука трудится корысти ради?

Говорят, при дворе французского короля Людовика XVI обожали ночные балы и празднества и в раззолоченных залах дворца горел целый лес свечей. Одни не успевали еще догореть до конца, как вспыхивали другие — сотни, тысячи новых свечей. Дамы и фрейлины, что победнее, тайком собирали огарки и продавали их с великой выгодой. Кое-кто из них на этом нажил целое состояние, достаточное, чтобы обеспечить безбедную старость, когда августейший властитель даст им «отставку». Но грянула революция, и всех этих красавиц — и юных и перезрелых — разметал ураган, заодно унесший и их достоянье.

Но были и другие женщины…

Рассказывают еще о прокаженных, которых общество заточает в лепрозории, где они медленно умирают. Так вот, эти женщины — обычно в тех летах, когда трудно уже надеяться на счастье, — движимые внезапным порывом, уходили по собственной воле в царство неизлечимой и страшной болезни. Становясь соложницами прокаженных, они отдавали свою плоть на съеденье бациллам Хансена и, если заболевали, гордились этим, ибо благая жертва их была велика и недуг, поразивший их, никогда не находил исцеления.

Любимая! Отчего ты не из тех женщин, что жертвуют всем?! Отчего ты способна лишь, наподобие давних жительниц дворцов, собирать застывшие восковые слезинки после распутной хмельной ночи?

Видно, оба мы ничего не значим — и я и ты! И все наши жалкие мечты и иллюзии не стоят доброго слова. Когда же, любимая? Когда?..»

Утренний ветер осушил чернила на раскрытой странице. Хоанг захлопнул тетрадь и спросил Нгуена, окончившего свои сборы:

— Можно, я провожу тебя на вокзал? — И, обернувшись к жене, добавил: — Ложись спать, дорогая. И пожалуйста, не ходи на базар. Я вернусь часов в двенадцать, принесу какой-нибудь еды, и мы позавтракаем.

Вагоны поезда Ханой — Лангшон поблескивали от ночной росы.

Нгуен не торопился, как другие пассажиры, занять свое место в вагоне. Он медленно шел рядом с Хоангом по перрону. Присутствие друга почему-то стесняло его. Ему казалось, что эти проводы лишают его отъезд всей прелести импровизации. Он вообще не любил, когда его провожали. «Отъезжающего, — считал он, — не должны обременять ни приятели, ни поклажа. Никаких тюков и чемоданов! Если уж не обойтись без багажа, пусть это будет только груз эмоций, заполняющий лишь тесное купе человеческого сердца. Да и что еще, кроме эмоций, может пригодиться в дороге для общенья с попутчиками, чьи имена и обличье не задержатся в памяти?..»

Стоявший рядом Хоанг мешал Нгуену сосредоточиться на мысли об отъезде. Но ведь не мог же он запретить своему лучшему другу проводить его на вокзал. И потом, он понимал, Хоанг пришел сюда отчасти еще и ради каких-то своих потаенных мыслей: ведь в душе у каждого человека вокзалы и уходящие куда-то в неведомое поезда вызывают особенные, неповторимые ощущения и надежды.

Нгуен уехал…

День его возвращения стал для друзей настоящим праздником. А где праздник, там и затраты. Они тратили деньги, не задумываясь, словно сами печатали их в свободное от развлечений время. И казалось, дружба их никогда не иссякнет и не увянет.

Всякий раз, возвращаясь из своих поездок, Нгуен подолгу рассказывал Хоангу и Лыу о чужедальних краях; потом он расспрашивал их о столичных новостях и всегда слышал одно и то же:

— Разве обо всем расскажешь? Давай, дорогая, прогуляем «провинциала» по улицам.

И они шагали по вечернему Ханою, покуда ноги не начинали гудеть от усталости. Тогда они заходили в ближайший ресторан или харчевню.

Счастливые дни всегда коротки. Да и счастливые годы не очень-то долги. Кто в силах остановить время?!

Годы их дружбы летели незаметно. Сколько рождалось у них совместных планов, замыслов и надежд! Им хотелось жить по-новому, лучше, счастливее. Даже Лыу, веселый, беспечный жаворонок, и та иногда страшилась их безоглядной, бесшабашной жизни и хотела все изменить, чтоб не накликать беду…

— Я, дорогая, только что встретил Нгуена.

— Да ну? Давненько он не обедал у нас. Небось разъезжал по чужим краям; веселых историй, конечно, привез тьму. Надо было привести его к нам. — Она поглядела на мужа: — Что у вас вышло с Нгуеном? В чем дело, милый?..

Ему стало жаль Лыу. Он попытался улыбнуться, но кривая улыбка выдала разъедавшую душу горечь:

— Нам никогда, дорогая, не гулять уже вместе. Нгуен теперь человек занятой.

— Что случилось?

Хоанг понурился и отвел взгляд:

— Он все это время был в Ханое, просто старался избегать нас.

— Избегать?.. Нас?!

— Да, дорогая. Он очень переменился.

— Может быть, мы сами чем-то оттолкнули его? Ты ведь знаешь, какой он обидчивый и скрытный. Надо с ним по-дружески объясниться. Ты должен это сделать! Слышишь?

— Эх ты, глупышка! Тебе мало своей семьи, а меня она вполне устраивает. Ну ладно, шутки в сторону! Знаешь, дорогая, выяснять отношения всегда трудно, а с близким человеком особенно. Есть вещи, которые толком и не объяснишь. За примерами ходить далеко не надо, — стоит мне задуматься о своих делах, я имею в виду, дорогая, литературу, мысль еще только-только забрезжит, а ты уже тут как тут: «В чем дело?.. О чем ты думаешь?..»

Он тронул ее за подбородок:

— Ну, полно, полно, не сердись… Конечно, мы с тобой — одно целое; нам всегда легче понять друг друга, проще договориться. И все-таки выяснения эти чаще всего — напрасная трата времени. Лучше употребить его с пользой и самому разобраться в своих делах и чувствах. Как говорится — познать самого себя.

Лыу глядела на него, широко раскрыв глаза. С языка у нее готова была сорваться шутка, но, видя серьезность мужа, она промолчала. Хоанг только сейчас сообразил, что он так и не объяснил ей, в чем дело.

— Вернемся к нашему Нгуену, дорогая. Он теперь очень занят. Представляешь, он строит дом, свой собственный дом. У Нового моста.

— Дом строят каменщики и плотники, а сам-то он чем занят весь день? Неужели ему трудно заглянуть к нам, как он это делал раньше?

— Раньше… Теперь все по-другому. Раз он не приходит, значит, у него есть на то свои причины. Да ты не волнуйся, со здоровьем у него все в порядке и вид цветущий.

— Мне просто не верится, что у Нгуена вдруг завелись от нас тайны. Хотя, если человек собирается строить дом, он решает все не за один день. Обдумывает прикидывает, что к чему, долгие месяцы, а бывает и годы. Но Нгуен ни разу не заговаривал с нами о доме.

— Дом… дом… Запомни, если он и придет когда-нибудь к нам, о доме ни слова, пока он сам не затеет этот разговор. По-моему, он очень переменился. Еще недавно мы были дружны, а теперь у нас разные дороги в жизни. Каждый волен поступать по-своему. И никто не имеет права навязываться другим. Надо быть терпимей, уметь ждать…

Она долго молчала, наморщив лоб, потом заговорила, голос ее дрожал от волнения:

— А может, и нам с тобой присмотреть где-нибудь маленький участок и тоже построить дом? Ты только подумай, дорогой, у нас был бы свой кров над головой. Будут деньги, поставим дом под черепичной крышей, не хватит — покроем соломой. Жаль, что нам раньше и в голову это не приходило!

На левом берегу реки Толить[14], там, где она поворачивает к деревне Лу, лежал земельный участок площадью чуть поменьше шао[15] и замысловатейших очертаний, каких не встретишь даже на таблицах сложностей в пособиях по землеустройству.

Досточтимый Ту Куэн, покидая пост окружного архивариуса, приобрел этот участок и решил построить здесь дом. Люди считали, что он намерен наконец обосноваться поближе к своей деревне и родичам. А то ведь куда только не заносило его по делам службы: был он и в Куангнаме[16] и в Кханьхоа[17], оттуда попал в Нгетинь и потом в Тханьхоа, где и осел, выйдя на пенсию. Что же ему оставалось теперь, как не вернуться восвояси и по праву войти в число самых видных и просвещенных людей?! Почтенный Ба, здешний староста, несколько раз приглашал Ту Куэна, покуда он не приехал. Понравилось ему здесь — и вот купил землю. Все — и сородичи, близкие и дальние, и отставные служаки — хвалили старого Ту Куэна. «Мудро, — говорили они, — мудро делает, что не порывает с родною деревней. Похвально его желанье вернуться и занять высокое место на сходах в общинном доме». Впрочем, в деревне Мок, на родине Ту Куэна, старейшины радовались возвращенью любого именитого человека: старцы, хранившие верность здешней земле, уж очень хотели всех поучать и заправлять делами.

Но кому были ведомы истинные намерения старого Ту Куэна, когда он покупал землю?

А он, замышляя строительство дома, думал не о себе, а о своем старшем сыне. Первенцем его и был Нгуен. Правда, жизнь Нгуена, по мнению старика, складывалась бестолково — поди догадайся, чего от него можно ждать.

Отец понимал, что ему не удержать при себе беспутного и непоседливого сына. Но все же частенько Ту Куэн, стареющий уже и хворый, размышлял, любя и гневаясь, о том, как бы ему наконец отвадить Нгуена от вечных скитаний и несолидных занятий; пора уж сыну остепениться и жить в лоне семьи. Конечно, почтенный Ту Куэн, человек умный, понимал: по нынешним временам дети сами решают и что им делать и как жить. Это было старику не по вкусу, но что поделаешь… И Нгуен испытывал благодарность за такую душевную тонкость, и… жил по-своему. Приезжая несколько раз в году домой, он, как и всякий почтительный, любящий сын, проводил с отцом время за чаем, за шахматами и стихами; и обоим им чудилось, будто вернулись снова давно минувшие светлые дни.

Туе, жена Нгуена, бывала так рада редким приездам мужа, что ей и в голову не приходило корить его за проведенные в одиночестве дни и ночи. Она не смела расспрашивать Нгуена о его жизни, не старалась понять его, ей это было ни к чему. Главное — дорожить друг другом… верить, считала она. Случалось, Нгуен — спьяна — называл имена своих друзей; и она довольствовалась простым их упоминанием, надеясь со временем повидать этих замечательных людей и выказать им свои чувства. Муж не раз повторял при ней имена Хоанга и Лыу: Хоанг пришел тогда-то, а Лыу сказала то-то… Туе слушала его и пыталась представить себе друзей, с которыми муж ее проводил столько времени. Образы выходили размытые и какие-то бесплотные, словно отражения в мутной воде. Ну, да не беда, ведь рано или поздно она непременно увидит их. Главное, у нее такой чудесный муж: все ищут знакомства с ним, все ценят его и любят…

Но проходил день-другой, и старый Ту снова лишался сына. Нгуен уезжал в Ханой. А отец с невесткой опять — то прямо, то обиняками — сетовали и сердились на блудного сына и мужа и удручались, что встреча с ним была так коротка. Радость же их, когда Нгуен наезжал домой, бывала настороженной и потаенной, будто они отыскали вдруг упавшее с неба сокровище и оберегают его теперь от чужих глаз. Они боялись малейшей неловкостью спугнуть мимолетное счастье. Ведь Нгуен чуть что мог сразу подняться и уехать: его не удержал бы даже дымящийся на подносе праздничный обед. Сколько уже раз он вот так ни с того ни с сего брал чемодан и уходил на вокзал.

О, непостоянный супруг!.. Непутевый любимый сын!

Но вот пришло время, и старый Ту почувствовал себя совсем истомленным и дряхлым. Теперь он уже не мог обойтись без опоры, без посоха. Кто же, как не Нгуен, должен был стать ему верным посохом?! Да и Туе жить по-прежнему стало невмоготу: она хотела видеть мужа рядом, мечтала о настоящем женском счастье. У нее было много детей — они появлялись, как грибы после дождя. Ей одной с ними не справиться. Скоро пойдут в школу, и это тоже ляжет на ее плечи!

Наконец старый Ту нашел выход. «Надо, — решил он, — построить Нгуену дом. Невестка с детьми перебралась бы к нему, и все они зажили бы в добром доме у Нового моста. Должен же он когда-нибудь остепениться! Семья, новый дом — все это привяжет его к месту». Он качал головою, вздыхал и думал: «Если б все вышло по-моему, я приезжал бы к ним погостить да порадоваться на внучат. Ну а не сбудется это, я смогу уповать лишь на милость неба…»

С тех пор как прежний владелец приречного участка продал его старому Ту, прошло уже лет пять или шесть. Поначалу соседи, проходя мимо по большаку, указывали друг дружке на эту землю и прикидывали, какой здесь не сегодня-завтра поставят чудесный дом. Вся деревня тогда станет краше: дома сомкнутся рядами — один к одному, и улица будет как улица, а не щербатая челюсть. Но время шло и шло, а строительство не начиналось. Народ забеспокоился. Селяне сокрушались: еще бы, пропадает без всякой пользы чуть ли не целый шао отменной незатопляемой паводком земли! Иные возвысили даже голос на сходе: желаем, мол, взять участок в аренду! Тут ведь чего только не вырастишь — и тебе кукуруза, и картофель, и бобы, и сезам с арахисом. Снял кукурузу, сажай картофель; убрал бобы, сей сезам с арахисом. Внакладе не останешься! Да и чего мелочиться, арендовать эту землю — так не на год, а лет на пять. Новый хозяин-то, по всему видать, строить дом и не собирается.

Но вот однажды, в год Земли и Тигра[18], ранним зимним утром, соседи увидели, как деревенские стражники с усердьем копают землю на злополучном участке, заросшем травою чуть не в человеческий рост. «Та-ак, — решили соседи, — они вырывают кости ничейных покойников». Всего по участку разбросано было девять могильных холмов, безымянных и сирых, за ними уж которое десятилетие ни ухода не было, ни присмотра. «А костей-то, костей! — судачили любопытные. — Ямы-то вырыли поглубже двух тхыоков, а костям и конца нет… Стража усердствует небывало; вон прошли лопатами да бороной от межи до межи, чтоб нигде и косточки не осталось! Побросают теперь горемычные эти кости как попало в глиняные урны да захоронят под ближним холмом… Говорят, старый Ту скоро приедет, надо ведь принести жертвы и помолиться духам усопших, чтоб помогли поставить дом в нынешнем году…»

Но дом по-прежнему так и не начинал строиться. У почтенного Ту Куэна не хватало денег. Правда, поскольку год этот, в сочетании с годами сына, оказывался благоприятным, старик решил установить пока на опорах одну балку — символ того, что стройка началась в благодатный день.

День этот выбрали на исходе двенадцатого месяца[19], в самый канун проводов возвращающегося на небеса Хозяина очага[20]. Староста Ба, как и в прошлый раз, препоручил дело деревенским стражникам (не зря же они ходили у него под рукой!).

Балку подняли на сведенных углом толстых бамбучинах, и она, став на четыре опоры, замаячила на фоне голубого неба. К длинному лоснящемуся боку железного дерева прикрепили, как водится, ветку тхиен туэ[21], обернутую красным полотнищем с подобающей надписью. Старый Ту подгонял стражников, стоя на куче мокрой глины.

— Да-а, работа нелегкая, — сказал он своему давнему другу, старосте Ба. — Без ваших стражников мне бы век не управиться. Они у вас, как погляжу, мастера на все руки. Вы уж распорядитесь, прошу вас, чтобы они поплотнее утрамбовали землю вокруг опор, а я, ближе к вечеру, поставлю им выпивку, конечно, помимо платы.

— Вы, я думаю, можете спокойно идти домой, — отвечал староста Ба. — Они исполнят работу в наилучшем виде, даже если вы им и не заплатите ни гроша. Тем более, что я самолично явился сюда… Положа руку на сердце, скажу: все мы, здешние старейшины, с радостью ждем вашего возвращения. Значит, в новом году начнете строительство? Вот и прекрасно, главное, больше не откладывайте. Я уж для вас постараюсь — достану кирпич с черепицей по дешевке. Послушайте меня, по весне, благословись, и начинайте. Всех нас разуважите.

Пришла весна, но землю старого Ту не потревожили ни мотыга, ни заступ. Весна — а тогда был год Земли и Кота[22] — миновала, и красное полотнище, свисавшее с балки, совсем поникло после непрестанных докучливых дождей. Но стоило лишь повеять теплому ветру, и ткань, просохнув, снова багряным огоньком трепетала над зеленой травой.

Потом наступило лето. Солнечный жар вызолотил ветку тхиен туэ, листья ее стали тоньше и острее. Но вот зарядили ливни, как всегда в седьмом месяце под созвездием Волопаса. Надпись, выведенная на красном полотнище китайскою тушью, расплылась и потускнела.

Год подошел к концу. Не верилось даже, что год назад в эту же пору старый Ту стоял, одетый с иголочки, здесь, на краю поля, празднуя вместе со всеми возведение первой балки. Да, время летит…

А стражникам деревенским прибавилось нынче хлопот: староста Ба велел как зеницу ока беречь эту балку, сиротливо торчащую под открытым небом. И лунными ночами, сходясь подле нее на забытом участке, они затевали бесконечные споры о том, каким построят наконец долгожданный дом старого Ту — по-нашему ли, по старинке, или на европейский лад?..

Люди же, ездившие трамваем на шелковый рынок в Хадонг[23], тыкали пальцами на линялое красное полотнище, болтавшееся вокруг бревна прямо посреди поля. И с высоты великой своей образованности посмеивались над деревенщиной, который даже дом не может построить без суеверий.

Но в самом начале года Металла и Дракона[24] на ставшей уже притчею во языцех земле старого Ту вдруг появились землекопы и рьяно взялись за дело. Соседи поначалу предположили, будто хозяин сдал часть своего участка под чью-то могилу. Однако могила вроде выходила слишком большой и глубокой, ее, по общему мнению, хватило б на целую семью. Тогда все поняли, что гробы и покойники здесь ни при чем, это — просто яма для извести.

У самого краешка ямы обосновалась старая Ту, жена почтенного Ту Куэна, чтобы сподручнее было присматривать за тем, как отвешивают известь. Она впивалась глазами в коромысло весов и то и дело изобличала во всеуслышанье бесчестные уловки поставщика: он-де заморочил ей голову и ссыпал известь в яму с водой без весу, на глазок… Только небесному оку теперь под силу разглядеть истину. Благо еще, старая Ту догадалась прихватить с собой младшую невестку, — вдвоем уж они приглядят за жуликами…

Тут всем стало ясно: строительство началось! Старуха сняла даже в доме неподалеку две комнатенки, ведь за рабочими — их ожидали со дня на день — нужен глаз да глаз.

Видя, с каким рвением она взялась за дело, соседи прониклись к ней великим почтением. Да и как было не уважать такую женщину: за всю свою жизнь лишнего куска не съела, не потратилась на наряды да украшения, очаг разжигала лучиной, а если вдруг заполучала в подарок коробок спичек, разрезала вдоль каждую спичечку, чтобы хватило одной на два раза.

И как она ехала сюда, в Ханой, из Тханьхоа! Пустилась в дорогу сразу после полнолуния первого месяца и чего только не увезла с собой! Взяла даже кувшин с соленьями. Огромный и кривобокий, он занимал слишком много места и стал превосходным поводом для перебранок и споров между соседями по купе. Но кувшин был не одинок, он путешествовал в приятной компании — бутылки с рыбным и соевым соусами и подливкой из баклажанов; корзинки, плетенки, веники стучали, звенели, скрипели и благоухали. Кувшин, величавый и молчаливый, раскачивался, точно подвыпивший купец, и все норовил наступить на ногу кондуктору, который с трудом пробирался меж корзин и плетенок — проверить у старой Ту билет.

О, она все рассчитала, выезжая в Ханой. Постройка дома займет, самое меньшее, месяца полтора; за это бремя уйдет столько-то солений и столько-то рыбного соуса. А ведь в Ханое за все берут втридорога, да еще на каждом шагу норовят тебя надуть и облапошить. Верить тамошним лавочникам старая Ту не собиралась. И потому простерла свою рачительность до небывалых размеров: в поезде вместе с нею ехали три петуха и пара уток. А утки, доложу я вам, были знаменитые — купленные у мыонгов из Тхатьтханя[25]. Они возлежали в клетке и, одержимые, вероятно, тоской по родным болотам, скорбно покрякивали. Но когда поезд тронулся, горе их усилилось стократно, и они кричали по мере ускорения хода все громче и громче, заглушая паровозные гудки и стук колес. И если раньше пикантный дух солений и соусов заставил соседей старой Ту покрепче зажать ноздри, теперь им хотелось еще и заткнуть уши, да вот беда — рук не хватало. И они пуще прежнего набросились на бедную Ту: что, мол, она сдурела — тащить столько барахла.

Ах, уважаемые попутчики старой Ту, будьте великодушны! Не поносите зря бедную женщину. Ведь она впервые за долгие годы едет сегодня на Север. Легко ли ей было собраться в такую поездку? Скольких это стоило сил, скольких тревог и волнений? Сами подумайте, шутка ли — выстроить дом на голом пустыре! И не просто какую-нибудь развалюху, а жилье для старшего сына, для ее первенца!.. Будьте же великодушны, не корите ее! Велика ли беда — ну заняла лишнее место в купе. Да откуда вам знать, зачем везет она этих пернатых, гадящих на пол у самых ваших ног? Не знаете?.. Вот вам загадка. Уймитесь-ка лучше и обмозгуйте ее как следует.

О, старая Ту все рассчитала — до мелочей. Петухи, как водится, будут принесены в жертву — в каждое новолуние и полнолуние. А благородные утки украсят собою пиршество, которое она намеревалась устроить в день окончания строительства дома: одна утка — плотникам, другая — каменщикам. Хотя я, право же, не сумею вам объяснить, как она собиралась насытить двумя малыми птицами столько здоровенных да еще — что за праздник без вина! — подвыпивших мужиков… Ну, да не мое это дело, пусть каждый думает, что хочет. Не в обжорстве ведь счастье…

Все утро старая Ту искала сына. Да, Ханой и впрямь большой город. Рикши и автомобили по улицам так и снуют. Походила она по городу, притомилась, передохнула и снова пустилась на поиски. Легче, наверно, найти шпиона, перешедшего границу, чем отыскать в Ханое нужного человека. Не знаю уж как, но небеса привели наконец старую Ту к ее сыну.

Сперва она — долг платежом красен — возблагодарила духов за то, что сподобили разыскать первенца, потом обратилась к Нгуену.

— Послушай-ка, сынок, — начала она спокойно и обстоятельно, — не для себя, для тебя стараюсь. Ты уж помоги мне построить дом возле Нового моста. Отцу, видишь, пришлось остаться в Тханьхоа, а мне, старой, одной не управиться. Ох, непростое это дело, сынок… Кирпич теперь идет по семь с полтиной за тысячу; да поди еще, достань его. За черепицу хотят по четыре донга с тысячи. Что ни возьми, все подорожало. Хорошо еще, староста Ба с женой обещали помочь. Я ведь здесь ни базаров не знаю, ни купцов, того и гляди — просчитаюсь.

— Матушка, а как же с рабочими?

— Наняли мы их у нас, в Тханьхоа. Через денек-другой будут здесь. Отец велел передать: в день их приезда он пришлет тебе по проволоке весть. Ты уж их встреть, сынок, и проводи к Новому мосту. Только не вздумай везти их туда на рикшах. Это ведь сколько колясок понадобится?! А деньги, они счет любят.

— Ну а вещи их, инструмент куда прикажете деть?

— Погоди, погоди, я еще не кончила. Наймешь повозку с быками. Сходишь к дядюшке Хану, у него в доме есть парень по имени Кхин, он подъедет с повозкой к вокзалу. Да, вот еще что, начиная с завтрашнего дня тебе придется каждое утро заглядывать к дядюшке Хану, справляться, нет ли вестей от отца. Они ведь по проволоке бегут быстрее ветра. Выкрои уж, будь добр, время на это. Ничего, не увидишься разок-другой с приятелями; у нас с тобой дела поважнее. — Она откашлялась и продолжала: — Ну, мне пора. Скоро должны привезти известь, там без хозяйского глаза не обойтись. Может, заедешь вечером, пообедаешь со мной? Я уж вчера, не зная, как отблагодарить старосту Ба за его доброту и заботу, угостила их на славу — полпетуха зажарила. У меня и имбирь с собой есть и зелень. В следующее полнолуние, как принесу жертву духам, надо бы старосте еще полпетуха подарить. Ты не забудь, напомни мне, ладно?

— Хорошо. Я заеду к вам в шесть. Позже мне нельзя: трамвай ходит только до восьми, а я еще должен заглянуть в типографию.

— А что, книжки и по ночам печатают? Ты смотри, поосторожней, там ведь машин всяких видимо-невидимо. Я тут, когда искала тебя, зашла в одну печатню в Красильном ряду, так у меня голова пошла кругом — колеса вертятся, доски мелькают какие-то, шум, суета. Закроешь глаза — свист да грохот, прямо буря с дождем. Придумают же люди такое! Нет чтоб писать по-спокойному, от руки…

Нгуен прохаживался по перрону в ожидании одиннадцатичасового поезда из Тханьхоа. Он встречал плотников и каменщиков. Судя по отцовскому письму, опередившему сегодняшнюю телеграмму, мастера были давними знакомыми: они ставили еще старый отцовский дом. Плотники все, как один, из деревни Хаву, а каменщики — из деревушки Ботхынг. Нгуен помнил старшину каменщиков по имени Фанг, весельчака и мастера на всякие выдумки. Когда Нгуен был еще мальчишкой, Фанг со своей артелью настилал над их домом кровлю. Сколько тогда он порассказал небылиц про духов и нечистую силу. Нгуен в награду за его россказни как-то стащил для него у отца початую пачку дорогого китайского чаю. А ведь прошло чуть не двадцать лет! Нгуену запомнился диковинный способ, которым Фанг перебрасывал кирпичи и черепицу — сложит три-четыре штуки и подкидывает прямо в руки рабочему, стоящему на стене. И не было случая, чтоб упал хоть один кирпич…

Поезд из Тханьхоа подходил к перрону. Нгуен глядел на вагон номер один. Отец в письме наказал искать мастеров в самом первом вагоне: пусть там летит в лицо пыль и сажа, зато, считал он, уж если что случится, последние вагоны угодят под откос, а первому — все нипочем.

Из окон головного вагона выставились чумазые лица и заголосили:

— А-а, вот он, Старшой!

— Старшой-то здесь!..

Артельщики вывалились на перрон, озираясь вокруг и переговариваясь во весь голос. Пассажиры, увидев необычный этот народ, невольно проверяли свой багаж. Один из плотников, тащивший продольную пилу, повернулся неловко и угодил ею прямо в голову франту, стоявшему с букетом посреди перрона, отшатнулся в испуге и снова задел кого-то.

Наконец они выбрались на привокзальную площадь, разобрались с вещами и двинулись к улице Звездочетов — по ней лежал путь к Новому мосту. Нгуен не спеша ехал впереди на велосипеде, время от времени описывая вокруг процессии замысловатые круги. Велосипедное седло при этом жалобно скрипело. Мастера поспешали за ним скорым шагом. Замыкала шествие запряженная быками повозка, груженная корзинами, плетеными коробами и инструментом.

— Далеко еще, а, Старшой?

— Вы уж позвольте нам постоять немного, посмотреть на трамвай.

— Здо́рово, братцы, ничего не скажешь!

— Старшой, а Старшой! Как поставим дом, можно будет нам прокатиться на трамвае — для полного счастья?

— Вам что, жизнь надоела? Осторожно! Раз уж вылезли на мостовую, держитесь правой стороны! А насчет трамвая — заметано: катайтесь всем миром хоть целый день.

Нгуен, восседавший на облезлом гремучем велосипеде, прихватив брючины на лодыжках железными прищепками, напоминал средней руки подрядчика, ведущего на стройку рабочую силу.

Со стороны Нгуена появиться здесь, на улице Звездочетов, в столь затрапезном виде да еще во главе целой толпы оборванной «деревенщины» было, конечно, поступком весьма смелым. Обычно вечером или днем, приезжая сюда развлечься, он напяливал на себя все, что было в доме красивого и модного, и выступал с сигарой во рту, небрежно помахивая бамбуковой тросточкой с загнутой рукоятью. На улице Звездочетов полагалось изображать из себя богатого, пресыщенного жизнью сноба.

Благо еще в эту раннюю пору маленькие театры и кафе были закрыты, а красотки, услаждавшие зрение и слух просвещенной публики, спали. Но кое-где на балконах стояли уже, опершись на перила, местные дивы в нарядах из белой вискозы и расчесывали влажные после мытья волосы. Они тотчас признали в загадочном велосипедисте завсегдатая веселых ночных заведений и, смеясь, окликали его, крича на всю улицу:

— Эй, Нгуен! Нгуен!

— Куда это вы собрались в таком виде?

Нгуен молча крутил педали. Артельщики поспешали за ним, указывая по сторонам пальцами, громко смеясь и переговариваясь.

На другой день Нгуен снова отправился в вояж. За вокзалом, на багажной станции, он получил пришедший из Тханьхоа лес. Вместе с перевозкой и прочими накладными расходами лес — отборное железное дерево — обошелся всего лишь по десяти донгов за кубометр: по здешним ценам — просто даром. Да, старая Ту верно все рассчитала; не зря она так полагалась на свой опыт в домостроении.

Полтора десятка запряженных быками телег медленно и торжественно везли Нгуенов лес. На этот раз они объехали улицу Звездочетов стороной… Нет, не потому, что Нгуен побоялся уронить себя в глазах тамошних прелестниц, просто к Новому мосту удобнее было ехать по Мучному ряду.

Сам Нгуен, как и вчера, катил впереди на велосипеде, указывая дорогу. Возле переезда четыре прогуливавшихся щеголя, завидя Нгуена, бросились прямо к нему. Пришлось покинуть седло. Приятели — квартетом — стали его попрекать: отчего это, мол, он совсем позабыл красотку Тхюи? Чем такая милашка могла провиниться? Она все спрашивает про Нгуена, убивается. Сами они бывают у нее чуть не каждый день, но без Нгуена вечеринки им не в радость. Вот и сегодня будет суарэ[26], хорошо бы отправиться туда всем вместе…

Но Нгуен ответил холодно и кратко:

— Спасибо, не могу.

Потом вскочил на свой велосипед и пустился догонять ушедших вперед быков.

Дружки проводили его изумленными взглядами и тут же стали поносить Нгуена…

— Слушай, сынок, ты обязательно хочешь, чтоб я строила дом вот по этой картинке?

— Матушка, я ведь вам объяснил: участок у нас не квадратный, ну, словом, невыгодной формы. И другой дом здесь не будет иметь никакого вида. Мне этот эскиз вычертил один мой старый приятель бесплатно. Понимаете, задаром! А за такую работу обычно берут не меньше пятидесяти донгов.

— Не знаю, сынок, я вот, слава богу, построила дом безо всяких картинок. И потом, новомодные эти дома очень уж дороги. Одного дерева сколько пойдет да стекла! Мне вон плотник все сосчитал: с твоими дверями да окнами нам леса не хватит. И что за фасон такой — ставить дом тылом к дороге?

— Да нет же, матушка, это очень разумно! Сами подумайте, отец наш вышел на пенсию, приедете оба ко мне погостить: для вас главное — тишина и покой. А поверни мы дом фасадом к дороге, пыль будет, шум — хоть уши затыкай. Если же фасад будет выходить на юг, то летом в жару у нас будет прохладно, а зимой — теплее. Мой приятель как раз все это и учитывал. Иначе зачем же нужны архитекторы?

— Да у нас отродясь и не слыхивали про архитекторов, а дома все-таки строили. Ты уж послушай меня, сынок. Зачем нам лишние расходы? Давай повернем дом лицом к дороге. И жене твоей будет сподручнее приторговывать всякой всячиной. Я научу ее варить леденцы, а может, галантерейную лавку откроем. Если ж дом поставить по-твоему, никто к нам и не заглянет, будем с утра до ночи любоваться друг на дружку. Чего хорошего?.. Ты, может, думаешь, у отца пенсия большая? Да ему и на лекарства-то денег не хватит! Вот я и должна изворачиваться, торговать, — все, глядишь, прибыль. А тут — невестки да внуки. Весь дом на мне. Кручусь с утра до ночи. Ты уж меня, сынок, не огорчай. Хватит, с отцом твоим намаялась…

Она заплакала — сперва потихоньку, потом в голос.

— Ты сам прикинь, — причитала она сквозь слезы, — много ли ты, как уехал в Ханой, помог нам? Говоришь каждый раз: я, мол, работаю в газете. Мне, старухе, и невдомек, какая она — газета? Знаю только, как ты приедешь домой — мне раскошеливаться. Да и детишкам твоим — кому пеленки, кому рубашонки, все я. Мочи уж нету моей, сынок! Сколько лет мне, сам знаешь, а все бьюсь да голову ломаю… Когда же и я, бедная, сподоблюсь пойти с людьми помолиться по пагодам да храмам? Молчишь, сынок… А помнишь, как ты загорелся — открою, мол, книжный магазин — и все тут? Прошло два года. Магазин прогорел, а с нас содрали долгу ровно две тысячи! О, милосердное небо…

Утирая слезы, она отчитывала его и бранила. Нгуен в сердцах укатил в город. Вот так всегда — черт знает что! Приедешь к матери, непременно повздоришь с нею, а вернешься восвояси — и вроде совестно.

Но сегодня он разобиделся сильнее обычного. Горечь и тоска завели его в дом к какой-то незнакомой женщине. И к утру скудные «финансы» его сократились еще на пять донгов. Пять донгов — цена недолгого смеха, звучавшего в ночи под пологом. За бутылку водки — четыре с полтиной — Нгуен заплатил особо…

Получив телеграмму с вызовом, старый Ту немедля собрался в дорогу и в тот же день был уже у Нового моста. Они с женою долго судили и рядили, потом мать сказала Нгуену:

— Ладно, сынок, будь по-твоему, пусть строят дом, как ты хочешь. Но придется тогда одолжить еще денег: ни много, ни мало — пять сотен. И долг этот будет на тебе. Скажи, сколько ты сможешь выплачивать в месяц, и я договорюсь с кем-нибудь о ссуде. Только сперва все хорошенько продумай и взвесь. Долги, сынок, не забава!..

Она помолчала, потом заговорила снова:

— И вот еще какое дело, сынок. Что бы там ни намалевали на твоей картинке, изволь-ка в своем дому отвести место для алтаря предков. Ты ведь наш первенец и обязан думать о семейном долге, а я гляжу — ты ни праздников, ни поминок не отмечаешь. Должен же быть в семье порядок! Отец-то тебе и слова не скажет… Ну, хорошо, хорошо, вижу, тебе невтерпеж, ступай. Вон и трамвай подошел.

Итак, долгожданный день наступил. Дом был готов. Рабочие выпили как положено и получили сполна плату. Нгуен погулял с ними по городу, сводил их в китайскую ресторацию и прокатил на трамвае, а вечером они отправились в театр. Артельщики были, как говорится, на высоте блаженства. Да и Нгуен был тоже счастлив: наконец-то закончились эти проклятые полтора месяца! Ведь он с самого первого дня не знал ни минуты покоя, боясь, как бы мать не выдумала чего-нибудь несуразного или рабочие не «взбунтовались»…

На другой день утренним поездом уехали мастера, а вечером выехала домой и мать вместе со старым слугой их семьи.

Провожая ее, Нгуен вдруг почувствовал непонятную тоску. Дом его построен. Мать уезжает. А он остается один — как зритель в пустом театральном зале перед опущенным занавесом.

О небо! Теперь вся жизнь — хочешь не хочешь — пойдет по-новому. Приедет жена с детьми, в доме появятся горшки и кувшины с соленьями и маринадами, бутылки с рыбным соусом, плетенки, бочонки, корзины со всякими припасами. И он заживет точь-в-точь как тысячи людей вокруг. Придется ему отвыкнуть от прежних своих привычек и вкусов — отказаться от самого себя! А может быть, наоборот: все обретет свой порядок и лад. Он будет вовремя есть и спать, спать в своем собственном доме, а не где попало, как прежде. И сколько бы он ни ворочался, как бы ни храпел по ночам, никого это не потревожит. Отныне будет кому утешить его и успокоить.

Прошло полгода. Нгуен все не объявлялся. И Хоанг с женой, соскучившись по другу да и тревожась о нем, сели однажды на трамвай и поехали к Новому мосту.

Завидя красивый, недавно построенный дом, они поднялись на крыльцо и постучались.

— Вам кого? — спросил отворивший дверь пожилой мужчина.

— Мы, уважаемый, ищем дом господина Нгуена.

— Это и есть его дом. Только сам он здесь не живет. Я знаю лишь понаслышке и о нем, и об отце его, старом Ту из Тханьхоа. Я арендую дом и каждый месяц посылаю квартирную плату матушке господина Нгуена в Тханьхоа. Да вы заходите, выпейте чаю.

Хоанг с Лыу вошли в дом, и мужчина, готовя поднос для чаепития, стал рассказывать:

— Я, право, никак в толк не возьму, что за человек господин Нгуен? Построил дом, а сам носа сюда не кажет. Он, правда, оставил за собой одну комнату; набил ее до потолка старыми книгами, газетами и запер на ключ. Внук мой все углядел через замочную скважину. Жаль, пропадает чудесная комната.

ДРУЗЬЯ ПОНЕВОЛЕ

Среди людей, выезжавших в тот день из Ханоя на Юг скорым поездом, обращали на себя внимание двое пассажиров; давно знакомые, они не заметили друг друга и сели в разные вагоны. Считая от почтового вагона, Мой ехал в шестом, а Нгуен — в седьмом.

Оба взяли билеты от Ханоя до Тханьхоа.

В Тханьхоа у Моя жила семья и все его родичи.

Семья Нгуена и родня его тоже были в этом городе.

Оба они имели юн конспирасьон[27] проведать своих близких. И ликовали в душе, потому что благородное их намерение совпало с вояжем в элегантном экспрессе. Пусть путешествие будет недолгим и, высадив их на небольшой провинциальной станции, сверкающий экспресс гордо помчится дальше на Юг, не ехать же им в поезде, который останавливается у каждого полустанка. Нет, возвращаться на родину надо с шиком и блеском! А обшарпанные вагоны обычного поезда тащатся по-черепашьи, как жизнь неудачника.

Вот уж лет семь или восемь Нгуен и Мой, не сговариваясь друг с другом, бросили Тханьхоа и уехали в Ханой. Каждый верил, что выбиться в люди и прославиться — а оба считали себя достойными славы и почестей — можно лишь в большом городе, где жизнь озарена светом цивилизации и прогресса. Долго ли погубить свой талант в маленьком провинциальном городке. Здесь у людей на все случаи жизни одна поговорка: «В чьем доме фонарь — там и свет». Но фонари эти, увы, сияют не в каждом окне, да и свет их слишком слаб и неярок, чтобы рассеять мрак, окутывающий город, едва солнце уходит за городскую стену, построенную еще при императоре Зиа Лаунге[28].

И потому Мой, поклонившись отцу с матерью и потрепав по плечу младшего брата, отправился в Ханой, ибо только на столичной почве[29] талант его мог должным образом расцвести и возвыситься.

Само собою, Нгуена обуревали те же мысли, когда он лобызал жену и детей, прежде чем отправиться на вокзал и, сунув голову в окошко станционной кассы, испросить у давнего знакомца (именовавшего, правда, себя не кассиром, а «секретарем железнодорожного ведомства») билет до Ханоя! И в помыслах этих его утверждали — все как один — приятели и друзья. О нет, дело было вовсе не в том, что они выпивали и закусывали на деньги Нгуена, нет — бескорыстие прежде всего! Просто сама мысль о том, что Нгуен вдруг похоронит свой светлый дар в здешнем глухом захолустье, была для них невыносима.

«Посмотрим! — твердили Нгуен и Мой, усаживаясь в вагон. — Посмотрим… Талант, он как золотой самородок, только в столице могут оценить его чистоту и достоинство. Мы еще себя покажем!». (Скромность — лучшее украшение человека.)

Итак, они не сговаривались, не советовались заранее: но волею случая как-то утром — семь или восемь лет назад — сели в один и тот же поезд, уходивший в Ханой. И с первыми же оборотами вагонных колес испытали великое удовлетворение: отныне лишь ягодицы их обращены были к невежеству и тьме, очам же уже открывались сияющие горизонты!

Поезд сделал первую остановку на станции Хамжонг. Мой, горделиво подняв голову, с презреньем глядел на рассекавшие небо железные конструкции подвесного моста. А Нгуен, удостоив бурлившую внизу реку смачного плевка, негодовал на деревянный настил, преградивший его плевку путь к воде. Он готов был, как сказочный богатырь, затеять вражду с шумливой и быстрой рекою Коня[30].

Затем они, прислонясь друг к другу, стали на передней подножке вагона и, взявшись за руки, подняли к небесам сцепленные пальцы. Железный мост возомнил, конечно, будто именно его приветствуют они этим жестом. Ничего подобного, им было не до моста. Просто крутая металлическая арка казалась им вратами в новую жизнь, гостеприимно распахнутыми перед их блистательными талантами. Это ее приветствовали они, рискуя свалиться с вагонных ступенек.

В первый день, проведенный ими в столице, не произошло, пожалуй, ничего достойного внимания будущих историков. Хотя, постойте-ка, не в этот ли самый день, когда они, торопясь обрести столичный лоск, совершали променад вокруг озера Меча, у Моя стащили бумажник с деньгами, а Нгуен — еще утром — потерял в вокзальной толчее левый башмак?

Но гораздо более важное событие случилось на следующий день. Мой и Нгуен посетили магистратуру и оба получили вид на жительство в городе Ханое на пять лет. Бесценный документ! Корочка его была золотисто-желтая — императорский цвет! И, созерцая украшавшие документ печати и подписи, они проникались презрением к далекому городку, где гражданское их лицо удостоверяли разве что налоговые квитанции.

Отныне они старались не вспоминать и само название «Тханьхоа». Куда бы ни занесла их судьба, они — по делу и без дела — совали людям под нос золотистое удостоверение, выданное ханойскими властями: пускай трепещут перед столичной знаменитостью!

Жизнь подхватила их, закружила, завертела и понесла в бурном своем потоке. Им некогда было вспоминать друг о друге. Главное — сперва утвердиться в царстве прогресса, хоть на одной ноге. Утвердиться и заставить воссиять ослепительным блеском свой несравненный талант. До случайных ли тут приятелей?

Так думал Мой. И Нгуен думал точно так же. Что там поезда, дороги, мосты!.. Хамжонг — обычный подвесной мост. Будь у него хоть одна опора из тесаного голубого камня, вода круглый год неустанно шумела бы и бурлила вокруг каменных плит, то закручиваясь в водовороте, то распрямляясь, как тугая часовая пружина. И река Коня казалась бы тогда красивее и мощнее. А так она бежала — бог весть откуда и куда — вялая и невозмутимая. Да и сколько воды утекло под тем мостом!..

…Итак, сегодня они оба возвращаются в Тханьхоа. Нежданно-негаданно оказались они вместе, совсем как в тот достопамятный день, когда они ехали покорять сияющие вершины прогресса. Сегодня они возвращались — в новеньких шляпах и модных европейских костюмах — скорым ночным экспрессом.

Скорый поезд, ненасытный пожиратель пространства, шумно отдуваясь, замер у перрона. Из шестого вагона вышел всего один пассажир. Это был Мой. С подножки седьмого вагона спрыгнул еще один — Нгуен. Они глянули друг на друга. О небо!..

Они протянули друг другу руки и, обнявшись, гулко похлопывали один другого по плечу — точь-в-точь здоровяки янки, свидевшиеся после долгой разлуки.

Чудеса! Не виделись семь или восемь лет. Вместе, в одном поезде, проехали сто семьдесят пять километров (как-никак — четыре часа) и не знали об этом. Они посмеялись над этакой нелепостью, чувствуя, как на душе становится легко и вольготно.

А контролер, глядя на них, начинал уже сердиться: когда же эти два чудака разомкнут наконец объятия и, вручив ему свои использованные билеты, покинут перрон. Контролера давно уже ждали дома с ужином! «Ну, хорошо, — думал он, — я согласен: вокзал — не просто транспортный узел, это — место проводов и встреч пассажиров. Но кто сказал, что перроны предназначены только для бурного изъявления чувств?!»

Все остальные приезжие давно уж покинули станцию, и поезд, окутавшись клубами белого пара, умчался на Юг, а Мой с Нгуеном все не могли расстаться, толкуя о разных разностях. Чемоданы их вместе с коробками и свертками громоздились вокруг, рядом стояли и маялись носильщики.

Исчерпав все темы для разговора, Мой попросил Нгуена оказать ему спасительную услугу: вытащить из левого глаза пылинку паровозной сажи, мучившую его от самого Донгзиао. А сам — долг платежом красен — любезно расправил и разгладил отложной ворот новомодной рубашки Нгуена, смявшийся тоже, представьте себе, в Донгзиао… По словам Нгуена, он уснул, склонив голову на плечо некой прелестной особы, ехавшей в Хюэ. Нет-нет, он прежде ее и в глаза не видел, но, разумеется, покорил с ходу. Да еще вдобавок шепнул ей, — а вагон был набит битком, — что сходит в Тханьхоа и дама сможет занять его место. Ну, дальше сами понимаете… В Донгзиао они задремали, прислонясь друг к дружке. Ему и сейчас еще щекочет ноздри аромат кокосового масла, которым благоухала красотка из Хюэ.

Тут наконец Нгуен, словно выйдя из транса, спросил:

— Что ж, не пора ли нам по домам?

— Пожалуй. А когда вы обратно, в Ханой?

— Да не знаю еще. Может быть, задержусь на неделю, а то и на две. А вы?

— Я тоже еще не решил. Думаю, мы непременно должны встретиться до отъезда. Обменяемся визитами, как пишут в светской хронике?

Нгуен вдруг с изумлением вспомнил, что здесь, в крохотном городке, где все всех знают и раз по сто хаживали друг другу в гости, ни он к Мою, ни Мой к нему никогда не заглядывали.

Он вежливо уступил Мою первую коляску рикши, подкатившую к вокзалу, и кивнул:

— Вы правы. Буду ждать вас и сам с удовольствием загляну к вам.

У перекрестка их коляски разъехались в разные стороны, но Мой с Нгуеном еще долго махали на прощанье руками.

Гулко пробили городские часы, и колокольный звон поплыл вдоль улиц, над тусклыми фонарями и силуэтами редких прохожих.

«Как же я буду теперь принимать его? — думал каждый из седоков, сменивших экспресс на рикшу. — Ведь он мне, по сути дела, чужой человек. Ну ладно, исполню формальности, окажу ему гостеприимство…»

На другой день Мой явился с визитом.

— Это господин Мой, — объявил Нгуен, представляя гостя жене и детям, — он приехал вместе со мной из Ханоя, одним поездом. Господин Мой — старший сын досточтимого Фана… Э-э… Досточтимого Фана из окружного суда.

Жена Нгуена, не имевшая ни малейшего представления ни о досточтимом Фане, ни об окружном суде, воскликнула с приятной улыбкой:

— А-а! Как же, как же…

Тем же вечером Нгуен посетил Моя.

— Батюшка! Матушка, прошу любить и жаловать, — сказал Мой, — это господин Нгуен, сын досточтимого архивариуса Ту. Он тоже работает в Ханое, мы вместе приехали, одним поездом.

Досточтимый Фан кивнул и воскликнул:

— А-а!..

Он отлично помнил старого архивариуса; они служили вместе, по одному ведомству. Оба вышли теперь на пенсию. «Это хорошо, — подумал он, — что Мой дружит с сыном господина Ту. Как там сказано? Ах да: «Близ старых бамбуков, волею неба, новые всходят ростки…» Он велел Мою подавать чай и усадил Нгуена на низенький табурет рядом с собой.

Тетушка Фан, сплюнув в полоскательницу разжеванный бетель, сказала (голос у нее был мягкий и ласковый):

— Вот и чудесно! Вы ведь земляки, кому, как не вам, дружить на чужбине? Молодцы, что сговорились и приехали вместе.

Добрая, гостеприимная мать Моя понравилась Нгуену. Ему было неловко обманывать ее; хотелось сознаться, что они на чужбине не видятся никогда да и в один-то поезд угодили случайно. Но он промолчал.

Нгуен сидел, принужденно отвечая на пустые вопросы стариков и томясь от смертельной скуки.

Каждый раз, родив очередную фразу, он вытягивал шею и по-птичьи вертел головой, разглядывая обрамленные листы картона со старинными изреченьями и шелковые панно, расшитые золотыми иероглифами, легкими, будто порхающие мотыльки. А за окном виден был сад старого Фана: купа перечных деревьев и кусты периллы с пахучими лиловыми листьями.

Наконец Нгуен встал и попросил разрешенья откланяться. У него иссякло терпение. Мой, словно он только и дожидался этого, тоже с облегчением поднялся проводить гостя и сказал ему уже в дверях:

— Надо бывать друг у друга почаще.

Когда Нгуен ушел, тетушка Фан сказала сыну:

— Зря говорят, будто первенец старого Ту грубиян, гуляка и мот. Как я погляжу, он человек воспитанный и разумный. Ты с ним дружи, сынок. Там ведь, в столице, народ все больше с норовом да бессердечный.

Дня через два-три они снова навестили друг друга. А потом родители Моя чуть не силком заставили Нгуена отобедать у них: они и слушать не хотели его отговорки, ссылались на свои почтенные годы и просили не чиниться и чувствовать себя как дома.

«Как дома…» Слова эти казались ему непонятными и странными. Разве они дружили домами? Да и много ли общего между их стариками?..

— А знаете, господин Нгуен, — начал вдруг старый Фан, — отец ваш, когда мы оба еще работали в суде, всегда сиживал рядом со мной. И на банкетах в городе, и когда мы бывали в уездах на разных праздниках да воскресных гуляньях. Он, правда, уступал мне по части спиртного, но зато какой был рассказчик и балагур! Знал уморительные истории про французов, что впервые явились сюда на службу…

Всякий раз, когда старик делал небольшую паузу, Нгуен кивал и поддакивал, боясь, как бы их разговор не угас сам собою.

— …И как некогда мы приятельствовали с вашим батюшкой, так, к величайшей моей радости, подружились и вы с Моем. Древние мудрецы в Поднебесной называли это «вековечной дружбой». Хорошо бы потом ваши дети подружились с моими внучатами… Я хочу попросить вас, дорогой, повлияйте на Моя — пусть наконец женится. Велика ли радость — маяться одному?.. Вы уж поверьте мне, старику, дружба ценнее всего на свете. Человеку просвещенному без друзей не прожить. Об этом Конфуций еще говорил…

Нгуен все кивал да поддакивал.

Они с Моем переглянулись украдкой. Оба были немы, как устрицы, и внимали родительским поучениям с явной неловкостью.

По окончании обеда, когда Нгуен собрался уже восвояси, старая Фан вдруг спросила:

— А что, у батюшки вашего пенсия небось неплохая? Думаю, как у нас, сотни полторы, не меньше?

Нгуен не знал, что и ответить.

Выйдя наконец на улицу, Нгуен испытал великое облегчение. Вокруг него простирался бескрайний простор, над головою висели яркие звезды. При полной луне было светло, как днем. Луна затмила все уличные фонари, да и какой толк от их пятнадцатисвечовых ламп, зачахших в волнах холодного голубого света?! Они, как и многое другое в здешнем захолустье, казались пародией на цивилизацию двадцатого века. Отчего бы в такие ночи отцам города не распорядиться вовсе выключить электричество на улицах? Глядишь, и вышла бы экономия в городском бюджете. Говорят, будто нельзя выключать фонари из-за уличного транспорта. Но какой здесь, скажите на милость, транспорт, да еще по ночам? А если бы и мчались вдоль улиц вереницы автомобилей, какая бы вышла им польза от этих электрических призраков?

Под одним из фонарных столбов сбились в кружок любители пения, им вторил вибрирующий голос данбау[31]. Сюжетом песни были все те же фонари: «Бум-бом… Ах, уж эти лампочки-фонарики… Бум-бом… Видят только бабочки-комарики… Бум-бом…»

Круглая луна омывала своим прохладным сиянием белые одежды и видневшиеся из-под юбок ляжки девиц; для них уличный фонарь был все равно что домашняя люстра. Они развлекались музыкой, болтали, хихикали и вовсе не собирались спать.

Нгуен припомнил вдруг такие же лунные вечера в захудалых придорожных деревнях, когда отошла полевая страда и люди собираются прямо на шоссе. Одни, посидев у обочины и перебрав скудные новости, зевая, бредут в свои тростниковые хижины, торчащие посреди разбросанных у дороги жалких огородов, и путеводными вехами в ночи им служат похожие на метлы арековые пальмы. Другие, поняв, что дома их не ждет ничего хорошего, остаются спать на дороге, прямо под открытым небом: ветер ласков и свеж, луна светла, и раскалившийся за день асфальт приятно согревает тело. Сон их беспробуден и крепок. Кто знает, не повезет ли им — вот так, прямо во сне найти свою смерть под колесами бешено мчащегося лимузина. Великое благодеянье — мгновенная легкая смерть, а с нею — конец всем тяготам и печалям!..

Нгуен ощущал безысходную тоску здешней ночи. Мой проводил его до перекрестка, метров за триста от дома, но все никак не соглашался повернуть назад. Они шли молча, словно влюбленная пара, которой страсть замыкает уста. Наконец Нгуен стал снова упрашивать Моя вернуться домой. Ведь гостеприимство тоже имеет свои границы, и чрезмерную вежливость порой не отличишь от фальши. Да и дружба их, пожалуй, не столь еще горяча и крепка.

— А может, — предложил Мой, — раз уж мы забрели сюда, выпьем по чашечке кофе? «Осадим», как говорится, обед. Я вас приглашаю.

Нгуен усмехнулся про себя, но приглашение принял.

Запах крепкого кофе развязал им язык.

— Вам, Мой, два куска сахару или три?

Мой взял с протянутого ему блюдца три куска сахару и бросил в чашку.

— А вам — два или три?

— Я предпочитаю обычно два с половиной.

«Ну вот, — нахмурил брови Мой, — все не как у людей! Не два и не три, а два с половиной. Верно, пожалуй, говорят в Ханое про его выкрутасы».

Он с неодобрением наблюдал, как Нгуен переломил пополам кусочек рафинада и бросил одну половинку в пышущий паром кофе.

Сперва он решил было съязвить. Но потом передумал: подобные вещи приняты лишь между близкими друзьями, а поначалу вмешательство в личную жизнь приятеля неоправданно, более того, недопустимо. Так урезонивал себя Мой, прихлебывая кофе.

Вернувшись поздно вечером домой, он все вспоминал о двух с половиной кусках сахара и мосье Нгуене.

Следующий вечер. То же кафе. Двое мужчин за столиком пьют кофе. Сегодня Нгуен пригласил Моя. Вообще-то у Моя весь день болела голова, и он собирался сидеть дома. Но все-таки принял приглашение: он понимал, что Нгуену не хочется оставаться перед ним в долгу. Уж больно мосье Нгуен щепетилен. В этот вечер один из них был весьма осторожен и сдержан, а другой — рассеян. Однако расход сахара оставался прежним: один бросил в чашку три куска, другой — два с половиной.

В кафе набилось много народу. Обычные для захолустного городка «прожигатели жизни». Мелкие чиновники, приехавшие из уездов по своим делам, и так называемые деловые люди. Кто-то похвалялся первосортным лесом, сплавленным сюда по реке, кто-то рассказывал о недавно открытых богатейших зарослях коричного дерева.

Мой и Нгуен с интересом разглядывали публику за соседними столиками. Молодые люди с напомаженными волосами, в пестрых рубашках, восхвалявшие европейские товары и моды… Муниципальные клерки, спорившие, разойтись ли по домам — отоспаться, или перекинуться еще в картишки… Юнцы, поносившие старомодных родителей и некрасивых, постылых жен, — эти, задрав на стол ноги в туфлях без носков, изливали свою тоску в старинной песне, звеня ножами и ложками по стаканам в такт дребезжащим пронзительным голосам… Здешние певички с подвыпившими кавалерами, которых красотки уговаривали взять их с собой в Нгеан.

— Так вы завтра едете в Винь?[32] — спрашивала одна из девиц. — Взяли б и нас с собой.

— Да, мы уезжаем завтра, но только не в Винь, а в Ханой.

— О-о, это еще лучше! Доедайте, допивайте и пойдем ко мне. Повеселимся… А утром поедем вместе в Ханой…

— Ты, крошка, лучше поставь за меня на кон…

Но больше всего Нгуена и Моя заинтриговал другой разговор: трое мужчин толковали про «дизель» — его де вот-вот пустят по железной дороге с остановкой в Тханьхоа.

— Здорово, правда?!

— Когда, говоришь, в понедельник?

— Завтра как раз понедельник!

— Ну, значит, завтра первый дизель придет в Тханьхоа.

— Ни разу не видел дизеля… Сложная небось машина?

— Нам пока ехать некуда, но все равно сходим поглядим…

— В котором часу, говоришь? В девять утра? Ладно…

Вокзал Тханьхоа. Утро.

Нгуен стоит на перроне. Он, как и все, ждет дизеля. Комичное выражение лиц и застывшие взгляды соседей чем-то напоминают ему лилипутов, которых он видел однажды во французском цирке.

Вчера, услыхав в кафе разговоры о дизеле, он вернулся домой и долго не мог заснуть: пора, пришло время собираться в путь. Не сидеть же здесь вечно. И до утра ему снился скорый поезд: сверкающие лаком вагоны мчались сквозь ночь, мутную и вязкую, точно стоячий пруд.

Проснувшись, Нгуен умылся и оделся с особой тщательностью. Он всегда наряжался накануне событий, от которых ждал особых, неизведанных еще ощущений. А-а, вон и Мой стоит посреди перрона! Не сговариваясь, они оба явились сюда. До девяти было еще далеко, а перрон был заполнен людьми. Мой и Нгуен обменялись улыбками — вместо приветствий.

Народ ожидал прибытия дизеля, словно великого праздника. И когда он наконец показался вдали, все, ахнув, подались к краю перрона и застыли, не моргая и до хруста вытянув шеи. Те, кто явился с детьми, подняли их на плечи. Перепуганные малыши уцепились за родителей руками и ногами, как котята, которых собираются бросить в воду.

Так вот он какой — дизель! Огромный! Грохочущий, пышущий жаром. Локомотив приближался, замедляя ход и уставясь на публику зеркальными фарами.

И тут послышался легкий ропот разочарования. Да ведь это все тот же поезд. Только паровоз без трубы и работает не на угле, а на мазуте. И вагон-то всего один, правда — белый. Словом, ничего особенного… Правда, скорость, говорят, у него бешеная, летит, как ураган.

Дизель же, видя такое к себе пренебреженье, задерживаться не стал, протрубил что-то своей сиреной и умчался на Юг.

Гудок его показался людям необычным: ревет, точно дикий зверь лесной. И над толпой прокатился смех. Распотешил на славу, не зря пришли.

Народ расходился с вокзала, как из театра. Подошвы башмаков, туфель, сайгонских сандалий шаркали по асфальту, словно спички о коробок — вот-вот задымятся.

Навстречу попадались опоздавшие. Узнав, что дизель уже проехал, они горестно цокали языками и поворачивали назад.

Мой и Нгуен шагали следом за всеми, и чудилось им, будто время стало тягучим и липким и они с трудом продираются сквозь нескончаемую вереницу часов и дней, безликих и сходных друг с другом до мелочей. Нгуен невольно вопрошал себя, что же лучше: существовать вот в таком богом забытом городке, где все питает и тешит твою плоть, или жить на износ, растрачивая себя в борьбе, в поисках и утратах среди водоворотов и омутов большого города? Люди здесь благодушны. Рядом джунгли, под боком море, изобилие древесины, рыбы, креветок, корицы… Здесь человек, одаренный и дельный, не надрываясь, будет жить припеваючи, даже тупицам с невеждами обеспечен верный достаток. Никто никому не лезет в душу, да и души их, как и сами люди, похожи одна на другую, словно две капли воды. Дождям и ветрам в этих местах определен неизменный срок; а тратам — душевным и денежным — положен точный предел. И ни единое существо человеческое вроде бы слыхом не слыхивало ни про какие соблазны, порывы и беды иной — переменчивой, безжалостной и холодной — жизни.

Но вдруг дорогу Нгуену и Мою преградила супружеская чета, выступавшая с величавым достоинством.

— На этом дизеле, — говорила жена, сверкая золотым зубом, — нам очень даже удобно ездить к деду в Винь. Не правда ли, дорогой?

— Правда, дорогая. — Во рту у мужа тоже вспыхнул желтый огонек. — Дизель отходит в девять утра. Мы завтракаем дома, а в полдень — уже в Вине. И не надо тратиться на еду. Поболтаем часок со стариком, попьем чайку, сядем на двухчасовой дизель — и в полпятого уже дома. Как раз поспеваем к обеду. За лавкой пока приглядит мой брат Тин. Пропустит денек в своей конторе, земля от этого не остановится. А выручка останется в семье…

С утра и до вечера в день апрельского полнолуния одна тысяча девятьсот сорокового года первый дизель, прошедший через Тханьхоа, можно сказать, не съезжал у горожан с языка.

Диковинной машины давно уж и след простыл. А о ней говорили и спорили в хижинах Лодочной слободы и за столиками фешенебельной ресторации китайца Ли, на скотобойне, в саду с аттракционами мосье Мишу, за лакированными дверями присутственных мест; в хибарках у Лимонного моста, под навесами Колбасного ряда и у городских ворот…

Великий день!.. Эпохальное событие!.. Историческая веха!

Ах, как здесь любили углубляться в туманные дебри истории — вспоминать, сопоставлять и, само собою, пророчествовать. Нгуена с Моем тоже поразило это поветрие. Впрочем, замечу, бацилла истории чаще всего одолевает именно тех, кому нечего сказать о настоящем, о нынешнем дне.

Да и толковали-то Мой и Нгуен, честно говоря, о пустяках, о том, например, когда и какое именно событие здесь, в Тханьхоа, собрало больше всего народу и по какому поводу было уничтожено особенно много выпивки и закуски.

Да вы посудите сами.

Слово — Мою: он стоит за приезд сюда французского министра Рейно и в особенности за тот день, когда мосье Рейно осматривал дамбу Байтхыонг…

Слово — Нгуену: дамба дамбою, но он считает важнейшим событием пребывание в Тханьхоа покойного государя императора; в год, он как сейчас помнит, Земли и Коня…

Мой: да-да, год Земли и Коня… Ланнэ дизнеф сант дизюит…[33] Однако куда покойному императору до французского маршала Жоффра! Мосье марешаль, совершая вояж по Индокитаю, заглянул и сюда, к нам. Еще бы, как он мог не посетить поле сражения в Бадине[34], где он участвовал совсем еще молодым в чине капитана и был тяжело ранен…

Оба они понимали бессмысленность подобных словопрений. Но надо же им было хоть о чем-нибудь говорить! А о чем прикажете разговаривать людям совершенно разным по убеждениям, вкусам и складу характера?

В Ханое Мой прослыл ходячей энциклопедией. Ученость его простиралась не только вглубь, но и вширь. Средь воинства столичной интеллигенции он, несмотря на молодость, хаживал в генералах. Да, телом он был молод, но дух его достиг самого что ни на есть зрелого возраста.

Познаниями своими Нгуен уступал Мою, но зато он превосходил его талантом. Нгуен был рожден на свет для служения Искусству (нет-нет, это не описка, именно — Искусству с большой буквы!). И хотя Нгуен не имел на этот счет никакого официального документа, большинство окружающих признавало его талант.

Желая увековечить свое имя и внести достойный вклад в духовную жизнь столицы, Мой строчил статьи, рассказы и повести в ежемесячные журналы. Могучею силой ума он оживлял и вырывал из забвения события седой старины, прояснял истоки национального самосознания и весь процесс его формирования и роста. Он писал мудро, доходчиво и тонко. И псевдоним его, — а большинство корифеев подписывалось чужими именами! — псевдоним его «Гость с реки Коня» был у всех на устах. О да, он, вне всякого сомнения, прославил свою родную землю — Тханьхоа!

Ну а что же совершил в это время Нгуен? Какими деяниями заполнял он свои дни, дабы потом не сокрушаться о бесплодно растраченном времени?

…Он жил! Он взял на себя смелость жить так, как ему было угодно. Он желал утвердить перед всеми свое «Я», решил вырваться прочь из тесных обыденных рамок. Нгуен превратил свою жизнь в нескончаемый эксперимент, где вместо пробирок, пружин и приборов были его эмоции, ощущения и мысли, его сила и молодость. Эксперимент этот оставил глубокие рубцы и шрамы в душе Нгуена.

Молодость прошла. С нею вместе иссякла и вера.

Он устал, бесконечно устал; на смену порывам души пришли холодность и подозрительность.

За всякий эксперимент подобного рода приходится платить дорогой ценой. И не у каждого хватает сил для расплаты.

Отныне в его характере преобладали скепсис и горечь. С ним стало трудно общаться. Нгуен говорил и действовал невпопад, как незадачливый герой сказки, приходивший в трауре на свадьбу и ликовавший на похоронах.

В конце концов он сделался невыносим. Люди говорили ему прямо в лицо, что он подобен занозе, колючке на стебле цветка, гвоздю, торчащему из дивана.

Нгуен и сам понимал, что не в силах ужиться с людьми и пропасть, разделившая их, становится день ото дня все шире и глубже. Но он хотел и впредь оставаться самим собой. Он упорствовал и готов был в одиночку сражаться с целым светом. Нет, он не склонит голову и ничего не убоится!

У него и мысли не возникало, что в этой схватке он может потерпеть поражение! Он ведь здоров и полон сил, зубы его крепки, ноги неутомимы, мозг ясен… Что ему до потрясений и несуразиц окружающей жизни?! Потом, потом, когда он устанет и ослабеет, тогда, быть может, он попробует примириться с жизнью. Чем тогда придется ему поступиться? Что, если он вынужден будет, как за подаянием, протянуть руку к ближним своим за сочувствием и поддержкой? Но нет! Время это еще не пришло! Он еще всем покажет!..

Впрочем, спокойная, безбедная жизнь вот она — рукой подать! Надо лишь стать таким, как все, надо жить, думать, дышать, как все, и люди распахнут перед тобой объятья.

Но он не желал изменять самому себе. Куда торопиться?

Жизнь пролегла по крутым склонам, как тяжелая горная дорога. И он пробивался по ней вперед и вперед, разбирая завалы и разбрасывая камни — куда попало. Они попадали в голову людям, часто — знакомым и близким, рассекая до крови живую плоть. Он расшвыривал камни, утешая себя тем, что когда-нибудь после соберет их и сложит небывалое прежде дивное здание.

Само собою, Нгуен, как и большинство одаренных натур, подвизался на литературном поприще. Стиль Нгуена, как зеркало, отражал его характер. Нет, он не писал о великих делах и не заботился о морали и нравственности. Да и кто в наш лживый век посмеет всерьез говорить об этом?

Корявый слог Нгуена, казалось, обдирал глотку. А содержание его шедевров было двусмысленно и неясно, как древние пророчества. Перечитывай — не перечитывай, понять их никто не мог. Ритмическая проза его и стихи печатались всплошную — без глав, без абзацев и строф. Истинному гению общепринятые границы тесны и противопоказаны. Он в них задыхается и хиреет. К тому же раскованная, свободная форма как раз в духе времени. Ему ли, ниспровергателю, отрицавшему всех и вся, подражать классикам?! Нет, ни за что!

Люди доброжелательные, маясь после творений Нгуена головной болью, деликатно предлагали автору прояснить и упростить кое-что, тогда, мол, и читателей у него станет «больше».

Один знаменитый писатель, — из тех, кто восседает среди литературной братии на почетной, отороченной алой лентой циновке, — меняя очки, долго вчитывался в книгу, принесенную Нгуеном, потом сказал:

— Произведения ваши и впрямь обогнали эпоху; боюсь, современникам не угнаться за вами. Впору, как говорится, приналечь на тормоза.

Поняв, что давний благожелатель щадит его авторское самолюбие, Нгуен решил держаться с ним откровенно, но почтительно:

— Ах, дорогой мэтр, я и сам понимаю, читатели у меня появятся только в будущем. Спасибо вам, спасибо за добрый совет.

Но следовать совету старика Нгуен и не собирался. Да и что останется от нашей индивидуальности, если мы не будем стоять на своем? Нгуен здесь, пожалуй, доходил до крайности, я бы даже сказал — до какой-то свирепости. А окружающих это, конечно, выводило из себя.

Впрочем, Нгуену их неудовольствие было глубоко безразлично. Истинный художник, считал он, должен прежде всего хранить верность самому себе и своим идеалам.

Нгуен дорожил своей книгой, как ясным бескомпромиссным самовыражением. Она стала символом его присутствия в этом мире — мире, который казался ему хитросплетением неутоленных страстей, несбывшихся надежд и горьких обид. От липкой, как грязь, суетности этого мира он и желал очиститься.

Приятели и знакомые с трудом выносили самого Нгуена. Ну а уж книгу его, где все они были выставлены на посмешище, люди простить ему не могли.

Некоторые призывали даже к физической расправе с Нгуеном. Никогда еще он не чувствовал себя таким одиноким. Хотя, если быть до конца справедливым, один доброжелатель у него все-таки сохранился. Это был Мой.

Он не собирался льстить Нгуену или примазываться к его будущей славе. Просто он свято верил в талант Нгуена. Конечно, Нгуен никому б не позволил себя жалеть. Настоящий талант в самом себе черпает утешение и поддержку, а уж самоуверенность Нгуена давно стала притчею во языцех. Мой лишь старался всячески ограждать Нгуена от несправедливостей и обид. Он ждал, что Нгуен хоть когда-нибудь подойдет к нему и заговорит по-приятельски. Увы, эти надежды его оставались втуне.

Мой и сам не лишен был амбиции. Конечно, ему хотелось, чтобы собрат по перу и земляк выказал в его адрес хоть какие-то знаки внимания, признал бы, что и он не последняя пешка в подлунном мире. В душе-то Мой, впрочем, почитал себя вовсе не пешкою, а фигурой значительной и — будем уж до конца откровенны — светочем мысли. И именно в качестве светоча он жаждал признания со стороны Нгуена.

Каково же было ему услыхать от одного из их общих знакомых такие слова: «Мы тут с Нгуеном как-то говорили про вас, и он охотно признал, что вы — фигура и светоч. А потом добавил, мол, в лучах такого светоча только лягушек ловить по ночам…»[35]

Мой не знал, нарочно съязвил Нгуен на его счет, уверенный, что слова его бережно доставят по адресу, или просто острил в обычной своей манере. Но дело в конце концов было не в этом. И Мой воспылал справедливым гневом, он жаждал мести. «Значит, Нгуен презирает меня!» — твердил светоч мысли.

Мой, по натуре человек легкий и общительный, никогда не отказывался помочь ближнему. Он был незлопамятен, и обиду на весах его души почти всегда перевешивал добрый обед с вином. Во всем предпочитал он золотую середину. Даже своим мечтам о будущем, — а он понимал отлично, что это всего лишь мечты, — придавал он окраску умеренности и скромности. Человек, считал он, должен избегать безрассудных порывов и в основу своих поступков класть трезвый разум и расчет. Самому ему трудно было бы отказать в мудрости и расчетливости. Только уж он так рассчитал и расписал наперед всю свою жизнь, что вряд ли мог получить от нее хоть малейшее удовольствие.

С ним не случалось никаких неожиданностей. Да они, собственно, и не предвиделись. И в книгах его, в его романах тоже не было драматических коллизий. Все вытекало одно из другого; все шло гладко и очень разумно. И герои его творений — все, как один, — держались крайне осмотрительно и осторожно, не позволяли ни себе, ни другим никаких экстравагантных выходок и даже в мыслях своих были скромны и благопристойны. Верно сказано: «Стиль — это человек».

Итак, Нгуен пренебрегал Моем. Но то ли еще началось, когда Мой выпустил книгу своих стихов! Вы спросите, не был ли этот поступок его слишком смелым? Да как вам сказать… Знаю одно: Нгуену книга не понравилась. Свой приговор он облек сперва в форму вопроса:

— Помилуйте, это стихи или кирпичная кладка?

Но затем высказался менее лапидарно:

— Думаю, если б почтенный автор бросил поэзию и заделался полководцем, он бы до самой смерти играл с неприятелем в прятки, как некогда испанцы — с Наполеоном Бонапартом.

(Ай да Нгуен! Он и в военном искусстве дока. Ну, да незаурядные умы, они все таковы!)

Разумеется, верные друзья передали Мою оба эти отзыва. И он рассердился сильнее прежнего. Единственно утешало его то, что гении, волей судьбы рожденные в одну и ту же эпоху и в одном государстве, редко почитали друг друга и вечно затевали смертельные распри. Если уж небо послало на землю Моя, зачем же оно сотворило еще и Нгуена?!

А дни в Ханое были прекрасны, словно картины, выложенные переливчатым перламутром; вечера и рассветы — синевато-алы и золотисто-лиловы. Мой, весь переполненный воспоминаниями о Тханьхоа, не мог работать и не в силах был усидеть дома.

Он надевал свою новую шляпу и выбегал на улицу.

Он жаждал найти родственную душу, чтоб перемолвиться хоть словечком об оставшейся где-то вдали родимой земле.

И безотчетно, поворачивая налево, потом — направо, он шел в ту сторону, где обитал Нгуен.

О, у Нгуена поэтическая душа. И он долго жил в Тханьхоа. Они непременно должны увидеться, погулять вдвоем, отобедать, выпить чего-нибудь и главное — вспомнить свой маленький городок, дом и семью!

Ну не обидно ли, — двое земляков, двое сверстников, — что они, собственно, не поделили? Отчего все пошло вкривь и вкось?

Мой преисполнился миролюбия и дружбы и отправился на поиски Нгуена.

Вот он уже стоит перед дверью Нгуена и, согнув крючком палец, готовится деликатно постучать в раскрашенную филенку. Но… здесь вдруг Мой вспомнил, что Нгуен презирает его. Он отвел руку и, нахлобучив шляпу, зашагал прочь.

Солнечные зайчики весело прыгали в кронах деревьев шэу[36], высившихся вдоль тротуара. Золотые лучи, пробившись сквозь зеленые пласты листвы, жарко ударялись оземь; а иные угодили прямо в раскрытое настежь сердце Моя, и он едва не повернул назад. «Ах, Нгуен, Нгуен… Когда мы подружимся наконец и отдохнем от всех передряг и сплетен?» Но тут, как назло, чей-то неведомый вкрадчивый голос прошептал ему на ухо про «лягушачьего светоча» и «кирпичную кладку». «Нет! Нет, Нгуен, — вздохнул он, — ты перегнул палку. Еще этот проклятый Бонапарт…»

И Мой, разодетый, словно шафер на свадьбе, отправился гулять в одиночестве. Он пировал, как бедный школяр, вдруг получивший деньги из дома. Но содержимому его кошелька — что поделать — пришел конец, и он, так и не развеяв свою тоску, побрел восвояси.

Каждый живет сам по себе. Никто никому не указ. Видно, писателей всегда раздирает жгучая ревность, и в преславной литературной державе миру и согласию не бывать вовек.

Постепенно Мой успокоился. Что ж, верно, не суждено ему подружиться с Нгуеном…

Они все же встречались в публичных местах.

На свадьбах, на похоронах, в городской библиотеке, в книжном салоне — когда французский пароход доставлял заморские газеты и журналы.

Пожалуй, чаще всего встречались они в книжном салоне и, приятно улыбаясь, пожимали друг другу руки.

— Здравствуйте, Нгуен. Давненько не бывали в Тханьхоа?

— А-а, это вы, Мой. Я тут зарылся в газеты и не заметил вас. Простите великодушно.

— Вы как, не ездили домой?

— Да нет, не довелось… А вы тоже? И старики ваши вас не навещали?

— Послушайте, что, если нам на этих днях махнуть вдвоем в Тханьхоа? Вы не против?

— Надо подумать. Я ведь, знаете, человек неуправляемый. Заранее ничего не планирую. Решу вдруг — еду! И сразу — в дорогу. Потому-то езжу всегда один и налегке. Я и за границу, случись такая оказия, собрался бы мигом…

Он улыбнулся — весьма дружелюбно — и снова уткнулся в газету.

— Вы не поняли меня, Нгуен. Я вам делаю, как говорится, официальное приглашение. Послезавтра я еду в Тханьхоа — машиной. С удовольствием захвачу и вас. Мне ведь там одному будет скучно: ни друзей, ни знакомых, не с кем словом перемолвиться.

— Да уж, одиночество — вещь невеселая. Но неужели вы думаете, будто у вас у одного нет друзей? Мало ль таких, у кого ни единой близкой души в целом свете? Тоска, хоть в петлю лезь. Правда, я не слыхал, чтобы кто-нибудь умер от недостатка друзей. Наоборот, бывает — преданные друзья запросто изведут человека до смерти.

Голос Нгуена звучал мягко и благожелательно, и держался он с самой изысканной вежливостью. Но все же Мой — он привык больше верить словам — счел разговор этот для себя оскорбительным. Вежливость Нгуена казалась ему напускной и неискренней. А тут еще он вдруг вспомнил изречение какого-то французского аристократа, который сравнивал вежливость с оградой, отделяющей нас от кишащих вокруг посредственностей. Мой рассердился на собственную память, подсказавшую ему эту злосчастную цитату, на Нгуена, который окружил себя глухою стеной хороших манер, на отсутствующих друзей — словом, на весь свет.

Но тут внутренний голос Моя зашептал ему на ухо, что вежливость Нгуена, быть может, происходит не от его злонравия, а стала плодом хорошего воспитания, вспоенным вдобавок благими соками просвещения. И незачем повсюду искать подвохи и закорючки. Ведь не зря говорится: «Чем глубже копнешь, тем больше увидишь жуков да червей с муравьями».

На душе у Моя немного полегчало.

Желая продолжить прерванный разговор, он придвинул стул поближе к Нгуену и сказал:

— Вы, говорят, большой шутник и ради красного словца никого не пощадите. Я только что выслушал вашу «философию» дружбы. В шутку ли это сказано или всерьез? Простите, что докучаю вам, но мы ведь впервые разговорились по-настоящему.

Нгуен опустил газету и помолчал, должно быть, соображая, чем, собственно, его слова могли так задеть Моя.

— Вспомнил, — заговорил он наконец, — вы сокрушались, что в Тханьхоа у вас нет друзей, а я утверждал, что от друзей идут все наши беды. Вы полагаете, я шутил? Задумайтесь-ка на минутку. Откуда, как не из числа близких друзей, берутся соблазнители наших жен? Кто, кроме лучшего друга, — а он-то знает наперечет ваши беды, — в трудную минуту подцепит вас на крючок, да так, что уж не сорваться, не убежать. Человеку постороннему и невдомек, как вам навредить. Нет, дорогой, губят нас или небеса, или друзья-приятели.

Нгуен замолчал, жалея, наверно, что наговорил слишком много. Он и сам не ожидал от себя подобного словоизвержения. «С чего это меня понесло, — думал он, — глупо ужасно! Нет-нет, больше такое не повторится. В следующий раз поздороваюсь с ним и все. В крайнем случае справлюсь о самочувствии…»

Мой и сам был удивлен любезностью Нгуена. Выходит, зря на него наговаривали, будто он, как англичанин, вежлив только для вида.

В другой раз, встретив Нгуена в книжном салоне и видя, что тот не избегает его, Мой решил угостить земляка обедом.

— Мы так редко видимся, — сказал Мой. — Вот я и подумал, воспользуюсь-ка счастливой случайностью и приглашу вас на обед? Мы будем вдвоем — только вы и я.

Нгуен сидел, по-прежнему уткнувшись в газету.

— Право, почему бы нам не позволить себе маленький плезир?[37] — Голос Моя звучал задушевней и тише. — Развеемся немного. Погода сегодня чудесная, пройдемся пешком до ресторана. Вы где обычно обедаете?

Но Нгуен отказался. Правда, очень вежливо, но — наотрез:

— Весьма сожалею, но мне сегодня до вечера надо поститься. Ровно в восемь — к врачу, на укол… — Он наклонился, прошептал что-то Мою на ухо и добавил: — Внутривенное… И вообще, приходится сидеть на диете. Ни капли спиртного, сами понимаете.

О да, Мой все понял прекрасно: Нгуен лжет, он вовсе не болен. И надо же, какой деликатный себе недуг изобрел. Хватит, навязываться ему Мой больше не собирался.

Выходя из салона, они приветливо пожали друг другу руки. Случайным прохожим могло показаться, будто прощаются задушевнейшие приятели.

Нет ничего глупее, чем, расставшись с человеком, выяснить вдруг, что ему по пути с вами, и идти дальше рука об руку, — как сейчас на наших глазах Нгуен и Мой шествуют по улице Поля Бера[38]. А тут еще обнаруживается, что вы невольно шагаете с вашим постылым попутчиком в ногу, и каждая плита тротуара вам кажется длиною в день.

В конце концов, не желая больше терпеть муки совместной прогулки, Мой, дойдя до здания Земельного банка, свернул за угол и с непонятной симпатией уставился на манекен в стеклянной витрине, сгорбившийся под тяжестью элегантного пиджака.

…С тех пор в Ханое они не встречались. Похоже, что Мой избегал Нгуена.

Неприятней всего были ходившие о них разговоры. Поди догадайся, нарочно ли ловят тебя на приманку или же собеседник пребывает в невольном плену красноречия. Один из таких «пленников» как-то спросил Моя:

— А ведь Нгуен вроде ваш земляк?..

Мой не посмел отрицать столь очевидный факт.

— Отчего же вы с ним почти не встречаетесь? Ведь все-таки чужбина, она… — Знакомец Моя огляделся и понизил голос — Говорят, между вами что-то произошло?

Этот неочевидный факт Мой решительно отверг.

Он долго думал, как бы положить конец докучливым кривотолкам, и однажды набрел на счастливую мысль: «Шерше ля фам!..» — «Ищите женщину…» Отныне он намекал всем и каждому: их, мол, с Нгуеном развела роковая страсть. Сами подумайте, что, кроме женщины, могло разлучить земляков и сверстников да к тому же еще собратьев по перу?!

На это клюнули все.

«Шерше ля фам! Ля фам…»

Они уже думали, что жизнь никогда больше не сведет их вместе. Ведь и светила из созвездий, в разное время восходящих на небосвод, — скажем, Ориона и Скорпиона (ученость — великая вещь!), — даже светила, бывает, не встречаются друг с другом.

Но небеса усадили их в один и тот же экспресс. И теперь они жили оба в Тханьхоа и даже дружили домами. Нет, будем точны: «Они поневоле жили оба в Тханьхоа и поневоле дружили»… Фактически они вращались в различных духовных мирах, и орбиты их — чисто внешне — пересекались на вокзале, в ресторации, за семейным обедом.

Однажды вечером, когда они сидели в ресторане за рюмкой вина, красного, словно кровь Христова, Нгуен вдруг начал что-то шептать, загибая пальцы. Оказалось, он подсчитывал дни, проведенные дома. Ровно десять дней. Для того чтоб проведать семью, вполне достаточно, даже, пожалуй, многовато.

Он поднял голову и уставился на пришпиленное к стене железнодорожное расписание. Рюмка его тревожно алела на синей клетчатой скатерти, словно сгусток кровавой пены посреди морской зыби.

— О чем вы задумались? — спросил Мой.

— Завтра я уезжаю.

— Жаль, у меня еще дома дела. Дня на два, на три — не больше. Может, задержитесь? Поехали бы вдвоем, вместе оно веселее…

— Ну, вы, как всегда, весь в сантиментах. Я еду завтра, а вы приедете через несколько дней. Увидимся в Ханое.

— Может быть, вы хоть на минутку заглянете ко мне перед отъездом?

Мою хотелось, чтобы Нгуен простился, как водится, с его родителями. Но ему было неловко говорить напрямик об этом. Да и странная их дружба с Нгуеном не давала ему права просить о таком одолжении. Другое дело, если бы Нгуен сам…

Не знаю, догадался Нгуен об этих терзаниях Моя или вовсе о них и не думал. На прощанье он сдержанно пожал руку Мою, сказав: «Счастливо оставаться». И вышел, не улыбнувшись, не оглянувшись ни разу — верный признак того, что он желал поскорее расстаться с приятелем.

Мой вспомнил оброненную Нгуеном фразу: «Увидимся в Ханое…» Судя по недолгому их общению здесь, в Тханьхоа, она ничего не значила. Сколько раз уступал он капризам Нгуена?! Нгуен же ради него не поступился ничем, даже самой малостью. И все-таки без Нгуена жизнь в Тханьхоа становилась совсем несносной. Старые знакомые Моя были — все как один — безнадежные провинциалы, недалекие, невежественные и унылые. Разве это компания для столичного литературного льва.

Увы, Нгуен отбыл, покинув Моя в этом стоячем захолустном болоте. Лучше бы он (Нгуен) вовсе не появлялся! Привычка к изысканному общению не так-то легко забывается. Мой, проверяя себя, ходил вечерами в то же самое кафе, садился за тот же столик. «Чего же мне не хватает? — спрашивал себя Мой и, подумав и взвесив все «за» и «против», отвечал: — Нгуена!.. Да-да, переменчивого, застегнутого на все пуговицы, неуживчивого и язвительного Нгуена.

Но ведь дружба их, как говорится, проходила пока «испытательный срок», и причем — в самых невыгодных условиях: в маленьком богом забытом городке. Так что о результатах говорить еще рановато. Да и будут ли они хоть когда-нибудь, эти результаты?..

А Нгуен не провел дома, в Ханое, и двух дней, как к нему заявился старинный приятель по имени Бинь и затеял форменный допрос с пристрастием.

— Не вздумай увиливать! — кричал он. — Давно ты свел дружбу с этим подонком Моем? Что?! Не сводил?.. Расскажи кому другому…

— Да откуда у тебя эта блажь?

— Блажь? Я, между прочим, три дня отдыхал в Шамшоне[39].

— Поздравляю.

— Ты не увиливай! Не увиливай! Я три дня отдыхал в Шамшоне и своими глазами видел, как ты вместе с Моем купался в море. Ты был в синих плавках, а он в красных. Что, попался?

— Ну, если насчет плавок…

— Я сперва загорал рядом с вами, у самых мостков.

— Такая честь…

— Брось! Вы-то меня даже не заметили. Да и до того ли вам было! Держались за ручки, как голубки, и скакали в волнах. Глаза бы мои на вас не смотрели! Пришлось искать для себя другое место.

— О, я в отчаянье.

— Мне этот Мой противен! Ты и сам его раньше не жаловал.

— Какая ерунда. Почему ты не подошел ко мне? Не поздоровался, наконец?

— Вот еще! Мне бы тогда пришлось воздавать почести и этому ублюдку. Я, брат, этикета не нарушил; вы ведь меня не видели, значит, и обидеться не могли. А потом, я боялся вас смутить. Если память мне не изменяет, на свете не было злейших врагов, чем вы. И вдруг — просто парочка неразлучников.

Нгуен усмехнулся и встал. Сигарета его почти догорела, и он, прикурив от нее новую, поднял глаза к небу.

— Может, объяснишь, чем тебя так очаровал твой новый высокоученый друг?..

Нежданный вопрос этот заставил Нгуена задуматься. Он думал четыре дня, и пять, и целую неделю. А на восьмой день к нему явился в сопровождении орды носильщиков удивительно знакомый человек, костюм его был измят и запылен после дальней дороги, на лице и костлявой шее чернели отметины паровозной сажи.

— Я к вам прямо с поезда, — сказал Мой.

Он мог бы и не говорить этого, все было и так ясно. Но почему он явился сюда прямо с поезда? Неужто те несколько дней, когда они виделись в Тханьхоа, дают ему право вот так запросто вторгаться в чужой дом? Нет, тут что-то не так!

Нгуен предложил Мою стул и, свято блюдя законы гостеприимства, кликнул мальчишку, чтобы тот принес кувшин с водою и таз — умыться гостю с дороги.

Но Мой остановил его:

— Нет-нет, я только отдам вам посылку и сразу — домой.

Тут лишь Нгуен разглядел в руках у него красивый алюминиевый котелок. Мой поставил котелок на стол, и в нем задрожала — у самой крышки — маслянистая красная жидкость.

— Извольте, — улыбнулся Мой, — креветки под острым соусом. Шедевр кулинарного искусства моей матушки. Приготовлены специально для вас. Велено было доставить деликатес на ваш стол без промедления, не то пропадут вкус и запах. Да и хранить его долго не рекомендуется… Вы уж не обессудьте, матушка убеждена, будто мы набиваем здесь брюхо всякой дрянью и спасти нас от смерти может только домашняя кухня. Она мне с каждой оказией посылает свою стряпню. А уж когда сама приезжает — везет целый вагон: тут и блинчики, и колбасы с паштетами, крабы, треска в соусе. Я после ее визитов погибаю от обжорства… — Он встал. — Ну, мне пора. Хорошо, что застал вас. У меня, можно сказать, гора с плеч свалилась.

Нгуен не нашелся с ответом, а Мой, откланявшись, сбежал по ступенькам вниз, обернулся в дверях и сказал:

— Пойду отсыпаться, устал чертовски. Думаю, увидимся на днях. Я вас отыщу.

Конечно, Нгуен предвидел заранее, что встречи их в Тханьхоа еще принесут свои плоды. Но ничего подобного он не ждал. Креветки под острым соусом… Кулинарный шедевр… О небо! Бедная старая Фан — покупала их, варила, отправляла… Как это говорит Мой? «С оказией»! Она в сыне души не чает и друзей его любит. Жаль, ошиблась старуха: он ведь не друг Мою.

Время шло, а Нгуен все сидел, уставясь на белый котелок с красными креветками. Какая гармония формы и содержания! Легкий, почти невесомый металл — сверкающий символ нашего механического века. Он прикоснулся к округлому боку котелка, и звездочки жира замерцали в багряной пучине соуса.

Что же делать? Его хваленый мозг был явно бессилен, да он и не пользовался этим утонченным аппаратом для решения бытовых проблем.

Отнести и вернуть котелок Мою? Но как, в каких выражениях отказаться от подарка? Да и поздно уже, поздно.

А если принять креветки, значит, надо их есть. Допустим… Допустим, он съест этих проклятых ракообразных. В общем-то — он принюхался к соусу — здесь нет ничего невозможного! Но как он будет смотреть самому себе в глаза? Будь еще Мой на самом деле его другом… И не разойдись они так далеко в своих эстетических и нравственных критериях… Тогда… О, тогда можно было бы их съесть со спокойной совестью…

Нет, во всяком случае, сегодня он есть их не будет! Сегодня он из принципа поужинает в ресторане. И тут, как всегда, на помощь пришло чудо: в дверь постучал Бинь. Да-да, тот самый Бинь — «…три дня в Шамшоне», «…синие плавки», «парочка неразлучников…».

Нгуен указал ему на сверкающий символ нашего механического века и строго спросил:

— Бинь, ты любишь это блюдо?

— Наверно, люблю, — отвечал Бинь — А что это? О-о, креветки!

— У меня… — Нгуен кашлянул в кулак, как профессор, начинающий лекцию. — У меня в Тханьхоа есть престарелая тетка. Муж ее… Э-э… Что я говорю?. Перед тобой шедевр кулинарного искусства моей тетушки. Приготовлен специально для меня. Но я не был вовремя предупрежден о приезде этих креветок, телеграмма, как всегда, опоздала. И я принял утром английскую соль — очищаю желудок. Очень полезно, рекомендую!.. — Он снова откашлялся и продолжал: — Есть мне сегодня ничего нельзя. А от острой пищи… Ты заметил, креветки под острым соусом? Очень хорошо… От острой пищи придется воздерживаться еще три дня. За это время креветки пропадут. Бедняги! Представляешь, такие расходы! Один проезд чего стоит и телеграмма. Ездил встречать их на рикше. Очень уж тетка просила: встреть, мол, прямо с поезда, иначе я за них не ручаюсь… И представляешь, все зря!.. Если б не английская соль, мы бы сейчас попировали за милую душу. А так придется тебе самому уважить мою тетку. В крайнем случае очистишь потом желудок. Человек ради дружбы способен на многое. Сейчас кликну мальчишку, пусть отнесет котелок к тебе домой…

Бинь удалился. Впереди шествовал мальчик с креветками.

А Нгуен, очень довольный собою, собрался в ресторан. Он особенно гордился тем, как ловко заставил Биня отведать фамильное блюдо «подонка Моя»…

Жизнь в большом городе совсем не такая, как в маленьком. Здесь люди реже общаются. Сердца их черствеют, как недоеденные пироги. Друзья не нуждаются в преданности. Женщины не ищут верности в любви.

Мой не являлся к Нгуену. После приезда из Тханьхоа он был у Нгуена только дважды: в первый раз, когда доставил матушкиных креветок; во второй раз он забрал пустой котелок.

Нгуену это пришлось по душе. Ему вовсе не хотелось встречаться с Моем. Так мужчина, после расторгнутой помолвки, не желает видеть обманутую или обманувшую его невесту.

…Вода стояла в Западном озере[40] — стояла и не утекала прочь. И из озера Меча вода тоже никуда не текла, только била волнами в округлые берега, откуда к ней наклонялись плакучие ивы. А луна рождалась и умирала, и в Ханое год подходил к концу.

Примерно в то же время, что и в прошлом году, Мой уезжал в Тханьхоа. Уезжал в Тханьхоа и Нгуен. Им обязательно нужно было побывать дома. У одного были неотложные семейные дела, другого ждали на поминки.

Но теперь судьба посадила их в разные поезда. Мой приехал на день раньше Нгуена. Нгуен опоздал на целые сутки.

Когда он пришел домой с вокзала, жена, едва успев с ним поздороваться, сообщила:

— А господин Мой проходил утром мимо нашего дома. Он даже в дверь заглянул, но меня не заметил.

Нгуен попытался было перевести разговор на «вечную тему» жены: что нового в доме? Как дети? (Малыши-то уже спали. Ведь скорый поезд приходит в двадцать два тридцать.)

Но «вечность» дала осечку.

— Как ты думаешь, дорогой, — отвечала ему жена, — кого я встретила днем на базаре? Матушку Моя. Она очень добрая, вовсе не похожа на нашу свекровь. Справлялась о тебе. Я сказала, что ты приезжаешь сегодня в ночь. Знаешь, она пригласила нас в гости, ведь Мой теперь тоже дома. Что?.. Я вообще часто вижу ее на базаре.

Нгуен повернулся лицом к стене. Он устал и собирался сразу уснуть. Но сон его застрял где-то на полпути. Нгуен увидел вдруг давешний котелок и креветок под острым соусом. Он напряг силу воли, чтобы прогнать с глаз долой злополучную посудину. Но она не исчезала. Тогда он решил сменить сюжет: ладно, пусть будет что-нибудь съедобное, но только не это. Он составил в уме роскошное, тщательно подобранное меню… Креветки одолели всех и вся! И тут Нгуен окончательно пал духом. Он понял, что дело не просто в пище. Еда и посуда были символом. А суть?.. Суть, вот она — в придуманном неправдоподобном спектакле под названием «Дружба Нгуена и Моя», где к двум главным бездействующим лицам прибавились новые персонажи. И они, по всему судя, хоть как-то, но действуют. Да и могло ли быть иначе, раз персонажи эти — женщины?! Первой на сцену вышла старая Фан, матушка Моя, а теперь, извольте, — и его, Нгуена, половина. Так что ничего хорошего ждать не приходилось…

Утром, когда он встал, голова казалась свинцовой после ночных кошмаров. И тут прибежал его первенец и похвастал:

— Папа! Папа, что было! Иду я вчера мимо китайского ресторана, смотрю: в дверях стоит дядя Мой. Он подозвал меня и дал конфет в красивых бумажках. Называются — «ка-ра-мель»!..

Этого только не хватало! Значит, теперь на сцене — еще и дети.

Нгуен не верил в искренность Моя, потому что сам был с ним неискренен. Получался какой-то заколдованный круг.

Он желал, чтобы прошлогодние их встречи испарились из памяти, выпали из жизни, не оставив в ней и следа. Мой, по его мнению, желал того же. Не зря он за целый год посетил Нгуена лишь дважды. Давайте не будем беспокоить Нгуена с его головной болью и вспомним сами: первый визит — вручение котелка с креветками; второй — изъятие пустого котелка. Оба визита сугубо деловые, а человеческих, так сказать, душевных, контактов Мой не искал.

«Да и к чему они, эти контакты? — думал Нгуен. — Мы с Моем — совершенно разные люди. У каждого свои взгляды, свой характер и темперамент. Даже в мелочах: выпивка, еда, прочие удовольствия — между нами глубокая пропасть, на одной стороне ее сижу я, на другой восседает Мой. Я, ежели придерживаться дистанции, согласен даже чтить его талант. Но дружба здесь ни при чем! Коль уж нет у тебя с человеком ничего общего, какой прок в раззолоченных узах?! Ах-ах, «общность идей», «родство душ»… Только лезут зря в душу один другому, а потом никак не распутаются. Я скептик, — взывал Нгуен к невидимой аудитории, — понимаете, скеп-тик! И откуда он взялся на мою голову? Как сложился этот могущественный союз: старая Фан, моя жена, наконец, мои дети? У них теперь и цель есть высокая — не дать нам, упаси боже, раздружиться…»

Что же, монолог вполне сносный. И это хорошо, потому что занавес уже открыт, и действие, вот только не упомню — какое… Скажем так: «И следующее действие — началось».

Нгуен с Моем, как в прошлый раз, встречаются часто, вместе гуляют, беседуют, бывают в ресторане, в театре и на вокзале (на перроне иной раз увидишь зрелище похлеще, чем на сцене!).

Впрочем, увы, набор развлечений в провинции невелик. И однажды Нгуен с Моем, в поисках новых впечатлений, решили сходить в ночную харчевню — отведать знаменитых пирогов. (Вниманию хозяек! Записывайте рецепт: замесить вкрутую тесто из рисовой муки и раскатать его на тончайшие коржи; положить на коржи начинку — мелко нарубленное мясо или сало с луком; коржи свернуть и томить на пару до полной готовности. Примечание: лук и специи класть только по вкусу.) Но главным в этой харчевне были даже не знаменитые пироги, а местечко у самой печи. Яркий огонь, полыхавший в прохладные ночи под простой тростниковой крышей, как-то особенно приятно согревал бренное тело.

Отличные декорации, не правда ли? Вы взволнованы? Не надо тогда удивляться, что и оба главных бездействующих лица тоже растрогались. Мой на другой день подарил Нгуену свою новую книгу с таким посвящением: «Моему другу Нгуену — на память о дивной ночи в Тханьхоа, когда мы сидели подле горящей печи, где, словно живые сердца, багровели уголья». Подпись, число. А Нгуен преподнес ему свою — тоже новую — фотографию и написал на ней: «С беспредельной симпатией».

Едва лишь первые восторги поулеглись, Нгуен, листая подаренную книгу, перечитал посвящение и удручился. «Ах, — думал он, — как в этой жизни все преходяще и зыбко. Сейчас эта надпись мила моему сердцу; но настанет день, — и он не за горами, — когда она потеряет всякий смысл. И придет другой день, — он тоже не за горами, — когда Мой без стыда не сможет смотреть на мое фото…»

От удручения Нгуен перешел к глубокой печали. Он вопрошал себя: «Для чего же тогда нужны эти встречи? Как я могу… Я!» И отвечал, подумав: «Власть привычки. О да, привычка — великая сила; она нас учит терпеть невыносимые вещи. Я понимаю теперь, что прочнее самого липкого клея, крепче цемента скрепляет постылых супругов и скучных друзей и почему они никогда не заговаривают о разлуке. Власть привычки!.. Но я разрушу эту власть! Слава разлуке! Да здравствуют разводы и расставанья!»

Честно говоря, дни, проведенные в Тханьхоа, казались обоим, и Нгуену и Мою, бесцветными и унылыми. Но они готовы были все претерпеть из чувства долга. Долга семейного и сыновнего.

Из года в год, в одно и то же время, долг, словно могучий ветер, срывал их с места и нес, как две малые пылинки над землей, чтобы обронить в небольшом провинциальном городке.

И они снова встречались, будто по приговору, снова делились серыми, суетными мыслями и тяжкими вздохами сотрясали небо. Зато в Ханое приговор судьбы утрачивал свою законную силу, и, встречаясь изредка на улице, они не узнавали друг друга.

Отчужденность зарождалась еще в пути, едва поезд из Тханьхоа отходил на Север. Уже в Намдине[41] разговор их становился отрывист и суховат. Возле Фули[42] они, словно сморенные дремотой, едва перекидывались словами. А подъезжая к заветной станции Травяной ряд[43], почти не глядели друг на друга и торопились скорее отделаться холодным рукопожатием.

Я думаю, точно такой же нисходящей кривой можно изобразить спад общительности и эмоций у любого из моих соотечественников вьетнамцев, когда он, завершив образование во Франции (а высшее образование, полученное в великой Франции, — либертэ, эгалите, фратерните![44] — стоило ему немало), так вот, когда он, расплатившись за все, наконец-то едет домой… Глядите: вот он, взволнованный, поднимается на борт пассажирского лайнера. Рядом — рукой подать — шумит и смеется веселый Марсель. Волны, рассеченные белым кораблем, катятся по Средиземному морю к древним, легендарным берегам… Италия! Рим, Вечный город! (Нет, пардон, Рим, кажется, стоит не на побережье.) Греция! Славная Эллада! Родина античных мифов, искусства, красоты… Земляк мой порхает по палубе как мотылек, сводит знакомство с французскими чиновниками. Они ездили домой в отпуск и теперь возвращаются к месту службы. Разговор их приятен и легок. Поклоны, расшаркиванья, улыбки. Но корабль плывет все дальше и дальше на восток, и с возрастанием географической долготы явно идут на убыль приятность разговора и политес…

Но давайте вернемся на сушу.

Вот и перрон Травяного ряда. Здесь нет ни пограничных столбов, ни обелисков, но мы знаем: через вокзал проходит рубеж, за которым Нгуен и Мой начинают жить каждый сам по себе.

И все же, даже сосуществуя рядом, они устают от постоянного напряжения, скрытого соперничества, от пересудов и сплетен, а главное — от чередования встреч и разрывов. Но если два человека становятся в тягость друг другу, если жизнь их невыносима, Владыка небесный приберегает для этого случая прекрасное средство — смерть. Он убирает одного из них, точь-в-точь как на велогонках с выбыванием.

И верховный судья вселенских жизненных гонок в парном зачете на этапе Ханой — Тханьхоа сделал свой выбор. Отныне некому будет изводить столичного гения в его родном захолустье. Кричите: «Вечная па…» Стоп! Давайте еще разок: «Вечная слава смерти!»

Так уж случилось, что Мой, ничем до того не болея и прекрасно себя чувствуя, вдруг в одночасье умер. Все бывает, и умереть, конечно, вовсе не так трудно, как казалось несчастной Киеу[45], пытавшейся лишить себя жизни. Мой тихо скончался в Тханьхоа, на руках у отца с матерью, и смерть его была легка.

Когда похоронная процессия тронулась в путь, Нгуен шел рядом с гробом; потом, когда она круто свернула на перекрестке, он оказался уже в хвосте. Отсюда ему хорошо видна была вся процессия и полотнища со скорбными надписями, среди которых бросалось в глаза принесенное им панно из дорогой синеватой шерсти с черными письменами — всего пять слов: «Сердцем скорблю, провожая милого друга». Рядом с Нгуеном семенила какая-то женщина, некрасивая и неопрятная, судя по прическе и платью — мужняя жена. Она жевала бетель и курила табак, умудряясь еще причитать невнятно о приемном и кровном сыночке. Ему вдруг ужасно захотелось узнать, что могло связывать эту женщину с покойным. Нгуен был не прочь выбраться вместе с нею из толпы и побеседовать по душам.

Он подошел, следом за всеми, к могиле и тоже бросил в яму ком влажной и рыхлой земли. Она глухо ударилась о дощатую крышку гроба. И Нгуен вдруг подумал, что звук этот, смутный и непонятный, словно тень живого звучанья, чем-то похож на их отношения с Моем. Странно, как много нам открывается в звуке!

И ему стало стыдно, когда старая Фан обняла его за плечи.

— Ах, господин Нгуен! — рыдала она. — Гляжу вот на вас, и так мне его жаль. Вы-то здесь, а он… Сыночек!.. Мой!.. Мой!.. О-о!..

Он думал, не сказать ли ей наконец все: «Ах, матушка, вы остаетесь во власти роковых заблуждений! Когда Мой был жив, я не посмел открыть вам правду. Но теперь он покинул наши земные пределы, и я сознаюсь вам, мы никогда не были друзьями. Ваш сын знал это. Жаль, что он ничего не сказал вам и вы оставались в неведении до самой его смерти. Но я не в силах и дальше лгать, навязывая мертвецу свою дружбу. Поверьте, мне очень тяжко! Ведь и мои старики ошибались так же, как вы…»

Но он понял, что признание лишь растравило бы материнское горе, и промолчал. Да и все одно — мертвого не исправишь. Вот и объявилась на том свете душа, убежденная, что у нее на земле остался верный и преданный друг. А бедная мать, горюя об ушедшем безвременно сыне, будет вспоминать живого его друга и, встречая его жену на базаре или на улице, говорить о нем. Много ли у старой Фан других утешений?

Матушка Моя пригласила Нгуена с женой на первые поминки по сыну. Старый Фан, глядя, как гость кладет в чашу принесенные в дар благовония, горько зарыдал. Позже, провожая их к выходу, он сказал, глотая слезы:

— Я не неволю вас держать в памяти дни поминок бедного моего сына. Но прошу, если я сам позову вас, не погнушайтесь, приходите почтить его память. И не забывайте нас, стариков, нам дома так одиноко.

У Нгуена, стоявшего в дверях, сердце болезненно сжалось.

И теперь, приезжая в Тханьхоа, Нгуен, кроме своих домашних поминок, непременно справлял поминки в доме старого Фана. Нгуен справлял поминки по Мою.

Сидя в гостях у стариков и вдыхая пряный дух благовоний, Нгуен всегда вспоминал почему-то дома своих старых товарищей, томящихся в тюрьмах, сосланных на далекие острова. В тех домах, убогих и бедных, прозябали одинокие матери и отцы и коротали свой вдовий век несчастливые жены; и душа его вот так же томилась от горького ощущения собственного бессилия…

Вернувшись в Ханой, Нгуен показал однажды Биню книгу, которую Мой подарил ему после ночной трапезы у пирожника. Его потянуло в тог вечер на откровенность, и он рассказал приятелю со всеми подробностями историю своей — не побоюсь ученого слова — квазидружбы с Моем. Я процитирую конец его речи: «Из пяти провозглашенных Конфуцием основ человеческих отношений… Загибай-ка пальцы!.. Государь и подданные — раз. Родитель и чада — два. Муж и жена — три. Братья — по старшинству — четыре. Друзья — пять… Так вот, из этих пяти основ только первые четыре интересуют власти и государство. О них печется закон, над ними дрожат прокуроры и судьи, к ним апеллируют адвокаты. Попробуй на них покуситься…

Но отчего же, я спрашиваю, закон ничего не говорит о дружбе? Это прекрасное и благородное чувство ничем не регламентировано, статьи уголовного кодекса не назначают кары за преступления против дружбы. Разве кого-нибудь хоть раз привлекали к ответу за корыстолюбие, черствость или предательство в дружбе? Нет, не привлекали!.. Да помолчи! Не торопись, тебя привлекут еще по другим статьям…

Все только и твердят: «С любовью не шутят!»

И никто, помнится, не говорил, что с дружбой тоже шутить нельзя!

А ведь какое нелегкое дело — дружить с человеком.

Дружба это всегда — бремя. Но хуже нет содружества поневоле…»

Бинь выслушал его со вниманием и, глядя на красный огонек сигареты, сказал:

— Тонко подмечено. Вот потому-то я и бываю скуп в общении…

— Ах, скупость, — перебил его Нгуен, — ужасный порок!

— Только не в общении! К чему перегружаться эмоциями? Влипнешь, потом по гроб жизни не нарадуешься. Нет уж, кто как, а по мне — сохранить старых друзей и то великое дело.

— Да-а, — сказал Нгуен, — главное — не напрягаться…

КРАСОТА — ПОНЯТИЕ ОТНОСИТЕЛЬНОЕ

Сегодня утром, как и обычно, когда Нгуен уезжал из дома, он явился к гаражу господина Вэя. Нгуен предпочитал автобус Вэя, потому что он был крепок, надежен, бойко бегал и редко останавливался в дороге ради попутных пассажиров. К тому же за рулем, как правило, сидел сам хозяин.

Стрелки стенных часов давно уже миновали цифру шесть. Но все равно было темно, как ночью. Что ж — зима! Холодные капли росы, скатываясь с широченных листьев банга[46], гулко ударяли по капоту машины. Частый стук их похож был на дробь чересчур расторопного барабанщика, словно он, отбивая стражи, торопил задержавшуюся ночь.

Нгуен ехал налегке, без багажа. В правой руке он держал кусок мясного паштета, в левой — горячую еще булку. Прохаживаясь по двору, он подносил ко рту то правую, то левую руку, потом поднимал непокрытую голову, разглядывая толпившихся у билетного окошка попутчиков.

Во дворе, у гаража, стало оживленно и шумно.

Видя такое, и Нгуен, не торопясь, пошел за билетом. Рассчитывая скрасить ожидание, он достал сигарету. Вспыхнувшая спичка высветила за окошком кассы лицо госпожи Вэй. Многие, как-никак — супруга «автомобильного магната», величали ее «мадам Вэй».

— А-а, господин Нгуен! Давно вы у нас не были.

— Доброе утро, мадам.

— Опять небось едете в Ньысуан?[47]

— С вашего разрешения…

Усмехнувшись, он выплюнул окурок.

— А куда вы, мадам, хотели б меня отправить?

Мадам — монастырские нравы были ей чужды — стрельнула в него глазами, положила ему на ладонь билет и через секунду уже кричала на какого-то мужлана, молча совавшего в окошко деньги:

— Эй, у тебя что, язык отсох?! Куда едешь?

Помощник шофера с похвальным усердием начал крутить ручку, остывший мотор вдруг чихнул и бодро затарахтел. Нгуен с удовольствием втянул ноздрями запах бензина — запах бескрайних дорог и дальних странствий.

Пассажиров сегодня набилось в автобус — не продохнуть: день был базарный. Они толкались, ссорились из-за мест. Взрослые бранились, дети плакали. Госпоже Вэй, чтобы перекричать их, пришлось повысить голос.

— Эй, мосье Нгуен! — закричала она. — Садитесь-ка поскорее! Чего вы ждете?

— Ожидаю супруга вашего, а нашего благодетеля. Без него-то автобус не уйдет. Куда торопиться?

— Как бы не так! Отправляемся сию минуту. Хозяин сегодня занят и вести машину не сможет.

— Жаль! Боюсь, шофер выбьется из расписания. А мне ровно в восемь во что бы то ни стало надо быть в Ньысуане.

— Ладно, все будет в порядке. Садитесь скорее!

Шофер, заменявший хозяина, задним ходом вывел машину на дорогу. Нгуен побежал за автобусом и, догнав его, вскочил на левую подножку. Он едва успел прислониться к борту, как из темного переполненного нутра автобуса послышался голос хозяйки:

— Эй, мосье Нгуен! Здесь есть места, прошу вас. Не стойте там, голова с непривычки закружится.

— Не извольте беспокоиться, мадам. Я путешественник бывалый. Лучше уж тут постою, внутри от вяленой рыбы да соуса совсем задохнешься.

Утренний ветер ударил Нгуену в лицо. На выезде из города, у перекрестка, какой-то старец замахал шоферу длинным зонтом. Автобус притормозил, и мадам Вэй, подбежав к Нгуену, снова стала зазывать его в машину. Выражений она, скажем прямо, не выбирала:

— Ну что вы из меня жилы тянете. Присосались к подножке, как пиявка. Говорят ведь вам…

Мотор заревел, и последних ее заботливых слов Нгуен уже не расслышал.

Утро — в пику календарю — выдалось прямо-таки весеннее. Зеленые листья и травы улыбались отмытым дочиста небесам. Влажный большак, сменив гнев на милость, не швырял в лицо пассажирам горсти песка и пыли. Нгуен, опьянев от быстрой езды, заполнял легкие холодным бодрящим воздухом и придирчивым оком оценивал красоту громоздившихся друг на друга горных вершин.

Вдруг он ощутил на затылке какое-то теплое дуновенье, тотчас, рискуя вывернуть шею, оглянулся и увидал у себя за спиною мадам Вэй. Она, неведомо когда, выбралась на подножку и стояла чуть не вплотную к Нгуену. Это ее дыхание согрело затылок упрямого пассажира. Он почему-то вздрогнул, улыбнулся ей и стал снова глядеть вперед.

Следующий перегон начинался за цементным мостом у пристани Шунг. Автобус остановился возле распивочной. Мадам, обутая в резиновые сапожки, спрыгнула на обочину, взмахнув своей сумкой, в которой побрякивала мелочь. Сложив руки на животе, она глянула искоса на Нгуена, словно приглашая его заглянуть вместе с ней в заведение.

И вот он, скрестив ноги, сидит на топчане напротив владычицы гаража и попивает чай — нет-нет, именно чай. Он сегодня впервые толком разглядел ее и решил, что есть, есть в ней своя прелесть. Будем снисходительны, думал он, лицо и фигура очень даже…

Дорога резко петляла по лесистым склонам, но мотор работал ровно, без перебоев. Мадам восседала теперь на выступавшем вбок переднем сиденье, а Нгуен по-прежнему стоял на подножке, любуясь сзади очертаниями ее тела. Отчего это женский затылок всегда так заманчиво прелестен? А затылок, который он видел перед собой, был особенно округл и изящен — сущее совершенство — точь-в-точь головка тямской статуэтки!

Автобус заносило на крутых поворотах, он кренился и казалось — вот-вот опрокинется на бок. Но Нгуен, очарованный прекрасным затылком мадам Вэй, не замечал смертельной опасности. Сердце его от скорой езды раскрылось, словно цветок родомирта под дыханьем лесного ветра. Вдоль обочины длинною вереницей тянулись люди. Это крестьяне шли убирать рис. У каждого на плече лежало заостренное на концах бамбуковое коромысло для переноски снопов. И когда они, уставши, сменяли руку, острия коромысел обращались к дороге. А она здесь, как назло, стала поуже, и который уж раз торчавшее вбок, словно копье, коромысло едва не втыкалось Нгуену в живот или в грудь. Машина шла быстро, и Нгуен то и дело проносился на волосок (или, в интересах точности, менее чем на дециметр!) от верной смерти.

По телу Нгуена пробежали мурашки. «А что, если, — спрашивал он себя, — что, если меня пронзило бы коромысло, и я дергался бы сейчас, как жук на булавке? Мог же я преспокойно сидеть в автобусе. Вот так из-за дамского затылка и примешь мученический конец!»

Мадам Вэй все так же невозмутимо сидела впереди, созерцая бежавшую ей навстречу красную глинистую дорогу. Время от времени, когда у обочины проглядывали редкие домишки, она оборачивалась и приказывала шоферу убавить скорость. А потом прямо на ходу высовывалась из автобуса и совала ждавшим уже у дороги людям — кому письмо, кому сверток. Ни малейшей суеты, ни одного лишнего движения. Прикидывая на глазок скорость машины, она, почти не глядя, клала конверты и пакеты точно в протянутую ладонь. Со стороны можно было подумать, будто это — результат сложнейшего математического расчета. Но Нгуен-то знал, мадам Вэй умела хорошо считать только выручку. Впрочем, он тотчас отогнал прочь эти мысли, разрушавшие пленительный образ. А ветер взметнул черные пряди волос, и к природной красоте мадам прибавилось очарование движения, скорости.

Он и сам не знал, чего ему больше хочется: усесться наконец в безопасное чрево автобуса или истуканом стоять и дальше здесь, на подножке, упиваясь неизведанной прежде радостью от хватающей за душу женской красоты, скорости и неуемной мощи машины, пожирающей багряную, словно крабий панцирь, дорогу.

И мысли его неслись, перегоняя друг друга.

«Так вот оно что, — рассуждал он сам с собою, — выходит, каждый может быть красив! Только проявляется эта красота по-разному и заметна лишь на своем, особом пьедестале. Воздвигни ей пьедестал, выбери время и место и любуйся сколько душе угодно. Как породнить настоящее искусство и чересчур трезвый интеллект? Карманник прекрасен в тот миг, когда он стремительно и ловко вырезает у зеваки туго набитый бумажник. Бездарный художник элегантно смешивает краски на палитре, прежде чем измарать полотно, и безголосый певец — если заткнуть уши — необычайно красиво раскрывает рот. Вот и красота мадам Вэй расцвела на автомобильном поприще. Вся ее стать, движения, жесты созданы специально для этих механических экипажей. Автобус — ее постамент на колесах, передвижная рама для образа женских ее прелестей!..»

Монолог его прервало выскочившее откуда-то коромысло. Оно едва не вонзилось ему в плечо. И не успел он еще должным образом перепугаться, как свисавшая над дорогой ветка с силой хлестнула его по лицу. «Хвала небесам! Глаза вроде целы», — подумал он, оборачиваясь назад и провожая взглядом злополучную ветку, с которой облетала подхваченная ветром сухая листва. Да, минута, честно говоря, не из приятных. А вдалеке опять показались крестьяне с коромыслами.

«Ну что ж, — решил Нгуен, — сколько раз безумная страсть заставляла людей пренебречь смертью!..»

Острие коромысла мелькнуло рядом с его ухом.

«И этих безумцев всегда оберегала судьба. Вспомним хотя бы… Н-да, — посетовал он, — имена как-то ускользают из памяти…»

Еще одно коромысло.

«Пронесет — не пронесет? Что ж, увидим, хранит ли судьба влюбленных?..»

Опять коромысло.

Нет, Нгуен не пожелал сесть в автобус, хотя места там было теперь предостаточно.

Въехав на крутизну, машина остановилась. Заглох мотор. Шофер соскочил на землю, открыл капот и начал копаться в двигателе. А хозяйка, усевшись на водительское место, нажимала, по его знаку, на стартер, потом дала газ. Мотор загудел. Но шофер, не слезая с бампера, распластался над распахнутым двигателем. Видно, там не все еще было в порядке. И автобус, глухо урча, пополз на первой скорости через глубокие колдобины. Мадам Вэй, не снимая ноги с педали, крутила баранку, и в лице ее появилась новая черта — собранность и спортивный азарт.

А может, и не было ничего этого и все лишь причудилось Нгуену? Может быть…

У въезда в округ Ньысуан, когда автобус, не спеша, переваливал через холмы, хозяйка машины проверила у всех пассажиров билеты. И Нгуен — на самых законных основаниях — повез дальше, мимо зеленых лесов и кустарников, свою возвышенную страсть, страсть, которой он пока не искал утоления.

На площади в Ньысуане автобус остановился. И мадам Вэй ступила на бархатную пыль, устилавшую дорогу. А чуть поодаль бушевала зелень и уходили к небу пересекающиеся грани предгорий. На этой земле обитал народ мыонгов.

Она сделала несколько шагов, разминая онемевшие после долгого сидения суставы.

«Куда все девалось? — ужаснулся Нгуен. — Где же грация? Где изящество? Вот так же, верно, выглядел бы актер, если стереть с него грим, снять костюм и погасить огни рампы? Стоило ей отойти от автобуса — и, увы, перед вами марширующий новобранец!..»

Он почтительно поклонился ей, усталой и подурневшей.

В волшебном мире очертаний и красок расплылось, растаяло и исчезло навсегда нечто прекрасное, неясное и неуловимое.

ЧЕРНЫЙ ГАЛСТУК

Как человек просвещенный и шагающий в ногу с веком, Нгуен перестал надевать национальный костюм и ходил во всем европейском: рубашка, жилет, пиджак, ну и, конечно, брюки были французские или настолько похожи на французские, что сами французы сочли бы их своими. Но главной заботой его, даже, пожалуй, страстью, стали галстуки, которые он вывязывал сложным узлом, подпиравшим ему кадык. Он тратил на галстуки кучу денег. Покупал их целыми коробками. Именно в этой необходимейшей детали мужского туалета виден был, по его мнению, вкус и интеллигентность человека. А значит, надо иметь много галстуков: на всякое время дня и года, на любое настроение и к любому поводу — свадьбам, похоронам, рандеву… Галстуков должно быть много, чтобы они не морщинились, не обтрепывались по краям, не выцветали.

Шея Нгуена была словно нарочно создана, чтоб украшать ее изящнейшими изделиями из шелка; к ней шли любые фасоны и расцветки — спокойные и контрастные. Я думаю, доставь кто-нибудь с другого конца света самый неожиданный галстук, он пришелся бы ей впору, точно сделанный по заказу. Сколько их, покинув витрины и прилавки, начали новую жизнь на этой удивительной шее?! И жили элегантно и ярко, как и положено первосортному товару.

Вы, я надеюсь, не сомневаетесь в том, что галстуки у Нгуена были только наивысшего качества? Они не секлись, не рвались, не растягивались, не мялись. Чего же еще желать?

Жизнь Нгуен вел безалаберную и сумбурную — что ни день, как говорится, буря с дождем. И галстуки, создания, предназначенные судьбой для размеренного светского существования, очертя голову кинулись в омут безрассудств и излишеств. Ах, над ними бушевали не только житейские бури — случалось, поливал их самый натуральный дождик, прохватывали студеные ветры и обжигал зной! Да какая же красота устоит против этаких испытаний?

Но галстуки все равно оставались верны Нгуену, верны и по-прежнему прекрасны. Переливаясь всеми цветами радуги, они висели на шнурках в платяном шкафу Нгуена и насмехались над временем: оно ведь старается всех состарить, а галстуки Нгуена не старели и были по-прежнему свежи и ярки, как в день покупки. Бедное время!..

Однако — кто б мог подумать? — Нгуен вдруг сам изменил им! Он позабыл их, забросил. Обрек на заточение в шкафу. Кто знает, когда теперь суждено им выйти на волю? Сколько их висело здесь, томясь в непроглядном мраке, за плотно закрытыми дверцами. А ведь нежные шелковые щеголи сотворены были, чтоб красоваться под синими небесами или, скажем, в сверкающих залах рестораций, где звонко смеется стекло бокалов. Они, как цветы, мечтали радовать мир своей красотой. Как хорошо им было обвивать шею Нгуена! А сам он как радовался им, ничего для них не жалел! Кто б мог подумать, что счастье их оборвется в безмолвной и мрачной тишине?! Не так ли жестокосердный император ссылал опостылевших жен в далекие уединенные покои? И бедным красавицам оставалось лишь вспоминать царственный лик дракона[48], восседающего на высоком престоле. Как и к тем опальным царицам в одинокие грустные ночи долетали чуть слышные переливы лютни и голоса певцов, — сюда, в деревянную темницу, к галстукам доносились сквозь щели далекие звуки жизни.

Здесь, в зеркальном шкафу, было холодно, пусто и сыро. Пахло плесенью. Изредка пробегал, шурша, таракан, гонимый ужасным нафталиновым духом. Со временем к тяжкому запаху инсектицида примешался смрад от тараканьего и мышиного помета. И — о позор! — изысканным шелковым щеголям пришлось вдыхать «аромат» чужого дерьма! Хорошо еще, их не выворачивало наизнанку…

Злые дела жестокосердных императоров запечатлели летописцы на бамбуковых дощечках, на бумаге — на всем, что попадалось им под руку. Но кто, хотел бы я знать, кто и на чем опишет черное дело Нгуена? Неделями не подходил он к зеркальному шкафу. Редко-редко, на исходе дня, когда — разумеется, человеку утонченному — кажется, будто небеса не хотят отпускать за горизонт золотой шлейф зари, в замочную скважину шкафа вонзался ключ и, лязгнув, поворачивался замок.

Галстуки тотчас стряхивали с себя дремоту и жадно ловили лучи света и свежий воздух. Врывавшийся ветер волновал переливчатые шелковые ленты, и они, прильнув друг к дружке, скользили поближе к заветному выходу. Вот так же, наверно, пылали надеждой наложницы повелителя Поднебесной, бросая у дверей своих комнат листья тутовника: император въезжал в гарем на тележке, запряженной козлом, и бородатая тварь, соблазненная запахом зелени, подъехав к одной из дверей, делала выбор за государя…

Ах, каких только галстуков здесь не было! И каждый хорош по-своему! Пестроклетчатые — для вояжей и прогулок, — где мягкая зелень цвета блаженной травы[49] рассечена квадратами, красными, как лепестки граната. На других по отливающему жемчужному фону разбросаны пестрые горошины. Третьи, небесно-голубые, отсвечивают звездами, похожими на чешую золотых рыбок. Четвертые, зеленовато-лазурные, как морская волна, пестрят разводами и извилинами, точно листья алоэ. И наконец, однотонные — бордовые, словно листья драцены, синие, фиолетовые. Но и это не все! В эпоху прогресса и торжества технической мысли чего только не умудряются выткать на неширокой галстучной ленте: тут вам и звери, и птицы, и цветущие древеса — и все как живое, нет, гораздо красивей, чем в жизни…

Я, пожалуй, отвлекся; да и как тут сосредоточишься — в глазах пестрым-пестро. Так на чем я остановился? Ясно, на китайском императоре и его козле… Так вот, когда на небесах переливался золотой шлейф вечерней зари, а в замке зеркального шкафа поворачивался ключ, все наложницы богдыхана… э-э, опять не то… конечно же, все галстуки преисполнялись надеждой. Каждый верил, что он красивее другого, ярче, свежее — и не просто красивее, а именно он и никакой другой к лицу повелителю сейчас, сегодня, сию минуту.

Но, распахнув створки шкафа, Нгуен обводил галстуки грустным безразличным взглядом. Взор его не задержался даже на самых новых и ярких галстуках, висевших на первом шнурке. Эти красавцы считали себя вправе первыми выйти на волю, не желая смешиваться со старомодными родичами. Кто же, кто станет нынче счастливцем? Увы, догадаться не мог никто. И галстуки ждали, трепеща и надеясь. Ведь их много, а возлюбленный хозяин один, и шея у него одна. Минуты тянулись как годы.

Нгуен, печально глядевший в шкаф, снова не выбрал ни одного галстука!

Он лишь тяжко вздохнул и вялыми движениями пальцев распустил узел галстука, повязанного у него на шее бог весть с каких пор. Потом снял его и со словами: «Итак, здесь погребен еще один светлый день моей жизни», — бросил его на шнурок, поближе к начавшим стариться родственникам.

Дверцы шкафа с шумом захлопнулись.

Возликовавшие было узники вновь пали духом. Все кончилось! Еще один галстук станет теперь горевать и томиться в темнице.

Но где же справедливость?! Если они опостылели Нгуену, почему он тогда не отдаст их своим друзьям? Он даже мог бы, во избежанье ущерба, продать их в комиссионный магазин. Такую партию новехоньких галстуков расхватали бы сразу. Ведь есть же на свете другие люди и другие шеи. Круглые, стройные, добрые шеи, которые жаждут украсить себя шелками. (Есть, конечно, есть еще шеи, не зря же палачи вяжут впрок пеньковые галстуки?!) Так отворите темницу и выпустите нас на волю! Право, так будет лучше для всех…

Вечером, усевшись перед зеркальным шкафом, Нгуен снял ботинки и, расстегнув ворот рубашки, перевел дух. Взглянув на себя в зеркало, он вдруг с особенной ясностью понял, до чего надоела ему эта жизнь. Нет, выносить ее и дальше у него уже не было сил! Он изуверился во всем.

Он понял, счастье вовсе не в житейских удовольствиях и не в погоне за ними, как бы заманчиво и изощренно ни изображали их модные поэты и романисты. Все это хорошо для школяра, когда он, закончив курс наук, с благословенья родителей, туго набивших его кошелек, рвется «познать жизнь». Увы, никому не под силу повторить радость первого узнавания, первую улыбку, первую запавшую в душу песню. Безумием было надеяться на это! Ароматное вино, девичьи локоны, лакомые яства — все это лишь мишура. И говорить о ней людям было бы пошлой безвкусицей. Главное — это внутренний мир человека, биение его сердца, творенья его мысли.

Отныне конец пустым забавам, глупому щегольству, зряшному прожиганию жизни, знаменем которой был разноцветный шелк, элегантно повязанный вокруг шеи. Спустим знамена и упрячем их в платяной шкаф. Пусть же это сооружение из эбена станет хранилищем его прошлого, надежно запертого на замок. А когда ему будет скучно, он отворит зеркальные дверцы и по пестрым шелковым вехам, как археолог, воссоздаст прошлое.

…Цвет бордо — радостный вечер после выигрыша на ипподроме.

…А вот — воскресное утро, прогулка с друзьями по модным магазинам, забитым вещами, которым в повседневной жизни сложнее найти применение, чем вовсе обойтись без них.

…Новогодняя ночь, когда он…

Право, перебирать галстуки — все равно что перелистывать альбом с фотографиями.

Нгуен зажил по-новому. Он старался держаться подальше от увеселительных мест. Духовную пищу он потреблял теперь по другому меню.

Ну и, естественно, внутреннему перерождению соответствовала внешняя метаморфоза. Серьезный, вдумчивый, целеустремленный, он не носил больше ничего пестрого, кричащего, слишком модного. А на шее у него — и в праздники и в будни — был повязан неизменный черный галстук.

Черный галстук!..

И когда записные остряки, зная наперед, что в семье у Нгуена все — тьфу-тьфу! — живы и здоровы, спрашивали, по кому это он носит траур, Нгуен отвечал кратко:

— По самому себе.

НА ЧУЖОМ ПИРУ, В ЧУЖОМ ПЛАТЬЕ

Нгуен только что вернулся из поездки, сумбурной и непонятной, и, глянув на себя в зеркало, ужаснулся: костюм весь измят, волосы всклокочены, на щеках чернеет редкая щетина. Ну, прямо лесной дикарь, пробравшийся в цивилизованный город.

Он раскрыл чемодан и уставился на свой старый костюм, скомканный и задубевший от пота. Не знаю, замечали ли вы, что нутро чемодана, после долгого путешествия, чем-то напоминает обличье своего владельца. Куда девается весь лоск, элегантность и благородный порядок, которыми блещут они оба накануне отъезда? Где, я спрашиваю, отличавшая их печать надежд и радужных упований?

Нгуен тотчас завалился в постель, уставшее тело его требовало отдохновения. Он лишь успел мысленно еще раз отметить самые интересные впечатления, слова и фразы, подслушанные в пути. Этот, в общем, довольно приятный труд вошел уже у него в привычку, он называл его «мыслительной стенограммой».

На столе толстым слоем лежала пыль. Посередине высились два бумажных Эвереста — стопа писем и груда газет. Проснувшись, Нгуен глянул на них, в ужасе вскочил с кровати и подбежал к столу. Вся эта бумага, испещренная типографским шрифтом и чьими-то прописями, казалась монументом, утверждающим его рабскую зависимость от житейских условностей и законов. Всего дней на десять вырвался он из их пут, и вот, извольте, жизнь властно напоминает о себе, о том, что ему никуда от нее не уйти, не скрыться.

Сначала он принялся за газеты — эти, с позволения сказать, общественные рупоры — и обнаружил, что в социальных сферах ничего не изменилось, и даже больше — решительно ничего не случилось. Буквально во всем проглядывало соглашательство, мелкотравчатость, оскудение духа. «Нет, — решил он, — не иначе, как скоро редакции назначат крупную премию тем, кто умудрится хоть что-нибудь вычитать в газете. Ей-богу, риска с их стороны никакого».

Потом он перешел к личной корреспонденции. Оглядев всю стопку писем, он не обнаружил ни одного конверта с черной траурной каймой. «Значит, ряды моих знакомых не поредели, — подумал он. — Как сие прикажете понимать? А ну как в природе вошел в силу какой-нибудь таинственный закон, отменивший смерть? То-то бы началась маета. Нет-нет, смерть заслуживает самой искренней благодарности».

Вскрывая письмо за письмом, он вдруг остановился. Это еще что — розовый конверт, а в нем красная карточка мелового картона! О небо, приглашение на свадьбу! Кто-то из друзей готовится заковать себя в цепи… Ах… пардон, брачные узы. Брак. Семья. Почтенные институты! Счастье. Сотворение нового… Есть же на свете смельчаки!

Нгуен усмехнулся.

Но кто ж это женится? Он пробежал глазами текст приглашения: жаль, хороший парень, добрый, как рисовое зернышко, мухи никогда не обидит. Женится, значит! Теперь заживет по-другому, да и сам, наверно, станет другим человеком. Эх, и думать-то об этом не хочется.

Ничего не поделаешь, видно, придется идти. Что бы ему такое подарить? Надо порадовать друга… Свадьба-то небось на носу? Так и есть, завтра… Завтра перед домом жениха загрохочут, запрыгают шутихи и рассыплются розовыми огнями, так ветер срывает в персиковой роще лепестки, роняя их на тростники и травы.

— Здорово, брат! Почтительно прошу принять этот сверток… Ну как, угодил?.. Женишься, значит? Счастлив? Да ты садись, не маячь. А отчего ты такой бледный? С этаким лицом, и в самый, можно сказать, счастливый день… Всех гостей распугаешь.

Зык засмеялся в ответ и сообщил Нгуену, что выбрал его своим шафером.

— Придется тебе, — сказал он, — быть шафером у самого бледнолицего жениха на свете!

Нгуен, решив, что Зык шутит, на всякий случай переспросил:

— Меня в шаферы? Ты разве забыл, что я отец шестерых детей! Мне, в мои годы быть шафером? Ну, брат, удружил.

— Зря волнуешься. Среди моих шаферов трое — отцы семейств. Главное — был бы человек достойный. Ты уж меня не огорчай.

— Так, а во что прикажешь мне одеться?

— Приказываю: в парчовую рубаху! Все должно быть чин чином. Шаферу положена долгополая рубаха со стоячим воротом, косою застежкой и разрезами по бокам. Ты же сам все хорошо знаешь.

— Знать-то знаю, но я… у меня…

— Пустое! Я специально раздобыл десяток рубах — всех размеров. Примеряйте, шаферы, любую!

Отказываться и дальше было неудобно. Нгуен согласился.

Вернувшись домой, он обнаружил, что думает о завтрашнем дне и о своей роли шафера не без некоторого удовольствия. Во-первых — угощение. И потом, за невестой они поедут в автомобилях. Мельком взглянув на себя в зеркало, Нгуен понял: вид у него завтра будет прекомичный.

Предчувствие его не обмануло. Явившись поутру в дом жениха, Нгуен обрядился в приготовленный Зыком костюм и, не удержавшись, покосился в зеркало. И смех и грех! Он вдруг почувствовал себя в новом платье совсем другим человеком! То же самое произошло и с другими шаферами. Какая метаморфоза! Костюм не свой — и головная повязка, и парчовая рубаха, и длинная белая сорочка, и широкие штаны — да и надет ненадолго. Со стороны могло показаться, будто все четверо шаферов: Тыонг, До, Дык и Нгуен — школяры, собравшиеся на праздник и позирующие для группового фото.

Они и впрямь созерцали свой общий портрет, заключенный в роскошную раму большого нового зеркала, жених приобрел его перед свадьбой. Вид у них был мягко говоря, странный. Дык походил на дистрофика, подцепившего легкую лихорадку. До, напротив, казался довольным и важным, словно его сию минуту назначили окружным начальником. А в облике Тыонга вдруг появились непонятно откуда следы воинской выправки и этакая величавая тупость — ни дать ни взять отставной солдафон в цивильном платье. Аттестации эти рождались в жестоких спорах. Но едва настал черед Нгуена, все вдруг сошлись на одном: он-де вылитый уездный писарь, состарившийся где-то в захолустье. Нет, каковы, а?!

Зато уж жених! Жених был великолепен — лицо, стать, манеры… Вот кому быть шафером на собственной свадьбе! Костюм сидел на нем идеально. И отсюда я заключаю, что он был счастлив: одежда всегда раскрывает малейшие движения души, ну а уж могучие порывы… Мужчины слегка оросили друг друга духами, приговаривая: «Так-так, дамам это всегда приятно». Потом, осмотрев придирчиво платье, разгладили складки и расправили воротники.

Нгуен впервые был шафером, и сегодня, к удивлению своему, почувствовал, что радость друга слегка кружит голову и ему самому, а обязанности шафера, оказывается, легки и приятны.

Внизу, на улице, давно уже сердито крякали автомобильные клаксоны, поторапливая друзей.

— Господа! Господа, надо ехать, мы опаздываем! — волновался главный распорядитель свадьбы. Рубашка его на груди обвисала под тяжестью медалей — серебряных, золотых, бронзовых и… жестяных.

Что ж, почтенье регалиям, едем!

Нгуен, согнувшись, погрузился в автомобиль. И вереница машин — огромных, сверкающих лаком, никелем и стеклом, — торжественно тронулась с места и повернула к мосту Боде. С неба сеялся мелкий дождь. Нгуен закурил сигару — кутить так кутить! Затем он перешел на сигареты — английские (это так изысканно!), американские (роскошь!), египетские и, наконец, ароматные турецкие (экзотика!).

Пролеты моста были длинны, небо безбрежно, и река бурлила водоворотами.

Нгуен преисполнился радости, словно это за его невестой ехали автомобили. Нет, что ни говорите, честь, нравственность, доброта в этой жизни сильнее зла. «Ну вот, — усмехнулся Нгуен про себя, — кто б мог подумать, что ты так расчувствуешься и подобреешь?»

Зык взглянул на Нгуена и, видя, как друг его оттаивает на глазах, остался очень доволен. Он, честно говоря, боялся, что Нгуен, если и согласится прийти на свадьбу, будет не в духе и станет потом сожалеть о своем решении.

Процессию открывал автомобиль, убранный гирляндами белых цветов. Нгуен, закованный в пятицветную парчу, ехал во второй машине. Как ни подтрунивал он над собой, откуда-то из глубины души его поднимались давно, казалось бы, забытые чувства. Он катил в лимузине по асфальтированной автостраде Ханой — Хайфон следом за другом, нашедшим в любви свое счастье. И счастье это, казалось, временами осеняло и Нгуена. Кто-то, а уж Нгуен-то прекрасно знал, как мимолетно, непрочно счастье в любви, даже увенчанное браком. В сравнении с жизнью человека оно — мгновение. Но может быть, это мгновение стоит всей жизни?!

И Нгуену захотелось кричать в голос, махать рукой из окошка машины: пусть все видят, как по душе ему это прекрасное утро. Его распирало от желания облагодетельствовать хоть кого-нибудь, раз уж нельзя облагодетельствовать сразу все человечество.

Въехав в округ Михао, вереница автомобилей остановилась у деревенских ворот. Нгуен захмелел от пьянящего дыхания утра, от скорой езды, от диковинного заморского курева. И, выходя из машины, он даже почувствовал легкое головокружение. Придя в себя, Нгуен оглядел стоявшие в живой изгороди старые пропыленные бамбуки, подступавшие к самой кирпичной арке. Он оправил смявшееся платье, и ему почудилось, будто он, преуспев на чужбине, после долгих скитаний, ясным весенним днем вернулся наконец в свою родную деревню. Но тут решено было сфотографироваться на память возле деревенских ворот, — чтобы, конечно, при этом были видны шоссе и автомобили, — и Нгуен поспешил занять свое место. Однако что-то мешало ему позировать и улыбаться.

Загромыхали шутихи. Вспугнутые пальбой белые голуби взмыли в небесную синь. Все вокруг заволокло дымом.

Жених с шаферами и роднею приближался к дому невесты.

Ах, отчего обратный путь был так недолог! Вот машины уже и у дверей Зыка. На часах полдень. Половины счастливого и прекрасного дня как не бывало! Плод налился и созрел, еще немного, еще самую малость, и он, перезрев, утратит вкус и аромат. Нгуену жаль было ушедшей половины дня. Ему захотелось вдруг, чтобы еще жгли и жгли шутихи и густые клубы дыма так заполнили дом, что даже стоящие рядом люди потеряли бы друг друга из виду.

Невеста и жених обходили домашние алтари. Четверо шаферов и четыре подружки семенили следом за ними. Кто знает, выберут ли Нгуена еще хоть разок шафером? Увидит ли он когда-нибудь снова благодушные улыбки на лицах соседей, сбежавшихся поглядеть на свадебный кортеж?..

Почему-то Нгуен вспомнил, как сегодня, когда он сидел в машине, мимо проехал приятель на подножке трамвая — дистанция, как говорится, огромная! Ну, да не в этом дело… А в чем же? В чем?.. Наконец-то! Он понял, нынешняя встреча показалась ему символической: совсем недавно в один и тот же день им, обоим, пришлось побывать на похоронах и на свадьбе. Приятель еще сказал тогда: «Острые ощущенья — прекрасная вещь! Боюсь только, как бы они не вошли у нас в привычку…»

Плавное течение мыслей Нгуена неожиданно прервала сверкнувшая из-под белой брючины невестина пятка, круглая и розовая…

Наконец все уселись за стол.

Нгуен пил, не хмелея. Он посмотрел прямо в лицо новобрачной. Она и не подумала опускать глаза. И Нгуену пришла на память строка старого китайского стихотворения:

Плачет беззвучно,

как молодая жена,

Что в мужний дом

вошла…

По несносной привычке своей угадывать конец любой едва начавшейся истории, Нгуен представил себе день, не столь уж и отдаленный, когда женщине останется красоваться одной лишь добродетелью. Кухонный чад и горькие слезы состарят ее прежде мужчины, которого выманят из дома бескрайние дали дорог и соблазны нежданных встреч. А женщина будет из года в год одиноко внимать предрассветным голосам петухов и далекому стуку копыт…

Пирующих сморила усталость и истома.

Понимая, что скоро уже он окажется здесь лишним, Нгуен, с разрешения хозяев, откланялся. Он поднялся по ступенькам в соседнюю комнату — переодеться. Сняв с себя нарядное платье, он почувствовал, как возвращается к привычному для него настроению. Хмель постепенно выветривался из головы, и появлялось ощущение времени. Уж не приснился ль ему весь этот день? Не пригрезилась ли близость чужого счастья?

Солнце клонилось к закату, когда Нгуен, Дык, Тыонг и До, аккуратно сложив на топчан свадебные костюмы, разошлись по домам. А у крыльца молодоженов трещали шутихи, и ветер разбрасывал розовые искры.

НОВЫЙ ГОД — ДОМА

Последний месяц года подходил к концу. Двадцать девятого числа приятель Нгуена вместе с женой уезжал из Ханоя в деревню, к своим старикам, и Нгуен оставался у них в доме за хозяина.

— Этот дом — твой, — сказал ему приятель на прощание. — Захочешь встречать Новый год здесь, милости просим. Слуга останется и сделает все, что надо. Я на всякий случай припас водку, настоянную на травах, и кое-какую закуску — паштет, пироги, рыбу под соевым соусом. В ларце лежат благовонные палочки. Не стесняйся. Будь как дома. Ну а если передумаешь и уедешь в Тханьхоа…

Он помолчал, потом спросил, чуть понизив голос:

— Может, все-таки съездишь к своим? — И, не дождавшись ответа, продолжал: — Послушай меня, Нгуен, поезжай домой… Доставь старикам радость хоть на Новый год. Да, если поедешь, сделай одолжение, зайди к старому Ты, он живет по соседству с вами; посиди у него часок, поговори со стариком. Ну, нам пора на вокзал. Желаем тебе встретить праздники как… как можно лучше. Прощай!..

Весь вечер Нгуен, опечаленный, пил водку в пустом доме.

Выйдя на балкон полюбоваться предпраздничной суетой столичного города, он почувствовал, как у него закружилась голова. Облокотясь на перила, он постоял немного, потом застегнулся на все пуговицы и спустился на улицу. Было холодно, и он, чтоб не замерзнуть, решил идти пешком. Благо ходить он любил и шаг выработал размашистый.

Неожиданно ему захотелось выкурить трубку. «Почему бы и не доставить себе удовольствие, — решил он, — тем более скоро праздник!» Нгуен, не раздумывая, завернул в ближайший магазин, где под длинной вывеской «Галантерея — Бакалея — Гастрономия» обслуживал покупателей бойкий китаец. Нгуен выложил за небольшую пачку ароматного трубочного табаку донг и семь хао. Трубка обошлась еще в один донг. Он вспомнил вдруг, что когда-то дома у него стояла изящная полка, на которой красовались всегда пять или шесть трубок разных фасонов — все они были ему по руке и прекрасно обкурены.

Дойдя до перекрестка, он вошел в маленькое кафе и попросил чашечку кофе покрепче. Такой уж был у него обычай — промывать необкуренную еще трубку крепким кофе: считается, что она после этого легче курится.

Потом он остановился у витрины обувного магазина. За стеклом застыли детские сандалии, туфельки, ботинки. «Да-а, — подумал он, — кожаный рай для начинающих пешеходов». Что-то в душе у него дрогнуло, он вспомнил своих малышей: спят небось, а может, не наигрались еще? Через два дня всем им прибавится по году. А отцу их… отпущенный ему срок сократится еще на год. Трубка его погасла, он чиркнул спичкой и затянулся ароматным дымом, по-прежнему не отрывая глаз от разноцветных маленьких башмаков.

Зажав трубку в зубах, он забормотал:

— …Туйену… одиннадцать… Кхюйен… восемь… Тыонг… Тяу… Хыонг… Всем вместе им ровно тридцать. И мне тоже — тридцать… Где это сказано: трижды по десять — возраст свершений? Что же я, собственно, совершил? Чем прославился? Делами? Сочинениями? Добродетелями, наконец? Ничего, ничего не сделано! Утверждал, видите ли, свое «я». А кому и какой от этого прок?..

Так, разговаривая сам с собой, он прошел чуть не целый квартал, потом опомнился и повернул назад. Войдя в магазин, он потребовал сразу пять пар туфель.

— Пожалуйста, из наилучшей кожи, — заявил он. — И главное, разных цветов. Пару вон тех, красных; зеленые, синие, черные и коричневые.

— Прекрасно! Прекрасно! — Хозяин потирал ладони. — Лучший подарок для детей. А какие, с вашего разрешения, у них размеры?

Нгуен растерялся. Правда, когда он, с полгода назад, заглянул проездом домой, среди прочего он умудрился снять на листок голубого картона пять «отпечатков» маленьких ног. Но где искать теперь этот листок? Да если он и найдется, где гарантия, что размеры эти еще годятся? Дети ведь растут как на дрожжах, жена пишет об этом в каждом письме.

— Послушайте, уважаемый, — сказал он, — у меня пятеро детей. Старшему — одиннадцать, младшему — два. Жена, понимаете, каждые два года меня одаривает. Вы уж подберите пять пар туфель по своему разумению. Будут великоваты — не беда.

Нгуен торжественно возвращался домой с «оптовой» партией обуви в руках. Китаец все еще торговал в своем магазине, и Нгуен купил у него связку красных шутих и коньяк в красивой плоской фляжке, которую удобно было носить в кармане.

Слуга-подросток еще не спал. Он только что проигрался в карты и горько переживал свою неудачу. Нгуен велел ему поджечь у дверей шутихи. В комнате тотчас заклубилась густая дымная туча, по которой молниями метались красные вспышки. Громкий треск шутих, казалось, разрывал в клочья воздух, пропитанный удушливым запахом серы. Потом дым рассеялся. Нгуен восседал на скамье, застеленной тюфяком, и, прикладываясь к бутылке, любовался выстроенными в ряд маленькими туфлями — красными, зелеными, синими… Отодвинув бутылку, он потянулся к трубке, набил ее и закурил. Водка и крепкий табак ударили ему в голову. Опьянев, Нгуен заснул.

Проснувшись, он с трудом разомкнул веки и обнаружил, что сидит на холодных досках, тюфяк давно съехал на пол и — еще одно приятное открытие — в рукаве его рубашки прожжена огромная дыра. Во рту ощущался горький привкус гари. Остановившиеся часы его показывали два часа ночи.

Откуда-то издалека долетал перезвон медных инструментов, на которых играют, творя заклинания и молитвы.

Нгуен разбудил слугу.

— Сними-ка со шкафа чемодан и оботри с него пыль… Держи, целый донг серебром — это тебе на Новый год. Я уезжаю, так что ты надолго из дому не отлучайся. Если хозяева вернутся раньше меня, скажешь, что я скоро буду.

— Уезжаете из Ханоя?.. А праздники?..

— Ничего. Да, не забудь поставить на стол у дверей стеклянную вазу, чтоб, если кто из друзей заглянет, мог оставить визитную карточку.

Он распахнул дверь, ветер с улицы дунул прямо в рот мальчишке, и прощальные слова его: «Слушаюсь… Счастливого вам пути…» — прозвучали чуть слышным печальным шепотом.

Нгуен зашагал по тротуару. Он не знал даже, который сейчас час. Ночь, как всегда в эту пору, была чернее тучи. Нгуен направлялся к вокзалу. Ветер упрямо дул ему в лицо.

Запоздавшие мусорщики при свете ламп, сделанных из пустых бутылок, громыхали в переулке железными баками.

На вокзале Нгуен купил билет, дошел до середины состава и, поднявшись в вагон, уселся в пустом купе у окна. Отправление он проспал, а когда открыл глаза, за окном, рядом с железнодорожной насыпью, бежала навстречу поезду лоснящаяся лента шоссе. Временами дороги удалялись друг от друга, но вскоре, соскучившись, снова сбегались вместе.

По шоссе, громко урча, ехал степенный дорожный каток, в желтой деревянной кабине его сидел чумазый водитель. Нгуен едва успел заметить его, и каток скрылся за мелькавшими вдоль дороги деревьями. Но почему-то долго еще стоял перед его глазами этот человек, державший руки на черной баранке руля. Кто знает, может, и он ехал домой на своем медлительном, как черепаха, катке? И Нгуен пожелал ему поскорее добраться до места.

К тому времени, когда поезд остановился у перрона в Тханьхоа, фляжка с коньяком была пуста. Добравшись домой, Нгуен поморщился от резковатого запаха известки, которой были выбелены ворота, огляделся и, еле волоча от усталости ноги, направился к дверям.

Мать сидела на циновке и вытирала тряпкой посуду.

— Неси-ка сюда полову, — говорила она слуге, — надо начистить до блеска всю медь.

Увидев Нгуена, она вздохнула и снова занялась своим делом. Отца не было; он вместе с внуками пошел в пагоду. Жена была на базаре. Туйен, самый старший из детишек, убежал на собрание скаутов. Нгуен почувствовал, что его вроде никто и не ждал. Он давно уже не встречал Новый год дома, и сейчас семья явно не рассчитывала на его приезд. «Наверно, — подумал он, — вот так же возвращается восвояси узник, выпущенный из тюрьмы. Он идет домой, потому что ему некуда больше деваться. Ведь и меня привела сюда сила привычки. Не приедь я, на душу легла бы тяжесть, а приехал и…»

Он вошел в комнатушку, пропахшую сыростью и плесенью, разделся, залез под одеяло и тотчас уснул. Рядом крепко спала малютка Хыонг, и он сквозь сон чувствовал тепло ее тела.

Проснувшись, Нгуен долго не мог понять, который час. Он протер глаза и, попытавшись встать, ощутил на себе какую-то тяжесть: еще двое малышей, Тыонг и Тяу, спали, прижавшись к нему, под одеялом. За притворенным окном слышались знакомые голоса.

— Мама, а мама, — спрашивал Туйен, — что, отец приехал?

— Да, — отвечала жена. — Не шумите-ка там с Кхюйен, дайте отцу поспать. Нет-нет, не переодевайся, сперва покажись отцу. Он ведь не видел тебя в костюме скаута.

Ненадолго воцарилась тишина. Потом раздался голос отца.

— Ладно, мать, будет тебе. Ты только ничего ему не говори.

— А я-то думала, он и на этот раз останется на Новый год в Ханое, с друзьями.

— Не забывай, дружба тоже входит в число пяти основ морали. Так учил сам Конфуций… Я уж сходил в пагоду, теперь твой черед. Только ты гляди, не задерживайся. У нас в доме радость, сын приехал на праздник. Хорошо, мы успели свинью заколоть и всего наготовили вдоволь. Будет чем его угостить. Ты заметила, какой он усталый? Намаялся, видно, бедняга.

Нгуену стало стыдно: не догадался привезти хоть что-нибудь для праздничного стола да и подарков старикам не купил.

Проснулась Тыонг. Она засмеялась, увидев отца, и тотчас побежала за своей копилкой.

— Попробуй, — похвастала она, — какая тяжелая!

Бамбуковая копилка и впрямь была полна. Нгуен огорчился, вспомнив, что последнюю мелочь отдал рикше, который привез его с вокзала. Он поглядел на белые носки дочери, чистые, но совсем уже старенькие, и вспомнил наконец о привезенных подарках. Открыв чемодан, он протянул Тыонг зеленые туфли. Они оказались чуть-чуть великоваты. Тяу спрыгнул с кровати и закричал:

— А мне? А мне?

И, получив синие туфли, пустился в пляс.

— Папа, — вдруг снова спросил он, — а ты не забыл спицы и шерсть? Кхюйен давно уже хочет связать мне свитер.

Нгуен покачал головой.

«Я — жалкий эгоист! — думал он. — И не стою любви этих маленьких сердечек. Дети… Все они появились на свет без меня… Я не приехал ни разу, когда жена должна была рожать. Вечно был занят самим собой, этакий самовлюбленный павлин. Удивительно, как еще люди вообще имеют дело со мной…»

В новогоднюю ночь отец Нгуена, принося во дворе жертвы духам, жег бумажное «золото». Отовсюду навстречу весне взлетали огненные шутихи. Вдруг где-то поблизости замяукала кошка. Старик обернулся к сыну, который тонкой струей лил на алтарь жертвенное вино, и сказал:

— Раз кошка подала голос, быть беде. Дикие звери, сынок, выйдут из леса и начнут лютовать. В этом году не стоит уезжать далеко от дома…

ИГРЫ У ОГНЯ

Нынешняя ночь совершенно измотала Нгуена. Он не курил опиум, как когда-то… Нет, нет, этого не было!.. Но подняться с постели сейчас он не смог бы и под угрозой смерти. (Благо его жизнь была пока в безопасности.) Он с трудом шевельнул рукой…

А-а, это Суан наигрывает негромко что-то классическое. Пальцы его резво бегают по клавишам фортепиано, занимающего чуть ли не половину комнаты. Сегодня Суан превзошел самого себя, игра его звучит как-то особенно пленительно и красиво. Еще немного — и Нгуен, пожалуй, уверует в целительную силу музыки…

Суан — настоящий друг. Вчера, да нет, вернее, сегодня ночью, когда Нгуен, постучавшись к нему, напросился переночевать, он, вскочив с постели, сразу бросился отворять дверь и прогонять прочь злющего пса. Услыхав, что Нгуен шевельнулся на кровати, Суан, не снимая пальцев с клавиатуры, обернулся и сказал прямо в колыхавшийся белый полог:

— Спи… Спи, еще очень рано. Хочешь, я сыграю что-нибудь убаюкивающее. Вот, изволь, «Пиршество паука» — превосходная старинная вещь. Прислушайся, во второй части так и чудится жужжание мух и писк комаров, рвущихся из паутины на волю.

Но Нгуен, слушая сложные фиоритуры, совсем расхотел спать. Его мучили угрызения совести. Этой ночью он опять загулял и выпил лишку. Вдруг зарокотали басовые струны: должно быть, в паучьи сети угодил шмель? И Нгуен от души посочувствовал бедному насекомому, поскольку и ему самому тоже было худо. Во рту держался отвратительный кислый привкус, каждый выдох его насыщал воздух хмельным перегаром, и под марлевым пологом пахло, как в винном погребе. Рукав его рубашки благоухал модными духами и был слегка присыпан розоватой пудрой. А возле ворота алело какое-то пятно. Боже, неужто кровь?! Нет — помада. Превосходнейший отпечаток губ, прямо хоть сейчас на экспертизу!..

Все испарилось напрочь из памяти. Он помнил лишь, как с трудом добрался сюда и, разбудив Суана, долго доказывал, почему должен провести ночь именно здесь и ни в каком другом месте. Суан больше так и не прилег, хотя на кровати хватило бы места им обоим. «Я уже выспался, — сказал он Нгуену, — так что устраивайся поудобней. Мне все равно пора вставать и садиться за работу… Да нет же, честное слово, я должен работать… Когда тебя разбудить?» Теперь Нгуен думал, что Суану просто было бы неприятно лежать с ним рядом. «Еще бы, этакое амбре!.. Он вправе презирать меня. Работа по утрам, все это, наверное, выдумки. Просто я был ему противен… Он ведь у нас чистюля. Небось, как только выйду за дверь, сразу снимет постельное белье и отправит в прачечную». Нгуен снова понюхал рукав рубашки. Боже, как он себе опостылел! Отвращение это еще усилилось, когда он подумал, что всего в метре от него сидит человек и вдохновенно трудится, извлекая из инструмента прекрасные звуки. Мир музыки — волшебный и таинственный. Суан себя чувствовал в этом мире как дома. Нгуен позавидовал другу: как это здорово — осознать до конца свой идеал и трудиться, воплощая его в жизнь.

— Ты что, одеваешься? Еще ведь не было десятичасовой сирены. Куда ты собрался?

— Схожу в библиотеку, а по дороге загляну в типографию.

— Если хочешь поработать, вон на столе бумага и ручка. Не стоит никуда ходить, на тебе и так лица нет. Подожди меня до двенадцати. У меня урок неподалеку, вернусь — и сходим вместе позавтракаем. Хочешь — прими ванну, возьми в шкафу мой костюм, рубашку и белье. Ну как, договорились?

Нгуен промолчал.

— Послушай, Нгуен, — снова заговорил Суан, написал ли ты за последнее время какую-нибудь вещь, чтоб тебя самого бы порадовала? Я что-то давно не вижу в печати твоего имени.

Нгуен покачал головой и протянул другу влажную от пота руку. Рука Суана была сухой и прохладной. Проводив Нгуена до двери, Суан долго глядел ему вслед. Тот шагал усталой неверной походкой и на перекрестке едва не угодил под грузовик с мусором.

В типографии метранпаж протянул Нгуену конверт:

— Вам, господин Нгуен, пришло письмо еще на прошлой неделе. Но у нас не оказалось вашего постоянного адреса, пришлось придержать его для вас.

Нгуен разорвал конверт и вынул сложенный вчетверо листок.

«Дорогой папа!

Меня переводят в старший отряд скаутов. Послезавтра будет торжественное посвящение. Наш начальник приглашает вас с мамой к нам на праздник. Мама сказала, чтоб я написал тебе и попросил приехать, потому что одна, без тебя, она на праздник не пойдет. Приезжай, папа, обязательно.

Мы все ведем себя хорошо. Кхюйен ходит в школу. Тыонг — тоже, но только учительница наказала ее, потому что она опоздала на урок. А Тыонг потом долго плакала.

Знаешь, мой старый берет уже не годится, такие носят только в младшем отряде. А я теперь в старшем, и нам нужны желтые шляпы с широкими полями. Папа, когда будешь покупать мне желтую шляпу, не забудь, у меня голова сорок восьмого размера».

Внизу стояла подпись «Твой сын», за нею следовал постскриптум:

«Вчера Винь разбила бутылку с чернилами, и они вылились на мамино шелковое платье. Мама сначала выпорола ее, даже розгу сломала, а потом мама и Винь долго плакали. Мама сказала, что тебя все время нет дома, и поэтому дети совсем от рук отбились… Да, знаешь, папа, мой скворец улетел навсегда, и мне теперь не с кем даже поиграть. И еще, мама расколола всех наших глиняных свинок-копилок, взяла монетки и купила малышке молока. Дедушка уехал в Хюэ месяц назад и еще не вернулся. Я по нему очень скучаю. А бабушка все время ругает нас и говорит, чтобы мы уезжали в Ханой, к своему папе. Когда бабушка ругается, у мамы очень болит голова, она ложится в кровать и даже не выходит обедать. А мы, честно говоря, балуемся и деремся за едой. Опрокинули на топчан суп и рыбный соус. Бабушка говорит, что раз я старший, значит, виноват больше всех. Она очень сильно меня ругала, боюсь, у меня теперь тоже будет болеть голова. Так что ты лучше приезжай поскорее…»

Нгуен шагал по торговым улицам, разглядывая витрины шляпных магазинов. Наконец он увидел желтую скаутскую шляпу и вошел в магазин. Шляпа была сшита отлично и выглядела очень эффектно. Нашелся и нужный ему размер. Нгуен, чтоб разглядеть ее получше, примерил шляпу. Висевшее на стене широкое зеркало отразило его большую нечесаную голову с маленькой желтой шляпой на макушке. Вылитый клоун! Наверно, в цирке он имел бы шумный успех.

Нгуен забыл попросить, чтоб ему завернули покупку, и двинулся дальше по улице со шляпой в руке.

— Эй, Нгуен, ты что, рекламируешь новую моду?!

Оглянувшись, он увидал трех своих подвыпивших приятелей.

— Конечно, такой красавец — лучшая реклама! Сейчас весь город кинется закупать шляпы.

— Погоди, мы просто не поняли. Это форменный головной убор. Он у нас впал в детство и записался в скауты.

— Ну, записался там или не записался, я знаю одно: стоит ему надеть эту шляпу, и небо от восхищения рухнет на землю…

Нгуен, против обыкновения, не стал отшучиваться или сердиться. Он неторопливо оглядел их и сказал устало:

— Я купил эту шляпу своему сыну.

— Кому, кому? Ты шутишь?

— Нет, кто б мог подумать? Ты — счастливый отец! Да мы тебя и женатым-то не считали.

— Вот так сенсация! Не бойся, мы все сохраним в тайне. Эта весть могла бы тебе повредить у дам…

— Мы как раз вечером собрались к тощей Туйет. Ты, конечно, с нами?

— Чего зря спрашивать, у него уже слюнки текут.

— Сперва поведем достойнейшего отца семейства обедать.

— Да-да, пусть господин Нгуен услышит скорбную весть. Скончался в расцвете юных лет некий козленок. Высокочтимое имя его останется неизвестным. Мы идем оказать ему последние почести — съесть его нежную плоть в свежеподжаренном виде и выпить за упокой его души. Нам как раз не хватает четвертого, чтоб, как положено, с каждой стороны столика сидело по едоку. Вы согласны, мосье?..

Нгуен, не раздумывая, отказался и без долгих слов двинулся дальше. Приятели изумленно уставились ему вслед. И тут он окончательно удивил их: специально перешел через улицу, чтобы подать заплаканному малышу выпавшую у него игрушку.

Вечером, проехав четыре часа в скором поезде, Нгуен был уже дома. Он сразу же разбудил Туйена, и мальчуган встал, щурясь и прикрывая ладошкой глаза от яркого света. Отец тотчас нахлобучил ему на голову желтую шляпу. Она пришлась как раз впору. Отец засмеялся, и сын — тоже, выставив напоказ неровные щербатые зубы. Потом он нырнул под одеяло и сразу уснул.

Нгуен с завистью поглядел на сына: сам-то он не высыпался уж которую ночь. Рядом спали другие дети, но он не стал их будить. Ведь он — обычная рассеянность творческой натуры — забыл купить им подарки. Но тут его осенило, и он, тихонько подойдя к малышам, поднял у каждого подол рубашонки и привязал к концам тесемок, на которых держались штаны, по новенькой монетке[50]. Потом он уселся за поднос с едой. Жена, не ждавшая гостя, едва успела собрать ему ужин. Нгуен радостно потирал руки, чувствуя себя рождественским дедом-морозом.

Наполнив рюмку — надо же было воздать себе по заслугам — Нгуен пригубил вино и с изумлением воззрился на этикетку. Не чудо ли?! Он снова перечитал золотые буквы. Так и есть, его любимое вино, которое он всегда распивал с друзьями!

Когда он, шатаясь, отправился в спальню, из души его рвались на волю не отточенные еще строки стихов о чаше хмельного вина, выпитой в честь возвращения блудного сына.

С того самого дня, как Нгуен привез своему первенцу желтую шляпу, он, изобретая для себя несуществующие предлоги, откладывал со дня на день предстоящий отъезд. Он не отвечал и на письма, приходившие из Ханоя, часто даже не распечатывал их. Так, наверное, должнику невмоготу читать напоминания настойчивых кредиторов.

Кто знает, может, на ход его мыслей повлияла простая и здоровая здешняя пища? Не зря же придумано столько теорий о роли питания в нашей духовной жизни. Все эти крабы с разваренными баклажанами, рыба под соевым соусом, мясной бульон с овощами, тыквы, бататы, пахучая зелень просто не могли внушить недостойные мысли. И вот уже Нгуен не иначе, как с отвращением вспоминает тяжелую, изобилующую специями, кухню китайских ресторанов. Теперь он выпивал за едой две-три рюмки — не больше, затем лишь, чтобы придать вкус пище. А когда жена уносила поднос с едой и сметала с циновки крошки, Нгуен с наслаждением начинал баловаться и играть с детьми. Правда, сначала, отвыкнув от отца, малыши дичились и все больше жались к стене, а иной раз и ударялись в слезы, но вскоре осмелели. И жене уже не было нужды выступать третейским судьей между ним и детьми.

Нгуен понимал, что не завоевал еще окончательно доверия детей, не сумел их понять. Часто он сиживал вместе с детишками на земле над разложенными листьями бананов, мастеря из них разных зверюшек. Потом они обрывали лепестки роз и раскладывали их по чашкам — готовили угощение для гостей. Он не уставал удивляться ребячьей фантазии: какая выдумка и сколько веры в эти придуманные ими же самими вещи! Вот они, подобрав стебель арека, с которого срезаны плоды, садятся на него верхом и скачут вдаль на лихом коне. А назавтра тот же стебель становится слоном или буйволом. Нгуен исподтишка наблюдал за малышами, пытаясь постичь их такой, казалось бы, несложный и такой загадочный мир. Он учился быть отцом.

Бедняга Туйен весь извелся от ожидания. Наконец на сегодняшний вечер назначили торжественное собрание скаутов и игры у костра. Подростки должны были, кружась вокруг огня, втыкать в землю заостренные колья, петь и танцевать. Нгуен с женой и детьми пришел на широкий луг, где уже горел костер. Там они смешались с другими родителями и родственниками. Жена, стоявшая рядом с Нгуеном на влажной от мелкого дождя траве, сказала, указывая пальцем на красное пламя костра:

— Прямо как Новый год! Хоть затевай пироги на пару.

Больше всех радовались самые младшие из детишек. Они прыгали у огня. Костер трещал под дождем, и треск этот, вместе с разлетавшимися по сторонам искрами, напоминал им новогодние шутихи.

— Папа, а папа! — дергали они Нгуена. — Ну когда же наш Туйен выйдет в костюме короля Ле Лоя?

А дождь все сеялся с неба, окрашивая верхушки огненных языков в синеватый цвет. Отблески пламени плясали на фигурках мальчишек. На лугу стояли травяные шалаши, в которых горели лампы, а возле них стояли скауты с палками в руках — точно солдаты на посту.

Нгуен смотрел на гудящее пламя, и гул огня пробуждал в его сердце какое-то непонятное волнение. Он завидовал мальчуганам, стоявшим у костра. Как хотел бы Нгуен бросить в ревущий жаркий огонь все прожитые в суете и неверии годы, чтобы он выплавил из них хоть недолгие дни, наполненные оптимизмом и верой в будущее…

Пришел черед Туйена выступать у костра. И жена, боясь, что Нгуен не признает сына в этом лихом певце и танцоре, тихонько дернула его за рукав. Но Нгуен застыл, словно каменное изваяние, и глаза его не отрываясь глядели в огонь.

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

Под железным колпаком горел зеленый электрический огонь. Ночной ветер — в войну он казался особенно злым — раскачивал железный колпак, и по земле метался призрачный зеленоватый круг. Еще один фонарь — красный — был прикреплен прямо к столбу. Каждый вечер, приходя к приятелю, Нгуен спешил на балкон — глянуть на эти фонари. Лишь когда у него начинало рябить в глазах и кончалось курево, Нгуен возвращался в комнаты. Друг его в это время обычно уже заливисто храпел во сне.

Но у Нгуена фонари отбивали сон напрочь.

Он вспоминал ночные светофоры железнодорожных вокзалов. Давно уже он никуда не уезжал из Ханоя.

Потом он вспоминал зеленый фаянсовый абажур настольной лампы — при ней так хорошо работалось по ночам. Как давно он ничего не писал — даже для себя. «Идти по земле, чтобы писать, писать, чтобы было ради чего идти дальше…» Теперь и не вспомнить, когда он, собственно, изменил этому девизу? Он не бывал нигде и больше не брался за перо. Что же он делал? Пил. Когда его друг засыпал, он пил один, мысленно чокаясь с красным фонарем, свисавшим с бетонного столба. И в конце концов ему начинало казаться, будто он пьет в компании со старым одноглазым другом. Потом Нгуена, как всегда, потянуло на улицу, и приятель, запирая за ним дверь, пробормотал: «Куда тебя несет, несчастный…»

Нгуен побрел было по самому краю тротуара, но вскоре отрывистые окрики и лязг винтовок японских патрулей загнали его в черную тень, лежавшую вдоль стен. Он проклинал себя: взбредет же в голову вылезать на улицу в такую ночь; ни за что ни про что можно получить пулю в затылок. Подойдя к дому, он почувствовал, что буквально падает с ног от усталости и нервного напряжения. Он, как всегда, остановился за воротами помочиться и глянул на луну. В этот предутренний час она, опустившись к самому краю неба, раскачивалась на верхушках бамбуков. Лунный свет упал на растекавшиеся нечистоты, и Нгуен, как в зеркале, увидал в них свое отражение. В который уж раз — сотый? трехсотый? — видел он себя в этой луже. Слепая ярость стиснула ему горло. Нет, хватит! Довольно с него этой мерзкой, невыносимой жизни! Он решил одолжить у приятеля пистолет. Пустяки, друг недосчитается потом одного патрона. Невелика потеря…

Заполучив наконец смертоносную вещицу из вороненой стали, Нгуен начал последние сборы в дорогу, из которой никто еще не возвращался обратно. Многое из того, что он видел вокруг, стало казаться ему дорогим и важным. Лишь к себе самому он по-прежнему испытывал отвращение. Он почти ни с кем не разговаривал, потому что каждое сказанное им слово могло оказаться последним. «Когда же? Когда?» — спрашивал он себя; но ничего не отвечал, откладывая со дня на день то, что сам назвал взрывом. Он чувствовал, решительный миг может настать в любой день, в любой час. И потому он одевался теперь особенно тщательно, выбирая все самое лучшее из своего оскудевшего гардероба. Встретив как-то приятеля — критика, эссеиста, который много писал о своих современниках, — Нгуен чуть было не спросил его: «Ну как, ты запомнил хоть что-нибудь обо мне? Если моя жизнь достойна твоего внимания — сам-то я в этом не убежден, — готовься, не мешкай… Раз… два… три… Когда я сосчитаю до трех, раздастся звук, каждый изображает его на письме по-своему, — «бум!», «трах!», «бах!», — и обо мне уже можно будет писать в прошедшем времени: «жил», «напечатал то-то и то-то», «хотел сказать о том-то»… Раз… два!.. Ну, берись же за перо. Сколько выходит? Страниц сто наберется?..»

Раз!.. Два!.. Три!..

Пистолет рванулся кверху, словно подброшенный упругой гремящей волной. В этот же миг или опередив его на какую-то долю секунды грохнули тысячи боевых стволов.

Вечером двадцать пятого числа первого месяца, в год Дерева и Курицы — достопамятный год, — японские войска открыли огонь по французам[51]. Начатая тогда стрельба долго не смолкала. Одинокий выстрел Нгуена потерялся в грохоте пальбы. И больше он не повторился. Смерть от пули утратила для Нгуена всякую привлекательность.

На другой день, когда Нгуен, сев в трамвай, протянул кондуктору кредитку с портретом маршала Петэна, тот отверг ее с негодованием. Нгуен покачал головой. Что-то рушилось в жизни — нечто огромное, мрачное…

С ханойских улиц исчезли элегантные французы и их разодетые дамы. Город заполонили другие люди. Худые, изможденные, одетые в лохмотья, они протягивали пустые чашки — за рисом и раскрытые ладони — за подаяньем. Они взывали к прохожим и ползали, стеная, у чужих дверей. Они брели по столичным улицам и, падая, умирали на дорогах. Шли и умирали. Сколько их было? Десятки, сотни тысяч… Город стал огромным кладбищем, где находили себе могилу люди из ближних и дальних деревень. Они любили жизнь, их руки были натружены долгой и тяжкой работой, и никто из них не ожидал, что закроет — в последний раз — глаза, закоченев рядом с нищенской клюкой и щербатой чашкой…[52]

Жизнь давала Нгуену жестокий урок. Чего теперь стоили его былые кривляния, пустые умствования и фантазии! Какой жалкой казалась недавняя попытка к самоубийству… Главное — жить! Жить этой многотрудной и прекрасной жизнью. Люди должны слить воедино свои силы, знания, помыслы, чтобы отныне жизнь стала для них не тяжким и непосильным бременем, а великой и вечной радостью. Все вносят в нее свой вклад — каждый человек, каждое столетие…

Нгуен приходил к Западному озеру, садился на берегу и глядел на закат солнца. И когда колокол в пагоде Чэнкуок отбивал по старинке сигнал к закрытию ворот, он не чувствовал страха, хотя прежде наступление ночи всегда внушало ему неясные опасения. Теперь он просто отдавал себе отчет в том, что по ночам солнце светит антиподам, живущим на другой половине земного шара, и, как человек справедливый, радовался этому. Радовался и ожидал утра. Бронзовый голос колокола напоминал ему пагоды, в которых он побывал и где монахи в шафрановых рясах медленно, день за днем, убивали свое человеческое естество, убивали жизнь. Когда-то ему случалось состязаться с монахами в стихосложении. О, как стыдился он сейчас тех случайных стихов!.. Нирвана… Рай… Ад… Если и есть под ногами у нас преисподняя, то тамошним мученьям и страхам далеко до наших земных страданий. А безмятежные райские радости? Чего они стоят в сравнении с напряженной, как струна, земной жизнью, счастьем труда, надежд и борений! И нирвана — бескрайняя пустота, вечный покой, бездействие — казалась ему бессмысленной и никчемной. Нет, Нгуен желал жить и действовать в этом мире вместе с другими людьми, со всем человечеством.

Все, что усвоил и понял Нгуен, по-научному именуется мировоззрением. Он знал теперь цену каждого рисового зерна, умел наблюдать и постигать окружающий мир. Раньше он любил читать только стихи и изящную прозу, теперь же всему предпочитал газеты.

В седьмом месяце, когда на небосвод взошло созвездие Волопаса и зачастили проливные дожди, приятели ждали, что Нгуен вернется к ним, как прежде, выпивать и слагать стихи. Но в этом году сильные ливни пробудили у Нгуена совершенно другой интерес — к плотинам и дамбам. Он тревожился за судьбу урожая. Смену уровней воды в Красной реке он помнил назубок, как профессиональный гидрограф. «Вчера, — говорил он, — вода поднялась до одиннадцати метров, сорока пяти сантиметров. Это уже опасно! А какой уровень воды во Вьетчи?..[53]» Стук дождевых капель по крыше и свист ветра тревожили его так, словно он владел обширнейшими плантациями, которым угрожал паводок. Он буквально не находил себе места от беспокойства, вспоминая, что вода может прорвать плотину даже там, где такие ничтожные твари, как муравьи, слишком усердно рыли свои подземные ходы.

Каждое малое зернышко риса казалось ему величайшим сокровищем мира. Он ходил вместе с женой на базар и, ссыпав купленный рис в новую, сплетенную из сыти торбу, сам нес его домой, радуясь тяжести зерна. Так когда-то он радовался подаренным ему книгам.

Он подмечал теперь каждую мелочь, видя во всем приметы многоликой и сложной жизни: выброшенные кем-то обноски, палые листья, старые газеты… Он любовался торчавшими над забором чахлыми деревцами, радовался долетавшей из соседнего окна немудреной колыбельной песне, прислушивался к утопавшему в вязком вечернем тумане скрипу груженых телег и лаю собак.

Глядя с балкона на засыпающую улицу, он вдруг с особенной остротой ощутил бессмысленность недавнего своего решения. А ведь глупость эта была бы непоправимой! Рядом с ним опустилась на лист арека заблудившаяся в сумерках стрекоза. Он ухватил двумя пальцами ее тонкий и длинный, как игла, хвост и решил отнести детишкам: пусть позабавятся. Но потом почему-то разжал пальцы, и стрекоза улетела.

Временами прежние привычки и склонности оживали в его душе и властно нашептывали ему слова, полные соблазна. Но ему удавалось заглушить их голос. Правда, давалось это не без труда — так курильщики опиума отучаются от пагубного своего пристрастия.

Ему чудилось, будто в нем живут и спорят друг с другом несколько разных людей. Все они чем-то похожи один на другого, но в основном несхожи, и каждый из них — он, Нгуен. Сердце его и разум стали полями сражения, где каждый из этих Нгуенов силой и хитростью пытался одолеть всех прочих. «Нет, — думал он, — я должен быть жестоким и честным. Теперь или никогда! Никакие, даже самые гуманные законы не запрещают нам судить самих себя. Я должен предать смерти всех живущих во мне «людей» — ложных друзей, корыстных советчиков. Смерть! Смерть всем этим никчемным «Нгуенам»… Я должен переплавить себя в очищающем пламени. В огонь все старое, весь накопившийся во мне хлам!»

И тут он почувствовал вдруг запах гари. Потом в распахнутое окно ворвался грохот, похожий на рев бушующего моря. Нгуен выбежал на улицу.

По городу могучим валом, затопляя проспекты и площади, двигалась Революция. Ветер подхватывал упругими ладонями висевшие в окнах красные флаги, раскачивал огни факелов. Людские толпы текли по мостовым, точно вздувшиеся в половодье реки. На глазах у Нгуена вершилась История.

Нгуен пылал и метался как в лихорадке. Он как бы сам содрал с себя старую кожу, плоть кровоточила, и обнаженные нервы стократ острее прежнего реагировали на все. О, как завидовал он змеям: они ежегодно сбрасывают старую кожу! Обновление дается им без страданий и мук. Жалкие тараканы в отведенный природой срок безболезненно сменяют крылья и, расправив их не окрепшую еще ткань, улетают в вечернюю мглу…[54]

Вот один такой таракан неуверенно кружит по кабинету Нгуена. «Ей-богу, я схож с этим насекомым, — думает Нгуен. — Тычусь куда попало. Взлетел наконец-то. Э-э, да он — меломан, уселся прямо на струну дана! А вдруг заиграет? Даже страшно подумать… Музыка… Главная сила в ней — это оркестр: десятки инструментов и все звучат в лад, всем задан единый темп и ритм. А вот я всегда играл невпопад, корчил из себя неповторимого виртуоза!»

Размышляя о музыке, он вспомнил свою старинную приятельницу Люа, мастерицу играть на дане. Сколько уж лет он не бывал у нее и не слышал ее игры?

Ноги сами привели его к дому Люа, но, войдя в дверь, он окаменел от изумления: откуда здесь столько народу? Среди гостей оказались знакомые, которых и Нгуен, и сама хозяйка раньше не очень-то жаловали. Вечно они донимали всех своими дурацкими придирками. «Да какое они имеют право всюду совать свой нос? — возмущалась тогда Люа. — Плюнь на них, Нгуен! Будем жить по-своему…» Как же прикажете это понимать? Что они делают здесь?

Хозяйка и гости обрадовались Нгуену:

— Вот здорово!

— Заходите… Заходите, мы как раз говорили о вас.

Нгуен, широко раскрыв глаза, уставился на Люа. Она добродушно улыбнулась. Гости наперебой предлагали ему стул, сигареты, рюмку. Нгуен протер на всякий случай глаза. Нет, это был не сон. Знакомые лица улыбались ему.

— Да, давненько я не был у вас, Люа, — сказал он. — Но музыка ваша все звучит в ушах.

— Что же сыграет вам букашка, сменившая старые крылья? — спросила Люа, сняв со стены дан. — Ладно, попробую…

Нгуен вздрогнул. К нему подошел Вэн, долговязый верзила, прежде враждовавший с ним, и тоже спросил:

— Ну как, расправился со своими alter ego?..[55] Нет-нет, не торопись отвечать. Каждый из нас выжигает в себе целый лес старых ошибок и предрассудков. Но на пожарище пробьются из-под пепла и быстро потянутся к солнцу новые ростки. — Он помолчал и добавил: — Я рад! Рад за нас всех, за тебя.

Нгуен вскочил. «Что это? Мистика какая-то! Ведь я никому не открывал своих мыслей!..»

Кто-то тронул его за плечо. Он оглянулся и увидал Ханя. Сдержанный и молчаливый, Хань всегда был подчеркнуто холоден и равнодушен к Нгуену.

— Видно, революция совершается в каждом из нас, — сказал Хань, — у всех по-разному, но в чем-то и схоже… Сходство, я думаю, в главном. Жизнь, как бы мы ни были к ней несправедливы, берет свое. И художнику надо теперь становиться бойцом. Это прекрасно, что ты возродился к жизни в «новом издании». Прости за типографское словцо. Мы давно мечтали увидеть тебя таким.

Он обернулся:

— Люа, где наш коллективный дневник? Желаю запечатлеть свою радость.

Хозяйка протянула ему огромный альбом, страница — форматом с газетную полосу, а сама присела рядом с Нгуеном и завела с ним разговор.

Собственно, говорила она одна, Нгуен только слушал, стараясь собраться с мыслями. Она говорила, что жизнь распахнула все сердца и нельзя больше жить в одиночку, что надо общаться с друзьями, что дорога, на которую они ступили, ведет в будущее, а одному недолго и сбиться с пути.

— Мне кажется, что раньше я не жила. — Люа заговорила совсем тихо. — «Красивые» романы, поцелуи, а потом — разбитое сердце, вздохи и слезы… Нет уж, теперь, если я плачу, у меня и впрямь есть повод для слез!..

Нгуен, удивленный ее красноречием, огляделся. Почти все гости столпились в дальнем конце комнаты вокруг диковинного дневника. «Похоже на записную книжку великана», — подумал Нгуен.

— Мой тебе совет, — продолжала неутомимая Люа, — будь достоин самого себя.

Она посмотрела на ручные часики:

— О-о, мне пора в поликлинику, опаздываю на дежурство. Ты посиди здесь со всеми. Возьми себе поесть. Учти, выпивки нет и не будет! Мы с этим покончили. Соскучишься, поищи в шкафу что-нибудь почитать…

Люа ушла. Нгуен подошел к книжным полкам. Почти все названия и авторы были ему незнакомы. Лишь в самом низу обнаружил он несколько книг, подаренных им когда-то хозяйке. Он перелистал чуть пахнувшие плесенью страницы, они пестрели карандашными пометками. Пробежав их глазами, Нгуен подумал: «Люа-то давно уж не та…»

Нгуен подружился с Вэном, Ханем и их приятелями, которых когда-то терпеть не мог. Но с прежними друзьями он решил порвать навсегда. «Если уж я не пощадил своих alter ego, — сказал он себе, — этих жалеть нечего!» Самые настойчивые время от времени стучались в дверь к Нгуену, но он велел домашним отвечать, что его нет.

Одного из них Нгуен все же встретил на улице, и тот стал приглашать его к себе в деревню на представления тео[56]. Нгуен, не ответив ни слова, взял у него из рук книгу и, глянув на переплет, спросил:

— Ты читаешь «Собранье сокровищ словесности»?[57]

— А что еще можно сейчас читать? Уж не газеты ли?! Нет, по мне, старые стихи — лучшее чтение. Не забудь, Нгуен, в конце месяца у нас в деревне играют тео. Приедешь? А может, махнем туда прямо сейчас? Есть хорошенькие актрисы!

— Прощай, — сказал Нгуен. — Мне в другую сторону… Спешу.

Он вскочил в коляску рикши и, доехав до дома, строго-настрого наказал, когда бы ни явился господин Такой-то, отвечать: «Хозяина нет и вернется нескоро».

А господин Такой-то все ходит и ходит. Может быть, хоть теперь, прочитав эту правдивую повесть, он оставит Нгуена в покое?..

Новые определения, новые слова рождались в мозгу Нгуена и выстраивались в строки. Вера в будущее все ощутимее наполняла его душу. Часто он приходил к Люа и, если не заставал никого дома, брал «записную книжку великана» и заносил туда волновавшие его мысли. Он называл это — «готовить уроки». Каждый раз он перелистывал дневник и, найдя прежние свои «уроки», читал написанные в сторонке замечания друзей. Хань неизменно бывал объективен и краток, Вэн — изысканно вежлив, а Люа — сердечна и многословна.

Так прошло несколько месяцев. Записи Нгуена делались регулярнее, а замечания друзей все строже. И однажды утром Хань, хлопнув по плечу Нгуена, сказал:

— Ну, что ж, ты теперь в полном порядке. И как раз вовремя. Начинается, брат, пора великого созидания!

Осень. Первый год Независимости

РАССКАЗЫ

КИТАЙСКОЕ БЛЮДЦЕ

Уж и не вспомню, кто именно — в ту давнюю пору я подростком еще просиживал брюки за школьной партой в Намдине — приохотил меня к чаепитиям с пирожками в роскошной ресторации «Блаженное будущее», ее держали китайцы, выходцы из Гуандуна.

На мой тогдашний вкус, в целом свете не найти было места приятней, чем «Блаженное будущее». Но только одно дело просто поесть в ресторане, поесть может каждый, у кого водятся деньги, а вот есть «красиво», как в высшем обществе, или, к примеру, окликнуть по-хозяйски официанта — тут нужен особый дар. Подобным манерам и ухваткам не выучишься походя, отобедав разок-другой в ресторане, как думают простаки. Я убедился в этом на собственном горьком опыте. Сколько ни корчил я из себя бывалого гуляку, знатока изысканной кухни, стоило подойти официанту, я робел и, глядя в меню, не мог даже выговорить названья мудреных блюд. Голос мой, когда я подзывал прислугу, срывался на писк (увы, я был тогда, как говорится, в переходном возрасте), и вместо властного окрика выходило черт знает что. В такие минуты я сам себе был противен…

Пиршества мои обходились недорого — всего в три хао[58]. Но я редко посещал «Блаженное будущее» в одиночку. Чаще всего мы, юнцы, жаждавшие как можно скорее повзрослеть, отправлялись туда вдвоем или втроем. Заказ наш всегда был прост, но изыскан: большой чайник чая, несколько пирожков с яйцами, сладкое печенье. А когда у нас заводились денежки, мы «подсаливали» наш сладкий стол миской пельменей и раскладывали их, заливая бульоном, по маленьким чашкам. Со временем трапезы эти вошли у нас в обычай. И нам иногда казалось, будто все посетители ресторации, отсчитав три десятка почерневших, скользких — словно их нарочно смазали салом — ступенек, приходили сюда съесть и выпить то же самое, что ели и пили мы. «Просто, — думали мы, мысленно перелистывая меню, — лучший выбор сделать невозможно…»

И все шло бы отлично, не досаждай нам один беспардонный официант. Не успевали мы усесться за стол, а он уж был тут как тут.

— Ну что, — ухмылялся он, — нынче ваши малости закажут пельмени?

Представляете — «малости»! Да нет, — поначалу мы, конечно, решили, что он величает нас «милостями», просто его подвел гуандунский выговор и он вместо «и» произносит «а»… Увы, вскоре мы услыхали, как официант, принимая заказ за соседним столиком, называл гостя «ваша милость». Значит, гуандунский выговор ни при чем! Значит, он нарочно хотел оскорбить и унизить нас!.. «Малости»… «Ваши малости»… Каково было нам это слышать?! О, как хотелось бы нам воспылать праведным гневом и обрушить его на голову невежи! Или хоть прикрикнуть на него, поставить на место… Но ярость наша никак не закипала, словно вода в огромном котле над огоньком свечи. В конце концов мы не настаивали на «милостях», с нас бы вполне хватило и «господ», ведь не было среди нас ни принцев, ни сыновей начальников, хотя чего-чего, а начальства развелось повсюду видимо-невидимо. Стать «господином» каждому лестно: «Что прикажете, господин?..», «Прошу, господа»… Эти слова для нас звучали как музыка!

Но здесь все оборачивалось против нас, выдавало недостаточную нашу «солидность», даже наши отражения в зеркале. Украшенное богатой резьбой, изображавшей встречу двух воителей, оно, к вящей нашей досаде, висело на стене ресторана. Да и табуретки из китайского бамбука были высоковаты; захочешь топнуть по полу ногой — и не дотянешься. Казалось бы, человек явился в приятнейшее место, где его ждут одни удовольствия, и — нате вам — сплошное расстройство и унижения! Что может быть хуже: и компания вам не в радость, и еда не в удовольствие. Нет, терпеть такое и дальше мы не могли! Но где выход? А что, если плюнуть на «Блаженное будущее»?.. Плюнуть, конечно, можно. Но только скажите, где он, тот ресторан, в котором бы с должным почтением отнеслись к нашим молодым годам, не называли бы нас «желторотыми»? Увы, у каждого возраста свои проблемы и трудности…

Два или три месяца мы в «Блаженном будущем» не показывались. Однако всякий раз, когда у меня в кармане позвякивали новенькие хао, я думал, не сходить ли в ресторан? Мне отчетливо виделось все до мелочей: вот я сижу за столиком и небрежно отламываю кусочек печенья, ополаскиваю кипятком чайную чашку, накладываю в пиалу пельмени. Но тут за моей спиной вырастала зловещая фигура нашего недруга. Указав на меня другим официантам, он делал насмешливый жест: опять, мол, уселся грошовый клиент… И у меня тотчас пропадало всякое желание идти в ресторан. Мне бы кусок не полез в горло! Будь я еще при больших деньгах, тогда — дело другое; стоило бы рискнуть, а так… Этот беспардонный официант убил во мне былой аппетит и вкус к «настоящей» жизни.

Меня преследовали воспоминания о тех радостях, которых я был теперь лишен. Не раз покупал я китайский чай и заваривал его у нас на кухне, я закупал у буфетчика в «Блаженном будущем» свои любимые пирожки и ел их дома, запивая цветочным чаем[59]. Но это было не то — все казалось невкусным и пресным. Оно и понятно, ведь не купишь, не унесешь домой особое, неповторимое настроение, царящее в ресторанном зале. Помню, я не раз, глядя на людей, приходивших чуть ли не с другого конца города откушать в «Блаженном будущем» чашку супа с лапшой, спрашивал сам себя: стоит ли простая лапша таких трудов? Уж не рехнулись ли они, в самом деле? Но теперь я понял: обед в ресторане, кроме утоленья голода и жажды, дарит нам еще и другие услады. Ведь прежде, чем отведаешь заказанной тобою еды, ты уже наслаждаешься видом и вкусом иных блюд, — появляясь на свет из раскаленного докрасна печного жерла, они источают заманчивый сладостный дух, сливающийся с ароматами кушаний на соседних столах, с пряными запахами приправ, зелени и напитков.

Да и вообще, на свете нет зрелища увлекательней и забавней, чем люди, занятые едой и питьем. В эту минуту, когда они, сидя вокруг столов, уставленных дымящимися яствами, удовлетворяют самую насущную, я бы сказал, священную потребность всего живого, среди них не найдешь ни одной грустной, опечаленной физиономии. И верно, если не здесь, не за обеденным столом, то где и когда может быть весел человек? Сознайтесь, разве после обильной и вкусной еды мысли ваши не окрашивались в радужные тона и вы не становились — хоть ненадолго — оптимистом? Сидя за шумным столом, люди прощают друг другу выходки и слова, которых в другом случае никогда бы не извинили, а порой, забывая свои дурные привычки и склонности, являют неслыханное великодушие.

А бедняки, молча, неторопливо орудующие палочками, — им ли, знающим цену каждому куску мяса и чашке риса, спешить за едой! Здесь, в ресторане, бедняки лишний раз постигают смысл жизни, глядя на необъятные брюха, заплывшие жиром плешивые затылки, тройные подбородки, сальные рты, глотающие пищу за четверых и в перерывах между лакомыми кусками исторгающие негромкие урчащие речи. И слова их — деловые или скабрезные, — предназначенные, конечно, для дружеских ушей, волей-неволей долетают до слуха соседей…

О, будь моя воля, я бы всю жизнь только и делал, что наблюдал за едоками и питоками!

Наверно, в ту давнюю пору и родилось во мне влечение к ресторанам, кафе, закусочным, харчевням, буфетам, забегаловкам, — короче, всем тем местам, где можно, не таясь, подмечать любопытнейшие свойства человеческой натуры. Это и ныне моя слабость. Но тогда я, увы, недостаточно был солиден и состоятелен, чтобы посещать рестораны без тяжкого морального ущерба…

Наконец, после двух- или трехмесячного «поста», я решил возобновить посещенья «Блаженного будущего» на прежних началах: чай, печенье, пельмени (большего я не мог себе позволить). Только, в отличие от прошлого, я решил явиться туда с кем-нибудь из великовозрастных приятелей, человеком бывалым, который служил бы мне опорою и защитой. Долго ломал я голову, перебирая различные кандидатуры, покуда не выбрал самую достойную из всех: бывшего ученика нашей школы Фук Као. Он несколько лет назад кончил начальную ступень, однако я не слышал, чтобы он сдал экзамены за старшие классы; но для задуманного мною дела экзамены, аттестаты, дипломы не имели ровно никакого значения. Ну и что из того, будто он дармоед и сидит на шее у родителей? Зато Фук Као — настоящий гуляка, прожигатель жизни! Думаю, мне незачем тратить слова, представляя человека, которого и так знал весь город. Имя его до сих пор пользуется непререкаемым авторитетом во всех злачных местах. Не нужно даже полностью называть его, скажете просто «Као», и все поймут, о ком идет речь.

Приняв окончательное решение, я отправился в гости к Фук Као. Он лежал на топчане, подперев рукой лоб, и был погружен в какие-то мрачные думы. Желая развлечь друга, я побренчал монетами в кармане. Меланхолия его стала рассеиваться, и я, чтобы уж в полной мере восстановить душевное равновесие Као, сказал:

— Полно вам горевать и отчаиваться. Таких одаренных людей, как вы, небо предназначает для великих и важных дел. Просто к одним удача приходит раньше, к другим — позже. А пока, в ожидании своего часа, почему б вам не погулять со мной? Кто, как не вы, мог бы научить меня жить по-настоящему, подсказать, где шагнуть вперед, где попятиться! Может, и вас бы это развлекло хоть немного…

В заключение я сообщил, что хочу позвать его в «Блаженное будущее». Готовность, с которой он принял мое приглашение, тронула меня до глубины души. Он не морщился, узнав о скромном меню, не ломался, не заставлял себя упрашивать. Просто поднялся и произнес:

— Пошли!..

Горделиво попирая ступени, я — под руку с Фук Као — поднимался по лестнице в ресторан. Мы оглядели зал, словно князья, почтившие своим посещением убогую корчму. Я заметил, что мой любимый столик свободен, и мы, придвинув ногой табуретки, важно уселись за него.

Я полностью передал Фук Као все права заказывать угощение и вести переговоры с официантом. Сам же я восседал молча и лишь поглядывал искоса: осмелится ли мой враг и сегодня вести себя непочтительно? Ничего не скажешь, Фук Као не обманул моих надежд. Он держался свободно и непринужденно, как у себя дома. Слышали б вы, как грозно и хрипло звучал его голос: «Человек!..» Слово это он выговаривал на иностранный манер, в чем тоже был свой шик. Я думаю, из полусотни клиентов, сидевших тогда в ресторане, Као окликал официантов чаще всех. Они метались от нашего столика к стойке и обратно, суетились, налетали друг на друга. Но Као было трудно угодить. Стоило кому-то из прислуги замешкаться на секунду, как он разражался неистовой бранью; причем, стараясь донести до них каждое ругательство, он бранился по-китайски, да еще на гуандунском диалекте. «Вот ведь, — подумал я, — люди считают его невеждой, а он — парень образованный, знает языки…»

Досталось в тот день и моему недругу, бранные слова изливались на него потоком. А он не осмелился даже рта открыть. О, как я торжествовал в душе! Лакированные подносы с тарелками и чашками на нашем столике сменялись будто по волшебству. И на очередное «Чего изволите?» моего поверженного врага я чуть было не ответил: «Да ничего! Сижу вот, любуюсь на твой позор, и мне даже есть не хочется!..»

Конечно, на свете ничего не дается даром, я понимал, что за такой триумф должен буду выложить все свои сбережения; но месть сладка, и я то и дело предлагал Фук Као не стесняться, заказать чего-нибудь еще.

Аппетит оказался у Као отменный, на него было любо-дорого смотреть: щеки раздуты, губы оттопырены, челюсти как жернова. Перемалывая очередную порцию, он в то же время развлекал меня приятным разговором.

— Этих подонков, — кивок в сторону официанта, — без взбучки не расшевелишь… Здешняя шушера — с норовом, до нее доходит только крепкое слово да хороший пинок в зад.

Я глядел на него с восхищением, решив про себя, что он еще очень великодушно отзывается о персонале «Блаженного будущего», я бы на его месте был построже. Рядом с Као я чувствовал себя всемогущим. Радость переполняла меня через край; даже привычные блюда казались сегодня вкуснее прежнего. К тому же в обществе такого едока, как Као, я и сам уплетал за двоих. Сегодня впервые в «Блаженном будущем» я не чувствовал робости. Невозмутимый и важный, обвел я глазами соседние столики, разглядывая каждого посетителя, словно тайный агент, выслеживающий опасного преступника.

Потом, небрежно ковыряя во рту зубочисткой, я толкнул Као под столом ногой и, скосив глаза на компанию, сидевшую рядом с нами, спросил:

— Ну-ка, угадай, кому из них придется раскошелиться за всю ораву?

Но мой вопрос — я очень хотел поддержать светский разговор — Као оставил почему-то без внимания. Он, шевеля губами, пересчитал стоявшие стопкой на нашем столе тарелки и сказал:

— С нас семь хао шесть су… Да, точно, семь хао, шесть су. Всегда подбивай счет сам, за таким жульем нужен глаз да глаз. А то сдерут вдвое, у них это запросто. Учись, пока я жив…

Потом, повернувшись к стойке, он крикнул:

— Эй, человек! Счет, да поживее!

Взяв с блюдца несколько японских зубочисток, Као встал. «Вот как надо с шиком уходить из ресторана!» — подумал я и, сунув в карман оставшиеся зубочистки вместе с блюдцем, следом за Као спустился по ступенькам.

Подойдя к кассе, я услыхал за спиной какой-то шум, обернулся и увидел сбегавшего по лестнице официанта.

— Получите девять хао одно су! — громко крикнул официант.

— Сколько, говоришь?! — грозно спросил Фук Као. — Откуда еще девять хао одно су?

Официант — это был мой заклятый враг — ухмыльнулся:

— Я вставил в счет стоимость блюдца. Вон оно — в кармане у его малости. Как-никак китайский фаянс — привозная вещь. Цена — полтора хао за штуку.

Глянув на Као, я выложил на прилавок бумажку в один донг. Пузатый китаец отсчитал сдачу: четыре су и вдобавок, как говорится, «одарил» нас гаденькой улыбкой.

СЕНСАЦИЯ

Среди ежедневных газет в Вине, главном городе провинции Нгеан, самыми популярными были «Телеграфные новости» и «Утренние известия», их доставляли сюда прямо из Ханоя.

Под рубрикой «Хроника с мест» в обеих газетах сообщения из Нгеана неизменно занимали полторы, а то и две колонки самого убористого шрифта. Естественно, что главные редакторы этих газет, и местные их корреспонденты, и читатели не могли не сознавать всю важность Нгеана в нашем государстве да и во всем мире.

По выходным дням в ожидании воскресных выпусков «Телеграфных новостей» и «Утренних известий» люди набивались в книжный магазин — там был и журнальный киоск — как сельди в бочку; счастливцам, успевшим пристроиться у самого прилавка, завидовали толпившиеся за дверью почитатели обеих газет. Надо сказать, и в будни за «Телеграфными новостями» и «Утренними известиями» выстраивался хвост ничуть не короче, чем по базарным дням близ лавок с новомодным товаром. Бывает ли, сами судите, лучшее доказательство читательской верности!

Ну и, конечно же ради вящей славы своих изданий корреспонденты обеих газет рыскали в поисках новостей, как сыщики — за уликами. (Господи, чуть было не сказал: как охотничьи псы — за дичью. Взбредет же такое в голову — газетного мэтра и вдруг сравнить с собакой!) Каждое утро с огромными фирменными блокнотами под мышкой корреспонденты появлялись у журнального киоска — полюбоваться, как народ расхватывает газеты. Опоздавшим ничего уже не доставалось и, глядя на счастливцев, уткнувшихся в испещренные черными буковками листы, они сетовали:

— Да, здесь купить порядочную газету — все равно что в Ханое попасть под вечер в модный ресторан.

У Оая, он представлял «Телеграфные новости», слезы стояли в глазах всякий раз, когда он видел, как читатели с жадностью набрасывались на его статьи, в последних строках которых он не забывал сделать гневные критические замечания или, напротив, выразить полнейшее удовлетворение и признательность властям, а заодно вовремя принести кому следует соболезнования по поводу бедствий и утрат. Засунув руки в карманы, он провожал взглядом покупателей, валом валивших из магазина с «Телеграфными новостями» в руках. Глаза его, гордо поблескивая, щурились за колечками дыма: он, как человек волевой и бывалый, то и дело затягивался сигаретой, торчавшей в уголке рта. В такие минуты ему больше всего хотелось, чтобы его увидали друзья, которые — что взять с людей ограниченных и неинтеллигентных! — советовали ему заняться торговлей. Пусть убедились бы, какая великая сила журналистика, казавшаяся им пустым делом.

От волненья Оай не мог устоять на месте, он выскакивал из магазина и шагал куда глаза глядят. Стук его модных кожаных башмаков барабанной дробью отдавался у него в ушах, и сердце сильнее прежнего колотилось от счастья. Он понимал всю важность свою и значительность и спрашивал самого себя, замрет ли общественная жизнь Нгеана, если безвременная смерть вдруг вырвет его из этого мира? Спрашивал, зная наперед, что кончина такого человека, как он, будет невосполнимой утратой для сограждан. И похороны его, конечно, затмят траурную процессию в Шанхае, — о ней много писали в газетах, — когда дипломаты великих держав шли за гробом двух английских журналистов, убитых во время перестрелки. Да, эти двое британских коллег Оая рискнули жизнью ради сенсационного материала. Таков долг журналиста — истинного трибуна и борца! А разве Оай поступил бы иначе? И, как это бывало с выдающимися людьми, именем его, Оая, после смерти назовут корабль, который торжественно проплывет мимо здешних берегов…

Но и у оптимистов случаются черные дни. И вскоре приятели, встречавшие Оая на улице, стали с изумлением замечать, что их друг очень изменился. Он ходил хмурый, унылый, сердился, брюзжал, поносил всех и вся и постоянно сетовал на великие трудности газетной работы. Только самые близкие его друзья понимали, в чем тут секрет: вот уж который день он посылал в редакцию лишь жалкие крохи новостей, а сегодня, впервые за долгие годы, он вовсе не написал ни строчки. Видно, сама судьба ополчилась против Оая: нигде ни с кем ничего не происходило.

А ведь какие бывали времена… Вон когда коммунисты подняли восстание в Нгетине[60] и каждый гражданин мог доказать законным властям свою лояльность и преданность… В эту тревожную пору Оай чувствовал себя как земледелец, пожинающий щедрый урожай. Стоило лишь заглянуть в канцелярию губернатора или в резиденцию трибунала, и блокнот заполнялся десятками имен помещиков и деревенских старост, награжденных похвальными листами правительства, описаньями подвигов уездных начальников, усмирявших бунтовщиков, а то и текстами приговоров, вынесенных политическим преступникам, которых отправляли по этапу в каторжные тюрьмы. Да в то время Оай успевал только писать — бегать за новостями не приходилось…

Припомнив те золотые деньки, он горестно щелкнул языком. Нет, Оаю не надо было объяснять, как устроен общественный механизм; он и сам знал, кто движет колеса, а кто шестеренки, и понимал, процветанье возможно лишь в условиях мира и покоя, смута же всегда чревата бедой… Но… Если во время смуты сенсации множатся, как грибы после дождя, пусть разразятся беспорядки — умеренные, конечно, и лично для него безопасные. А то ведь все ягодицы отобьешь, разъезжая с утра до ночи на мопеде: из полицейского управления в жандармерию, из городского суда в окружной, потом — в налоговое управление и на автовокзал; повсюду дежурные и клерки изысканно вежливы, но нигде никакого материала для газеты нет.

Стараясь не падать духом, Оай покатил на своем трескучем мопеде к железнодорожной станции. Но и эта, последняя его ставка оказалась битой. Господи, думал про себя Оай, отчего бы в такой, как сегодня, день скорому поезду не потерпеть крушение или хотя бы паровозу не сойти с рельсов где-нибудь на полустанке, неподалеку от Виня? Уж он бы домчался первым к месту катастрофы и сделал сногсшибательные фотографии!.. Эти снимки уже мерещились ему крупным планом на первой странице «Телеграфных новостей», он видел кричащие заголовки и под статьей жирным шрифтом — его имя…

Да и рабочие фабричные тоже хороши! Нет чтобы устроить забастовку, поднять народ и выйти на улицы. Организовали бы хоть демонстрацию в поддержку своих требований. А где демонстрация, там и полиция…

Или, скажем, его императорское величество мог бы прислать сюда тайно своего эмиссара с особыми полномочиями. То-то заварилась бы каша…

Окрыленный надеждой, Оай сделал еще один круг по городу. Увы, все напрасно! Люди брели с работы домой, чиновники в европейских костюмах ехали на своих велосипедах. И нигде ни малейших признаков возмущения и беспорядков… Ну ладно, бог с ней, с сенсацией! Ну хоть бы какое-то мелкое происшествие, уличный скандал? А ну как зазевавшийся велосипедист угодит под машину командующего округом и в запальчивости нанесет оскорбление словом столь видному лицу…

Но нет, улицы пустынны; лишь неподалеку, у перекрестка, столпились детишки и женщины вокруг бродячего торговца целебными мазями и припарками, а он во весь голос нахваливает свой товар, заставляя при этом ручную мартышку выделывать всякие трюки.

Оай вернулся домой, лег на кровать и проспал до вечера. Проснувшись, он поразмял суставы, дергая пальцы на левой, потом на правой руке, уселся на край кровати и сунул ноги в башмаки.

— Проедусь-ка еще разок по городу, — решил он. — Если уж ничего не найду, считай — день пропал.

Желая взбодриться, он завернул в кафе и потребовал чашку кофе покрепче и без сахара. На днях он сидел в этом же самом кафе, и кто-то из приятелей (вот только кто именно?) убеждал его в том, что крепкий кофе без сахара прекрасно стимулирует умственную работу; всякий же другой напиток творческой личности противопоказан. Оай пригубил кофе, — он был горше китайского лекарства, — поморщился и, оглядевшись по сторонам, едва не потребовал пару кусков сахара, как вдруг увидел в дверях Тхо, своего коллегу и конкурента, с портфелем, раздувшимся от бумаг.

— Каким счастливым ветром вас сюда занесло? — воскликнул Оай. — Торопитесь? Видно, дел по горло?

— Вам бы все шутить надо мной. И так уж «Телеграфные новости» скоро оставят «Утренние известия» без читателей, — улыбнулся Тхо.

Оай, скромно выслушав похвалу, придвинул к своему столику второй стул и предложил гостю выпить с ним чашечку кофе.

— Нет-нет, — вежливо отказался Тхо, — вы уж простите великодушно, но мне надо срочно написать несколько строк. Позвольте, я присяду за соседний столик, набросаю страничку и потом — весь к вашим услугам.

С этими словами Тхо уселся за стоявший рядом пустой столик, раскрыл портфель, извлек из него блокнот, бумагу и фирменный конверт «Утренних известий», вынул из кармана авторучку с никелированным колпачком и, уставясь в блокнот, начал быстро строчить абзац за абзацем. Если бы он хоть на секунду поднял взгляд, то заметил бы, как Оай пытается краешком глаза заглянуть в его писанину. Но Тхо не отрывался от дела. А коллега его и конкурент, следя за порхавшим по бумаге кончиком вечного пера, не мог, как ни тщился, понять ни слова. Одно лишь было ясно: Тхо только что узнал какую-то важную новость и теперь торопился отправить депешу со скорым поездом. Оай прямо кипел от злости и зависти. Шутка ли, какой-то жалкий листок обскакал его почтенную газету!

Он отхлебнул из чашки остывший кофе, надеясь оправиться от потрясенья, но напиток, хоть он и бросил в чашку три куска сахара, показался ему горше прежнего. Оай мечтал только об одном: как бы прочесть эту паскудную статейку, которую Тхо с торжествующим видом дописывал за соседним столиком. А может, схитрить: затеять разговор и исподволь выведать у Тхо, в чем, собственно, дело? Но с чего начать? Как ни ломал Оай голову, придумать ничего не смог. Он и сам ведь никогда бы не поделился с собратом по перу самой зряшной новостью. Тхо — тоже парень не промах…

Рядом за столиком коллега и конкурент, пристукнув самопишущей ручкой по бумаге, поставил точку в конце последней фразы и широким росчерком вывел в углу листа свою фамилию.

«Черт возьми!» — подумал Оай.

— Эй, бой! — крикнул Тхо. — Принеси-ка пузырек с клеем!

— Простите, господин, у нас нет клея. Могу предложить вам немного разваренного рису — склеит бумагу намертво. Желаете?

— Ладно, давай. Да, у вас туалет во дворе? А собаки там нет?

Оай, дождавшись, покуда шаги Тхо стихли за дверью, вскочил, рванулся к соседнему столику и одним духом, словно опрокинул рюмку, пробежал выведенные вечным пером строчки. Через минуту он снова чинно сидел за своим столиком, помешивая ложечкой кофе, и лишь губы его беззвучно повторяли прочитанное.

Из коридора послышались тяжелые шаги Тхо. Он вошел, потирая руки, как это обычно делают люди, когда им зябко или они чем-то очень довольны.

— Ну вот, — улыбнулся он, — если позволите, я присяду теперь за ваш столик и с удовольствием попью кофе. У вас-то небось каждый день проходят срочные депеши?

— А в чем дело? Что-нибудь важное? Может, поделитесь со мной…

— Да ну, ерунда. Несколько подписчиков сменили адреса, и еще всякие мелочи. Вам это все известно, повторять — ни к чему. Вы у нас мастер репортажа, факты сами плывут к вам в руки. Нам за вами не угнаться! Не знаю, конечно, где как, а здесь, в Вине, «Телеграфные новости» — любимая газета. Вот увидите, скоро читателей у вас станет еще больше. Конкурировать с вами — напрасный труд. Я даже подумываю, не бросить ли мне «Утренние новости?» Маешься, бегаешь, а пользы — чуть, да и с деньгами туго. О гонорарах, которые заслуженно получаете вы, мне и мечтать не приходится.

Оай, сощурясь с достоинством слушал излиянья своего незадачливого собрата. В душе же он знай себе посмеивался, вспоминая сообщение, которое Тхо собирался отправить в Ханой: господин Шэм, правитель народа мыонг, в Фукуи убит диким вепрем во время большой охоты.

Однако Оай решил взять себя в руки и как ни в чем не бывало довел до конца дружескую беседу. Он даже попробовал на прощанье утешить пригорюнившегося коллегу.

— Полно, — сказал он, — вы уж очень меня захваливаете. Нет у меня никаких особенных талантов. Набьете со временем руку, и у вас все пойдет на лад. А гонорары, — продолжал он, скромно пожав плечами, — гонорары везде одинаковые. Труд наш неблагодарный, в газете не разбогатеешь. Но ведь для нас с вами главное — моральное удовлетворение? Не правда ли? Я высоко ценю вас, Тхо, и даю слово, кроме вас, в Вине мне не с кем духовно общаться. Я уважаю в вас достойного коллегу и единомышленника.

Встав из-за стола, они так долго препирались, кому заплатить за кофе, что у боя едва не началось раздвоение личности. Но и покинув кафе, они не расстались и вместе, как закадычные друзья, отправились на почтамт. Тхо должен был отправить свое письмо, а Оай хотел убедиться, что письмо отправлено.

Когда наконец Тхо откланялся и ушел, Оай тотчас вернулся на почтамт и дал телеграмму в редакцию. Он, не считаясь с затратами, описал трагическую гибель господина Шэма, растерзанного диким вепрем, приведя массу выдуманных здесь же на месте душераздирающих подробностей, и пообещал в один из следующих номеров специальный репортаж об этом событии.

Наутро Оай горделивой походкой вошел в книжный магазин. Читатели уже накинулись на свежий номер «Телеграфных новостей». Сообщение из Виня было напечатано крупным шрифтом на первой странице. «Эх, — подумал Оай, — сюда б еще парочку фотографий!»

Хозяин магазина — он прочитал «Телеграфные новости» сразу, как только их доставили с поезда, — нарушил благоговейную тишину, витавшую над завсегдатаями, уткнувшимися в газетные страницы.

— Я, — сказал он, обращаясь к Оаю, — преклоняюсь перед вами, господа журналисты! Вы — наши глаза и уши. Подумать только, позавчера случилось это несчастье в Фукуи, где-то у черта на рогах, а сегодня мы читаем о нем в газете. Думаю, даже в Европе новости не печатаются быстрей, чем у нас.

— А как же иначе, — отвечал Оай, заложив за спину руку со свернутой в трубку газетой. — Мы, корреспонденты, только так и работаем. Жаль, если вы до сих пор не поняли, что такое пресса. Пресса это — всевидящее око…

Совершенно счастливый, Оай решил денек-другой посидеть дома — отдохнуть и на покое насладиться своим триумфом. Да и страшновато было выйти на улицу: а ну как встретишь «достойного коллегу» из «Утренних известий», и он, разъяренный, накинется на тебя, точно дикий вепрь…

Он долго размышлял над этической стороной дела: что можно сказать о человеке, прочитавшем без спроса чужое письмо? Но, приходил он к выводу, суть в том, кто́ этот человек и для чего он читает чужие письма. Если бы сам он, к примеру, свято соблюдал правила чести и не покушался на тайну частной переписки, что оставалось бы делать ему, корреспонденту столичной газеты, здесь, в Вине?! Откуда бы взялись тогда новости для первой полосы? Значит, рассуждая с позиций общественного блага, поступок его вовсе не заслуживает осуждения, а напротив, положителен и полезен. Это — лепта в великое дело прогресса!.. Ну а для подтвержденья своего безупречного джентльменства он решил при первом удобном случае пригласить Тхо отобедать во французском ресторане. Ведь как-никак именно ему обязан он последним своим блистательным успехом…

Прошел день, другой, третий. Оай по-прежнему пребывал в блаженном безделье. Но на четвертый день покой его был нарушен приходом странного гостя. Незнакомец, высокий и дородный, поразил его диковинным одеяньем, сочетавшим в себе нечто от вьетнамского костюма, наряда мыонгов и еще чего-то, невиданного и непонятного.

— Простите, — сказал, поклонившись, гость, — могу ли я видеть господина Фам Там Оая, корреспондента «Телеграфных новостей»?

— Я к вашим услугам.

— Я хотел бы, если позволите, побеседовать с вами о трагической охоте в Фукуи, про нее на днях писала ваша уважаемая газета. Я, чтоб увидеть вас, добирался сюда с гор, от самого Ташоя.

— Польщен… Очень рад… Вот только, с вашего разрешения, покину вас на минутку — переоденусь и милости прошу в чайную, тут рядом, за углом. Нам там будет гораздо удобней.

— Что вы, что вы, не беспокойтесь, мне удобно и здесь… Ах да, я забыл вам представиться. Мое родовое имя Шэм, я правитель мыонгов из Фукуи.

— ?!

— Как видите, попечением духов моей земли, я жив и здоров. И скажу вам больше, вот уж полгода я не охочусь, хотя, — вы верно подметили — страстный охотник. Ведь не со всякой охоты живым вернешься. Чаще всего я охочусь на тигров, — тут тебе за каждую голову приз, да и тигриные кости знахари берут на лекарство. Конечно, если часто ходишь на зверя, рано или поздно угодишь к нему в когти. Об этом я и не спорю. Только уж больно поторопилась уважаемая ваша газета с известием о моей смерти. Может, вы хотели этой телеграммой накликать на меня беду — чтобы вепрь и впрямь вырвал у меня внутренности?

У Оая все поплыло перед глазами.

Он слушал гостя молча, от стыда не поднимая глаз. Ему хотелось бы стать муравьем и юркнуть в какую-нибудь щелку или растаять, как облачко дыма, чтобы гость не видел его и не слышал. Наконец, откашлявшись, Оай спросил:

— Значит, вы решили судиться с «Телеграфными новостями»?

— Да нет же, — как ни в чем не бывало отвечал господин Шэм. — В законе не нашлось статьи, чтобы привлечь редакцию к ответу за сообщение о моей смерти. Я был у главного судьи…

— Тогда вы, верно, требуете опровержения? Что ж, это ваше право, мы с удовольствием…

— А какой мне в нем прок? Я ведь и без того жив. Надеюсь, мой приход к вам успокоит уважаемую вашу газету, уж очень она меня оплакивала. А опровержение — это ваше личное дело: хотите — печатайте, не хотите — не надо. Честь имею кланяться…

Оай беззвучно, как рыба, открывал и закрывал рот. Гость удалился, но Оай не скоро еще смог собраться с мыслями. Придя в себя, он поразмыслил и решил, что еще хорошо отделался. А ну как господин Шэм накинулся бы на него с бранью или… Страшно подумать!.. Охотник, привыкший ходить на тигра…

И тут его осенило: бог с ней, с охотой и с дичью, ведь это его самого «достойный коллега» Тхо угостил хорошенькой «уткой»!..

ОБЛАВА НА САМОГОНЩИКА

Нет уж, кому-кому, а жителям деревушки Фаунгкок грех нынче жаловаться, будто начальство обошло их своими заботами и вниманием. Об этом теперь только и слышно на базарах и большаках, за зеленой бамбуковой изгородью[61], в каждой хижине.

Шутка ли, сам окружной начальник (а надо сказать вам, деревня Фаунгкок относится к округу Тхиеухоа, что в провинции Тханьхоа), — сам окружной начальник всякий раз, бывая в здешних краях, не забывает заглянуть в деревню хоть на четверть часа, узнать, как живет тамошний люд.

По таким торжественным дням в общинном доме[62] собирались старосты, писари, выборные, — словом, вся деревенская власть, — и окружной начальник витиевато и мудро наставлял их, как и чему должно учить простой народ: пускай, мол, чтут и любят начальство, даже в мыслях не смея перечить его воле, пусть, как положено в мирной и благоденствующей державе, исправно платят налоги и подати; а ежели деревенская власть в делах этих преуспеет, пускай не успокаивается на достигнутом и десятикратно умножит старания, ибо порядок и иерархия должны совершенствоваться вечно. Государство же, обещал он всегда напоследок, воздаст всем и каждому по заслугам; да и он сам не оставит их своей милостью…

Сегодня, как и всегда, завершив свою речь, окружной начальник, прежде чем отправиться в соседнюю деревню, не забыл дать здешнему старосте особые личные советы.

— Вам надлежит, — изрекал он величественно и плавно, — радеть обо всех даже самых на первый взгляд малых делах и главное — пресекать в корне всякие беззакония. Знаю, ответственность ваша велика, труд ваш нелегок! Вы приняли бразды правления следом за прежним старостой (который, добавим для ясности, покинул недавно этот мир ужаснейшим и позорным образом), и я верю, окажетесь на высоте, а со временем добьетесь наград и отличий…

Староста же, оробев от страха, только поддакивал да кланялся, поднося к груди сложенные ладони. Он не смел поднять глаза на окружного начальника и лишь изредка поглядывал на секретаря уездной управы. Тот, едва войдя в общинный дом, приказал младшему из чиновников набить лаосским табаком[63] и возжечь кальян окружного начальника — величественное сооружение из выгнутого спиралью бамбукового стебля длиной едва ли не в четыре тхыока[64]. Глаза его сверкали сквозь сощуренные веки, как раскаленные угли, и был он удивительно похож на филина, когда тот, сидя на ветке капока[65], высматривает с высоты падаль. Староста не сомневался в душе, что посмей он глянуть в секретарские очи, и взор их заворожит его, так околдует, что он собственными руками выложит перед господином секретарем все свое имущество, поведав как на духу, что откуда взялось. А всеведущий секретарь заухает по-совьи, предрекая беду.

От этих мыслей староста оробел пуще прежнего и вовсе уж не поднимал головы, почтительно созерцая кожаные французские башмаки окружного начальника и расшитые цветной нитью матерчатые сандалии на деревянной подошве господина секретаря. Мода на такие сандалии пошла из королевской столицы Хюэ, и потому их называли «столичными». Рядом с этой роскошной обувью собственные его босые ступни были уж очень неприглядны. Растерянный и запуганный вконец, он на все вопросы начальства отвечал, как заведенный: «Да… да… да…» И вдруг староста затрясся от страха, услышав разгневанный голос окружного начальника:

— Староста этот сущий остолоп! Мы его спрашиваем, сколько алкоголя выпивают в деревне по будничным дням, сколько — в праздники, а он долдонит, как попугай: «да-да»… Черт знает что!

— Ваша… ваша милость, — забормотал староста. — Я насчет алкоголя… не очень-то… Еще ведь и трех месяцев нет, как меня поставили вместо прежнего старосты.

Ответ его — староста еле выдавил из себя слова — был, конечно, искренен; но у него хватило ума понять, что начальство теперь и вовсе рассвирепеет и начнет разоряться на весь общинный дом. Так оно и случилось. Окружной начальник, переменившись в лице, завопил:

— Нет, почтеннейший, дрянной из вас староста! Никудышный! Этак вам не то что повышения, а и похвального листа не дождаться. Если не станете работать как следует, вас скоро из старост погонят. Слыхано ли, вся деревня потребляет алкоголь, а старосте оно и невдомек! Так дело дальше не пойдет. Да не пожалей я вас и доложи обо всем в городе, недолго бы вам тут царствовать! Это-то хоть вам ясно?!

И окружной начальник в сопровождении секретаря и стражников величественно удалился. Властям же деревни Фаунгкок осталось лишь переглядываться да пялить глаза на своего старосту. А того, беднягу, даже пот прошиб: коричневую шелковую рубашку и долгополое платье из легкого газа прямо хоть выкручивай.

Староста вышел на площадь. Северный ветер, рвавший с деревьев пожелтевшую листву, подхватил полы его одежды, обдал холодом потную спину, и староста, как говорится, «восчувствовал» прохладу. Он начал постепенно приходить в себя и, повернув к воротам своего дома, совсем уже успокоился.

Дома он сбросил нарядное платье и тотчас улегся передохнуть, отказавшись от выпивки и отменной закуски. Бутыль с рисовой водкой, настоянной на целебных травах, напомнила ему давешнюю сцену в общинном доме, и он в сердцах едва не швырнул проклятый «алкоголь» в пруд.

«Таким я его еще никогда не видела, — изумлялась жена. — Не захотел и козлятину, свежайшую, чуть поджаренную, хрустких коржей рисовых не пожелал. А я-то чуть свет ходила за ними на базар за реку, старалась, выбирала, ждала гостей».

— Что случилось? — спросила она наконец. — Я слышала, будто начальство прибыло к нам в деревню на открытие школы и нового колодца. Отчего же гости не заглянули к нам выпить и закусить? Я вон как постаралась…

— Школа, новый колодец!.. И кто это тебе наплел? Здесь дела государственные, нечего всюду совать свой нос! Убери лучше водку.

Он больше не обращал внимания на жену, оставившую на всякий случай возле него поднос с едой. Мысли его то и дело возвращались к досадному происшествию: шутка ли, сам окружной начальник поносил его перед всеми. Увы, человек на виду, словно позабытое наседкой яйцо, — всякий волен взять его, расколоть и съесть… А уж если мелкая сошка не умудрится вовремя «отблагодарить» высокое начальство, ей головы не сносить… Благо хоть здесь не вышло прокола. Он ясно помнил тот день, когда окружной начальник, милостиво приняв из его рук конверт с «мелочишкой», усадил его на почетное место рядом с собою, а он кланялся до земли, всем своим видом изъявляя смиренную благодарность. Ему не забыть выслушанные им тогда наставления — тон их был пренебрежителен, высокомерен, будто начальник обращался к слуге или лакею…

Староста провел рукою по лбу и снова закрыл глаза. Как все-таки несколько минут могут все перевернуть в человеке! И много ль подобных минут выпадает в жизни каждого старосты? Сегодня окружной начальник на себя непохож был. Или за множеством разных дел его милость позабыл недавние знаки благодарности? Да нет, пожалуй… Староста хорошо помнит его слова: «Вы, староста, человек расторопный и умный. Уважили меня — лучше не придумаешь…» В чем же тогда дело? Откуда ждать напасти? Того и гляди, пропадешь зазря…

Прошло дня три или четыре, а старосте по-прежнему кусок не лез в горло — разве что откушает без удовольствия чашку-другую риса с приправами. И спал он плохо, — подремлет часика два, а там уж сна ни в одном глазу. Мозг неотступно сверлила одна и та же мысль: «Что теперь делать? Как быть?..»

Близился полдень. Староста бережно укладывал в черный ларец медную печать со старинными иероглифами. Вдруг он услышал громкие крики детворы:

— Эй, глядите! Глядите!

— Тэй[66] идут! Тэй!..

— Тэй идут к нам в деревню!

Староста переменился в лице. Смутное предчувствие беды охватило его. Он принялся было оправлять платье, чтобы выйти узнать, что случилось, но тут его черный дворовый пес огласил лаем весь дом. В ворота вошли какие-то люди. На них были штаны, рубашки и шлемы цвета хаки. Двор старосты сразу как будто съежился и стал тесен. Пришельцы держались нагло и вызывающе. Одни держали в руках острые железные палки, у других в кожаных кобурах висели на поясах пистолеты.

— Черт подери… — забормотал староста. — Опять эти солдаты с таможни!

И выбежал во двор.

Таможенники тотчас обступили его, словно свора собак, затравившая волка.

— У вас в деревне гонят самогон! — закричал один из них на ломаном вьетнамском. — Идемте сейчас же! Здесь таможенные власти…

Тут только староста признал француза, начальника Налогового управления. «Плохо дело!» — мелькнула у него мысль. И он, сложив у груди ладони, стал кланяться на все стороны.

Минуту спустя они уже — все скопом — быстро шли по улице следом за старшиной таможенников, лицо которого украшали усы — точь-в-точь черные отростки рогульника. Судя по ухваткам его, таможенник знал наперечет все деревенские закоулки.

Войдя в улочку возле общинного дома, процессия повернула к дому дядюшки Тина, он был, кстати, освобожден от повинностей и налогов. Староста, встревоженный и озабоченный, шагал вместе со всеми. Только сейчас он вдруг понял, куда попал: до него дошло, что таможня зачислила в самогонщики дядюшку Тина, и он вспомнил, как время от времени тот подносил ему бутыль самогона, ароматного, крепкого и чистого, как слеза. Такую водку не грех было возлить и на алтарь предков. Староста в глубине души посочувствовал дядюшке Тину, с ужасом ожидая возможных последствий обыска.

— Эй, хозяин! Ти-ин! Ты где? — хрикнул один из таможенников.

В это мгновение во двор ворвался усатый старшина, громко крича:

— Вон он! Вон, драпает за деревенские ворота с кувшином — небось сусло тащит! Думает уничтожить улику. Держите его! Держите!

Таможенники, француз-начальник, а вместе с ними и староста припустили со всех ног за злоумышленником, бежавшим прямо к пруду, что поблескивал на солнце рядом с общинным домом. Они отстали от беглеца шагов на тридцать, не больше.

А вокруг ревели дети, лаяли собаки, голосили женщины. Старики со старухами, опершись на палки, словно крабы на суставчатых лапах, пялились на дорогу, пытаясь хоть что-то увидеть в клубах пыли, поднятой бегущими.

Когда староста, запыхавшись, подбежал следом за таможенниками к пруду, преступник уже бултыхался на самой середине, держа в руках заткнутый пробкой высокогорлый кувшин. Народу вокруг пруда собралось видимо-невидимо. Начальник Налогового управления сверкнул глазами на старосту, потом на усача-старшину и, налившись кровью от гнева, долго говорил что-то по-французски и размахивал руками. Староста, глядя на него, затрепетал.

Таможенный старшина, подняв железную палку над подернутым ряской прудом, заорал во всю мочь:

— Эй, Тин, тебе что, жизнь надоела? Вылазь, слышишь! Если уж мы полезем за тобой в воду, придавим на месте! Понял?

— Ваши милости, — лопотал преступник, то и дело оскальзываясь на илистом дне, — ваши милости… Сжальтесь, сделайте снисхождение… Не убивайте меня, не убивайте!

— Ладно уж! Давай сюда кувшин!

— Ваши милости… Ваши милости! Я по недомыслию сварил соус из бобов — совсем немножко, для дома, не для продажи… Право слово, мы соусом не торгуем!

— Что там еще за соусы с подливками?! Выйдешь ты или нет? Не дай бог, мне придется лезть в воду, я… я тебя…

— Горе мне, горе! Пожалейте меня, ваши милости. Матушка моя кровная, гибну ни за что ни про что! Раз ваши милости хотят покарать меня, вылью к чертям этот соус в пруд! Пусть его…

— Эй ты!.. Если выплеснешь сусло в пруд, начальник пристрелит тебя из пистолета! Думаешь следы замести, сволочь?!

Француз, все кричавший что-то по-своему, вытащил из кобуры пистолет и, положив палец на спусковой крючок, прицелился в Тина. А старшина обернулся к старосте и сказал:

— Учтите, если он выльет сусло — главную улику самогоноварения, вы тоже понесете ответственность.

Староста вздрогнул, а потом и вовсе затрясся от ужаса: начальник уже на него, а не на Тина навел свой пистолет. Ведь в их деревне всего полгода назад вот так же, во время облавы на самогонщиков, приехавший из города начальник по фамилии Бернардье стал палить из пистолета и первой же пулей уложил наповал бывшего старосту. Потом городские законники, разбиравшие дело, определили, что мосье Бернардье вынужден был стрелять исключительно в интересах самозащиты.

А посреди пруда по-прежнему бултыхался злополучный Тин и умолял начальство не заходить в воду, грозя утопить свой кувшин.

— Хочешь жить, вылезай! — орал ему старшина.

— Выходи-ка! — подхватил перепуганный староста. — Ну прошу тебя, Тин! Ты своими беззаконными действиями бросаешь тень и на меня. Хочешь, чтоб со мной случилось то же, что с прежним старостой? Или у тебя память отшибло начисто?!

— Ах, господин староста, отец вы наш и благодетель! — взмолился преступник. — Уж вы заступитесь за меня перед их милостями, пусть они меня не убивают…

— Ты сперва выйди из воды, тогда я за тебя заступлюсь. Да гляди не вырони кувшин. Вылезай и подойди к господину начальнику…

Десятки глаз уставились на дядюшку Тина, бочком вылезавшего из пруда. Он весь дрожал от холода и страха. Таможенник ухватил его за руку, приволок пред светлые очи господина начальника и приказал тотчас открыть кувшин. Злоумышленник испуганно поглядел на начальника-француза, на старшину, потом на старосту и стал потихоньку вытаскивать пробку.

Видя, что господин начальник пришел в ярость из-за этой новой проволочки, старшина закричал:

— Давай пошевеливайся! Прикажешь нам целый день здесь торчать?!

Слава богу, таможенник наконец-то заполучил кувшин и с превеликим удовлетворением заглянул в горлышко, понюхал содержимое. Но что это? Отчего брови его нахмурились и брезгливо сморщился нос?

— Что там в кувшине? — быстро спросил он Тина.

— Соус, ваша милость. Бобовый соус… Смею ли я вас обманывать! Скорей у меня язык отсохнет. Сварил вот маленько соусу, а то ведь рыбу есть не с чем. Сухой кусок, сами знаете, в горло не лезет. Но я не продавал соус на базаре! Видит небо…

— Молчать! — заорал старшина. И, поворотясь к господину начальнику, почтительно доложил, что в кувшине оказался всего-навсего бобовый соус.

Дотошный француз пожелал узнать, не может ли эта приправа быть исходным продуктом для получения алкоголя. Но таможенник ответствовал, что, мол, соус он и есть соус и алкоголем здесь даже не пахнет. Ручается ли старшина, осведомился его милость, за свои слова. И тот отвечал твердо, что да, ручается.

Староста, изумленный таким поворотом дела, спросил дядюшку Тина:

— Почему же ты бежал со своим кувшином? Ведь начальство ловит самогонщиков. Кому нужен твой соус? Ты и меня чуть не подвел. А я как-никак староста, со мной тебе лучше не ссориться. Ну-ка, выкладывай все начистоту.

Тот, успокоясь немного, ответил:

— Я… я слышал, соседи вернулись с базара и говорили — теперь, мол, будут штрафовать за бобовый и рыбный соус… А я ведь не выправил бумагу с разрешением, вот и стал удирать со страху. Думал, выброшу кувшин…

Покуда в деревне снова воцарилось спокойствие, и таможенники, кипя праведным гневом, удалились восвояси, солнце почти уже село. Дядюшка Тин возвращался домой со своим кувшином, в котором тихонько плескался бобовый соус, и сокрушался лишь о хлопотах, выпавших на долю его жены: ей, бедняге пришлось бегать и прятать самогон и сусло. «Где она все схоронила? — думал он. — Хорошо ли? Надежно ли?.. А ведь не попадись мне под руку кувшин с соусом, даже небо не спасло бы меня от тюрьмы…»

ДАМСКАЯ ХИТРОСТЬ

С того дня, как прибыл новый начальник уезда Тхатьтхань, не прошло еще и семи месяцев, а он уже собрался писать прошение о переводе в другое место.

Нет, не потому, что здесь не было у него побочных доходов, да и народ мыонгов — они жили в этом уезде — знал назубок, когда и какие положены начальству подарки. Не подумайте только, будто здесь слишком часто совершаются убийства, кражи или чересчур запутанные тяжбы перегружают начальственный ум. Нет-нет, ничто такое не отвлекает служителей народа от возвышенных помыслов о прогрессе и справедливости. Начальство имеет полную возможность посвятить этим чистым и радостным размышлениям не только досуг, но и все рабочее время. Понятно, решите вы, значит, народ здешний чересчур строптив и упрям. Заведешься, к примеру, с какой-нибудь деревенской общиной и хоть всех перетаскай в город на дознание, они скорее всей деревней в тюрьму сядут, чем откроют истину. Круговая порука! Вот и опять не угадали. Скажете, будто здесь полно жалобщиков и сутяг, готовых обивать пороги разных канцелярий и ведомств да клеветать на свое начальство? И снова ошибетесь…

Земля в Тханьхоа добрая. Да что там «добрая»? Сущий клад! Тут тебе и пашни, и дары леса, и щедроты моря. Всего не перечислишь. И люди живут в Тханьхоа такие же добрые, как их земля. В старину, я читал, геоманты[67] уверяли, будто свойства земли влияют на людской нрав. Правда, нынче ученые с ними не очень согласны. А я все же думаю: земля — она ключ ко всему!

Злые языки распустили слух, будто народ в Тханьхоа туповат. Это все выдумки чванливых соседей-конфуцианцев из Нгеана. До того заважничали, что можно подумать, будто это они воздвигли до неба все девяносто девять вершин Хонглиня[68]. Вместо того чтоб на самих себя глянуть, высмеивают соседей, ехидствуют, не щадят ничего и никого — ни святынь, ни великих людей. Правда, даже им не под силу отрицать общеизвестные вещи: вот, скажем, в Тханьхоа — корень династии Ле[69], отсюда вышел княжеский род Чинь[70], да и наша императорская фамилия Нгуен[71] как-никак тоже из здешних краев! Все это конфуцианские мудрецы — никуда не денешься — признают. «Зато, — утверждают они, — после исхода из Тханьхоа стольких достойных людей, там остались одни подонки…» Послушать их, так даже чудодейственные силы земли не помогут, понадобится еще не одно поколение, прежде чем в Тханьхоа заведутся приличные люди.

Беда с ними! Но вы их не слушайте, люди в Тханьхоа хорошие и трудолюбивые. Злопыхателям конфуцианцам, будь они в самом деле энциклопедистами, полагалось бы знать знаменитую поговорку: «Средь всех уездов и округов первый — СЫОНГ, второй — ЗИА, третий — ХЭУЛОК». А где расположены эти два округа и уезды, знаете? Конечно же, в Тханьхоа. Да вы возьмите любого чиновника в Тханьхоа, они все эту поговорку знают. А уж кому, как не им, виднее, где местечко получше! Я, чтоб уж окончательно тут разобраться, побывал во всех этих местах — и в КуангСЫОНГЕ, и в ТиньЗИА, и в ХЭУЛОКЕ. Тамошний люд согласился, что земли их чудо как хороши. Теперь остается вдолбить эту истину твердолобым нгеанским умникам.

Но вернемся к событиям в Тхатьтхане.

Если я повторю вам, что живут там одни мыонги, а кругом — сплошные леса, вы все равно не поймете, в чем же причина страданий уездного начальника. Казалось бы, наоборот, таким уездом править — одно удовольствие. Давайте незримо проникнем к начальнику в кабинет: вот он сидит — мрачнее осенней тучи; перед ним распечатанный конверт, в руке — письмо, и он, пробегая страницы глазами, восклицает с тоской: «Господи, да когда же это кончится?!» Потом берет со стола следующее письмо, и все повторяется снова.

Он-то надеялся поначалу, что письма, приходящие издалека, станут для него отрадой, принесут сюда, в захолустье, освежающий ветер, который разгонит тучи, затопляющие поутру низины, и развеет туманы, что затягивают под вечер все дороги к уезду… Ан нет! Письма от родных ли, от бывших ли сослуживцев, или от коллег — правителей дальних областей и уездов, — выводили его из себя, причиняли несказанные мученья.

Письма, именно письма: длинные или немногословные, печальные или веселые, шутливые или благопристойные, подписанные близкими или чужими людьми — в них было все зло! В первой же строке любого из них содержалась такая, примерно, фраза:

«Говорят, у вас в уезде, где-то в Чакняте, водятся утки, мясо которых необыкновенно вкусно. Пришлите, господин начальник (или «дорогой друг»), пожалуйста, парочку уток. Я, разумеется, вас не тороплю, но, если…»

А в посланиях окружных правителей да и чиновников рангом пониже из дальних провинций слышался казенный начальственный тон:

«Тхатьтхань, как известно, район обитания уток особой породы, именуемой чакнят. В связи с приближением холодного сезона, когда нам рекомендуется калорийная, жирная пища, прошу прислать несколько уток к нашему столу. Полагаю, спиртное при этом…»

Уездный начальник в Тхатьтхане был беден. Да и по складу характера он не собирался делать карьеру. У него были свои планы на будущее. Он мечтал как можно скорее уйти с государственной службы и заняться верным и прибыльным коммерческим делом. С нетерпением ожидал он того дня, когда наконец сумеет, как говорится, повесить на иву близ уездных ворот меч и печать, глянет на юг, где стоит императорская столица, отвесит, как должно, четыре поклона и отправится восвояси. Но пока это все оставалось мечтой.

Пока ему надо было ежедневно ходить в присутствие и, что самое страшное, снова и снова слышать, читать, что-то решать об «особой породе уток, именуемой чакнят…» Образ этой утки, казавшейся иногда выше человеческого роста, преследовал его повсюду. Они с уткой стали теперь нераздельны, как голос и эхо, как тело и тень. Ему иногда даже казалось, будто он понимает долетающее с пруда утиное кряканье, и его подмывало ответить дружелюбным водоплавающим на благозвучном наречии пернатых.

Выпадали, конечно, дни, когда служебные заботы отвлекали его на время от утиных кошмаров. Случалось ему вечерами забыться в обществе изысканных друзей, щедро одаренных от природы музыкальными и прочими талантами. Но все это, увы, приносило лишь временное облегчение. А потом на него опять налетали утки из Чакнята. Он ожесточился и стал настоящим птицененавистником. «Почему бы, — восклицал он про себя, мятежно вздымая очи, — почему б небесам не обрушить на этих летающих тварей какой-нибудь страшный мор?! Пусть бы вымерли подлые утки, чтоб и на племя их не осталось. Ничего с гурманами не сделается, поскорбят маленько да и найдут себе иную усладу. Пускай впредь набивают брюхо за свои деньги!..»

Но пока насчет птичьего мора сообщений не поступало.

Всякий раз, бывая по делам в городе, начальник уезда Тхатьтхань встречал охотников до вкусной утятины и приходил в неистовство. К себе, в уездную управу, он возвращался свирепым и разъяренным и если еще находил среди корреспонденции что-нибудь об утках, в управе становилось жарко и страшно, как в преисподней. Подчиненные и просители потели, тупели и трепетали.

По таким дням стражники, караулившие ночью начальничий дом, не наслаждались звуками лунного дана[72] и лишь сочувственно качали головами: мол, до того довели человека, что ему и музыка не в радость. По мнению стражников, начальник их был выдающимся музыкантом.

Как-то вечером, едва он приехал из города — шофер еще даже не заглушил мотор, — в доме послышались сердитые голоса. Хозяин бранился с женой. Впрочем, жена его вовсе не казалась рассерженной. Слушая громогласные попреки супруга, она мило и лукаво улыбалась. Я бы даже подумал (а в семейных-то сварах я большой дока), что она нарочно поддразнивает мужа, ведь обычно ей не доводилось видеть его во гневе. В унынии — да, но не в гневе. Наконец разбушевавшийся было супруг смягчился. И насмешливая ухмылка жены сменилась обычной ее доброй улыбкой. В семье наступил мир.

— Опять ты надо мной смеешься? — спросил муж. — Тебе, верно, кажутся смешными вся эта суета и прожектерство? А я бы хотел, чтобы ты считалась с моими огорчениями и заботами.

— Ну что у тебя за заботы? — смеясь, спросила жена. — Все горюешь из-за уток чакнят? Видно, нынче и губернатора на утятину потянуло? — Она опять засмеялась. — А может, еще и помощника его, и судью?.. Да уж вижу, вижу, так и есть. Знаю, как они намекают издалека: закинут словцо, будто рыбак наживу. Ну, сознайся, милый…

— Увы, ты угадала. И откуда ты все знаешь?..

Уездный начальник и его жена были еще довольно молоды; если сложить их годы, то в сумме не набралось бы и семидесяти. Оба они держались современных взглядов и в минуты размолвок называли друг друга на «вы». Да оно и верно, в запальчивости лучше не выходить за строгие рамки, особенно в местоимениях. Но большею частью в семье их царил мир, и они были ласковы и внимательны друг к другу, как в молодости. (Не знаю, как вы, а я уверен, что это великая редкость.)

— Ах, дорогая, ну подумай, что за польза от такой службы? Не уважишь кого-то «наверху», скажут — упрям и заносчив. Не угодишь друзьям, изволь, через день о тебе разойдется молва, будто ты сухарь и скаред.

— Знай мы все наперед, мы бы… А впрочем, что «мы бы»?.. — Она с улыбкой покосилась на мужа.

Тот сосредоточенно поглощал суп. Вдруг он поднял голову и спросил:

— Слушай, а ты знаешь, сколько стоит одна поганая утка из Чакнята?

— Да, дорогой, самое большее — восемь хао, а когда цены падают, просят донг за пару.

Лицо начальника уезда приняло скорбное выражение, но он взял себя в руки и доел суп.

— Вот и прикинь, — продолжал он, — сколько уток я могу купить на все свое жалованье?.. Что?.. То-то! А ведь каждому адресату подавай не меньше двух уток. Сосчитай теперь всех моих друзей-приятелей, прибавь еще кучу алчущих правителей, заместителей. Да в Чакняте столько уток не наберется. Мыонги-то держат в дому по две-три пары, не больше. Да и на базар им таскать птицу лень.

Он понурился, помолчал, потом снова заговорил.

— Они, наверное, воображают, будто мы плаваем здесь в плетеной лодочке по залитым водою полям весеннего риса, протянем правую руку за борт — утка; протянем левую — пожалуйста, вторая. Одну лодку нагрузим до краев, берем следующую. Выловили один выводок, навстречу плывет новый.

Начальник вздохнул:

— Я теперь только понял, каково было древним в разоренной стране посылать лакомую снедь кому-то, кто сидел за тридевять земель в тепле и неге и пировал в свое удовольствие. Вот ведь в чем скрытый смысл знаменитых стихов:

В У Восточном провиант редчайший

Закупая для роскошных блюд, —

Расточительно и безрассудно

Через всю страну его везут[73].

Жена — она выучилась китайской словесности от отца и старших братьев, а затем и муж шлифовал ее познания, — наклонив голову, пыталась представить себе, как мчались когда-то по долгим дорогам всадники и колесницы — от города к городу, от заставы к заставе, торопясь доставить в столицу редкостные кушанья.

Но шутливый от природы нрав ее взял верх, и она, передернув плечами, засмеялась:

— Это еще не все, главное, мы с тобой поняли, дорогой, каково нынешнему чиновнику начинать свою карьеру в уезде Тхатьтхань.

— Будь проклят здешний уезд и жирные утки! Чтоб они все околели! Хотя, дорогая, я убежден, не будь тут уток, с меня бы непременно потребовали еще что-нибудь — одушевленное или неодушевленное. Вымогателям-то что, ведь их не убудет! Ты не слыхала, как в свое время уездный начальник из Каулока почтительно слал правителю округа — вернее, его коню — свежие травы и листья бамбука? Представляешь, встретились они, сели — выпивают и закусывают, разговор идет все больше о возвышенном; вдруг правитель ему и говорит: «Слыхал я, у вас в уезде трава и бамбук содержат много азота. А азот, я сам проверял, весьма полезен для пищеварения моего коня». Каково, а?..

За разговорами они не заметили, как наступила ночь. Собираясь уже ко сну, жена сказала:

— Слушай, я, кажется, придумала, как нам справиться с этим утиным бедствием.

— Брось шутить. Спи!

— Да я вовсе не шучу. Мы…

Муж сурово глянул на нее. Она засмеялась:

— Хорошо, хорошо — завтра!.. Утром я отправляюсь в город и закупаю две сотни уток, самых тощих. По одному хао за голову. Привожу их сюда и выпускаю в болота Чакнят. Чувствуешь, к чему я клоню?.. Нет?.. А еще слывешь знатоком уток! Птица эта бывает жирной и вкусной, когда живет в воде. Если же ее держат в лугах да огородах, мясо у нее дурно пахнет.

Теперь муж явно был заинтригован.

— Так вот, — продолжала она, — если любую утку привезти в Чакнят, чтобы она привыкла к тамошнему воздуху, плавала в водах Чакнята и находила корм на болотах, она явно станет чакнятской уткой. Ты со мной согласен? Или, может, боишься, что это будет обман?

Он молчал.

— Тебе ведь и невдомек, что я ездила в Чакнят и все разузнала на месте. Болота там, как мне объяснили мыонги, огромные; чуть ли не двести мау[74]. Все поросло тростником и лесом, а под водой меж корнями полно креветок, рачков, личинок и прочей живности. Мыонги сами креветок не ловят, все достается уткам. Потому-то у них и вкусное мясо. Ну, что скажешь?

— Да-а, задумано неплохо; только слишком уж дело сомнительное. И не к лицу мне такое, с позволенья сказать, занятие. Хорошо бы, конечно, что-нибудь изобрести. Нам надо, собственно, протянуть до конца года, а там уж удобно будет просить о переводе… Чертовы утки! Чую, мне все равно из-за них головы не сносить.

Он задумался. Потом вздохнул:

— Понимаешь, дорогая, я, может, и согласился бы… Да откуда у нас деньги на уток? И где, скажи на милость, взять столько уток?..

С тех пор, когда долгими осенними и зимними вечерами муж, пытаясь отвлечься от обуревавших его забот, играл на лунном дане чувствительные мелодии, жена лукаво поглядывала на него и читала нараспев две строчки из «Киеу»:

Здесь, где правитель уезда, праздность царит и лень,

Голос утиный[75] и струн перезвон звучат весь день напролет…

Муж не подавал вида, но ему-то, великому эрудиту, стихи эти явно должны были резать слух.

«ЗАПАД ЕСТЬ ЗАПАД, ВОСТОК ЕСТЬ ВОСТОК…»

Почтеннейший Хо слыл человеком старого закала. Он бегло читал по-китайски, красиво чертил иероглифы и даже изъяснялся частенько на китайский манер[76]. В наш суетный век, когда все вокруг помешались на коммерции, почтеннейший Хо, чтоб не отстать от жизни, тоже надумал заняться торговлей и открыл, как он привык выражаться высоким штилем, «зельницу», а по-простому — лавку, где продавались бальзамы и снадобья китайской медицины. И место для своего заведения он выбрал, конечно, не где-нибудь в захолустье, а посреди такого просвещенного и важного города, как Ханой. В день открытия лавки возле дверей ее часа три кряду искрились и громыхали шутихи и хлопушки, приветствуя горожан и возвещая всем, а особенно хворым, где и у кого уготовано им исцеленье.

Хо был человеком приветливым и обходительным, и вскоре заведение его отбоя не знало от посетителей. Конечно, клиент клиенту рознь. Больные шли за рецептами и лекарствами, знакомые либо приезжие желали завести полезные связи, а прохожие заходили выпить чашечку чая, затянуться из кальяна крепчайшим лаосским табаком да почесать языки.

Надо сказать, почтеннейший Хо был не только негоциантом, но и прорицателем. Не знаю, впрямь ли он мог провидеть будущее, только многие восхваляли его на все лады и видели в нем не лекаря, а пророка. Люди валом валили в зельницу, умоляя хозяина погадать на куриных ножках, несли ему гороскопы и, соблазняя посулами, просили съездить в деревню, отыскать благодатное место для погребения предков[77]. А Хо, лишь помани его пальцем, и рад был забросить на целый день свой резак со ступкой, прилавок, уставленный коробками и пузырьками, и для гостей пренебрегал распорядком работы солидного коммерческого заведения. Иной раз гости догадывались, что пришли не вовремя, и с извинениями поворачивали к дверям. Но не тут-то было, хозяин ни за что не хотел отпускать их восвояси, пока не перемолвится словечком да не угостит чаем: ведь гость в доме — добрая примета.

И со временем в зельницу повадились одни лишь зеваки, благо в положенный час тебя и обедом накормят, и чаем напоят. И всякий раз они приводили с собой друзей — познакомиться с почтеннейшим Хо.

Владелец дома, сдававший аптекарю помещение, видя такое многолюдство, приносил ему поздравления: мол, торговое дело его процветает. Теперь домохозяин и его близкие с трудом протискивались во двор через лавку, битком набитую народом, на каждом шагу приговаривая:

— Прошу прощения, не позволите ли войти…

— Извините за беспокойство, мне бы выйти…

В конце концов пришлось почтеннейшему Хо снять другое помещение, попросторней и с комнатой наверху. Ее он отвел для друзей; дверь, ведущая наверх, всегда была гостеприимно распахнута. За дверью виднелся красный лакированный топчан, а на нем — кальян с чашкой и лампа, от каких прикуривают курильщики опия. Эта лампа, залитая арахисовым маслом, сменила заморскую керосиновую коптилку, на фитильке которой, бывало, плясал крохотный, как горошина, голубой огонек.

Вскоре среди друзей и собеседников почтеннейшего Хо завелись знатоки новомодных наук, не знавшие ни словечка по-китайски; заслышав старинные поученья и притчи, они едва не затыкали уши. Но гостеприимный Хо, как положено, привечал и угощал их и даже старался сдерживаться, когда иной из желторотых умников затевал словопренья о предсказаниях и пророчествах. Однако дни шли за днями, и постепенно поклонники европейских учений и веяний составили среди его приятелей большинство. Порой ему страсть как хотелось выговориться, облегчить душу, но из дружеских уст он слышал одни лишь французские словеса. Нет, почтеннейший Хо не корил приятелей за то, что они изъяснялись по-французски при нем, старом конфуцианце. Он лишь пенял на самого себя за собственное невежество и решил во что бы то ни стало научиться французскому — этому диковинному наречию, где слова лепятся из множества слогов, звучавших загадочно и неясно, как напевы великого Шуня[78]. Да и когда еще ему браться за эту премудрость, как не теперь, когда друзья могут ему преподать ее в наилучшем виде?

Почтеннейший Хо привык все свои намерения воплощать в жизнь. Давние клиенты его даже стали подумывать, не повредился ли хозяин в уме, слыша, как он на старости лет зубрит какую-то галиматью: «ле солей — солнце, ле солей… ля люн — луна… ля люн… ле санж — обезьяна…»

Нет уж, он сам — сущая обезьяна. Уважаемый вроде человек: в приличном кафтане на вате восседает, скрестив ноги, на топчане, перед ним — столик для письма, вокруг — древние курильницы, на стенах, как положено, четыре картины — битва при Цзинчжоу[79], под каждой старинным почерком чжуань начертаны вирши, меж картинами — связки монет былых царствований в виде мечей[80] и веники из белого конского волоса; и этот достойный муж бубнит себе под нос сущую тарабарщину. И смех и грех! Но, видя его усердие, никто не смел смеяться над ним открыто. Наставники его были люди серьезные, и сам он внимал им с почтением. Одно лишь его удручало: время летело, а науку он все еще не постиг; друзья занимались с ним редко, от случая к случаю. И хозяин решил привязать их покрепче к своему дому, чтоб заходили почаще да оставались подольше, тогда уж сумеет он постичь язык французов и приобщиться к сокровищам знаний, изложенных на этом наречии. Ведь конфуцианская мудрость ныне совсем захирела, и знатоки ее ценятся не дороже болотной ряски.

Почтеннейший Хо предавался занятиям, забыв о возможных недугах и истощении сил. Теперь он искал лишь предлог, чтоб покинуть прилавок, а вечерние часы целиком посвятил ученью. Он держал всегда наготове принадлежности для курения опиума, и друзья, само собою, засиживались у него допоздна. Расходов прибавилось, но зато обученье пошло быстрым ходом; а без издержек не сдвинешься с места. Лампада, поднос с трубками и шкатулка с зельем удерживали учителей под его крышей надежней, чем буря с дождем.

Друзья навещали его каждодневно. Одни и впрямь обучали его языку, другие — просто листали подле лампы журналы и книги да вели раздумчивые беседы.

Хозяин радушно встречал гостей, когда бы они ни пришли, и потчевал, уставляя поднос всем, что было в доме достойного их изысканных вкусов. Прощаясь, он всегда просил без стеснения приводить к нему своих друзей, дабы он мог и с ними потолковать о хитросплетениях судьбы: ведь на свете, кроме премудрости книжной, есть еще и житейская мудрость! Приятели даже подтрунивали над ним: уж больно, мол, он жаден — мало ему конфуцианской науки, он и в коммерцию ударился, и французский язык постигает, а теперь еще подавай ему бывалых собеседников, чтоб докопаться до смысла жизни. Поистине, ум человеческий ненасытен! Хозяин и гости тихонько посмеивались. Под потолком дым лаосского табака сплетался с опийным дымом. Но почтеннейшему Хо этого было мало, и он то и дело подбрасывал в курильницу, где тлели благовония, новые кусочки чама[81]. Когда урок кончался, он, твердя про себя новые слова, выкуривал с удовольствием трубочку опия — в награду за чрезмерный умственный труд. Душа его, растворяясь, улетала ввысь следом за кольцами дыма, и он сокрушался о тех несчастных, кто не знал ни словечка по-французски: каково-то им будет при нынешней новой жизни. Сквозь благостные мысли до него доносились как бы издалека голоса друзей, читавших отрывок из книги французского писателя, — вот только имя его вылетело из головы, — ругавшего последними словами английскую королеву… Поношение величества, да еще в прозе!.. Потом они принялись за стихи одного романтичного поэта: ах, как убивался стихотворец по своей возлюбленной, пытаясь забыться в грезах на берегу этого, — ну, как его, — знаменитого озера то ли в Швейцарии, то ли в Италии… Да, говорят, во французской поэзии любая строка будет посильнее, чем древние танские строфы… И еще друзья восхищались перлами остроумия французского баснописца, имя которого китайцы произносят Ла-фунг-тиен…[82] Как там у него сказано о куске сыра, вороне и лисице?.. Скоро, скоро уже почтеннейший Хо сумеет и сам наслаждаться всеми этими красотами! Если лес конфуцианской учености велик и густолиствен, то европейская мудрость подобна бескрайнему морю. Благо друзья помогают ему постичь ее. Наконец, видя его успехи, друзья посулили через урок-другой привести к нему в дом настоящего француза.

— Как? — всполошился почтеннейший Хо. — Живого француза?! Да смогу ли я с ним объясниться? Нет уж, вы мне все растолкуйте и объясните.

— Не волнуйтесь… В Ханой приехал один французский писатель собирать материалы для своей новой книги. Он очень хотел бы свести знакомство с кем-нибудь из бывалых людей, чтобы лучше узнать наши обычаи и нравы. Знакомство с таким знаменитым писателем, как мосье де Лафор, — редкостная удача. К тому же он — аристократ из знатнейшего рода. Частица «де» в его имени — знак дворянского достоинства и пишется раздельно.

— Мосье де Лафор, говорите?.. Мосье де Лафор?.. Знаменитый писатель? И «де» — раздельное? Что-то я в толк не возьму…

— Ну, не беда. Выучите в совершенстве французский, сами поймете смысл раздельного «де». Главное, помните: он — писатель и аристократ. Мы ему рассказали о вас, и он изъявил желание нанести вам визит. Кстати, мосье де Лафор курит опиум. Словом, мы пригласили его к вам. Чудесно, не правда ли?

— Конечно, конечно. Француз, да еще из знати?.. Только уж, когда он пожалует, вы меня одного не оставляйте. Ладно?..

И вот, в один прекрасный день, мосье де Лафор явился в гости к почтеннейшему Хо. Все завсегдатаи были в сборе, и лампада, залитая арахисовым маслом, горела ярче обычного. Церемония взаимного представления прошла неторопливо и торжественно. Почтеннейший Хо, сложив на груди ладони, сперва отвесил гостю несколько поклонов, а затем протянул руку. Мосье де Лафор, полагая, что вежливость жителей Аннама[83], наподобие японской, состоит в том, чтобы на каждый поклон ответствовать десятью, кланялся, как заведенный, и бормотал изысканные приветствия.

Наконец почтеннейший Хо принялся заваривать чай, а друзья его — все хором — завели беседу с мэтром французской словесности. Не всякому посчастливится перемолвиться словом с мыслителем из великой и просвещенной страны. Почтеннейший Хо благоговел перед громадным талантом мосье де Лафора, хотя из речей его не понял ни полслова. Однако лицезрение гостя и звуки чужеземного языка доставляли ему неизъяснимое блаженство. Время от времени кто-нибудь из гостей указывал на хозяина рукой, и мосье де Лафор отвешивал ему церемонный поклон. Почтеннейший Хо, сложив на груди ладони, низко кланялся в ответ, а мосье де Лафор расплывался в улыбке, щурил глаза и снова поворачивался к своим собеседникам. Хозяин же, ухмыляясь, цеплял на нос очки и, опершись локтем на жесткую кожаную подушку, перелистывал для пущей важности том Ляо Чжая[84]. Кто-то из гостей, набив опием первую трубку, с поклоном протянул ее мосье де Лафору. И вскоре трубка пошла вкруговую. Разговор становился все оживленнее. Никогда еще почтеннейший Хо не бодрствовал так поздно. Но ведь за всю его долгую жизнь не случалось ничего подобного сегодняшней встрече с иноземным светилом! И, пожимая на прощание руку мосье де Лафору, он задрожал от волнения. С помощью своих просвещенных друзей ему удалось назначить день и час нового визита мосье де Лафора…

Заморский гость явился точно в назначенный срок. Но, как назло, на месте не оказалось ни одного хозяйского друга. Пришлось почтеннейшему Хо самому принимать великого мэтра. Он, как и в прошлый раз, заварил ароматный чай, возжег благовония, а потом, самолично набив опием трубку, пригласил мосье де Лафора возлечь на красный топчан. Мэтр сложил перед грудью ладони и, поклонясь на восточный манер, улегся с трубкой в руке. На топчане, у самого края, лежали стопкой журналы с душераздирающими батальными фото на обложках и две-три книжки небольшого формата — чтиво, забытое гостями. Надеясь занять гостя до прихода кого-нибудь из своих друзей галломанов, почтеннейший Хо протянул мосье де Лафору журналы и книги.

Мосье де Лафор с увлечением листал журналы и книги, не забывая прикладываться к трубке. Гостеприимный хозяин успевал лишь подавать гостю трубки: одна, три, пять, десять, дюжина. Наконец мэтр совсем одурманился. Резко привстав, мосье де Лафор единым духом выпил целый чайник чаю и заговорил. Говорил он громко и быстро, почти не переводя дух. И глядел, не отрываясь, прямо в глаза хозяину, а тот внимал ему в волнении и тревоге, согласно кивая головой. Временами мосье де Лафор еще больше повышал голос, указуя перстом на раскрытые журналы и книги, как бы желая подчеркнуть и особо истолковать поразившие его фразы. (А вам-то самим, читатель, не приводилось видеть чужестранцев, накурившихся опиума? Они часами тараторят без умолку, никому не давая вставить словечка. И замолкают, лишь когда из головы выветрится опийный дурман, замолкают и засыпают.)

Почтеннейший Хо слушал дорогого гостя, в надлежащих, по его мнению, местах хитро улыбаясь или, напротив, напуская на себя глубокомыслие и серьезность. Мосье де Лафор явно стал уставать и совсем было опустился спиной на матрасный валик. Не зная, чем еще развлечь гостя, почтеннейший Хо поглядел в окно. Там висела круглая зимняя луна, и холодный свет ее лился сквозь оконное стекло. И тут почтеннейший Хо вдруг вспомнил свои занятия французским языком, взял красноречивого мэтра за палец, а свободной рукой указав на окно, произнес:

— Regardez la lune![85]

Мосье де Лафор, наморщив лоб, долго созерцал лунный диск, потом многозначительно взглянул на хозяина, кивнул головой и подумал: «О, как я был прав! Внутренний мир интеллигента здесь, на Востоке, необычайно богат и разнообразен. Одной лишь интуицией они познают материальные сущности… Главное их устремление — приблизиться к Творцу. Минимум материального, максимум интеллектуальной символики. Зачем далеко ходить за примерами? Хозяин дал мне книги, журналы о войне между Японией и Китаем. Как умно и тактично он открыл мне тем самым свои убеждения и образ мысли. А мы у себя спорим, суетимся, навязываем собеседникам чуждые им взгляды. Одной только фразой призвал он меня взглянуть на ночное светило, но эта фраза стоит всех моих сумбурных и шумных речей. Ах, сколь обманчива внешняя его сдержанность! За ней сокрыты мощь и возвышенность духа. И я, верно, кажусь ему скудоумным невеждой…»

Обуреваемый философическими раздумьями, мосье де Лафор встал, отряхнул свое платье, с величайшим почтением пожал руку хозяину и удалился. А тот, ликуя, проводил гостя вниз по лестнице и, высунувшись за дверь, долго еще кивал и улыбался ему вслед.

Но, увы, с того достопамятного дня прошло чуть ли не полгода, а мосье де Лафор больше не появлялся у дверей зельницы.

И почтеннейшему Хо оставалось лишь тешить друзей рассказом о том, как он с глазу на глаз беседовал со знаменитым французом. Заключал же он свой рассказ неизменно одним и тем же вопросом:

— Скажите, не перепутал ли я слова? Не оскорбил ли ненароком возвышенную душу мосье де Лафора? А ну как у них, во Франции, глядеть на луну непристойно?..

ЧАЙНИКИ ИЗ ПОДНЕБЕСНОЙ

Солнце стояло почти отвесно над головой. Настоятель пагоды Абрикосового холма не торопясь возвращался в покои, отведенные для благочестивых раздумий. Он снял шляпу, сплетенную из пальмовых листьев, и приготовился было воссесть на свое обычное место, но тут за воротами пагоды послышался чей-то ломкий юношеский голос. Отрок, недавно принявший постриг, почтительно поднялся на три ступеньки:

— Пресветлый, там сын старого Шау просит его впустить.

— Ты, стало быть, снова замкнул ворота? Поспеши отворить их, чтоб люди не ждали на солнцепеке. Двери в храм всегда должны быть открыты. Запомни отныне: спозаранку, едва прочитаешь молитвы и отзвонишь в колокол, растворяй настежь ворота, и только когда стемнеет и ты затвердишь поучения Будды, можешь запирать пагоду. А не то возропщут гости и странники из чужедальних краев.

Отрок удалился, и вскоре со смиренным поклоном вошел юноша лет семнадцати в широкой и длиннополой темной одежде, ноги его были в пыли и ссадинах, в руках он держал поднос:

— Пресветлый, мой родитель прислал вам в подарок первый весенний дар — чайницу[86] с чаем. И еще он просил разрешенья набрать воды из колодца близ вашей пагоды.

Настоятель, привыкший уже к таким подношеньям и просьбам старого Шау, тихонько усмехнулся. Улыбка тронула высохшее лицо, и сразу заметнее стали доброта его и кротость.

— Как же ты понесешь воду?

— Со мной человек с кувшинами и коромыслом, он дожидается за воротами.

— Безмерная мудрость Будды! В этакий зной прийти из деревни сюда за водой! Поистине превосходно поставлен дом старого Шау… Присядь, дай отдых ногам. Я покуда велю отроку отвести твоего человека к колодцу. Ты ведь с утра в дороге и, верно, проголодался? У нас есть жертвенный рис и бананы, недавно снятые с алтаря, дозволяю тебе отведать яств Будды.

— Пресветлый, я дома поел скоромного и до сих пор сыт.

Настоятель не понуждал его более, лишь по-прежнему благостно улыбался.

— А ведомо ли тебе, как давно уже твой родитель испрашивает воду у нас в пагоде?.. Без малого лет десять. Да, такого любителя цветочного чая, как он, не сыскать. Только в здешней воде заваривает он чай. Я многократно вопрошал себя, каковы были прошлые воплощенья твоего отца, и пытался постичь их. Размышлял я и об узах, соединивших его с пагодой, поистине нерасторжимых и удивительных.

Старик слуга наполнил уже свои кувшины и теперь озирался, выглядывая хозяина и расплескивая влагу по синеватым камням двора. Сын старого Шау, с почтеньем, будто юнец, что принял недавно постриг, внимавший речам настоятеля, встал и попросил разрешения удалиться:

— Пресветлый, я должен идти без промедления. У нас сегодня гость к чаю. Отец, должно быть, заждался меня с водой.

Старый настоятель тоже заторопился, встал и следом за юношей и водоносом дошел до ступеней пагоды. Он достал из широкого рукава большой веер, раскрыл его до отказа и заслонил голову от солнечного жара.

— Сбегай-ка в сад, — сказал он отроку, — и наломай персиковых веток… А ты постой, — он придержал сына старого Шау, — не торопись. Положи в кувшины эти ветки с листьями. В долгой дороге вода не расплещется, и вы свежей донесете ее до дома.

Двое, приходившие за водой, отвесили поклон настоятелю. Кувшины, раскачиваясь на коромысле вслед за шагами слуги, бросали на сухой песок дороги темные влажные звезды. Одна за другой сливались они в полосу, похожую на змеиный след. Будь нынешний летний полдень ясною летнею ночью, а вход в пагоду Абрикосового холма — персиковыми вратами, в каплях тех звезд достало б поэзии, чтоб обозначить возвратный путь странника в мир суеты и праха[87].

Лучи перезрелого полуденного солнца раскалили поля у подножия холма и заставляли дрожать поднимавшийся над землей воздух. Марево, словно клубы дыма, трепетало в переливавшейся зелени ближних рощ. Стоя в воротах храма, настоятель глядел, сощурясь, на солнечные блики, сверкавшие где-то внизу, у него под ногами. Двое, приходившие за водой, казались теперь просто темными черточками, и следом за каждой поднимались, крутясь, неясные хвосты пыли. Ветер, набегавший с юга-востока, доносил эту пыль сюда, в иссушенную высь, к самому входу в пагоду. Настоятель думал о старом Шау и тяжко вздыхал, скорбя об изменчивых воплощеньях существ в предвечной цепи кармы[88].

Старый Шау давно был связан с пагодой — задолго до того, как старик настоятель начал оберегать храм. Изваяния трех ипостасей Будды из дерева мит[89], стоявшие на алтаре, и священные книги пожертвовал старый Шау. И колокол, что висел над кельей настоятеля, пожертвовал он, когда подновляли храм. Всякий раз при сборе жертвований имя старого Шау стояло первым в списке. Пагоде Абрикосового холма, одиноко высившейся меж здешних курганов, вдали от людского жилья, не докучали паломники и гости. Но из редких пришельцев особый почет настоятель оказывал старому Шау.

Один раз в месяц монах оставлял его в пагоде откушать скоромного и неизменно дарил на прощанье отродок редкостной орхидеи. Всякий раз старики уходили к колодцу и тешились долгой беседой. Настоятель бывал немногословен и большею частью молча глядел на отраженье старого Шау в глубине колодца. Отражение самого монаха редко задерживалось в студеном зеркале: его разгоняли капли; они сочились из ноздреватого, как соты, камня и падали, звонко ударяясь об воду.

Старый Шау проводил ладонью по обросшему шелковистым зеленым мхом краю колодца и, указуя перстом в глубину его, равную чуть ли не двум шестам[90], говорил:

— Колодцу при нашей пагоде цены нет. Больно вода вкусна. Я, может, и к чаю цветочному пристрастился из-за этой воды. Теперь не держу даже в мыслях отлучиться отсюда: ведь колодец с собой не прихватишь. Прошу вас, пресветлый, попомните мой обет — если колодец иссохнет, первому встречному отдаю задаром всю мою драгоценную посуду для чаепития. Только со здешней водой чай не теряет вкуса и запаха. Я, знаете ли, пресветлый, и в толк не возьму, как сюда, на вершину холма, затекает вода?.. А у пагоды нашей, поглядишь, и для обороны место отличное…

Видно, боясь, как бы старый Шау не углубился в материи, недозволительные для ушедшего от мирских дел монаха, настоятель заводил речь о том, сколь обильно уродились в нынешний год плоды на хлебных деревьях близ пагоды. Затем по доброму обычаю, заведенному в пору первого их знакомства, лет десять назад, старому Шау доставалась честь заваривать и разливать чай на чаепитии в пагоде.

Нынче, должно быть, старый Шау обременен делами. Вот уж которую неделю меняются луны, а он не приходит в старую пагоду выпить чаю, поглядеть на цветы; и старик настоятель, прищелкивая языком, одиноко любуется распустившимися в горшках орхидеями. Приходится монаху, обрывая созревшие отростки, втыкать их в пустые горшки. Теперь старый Шау присылает за водой кого-нибудь из домашних.

И сегодня, в полдень, проводив взглядом юношу и слугу, уходивших с водою из пагоды, настоятель воротился в храм и, вздыхая, сказал ожидавшему его молодому монаху:

— Если б почтенный Шау отрешился от пагубного пристрастия к чаю, он мог бы стать праведником, следующим закону в доме своем. Корысть ли, слава ли для него — ничто. Растратив чуть не дотла достояние предков, он и сейчас отдаст все оставшееся добро за чайник цветочного чая. Но придет день, когда не станет у него чая, и мукам его не будет предела и меры. Вожделение тягостно — учит Будда. И само собою, в четырех океанах слез, пролитых всеми сущими, прибавится немалая толика слез старика, восходившего за водой для чаепития… О всепроникающий Будда!..

Старому Шау пришелся по сердцу диковинный гость, рассказывавший сказки. Поставив третью или четвертую выпитую чашку на край старинного подноса, гость начал так:

— В давние времена жил один удивительный нищий. Кормящемуся чужими щедротами вроде бы не к лицу кем-то пренебрегать; но этот окинет, бывало, привередливым оком каждый дом, прежде чем заглянуть за подаянием. Побирался он больше по знатным семьям и все норовил самолично увидеть хозяина; сначала узнает, дома ли он, а потом уж попросит милостыню.

Постучался он как-то к одному богачу, когда тот с важными гостями пил утренний чай. Смотрят они: побирушка тихонько взошел на крыльцо и скромно уселся на пол, притулившись к колонне; но знай помалкивают — ждут, какую еще уловку выдумает убогий. А он сидит себе и глазеет, как люди тешатся чаем. Ноздри раздул и тоже упивается чайным духом. Видит хозяин, нищий этот вроде в преклонных годах и не так чтоб уж очень непотребен и грязен, и заговорил с ним, желая узнать, охоч ли он до объедков и супных подонков или, как говорится в присловье, до «сочного риса с плодами бальзамки»[91].

Тут убогий, почесав за ухом, подходит ближе, усмехается и вежливо так просит дозволить ему выпить со всеми чаю. Гости решили, что он рехнулся, но гнать его не стали, напротив — пригласили к столу и подали чашку с горячим чаем. А нищий опять принес извиненья и говорит, хочу, мол, испить целый чайник. Развязал он свою суму и осторожно достал маленький глиняный чайник. Гости, почуяв новую забаву, дали ему чайный поднос со всею посудой и наломали древесного угля, чтобы он смог раздуть огонь и вскипятить воду. Им любопытно было, далеко ли зайдет побирушка в своих дерзновенных шутках. А он, испросив, как водится, позволенья, уселся, скрестив ноги, прополоскал посуду, налил чаю в большую чашу, из нее — в чашки, и все чинно, благопристойно. Никто б не сказал, что он — нищий, хоть одежонка на нем и была вся в дырах, точно гнездо пиявок. Выпил он первую чашку, пригубил другую, как вдруг сощурил глаза, прищелкнул языком и, сложив руки, почтительно молвил: «Коль уж вы, знатные господа, снизошли к бедняку без роду, без племени, грех мне жаловаться и сетовать. Только вот чай ваш попахивает половой, и я, недостойный, нисколько им не усладился». Отвесив поклон, он вымыл чашки и чайники и вытер хозяйский поднос. Потом, обтерев свой собственный чайник, он продул носик, бережно уложил его в суму, подобрал свою шляпу из листьев, низко поклонясь хозяину и гостям, сунул под мышку клюку и побрел прочь. Решив, что он с придурью, все пропустили речь его мимо ушей. Но под вечер весь дом затрепетал, вспомнив старого нищего: в расколовшейся вдруг посреди стола чайнице хозяин увидел с десяток чешуек половы.

Старый Шау, восхищенный, хлопнул по ляжке себя, потом гостя и воскликнул:

— Эх, если б тот нищий жил в нынешнее время! Я пригласил бы его поселиться в моем доме, и мы бы от света до темна упивались отменным чаем. У меня ль мало редкостных чайников на две особы, пить из которых сладостно и приятно.

— Древние, думаю я, слагали подобные сказки на потеху за чаепитием. Судите сами: бывают ли в жизни такие люди? Значит, все тут — сущие небылицы.

— Да нет же, это вполне возможно! Уверен: старик растратил свои богатства на чайные рощи горы Вузи;[92] потому-то он так поднаторел и, само собою, дошел до сумы. Уж он-то отведал всех драгоценных чаев, какие бывают на свете… А не выпить ли нам, дорогой гость, еще чаю? После такой распрекрасной истории не обойтись одним-единственным чайником.

Покуда старый Шау выбрасывал спитую заварку в широкую, разрисованную цветными фигурами чашу, гость поднял повыше круглый чайник, долго разглядывал его и наконец сказал:

— Чайник у вас бесценный. Настоящий Тхе Дык цвета куриной печенки. Как говорится: «Из чайников первый Тхе Дык, второй — Лыу Бой, третий — Мань Тхан»[93]. Да и за долгие годы он насквозь пропитался у вас запахом чая. У меня дома есть Мань Тхан на две особы, да и тот новый, не напоенный еще чайным духом.

Залив кипятком заварку, старый Шау протянул сотрапезнику медный чайник для кипяченья воды:

— Видите ли вы, дорогой гость, пупырышки накипи? Жители Поднебесной зовут его «Огненным металлом». В нем вода закипает быстрее. По годам мой чайник как раз прокален до огневого металла.

— А вы, почтеннейший, различаете кипень, давно бурлящий уже на огне, от свежего, едва вспенившего кипятка?

— Ясное дело: «рыбий глаз, черепашье око». Пока пузырьки пены не больше глазка краба — кипяток свежий, а станут с рыбьи зенки — стало быть, кипень старый.

Они засмеялись оба, потом выпили еще чашку-другую. Старый Шау проводил гостя до ворот.

— Будете в наших краях, — сказал он, — прошу, заходите ко мне, как к старому другу. Почаевничаем вместе.

И опять засмеялся…

В тот год высоко поднялась вода в Красной реке. И тысячи деревьев нян[94], высаженных на окрестных дамбах, принесли невиданный урожай плодов. Вскоре могучие дамбы были прорваны паводком. Но как ни бушевало течение, волны не смыли дом старого Шау. Когда вода спала, на уцелевших воротах остались висеть как ни в чем не бывало два ярко-красных листа бумаги с изреченьями[95], и можно было разобрать каждое слово:

«Изысканные, будто небожители, чьи богатства и знатность бескрайни, как небеса, нахлестывая коней, праздно скачут они меж рядами ив».

«Мы взращиваем травы в саду, полним землю цветами и, призвав отрока-слугу, распиваем чай у абрикосовой террасы».

Бреши в плотинах заделали; но, видно, заделали плохо, и на следующий год их снова прорвало. По-прежнему высились кирпичные ворота у дома старого Шау. Но красные листы поблекли уже от дождя и ветра, и паводок перечеркнул надписи бесстыдными грязными полосами.

Давнишний гость, что рассказывал сказку про странного нищего, ушел далеко на заработки; но однажды его снова занесло в эти края, он вспомнил приглашение старого Шау и решил заглянуть к старику, выпить с ним чаю. Он расспросил людей и с огорченьем узнал, что дом старого Шау давно уже продан. На дотошные его расспросы соседи отвечали:

— Хотите найти старика Шау, ступайте в уезд на базар. Дождитесь базарного дня, они бывают по восьмым числам, там его и отыщете. Больше мы ничего не знаем.

Старый Шау и впрямь разорился дотла. Он и ел-то теперь не досыта, а уж о чаепитиях толковать нечего. Если ж случалось ему выпросить у кого-то из давних знакомцев щепоть-другую чая, он старательно заворачивал его в бумажку и сберегал при себе, дожидаясь, покуда все разойдутся и можно будет почаевничать в одиночестве. Но он сохранил еще кое-какие из прежних своих утонченных привычек и нередко заглядывал полюбоваться цветами к тем, у кого в пруду подле дома росли лотосы: в самую пору цветенья старался он оборвать со стеблей несколько чашечек и клал их потом в свой сверток с чаем.

По базарным дням старый Шау восседал на скамье в лавке односельчанина, торговца тканьем, расставив на земле десяток глиняных чайников, тех самых, из коих он прежде и одного бы не отдал ни за какие деньги. Одно лишь всех удивляло: посуду свою старый Шау продавал в два приема. Сперва отдавал он сами чайники, и отдавал совсем дешево. Но крышки оставлял при себе. И когда случалось ему развеселиться, говаривал на ухо соседям:

— Только так и выручишь настоящую цену. Кто же, обзаведясь чайником, не купит к нему крышку? Значит, чайник сбывай по дешевке, а дойдет до крышки — бери втридорога… Торговать-то надо с умом!

Похихикав, он торопился к покупщику, который ощупывал разноцветные чайники, вылепленные наподобие плодов шелковицы сикомора, смоковницы и хурмы или крушины.

— Уж я отыщу вам крышку во что бы то ни стало, — говорил он покупщику. — Зайдите в другой раз, она будет вас ждать… Нет-нет, чайничек этот — из Поднебесной, без обмана. Не верите? Поставьте-ка его кверху дном вот сюда, на доску да гляньте: совпадут ли с гладью дерева срез носика, выгиб уха и лепной ободок чайника. Убедитесь сами… Желаете проверить получше? Пустите его в миску с водой: плавает ровно, не скособочится, не наклонится — верное дело: чайник из Поднебесной.

НЕПРЕВЗОЙДЕННЫЙ ПАЛАЧ

У северной стены городской цитадели, близ самого ее угла, на просторной плоской земляной насыпи, подпиравшей почти вровень с гребнем кирпичную кладку, сами по себе, без присмотра, буйно росли медвяные бананы[96]. Широкие, не растрепанные ветром листья их совсем закрывали землю от солнца. На травяном ковре, влажном и свежем во всякое время года, щедрой россыпью прорастали грибы. По земле этой, зажатой меж городской стеной и рисовыми амбарами, никогда не ступала нога человека. Каждый день на закате сюда прилетали бездомные птицы и, сложив усталые крылья, искали под сенью бананов приюта на ночь. Но меж широкими гладкими опахалами листьев негде было им угнездиться, и, горестно крича, они улетали прочь за крепостную стену. А когда в седьмом месяце восходит к вершине небес созвездие Волопаса и проливаются из туч гулкие ливни, капли выстукивали по листве печальные, безрадостные напевы.

Однажды поутру банановый сад вдруг обрел непривычный нагой и пустынный вид. По траве разостлались полотнищами широкие листья; черенки их еще источали темный густой сок. Твердея на воздухе, он застывал в вязкую массу, намертво склеившую стебли петушиной травы[97].

А ближе к вечеру жены стражников, сойдясь в посадке тутовника под стеною, у самого рва, услыхали высоко над головой чей-то голос. Он явно звучал в банановом саду, обычно пустом и безмолвном.

Со старой стены к ним долетали слова песни:

Вихри вздымаются выше, выше;

Черный повсюду сгущается мрак;

Рупора[98] грозный голос слышен;

Медного гонга прерывист звон.

Я обнажаю сверкающий меч,

Алыми станут побеги травы.

Жили, не ведая вражды,

Что враждовать, когда мертвы?

Свыше пришел приговор суровый,

Велено — я размышлять не смею.

Сядь-ка потверже! Право слово,

Будет тогда удар вернее…

Эй, бестелесный!

Эй ты, демон безголовый!

И после каждой строки, гулко ударяясь о землю, падал подрубленный ствол банана, и эхо бежало вдоль городской стены. Женщины, собиравшие листья тутовника, замерли, склонив к плечу головы. Неведомый голос, допев песню до конца, заводил ее снова и снова. Сама песня эта из пятидесяти четырех слов похожа была на колдовское заклинание. И опять после каждой строки гулко падали наземь срубленные бананы. Но кто их там рубит? Так уж повелось издавна: никто не смел, без особого дозволения, взойти на насыпь за рисовыми амбарами, не то чтобы распевать там в голос или рубить сад.

На что уж стражничьи жены нагляделись на всякие мятежи и беззакония, но происшествие в саду взволновало их, и они судачили, не умолкая, о диковинной песне, услышанной из-за стены. А мужья, выслушав их рассказ, тоже изрядно удивились и решили завтра же выяснить в караульне, в чем здесь дело.

На другое утро стражничьи жены и увязавшиеся за ними зеваки снова явились в заросли тутовника. И снова за стеной они услышали голос. Только на сей раз стук падавших стволов не заглушал песню, слышалось ясно каждое слово:

…Я обнажаю сверкающий меч,

Алыми станут побеги травы.

Жили, не ведая вражды,

Что враждовать, когда мертвы?..

Женщины поспешили домой с этой новостью. Там уже их поджидали мужья; на самоуверенных лицах доблестных стражников сегодня проглядывало беспокойство.

— Знаменитый Ле скоро займется своим делом, — туманно объяснили они женам.

— Каким делом? — всполошились те.

— Его высочество, наместник, собирается на днях казнить десятка полтора злодеев. Всем им отрубят головы. Песню, что слышали вы за стеной, пел сам Ле. Это он, чтобы набить руку, пляшет с мечом в банановом саду.

— Пляшет с мечом? В банановом саду?.. А для чего он поет такую песню? Про Ле мы и сами знаем, он — палач известный, лучше него никто голову не отрубит… Зачем же ему еще «набивать руку»?

— Э-э, да вы ничего не знаете. Знаменитый Ле давно уже не обнажал свой меч. Наместник щадит его и дает отдохнуть. Последнее время все смертные приговоры исполняет кто-нибудь другой. Ле выходит к лобному месту только для вида. Само собою, деньги ему платят исправно. Да и как не уважить такого человека! Вот и вышло, что он уже год не брал меча в руки. Нам-то многого знать не дано; но почему-то его высочество наместник снова призвал старого Ле, и вообще, говорят, он очень озабочен предстоящей казнью…

Наверное, стражники смогли бы подробнее все растолковать своим женам, если бы два или три дня назад присутствовали при разговоре его высочества наместника с палачом.

Знаменитый Ле стоял на коленях, сложив перед грудью ладони, и глядел на пестревшую вокруг позолоту и лаковую роспись. Его высочество, недавно сподобившийся получить чин Главного вершителя дел, восседал в роскошном кресле.

— Где это ты пропадал последнее время? — сердито спросил наместник. — Мы посылали за тобой не раз, но дом твой был заперт.

— Кланяюсь Высочеству, я, недостойный, позволил себе побывать в деревне. В прежние-то годы я, конечно, не посмел бы далеко отлучиться. И ночью и днем я всегда был в городе, на случай если Высочество вдруг пожелает призвать меня. Но с недавних пор, когда вы, пожалев мою старость, дали мне отдых, я, с дозволенья начальства, иногда на денек-другой съезжу к родичам в деревню. Узнав, что Высочество требует меня, я тотчас поспешил во дворец. Простите, простите мою вину. Я, недостойный, жду приказаний Высочества.

— Ладно, можешь встать.

Главный вершитель дел откинулся на раззолоченную спинку кресла. Палач — он имел восьмой, предпоследний по значению чин — стал у колонны, стараясь занимать поменьше места.

— Если понадобится сейчас отрубить голову злодею, ты как, руку еще не испортил?

— Да…

— Что «да»?! Известно ль тебе, какой Мы решили отдать приказ?

— Да…

— Двенадцать приговоренных к смерти выведут разом на лобное место. Верховный резидент Франции пожелал самолично взглянуть на эту казнь. Тут надо головы рубить мастерски. Замешкается палач, не снесет башку одним ударом, получит вместо награды хорошую взбучку. Чтоб дюжина голов слетела красиво — как Мы любим!

— Да…

— Награду пожалует сам господин резидент из секретных фондов. Мы решили, пусть этот куш достанется тебе. Будет на что, как говорится, потешить старость. Потому-то Мы и призвали тебя. Но помни, всех обезглавить надо красиво! Смотри не подведи Нас. Мы похвалили тебя господину резиденту. Он изумился, узнав о твоем знаменитом ударе, когда голова не падает наземь, а повисает на уцелевшем клочке кожи. Господину резиденту не терпится увидеть твое искусство. Что скажешь?

— Да… Ваше высочество, вы чересчур добры ко мне. Я, недостойный, готов служить вам до последнего вздоха, быть верным псом вашим, вьючной скотиной. Но я уже стар и слаб и, боюсь, не смогу угодить вам, как прежде. Ведь я почти год не брал меча в руки, и удар у меня уже не тот.

— Мы подумали и об этом. У тебя будет время поупражняться и вернуть былую сноровку. Раз уж никто не может перенять твое мастерство, блесни-ка им напоследок перед западным вельможей, пусть он посмотрит, как отсекает голову истинный мастер.

— Да… Высочество, я…

— Помолчи, к чему ненужные слова! Вот, возьми, Мы даем тебе на время Наш меч. К твоим услугам банановый сад у городской стены, можешь вырубить его весь — до последнего дерева. Если же кто-нибудь вздумает тебе препятствовать, покажешь Наш личный знак.

Наместник достал из круглого пенала красную плашку, вывел на ней несколько слов и протянул палачу.

С этого дня знаменитый Ле, вооруженный мечом наместника, стал подниматься на насыпь у крепостной стены и рубить бессловесные деревья, чтобы затем перерубить шеи двенадцати узникам, томящимся в ожидании смертного часа.

Бананы в саду росли не шпалерами, а как попало. И знаменитому Ле предстояло выискать меж ними стоящие в ряд деревья. Он шагал, широко расставляя ноги, от дерева к дереву — по всему саду — взад-вперед, вправо и влево. Наконец, выбрав подходящие бананы, он легкими ударами меча очистил стволы от листьев. Теперь для первых упражнений палача, давно не практиковавшего на лобном месте, все было готово.

Прежде чем обрушить свой меч на стоявшие шеренгой бананы, он попробовал срубить соседние деревья, вложив в свои удары всю силу; так орудует клинком человек, бьющийся не на жизнь, а на смерть, пролагая себе кровавый путь сквозь вражеское кольцо. Утро едва занялось, когда он двинулся вприпрыжку по саду, вращая мечом над головой и нанося удары то вправо, то влево, каждый стремительный взмах клинка отмечал гулкий стук поверженного дерева, еще отягченного ночною росой. Белая повязка, стягивавшая волосы Ле, взмокла от пота и брызг древесного сока и в первых лучах солнца постепенно меняла свой цвет.

А он все метался, как безумный, меж упавшими стволами и всякий раз, когда подрубленный банан тяжко рушился наземь, подхватывал новую строку своей песни:

…Жили, не ведая вражды.

Что враждовать, когда мертвы?..

Грохот падающих деревьев отмечал ритм песни, и она уносилась со стены вниз, к шумевшему у самого рва тутовнику…

Так упражнялся он, набивая руку, все утро и весь день. Назавтра поутру он снова явился в банановый сад. Живые еще деревья расправили уцелевшие листья, случайные раны на их телах затянулись и подсохли. Опершись на рукоять меча, он в волнении созерцал хаос разрушенья и смерти; так воин, вступающий на ристалище, полон тревог и опасений накануне решающего часа. Затем он торжественно направился к деревьям, выбранным еще со вчерашнего дня, дабы начать завершающие упражнения, и остановился меж двумя рядами бананов, держа меч наперевес в правой руке.

Он отступил на три шага, мерно вдохнул, выдохнул и, затянув во весь голос «Вихри вздымаются выше, выше…», двинулся вперед. Меч обрушился со страшной силой на первое дерево в правом ряду, казалось, будь это не мягкая плоть банана, а твердая древесина железного дерева, клинок все равно рассек бы его до конца. Но меч врезался в тело банана лишь на девять десятых его толщины; клинок вдруг замер и рванулся прочь, роняя тяжкие капли хлынувшего из раны сока. Ствол надломился и рухнул наземь.

А знаменитый Ле со словами «Черный повсюду сгущается мрак» шагнул к первому дереву в левом ряду и, высоко подняв меч, нанес новый удар. Второе дерево рухнуло наземь, словно человек, умоляющий о пощаде. И так, размеренно нанося удары направо и налево, он допел до конца четырнадцать строк песни и обезглавил четырнадцать деревьев.

Он остановился, обернулся и посмотрел на мертвые тела бананов. Все четырнадцать стволов не отпали от своих пней, а свисали с них на уцелевших полосках коры.

Усмехнувшись, Ле стащил с головы повязку и обтер ею клинок — сталь совсем потемнела от густого сока.

Вот и все — неповторимый удар его отработан заново. Он ощутил в душе радостное предчувствие. Медленно спускаясь с травянистой насыпи по глубоко врезанным в откос земляным ступеням, он то и дело озирался по сторонам и поглядывал на свою сухую жилистую руку, словно намереваясь опять взяться за меч.

Однажды, осенним днем, поросшая травой просторная площадь перед резиденцией наместника совершенно преобразилась. Обычно здесь бродили одни коровы с телятами, жадно объедавшие траву, да иногда появлялись солдаты, добродушные и улыбчивые, они косили серпами траву, чтобы задать корм лошадям наместника. Но сегодня на пространстве чуть ли не в целый мау воздвигли навес с балдахинами, опахалами и яркими флагами. Перед навесом торчали двенадцать бамбуковых кольев, вбитых в прочные деревянные основания. Всю площадь оцепили солдаты в форме с яркой оторочкой, в руках у них были обнаженные мечи.

Предвечернее небо грозно нахмурилось. И земля казалась светлее небосвода. В вышине ползли фиолетово-багровые тучи, принимавшие самые чудовищные очертания. Темные и косматые, они спускались все ниже и ниже, нависая над самой площадью; тяжелая влажная духота стала невыносимой.

Люди томились неясными предчувствиями.

Со стороны тюрьмы показались двенадцать приговоренных к смерти узников; они медленно приближались, шагая меж двумя рядами конвойных. На площади воцарилось молчание. Связанные веревкой шейные колодки смертников скрипели и постукивали в лад их неверным шагам, и звук этот напоминал щелканье шеня[99], которым устроители похорон отбивают шаг для идущих с гробом носильщиков.

Вдруг откуда-то появился знаменитый Ле, люди увидали его уже стоящим близ бамбуковых кольев. В мгновение ока всех осужденных на смерть поставили на колени и веревкою накрепко притянули за локти к бамбуковым кольям, отчего спины у них выгнулись дугой. Смертников разместили в два ряда наискосок друг от друга, лицом к навесу. Тотчас помощники палача принялись мять им бока, растирать шеи, чтоб гибче сделались их хребты, ослаблять или затягивать узлы веревок, дабы смертники приняли нужную позу, пятки должны были упираться в крестец. Узники, казалось, постепенно мертвели; жизненные силы покидали их. Издалека они похожи были на коленопреклоненные изваяния тямских пленников[100], украшающие алтари и храмы династии Ли[101].

Оркестр из восьми инструментов[102] сыграл древнюю мелодию «Текучие воды». Потом все услыхали стук шеня, увешанного звонкими монетами. У людей захватило дух. Знамена и опахала заслонили небо, а за солдатскими спинами не видно стало травы. Взметнулись клубы пыли, словно здесь проходило огромное войско.

И тут взорам собравшихся предстал верховный резидент Франции: в белом мундире с золотыми кистями и галунами, он шел рядом с наместником. Оба вельможи — один в сапогах на старинный манер, другой в гетрах — выступали торжественно и величаво, как и подобает в таких случаях (публичная казнь — тоже важная церемония!). Следом за ними семенили тощие ординарцы с телохранителями, держа над головами вельмож желтые, синие и фиолетовые балдахины.

Великое множество народа согнали сюда, на устрашающее зрелище. Люди, боясь даже взглядом задеть столь высоких особ, стояли, потупясь, глядя на зеленую траву.

Вельможи уселись под навесом. За спиною французского резидента встал, скрестив на груди руки, ученейший переводчик, вьетнамец родом из Намки[103].

Прежде чем подать знак к началу казни, наместник сказал:

— Преступники, которых сейчас обезглавят, последние скрывавшиеся от властей разбойники из Байшэя[104]. Я, ваша милость, надеюсь, что это вообще последние бунтовщики. И благодаря вашей счастливой судьбе скоро покой и порядок воцаряется здесь навсегда.

К навесу подошел, придерживая меч, знаменитый Ле, сложил перед грудью ладони, поклонился и застыл, глядя в землю.

Наместник приподнялся в кресле:

— Позвольте, ваша милость, представить: перед вами мой старый и верный слуга. Сегодня он казнит злодеев.

— Не о нем ли вы говорили, будто он умеет рубить головы особым ударом.

— Да, именно о нем. И сегодня он единым духом снесет двенадцать голов. А теперь, с вашего разрешения, я прикажу начинать казнь.

Француз кивнул головой.

Распорядитель казней и знаменитый Ле разом отступили от навеса.

Резко прозвучал голос из рупора.

Грохнул барабан.

Трижды прозвенел гонг.

Потом гулкий звон его участился. Этот роковой звон умолкает лишь в тот миг, когда душа смертника расстается с телом.

Бом-бом!.. Бом-бом!.. Бум!..

Знаменитый Ле взмахнул мечом, клинок сверкнул над его головой. Он затянул свою песню: слова ее должны были примирить палача с душой осужденного на смерть. Но вельможи, восседавшие под навесом, услыхали только неясные звуки напева.

Француз глядел во все глаза на знаменитого Ле. А тот, приплясывая и напевая, двигался меж двумя рядами связанных узников, и каждый шаг его танца, каждую фразу песни отмечал взмах меча и судорожный рывок отрубленной головы. Струи крови вырывались из рассеченных глоток и фонтанами били в предвечернее небо. Но ни одна голова не упала на запятнанную кровью траву.

Палач завершил свое дело и тотчас, не переводя дух, подбежал к навесу и замер в почтительной позе. Теперь только высокий французский гость разглядел человека в длинной белой одежде с мечом в руке, опоясанного алым кушаком, — разглядел и изумился: на белом его платье не было ни единого пятнышка крови. Наклонив голову, гость — для памяти — спросил у наместника имя непревзойденного палача и пожаловал знаменитому Ле три высоких столбика серебряных монет с отчеканенной дамой в венке и широком платье до пят[105].

Едва француз, взяв свою высокую шляпу, собрался возвращаться в резиденцию, наместник, желая до конца исполнить долг гостеприимства, велел ученому переводчику перевести слово в слово следующее:

— Ваша милость, такую казнь, как сегодня, можно позволить лишь в спокойное время, когда число приговоренных к смерти невелико. Но в дни волнений казни становятся чаще, и преступникам нет счета, на этот случай покорный ваш слуга предусмотрел иной способ. К длинным побегам бамбука привязывают за шею осужденных, стоящих на коленях вереницей, — лицом все в одну сторону. В общем, примерно так же насаживают птицу на бамбуковый вертел, чтобы поджарить ее над огнем. Только вместо повара выступает палач с мечом…

Когда господин резидент торопливо покидал площадь, лишь мельком глянув на двенадцать голов, висевших на шеях двенадцати коленопреклоненных трупов, над лобным местом вдруг взвился неистовый вихрь. Говорят, если войско выступает в неправый поход, налетает вихрь и ломает древко у знамени полководца. Мощный порыв ветра взметнул клубы пыли и закружил их над телами казненных[106].

Случилось все это в часы тхэн[107].

БЕЗЗУБЫЙ МУДРЕЦ

Беда никогда не приходит одна. Не успел почтенный Фу похоронить в начале весны жену и могильный холм ее еще не порос травой, а уж в один из последних весенних дней умер и сын его Тиеу. Если семейные узы сохраняют свою силу и святость и под землей, на берегах Желтого источника[108], то Тиеу и там найдет утешенье в служении — верном и праведном — другой душе, покинувшей бренный мир.

Земной дом почтенного Фу стал печален и пуст. Было у него прежде двое детей; а теперь вот сын умер, и остался старик один с сиротою-дочкой, которая, несмотря на зрелые годы, так и не вышла замуж. Уподобился почтенный Фу петуху, кормящему вместо наседки цыпленка. О милосердное небо, о благая земля! Редкие стебли бамбука не станут густой порослью, хранящей тепло и покой, и ветер всегда будет пронизывать их насквозь, шелестя листвою…

Познаньями своими и успехами на служебном поприще почтенный Фу выделялся среди сослуживцев. Дочь же, ее звали Ту, оказалась достойным чадом государственного мужа, блистала умом, искусно слагала стихи и талантами своими сделала бы честь любой семье. Но владыка небесный, предпочитая во всем равновесие, сотворил почтенного Фу бедняком, а дочь его, Ту, дурнушкой. А ведь в наши дни мало кто ценит талант или душевные качества. Кругом только и слышишь что о житейских удачах да телесной красе.

Гул барабана, отбивавшего стражи на высокой башне, печальным отзвуком отдавался в тихом жилище. Почтенный Фу в срединном покое дома встречал и провожал долгие стражи, общаясь с великими умами, чьи творенья высились на книжном столике, близ тлеющей лампады. А в западном левом покое дочь его, Ту, вела безмолвные разговоры с тенью, отпечатавшейся на шелковом пологе. Дождливыми ветреными вечерами дробь барабана звучала приглушенно и смутно; но Ту слышала ее и тогда, выйдя из своей комнаты, бросала в дымившуюся посреди отцовских покоев курильницу кусочки благовонного чама. А отец, завидя ее, читал вслух старинные вирши:

До утренних зорь возжигаю куренья,

Жду, когда ветер нагрянет с дождем.

Но однажды гул барабана прокатился тоскливым эхом по опустевшему дому. Почтенный Фу получил отставку и вместе с дочерью вернулся в деревню. Там, в глуши, он стал преподавать соседским детям китайскую грамоту и словесность. Со временем деревенский люд привык к почтенному Фу и стал без лишних церемоний, называть его Беззубым мудрецом.

Уроки Беззубый мудрец обычно давал по утрам, а досуг свой употреблял на переписку гороскопов, гадание по монетам или составленье рецептов для хворых соседей.

Дочь же тем временем хлопотала по дому: отправлялась на базар, покупала еду, готовила обед, перематывала клубки желтых шелковых нитей, рвала тутовые листья для шелкопрядов. Чахлый и невысокий тутовник в их саду чем-то напоминал увядшую свою хозяйку.

Однажды дом почтенного Фу посетил живший неподалеку старинный друг, с которым они когда-то вместе учились в школе. Дождь, зарядивший надолго, задержал гостя под кровом Беззубого мудреца, и они тешились неторопливой душевной беседой.

— Жаль, — говорил гость, — конечно же, платы за проказливых ваших учеников на прожитье маловато. Да и вы ведь по-прежнему не прочь побаловаться китайским чаем или водкой, настоянной на хризантемах, любите поглядеть на красивый пейзаж и, насколько я вижу, не отрешились от пагубного пристрастия читать при дорогих свечах из белого воска танские вирши[109], оттиснутые со старинного резного камня.

Он помолчал, потом спросил:

— Довелось ли вам за последнее время побывать где-нибудь?

Беззубый мудрец лишь усмехнулся в ответ.

Гость взял бамбуковый кальян и, приминая пальцем табак, продолжал:

— Я давно уж хочу предложить вам, любезный, одно дельце, да боюсь, оно вам покажется неприглядным.

Хозяин, растиравший в блюдце брусок киновари, замер и внимательно глянул на собеседника.

— Что, если устроить игру в стихи? — спросил гость. — На деньги, конечно… Вы согласились бы?

— Уж больно мудреное дело. Помню, еще в службе, игрывал я в стихи и в дому у себя, и в городе, когда бывал у начальства. Месяца не проходило, чтоб мы не сошлись за игрой. И, доложу вам, чем лучше отобраны были стихи да заковыристей выбирались слова, тем горше казался мне проигрыш. Случалось, просадишь за ночь кучу денег — целую дюжину связок[110], а так и не угадаешь ни единого слова.

— Вы, почтеннейший Фу, брались за дело, как говорится, не с того конца. Надо уметь оставаться в барыше. Игра — дело случая: проигравший не всегда невежда, да и выигрывают подчас люди, которые сами не считают себя знатоками поэзии. А в наших краях, учтите, многие хотели б играть в стихи, да только робеют, боятся, что учености не хватит самим затеять этакое дело. Ну а для вас-то это проще простого. Что скажете?

— Да я уж давно все это бросил. Если заводить игру, сколько времени убьешь на одно чтение, ведь надо тьму стихов собрать и запомнить. Боюсь, не в мои годы затевать такое. Для развлеченья хорошо и запал иметь, и бодрость духа, чтоб шумно было и весело. А у меня — ни задора, ни сил. И наконец, подумайте сами, с кем здесь играть? Где взять просвещенных людей? Да тут никто и грамоты всерьез не разумеет, о стихах уж говорить нечего. Велика ли радость сорвать с них куш?! Удовольствия ни малейшего, а шум небось поднимется…

— Ничего, стоит только начать, от желающих отбою не будет. Уж я постараюсь, распущу молву. Они, мол, сетуете вы, невежды; ну и пусть, это их личное дело. Проиграются дотла — не беда, зато хоть стихи послушают. Если человек просвещенный, вроде нас с вами, снисходит до игры с недоучками, пусть раскошелятся. И не вздумайте терзаться угрызеньями совести; у них, в деревне, испокон века так заведено: все покупается за деньги — должности, бумаги, милости начальства — все. Подумайте, прошу вас, взвесьте, прикиньте, какие нас ждут выгоды. И не откладывайте надолго, завтра же начинайте помаленьку перечитывать старых поэтов, выбирайте строки, где удобно опустить слово и сразу наметьте, чем его заменить. Пусть дочка читает вам вслух стихи. У дочери вашей голос приятный и чистый.

— Ладно, дайте мне срок подумать.

— Да тут и раздумывать нечего. Давайте встретимся через неделю. Нынче у нас конец лета. Начнется осень, станет прохладнее, самое время будет собраться да поиграть в стихи. Живете вы на берегу реки, почему бы, спрашивается, не поставить навес на плаву? Тут вам и развлеченье и прибыль; а деньги, они никому не помешают…

Гость удалился, а Беззубый мудрец долго еще вспоминал былые годы, когда он с друзьями и однокашниками резался в то том[111] или сражался в шахматы[112], играл в стихи или — чего не сделаешь в молодости — взбирался на вершины гор, откуда открывался чудесный вид на всю округу. Увы, жизнь наша коротка и быстротечна. Зачем она снова коснулась души старика, чья судьба, как ни верти, связана со словесностью?

И вот с собраний старинных стихов отряхнули давнюю пыль, и они — одно за другим — покинули лакированный книжный ларец. Беззубый мудрец стал заучивать наизусть строфы древних поэтов. Танские вирши, сунские[113], минские…[114] Он читал и перечитывал стихи, повторял строку за строкой и, встретив острое неожиданное словцо, останавливался, поднеся страницу вплотную к своим близоруким глазам, рассматривал мелкие, похожие на муравьев, иероглифы и, подперев ладонью лоб, долго размышлял, бормоча что-то себе под нос. Потом он присаживался и переписывал заинтересовавшие его стихи в новехонькую книжку. Но чаще всего он выписывал из стихотворения одну лишь строчку; когда пять строк, когда — две или три; и вскоре в его книжке набралось немало отрывков из старой поэзии.

Дочь его накупила, как было ей велено, белой китайской бумаги и нарезала ее полосками — каждая длиною с палочку для еды и шириною в два пальца.

Малолетние ученики отца с неостриженной еще длинной прядью волос на темени, очень заинтригованные этими диковинными полосками, приступили к тетушке Ту с расспросами.

— Ну-ка, не балуйтесь, — говорила она. — Учитель увидит, станет браниться… Для чего такие бумажки? Учитель напишет на каждой строчку старинных стихов и, когда начнется игра, разложит их на циновке.

— Игра? Какая игра?..

— Мы знаем, что учитель сочиняет стихи, но как он в них играет?

— Игра называется «вставка», — терпеливо объясняла им Ту и улыбалась; эти сорванцы были для нее словно младшие братья, — учитель возьмет строку из семисложных стихов[115], но напишет на этой бумажке только шесть слов. А одно слово он пропустит и обведет пустое место кружком, который называется «кольцо». Давайте-ка вместе сыграем, и вы сразу все поймете. Возьмем, например, строчку из Ван Вэя[116]:

Вы приехали, друг,

из далекой родной стороны…

Теперь пропустим одно слово, например «родной», и поставим вместо него «кольцо». Значит, строка эта будет читаться так:

Вы приехали, друг,

из далекой… («кольцо»)… стороны…

Вот тут-то и начинается игра: вместо «кольца» надо поставить другое слово — «вставку», ее обычно выбирают из пяти слов, среди них есть, конечно, и пропущенное. Возьмем пять возможных «вставок» — «родная», «чужая», «своя», «лесная», «глухая»…

Малышам рассказ об этой неизвестной им прежде игре пришелся по вкусу. Они не сводили глаз с тетушки Ту и хором просили:

— Дальше!.. Дальше…

— Ну слушайте, игрок выбирает из пяти «вставок» одну и предлагает ее вместо «кольца». Если слово подходит, он за каждый поставленный на кон донг получает целых три. Только запомните, игра эта для взрослых, вам увлекаться ею еще рановато. Ступайте-ка лучше готовить уроки. Подрастете и займетесь стихами.

— Нет-нет! Вы только растолкуйте, что значит «слово подходит»? Мы послушаем и сразу примемся за уроки.

— Ладно уж… Запомните, на маленькой бумажке учитель пишет одну из «вставок», свертывает ее трубочкой и прячет. Допустим, учитель записал слово «чужая», если кто-то из вас назовет это же слово — значит, он выиграл. Ведь стихи могут звучать и так:

Вы приехали, друг,

из далекой… чужой… стороны…

Тот, кто выиграл, за каждую свою монету берет с кона три. Ну а если никто не угадает «вставки», учитель забирает все деньги себе.

Мальчишки выслушали тетушку Ту и давай переглядываться, перемигиваться, хохотать, покуда она не прогнала их наверх — заниматься. Но озорники то и дело высовывались за дверь и кричали:

— Вот погодите, мы вырастем.

— Выучим все стихи на свете!

— Вырастем, поедем в городскую школу, а на каникулах будем заходить к учителю. И вы, тетушка, сыграете с нами в стихи… «Кольцо»… «Вставка»… Договорились?

Вечером четырнадцатого числа восьмого месяца люди во второй раз собрались поиграть в стихи под гостеприимным кровом Беззубого мудреца. Первая игра состоялась в начале седьмого месяца, и хозяин назначил тогда следующую встречу на нынешнее четырнадцатое число. Кто-то из игроков спросил, почему бы уж им не собраться пятнадцатого, в ночь полнолуния?

— Нет-нет, — отвечал хозяин, — луна четырнадцатого дня всегда приятней. В эту пору она достигает всей полноты и прелести. А в ночь полнолуния каждому ведомо, что луна вот-вот пойдет на убыль, и мысль эта навевает какую-то грусть.

Все, кто хоть сколько-нибудь понимал толк в красоте, тотчас с ним согласились.

Луна четырнадцатого дня клонилась уже к западу. Река в лучах ее казалась холодной и белой, словно застывшее олово. На светлой ее глади темнело большое пятно. Это отражался в воде стоявший на сваях навес, крытый пальмовыми листьями.

Под навесом восседали Беззубый мудрец и десятка два гостей. Хозяин доставал из сумки стихи с «кольцом», открывал «вставки»… Игра шла крупная на наличные деньги. Над осенней водой звучали стихи: одни, уверенные и звонкие, означали чью-то удачу; другие, негромкие и печальные, были эхом уныния и потерь. Они сливались в ясные и стройные созвучия, и чудилось людям, будто где-то неподалеку читают свои творенья сошедшиеся на поэтическое ристалище знаменитые стихотворцы.

Каждый вечер, когда затевалась игра, Ту садилась рядом с отцом. Она держала его сумку со стихами, вынимала оттуда полоски бумаги с начертанными на них словами и раскладывала на циновке. И время от времени, когда игрок выбирал очень уж неуклюжее слово и все-таки срывал банк, она, улыбаясь, глядела, как он подгребал к себе деньги, словно хотела сказать удачливому невежде: «Да, сударь, в жизни главное — везенье. А талант или знания, не правда ли, мало стоят?..»

Месяцы сменялись чередой — друг за другом, и молва о словесных играх под навесом Беззубого мудреца разошлась по всей округе. Но злые языки распустили слух о том, что хозяин якобы затевает эти игры, желая пристроить замуж свою великовозрастную дочь.

И теперь уж никто не видел, чтобы Ту, как бывало, вместе с отцом спускалась к реке и усаживалась рядом с ним под навесом. Беззубый мудрец сам читал старинные стихи, сам выкладывал на циновку бумажки с иероглифами. И неведомо отчего, но отныне он проигрывал игру за игрой.

ИГРА В СТИХИ

В последние годы правления государя нашего Тхань Тхая[117], когда в Поднебесной взошел на престол новый император, по всей округе Тхуэнхоа[118] гудела молва о трех веселых девицах.

Красотой ли, приятностью ль голоса, искусным ли обхождением — вдали от нескромных взоров и на людях — трое прелестниц долго украшали столичный город Хюэ. В ту пору правительство объявило во всеуслышанье, что наконец усмирены все мятежи и волнения. Но сумеречными беспросветными днями северо-восточный ветер приносил с границы запах пороховой гари.

И все-таки, что бы ни случалось на свете, здесь, у подножия стен запретного города[119], на реке, чью гладь никогда не тревожили волны и где лодочники обычно не поднимали своих парусов, каждый вечер появлялись три девицы и заводили песни, звучавшие от заката до восхода солнца. Старцы в полотняных одеждах, едва заслышав их песни, сходили к пристани, опершись на бамбуковые трости и устремив взоры на угасавшую над левым берегом Ароматной реки вечернюю зарю, начинали горько сетовать. Слезы, скатившись по сморщенным щекам, падали на песок, и он жадно впитывал соленые капли. Спешили вдаль текучие воды, время меняло облик прибрежий, и лишь струны дана да голоса трех красавиц неизменно звучали над Ароматной рекой.

…Ах, неизбывна тоска

по родному краю,

Горе свое

я поверяю волнам…

Имена их исполнены были прелести и поэзии: первую звали Монг Лиен — Греза Лотоса, вторую — Монг Хюйен — Греза Струны, третью — Монг Тху — Греза Осени. По всему Хюэ мужчины, вошедшие в возраст, не тая друг от друга своего влеченья, только и говорили что о трех очаровательных Монг; восторженно щелкая языком, они твердили пущенную кем-то остроту: «Нынче столица троицей Грез гордится»[120].

Три прелестные Грезы безраздельно царили в мире столичных любителей музыки и пения. Каждую ночь доведенные до совершенства голоса их и их красота производили опустошенье на всех пристанях, разбросанных вдоль реки. Каждую ночь они звонко стучали деревянными дощечками фатя[121] и перебирали струны, заливаясь то и дело веселым смехом. Уловки эти должны были пуще прежнего распалить желания щеголей в синих одеждах, украшенных бляхами из слоновой кости — знаком чиновного звания.

Но однажды, прекрасной лунной ночью явился некий смотритель императорских гробниц и одержал победу над строптивым нравом одной из Грез. Монг Лиен — Греза Лотоса, покинув подруг, ушла следом за ним.

Улыбчивый рот, задушевный голос и десять проворных пальцев, дарившие прежде радость всем и каждому, стали отныне семейным достоянием. Впрочем, супруги — оба — взысканы были талантами.

Смотритель императорских гробниц и жена его никогда не задерживались подолгу на одном месте.

Да и самый род их занятий понуждал супругов вечно скитаться и странствовать. Словно паломники или бродячие купцы, исходили они из края в край всю землю Чунгки[122]. И всюду, куда бы ни забрели они, смотритель императорских гробниц открывал свою сумку, набитую стихами, и приглашал любителей игры ставить деньги на кон. А Монг Лиен перебирала струны дана и пела для избранных ценителей. Голос ее умножал радость выигрыша и подслащал горечь неудач.

Придя в какой-нибудь город, они обычно оставались там на неделю. Игра затевалась в доме окружного или уездного начальника, а не то и самого губернатора. Превратности жизни то возносили их, как говорится, на слоновью спину, то повергали рядом с дворовым псом, но они, ничуть не печалясь, брели по градам и весям и завлекали тамошний люд игрою и музыкой. Супруги кормились за счет старинных виршей и, случалось, срывали знатный куш! Но были они по натуре завзятые гуляки и моты, деньги не держались у них в руках, и приходилось им частенько с тревогою помышлять о еде и ночлеге на завтра. И все же они и в мыслях не держали осесть наконец на одном месте, свить свое уютное гнездышко.

Их дом был повсюду, где шла игра и звучали песни, а достаток зиждился на извечной страсти рода человеческого к развлечениям и утехам. В общем, непрочные вроде расчеты их оказывались на поверку не столь уж ошибочны: о них вспоминали и говорили, их ждали повсюду, где не перевелись еще знатоки и любители стихотворной игры. Стоило им задержаться против обычных сроков, и люди, не чая предаться любимой забаве, то и дело поминали Монг Лиен и смотрителя императорских гробниц. Их ожидали все — и те, кому улыбнулась судьба, и неудачники, проигравшиеся в пух. И не было, пожалуй, человека, который не считал смотрителя императорских гробниц первейшим на свете «хозяином» игры: когда он читал, бывало, мудреные вирши, все — и выигравшие, и просадившие десятки донгов — в упоении повторяли причудливые строки. Голоса их заполняли весь дом, как на состязанье сладкоголосых чтецов, и кому какое тут было дело, утроилась ли твоя ставка или канула в чужой кошелек. На циновке пестрели разбросанные полоски бумаги. А Монг Лиен сидела, прижавшись к мужу, играла на дане и пела песню «Безысходная печаль Юга».

И, наверно, во многих казенных учреждениях судейские чиновники, законники, письмоводы и прочие служащие затевали на исходе присутственных дней такие разговоры:

— Чудеса несусветные! Куда, интересно, запропали шальные супруги?

— Долго ли нам дожидаться настоящей игры?!

— Оно верно, играть с господином смотрителем сущее удовольствие; до того войдешь в раж, что и о деньгах забудешь. Уж он такие стихи откопает да так «кольца» поставит — уму непостижимо. Послушаешь стих и на все махнешь рукой…

— Вот-вот. Видно, поэтому наш следователь набрал денег в долг под будущее жалованье и спустил их в один вечер…

— Во всякой игре свой азарт; только уж если кто возомнит себя знатоком да повадится играть в стихи — пиши пропало: по гроб жизни будет просаживать на кону все — до гроша.

— Бывает и так, что невежды да тупицы столько гребут денег, руки отваливаются.

— Хотите, открою вам все, как на духу? Я думаю, нету «хозяина» игры ловчее смотрителя гробниц. Он всегда приноровится к денежному игроку. Скажем, вы любите стихи строгие, благозвучные, безупречные по размеру и рифме; смотритель непременно об этом проведает, выберет строку с корявым, режущим слух словечком и на его место вставит «кольцо». Вы-то, конечно, не поставите деньги на неуклюжее, неблагозвучное слово и — проиграете. А он, знай себе, снова выбирает такое же словцо.

— Вы, господин следователь, ездили месяц назад в деревню разбирать дело об убийстве и опоздали к прошлой игре. Мне в тот раз повезло неслыханно. Сами судите: случайно, из-за оплошности Монг Лиен, я узнал секрет одной ставки. В том коне смотритель гробниц достал из сумки бумажки с пятью словами. В самом же стихе говорилось о ночи и светильнике, чей луч проникает в сердце чего-то или кого-то. Но чего или кого? Что выбрать из пяти слов: «кэм»[123], «печаль», «дева», «верность», «грусть»?.. Тут было над чем подумать. И вдруг, заметил я, Монг Лиен, нервно перебирая струны, глянула на бумажку со словом «кэм». Я тотчас поставил все свои деньги — двадцать донгов — на «кэм». Казалось, я вижу наяву ночь накануне игры: смотритель отбирает строчки стихов и слова, а Монг Лиен, прижавшись к нему, тихонько бренчит на дане, и он, покоренный ее игрой, выводит на бумажной полоске слово «кэм». Да и потом, очень уж хорошо оно становилось в строку. Я выиграл и взял с кона шестьдесят донгов. Чувствуя себя обязанным как-то отблагодарить музыкантшу, невольно принесшую мне удачу, я на другой день купил в подарок Монг Лиен лунный дан с четырьмя колками из слоновой кости. Так что, скажу я вам, в игре интуиция иной раз поважнее поэзии.

— Верно сказано, но интуиция здесь ни при чем. А знаете ль вы, у кого смотритель гробниц покупает обычно стихи? Нет?.. у китайца Цао Шаня, специально ездит за ними к старику в Китай. Платит два или три донга за сто строк. Цао Шань ему и «кольца» в стихах ставит. Тут уж нашему брату на выигрыш надеяться глупо.

— А вы, господа, слыхали, что смотритель заказывает для себя у китайских резчиков особые литографские камни и оттискивает с них тоненькие книжонки стихов? Тех самых мудреных — для игры, в каждой строчке самые неожиданные слова. Но к этим магическим книжкам он прибегает только при крупной игре. Отыщет какого-нибудь высокого начальника, любителя словесных забав, и уж тогда извлекает свои «темные» вирши. Ставки, сами понимаете, велики, а высокопоставленное лицо проигрывает раз, и другой, и третий. Бывает, конечно, люди требуют, чтобы он предъявил оригиналы стихов. Ну, да он и тут не теряется: прикроет рукою название книги и корешок, покажет одну-две строчки и заявляет с улыбкой, это, мол, сунские стихотворения. А письмена, оттиснутые с его литографских камней, мелкие, как муравьи, без очков и не разглядишь, а то, что они очень уж свежи для старой книги, что ни один штрих не поблек, и вовсе не заметишь. Вот проигравшие и укоряют сами себя: мало-де они читают древних. Щелкают, знай себе, языком да сетуют: «Ах, в старину писали изысканно и красиво, только слово, какое ни возьми, двусмысленно; ломаешь, ломаешь голову, а все без толку. Конечно, большой талант, он слагает стихи по-своему, да только нам от этого одни убытки. Разве тут угадаешь, что к чему?..» В прошлом году смотритель гробниц за два вечера вернул все свои проигрыши. Впрочем, и они с женой частенько остаются внакладе, иной раз им даже не на что купить струны для дана. Если находит такая несчастливая полоса, они сказываются хворыми и подолгу отсиживаются где-нибудь в укромном местечке.

Прежний наш окружной начальник за игрой забывал всякую вежливость и своими придирками изводил, бывало, злосчастных супругов. Он, слыханное ли дело, после игры в его доме требовал с них долю, даже если они были в проигрыше. Мало того, он и в игру вмешивался. Говорили еще, будто старик делал Монг Лиен непристойные предложения.

— Думаю, какую-то малую мзду с них брать не грех. Старик ведь, бывало, в начале месяца, когда в его доме затевалась игра, приглашал кучу чиновников, городских да уездных. Должен же был кто-нибудь раскошелиться на угощение и выпивку?

— Вы небось все знаете уездного начальника из Бинькхе. С виду-то он человек деликатный и скромный, но только с виду. Обычно люди еще не сделали ставок, а он уж кричит, торопит всех: этак, мол, на одну-единственную строку уйдет вся ночь. Хватает с циновки свернутые трубочкой полоски бумаги и грозится, что вот сейчас дунет, как водится, на бумажку, развернет ее, прочитает заветное слово, и ставки будут закрыты до следующего кона. А сам тем временем слегка раскрутит похожую на кокон бумажную трубку и подсмотрит краешек надписи. Глаз у него острый, как у ястреба, ему и секунды хватит. Однажды смотритель гробниц поставил «кольцо» вместо слова «кисть». Уездный начальник, как всегда, поднял крик, стал грозить, что сейчас дунет в трубку, успел заметить черту иероглифа и тотчас поставил все деньги на «кисть». Но Монг Лиен разгадала его уловку. И с тех пор каждый раз, когда он протягивал руку к бумажной полоске со стихами, она опускала дан и придерживала пальцами скрученный листок, глядя в лицо злоумышленнику…

Наконец игроки собрались дома у следователя. Все были довольны и веселы: здесь они чувствовали себя вольготней, чем в хоромах высоких особ. Да и сам следователь, человек высокой и чистой души, обрадовал гостей, заявив, что ни с кого не потребует мзды. Он предложил лишь: пусть тот, кто сорвет самый крупный куш, даст немного мелочи старому слуге, который заправлял маслом светильник, варил гостям похлебку и подавал им трубки. К игрокам же у него была одна только просьба — не очень шуметь.

— Я понимаю, кому не хочется после выигрыша прочесть удачную строку? — говорил он, улыбаясь. — Счастливцу ведь рта не заткнешь. Ну и, как водится, один читает, а все ему вторят. Гомон стоит, как на базаре. Но я прошу вас, почтеннейшие, не забывайте, мы с вами в самом центре города, до резиденции наместника рукой подать. Шум здесь, сам понимаете, неуместен. Будем говорить спокойно, не повышая голоса, главное — слышать друг друга.

Игроки, — сегодня у следователя собрался весь цвет общества, — ухмыляясь с понимающим видом, не спеша направились в комнату, посередине которой была уже расстелена циновка.

Хозяин зажег еще несколько свечей, воткнутых в основание бронзового светильника. Теперь в комнате горело больше десятка свечей. От наплывавшего тепла свечей и людского дыхания раскрылись лепестки более сотни лилий, стоящих в тяжелой широкогорлой вазе, и аромат цветов заполнил всю комнату. Гостям, со свистом затягивавшимся из кальяна крепким лаосским табаком, чудилось, будто в курево их подмешаны лепестки лилий. Аромат лилий возносился к потолку, путаясь в волосах Монг Лиен и заглушая исходивший от них запах кокосового масла. Одетая в платье огненно-желтого цвета, она сидела рядом с мужем. На нем было одеянье из дымчатого шелка, расшитое светлыми нитками.

Достав книгу со стихами, он спросил у собравшихся:

— Значит, почтеннейшие, играем в старинные стихи, не так ли? И «кольцо» будем ставить на голову.

Самый молодой из гостей, не часто, должно быть, садившийся за игру, переспросил:

— Старинные стихи, говорите? Ну, тогда нам лучше, наверно, сразу отдать вам все свои деньги… И еще, что такое «голова»?

Хозяин дома, возлежавший подле подноса с прибором для курения опиума, присел и, повернувшись к гостям, сидевшим на циновке, ответил:

— Э-э, да вы, любезный, хитрите. Решили небось вытянуть у нас деньги, а сами спрашиваете, что такое «голова». Да будет вам ведомо: первое слово в семи-сложном стихе и называют «головой».

— Что-то уж больно мудрено. Мы ведь не знатоки, не поэты; нам такая игра, боюсь, не по силам.

Смотритель гробниц и Монг Лиен переглянулись с улыбкой; они поняли: гости себе на уме и не желают рисковать.

Первая строчка появилась на свет из парчовой сумки. Прозвучали в тишине звонкие слова. И вот уже бумажный листок белеет в руке Монг Лиен:

…увенчали цветущие сливы,

ах, одряхлела весна…

Поди тут разберись! Что же, скажите на милость, увенчали цветущие сливы? А под строкою «холм», «пик», «двор», «склеп», «вэнь». И вся компания, не сговариваясь, повторила:

«Кольцо»… увенчали цветущие сливы,

ах, одряхлела весна-а-а…

Да, было над чем поломать голову.

Первым опомнился самый молодой из гостей.

— «Холм»… «пик»… «двор»… «склеп»… «вэнь». — Он запнулся и, помолчав, сказал: — Я, пожалуй, поставлю на «холм»… «Холм увенчали цветущие сливы, ах, одряхлела весна»…

Однако он продолжал колебаться и, увидав, как письмовод — человек в летах, слывший большим знатоком, — сделал ставку на «вэнь», изумился:

— «Вэнь»?.. Но ведь «вэнь» означает «словесность», как же на ней могут цвести сливы? Что-то я в толк не возьму…

Он нервно перебирал лежавшие перед ним деньги, не решаясь сделать окончательный выбор. Смотритель гробниц с напускной вежливостью, сквозь которую проглядывало пренебреженье, сказал:

— «Вэнь», почтеннейший, здесь со знаком воды слева и означает вовсе не «словесность», а названье реки, протекавшей в царстве Лу[124], на родине великого Конфуция. «Вэнь увенчали цветущие сливы, ах, одряхлела весна»… Вот что имел в виду господин письмовод, и ничего тут странного нет.

Видя, что никто больше не делает ставок, смотритель испросил у собравшихся разрешения объявить результат первого кона, взял бумажную трубочку и надул щеки. Тем временем несколько замешкавшихся игроков торопливо сделали ставки на «холм», «пик» и «двор». Только на «склеп» никто ничего не поставил.

Монг Лиен заиграла песню «Безмятежна тишь Юга»[125].

Смотритель дунул изо всех сил на свернутую бумажку.

Она распрямилась, и все остолбенели, прочитав:

Склеп увенчали цветущие сливы, ах,

одряхлела весна…

— Да уж, — стряхнув наважденье, зашумели игроки, — древние не ведали жалости! Прямо уложили наповал! Тут будь хоть семи пядей во лбу, не разгадаешь секрет.

Смотритель, прежде чем загрести с циновки весь банк, — ставок на «склеп» не было, — предъявил собравшимся книгу, раскрытую на этом самом стихотворении, и, проведя пальцем по мелко напечатанной строчке, объявил имя автора и названье стиха.

Добрый десяток удрученных лиц склонился над книгой: ничего не скажешь, все верно. Здорово закручено!

Хозяин дома в тот вечер проигрался дотла. Однако с обычным своим благодушием он пригласил смотрителя вместе с Монг Лиен снова вернуться летом, в шестом месяце, под его кров и обещал собрать компанию игроков.

— Я ведь, — улыбнулся хозяин, — намерен отыграться во что бы то ни стало.

Прощаясь, он попросил смотрителя подарить ему листочки со стихами, на которые шла игра. И, видя, что тот колеблется, пошутил:

— Полно, не скупитесь, оставьте мне маленький сувенир на память о моем крахе…

Гость рассмеялся и сунул ему в руки десятка два бумажных листков, смятых и надорванных; потом затянул потуже парчовую сумку, где оставалась еще добрая сотня стихов, хранимых в глубокой тайне.

Они обменялись рукопожатием и обещали друг другу непременно увидеться здесь же в первой декаде шестого месяца.

Однако миновала первая декада шестого месяца, за нею вторая и третья, а смотритель с Монг Лиен все не возвращались. Игроки извелись от нетерпения, они ожидали пропавших супругов, как ждут охотники по весне прилета птиц, как рыбаки ждут путину.

Но вот однажды из столицы приехал гость и выложил перед следователем целый ворох новостей.

— А знаете, — сообщил он под конец, — смотритель-то гробниц умер, скончался у подножия перевала Нган[126]. Монг Лиен теперь вдова, ищет, бедняжка, кому бы доверить на сохранение свой дан. Вот как было дело: они переходили Поперечные горы, любуясь открывавшимися им красотами; и тут в душе у них проснулось желание, и они предались любви прямо под открытым небом, возле крепостной стены, там как раз, где Всеблагой прародитель[127] повелел начертать четыре слова: «Самая неодолимая могучая твердыня». Да вы небось помните это место. Смотрителя прохватило злым ветром, и он вскорости умер. Могила его высится прямо у обочины, а дух, по всему судя, стал чудотворным. Тихими лунными ночами в открытых ветру горных лесах призрак смотрителя пристает к пешеходам, идущим в столицу. Тронутый его судьбою, один мудрец из Нгукуанга начертал надпись на могиле. Послушайте-ка:

На Север, на Юг ты сквозь ветер шагал

под луною с сумкой, набитой стихами,

На перевалы входил, опускался к заставам.

Ныне же с тучами ты затеваешь игру на века.

СЛАДКИЕ КАМЕШКИ

Старший внук, наследник дедова имени, с кучей братишек и сестренок возился во дворе. Вымазавшись прежде в золе и измерив глубину ближайшей лужи, они, вырывая друг у дружки бронзовые светильники и курильницы, изображали торжественное шествие.

Дед их по имени Кеп, знаменитый Кеп из деревни Мок, тоже был увлечен своим делом: усевшись под жердями, обвитыми побегами хоа ли[128], он колдовал над стоявшими в ряд горшками с орхидеями.

Год подходил к концу, и вдруг, вопреки всем календарям, во второй половине дня задул теплый юго-восточный ветер.

Порывы его были легки и игривы, словно ветер подтрунивал над стариком, закутавшимся в кафтан из белой овчины. Старый Кеп надел в этот душный сырой день теплый кафтан, привезенный с севера, из Китая, вовсе не для того, чтобы похвастать богатством или изысканным вкусом. Нет. Он не намерен был колоть глаза людям столь вызывающей роскошью. Просто такую уж он завел привычку: за исключением жарких летних дней, выходить в сад в теплом кафтане. Правда, в солнечные дни он расстегивал пуговицы, оставляя кафтан нараспашку. Но начиная с праздника зимнего солнцестояния пуговицы застегивались наглухо. По утрам, едва лишь забрезжит рассвет, и вечерами, когда угасал и мерк солнечный диск, в маленьком саду, среди зеленых деревьев и трав, соседи обычно видели сутулого седого старца с белыми бровями, усами и бородой, в кафтане из белой овчины. Он не спеша ходил по саду, обрывая с зеленых еще крон редкие желтые листья. Старый Кеп, знаток словесности и высоких наук, решил посвятить закат своей жизни пахучим цветам и редким травам.

Сегодня, в последний день последнего месяца года[129], вся семья почтенного Кепа, по стародавним обычаям, собралась в его доме встретить Новый год.

Обе снохи его, сидевшие неподалеку, старательно чистили листья заунга[130] и изредка лишь отрывались от дела — поглядеть да посоветоваться, что еще надо бы приготовить и подать к праздничному столу. Со двора доносились звонкие голоса детишек. Они по-прежнему громыхали бронзовыми и оловянными светильниками, курильницами и треножниками. Время от времени крики их и смех умолкали, и в дверях появлялись бритые головенки мальчишек — с хохолком на макушке и девчонок — с темными прядями на темени и у висков.

— Мама, а мама, — спрашивали они, — когда же папа вернется?..

Женщины, не зная, что отвечать им, молча переглядывались и вздыхали.

Оба сына старика состояли на службе при французах и должны были вроде приехать домой на Новый год, но пока их не было. Знающие люди в деревне поговаривали, будто всем государственным служащим дают праздничный отпуск с двадцать девятого числа. И женщины — а были они уже в годах — старались заглушить неясную тревогу ожидания, нарезая мясо, зелень и овощи для предстоящего пира и украшая блюда сваренными вкрутую яйцами, похожими на дольки чама[131]. Подносы выглядели красиво — глаз не отвести.

Самый маленький внучек Кепа подбежал к матери, младшей из невесток, и, прижавшись к ней, затараторил:

— Мама, мама! Гляди-ка, у тебя развалилось яичко. Давай я его съем.

Мать, не переставая стучать ножом по доске, строго взглянула на мальчика, и того как ветром сдуло. Минуту спустя он уже стоял рядом с дедом и, переминаясь с ноги на ногу, спрашивал:

— Дедушка, что это ты делаешь?

— Эй-эй! Не трогай мои цветы. Я вот смотрю, когда они распустятся.

— Дедушка, дай мне… Дай мне, пожалуйста, хоть один сломанный листочек!

— Нет, это не игрушка. Пойдем-ка лучше в дом. А то мама увидит, как ты тут балуешься с цветами, и нашлепает тебя.

Внук вспомнил, как на днях мать отхлестала его веником из перьев за то, что он нечаянно сломал одну из дедовских орхидей. Он решил на всякий случай спрятаться за спиной дедушки: дед уж его не выдаст. Малыш ухватил деда ручонками за кушак с такой силой, что едва не стащил с него кафтан.

Старый Кеп рассмеялся. Потом он снова нагнулся к своим орхидеям и, бережно раздвигая листья, стал рассматривать и ощупывать почки и побеги. Покончив с одним цветочным горшком, он переходил к следующему.

Забыв о возрасте внука, старик заговорил с ним как с бывалым человеком, знающим, что за погоду надобно ждать с переменой времени года, какие и когда принято разводить цветы и каков должен быть за ними уход, — словом, всю сложную премудрость цветоводства:

— Надо же, в самом конце года задул юго-восточный ветер. Ты небось тоже недоволен? Что теперь делать с орхидеями в горшках? Распустятся все не ко времени!

Но внук, конечно, не понял сетований деда и, подняв на него круглые от удивления глаза, переспросил:

— Орхидеи скоро распустятся? А что здесь плохого, дедушка?

Старик поглядел на внука, стоявшего рядышком в беседке с орхидеями. Ростом малыш был как раз вровень с выгнувшимися дугой над горшками побегами орхидей. Лицо деда расплылось в улыбке, и он заморгал за стеклами очков.

— Если бы не задул юго-восточный ветер, — сказал дед, — орхидеи долго еще бы не распустились. Расцвели бы пятнадцатого числа первого месяца, в полнолуние. День-то этот праздничный. И были б у нас с тобой весенние цветы. Понял? Ну, а теперь сбегай-ка позови сюда старого слугу.

— А он ушел к пруду мыть камешки.

Так оно и было, на мостике у пруда, в другом конце сада, старик слуга, наклонясь над плетенкой, ополаскивал в воде камешки и просеивал их, точь-в-точь как иные люди просеивают рис. Камешки подпрыгивали на дне плетенки и, падая, звонко ударялись друг о друга. Их перестук напугал цапель, опустившихся было передохнуть у живой бамбуковой изгороди, они захлопали белыми крыльями и улетели прочь. Старик оторвался на минуту от своей работы, с облегчением разогнул спину и уставился на кружившихся в высоте птиц. Он глядел на них и улыбался: человек неприхотливый во всякой малости найдет для себя отраду.

Старик этот жил в доме почтенного Кепа очень давно, с тех пор когда сам Кеп еще был двадцатилетним школяром; он тогда уже, как говорится, вкушал здешний рис. Именно он нес палатку с бамбуковой лежанкой, когда Кеп отправлялся сдавать экзамены на ученую степень. Ему ведомы были без изъятья все дела семьи — большие и малые. Помнил он назубок дни и порядок поминок. Если б не его напоминанья, старшая сноха Кепа небось перезабыла бы почти все даты поминок. Можно было подумать, будто старый слуга живет на свете лишь для того, чтобы в семье, не связанной с ним узами крови, не забывали дни поминания мертвых.

— Уважаемая госпожа, шестнадцатого числа четвертого месяца день поминок по деду с материнской стороны… Уважаемая госпожа…

Старшая сноха, желая отблагодарить его, подносила тайком старику бетель[132] и свежайшие плоды арека. В тихом семействе Кепа все любили старого слугу за его прямодушие и честность. Он никогда не лицемерил и не отмалчивался. А если в дом приходили раздоры и беды, вел себя как человек, облеченный властью и правом соединять заново людские судьбы. Самой заветной мечтой его было, когда подойдет к концу отмеренный ему земной век, улечься в могилу в «одеянии» из несокрушимого дерева ванг тэм[133].

В доме никто не смел сказать старому слуге дурного слова. Все старались избавить его от лишних забот и тягот. Уже давно у него только и было дела, что заварить да подать старому Кепу китайского чаю или сменить ему трубку. Даже в хлопотные и суетливые предновогодние дни он, бывало, не ударит пальцем о палец. Заколоть ли свинью, запечь, как должно — в листьях, свиную ногу, сготовить ли строганину, перемыть рис, сварить на пару пироги из зеленых бобов, надавить ли масла для светильников или стереть пыль с жертвенных алтарей — все эти заботы никак не касались старика. Лишь в полдень тридцатого числа, последнего дня в году, старый Кеп давал слуге особое поручение: вымыть как следует сотни две-три обкатанных белых камешков. И все от мала до велика посмеивались, глядя, как торжественно и важно старый слуга принимался за дело. Особенно веселились дети. Но старый Кеп, обращаясь к слуге, был невозмутим.

— Отнеси-ка камни к пруду, — говорил он, — и вымой их там хорошенько да ототри добела мохнатой кожурой кокоса. Потом отбери камешки покруглее в отдельную плетенку, а кривые да щербатые сложишь в другую корзинку.

— Знаю, знаю, хозяин, — отвечал слуга. — Вы, верно, надумали устроить винопитие, именуемое «Каменья благоуханной орхидеи». Но не рано ли в этом году мы готовим камешки? Я ведь, почтеннейший, помню, что обычно вы посылали меня мыть их после того, как повалят новогодние шесты…[134]

— Эх, старик, старик! Или ты не заметил, что дует юго-восточный ветер? И тебе невдомек, что цветы в этом году раскроются раньше обычного? Я и рис-то велел вымачивать вот уж который день; проросшие зерна, сам знаешь, пойдут на сладкую пастилу.

Старый слуга закивал головой…

Почтеннейший Кеп любил выпить доброй водки, почитать вслух стихи да полюбоваться цветущими орхидеями. И ныне, в преклонных летах, он мог себе это позволить. Ведь в дому теперь завелся достаток. Кеп с давних пор мечтал о собственном саде, где по утрам и ввечеру можно было б предаться покою и неге. Он любил поразмыслить о том, каково ему, ученому-конфуцианцу, жить в эту пору, когда столкновение всего французского, европейского с китайским диковинным образом погубило старые воззрения и идеи, обесценило прежние духовные ценности. А он, неудачно выбравший век своего появления на свет, человек, в общем-то, не способный воздействовать на хитросплетения жизни и утвердить самое себя; что еще остается ему, как не печься о редкостных цветах и травах…

Кеп обычно говорил своим старым друзьям: обзавестись садом — дело немудреное, а вот уделять достаточно времени заботе о нем куда труднее. Не каждый может отдать всего себя, весь жар своей души безмолвным, бессловесным растеньям?! Но ведь это — единственный путь для истинного ценителя красоты! Разве можно, не ведая волненья, обнести оградой участок земли и с холодным сердцем сносить туда отовсюду цветы и деревца, обрекая их как бы на ссылку под бесстрастными небесами в зной и дождь, не зная, когда же распустятся первые листья и скоро ль настанет пора цветения? Нет, это только б умножило и без того долгий список человеческих провинностей и ошибок!

И старый Кеп лишь недавно, убедившись, что обладает всеми этими качествами, позволил себе завести орхидеи. Каких только здесь не росло орхидей! Каждой разновидности отведено было самое малое два-три горшка. Отсутствовала в саду лишь одна орхидея — «Белая жемчужина». Старый Кеп не выращивал ее вовсе не по причине дороговизны, хотя один отросток «Белой жемчужины» стоил десять донгов серебром. Однажды вечером, попивая чай с приятелем, зашедшим расспросить его об уходе за садом, старый Кеп раскрыл ему этот секрет.

— Нет, — сказал он, — я понимаю, мне не по силам ухаживать за «Белой жемчужиной». Уж очень она прихотлива. Подул ветер — глядишь, уже сломались побеги; чуть припечет солнце — желтеют и вянут листья; в ливень набухают и жухнут черенки. Ничего не скажешь, «Белая жемчужина» хороша, и запах у нее дивный. Только возни с ней не меньше, чем с новорожденным младенцем. Капризна и привередлива, словно позднее дитя, вымоленное родителями у неба. Чуть ошибешься, сделаешь что не так — и конец. Эти редкостные создания не долго живут среди людей. Да, «Белая жемчужина», говорят, предпочитает женщин. Ее в самый раз выращивать там, где много барышень…

Чтобы вознаградить себя за отсутствие «Белой жемчужины», почтенный Кеп развел во множестве «Черный лепесток», «Земную грезу», «Восточный цветок». Эти орхидеи были неприхотливы, давали много цветов и побегов; случалось, цветы вырастали на них всего за полмесяца, а не то и за десять дней; и если хозяин забывал вовремя подкормить их удобреньями, растения все равно не погибали.

Сегодня к вечеру начали раскрываться «Черные лепестки».

Завтра, в первый день года, они расцветут по всему саду.

Опустилась предновогодняя ночь. Рядом с котлами, где шумно булькала вода и готовились на пару пироги, сидел старый слуга, он присматривал за особым котелком, в котором варилась сладкая пастила из проросшего риса. Хозяин велел ему быть начеку: неровен час огонь разгорится жарче положенного и пастила пригорит.

Оба сына старого Кепа — они как раз поспели к празднику — тоже сидели неподалеку; были они, невзирая на солидный возраст, послушными и почтительными сыновьями и потому плели из бумаги и бамбуковой дранки коробы-крышки, чтобы накрыть распустившиеся орхидеи. Сам Кеп стоял тут же, рядышком, и каждую минуту отдавал новые распоряжения.

— Эй, первенец, — волновался он, — я думаю, крышка должна быть пошире горшка. Сбегай-ка принеси метр и обмерь горшки, а то весь труд пропадет впустую… Да не все горшки обмеряй, только с «Черными лепестками»!

Сыновья старого Кепа сплели уже десяток крышек. Они рады были угодить отцу. А он, вобрав голову в плечи, уже семенил во всю прыть от котелка с пастилой, мимо бумажных крышек прямо к пруду. Там он уселся на корточки и стал самолично накладывать в особую плетенку камешки покруглее да побелее. Сыновья, тяжело дыша от натуги, притащили в дом горшки с орхидеями. Потом они вместе с отцом принялись выкладывать в горшках щербатые, неровные камешки. Всякий раз, когда кто-нибудь из сыновей случайно задевал камешком побег орхидеи, старик стонал в голос, словно в тело ему втыкали иглу.

Пастила в котелке наконец сварилась; но надо было еще ждать до конца второй стражи, покуда она остынет.

Старый слуга теперь освободился и примкнул к троице, раскладывавшей камни. Тем временем подошел черед круглых и белых камней: их макали в пастилу, сладкая масса обволакивала камешки, и потом их тоже укладывали в горшки с орхидеями поверх угловатых камней.

Едва успели накрыть бумажными крышками все десять горшков с «Черными лепестками», как подошло время жертвоприношения и молитв, какие положено творить в новогоднюю ночь.

Повязав головы тонким шелком и надев темные платья, старый Кеп с сыновьями отвешивали поклоны перед алтарем, стоявшим у дома, под открытым небом. Новогодняя ночь нынче выдалась тихая и ласковая.

Все утро старый Кеп был занят в деревенском общинном доме. Но перед уходом он, как водится, дал подробные наставления старику слуге, чтобы к полудню все было готово: хозяин пригласил почтенных старцев после общинного дома откушать у него водки и полюбоваться цветами.

Слуга расставил посреди двора четыре сине-зеленых фаянсовых тумбы из Батчанга[135]. Перед тумбами он поместил небольшие столики, на каждом высились под нахлобученными на них бумажными крышками горшки с орхидеями и большой глянцево-коричневый, как кожа угря, кувшин с водкой, заткнутый сухим банановым листом. Все было устроено ловко и красиво. Старику слуге всякий год по весне[136] приходилось вот так, как сегодня, готовить все для винопития «Каменья благоуханной орхидеи».

— Что-то нынче, — сетовал он, повстречав младшего из хозяйских сыновей, — батюшка ваш очень рано затеял винопитие, да еще среди бела дня. Мы ведь всегда приглашали гостей в пятнадцатый день первого месяца. Да и водку они пили вечером, когда уже темнело и в саду зажигали расписные фонари. Глянешь, бывало, на пирующих под цветами гостей — душа радуется.

Собеседник же, пользуясь случаем, спрашивал старика:

— Объясни-ка мне, что хорошего — закусывать водку камешками, обмазанными пастилой? Только желудок расстроишь, и все тут!

— О горе, что это вы говорите? Батюшка услышит — рассердится. Умоляю, ни слова про расстройство желудка. Да ведь не кто иной, как ваш батюшка, объяснял мне: истинные знатоки перед винопитием ничего не едят и не пьют; пить надо с чистой душой. И упаси вас небо за выпивкой закусывать чем-то соленым, скажем, мясом там или рыбой. В кувшинах этих водка — крепче не сыщешь. Батюшка ваш ценит ее больше золота. Если прольешь случаем каплю-другую, он, едва гость за ворота, так выбранит — со стыда не знаешь куда и деться. Заткните, прошу вас, кувшин, чтобы хмель не выдыхался!

За воротами послышался собачий лай.

Слуга глянул в ту сторону: четверо старцев шествовали по середине проулка, в одной руке веер, в другой — бамбуковый посох, у кого коленчатый, точно крабья лапа, у кого прямой и круглый, как куриная ножка.

Старый Кеп испил для начала с гостями чаю, потом пригласил их во двор — к винопитию. Слуга, изогнув кольцом руку, поклонился им, дождался, покуда они уселись на свои места, подошел к горшкам с орхидеями и по очереди снял с них крышки.

Пряный дух орхидей, еще с прошлого вечера заточенный в бумажных темницах, вырвался наконец на волю и заполнил весь сад. Четверо старцев и слуга, раздувая ноздри, вдыхали сладостный запах; взгляды их бездумно бороздили пространство, словно надеясь узреть уплывавшие в небо невидимые ароматы. И легчайший ветерок насыщал округу дивным дыханьем цветов.

— Прошу вас, почтеннейшие. Прошу…

Едва умолк голос старого Кепа, все четверо, сложив ладони, поклонились один другому и, соблюдая старшинство, пригласили друг друга отведать первую рюмку. Винопитие началось. Старик слуга, скрестив на груди руки, стоял за спиной хозяина с таким видом, будто ему уже довелось пригубить хмельного.

— Не правда ль, хозяин, погода чуть попрохладнее нынешней была бы для винопития «Каменья благоуханной орхидеи» в самый раз?

— Ваша правда. — Старый Кеп, отвечая соседу, усмехнулся и погладил бородку. — Но я побоялся, как бы до наступления прохладной поры не отцвели мои орхидеи. Знаю, и пастила не застыла как следует. Вон, камешки слипаются. Что поделаешь? Сами видите, юго-восточный ветер.

— Да нет, почтеннейший Кеп, пастила на каменьях сладкая и пахучая. Жаль только, к аромату орхидей примешался запах гари. Наверно, котел стоял на слишком жарком огне, вот пастила и подгорела.

Сделав еще несколько замечаний по поводу угощения и напитков, — пусть видят люди, каждому ведом толк в изысканных наслаждениях, — четверо старцев заговорили о поэзии.

— А я уж нынче утром обновил кисть, — сказал почтенный Ту, живший неподалеку. — Сочинил два-три парных изречения[137]. Благоволите, прошу вас, поправить мои огрехи и упущения, я потом перепишу стихи на красную бумагу и наклею на ворота.

Трое старцев осушили свои рюмки и заговорили разом:

— Нет-нет, почтеннейший Ту, выпейте прежде три полных рюмки, а там уж читайте новые стихи… Слушать вас — одно удовольствие. Ни у кого рука не поднимается тронуть хоть одно-единое ваше словечко. Полно вам скромничать… Ну, читайте, читайте; мы ждем…

Старый Ту откашлялся, попробовал голос. А слушатели бросили в рот по камешку с пастилой, напоенной запахом орхидей, и они заскрипели на крепких еще зубах.

Потом и другие старцы прочитали по два-три стиха. А там уж за каждой новой рюмкой зазвучали звонкие строфы. Так незаметно день подошел к концу.

Старцы же знай себе рассыпались в похвалах друг другу, считая сегодняшние стихи самыми удачными. Строки их плыли в тишине мягкого весеннего вечера, пробуждая чувствительный отзвук в сердце старого слуги. Он вместе с хозяином и гостями радовался наступлению Нового года и умилялся, глядя на благочинное и торжественное винопитие.

Хмель веселил душу, краски весеннего вечера незаметно темнели и таяли.

Кувшины с водкой постепенно пустели. И на фаянсовых тарелках росли груды белых камешков, начисто обсосанных от пастилы. Старый слуга убирал их и подавал чистые тарелки.

С околицы, от деревенских ворот, долетели первые разрозненные залпы шутих и хлопушек.

И внуки почтенного Кепа, прятавшиеся за колонной, все чаще выглядывали во двор; они боялись упустить мгновенье, когда можно будет вперегонки броситься к старому слуге — выпросить уцелевшие после пира сладкие камешки.

ЧАЕПИТИЕ В ПОРУ ТУМАНОВ

Дни стояли студеные. Но в малые ли, в большие ли холода[138] старый Эм просыпался всегда затемно. Вот и сегодня он встал совсем рано. Взяв с алтаря благодетельной Куанэм лампу, он зажег ее, выкрутил повыше оба фитиля, и свет масла, отжатого из семян шо[139], вспыхнул яркой, как рисовая рассада, зеленью на фаянсе из Батчанга.

Старый Эм достал чайный поднос и поставил его на старую циновку из сыти, обшитую давно истрепавшейся красной лентой. Рядом он водрузил полоскательницу, медный чайник и маленькую глиняную печурку. Старик сделал затяжку из кальяна, и в сосуде его, расписанном белыми цветами сливы и журавлями, родился мерный высокий звук, долго звеневший в тишине. Пряный дым лаосского табака густой пеленой окутал огонек лампы. Потом дым поредел и стал белесым, как водяной нар. За клубами дыма то появлялся, то исчезал сам старик. Он восседал, опершись на складную кожаную подушку, веки его были прикрыты, словно у буддийского монаха, погруженного в самосозерцание. Казалось, будто строгим своим обличьем и молчаливой повадкой хотел он остановить белые облака дыма, плывшие вдоль кирпичных стен. Во всех трех покоях дома бодрствовал лишь один человек.

В сумерках, когда еще не отграничилась ночь ото дня, благообразный старец похож был на древнего мудреца, исчисляющего шаги времени. Зимние ночи длятся и длятся, простор их безбрежен, и кажется, что рассвет никогда не наступит.

Северный ветер, врываясь сквозь щели в дощатых дверях, доносил петушьи голоса; петухи не желали мириться с царившей вокруг темнотой. А в переулке за стеной звучали уже чьи-то шаги — то легкие, то тяжелые и гулкие. Жизнь постепенно просыпалась от сна.

Старый Эм быстрыми взмахами веера раздувал огонь в глиняной печурке. Древесные угли, прокаленные на жаровнях, как делают это китайцы, весело потрескивали, услаждая и слух и взор; сумбур не подвластных ничьей воле огненных языков складывался в причудливый яркий узор. Когда рядом со стариком у печурки сидели его внуки, он всегда спрашивал, нравится ли им этот маленький фейерверк?

Угли горели ровным багровым пламенем, а над ними резвились зеленоватые огоньки. Казалось, будто согревшийся воздух качается, и следом за ним поднимаются все выше пляшущие зеленые язычки. Наконец пламя слилось в ровное огненное озерцо, красное и сверкающее, словно расплавленное золото.

Время от времени из сердцевины умирающих углей вырывался краткий негромкий вздох. И жизнь минерала на этом кончилась. Вместо него оставался лишь огненный призрак, укутанный в легкий и рыхлый белый саван. Старый Эм пригладил расчесанные на обе стороны седые волосы и длинной лучиной разгреб уголья в печи, желая до конца увидеть агонию неодушевленного камня. Он подбросил в печурку простого древесного угля. Больше не слышалось из печи благозвучного треска; но из-под крышки чайника, давно уж стоявшего на огне, послышалось долгое шипенье: вода готовилась изменить свое естество и напоминала о себе человеку.

Старик и сам перевел с облегчением дух, словно после мучительного ожидания повстречал наконец старого друга. Он снял красное покрывало из европейского сукна, оберегавшее от пыли чайный поднос палисандрового дерева с затейливыми резными ножками. Бережно взял с подноса щербатую миску, разливальную чашу и маленькие чашки. С особыми предосторожностями извлек он глиняный чайник для заварки и долго любовался отливающей киноварью поверхностью, гладкой, без единой щербинки. Чайник имел форму плода шунг, и каждый, глядя на него, понимал: китайский гончар, сработавший его и закаливший в оплавляющем пламени печи, был знаменитый мастер. Старый Эм долго поглаживал чайник ладонью, словно надеясь найти на ровной лоснящейся глине хоть малейший изъян.

Вода в медном чайнике давно закипела. Но он, следуя заведенному правилу, плеснул на пол несколько капель — вернейший способ — по пузырям — отличить крутой кипяток от горячей воды. Начиная суетные дневные труды, старый Эм больше всего опасался разбить ненароком глиняный чайник. Ему даже иногда мерещилось, что краснобокий чайничек падает вдруг с высоты, раскалывается вдребезги и по полу лужицей расплывается шипящий кипяток.

Сняв с печурки медный чайник, он тотчас водрузил на огонь другой — точно такой же. Истинные знатоки, которые, как и старый Эм, следуют древнему обряду чаепития, всегда держат под рукой самое меньшее два медных чайника. Едва закипает на печи один, место его занимает другой. Так и сменяются они над багровеющими угольями, покуда длится чаепитие, кипяток не должен иссякнуть, дабы в любую минуту вы могли заварить свежий чай.

По правде сказать, старик никогда не пил много чаю. Обычно он ограничивался двумя чашками. Но ради этих двух чашек соблюдался весь установленный ритуал.

Он ни разу не позволил себе ни малейшей небрежности. Готовил ли он чай для себя или для гостей, старый Эм вкладывал в это дело все свое умение. Чаепитие сделалось для него со временем святой обязанностью. Да оно и понятно, ведь в добром чае есть и своя поэзия, и свой, особенный, смысл.

Попадались ему, увы, и невежи, хлебавшие чай безо всякого вкуса и толка. О них, бывало, говорил он со своими друзьями, людьми изысканными и книжными:

— Боюсь, боюсь, почтеннейшие, придется мне скоро купить во французском магазине большие чашки с блюдцами и большой чайник специально для нынешних государственных мужей. Им, какую бурду ни нальешь, все ладно. Завидя четыре чашечки на подносе, из которых пивали отцы наши и деды, они только корчат унылые рожи. Какое, мол, от чая веселье? А ведь древние мудрецы не любили шумных утех. Благородные люди, чьи помыслы и вкусы были сходны, наслаждались беседой за чашкою чая. В те времена хозяин самолично творил чаи, не доверяя чужим рукам даже ничтожной малости, иначе люди могли бы утратить к нему уважение. Помню, когда я в отрочестве обучался в школе, Учитель удостоил меня чести прислуживать ему за утренним чаем. Он имел обыкновение пить чай прежде, чем начинать урок. Другие дети, завидуя мне, все уши Учителю прожужжали: надо бы, дескать, и другим оказать честь, всякому из них лестно быть поближе к Учителю. Но он лишь улыбался в ответ: «Благодарю, благодарю вас. Только, прошу, не гневайтесь, из вас ни один не сумеет заварить чай на мой вкус. Вы с большей пользою употребите это время на уроки. А Дам (вообще-то меня звали Дом, но Учитель боялся называть запретное имя[140], чтоб не навлечь на меня беду), Дам пускай и впредь готовит мне чай; он в этом деле мастак. И не думайте, будто я сержусь на вас или люблю его больше.

Старый Эм, вздохнув, помолчал, потом заговорил снова:

— Нынче за утренним чаепитием я всякий раз вспоминаю, как Учитель читал стихи. Он всегда читал стихи по утрам. Голос его, прозрачный и мягкий, и сейчас еще звучит у меня в ушах. Особенно любил он одно старое китайское четверостишие о пользе вина и чая. Но слух мой томили созвучия чуждых слов, с меня их хватало тогда на школьных занятьях. И как-то однажды, видя Учителя в радостном расположении духа, я попросил у него разрешенья прочесть сделанный мною перевод этих виршей на наш родной язык:

Встав на рассвете, я пью ароматный чай,

Вечером кубок не раз поднимаю хмельной.

Правилу этому не изменял никогда,

И лекаря обходят мой дом стороной.

Учитель кивнул головой и сказал, что перевод сносный…

Вот и сегодня, в одиночестве сидя за чаем, старый Эм читает стихи. Он верит: ежели в тишине, пробудившись от сна, прочитать вслух хорошие стихи, то дух ваш укрепится и просветлеет. Нет и не может быть для мыслящего человека лучшего средства, чтоб исторгнуть из своей плоти все тягостное и принять в себя самую первую щедрую доброту проснувшейся природы. Может, это — одна из тайн врачевателей прошлого? Недаром, чтоб сохранить здоровье, древние пили чай. Ведь дух и естество, они связаны меж собой.

Вопрошая себя о многоразличных вещах, дабы исправить свои слабости и ошибки, старый Эм именно за чаепитием вспоминал дошедшее от древнейших времен изречение Цзэн-шэня:[141] «Я каждый день проверяю себя в трех отношеньях».

Дом наполнился звуками: просыпались живущие в нем люди. Старый Эм тоже начал откашливаться, словно до сей поры он старался сдерживать дыхание, боясь нарушить загадочное молчание, связующее ночь и день.

Мягко ступая, подошел его старший сын и, вполголоса справившись о самочувствии отца, тихонько уселся на инкрустированный перламутром край лежанки. Он взял веер, переставил печурку на свободное место и стал раздувать тлеющие уголья.

— Я уже попил чаю, — сказал старик. — Ты, сынок, если хочешь, сам завари себе чай. Да и тот, что в чайнике, крепок еще и пахуч.

Слова эти были излишни. Потому что каждое утро отец с сыном вставали пораньше, чтоб выпить чаю. Старик выпивал две чашки, а сын — самое большее три.

Сегодня, как и всегда, старый Эм велел сыну перелистать книгу древних китайских стихотворений и отыскать там стихи о чае. Голос у сына был красивый и чистый, дыхание — мерное и долгое, он легко читал напевные строфы старых стихов, и звук его голоса, поднимавшийся все выше к концу каждой строки, плавно опускался, начиная следующую строчку. Со стороны отца и сына, занятых чаепитием, можно было принять за учителя с учеником, начавших утренний урок. Старый Эм, коль уж зашла речь о достоинствах и употреблении чая, не в силах был остановиться. Чтобы подкрепить свои мысли, он взял в руки истрепанный том «Записок в дождливую пору» и стал толковать на все лады главу о чаепитиях, написанную с удивительным знанием дела Надзирателем за обученьем и церемониями Главной государевой академии по имени Фам Динь Хо[142].

Потом старый Эм начал сетовать и сокрушаться из-за того, что осень уже миновала и листья лотосов, широкие и круглые, как зонты, пожухли и опали.

— Запомни, мой первенец, — поучал он сына, — никакая вода не придает чаю такого аромата и вкуса, как та, что стоит в чаше лотосового листа. В каждом листе лишь несколько капель. Объездишь, бывало, пол-озера, пока наберешь полный чайник. Был я еще мал, когда Учитель посылал меня в лодке собирать с лотосов серебристые и текучие, как ртуть, капли воды. Он любил меня и доверял мне. Я думаю, это было самое лучшее время в моей ученической жизни…

Чаепития в семействе старого Эма возобновились не так давно. В пору безденежья и нищеты старик убрал чайный поднос в шкаф и думал, что больше уж никогда не придется извлечь его на свет. Но небеса иногда бывают милосердны и к беднякам: на поле старого Эма рис в этот год дважды уродился на славу.

— Слушай-ка, сынок, надо бы тебе сходить в город, купить про запас китайского чаю. Нынешний год засыплю чай — на сохраненье — в десять бутылей. Скоро как раз прорастут луковки нарциссов, что я давеча купил у старого Кена, в соседней деревне. Самые пахучие луковки положим для запаха в чай.

— А не лучше ли, батюшка, оставить чай как есть; ведь его аромат и сам по себе удивителен? Вспомните, дед наш никогда не добавлял цветов в чай. Он говорил, что цветы стоит класть лишь в выдохшийся, старый чай…

Небо постепенно светлело. Солнечные лучи вспыхивали то здесь, то там на кронах деревьев, высвечивая прошлогоднюю листву. И желтые листья, кружась, опадали на землю.

Старый Эм повязал вокруг головы шелковую повязку — в ней он выглядел еще благообразнее — и, опираясь на посох, вышел за дверь. Переступив порог, он обернулся и сказал сыну, протиравшему чайный поднос:

— Я зайду к почтенному Диеу. Мы сговорились с ним проведать больного старика — здесь рядом, в соседней деревне. Он, бедняга, потратился на женьшень; хочет теперь, чтоб я приготовил ему лекарство. Возни с этими снадобьями не оберешься, вернусь уж, наверно, только к вечеру.

МЯТЕЖНАЯ ВАТАГА

Последнее время Ли Ван ходил сам не свой, все раздражало его, выводило из себя, и наконец он отправился в город — «развеяться». Но не прошло и двух дней, как в дом зачастили какие-то странные гости, и каждому подавай хозяина. Жена Ли Вана не знала, что им и отвечать. Самые неприглядные, как назло, являлись по два-три раза в день. Правда, не застав хозяина, они не гневались, не бранились; а на дотошные расспросы хозяйки скрипучими голосами отвечали одно и то же:

— Да вы не тревожьтесь, просто хотели повидать вашего мужа. Когда он объявится, сделайте милость, передайте, что заходили дружки дядюшки Хуэна. А сами мы из Кимшона. Вы только имя запомните. Если будут какие новости, пусть ваш хозяин даст знать поскорее…

Не успели дружки дядюшки Хуэна отбыть восвояси, как псы у ворот опять залились лаем. И появились новые гости — трое или четверо — в каких-то непонятных головных повязках да и вообще диковинного облика.

— Мы из Тамтонга, — сообщили они хозяйке. — Сидели-сидели в дому, едва ноги к полу не приросли. Решили вот побродить по свету. Ну и занесло нас в ваши края. Дай, думаем, заглянем к Ли Вану: нет ли какого стоящего дела, чтоб и нам к нему руку приложить?

Жена Ли Вана знай только кивала да приглашала гостей в дом передохнуть, покуда детишки вскипятят чай.

Но гостям из Тамтонга не сиделось на месте; они не могли заставить себя отведать свежего бетеля и не в силах были дождаться чаю, хотя чайник уже гудел на жарком огне. Выйдя во двор, они степенно прогуливались вокруг дома, сцепив за спиной руки. Собаки лаяли и кидались на них, а самые смелые псы, став на дыбы, прыгали им на спину. Но гости невозмутимо шагали взад и вперед, пусть, мол, хватают их за ноги. Хозяйка, тщетно пытавшаяся отогнать собак, с изумлением уставилась на круглые мускулистые икры гостей: да, собак ее кто-то уже опередил — на лоснившихся, словно черная бронза, ногах пришельцев пестрели бесчисленные рубцы и шрамы, совсем еще свежие, подернутые светлой молодой кожей, и старые, темные, как гнилое мясо.

Псам скоро наскучили эти странные люди, расхаживавшие по хозяйскому саду, как по собственному имению. Стоило раньше чужакам — даже с палкой или бамбуковой тростью — сунуться во двор, собаки тотчас обращали их в бегство. А этих людей, видно, ничем не проймешь. Разочарованные псы оставили гостей из Тамтонга в покое.

Пошептавшись во дворе, гости приблизились к дому и громко спросили:

— А что, хозяйка, Ли не говорил, когда вернется?

— Да нет, — послышался из-за двери голос хозяйки. — Он ничего не сказал мне перед уходом. Заходите, прошу вас, отведайте чаю, пока не остыл.

Но пришельцы ничего не ответили на приглашение, продолжая шептаться во дворе. Временами они повышали голос, и хозяйка могла разобрать отдельные фразы: «Да нет, у старика Ли Вана не было причины… Если на «дело», почему так внезапно?.. Мы всегда «работали» вместе».

А потом, затянувшись со свистом разок-другой из кальяна лаосским табаком, они вдруг ушли прочь, попрощавшись невнятно. Ушли и забыли возле хозяйского кальяна с длиннющей — в добрых полтора тхыока — трубкой круглую табакерку, на крышке которой, сделанной из засушенной кожуры апельсина, чьей-то искусной рукой была вырезана оскаленная морда тигра.

Владелец табакерки (звали его Кай Сань) славился на всю округу как первый гуляка и лихой парень. А среди вольных бродяг и гулящих девиц имя его произносилось с величайшим почтением. И те из братвы, кто еще не был с ним знаком, мечтали попасть в его компанию, чтобы кое-чему поучиться у «мастера». Был, правда, слух, будто Кай Сань вовсе не думает о наживе, а ходит на «дело», чтобы отбить добро у власть имущих и оделить им простой люд. Поговаривали даже, что Кай Сань знавал самого господина Тхама[143] и любит поговорить — само собою, с ближайшими друзьями — о событиях в округе Иентхе.

Да люди знали прекрасно не только личность Кай Саня; им известна была наперечет каждая вещь, которую он носил при себе: нож с двумя лезвиями, табакерка… Знаменитый нож с двумя лезвиями Кай Сань не часто пускал в ход. Зато уж если он доставал свое «перо», дело пахло кровью. Но даже в минуту крайней опасности, когда он убивал, чтобы выжить, Кай Сань никогда не забывал оружие на месте поединка. Нож, только что рассекший живую плоть и еще не остывший от горячей крови, спокойно укладывался в длинный кожаный кошелек. Не счесть, сколько таинственных страшных историй об этом ноже разнесла повсюду молва, да и вокруг табакерки Кай Саня тоже сплелось немало былей и небылиц.

Случалось, если долго не подворачивалось стоящего дела и находила полоса безденежья, Кай Сань заглядывал в придорожные лавочки и харчевни, брал все, что ему было надобно, и потом вежливо говорил хозяевам:

— Ах, какая досада, не захватил из дому денег. Возьмите, прошу вас, в залог эту вещицу, а я на днях загляну к вам и выкуплю ее.

«Этой вещицей» и была табакерка с тигриной мордой на крышке.

Но хозяева придорожных лавчонок сами промышляли воровством и разбоем. И только когда не ходили на «дело», зарабатывали деньжата, наливая в плоские глиняные чашки измученным жаждой путникам горячий и духовитый зеленый чай. Наклонясь над чайником, они из-под прищуренных век тайком оглядывали гостя, как бы пересчитывая каждый донг в его холщовой котомке. Слухом земля полнится: все они знали заветную табакерку Кай Саня, и всякий раз, когда он с независимым видом предлагал ее кому-нибудь из хозяев в залог, они отмахивались от него и говорили:

— Да что вы, какой залог?! Сумма-то — сущая безделица. Будет время, занесете должок, чего зря беспокоиться.

Сегодня, явившись с дружками к Ли Вану и не застав его дома, Кай Сань нарочно забыл табакерку: хозяин, вернувшись, увидит ее, все поймет и тотчас пошлет за ним. Им и впрямь срочно надо поговорить. Забытая табакерка — условный знак Кай Саня: собираемся на «дело».

А простодушная жена Ли Вана убивалась да сетовала: гости, мол, и мужа не повидали, и забыли ценную вещь. Отсюда небось до них не один день ходу, когда еще вернутся они за табакеркой. Жаль, поздно она спохватилась, разве их теперь догонишь?

Еще один день подошел к концу.

На другое утро снова залаяли за воротами собаки. Жена Ли Вана — она хлопотала на кухне — бросила все, решив, что вернулся муж. Но нет, явился еще один диковинный гость и пожелал видеть хозяина. Он говорил, глотая слова, как человек, которому вечно некогда. Хозяйка хотела узнать его имя, но гость лишь засмеялся в ответ. На лице его, черном, словно обгорелая свая на пожарище, сверкнули беззаботною белизной два ряда зубов. Он кинулся к правой стене дома, схватил прислоненную к ней лопату и, выхватив из кармана кинжал, одним поворотом лезвия вырезал на рукоятке ровное, будто выточенное на станке, кольцо. Сунув лопату хозяйке, он сказал:

— Покажите муженьку метку, как вернется. Я завтра к вечеру загляну еще раз.

Жене Ли Вана опять оставалось лишь кивать да поддакивать. Сколько уж лет вроде прожила с мужем, детей завели, а что у него такие странные друзья, и не знала.

Наконец-то Ли Ван вернулся. И сразу, не сбросив головной повязки, не сняв платья, растянулся на лежанке. Жена елейным голосом предлагала ему отведать риса с приправами, съесть похлебки, даже — выпить водочки, но он на все отвечал отказом и только, раскинувшись на спине, глядел на стропила и тер правой рукой лоб. Желваки ходуном ходили на скулах, лицо рассекли морщины: его неотступно терзала какая-то мысль.

Жена осторожно приблизилась к Ли Вану:

— Пока тебя не было дома, гостей у нас перебывало десяток — не меньше. И хоть бы один назвался по имени. Правда, какой-то ловкач вырезал на черенке лопаты кружочек. Покажи, говорит, мужу, как вернется.

И она показала мужу лопату.

— А, Фо Кинь! — закричал он. — И давно они приходили?

— Кто — когда. Этот, с кинжалом, был вчера утром. Обещал сегодня к вечеру вернуться.

«Я-то как раз искал Фо Киня, — подумал Ли Ван, — вот и прекрасно. Теперь при таком молодце мне бояться нечего…»

Вдруг он резко приподнялся и сел: на глаза ему попалась стоявшая у краешка алтаря маленькая табакерка. Он схватил ее и уставился на крышку с тигриной мордой.

— А-а, эту вещицу забыли гости. Приходили целой компанией; говорили, вроде они из Тамтонга. Я-то с дитем завозилась, пока углядела ее, их уж было не догнать.

Но он уже не слышал слов жены, прищурясь, с улыбкой разглядывал он табакерку и говорил, словно во сне:

— Кай Сань!.. Ну, будет «дело»… Все ребята в сборе — и Фо Кинь с «перышком», и Кай Сань со щитом. С ними не пропадешь. Я все боялся, не найду их. А они-то небось уже встретились. Держу пари, к вечеру оба здесь будут.

Он тотчас отправил жену за водкой, наказав взять десяток бутылок, и притом — наилучшей. Потом заорал слуге, чтоб ставил на огонь котел с водой: надо будет разделывать свиную тушу.

Жена и не думала перечить. С первого дня в семье у них каждое слово Ли Вана было законом. Ну а если он повышал голос, тут уж все сломя голову кидались исполнить его волю, словно солдаты приказ главнокомандующего.

Слуга поволок за дом свинью — колоть, минуту спустя оттуда донесся ее горестный визг.

Жена, сходив на другой конец деревни, принесла спиртное.

Сам Ли Ван суетился, как чиновник, ожидающий последнюю подпись под приказом о повышении по службе. Забежит в дом, присядет, а через минуту вспомнит о чем-то и убегает. Так было трижды. Умчавшись за дверь в четвертый раз, он вернулся уже с гостями. Среди них были и Фо Кинь с Кай Санем.

Гости громко говорили и смеялись. Ли Ван, опередив их в дверях, раскатил по лежанке, сколоченной из двух широченных досок, циновку, обшитую по краям красной лентой.

— Прошу вас… Прошу сюда.

Ополоснув ноги и постучав раз десять ступней о ступню, все забрались на лежанку.

Никто не приметил, когда и куда исчезла хозяйка. Такой уж завел Ли Ван порядок у себя в доме: если друзья соберутся к нему на пирушку, жена должна удалиться.

Гости уселись вокруг подноса с безразличным видом людей, которые вовсе не голодны и наперед знают, что выпивка эта — лишь повод к разговору о важном деле. Многозначительно улыбаясь, смотрели они друг на друга.

Из десяти водочных бутылок четыре или пять валялись уже пустые. На медном подносе шириной в полтора тхыока, обложенном зелеными листьями банана, высилась свиная голова и мелко нарубленное мясо. Поднос опустел уже примерно на треть, но разбросанная по нему снедь была по-прежнему привлекательна. Кое-кто из гостей начал негромко покашливать. Другие пальцами сминали в комок волокна лаосского табака, готовясь, в свой черед, набить кальян, и не сводили глаз со счастливчика, успевшего закурить первым. Ли Ван смачно сплюнул. Потом, нарочно повысив голос, кликнул слугу. Никто не пришел.

— Почтеннейшие, — улыбнулся он, — в доме ни души. Можно поговорить о деле. Обсудим все: кого на какое место поставить, и сообща выберем срок…

— Нечего тут обсуждать, — перебил его Кай Сань. — Если идти на «дело», лучше сегодняшней ночи время не выбрать. Луны-то не будет. А куш солидный, скажу я вам, и если не взять его нынче, все пропало. И сколько народу бы можно было облагодетельствовать…

— Ладно, уговорил, — сказал Фо Кинь; он раскрыл рот впервые за весь вечер. — Давайте смекнем, кому за что браться. По мне, так нечего мудрить, пусть будет все как раньше. Со щитом пойдет Кай. Ну, с «пером», сами знаете, мне сподручнее всех. Мало окажется, Ли пойдет рядом с «перышком» подлиннее, чтоб я себя чувствовал спокойно. А остальные, — он поднял руку и ткнул пальцем в парней, которые до сих пор ели и пили, не проронив ни слова, — им достанутся мелочи: шипы на дороге — против погони, факелы и все такое прочее. Ну, как вы, братва, согласны?

Он поднял рюмку и с шумом глотнул водки.

— Хватит!.. Все ясно! — загудели собравшиеся.

— Нынче же ночью выступаем — в конце второй стражи. К середине третьей стражи будем на месте.

Компания единым духом опустошила еще несколько объемистых бутылок. Зычные голоса заполнили дом; все без конца твердили одно и то же:

Все люди и речи равны меж собой,

Над ними одно только слово — Герой

вознесено…

Они наслаждались, повторяя фразу на все лады, и каждый в душе почитал себя человеком, способным на смелые мысли и деяния. Пусть они сами бедны и обездолены, но зато — независимы, не покорны ничьей воле! А деньги, добро — все это можно отнять у неправедных богатеев и разделить по справедливости меж такими же бедняками[144].

Лицо у Фо Киня налилось кровью, он уселся, закатал повыше рукава рубашки и начал браниться.

— У-у, твари! Да я их один с «перышком» разнесу!..

Внезапно крик оборвался. Фо Кинь соскочил на пол, вытащил из-под лежанки лопату, размотал заменявшую ему пояс веревку и одним концом ее обвязал черенок лопаты с давешней своей меткой.

Все общество, прервав веселые разговоры, бросилось вслед за Фо Кинем к дверям. Обогнув дом, они остановились у задней его стены, против зарослей ароматных бананов, широкие листья которых нависали над дальней изгородью.

Фо Кинь распустил веревку, обмотал часть ее вокруг правой руки, которой он крепко сжимал у основания черенок лопаты; и, придерживая остро заточенную лопасть левой рукой, заорал:

— Эй, братва! Глядите в оба, я сейчас, не сходя с места, повалю левый банан!

Раздался свистящий звук удара, и дерево гулко грохнулось наземь.

Фо Кинь захихикал, снова наматывая веревку на правую руку.

— А сейчас, братва, я, опять не ступив ни шагу, срежу самую спелую гроздь бананов! Прямо неси и возлагай на алтарь.

Острие лопаты перерубило стебель, на котором висела тяжелая гроздь, и глубоко вошло в ствол пальмы.

Общество, довольное зрелищем, зашумело и засмеялось.

Один Ли Ван был сдержан в своих похвалах:

— Ну, брат, пишешь ты «перышком» славно. Да только рука у тебя тяжеловата! Вот и удар вышел некрасивым. А ведь частенько нам надо лишь припугнуть людей, и нет нужды губить чью-то жизнь. К чему брать на душу лишний грех?

Увидав кур, разгуливавших по грядкам бататов, Ли Ван попросил у Фо Киня лопату с веревкой, затянул тугую петлю на запястье левой руки и крикнул:

— Бросьте-ка кто-нибудь ком земли!

Земляной ком с шумом рассыпался, упав на грядку. Куры, хлопая крыльями, кинулись прочь из сада. В тот же миг лопата со свистом рассекла воздух, и послышалось громкое кудахтанье.

Все бросились к бататовым грядкам, и кто-то поднял над головой курицу с перебитыми лапками. Острие угодило в сустав, но удар был так легок, что лапки не отделились от туловища.

— То-то, — сказал Ли Ван, прислонив к стене лопату. — А брось я ее слишком сильно, разнес бы курицу в клочья. Сперва походите с мое на смертельные «дела», уразумеете — лопата это вам не игрушка: тут изволь рассчитать каждый удар. И запомните, защититься от нее можно бамбуковыми кольями, — острие соскользнет по ним и уткнется в землю. Так что глядите в оба: не торчат ли где бамбуки… Ладно уж, я как-нибудь на досуге научу вас пробиваться сквозь вражьи ряды с одним лишь арековым веслом. Взмахнешь им в рукопашной — и только головы сыплются наземь, как плоды шунга[145].

ХРАМ НА ВЕРШИНЕ ГОРЫ-БАЛДАХИНА

Высятся горы, полнятся реки,

Смертной вражде их не стихнуть вовеки,

зла не избыть[146].

Деревня Чангтхон, что в уезде Тхатьтхэт, провинции Шонтэй, стоит в предгорьях неподалеку от речного русла. Большая часть ее населения — столяры и плотники. Умельцы здешние известны не только людям, но и небожителям, которые спускаются сюда раз в пять — семь лет. Бывает это после особенно сильных наводнений в восьмом месяце года.

Каждые пять — семь лет Водяной царь нагоняет бушующие воды, они затопляют все деревни у подножья Горы-балдахина, поднимаются по ее склонам, а иногда захлестывают и вершину. Вода овладевает домами, скотом, посевами и запасами в закромах и удерживает захваченное долгими лунными неделями; она проникает во все пустоты и поры, пропитывает все и вся, награбленное ею достояние гниет, рушится и разлагается, а смрадные останки потом вода, отступая, уносит с собой. Шум ее громоподобен и гулок, как тяжкая поступь несметного войска и звон подков бесчисленной конницы.

И всякий раз, когда взбешенные пенистые водовороты, достигнув вознесшейся в небо вершины Горы, клокоча и кипя, откатываются прочь, к своему водяному царству, ущерб и потери окрестного люда невозможно даже исчислить. В иных деревнях не отыщешь ни единой живой души. Вода уносит и надежно хоронит под илом и глиной кровли общинных домов и храмов; и уцелевшие люди, с трудом отыскав их, откапывают и перетаскивают на прежнее место. Часто люди, сами того не ожидая, выкапывают из земли костяки чудовищных тварей, живших, верно, в незапамятные времена. Кто знает, откуда — с каких неведомых рек и далеких гор — принес потоп исполинских чудищ и предал их земле в здешних долинах? Вон, в уезде Тунгтхиен, у самого алтаря совершенномудрого Конфуция, отрыли в земле громадный черепаший панцирь, который едва уместился бы в деревенском пруду. А сколько еще костей невиданных водяных чудовищ выбросила высокая вода к подножиям холмов близ стоящих в лощинах горных деревушек в округе Доай! Отрыв в толще ила и песка исполинские эти останки, люди немеют от страха и молча переглядываются друг с другом. Диковинные кости выкапывают повсюду: в Ведонге, Намтоане, Тхатьбане и Вэнмонге. И даже столетние старцы разводят руками от изумленья, они и от прадедов своих и дедов ни о чем подобном не слыхивали.

Костяки эти так странны на вид, что их и не опишешь словами. Однажды люди из племени мыонгов поднимали по весне целину близ деревушки Датьонг и откопали у самого подножия Горы бесчисленное множество костей каких-то огромных неведомых птиц. Мыонги решили, что перед ними останки лесных птиц, обитающих в девственных чащах на самой вершине. Вместе с плотью и перьями чудища эти, наверно, раз в пять или шесть превосходили больших деревянных аистов, что стоят в старинных храмах по обе стороны алтарей.

По преданию, страшные потопы, повторяющиеся вот уж который век, случаются из-за соперничества и распрей между Царем вод и одним из четырех Бессмертных, славнейших в потустороннем мире, — Духом Горы-балдахина. Остальные же Бессмертные это — чудотворец Тьы Донг Ты[147], Небесный князь из Фудонга[148] и принцесса Лиеу Хань[149]. Но кто же из них, если не считать принцессу, что, принимая обличье женщины во плоти, любит приволокнуться за пригожими мужчинами, — кто охотнее всех творил волшебные превращения и встречался со смертными? Кто — как не Дух Горы-балдахина!

Меж Духом Горы и сиятельным Малым драконом, сыном Царя вод, вспыхнула некогда вражда. И оба соперника удалились — один на зеленую лесную вершину, другой на морское дно, в подводный дворец. Но когда время от времени они затевают сраженья, всем живым тварям грозят беды и смерть. Воды, с ревом стекаясь сюда, вздымаются выше и выше, чтоб отомстить за позор и обиду, а Гора, стремясь избегнуть водяного плена, поднимается все ближе и ближе к небу. И никому не дано знать, когда же наконец, по воле всесильного неба, Вода с Горою вернутся к спокойствию и миру на вечные времена?

Ну а покуда, всякий раз, как враждующие стихии обрушиваются друг на друга, вода поднимается на тысячи чыонгов[150], смывая и разнося вдребезги сотни окрестных домов. Вот и случилось, что любовь и счастье, восторжествовавшие на Горе, и черная ревность, будоражащая сердце Водяного принца, — великая любовь и великая ревность воплотились в песне, сложенной в округе Доай:

Высятся горы, полнятся реки,

Смертной вражде их не стихнуть вовеки,

зла не избыть.

Здешние дети и сегодня любят распевать эту песню. Они поют ее, слушают, а перед ними высится вершина Горы, похожая издали на высеченный из скал огромный балдахин, скрывающий под своей таинственной сенью непостижимый и загадочный мир.

Из года в год — дважды, весною и осенью, — в храме святого Духа Горы совершаются жертвоприношенья, чиновники, что прибывают возглавить церемонию, не упускают случая расспросить местных жителей о чудесах горных чащ.

Люди рассказывают, будто святилище Духа Горы состоит из трех храмов. В Нижнем и Среднем побывало уже немало народу. Но вот как перебраться через каменную гряду, что, словно кушак, опоясывает гору, и достигнуть Верхнего храма, — об этом ничего не было слышно. Говорили, правда, будто однажды окружной начальник из Куокоая пытался — робко и боязливо — поведать смотрителю училищ и школ Шонтэя нечто о Верхнем храме. Но успел лишь якобы сказать: «Если стать на южную крышу Верхнего храма, можно увидеть вдали дымы столичного города Тханглаунга[151]. Ясно виден Небесный базар на горе Шай[152]. А стоя у входа и глядя прямо вниз, видишь Черную реку и постигаешь, сколь она неприступна. Я унес оттуда тайком несколько круглых обкатанных камешков и обломок резной доски — дерево, по-моему, сумах. Вот, взгляните-ка, пожалуйста…» И с этими словами замертво рухнул наземь. Когда из холодных одеревенелых пальцев его с трудом извлекли круглый камешек и раскололи пополам, из сердцевины камня вытекла беловатая светлая капля, источавшая крепкий хмельной дух. Диковинная капля тотчас растаяла без следа. Но каменная оболочка осталась. И стоило опустить ее в чашку с отстоявшейся дождевой водой, как вода эта, если зачерпнуть и проглотить ее, пьянила крепостью своей и запахом сильней наилучшей водки. Половинки чудесного камня смотритель всегда носил при себе. И когда рядом не было ни души, он бросал камень в чашку с дождевой водой и пил диковинный напиток, огорчаясь лишь тем, что со временем крепость его и запах, хотя и не исчезли, стали заметно слабее.

Позже, когда смотритель вместе с семьей бежал из города, спасаясь от мятежа, камень этот куда-то пропал. Желая скорее утешиться, смотритель училищ и школ Шонтэя убедил себя, будто чудесный камень вернулся на Гору, к законному своему владельцу. Правда, уверовав в это, он испугался: уж не разгневался ли на него Дух Горы, отобрав так внезапно камень? Смотритель не решался открыть кому-нибудь эту тайну: вдруг опрометчивое слово убьет его на месте, как убило когда-то окружного начальника из Куокоая.

Кто знает, какими путями молва о чудесном камне достигла деревни Чангтхон, где люди кормились столярным и плотницким делом? Но теперь мастера из тех, что помоложе, присев у горящего очага да затянувшись крепким лаосским табаком так, что едва не обугливались края кальяна, только и говорили о чудесных камнях на вершине Горы-балдахина и о том, какие еще сокровища и диковины лежат, наверно, у Верхнего храма. Им, молодым, не терпелось об этом узнать. И вскоре они приметили одно странное обстоятельство: каждый раз, едва заходила речь о тайнах Верхнего храма, пожилые мастера всеми правдами и неправдами старались перевести разговор на другое или вовсе пересесть куда-нибудь подальше. Случалось — не раз и не два — мастерам помоложе подметить исполненные значения взгляды, которыми обменивались старики, когда они, молодые, пересказывали запальчиво и шумно былые и новые слухи о храме на вершине Горы. Неужто старшие их собратья знали какую-то тайну? Но отчего же, стоило старшим услышать все эти пересуды, на лица их ложилась сумрачная печать страха?

Подозрительней всех вел себя старый Шэн. Был он когда-то весел, общителен и болтлив. Но однажды, случилось это лет десять назад, старый Шэн вдруг покинул деревню и отсутствовал более месяца. Даже жена его и дети не знали, где он пропадал. Сказав, что уходит на дальние заработки, Шэн забрал с собою рубанки, долота, пилу, стамеску, уровень, отвес — словом, весь свой инструмент. Вернулся он с кучею денег. С тех пор всякий раз бросал он оставшиеся деньги в большой глиняный кувшин с водой: утонувшие деньги он доставал и тратил, а те, что плавали на поверхности, собирал и прятал куда-то в тайник. Тогда-то семья да и все соседи заметили, как он внезапно переменился. Прежде, бывало, старый Шэн только и делал, что кочевал от друзей к приятелям да рассказывал с утра до ночи о своих делах и семейных тайнах. Теперь он стал сдержан, взвешивал каждое слово; случалось, бормотал какую-то околесицу, точно одержимый бесом, а иногда, как бы не веря самому себе, по целым дням не произносил ни словечка. Перенял он неведомо от кого дурную привычку плеваться: сплюнет и непременно потрет рукою кадык. Некогда твердый сердцем и непугливый, он стал всего бояться. Временами казалось, будто вот-вот он откроет, что же гнетет его душу, но робость опять замыкала ему уста. Жена мастера удручалась несказанно. А зятья шептались тайком, что тесть, мол, очень сдал с годами и скоро, верно, уляжется в землю.

Старый Шэн по натуре вовсе не был склонен к мечтам и раздумьям. Но с той самой поры, как он вернулся после дальних заработков, нрав его переменился и в этом; увлеченья его стали возвышенны и утонченны, совсем как у поэта на закате дней. Он увлекся садом, красотою цветов и древес. И, услыхав от людей о диковинах и красотах чьего-нибудь сада, непременно выискивал случай побывать там. Только в саду улыбка иногда озаряла еще его лицо, словно одни лишь бессловесные листья и лепестки могли всколыхнуть спрятанную в глубине сердца теплоту и радость. Но когда он возвращался из сада к людям, они видели на его лице печать отчаянья и тоски. Нет, не находил он в чужих садах ничего прекрасного или необычайного. Все было обыденно и серо, как сера сама эта жизнь. Где те диковинные цветы, плоды и травы, не похожие ни на что на свете, которые видел он один-единственный раз в заповедном лесу? Он тогда более месяца подновлял Верхний храм на вершине Горы-балдахина.

Там, наверху, все было прекрасно и удивительно. Дни и месяцы длились долго, но это ни у кого не вызывало тревоги и неудобства. Плоды тамошней земли изумляли своей сладостью и ароматом, не было в них ничего общего с бренными плодами садов человеческих, прозябающих тут, внизу, в юдоли суеты и скорби. О, старый Шэн не сомневался: стоит ему рассказать людям про нежную светлую и благоуханную красоту, царящую на Горе, почти вся деревня покинет свои очаги и уйдет на вершину, чтоб утолить этой красотой свои души, коих врата — зренье и слух. Но он молчал и ничего никому не рассказывал.

В тот день, когда работы по обновлению храма были закончены и мастера собирались вскоре покинуть Гору, Дух Горы-балдахина призвал обе артели — кровельщиков и плотников, протянул каждому по листку тонкоствольного бамбука, велел проглотить листочки и сказал: «Ну, вот и конец. Ступайте теперь трудитесь там, у себя внизу, в мире и покое». Но могли ль мастера отныне помыслить о покое? Ведь проглоченные ими листья бамбука были зеленым кинжалом, смертоносным отточенным лезвием, грозившим пересечь нить жизни любого, кто неразумною болтовней раскроет сокровенные тайны Духа. И люди, спускаясь к подножию, уносили в себе угрозу великого Духа Горы и его секрет.

Кровельщики, ладившие черепицу, оказались уроженцами разных отдаленных мест и потому, едва сойдя на равнину, разбрелись кто куда. Но семеро плотников и резчиков по дереву, подновлявшие храм на Горе-балдахине, — среди них был и старый Шэн, — родились в деревне Чангтхон и все вместе вернулись восвояси.

Они виделись друг с другом каждодневно: в час ли перед тушением вечерних огней, за чаепитием ли, или за чаркою водки в общинном доме, пируя после жертвоприношения духам и в праздник урожая. Но были они осмотрительны, ни один не проронил и полслова о месяце, что провели они на зеленой вершине. Им достаточно было беглого взгляда, чтоб убедиться: тайна не нарушена; но и потом они испытующе посматривали друг на друга. И взоры их сплетались в невидимую, но прочную нить — нить памяти.

И все-таки он наступил, этот день, когда один из семерых, Ниеу Там, что жил в нижней части деревни, вдруг, ничем до того не болея, умер. Вся деревня только диву давалась: этакий здоровяк и гуляка… Но старому Шэну и пятерым его друзьям все было ясно: по глупости ли проболтался покойный, хмель ли развязал ему язык, но один из семерых умер.

Шестеро мастеров явились в дом, где лежал усопший. Они хотели, они должны были во что бы то ни стало взглянуть на несчастного. И они увидели то, что искали: на шее у покойника, с левой стороны, вздувалась свежая опухоль. Когда на нее надавили, наружу вылез темно-зеленый стержень, удивительно напоминавший листок бамбука. Шестеро мастеров молча переглянулись: «Зеленое лезвие!.. Вот она, кара святого Духа Горы!..»

Старый Шэн тотчас же попросил отдать ему странный зеленый стержень: он, мол, попробует приготовить из стержня целебное снадобье, излечивающее опухоли и болезни кожи. Но, воротившись домой, он посадил зеленый листочек в фаянсовый горшок с землей. К утру в горшке поднялся тощий коленчатый стволик бамбука — точь-в-точь как выращивают на малых подобиях гор[153]. Было у него несколько коленец и ответвлений, но всего лишь один-единственный зеленый листок, тонкий и острый.

Желая отныне еще строже блюсти обет молчания, шестеро мастеров, после похорон Ниеу Тама, стали собираться за выпивкой только в доме у старого Шэна. Обычно он сам созывал их, и они пили хмельную водку, — пили молча, не прикасаясь к закуске, не сводя глаз с тощего коленчатого бамбука, одиноко торчавшего из поставленного у крыльца фаянсового горшка. Их омраченные страхом встречи — несмотря на обилье отменнейшей водки — были самыми безрадостными и горькими свиданиями и самыми постылыми трапезами в жизни друзей. А ведь обычно, что греха таить, в унылой череде деревенских дней дружеская попойка — едва ли не единственное развлеченье.

Зеленый лист по-прежнему оставался одиноким на подраставшем бамбуковом кустике, суховатом и хрупком, словно пучок тонко нащипанной лучины, — страшное, не утратившее своей силы предупрежденье.

Дни и месяцы, становясь все короче, текли чередой сквозь живую бамбуковую изгородь, окружавшую деревню Чангтхон.

Но вот однажды, — не помню только, который тогда был год, знаю лишь, в том году случилось очень сильное наводнение, вода размыла даже насыпь, где горожане творили жертвоприношенья, и снесла часть городской стены с западной стороны, разметав чуть не восемьдесят чыонгов кладки из тесаного ячеистого камня, — однажды, под вечер, когда начинают сгущаться тени и пахари гонят по переулкам буйволов к дому, какой-то древний старик, — волосы его, борода с усами, ресницы и брови были белы и пушисты, как вата, — опираясь на гладкий бамбуковый посох, степенно вошел в деревенские ворота.

Завидя этого странного ветхозаветного старца в шляпе, какие носят обычно отшельники да монахи в пагодах, люди не стали докучать ему вопросами и молча глядели ему вслед. Старец свернул в переулок, что вел к дому старого Шэна. Шел он уверенной, бодрой походкой человека, прекрасно знающего дорогу.

Старый Шэн сидел у очага, помешивая варившееся в котле просо. Заметив вошедшего во двор человека, он, удивленный, — три его черных пса не лаяли, а, виляя хвостами, ластились к незнакомцу, — бросил котел с недоваренным просом и выбежал из кухни. Гость был стар, но пригож и благообразен. Среди почтеннейших старцев, восседавших в общинном доме на верхней циновке, обшитой красною лентой, не видать было таких красивых стариков.

— О досточтимый отец, — сказал Шэн, — я жду вашего мудрого слова.

Старец снял шляпу, как бы желая показать хозяину свое лицо. Но сумеречный предвечерний свет был слишком слаб, и Шэн напрасно старался припомнить гостя.

Вдруг старец увидел кустик бамбука с одиноким листом, что торчал из фаянсового горшка у крыльца, тотчас подошел к нему, наклонился и тихонько пощупал пальцами острый зеленый лист. Потом он поднял голову и встретился взглядом с хозяином, не сводившим с него глаз. Старец слегка усмехнулся. И мастер, побелев как полотно, рухнул на колени и стал отвешивать поклоны: «Дух! Святой Дух Горы!..»

— Полно, — сказал Дух, помогая мастеру подняться, — полно, здесь не место для дворцовых церемоний. Встань, распрями плечи. Мы повелеваем тебе этой же ночью явиться к Нам со всеми давешними друзьями. Есть для вас дело.

— Слушаюсь.

— К концу четвертой стражи соберитесь на пристани Гон и ждите. Едва завидите подплывающую пирогу, смело садитесь в нее. Не усядетесь все в одну пирогу, придет вторая.

— Слушаюсь.

— Гляди. Мы оставляем немного серебряных зерен. Бросьте их в воду; зерна, какие упадут на дно, разделите поровну меж своими близкими. А те, что всплывут, заверните в тряпицу и возьмите с собой; в положенный день вам их обменяют. Вас не будет по здешнему, земному, времени около месяца. Да помните, никому ни слова — ни жене, ни детям.

С этими словами Дух поднял руку и указал на лист бамбука, зеленый — совсем как в ту пору. Другой рукой он придержал мастера, собравшегося было снова пасть ниц.

Потом он надел шляпу, взмахнул широкими рукавами и удалился. Черные псы не залаяли и на этот раз.

Пристань Гон. Начало четвертой стражи. Шестеро мастеров, выпив и подкрепившись на дорогу, в праздном ожидании, словно пахари в непогоду, сидят на холодных круглобоких валунах. Пристань эта пустует вот уж который год. Жители деревень, стоящих по обе стороны реки, на базар ли в уезд, на окружную ли ярмарку переправляются теперь с пристаней, лежащих выше и ниже по течению. Давно уже ни один челн не причаливал к пристани Гон. Не приставали сюда ни бамбуковые плоты, на каких перевозят лесную добычу, ни даже утлые лодчонки-однодревки. Над пристанью царила такая тишина, что даже речные воды не смели нарушить ее своим журчаньем и плеском. Но вот наконец с реки послышался какой-то загадочный всплеск, отзвук его полетел над водой и замер в старых тростниках, стоявших на отмелях за изгибом речной излучины. Неведомый шум повторился снова и снова. От сотрясения воздуха с вековых деревьев шунг попадали в воду перезрелые плоды. И сквозь ночную тьму стали видны разбежавшиеся по застывшей, как масло, реке редкие круги.

Негромко защебетали ночные птицы. Видно, близился конец четвертой стражи. Потому что лишь на исходе ночи разлетающиеся на добычу ночные птицы — самец и самка — окликают друг друга.

Старый Шэн и пятеро друзей его — уж больно долго просидели они на камнях, даже спины задеревенели, — тотчас встрепенулись и расправили плечи. Сложенные в мешки стамески, рубанки и сверла коротко звякнули, ударившись друг о дружку.

Вялое течение повлекло прочь белые сгустки слюны — люди время от времени поплевывали в реку, чтоб хоть как-то скрасить чересчур затянувшееся ожидание.

Ночной мрак снова сгустился, стал черен и непроницаем. На сторожевом посту в старом уезде барабан пробил новую стражу.

Вдруг старый Шэн увидел, — нет, не увидел, скорее ощутил каким-то шестым чувством, — как некий смутный предмет проплыл мимо пристани, потом развернулся, поплыл назад и застыл неподвижно перед истомившимися в ожидании людьми. Наклонясь к воде, они разглядели вблизи пирогу и за нею… еще одну. Обе пироги с поручнями на носу тесно прижались бортами к каменным скосам берега. Шестеро мастеров молча спустились к лодкам. Пироги оказались невелики, — человека на три, от силы четыре, каждая, — и на обе был только один лодочник с шестом. Лодочник не промолвил ни слова, даже не глянул на мастеров. Сразу же развернув пироги носом к утонувшей во тьме середине реки, он с силой оттолкнулся от дна шестом, и пироги рванулись с места.

Люди в лодках крепко держались за руки. Пироги шли по реке — борт к борту — неслышно, будто в совершеннейшей пустоте. Казалось, днища их скользят по пологому ровному спуску, устланному мягким и шелковистым мхом. Они и от пристани отчалили беззвучно, словно со дна реки всплыли на ровную ее гладь. Как в сновидении, исчезло ощущение пространства и времени.

Задул утренний ветер. С едва заметным запахом речной воды смешивался непривычный пряный дух свисавших с берега трав. Запахи эти заполняли пироги, все глубже и глубже вонзавшиеся в густое месиво предрассветного тумана.

Когда лодки подплыли к подножию Горы-балдахина, можно было уже разглядеть человеческие лица. И лодочник с шестом — кто б мог подумать! — оказался молоденькой девушкой. Взгляд ее был остр, как нож, которым режут плоды арека, и холоден, как промозглая стужа, что леденит поутру кровь в росистом, туманном лесу.

Эхо барабанов, отбивавших последнюю стражу, пробралось меж скал, раскатилось по лощине и вернулось обратно, принеся долгие и печальные крики гиббонов.

Лодочница вместе с мастерами сошла на берег. Крутая горная тропка вилась по буровато-красным камням, окаймленным зеленым мхом. Люди старались попасть пальцами ног в выбоины на камнях, чтоб не поскользнуться, не потерять равновесия.

Они миновали деревню Датьонг.

Горные чащи вобрали в себя почти весь туман, пологом накрывший окрестные склоны. Белые влажные клочья свисали с деревьев на опушке, время от времени облетая с верхних ветвей на нижние. И тихий стук капель отмерял замедленный грустный ритм времени. В лесу было пусто и сыро, все затянуло плесенью. Дыханье в груди стеснилось. И чем выше люди забирались в горы, тем ясней понимали: жизнь, которую они привыкли вести день за днем, осталась далеко внизу. Здесь начиналась чужая, непривычная жизнь, — такой породили ее каменья, воды и травы во времена сотворения мира.

Нижний храм…

Средний храм… Тут еще не было никаких чудес. Старый Шэн почитал места эти заурядными. Кто только из жителей здешней округи хоть раз не поднимался сюда? Чудеса начинаются выше, ближе к вершине, там, где стоит Верхний храм.

Огромные камни, источавшие из своих пор холодный пот, громоздились, преграждая путь. Перед путниками, восходившими по склону, встала отвесная каменная стена. И, глядя на неприступные горные скалы, старый Шэн, давний поклонник затейливого и глубокомысленного повествования, именуемого «Троецарствием»[154], тотчас припомнил описанные в этой книге горы земли Башу, где искусные полководцы наголову разбивали врага. Да, вот в такой узкой горловине ущелья, когда к перевалу ведет единственная крутая и узкая тропа, один человек, если под рукой у него припасено достаточно тяжелых камней и поленьев, сможет, обрушив их лавиной на неприятеля, остановить целое войско.

Лодочница, она была теперь их провожатой, обернулась. И мужчины, все шестеро, остановились, напрягшись и чуть наклонясь назад, чтоб не потерять равновесия. Даже здесь, в укромнейшем месте, молодость и красота девушки ни у кого из них не вызывала непристойных помыслов. Старый Шэн, глядя на нее, вспоминал свою младшую дочь, такую же невысокую и ладную. Да и сама девушка как-то переменилась: в сдержанном и уверенном облике ее угадывался человек, могущий повелевать, отдавать приказания.

В руке у нее вдруг оказалось шесть красных листьев. Она раздала их мастерам и велела проглотить листья: это придаст, мол, им новые силы для подъема в горы и ободрит на непривычной для них высоте. Пройденный ими путь по крутым перевалам и склонам занял, считая мерою времени, принятой на земле, чуть ли не половину дня. Так сказала им лодочница. Потом она приказала мастерам привязать получше заплечные мешки с инструментом, взяться покрепче за руки и закрыть глаза. И тут они вдруг почувствовали, что летят, как птицы, по воздуху, буравя насквозь слоистые облака. В ушах у них только слышен был свист ветра. Они взлетели в небо в мгновение ока, словно крупицы железа, взметенные ввысь необоримой силой исполинского магнита. Волшебная сила проглоченных ими красных листьев раскалила тела мастеров, и они совершенно не зябли в леденящем холоде горных высей, где дух захватывает от стужи. Никто из них не чувствовал робости или страха. Ведь они уже — несколько лет назад — летали по воздуху точно таким же образом. Старым путем они возвращались на вершину Горы.

Неожиданно они низверглись с высоты на твердую и холодящую поверхность. Тотчас лодочница разрешила им открыть глаза. Они стояли на плоском камне шириной примерно в один мау. А вокруг высились отвесные скалы, зеленые вершины которых, точно цветной кушак, окружали белые и желтые тучи. Старый Шэн припомнил, как люди там, внизу, завидя такие же тучи вкруг горных пиков, говорили, что горы надели шапку. Деревья и травы здесь были незнакомы им и удивительны. Мастера и в прошлый раз видели здешние красоты; но, спустившись с вершины и вкусив риса, растущего на равнине, они обо всем позабыли. Да и прошло с тех пор лет десять, не меньше. Вот почему, поднявшись на сей раз в поднебесье, они всему виденному однажды изумлялись вновь. Могучие горы и леса подавляли людей, будили в них смутную тревогу.

Лодочница, исчезнувшая было за поворотом каменистой тропы, появилась из-за утеса, приблизилась к мастерам и объявила волю Хозяина Зеленой горы.

— Хозяин Горы сегодня занят, — сказала она. — Он играет в шахматы на соседней вершине. Так что вы можете весь остаток дня посвятить отдохновенью. Завтра Хозяин Горы вернется и объяснит, каковы будут ваши труды и занятья. Я, таково повеленье Хозяйки Горы, приготовила для вас травяной шалаш у Ручья тишины. Вам дозволено поблизости от ручья стрелять птиц, ловить рыбу и рвать с деревьев плоды. Но помните: вдали от ручья не смейте касаться ни былинки, ни малого листа. Законы здесь, на вершине Горы, блюдутся строго. И тем, кто преступит их, несдобровать.

Затем появилась служанка из свиты Хозяйки Горы, поманила мастеров пальцем, приглашая идти следом за ней по тропе. Они повернули налево за утес и спустились чуть пониже. Из-за перевала послышалось журчанье воды. Едва подошли они к стоявшему у берега травяному шалашу, струи Ручья тишины умолкли, словно онемели. Да и воды его бежали несмело, почти неприметно. Зато они были прозрачны и гладки, как хрусталь, кротки и ласковы. Старый Шэн зачерпнул горстями воды из ручья и испил ее большими глотками.

Шестеро мастеров сложили в шалаше мешки с инструментом.

Времени, как ни считай, прошло уже очень много, а дню все не видно было конца. И мастера отправились на прогулку — полюбоваться горными видами, скалами и древесами близ Ручья тишины.

Из плодовых деревьев по берегам ручья больше всего рос миндаль, лишь отдаленно похожий на земное растение. Среди желтовато-зеленых плодов его самые зрелые выделялись своими красными щеками. Все, кроме старого Шэна, бросились рвать плоды с веток. Семечки в этих плодах походили на свернувшегося клубочком во сне младенца. Оброненные же на травяной ковер семена прорастали рядами семилистных марсилий. И, увидев это чудо, все, кроме Шэна, захохотали в голос. Лесные птицы всполошились и залетали по небу.

Старый Шэн поднял глаза и увидал стоящую у шалаша давешнюю их проводницу. Он совсем было приготовился выслушать выговор за учиненное бесчинство и шум. Но нет, она протянула ему черный тугой лук из рогов горного козла, два перстня, вырезанных из диковинного желто-красного, как янтарь, камня, и две стрелы — одну с золотым наконечником, другую с серебряным.

— Здесь, на вершине Горы, — сказала она, — главная наша пища во все четыре времени года — плоды и травы. Но если вам это невмоготу, промышляйте птиц на деревьях и рыб в глубине вод. Чудесный лук вам поможет. Золотою стрелой сбивайте птиц, серебряной — бейте рыбу. Стреляйте, не бойтесь, стрелы сами вернутся к вам в руки, покуда на пальце у вас будет надет перстень.

Взяв стрелы, старый Шэн долго молчал.

— А как же пять злаков?[155] — наконец спросил он.

Девушка улыбнулась и показала на берег ручья.

— Вон из той гальки, когда расколете ее, появится рис. Из синих камешков — простой, из желтых — клейкий. Если же вам захочется водки, расколите белые камешки, сердцевину их опустите в воду и пейте. Нынче у вас день свободный, отведайте, какова она, здешняя водка. Потом, когда возьметесь за работу, вам без разрешения Хозяина Горы нельзя будет пить хмельное.

Мастера помоложе, раскрыв изумленно очи, переглянулись с явным недоверием. Девушка повернулась и зашагала было прочь, но тут же вернулась и сказала:

— Вниз от вашего шалаша Ручей тишины промыл в скалах широкую впадину, там теперь подземное озеро. В озеро это уходят могучие корни вековых благовонных деревьев. Рыбы, что стаями вьются в подземном озере, заглатывают источаемые корнями капли пахучего масла. Там лучше всего стрелять рыбу. От пахучего масла мясо ее вкусно и ароматно. Многое в наших горах несходно с земной жизнью, не удивляйтесь и не тревожьтесь.

Сказала и удалилась.

А мастера, узнав от нее сокровенную тайну, натаскали к самому шалашу множество гальки, ссыпав каменья кучами — рис к рису, хмельное к хмельному. И началась веселая трапеза. Они разбивали подряд синие камни и желтые, дивясь всякий раз тому, что ничего не надо было ни варить, ни жарить: загребешь горстью сердцевину камней, метнешь в рот — ни дать ни взять вареный да паровой рис, все сходится — и вкус и запах. А сердцевину белых каменьев они опустили в сосуд из огромного колена бамбука, доверху полный ключевой водой. Отведали вдоволь хмельной влаги, опьянели и вдруг почувствовали, что вроде бы привыкли к этим чужим местам.

Тем временем старый Шэн, прихватив лук из рога и обе стрелы, отправился вниз по ручью к вековому сандаловому дереву и добыл серебряной стрелою шесть превосходных рыб. На обратном пути, проходя мимо древнего дерева дай[156], концы ветвей которого были нежны и бархатисты, словно оленьи панты, Шэн увидал птичью стаю и тотчас наложил на тетиву золотую стрелу. Тетива звонко запела, стрела, промелькнув меж ветвями, упала в заросли аспарагуса и выкатилась на поросший травою черный камень. Чудеса! Ровно шесть птиц нанизаны были на стрелу, будто на вертел над очагом в харчевне. Старый Шэн наклонился за добычей. Птицы, пронзенные золотой стрелой, сладостно пахли поджаренной жирной дичиной. Шэн снял с пальца красный каменный перстень, надел на плечо лук и вернулся в шалаш с низками жареной птицы и печеной рыбы.

Выпив вина, поев дичи и рыбы, шестеро мастеров захмелели и, подложив под голову мешки с инструментом, уснули в шалаше, не ведая, на каком они свете.

Утром, открыв глаза, они увидали точь-в-точь такой же, как и вчера, блеклый беловатый свет, похожий на воду, оставшуюся после промывки риса. И свет этот был неизменен в любую пору — вечером, на рассвете и в полдень.

Мимо шалаша пробежали белые слоны, тащившие в своих хоботах огромные бревна. Тяжкие слоновьи ступни двигались с удивительной быстротой, из-под них, как пули, летели во все стороны обкатанные каменья. Вослед хвостатым тушам промчался ветер.

Спустя немного времени мастера увидали вчерашнюю свою знакомую. Она подошла к шалашу и сказала, что Хозяин Горы велел им всем явиться и выслушать его приказанья.

Девушка привела их к воротам храма, кровля которых покосилась и готова была вот-вот рухнуть, и отошла в сторонку.

Хозяин Горы-балдахина обмахивался опахалом из перьев и глядел на белых слонов, что стояли на коленях во дворе храма, уткнув бивни в землю и уложив перед собой прямые длинные бревна. Дух Горы повелел белым слонам и шестерым мастерам подняться с земли. И мастера следом за Духом вошли в храм.

В рядах колонн — малых, стоявших по краю, средних и главных — многих колонн недоставало, иные покосились и треснули, не в силах нести и дальше высокую тяжкую кровлю, выложенную пятицветными изразцами черепицы, массивные деревянные замки, стропила и балки[157]. Из фундамента храма было выворочено и унесено бог знает кем немало каменных оснований колонн; исчезла и большая часть плит, которыми вымощен был храм. Мастера оглядели здание и про себя решили, что это Царь вод похитил колонны и камни во время наводнения. Кто же, кроме него, посмел бы вторгнуться в Верхний храм? Колонны храма вытесаны были из стволов сумаха — да не простого, а золотисто-желтого с разводами и полосами наподобие рыбьего плавника. И исчезнувший камень был не просто диким камнем, а переливчатым мрамором. Конечно же, это Царь вод нанес храму такой ущерб. И теперь Хозяин Горы призвал их восстановить здание.

— О Высочайший дух гор, в храмах, подобных вашему, утраченные колонны заменяют обычно опорами, выточенными из старых балок. Если сделать это искусно, никто не заметит подмены.

Дух Горы-балдахина, переступая через огромные дыры, зиявшие в каменной кладке крыльца, стал спрашивать мастеров, почему обязательно надо обтачивать старые балки и заменять красивые колонны.

— Благоволите, о Высочайший дух гор, преклонить слух к нашим словам; мы всегда поступаем так, когда не хватает дерева на колонны. Всего утрачено шестнадцать колонн, а во дворе лежат лишь девять стволов сумаха. Если же делать колонны из разного дерева, нарушится, на наш взгляд, вся красота. Просим вас объявить свою волю, чтобы мы могли приступить к работе.

— Как был поставлен храм прежде, так и извольте его восстановить. Никаких замен и перемен! Неужто в горах у Нас мало сумаха с узорами наподобие рыбьих плавников, ужели не хватит переливчатого мрамора?! О, Мы готовы даже, как говорят игроки, дать фору этому нечестивцу, который надеется, подняв воды, разграбить все наше драгоценное дерево и цветные камни. А семь недостающих стволов сумаха нынче же к вечеру доставят Наши белые слоны. Двор же и помещения храма вымостят мрамором каменщики и гончары.

Артель начала свою работу. Нелегко было мастерам вести счет времени, потому что здесь, на вершине, день не отличался от ночи и вечно светил неяркий свет, похожий на отблеск жемчуга. Случалось, правда, что небо обкладывало тучами и свет становился более тусклым. Тогда храм освещался полыхавшими как пламя лучами — их испускали настланные на крыше черепицы. И на каждом сверкающем изразце можно было прочитать четыре слова: «Кровля святилища Горы-балдахина». В такую пору особенно ясно высвечивались узоры на колоннах из сумаха, и каждому становилось понятным достоинство благородного дерева. В мерцающих отсветах изразцов разводы и прожилки древесины напоминали переливы золотых драконьих плавников.

Концы стропил и балок Верхнего храма украшены были резьбой, изображавшей четыре времени года и четырех чудотворных тварей: дракона, единорога, черепаху и феникса. На деревянных досках под потолком вырезаны восемь старинных предметов храмового культа. Искусство, с которым резец запечатлел все это в дереве, намного превосходило творенья земных ваятелей и резчиков. Шестеро мастеров, разделившись, подновляли резьбу: одни корпели над изображениями мечей, вееров, опахал из перьев, другие отделывали контуры звонких рогов, сумок со стихами и фляг из тыкв-горлянок, в которых обычно держат водку… Фигуры соединялись меж собою причудливыми извивами лент; искусно вырезанные парчовые гирлянды, казалось, вот-вот улетят ввысь.

Настал день, когда мастера начали вырезать на восьми створках алтаря воплощенья Восьми бессмертных[158], но тут небо совсем посерело, а света чудесных изразцов явно не хватало для этой тонкой работы. Пришлось Хозяину Горы ударить в изогнутый полумесяцем каменный гонг, чтобы призвать в храм двух синих носорогов. Носороги стояли рядом с мастерами и освещали своими рогами линии, намеченные для резца. Рога их излучали голубоватый фосфорический свет. Странные звери пряли ушами, слушая стук долот и звон стамесок, непривычным звучаньем своим тревоживших безмятежную тишину горного леса.

Хозяин горы не раз и не два разрешал мастерам выпить водки из белых каменьев, и они засыпали, хмельные, без памяти. Однажды старый Шэн, пробудясь от пьяного сна, увидал, что лежит на земле, примостив голову на хоботе белого слона, тут же белые гиббоны резвятся, обрывая миндаль и бросая плоды в храпящих людей, а рядом фиолетовые водяные курочки расклевывали черные, как эбен, бутоны орхидей.

Сегодня мастера из деревни Чангтхон высекали на закраинах досок, обрамлявших навес, витую бахрому, отделяя сквозной прорезью каждую нить. День шел за днем, и восстановление Верхнего храма приблизилось к концу. Старый Шэн с грустью думал о том, что скоро им придется спуститься с Горы. Здесь, на вершине, они могли сколько душе угодно рассуждать и спорить о чудесах потаенных лесов и гор; но стоит уйти отсюда, и им никогда не сыскать обратной дороги на Гору. Да и там, внизу, на равнине, никто из них не посмеет и словом обмолвиться с земляками о диковинах и чарах здешнего мира.

И еще старый Шэн печалился, что недалек день, когда Святой дух Горы снова вручит каждому из шестерых мастеров острые листья бамбука.

ХАРЧЕВНЯ «СВЕЖЕСТЬ»

Кхэу пришел в провинциальный центр, пожалуй, слишком рано. Поправив висевший за спиной вещевой мешок, он оглядел базарные ряды, крытые соломой. Нигде ни души. Ну, не беда; солнце вот-вот сядет, и соберется вечерний базар. Он вспомнил вдруг, как приятель, недавно побывавший здесь, говорил: «Слушай, а ведь по сравнению с дореволюционными годами, народу прибавилось. Ну, не здорово ли, кругом война, а население растет?! Вечерами, куда ни сунься, всюду полно людей: все идут куда-то, сидят, стоят на каждом углу. Базары-то, базары — на прилавках, в корзинах полно всякой снеди! Шум, толчея, пересуды…»

Подойдя к соломенной хижине с вывеской «Парикмахерская», Кхэу заглянул в «салон» и, увидав свое отражение в кривоватом зеркале, рассмеялся и громко сказал:

— Прошу не искажать мою неотразимую внешность!

Мастера, — за неимением клиентов они сами восседали на табуретах перед зеркалами и, чтоб не испортить руку, тихонько клацали длинными ножницами, — как по команде, дружно уставились на него.

— Смотрите не переутомитесь, — снова засмеялся он и двинулся дальше.

Городок был совсем невелик; Кхэу и сам не заметил, как очутился на окраине. Тут на глаза ему попалось небольшое кафе. Выглядело оно необычайно уютным и привлекательным, может быть, потому, что не было в нем никаких сверхсовременных кухонных приспособлений, которые почему-то всегда вызывали у Кхэу мысль о гильотине. Термосы, посуда — стеклянные стаканы, чашки с блюдцами, тарелки, — все было чисто вымыто, и девушка, подававшая кофе, могла бы сойти за пример аккуратности и чистоты; но здесь не чувствовалось той «медицинской стерильности», один лишь вид которой лишает еду и питье всякого вкуса.

— Нет, спасибо, — ответил он на вопрос девушки, — я кофе не пью. Взбейте мне, пожалуйста, яйцо с сахаром.

Решив, пока девушка готовит крем, полюбоваться на шоссе, он вышел на крыльцо, огляделся и вдруг радостно воскликнул:

— Вот удача! Сапожник прямо под боком.

Быстро сняв сандалии, он протянул их старику, который с очками на носу сидел в самом центре диковинного мира, сотворенного из обрезков кожи и автомобильной резины — черной и красной.

— Дедушка, — попросил он, — будьте добры, прошейте эти перепонки. Боюсь, они у меня на полдороге распрощаются с подошвами. Я постою, подожду.

— Нет уж, — сказал за спиной у него чей-то голос, — вы, дедушка, сперва меня отпустите. Нас как-никак с конем двое.

Тут только Кхэу разглядел, что старик колдует над седлом с оборванными тороками.

— Прошу вас, — окликнула его девушка, — крем готов.

Послышался какой-то неясный гул, он звучал все ближе и ближе. Кхэу насторожился: «Черт, неужели опять самолеты?!»

— Нет-нет, — словно угадав его мысли, сказала девушка, — это повозки.

Она оказалась права. Выйдя — на всякий случай — за дверь, Кхэу увидел целую вереницу новехоньких повозок. Они были нагружены с верхом солдатскими одеялами и военными мундирами, только что окрашенными желто-зеленым соком кой[159]. Груз раскачивался и подпрыгивал на камнях и ухабах. Ополченцы, подталкивавшие повозки, — тоже, конечно, в новой форме, — вид имели внушительный и солидный. Торопыга, ожидавший седло, разъяснил всем смысл происходящего:

— Да-а, товарищи, нынче куда ни глянь — во всем свой порядок: власти вникают в каждую мелочь. Ну а снабжение войск: обмундирование, провиант — тут без повозок да быков не обойтись. Много ли на коромыслах перетаскаешь? В наше время, когда все идет по науке, коромысло — штука отсталая. Думаете, случайно всюду мостят насыпи, расширяют колеи? Вся сила теперь в хороших дорогах! Или возьмите обувь, — тут он подмигнул собравшимся, — обувь — великое дело. Оттого и дедушка наш — сапожник — первый человек. Хороши бы мы были без резиновых сандалий! Кого ни возьми, каждый на каучуковом ходу. — Парень с седлом снова подмигнул слушателям и спросил: — А вы, дедушка, обратили внимание: комсостав-то весь нынче расхаживает в кожаных ботинках? Говорят, к концу года и рядовым выдадут по паре ботинок. Любой марш-бросок будет нам нипочем.

Старик оторвался от работы и сквозь очки испытующе глянул на оратора.

Здесь, в городке, на что ни кинь взгляд, все было Кхэу по душе. Даже закатное солнце, светлою желтизной ложившееся на старые и новые тростниковые крыши, казалось особенно мягким и приятным. Наверху, в горах, где служил Кхэу, вечернее солнце светило резче, и лучи его были какими-то блеклыми и бесцветными. Золотистые зайчики прыгали по круглым бокам металлических кружек, по стеклянным колпакам фонарей и тускло отсвечивавшим конусам рупоров в лавке жестянщика. Нет, невмоготу было Кхэу молча сидеть в кафе, и он, единым духом доев свой крем, выбежал на затопленную солнцем дорогу.

Став рядом с жестянщиком, он долго не мог оторвать глаз от фонарей, рупоров, кружек и коробочек для шприца с ампулами. «Да-а, — думал он, — вот бы преподнести такой рупор нашему Отделу информации, начальник возликовал бы!.. И хорошо бы купить для нашего врача коробку и футляры… Все больные небось бы разом выздоровели… А фонарь! Сунул его в рюкзак — и шагай, а по ночам на привале извольте — собственное освещение. Работай, не хочу. Мог бы, все б отсюда унес!»

Старый жестянщик ловко управлялся с листком французской жести, нарезая его на ровные длинные полосы. Рядом в печи багровели угли и ворчал тигель с расплавленным оловом. Зажатые щипцами полосы жести быстро закручивались в кольца. «Здорово!.. — думал Кхэу. — Много ли надо, один вот такой мастер сразу бы оживил наш горный базарчик».

Четверо жеребцов, жевавших траву у коновязи, рядом с кузницей, вдруг, словно учуяв поблизости кобылу, громко заржали, а один даже встал на дыбы. Кхэу перебежал туда и, подперев щеку кулаком, застыл у дверей кузницы, глядя, как подковывают коня. Мерно вздыхал кузнечный мех. На почерневшем от грязи и копоти простенке висели образцы «местной продукции»: ножи, тесаки и даже сабли, сделанные на японский манер; рядом с оружием, лезвия которого зловеще отсвечивали в багровых вспышках огня, висели остро отточенные серпы — близилась жатва. Кхэу нравилось все в здешней кузнице. Дыхание мехов вздымало летавшую в воздухе пыль и золу. Но он не замечал этого, глядя с улыбкой на бородатого кузнеца, словно сроднившегося с раскаленным железом и звонким молотом, на маленькую девочку, державшую за повод смирную лошадь, которую должен был подковать кузнец.

Рядом с конем стоял давешний парень с седлом. Он улыбнулся Кхэу, как старому знакомому, и подошел к нему. Они разговорились и решили вернуться в кафе перекусить. Вдруг откуда-то появилась девушка, подававшая Кхэу крем, и окликнула его:

— Товарищ, а товарищ! Ваши сандалии готовы.

Он понял, в кафе есть еще одна дверь — прямо в сапожную мастерскую. Парень с седлом улыбнулся девушке и спросил:

— Винь, скажите, Кха часто бывает дома?

«Значит, ее зовут Винь…» — отметил про себя Кхэу.

— Мой брат нас не забывает, — сказала девушка. — Явился на днях, выкинул свои старые сандалии и обулся с ходу в кожаные ботинки, взял у отца прямо с «выставки». Отец ему говорит: «Ты что ж это? Вместо того чтоб мне, старику, подарить трофейные башмаки или сапожки, сам мои «образцы» таскаешь. Не дело это, дружок, не де-ло!..

— Наш дед, царь кожи и повелитель резины, это — отец Винь и Кха, — объяснил Кхэу новый приятель. — Кха раньше воевал в Хонгкуанге[160], потом в Тэйбаке[161]. Я тогда служил с ним в одной части. Помню, он все снабжал меня книжками и бумагой. «Я, говорит, повышаю твой культурный уровень…»

Ну вот, теперь и Кхэу был полностью в курсе дела. Он проникся еще большей симпатией к старому сапожнику и его дочке, — непосредственностью своей и усердием она напомнила ему старшеклассницу из тех школ, что открыты были в освобожденных районах.

Из кузницы кто-то крикнул:

— Эй, товарищ! Забирайте коня, подкован на все четыре!

Новый приятель Кхэу заторопился и, сколько тот ни предлагал ему съесть еще печенья, встал, распрощался и побежал через дорогу. Кхэу проводил его глазами и вдруг вспомнил, как он, качая головой, говорил: «Если уж повезет влипнуть в городе под бомбежку, труднее всего удержать коня. Да и с кормом бывает наплачешься: себе-то одному много ль надо, нароешь всяких клубней, корешков — и вроде сыт, а коню подавай траву да зерно…»

День угасал. По дороге мимо кафе вереницей шагали люди с корзинами и коромыслами.

— Не скажете, Винь, куда это народ повалил?

— На базар, куда же еще! В городе у нас базары веселые. За время эвакуации наша семья чуть ли не двадцать мест сменила, но таких базаров, как здесь, нигде не видали. Днем еще люди боятся самолетов, а вечерами на рыночной площади многолюдно и весело.

— Схожу-ка и я на базар. Утром мне не повезло.

— Обязательно сходите. Теперь самое время. И сандалии ваши готовы…

Народу в пригород набилось — не протолкнуться. Не верилось даже, что днем еще он застал здесь всего лишь двух или трех милиционеров, нескольких рослых чернокожих солдат из африканского подразделения да изнывавших от безделья брадобреев. Днем вокруг ничего не было, кроме груд битого кирпича, замшелой черепицы и густых древесных крон. Редкие прохожие слушали тишину и шелест листьев, и им казалось, будто здесь дикий нетронутый лес, где птицы спокойно вьют свои гнезда. Кхэу подумал даже, что все эти люди, спешившие с корзинами, коробами и коромыслами к рыночной площади, и впрямь похожи на птиц, слетевшихся к своим гнездовьям.

Шум голосов, обрывки восклицаний и разговоров текли в сумерках над дорогой. Сандалии из белой и черной резины, из невыделанной кожи шуршали по асфальту размеренней и звучнее, чем веники из листьев, которыми по утрам метут улицы. Люди шли вереницей, обгоняя друг друга, торопливо огибая груды кирпичного боя, кто-то задерживался на дороге посреди импровизированной толкучки, где под соломенными навесами торговали поношенным платьем и прочим старьем. Все направлялись к базару — пешком, на велосипедах, верхом. Старики, дети, женщины, мужчины толкали друг друга, перекликались и галдели. А сквозь толчею степенно и невозмутимо двигались быки; солдат вел их на веревке, привязанной к продетым сквозь ноздри кольцам. Люди проталкивались к быкам поближе, разглядывали, ощупывали их. Быки явно вызывали всеобщий интерес. Барышники семенили следом за солдатами, долдоня, как заведенные:

— Уважаемый, а уважаемый!.. Продайте быков! Вы ведь в горах за них отдали, верно, тысяч семь. А я вам отсчитаю десять… ну хорошо, двенадцать. Почти вдвое против прежней цены.

— Уважаемый, продайте…

— Продайте быков…

— Да нет же, нет! Говорю вам, они не продажные! — повторял, обнажая в улыбке черные зубы[162] измученный барышниками солдат. — Быки куплены для всей части. Как же я вам их продам?

Народ спускался на торжище с гор, поднимался сюда с равнины, — разный говор, непохожая одежда. Кхэу чудилось, будто здесь пролегает какая-то неведомая граница. В толчее у него занемели руки, болезненно ныли плечи. Но он все глядел и глядел по сторонам и никак не мог наглядеться. К тому же он еще высматривал в толпе приятеля, которого тоже командировали на равнину учиться на политкурсах. Тот задержался в части, и они сговорились увидеться здесь, на базаре.

Перед ларьком, где торговали заграничными медикаментами, какие-то люди, присев на корточки, выбирали лекарства. Кхэу уставился на крайнего, потом, усмехнувшись, подошел и с маху хлопнул его по плечу. Человек обернулся, и Кхэу, увидев совершенно незнакомое лицо, смущенно забормотал извинения. Да и мудрено ли сейчас ошибиться: все командиры, партработники, служащие одеты на один лад.

Пройдя базар насквозь, он вышел в продуктовый ряд. На прилавках и в плоских корзинах зеленели груды салата и пахучих трав, белели корневища маниоки, алели тонкокожие помидоры. Рядом искрились серебром крупицы соли, дергались и визжали заточенные в редких плетенках свиньи, кудахтали взъерошенные куры, вяло поводили клешнями связанные бечевой — по десяткам — крабы. Шум и галдеж стоял невообразимый.

Кхэу снова прошел насквозь весь базар, потом в третий раз пересек его из конца в конец. Покупатели и продавцы пялили друг на друга глаза, размахивали руками, кричали, плевались и божились; товары переходили из рук в руки, деньги появлялись из сумок и карманов и исчезали в чужих кошельках.

Он подошел к лавкам с разноцветным полотном, оттуда перешел к высившимся на прилавках стопам писчей бумаги — заграничной и местной. Что удивило его, так это изобилие полотенец: простых, вафельных, махровых, больших и малых. «Да-а, — подумал он, триумф гигиены налицо!..»

Он не понял сперва, почему все цвета и краски приняли вдруг желтоватый оттенок, и лишь потом сообразил, что не заметил, как в торговых рядах зажгли фонари, лампы, коптилки. И при свете их ему показалось, что людей на базаре стало вроде поменьше.

Услыхав какой-то непонятный звон, Кхэу протиснулся сквозь толпу и замер. В этом малолюдном углу базара он увидел замысловатое сооружение, состоявшее из обшарпанного черного ящика с торчащими наружу наподобие бинокля окулярами и треноги, возносившей ящик над землей. Рядом восседал старик, владелец диковинного агрегата. Он стучал палкой по пустому котлу и, распевая на старинный лад фразу за фразой, призывал прохожих насладиться созерцанием содержавшихся в ящике фотографий. С презрением поглядывая на окружавшие его ларьки и лавки, где покупателям предлагались пошлые житейские блага, старик приглашал прохожих обогатить свой бессмертный дух, перенестись в мгновение ока на другой конец света и увидеть события, навеки вошедшие в историю. По его словам выходило, будто они, вдвоем с черным ящиком, радуют земляков вот уж который год, еще «со времен империализма». Полному политическому разоблачению империализма был посвящен специальный куплет его нескончаемой песни. И Кхэу, завороженному скрипучим голосом старика, казалось, будто именно он, этот старец, изобрел фотографический аппарат, а заодно и самолично участвовал во всех выдающихся событиях века.

Протянув старику деньги, Кхэу приник глазами к окулярам и увидал некое подобие корабля, из трубы которого, как из носика кипящего чайника, валил густой пар.

— Первая из двенадцати великих и незабываемых картин! — возгласил старик. — Бой в Нячанге[163], обстрел французского миноносца…

Перед глазами Кхэу появилась новая фотография, запечатлевшая, по словам владельца аттракциона, «сражение на фронте реки Меконг». Потом он увидел «партизан в джунглях Тэйнгуена»[164] и «уничтожение каучуковых плантаций в Намбо…»[165]. Да, мудрено было понять пояснения старика, а разглядеть толком его «великие и незабываемые картины» и того трудней. Вот, к примеру, старец возгласил: «Шестое марта!..»[166] Поди-ка разбери, кто изображен на выцветшем фото и чем вообще эти люди заняты? Кхэу давно уже понял, что хозяин черного ящика — шарлатан, а названья картинок и песни нарочно подобраны, чтоб половчее выудить деньги у доверчивых прохожих. Но он не отрывался от окуляров, потому что сам этот ящик и надтреснутый голос старика вдруг пробудили в его душе давние воспоминания детства…

Народ расходился с площади. Люди перекликались, спрашивая друг друга о ночлеге. И Кхэу вдруг сообразил, что ему тоже негде спать эту ночь, а вдобавок почувствовал зверский голод. Он припомнил совет всеведущего парня с седлом: «На базаре непременно зайдите в харчевню у фонарного столба; там креветки, рыбный соус, соленья — пальчики оближешь!»

Оглядевшись, он увидал в кругу света у торчавшего неподалеку столба прилавок, уставленный голубыми фаянсовыми пиалами, они были полны красными лоснящимися креветками. Сладкий дух сваренных с приправами креветок защекотал ноздри. Подойдя к прилавку, он неожиданно признал в старике, деловито нарезавшем на доске жареное мясо, сапожника, который днем починял его сандалии.

— Вы здесь, дедушка? — улыбнулся Кхэу. — Расстались, значит, с ботинками и сандалиями?

— Добрый вечер, товарищ! Милости просим. Отведайте нашей стряпни. У меня уж так заведено: как стемнеет, бросаю сапожничать, дом оставляю на дочку, она все равно в кафе у нас главная, а сам — сюда, на базар, помочь моей старухе.

— Выходит, мне повезло. В один день повидал все ваши три «предприятия». Не трудно ли вам разрываться натрое? И вы и жена вечно в бегах…

— Ох-ох-ох! А кому ж без хлопот достается пропитание да одежка? Что-то я про такое и не слыхивал. Ну, да мы уж привыкли. Скоро закончится базар, мы со старухой приберемся и — домой, к дочке. У нас здесь дела идут хорошо, сюда — с полными коромыслами, отсюда с пустыми; сколько ни наготовим — все расходится без остатка.

Рядом, за столиком с закусками и стопками водки, царило шумное веселье. Мужчина, сидевший лицом к Кхэу, рассказывал какие-то смешные истории о своей работе в Третьей зоне[167]. Другой, — Кхэу видел только его спину, — стараясь перекричать всех, повествовал о сложных делах в Бакзианге[168], о борьбе с карателями и заодно делился с соседями ценнейшими мыслями насчет уборки и сокрытия от неприятеля риса осеннего урожая. Третий их приятель касался только местных вопросов и поносил на чем свет стоит какого-то «осла с золотыми зубами», который никак не мог наладить питание для проезжающих.

Еще одна компания сидела на скамейке у самой дороги. Они уже отужинали и теперь, ковыряя во рту зубочистками, спорили: нанимать ли им отдельную лодку или везти свой груз вместе со всеми. К этому городку сходилось несколько дорог из свободных районов Вьетбака[169], и потому народ здесь встречался самый разный.

А по шоссе все шли и шли люди — с факелами, с фонарями. На обочинах жгли обрезки резины и старые автомобильные покрышки. В неясных багровых отсветах огня виден был стлавшийся по земле горький густой дым. Темными силуэтами мелькали люди. Они окликали друг друга, громко пели и смеялись. Поодаль, у костра, плясали девушки и парни. Все это вдруг напомнило Кхэу ночные праздники, когда народ встречал солдат, взявших штурмом французские форты на дороге номер четыре[170].

— Дедушка, — спросил он, — не знаете ли, где здесь можно переночевать?

— Сейчас это очень трудно, — покачал головой старик. — В каждом дому полно постояльцев. Приезжие еще днем сговорились. Можно, конечно, у меня в мастерской переспать. Там, правда, тесновато да и неприбрано. Но ваши товарищи не брезгуют, останавливаются…

Кхэу, само собою, раздумывать не стал. Он попросил у старика разрешения пойти вперед; надел вещмешок и вышел на дорогу. Купив на всякий случай два пучка бамбуковой лучины, он вскоре шагал уже по шоссе.

Винь увидала Кхэу издалека и окликнула его:

— Ну, как базар?!

— Базар-то что, главное — поел на славу в вашей харчевне. Сто лет не пробовал рыбы с креветками. И вообще, мне сегодня везет: отец ваш позволил даже переночевать у него в мастерской.

— Правда? Тогда давайте я сбегаю куплю масла для лампы. Вы, верно, ночью работать будете? Друзья моего брата Кха, когда ночуют у нас, всю ночь что-то пишут, пишут…

— Нет-нет, я писать ничего не собираюсь. Вы угостите меня лучше апельсинами. Вон они у вас какие крупные! Эх, ребятам бы в госпиталь по апельсину — то-то бы радость была. Как началась война, мы о таких вещах забыли.

— Верно. А теперь людей ничем не удивишь. Возьмите хоть фотокарточки. Раньше их отродясь никто и не видывал, а сейчас у каждого фото есть. Кха говорит, чей мешок ни возьми, найдешь целый альбом; тут тебе и семейные портреты, и военные снимки. У нас городок — всего ничего, а целых три… нет, даже четыре фотоателье. Иду как-то мимо, а там пленки висят, сушатся — и бой на них, и привал, и самодеятельность. Командиры с солдатами оставили, чтобы проявили по науке.

Кхэу, улыбнувшись, подошел к маленькому столу, какие бывают у школьников. За столом, у плошки, в которой горел торчавший из масла фитилек, сидел и листал толстенную книгу мальчишка лет тринадцати. Винь поглядела на него и сказала:

— Лай, уступил бы ты гостю место. И принеси, пожалуйста, апельсины.

Но Кхэу положил руки мальчишке на плечи и, удержав его за столом, стал вместе с ним разглядывать фотографии — книга оказалась фотоальбомом. На самой большой карточке он узнал старика-сапожника с женой, Винь, Лая, а рядом с ними стоял неизвестный красивый рослый парень в пилотке. Они были увековечены фотографом у самых дверей харчевни. Вывеска оказалась в кадре, и можно было без труда прочитать надпись: «Харчевня «Свежесть».

— Это твой брат Кха? — спросил у мальчика Кхэу.

— Вы его знаете? Скажите, правда, что у них скоро будет наступление?

Кхэу ему отвечал уклончиво, что, мол, в свое время все начнут наступать, и врагу тогда придется туго. Потом он отошел к большому квадратному столу, стоявшему посередине комнаты.

Мужчина в иностранном военном мундире поднялся со стула и, дожидаясь, пока с него получат деньги, говорил сидевшему за столом вьетнамцу (по всему судя, это был артиллерийский офицер):

— Ну, если они снова завели старую песню, значит, история их ничему не научила. Водители транспортеров — молодцы! Они прошли во Вьетбаке хорошую школу. Я-то их видел еще в сорок седьмом году на понтоне у Бинька, когда девять орудий до полудня не могли переправить. Я предпочел тогда не критиковать их. Первый шаг всегда труден. Зато теперь, после трех лет войны, я восхищаюсь ими, считаю их гордостью революционной армии Вьетнама!..

Военные вскоре ушли. Лай, Кхэу и Винь уселись за большой стол и втроем взялись за фотоальбом. Кхэу прихлебывал апельсиновый сок из стакана.

Вдруг откуда-то издалека донеслась гулкая барабанная дробь. Они прислушались и узнали особенный звонкий голос барабана «эть» с медным корпусом, на нем обычно играют дети. Барабанная дробь приближалась, теперь стали слышны и ребячьи голоса, выводившие строевую песню.

— Военная школа идет. — Винь улыбнулась братишке. — Кадеты живут теперь неподалеку от нас. Наверно, готовятся к празднику.

— Ты уж, сестрица, в следующий раз обязательно поговори с Кха: пора и меня отдавать в училище. Да ты не смейся. Дома у меня одна радость — варить кофе и яйца. А в училище я хоть песням научусь.

— Ты, брат, видать, до песен охоч, — сказал Кхэу. — Надо мне взять тебя с собой. Хочешь?

— Конечно! А далеко идти? Сколько дней?

— Сколько дней, говоришь? — рассмеялся Кхэу. — Дней-то немного, но сперва надо получить разрешение у Кха. Ладно?

Потом он обернулся к Винь и, ткнув пальцем в вывеску на фотографии, спросил:

— Любопытно, что за названье такое — «Свежесть»? Откуда оно?

— Раньше мы назывались «Столица». Отец с матерью так хотели. А Кха, брат мой, придумал новое название — «Свежесть» — и заупрямился, мол, прежнее название устарело, да к тому же кого ни возьми, слово «свежий» с языка не сходит — то чай им подай свежий, то мясо посвежее, то рыбу. Так и пошло «свежесть».

Наконец возвратились с базара хозяин с хозяйкой. Они освещали себе дорогу ярко полыхавшим факелом. Винь вышла и взяла у матери коромысло с корзинами. А Лай кинулся в мастерскую — зажечь там коптилку. Все это повторялось, наверно, из вечера в вечер.

Старик поглядел с улыбкой на Кхэу и пригласил его в соседнюю комнату:

— Проходите сюда, товарищ, здесь будет поспокойнее. Ну, скажу вам, сегодня была торговля! Распродали всех креветок. Завтра надо идти на базар — делать запасы. — Он покачал головой и продолжал: — Будете спать здесь, на лежанке, вместе со мной. А Лай пускай спит в гамаке.

Лай, крутившийся тут же, конечно, выразил полное одобрение. Кхэу понял теперь, отчего мальчик сразу ему так понравился: он как две капли воды похож на маленьких связных и проводников, с которыми Кхэу работал в горах, разделяя смертельный риск и немудреные радости партизанской жизни, делясь последней горстью риса и единственным одеялом.

Старик принес немного вареного мяса, чудом уцелевшего после сегодняшнего «бума» в харчевне, и поставил тарелку прямо посреди разбросанных на столе сандалий и заготовок, ножниц, иголок с нитками. Лай тем временем принес бутылку с водкой и две рюмки.

— Хорошо, что вы снова у нас, — сказал старик, потирая с улыбкой руки. — А у меня уж так заведено: каждый вечер, как закрою торговлю и ворочусь домой, позволяю себе рюмку-другую.

Кхэу стал было отказываться от угощения, но хозяин чуть не силой усадил его за стол. Лай присел рядом с гостем и не сводил с него глаз. Старик тотчас завел речь о перипетиях минувшего дня. А за стеной, в «салоне», слышались негромкие, монотонные голоса. Жена и дочь пересчитывали дневную выручку, расставляли и складывали посуду.

Хозяин, выпив рюмку, развеселился. Незаметно разговор перешел на сандалии и автомобильную резину. Правда, Кхэу, хоть убей, не вспомнил бы, как и почему обратились они к этой теме. Сперва вроде толковали про барабан «эть». Старик предрек барабану «эть» великое будущее: «Вот увидите, — заявил он, — теперь всем другим барабанам конец!..» Да-а, обувка здесь вовсе ни при чем! Барабаны, они, правда, тоже из кожи…

Указав пальцем на резиновые заготовки и нераспотрошенные еще покрышки, старик, поглаживая бородку, изрек:

— Из-за этого товара я кочую по свету. Как освободили Баккан[171], перебрался туда, а через месяц — сюда подался. Нынче везде уж резины навалом, но я-то помню время, когда она была, как говорится, на вес золота. Спустишься, бывало, к берегу Кэу[172], выйдешь на пристань, а там лодки идут, груженные сплошь резиной с автомобилей да броневиков. Засмотришься иногда и про обед не вспомнишь. Одно время съезд у бетонного моста так и называли «Резиновой пристанью…»

Он взял со стола лежавшую рядом с бутылкой недошитую сандалию и, предъявив ее гостю как веский аргумент, продолжал:

— У меня теперь взгляд наметан, я и то по резине вижу — скоро французу конец! Одной техники сколько у «него» побито — страсть! Да вы сами гляньте: вот они — черные покрышки, ребристые, толстые; красные шины… Все равно что «его» потроха!..

— Это вы, дедушка дорогой, правы, — сказал Кхэу. — Перед нами, говоря штабным языком, конкретные результаты ударов мобильных подразделений по дорогам номер три[173] и номер четыре. Но вы не забывайте, каучук — это кровь наших земляков из Намбо.

Хозяин отодвинул рюмку и, заморгав, уставился на гостя, ожидая его пояснений: сразу-то не всякую мысль поймешь. И Кхэу рассказал ему подробно, как мог, про бескрайние каучуковые плантации в Намбо и тяжкий труд кули, бесправных, голодных, забитых, — про страшную цену каждого грамма латекса, белого сока, медленно вытекающего из надрезанной коры в чашки, привязанные к гладким, похожим на колонны стволам гевеи. Рассказал про тактику «выжженной земли» в Намбо, про уничтоженные плантации и сотни тысяч вырубленных каучуковых деревьев, про сожженные запасы латекса, доставшиеся оккупантам лишь в виде золы и угля.

Слова Кхэу разожгли любопытство маленького Лая. В его воображении гевеи, латекс, каучук каким-то непостижимым образом связались с деревянным ружьем, снабженным резиновой пружиной, единственной игрушкой, которую он сберег во всех переездах и странствиях.

— Товарищ Кхэу, — просил он, — расскажите еще что-нибудь про каучуковую войну…

А старика эти батальные рассказы подвигли поднять несколько лишних рюмок против обычной его вечерней нормы.

За дверью стучали по камням подбитые гвоздями башмаки. Скрипели запряженные быками повозки. Цокали копыта навьюченных лошадей, — судя по звону подков, мимо проходил длинный караван.

Хозяин выпил последнюю рюмку и, слегка пошатываясь, вышел на обочину.

— Наши идут! — раздался в темноте его сипловатый голос. — Наши… А солдат-то, солдат!.. Небось всю ночь теперь будут идти. Которую неделю все идут и идут. — Он помолчал и добавил: — Сколько я им обувки перечинил! Одна беда — все в мундирах да в шлемах вроде близнецов; где тут узнать, который — твой клиент. Ребята обходительные и за словом в карман не полезут. С ними обо всем поговорить можно: и про войну, и про политику, и про житейские дела. — Старик помолчал, потом откашлялся и продолжал: — Из них многие в названые сыновья к соседям на здешней улице записались. Вроде стали местными жителями. Это — хорошо! Здорово… Пускай теперь «тэй» с парашютами сюда только сунутся.

Кхэу боком протиснулся в узкую дверь и спустился на дорогу. Несмотря на позднее время, во многих домах горел свет. Он решил прогуляться перед сном. За освещенными окнами стрекотали швейные машинки, и казалось, перекличке их не будет конца. Снедаемый любопытством, он заглянул в три-четыре дома, притворившись, будто приценивается к шитью. Но ему везде отвечали примерно одно и то же: «Нет-нет, мы сейчас заказов не принимаем. Работы набралось чуть не на полгода вперед. Сами видите: шьем форму для ополченцев, не ходить же им нагишом!.. Да еще срочных заказов куча — командиров обшивали. Говорят, они скоро будут делегацию из-за границы принимать. Пощупайте-ка, сукно — первый сорт… Сидим за машиной, не разгибаемся день и ночь, — в глазах темно. Вы уж не обессудьте, товарищ…» Стрекот машинок оживлял не спящую среди ночи улицу. Кхэу припомнил вдруг, как в сорок пятом трещали на каждом углу швейные машинки: люди шили, подрубали, вышивали знамена и транспаранты…[174]

Еще в нескольких домах за углом горел свет, но там было тихо. В окнах виднелись силуэты людей, низко склонившихся над работой. Здесь размещались мастерские резчиков по дереву, графиков, резавших доски для эстампов и плакатов. Под лезвием инструмента в мягком упругом дереве рождались узоры, словно нарциссы, расцветающие к Лунному новому году.

На другой стороне улицы горели лампы в артели художественной вышивки. Женщины сидели рядышком на скамейках, и сновавшие в их пальцах иглы выводили на алом шелке золотые звезды.

Вернувшись в дом старика (храп его слышался еще издали), Кхэу улегся на застланную циновкой лежанку, но долго не мог заснуть. Перед глазами его теснились краски и образы переполненного событиями дня. В ушах у него долго еще звучали голоса, приглашавшие, если ему придется снова побывать в этих краях, обязательно заглянуть в харчевню «Свежесть». А за стеною по-прежнему стучали по камням кованые башмаки. Скрипели повозки, проползая через город, в котором не уцелело ни одной кирпичной стены. И Кхэу, одолеваемый бессонницей, стал прикидывать, как он, вернувшись в горы, расскажет обо всем товарищам.

Едва он забылся сном, как тотчас заголосили петухи. Закашлял старик. Потом где-то послышался низкий вибрирующий гул. Кхэу присел на лежанке и огляделся.

— Спите спокойно, — негромко сказал старик. — Француз не посмеет прыгать сюда с парашютом. Это гудят вагонетки. Рабочие повезли уголь.

Снаружи, за притворенными ставнями, все шли и шли по дороге люди, ехали кони, не ведая отдыха и сна.

Давно уже рассвело. Кхэу сидел, прихлебывая кофе из чашки, и не отрываясь глядел на шоссе. Он заметил: у прохожих, всех, без исключения, из карманов рубах и гимнастерок, из-под клапанов на кармашках вещмешков и кожаных крышек планшетов торчали блестящие колпачки автоматических ручек и карандашей.

Мимо харчевни «Свежесть» проплыли на коромыслах вереницы плетенок с бамбуковыми опилками и толченой корой аквилярии[175]. Блики утреннего солнца дрожали на белых прямоугольных плитах литографских камней, их тащили на плечах шагавшие чередою носильщики в коричневых штанах и рубахах. Кэу подумал, что все это, вместе взятое, — сырье для бумажных мастерских, литографские камни, письменные принадлежности и люди, идущие в быстром, уверенном ритме, — все это похоже на заранее поставленную динамическую композицию. Как бы ее только назвать?.. «Шаги прогресса»?.. Нет, лучше, пожалуй, «Шаги просвещенья»…

Кхэу почти не курил. Но сигаретные пачки с зажигательными названиями «Бакшон»[176], «Блокада», «Штурм», «Атака» не оставили его равнодушным. Он, не затягиваясь, выпускал изо рта клубы дыма и любовался игрой солнечных зайчиков на асфальте. «Да-а-а, — думал Кхэу про своего отставшего друга, — пожалуй, мне его не дождаться…» Он надел на плечи вещмешок, распрощался со стариками, поклонился Винь и, пошептавшись с маленьким Лаем, зашагал по дороге.

Проходя мимо просторного луга, раскинувшегося сразу за городом, Кхэу остановился, не веря своим глазам: солдаты в темных трусах и разноцветных майках гоняли по лугу звонкий кожаный мяч. По зеленой траве пролегли белые линии, размечавшие поле, в обоих концах его желтели прямоугольники бамбуковых штанг. Правда, в воротах не было сеток. Зато судья то и дело свистел в настоящий трехголосый свисток, помощник его бегал вдоль поля с белым флагом, и мяч то взмывал свечой в небо, то скользил, шурша, по траве. «Даже не верится, — думал Кхэу, — на четвертом году войны вдруг увидеть футбольный матч. Я и думать забыл о футболе, а когда-то ведь жить без него не мог. Да, жизнь берет свое. Прав был старик: скоро французу конец!..» Зрителей набежало довольно много. За неимением трибун им приходилось смотреть игру стоя; зато вход был, как говорится, «свободный»… «Эх, — пожалел Кхэу, — знай я наперед про такое дело, взял бы с собой Лая. Мальчик, поди, и мяча-то в глаза не видел».

Кхэу составил для себя на сегодня строгий «график движения», и времени вернуться за мальчуганом у него не было. Но он дал себе слово в следующий раз непременно уговорить старика, чтобы тот отпустил с ним мальчишку: пусть поживет немного у них в части, народ там хороший; на мир поглядит, книжки почитает, а главное — прикоснется к настоящему делу…

Крохотный поселок у перекрестка дорог. Кхэу назначил здесь свой первый привал. Движение на шоссе по-прежнему самое оживленное. Катят вереницею грузовые велосипеды[177], шагают носильщики, мелькают рюкзаки, мешки из сыти, коричневые тюки. Кхэу шел по обочине, обсаженной высокими деревьями. «Еще двадцать деревьев пройду, — решил он, — и передохну немного».

Но тут внимание его привлекла столовая. Здесь же, в «зале», торговали книгами. «Вот это да! — восхитился он. — Ценная инициатива: рядом пища плотская и духовная. Выходишь из заведения прямо-таки гармонической личностью…» Да и выглядел этот «пищеблок» весьма необычно: фасад оплетен колючей проволокой, от самого входа разбегаются окопы.

Кхэу сперва подошел к книжному прилавку. Прочел названия на обложках, проглядел незнакомые книжки, полистал свежие газеты. Больше всего на прилавке было календарей на нынешний, тысяча девятьсот пятидесятый год — всех расцветок и фасонов. Кхэу залюбовался большим настенным календарем: что ни месяц, то живописный шедевр — позабудешь и дни недели, и числа. Здесь же лежали многочисленные лозунги, плакаты и графики соревнования.

Он купил записную книжку в красивой обложке, — с календарем! — сунул ее в карман и сказал продавцу:

— А знаете, в сорок седьмом я, грешным делом, и не думал увидеть через год-два печатные календари. Казалось — война, руки до всего не дойдут.

— Вы правы. Я и сам никогда не видел столько календарей. Ходкий товар — берут нарасхват. Я так понимаю, чем ближе победа, тем важнее для нас каждый месяц, неделя, даже день. Да и в делах нынче важен порядок, так что лучше все расписать заранее, рассчитать все сроки.

На тротуаре возле столовой остановились передохнуть носильщики, поставив на землю высокие корзины и положив на них коромысла. «Интересно, что это они тащат?», — подумал Кхэу. Он подошел поближе, протянул руку и горстью осторожно зачерпнул несколько мелких осколков металла с острыми рваными краями. Невесомые, словно перышки, осколки алюминия засеребрились на ладони. Носильщики, молодые ребята, обернулись и молча глянули на него. На губах у них промелькнула лукавая усмешка.

Кхэу, конечно, не стал расспрашивать, где они нашли самолетную тушу и куда несут дюраль. Он хорошо помнил газетные сообщения о сбитых за последнее время самолетах. И в мимолетном взгляде, которым он обменялся с носильщиками, сверкнула гордость, не нуждавшаяся ни в каких словесных разъяснениях.

А Кхэу, глядя на белевший в корзинах металл, думал: «Дюраль!.. Дюраль!.. Ясно, из него льют гильзы для снарядов».

Они вместе вошли в столовую и уселись за один стол. Когда им подали еду, Кхэу улыбнулся и сказал:

— Приятного аппетита, друзья.

И они дружно ответили:

— И вам, товарищ.

РАССКАЗ О «САМОЛЕТНОМ СТОРОЖЕ»

Жители городка Тхайнгуен[178], наверно, никогда не забудут той лунной июньской ночи, когда неприятель впервые бомбил их дома и пристань на реке. Да и путники, которые случайно оказались в городе, где их застал воздушный налет, тоже запомнят его надолго. С той ночи, что ни полнолуние, стали наведываться сюда бомбовозы. И Нам, само собою, усилил свою бдительность на дежурстве.

Вся округа сошлась на том, что именно его, Нама, надо назначить «самолетным сторожем». Стало быть, и здешние жители, и народ, сходившийся из деревень на базар, все доверили Наму свою судьбу, свой кров и добро. Каждые два месяца зампредседателя общины ходил с мешком от дома к дому, и люди отсыпали рис для Нама, чтоб не сидел он голодным на своей горе Коке и спокойно караулил небо. Что ж тут мудреного, если с той злополучной ночи Нам при малейшем шуме весь обращался в зрение и слух.

Упорно поговаривали, будто неприятелю здорово всыпали в Нгиало и Нашане[179], и теперь, посрамленный на земле, он все больше уповает на свои самолеты да бомбы.

Покуда Нам был лишь помощником «самолетного сторожа», он еще выбирал время пройтись по улицам да поболтать с соседями. Но едва земляки оказали ему такое доверие и повысили в чине, он, сознавая свою ответственность, почти перестал отлучаться с горы. И днем и ночью сидел с биноклем на вершине Коке, нахлобучив на голову ушастый, как у пилотов, шлем.

Да, теперь все стало иначе, не то что раньше, когда Нам ходил в помощниках. И жена его, тетушка Нам, переселилась поближе, к подножию горы. Если что нужно по хозяйству, станет она в дверях, крикнет погромче, и муж тотчас услышит. Ответит ей: так, мол, следует поступить или то-то сделать. И соседи все слышат и знают: сейчас Нам спустится со своего поста, чтобы поесть, а теперь он просит жену сходить достать пачку лаосского табаку.

У тетушки Нам хлопот всегда полно: и в доме управиться, и за дочкой приглядеть, и на базар снести на коромысле корзины с зеленью и овощами, а оттуда, глядишь, она вернется домой то с десятком яиц, то с парою кур — все ж хорошая добавка к рису, который собирали для них соседи.

Нам не упускал случая напомнить жене, чтоб та не разрешала их дочке Ти лазить к нему на гору. «Внизу, — повторял он, — ребенку и простор и развлеченья, а наверху — ничего, одна трава растет да ананасы». И вообще, кроме своего помощника, он не терпел никого на НП. На наблюдательный пункт, по всем правилам, посторонним вход запрещен. Даже когда военные поднимались к нему на гору, чтобы снять план городка или окрестностей, он проверял у них документы с великим тщанием.

Во всякое время дел у Нама на горе хоть отбавляй: главное, гляди, не зевай, в южную сторону, оттуда всегда появлялся «он», заходя на бомбежку. Поначалу Наму приходилось нелегко, но вскоре он пообвык. В ясные дни самолетный сторож обводил биноклем горизонт, про себя называя каждую гору, холм или лес. А вот ночью, особенно если луна пряталась в облаках, Нам мог предаваться воспоминаниям о фронтовой службе, о своих однополчанах. Там, конечно, было и опасней и потруднее. Но зато рядом всегда были свои ребята, и война носила их по разным местам, — одним словом, на фронте не соскучишься…

Городок в дневные часы пустовал, словно вымирал. Лишь в окуляры бинокля увидишь иногда маленькую фигурку прохожего, бегущего по улице или прячущегося в тени деревьев на обочине дороги. Если кому по неотложному делу и приходилось засветло проходить через город, тот, естественно, торопился миновать опасное место. Обычно же все норовили так рассчитать время, чтобы попасть в Тхайнгуен уже в сумерки, перекусить на базаре и ночью отправиться дальше. Грузовые велосипеды тоже не задерживались в этом городе, где сходились дороги, ведущие в Бакзианг, в Баккан или Туйенкуанг[180]. Днем они старались здесь не появляться. И чем солнечнее стояла погода, тем тревожнее было у всех на душе. Дня не проходило без того, чтоб не наведывались самолеты, нередко даже на рассвете слышался то удаляющийся, то наплывающий рокот моторов, — это «он» прочесывал дороги. Но когда самолеты не прилетали, на душе спокойнее не становилось: «А вдруг «он» готовит авиацию, чтобы нежданно-негаданно выбросить парашютный десант?

Нам, не отрываясь от бинокля, смотрел вдаль. Белыми клубами громоздились облака, такие мягкие, безобидные на вид. Но за ними-то и нужен глаз да глаз: того и жди, проморгаешь беду. Сколько раз, случалось, самолеты выскакивали из-за облаков, чтобы оттуда ястребом ринуться на городок. Народ на базаре не успевал даже разбежаться по убежищам, и во всем оказывался виноват «самолетный сторож». Его крыли потом на чем свет стоит. А он только краснел да отмалчивался.

Иной раз до сорока самолетов вдруг обрушивалось на город из-за туч. Главное: вовремя их заметить! А там уж, сколько бы их ни было, как бы они ни петляли, Нам все равно успевал ударить в звонкий рельс, и землякам хватало времени укрыться в убежищах. Но иногда, по ночам, бывало и так: самолеты уже рядом, над Лыуса, а Нам не услышал их приближения. Беда да и только! Сколько потом ни колоти в рельс, все равно поздно!..

Наступила на редкость горячая пора: что ни день, то по нескольку налетов: вчера — шесть, позавчера — восемь. Нам неотрывно глядел и глядел на юг, даже позабыл о еде. Жена по пять раз выходила к подножию, звала чуть не до хрипоты, но Нам не откликался. Приходилось отправляться на базар, так и не покормив мужа.

Вернулась она однажды под вечер, нашла завтрак нетронутым и растревожилась: «А ну как его опять прихватила лихорадка? Отдал небось бинокль помощнику, а сам мается». Подхватила она на руки дочку и полезла на гору. Добралась до вершины и видит: стоит ее муженек во весь рост и глядит куда-то в бинокль. На самой вершине гуляет ветер, полы рубахи у Нама так и трещат.

Не заметил сторож, как жена подошла и встала рядом.

— Ты что, — спросила она, — уже и завтраки отменил?

Нам вздрогнул и повернулся к ней:

— Горе мне с тобой! Сколько раз говорил: нечего лазить на позицию! Ведь за тобой и другие повадятся. — Потом, сменив гнев на милость, сказал: — Ладно уж, раз оказалась здесь, на, погляди в бинокль на горы. Узнаешь хоть одну?

— Да я ведь в такую даль не заходила. Как их признаешь?

— Это проще простого. Вон та — гора Дот, там как раз кончается наша провинция и начинается Бакзианг. От нас туда, если прямиком, ровно двадцать пять километров.

— Узнать бы, дешевы ли там куры и утки? Выберу, пожалуй, денек, подкину малыша бабке да схожу в те места на базар.

— Тебе все куры да утки… Лучше погляди вон туда: видишь, гора Бонг, а за ней гора Хатяу. Между ними-то именно и выскакивают самолеты. Как завижу их, сразу бью в рельс, чтоб народ прятался. Самое главное, если там их заметишь!

— Ну, ладно, мне пора, дитя ведь.

— Погоди ты. Взгляни-ка вон туда. Узнала? Ты ведь ходила туда торговать. Видишь, речушка, а за нею гора Линьням…

Услышав названье, знакомое ей по тамошнему базару, жена, сжав покрепче бинокль, долго глядела в ту сторону.

Потом заторопилась и напомнила мужу:

— Ты б уж уважил меня, сходил домой да съел в один присест обед с завтраком. У меня сегодня суп из полевых крабов.

Нам взглянул на часы и трижды ударил в рельс: это был знак к открытию вечернего базара. Потом вручил бинокль помощнику и стал неторопливо спускаться с горы. Соседки постарше и молодухи, попадавшиеся по дороге, завидев его, начинали шутить:

— О-о! Вот так встреча! Неужто сам Хозяин горы снизошел до нас, грешных…

— Хозяин, эй, Хозяин! А ну как самолеты нагрянут без вас, покупатели с перепугу все котлы с похлебкой перевернут!..

— Спокойно, соседки, спокойно, — важно отвечал Нам. — Я за себя помощника оставил. У нас на посту всегда порядок.

— Так-то оно так, но вы уж за обедом не больно рассиживайтесь. Нам спокойнее, когда вы на посту. Да и у хозяйки вашей без вас дел хватает…

И впрямь день и ночь сидел Нам на горе и караулил небо от самолетов для блага и безопасности земляков, а все заботы и хлопоты, касаемые семьи, ребенка, базара и пропитания, возложил на жену.

Время на дежурстве иной раз тянулось мучительно долго. «Черт возьми, — бормотал Нам, — почему это день никак не кончается? Уж чего только не делаешь, чтобы время скоротать, а конца ему не видно. Тут, грешным делом, и свихнуться недолго!» У себя на горе Нам развел целое хозяйство, хоть земля там была сухой и скудной. Насадил маниоку, не меньше тысячи деревцов, и ананасов сотню-другую. Но более всего радовали глаз бананы; выросло их десятков пять или шесть, на иных деревьях висели уже тяжкие гроздья плодов. Банановые листья, как огромные опахала, весело раскачивались над землей. И человек, устав глядеть в бинокль, мог полюбоваться зеленью и отдохнуть, созерцая плоды трудов своих.

Иногда Наму очень хотелось поиграть на свирели. Еще мальчишкой он выучился этому нехитрому искусству. И потом, когда был в солдатах, частенько наигрывал на бамбуковой дудке. Но самолетному сторожу надо слушать небо, и переливы свирели только помешают ему. Оставалось одно утешение: газеты да книги — само собою разумеется, книги про сражения и походы. Читая, он прищелкивал языком и сокрушался о загубленном своем здоровье, вспоминал боевых друзей и сильнее прежнего негодовал на затеянную врагом войну, на рану, стоившую ему столько крови, во время боев в Хонгкуанге. И он все сильнее проникался чувством ответственности: шуточное ли дело — уберечь людей от самолетов. Машины эти Нам попросту ненавидел. Возможно, если бы у нас была тогда своя авиация, он относился бы по-другому к самолетам, но в его сознании самолеты были связаны только с врагом, ненавистью и смертью. «И кому это, — возмущался он, — взбрело в голову назвать нашу городскую закусочную — «Самолет»?!»

* * *

Но вот были подписаны Женевские соглашения[181]. Наступил мир, и люди вздохнули с облегчением. Теперь-то уж самолеты не сунутся больше к городу. Конец налетам и бомбежкам! Все, от мала до велика, перестали бояться сигнала «Воздух!» И по делам, и на базар они шагали среди бела дня, ничуть не таясь, безо всякой маскировки. «Раз уж мы победили, значит, нечего бегать пригнувшись, ползать по укрытиям и щелям, не к чему размалевывать одежду под цвет травы. Будем ходить по своей земле во весь рост и в чем кому нравится…»

Нам, конечно, радовался вместе со всеми, но в глубине души его затаилась смутная тревога. Хотя спроси его кто-нибудь об этом, он, пожалуй, не знал бы, что и ответить. Прекращение огня двадцать седьмого июля совпало с отмечавшимся по всей стране Днем раненых. И Нам вспомнил опять, как он, здоровый и невредимый, когда-то воевал с врагом. Потом стал раздумывать о недавней поре, когда на горе Коке сторожил самолеты. Что же сулит ему, Наму, новая жизнь? Ведь налеты кончились и незачем больше трезвонить в рельс. Надо заняться каким-нибудь стоящим, важным делом. Повсюду начнется строительство, и людей не будет хватать, да только куда ему деваться со своим увечьем?..

Весь день Нам просидел на горе, еще боясь, как бы не нагрянули самолеты, по старому их обыкновению! Особенно он возмущался поведением автомобилей, — грузовики с легковушками разъезжали по шоссе без малейших мер предосторожности! Катили среди бела дня, гудели… Ведь случись тут самолету, звони не звони, беды не предотвратить. Да и земляки хороши: разгуливают по улицам почем зря!.. Самолетный сторож забыл, что сегодня базар собрался в дневное время; впервые за два года ему не пришлось бить в рельс ни утром, ни вечером, объявляя начало торгов!.. От гула тяжелых грузовиков Нам то и дело вздрагивал…

День ото дня в городе становилось все многолюднее. Повсюду виднелись красные флаги и еще голубые флаги с белым голубем мира. Люди слонялись по улицам без дела. Глядя на них с горы, можно подумать, что там бегают муравьи… Сколько уж лет не доводилось людям так, без оглядки, гулять по солнышку. Мост из лиан, переброшенный через речку Зиабай, весело раскачивался на ветру, будто гамак.

А Нам все сидел на горе Коке который уж день подряд и ни разу не зазвонил в рельс, чтобы объявить тревогу. Самолетный сторож копал маниоку. Когда он принес несколько клубней домой, жена сказала:

— Ты бы уж спустился к нам насовсем. Для чего, скажи на милость, тебе торчать наверху?

Нам понимал, что жена права. Да и спуститься с горы было проще простого. Но что ему делать внизу? Возиться с ребенком, покуда жена на базаре? Но разве это занятие? Нет, ему нужно настоящее дело…

Только пришлось Наму все равно, как вернулся он домой, сидеть с дочкой. Конечно, жизнь стала спокойнее. Ел он дважды в день, как и в военную пору, но еда была свежая, что называется, с пылу с жару, да и есть можно в любое время, когда душа пожелает. Не надо больше водить биноклем вдоль горизонта, обшаривая землю и небо. Ничего не скажешь, жизнь дома легче. И жене тоже спокойнее: дитя присмотрено и ухожено, хочешь — и на дальний базар можно сходить, а потом, днем торговля идет бойче, и в рядах шумно и весело, не то, что прежде.

Со временем Нам привык жить без самолетов. А когда случалось ему заглянуть на базар, соседки тараторили наперебой:

— Спасибо вам, вот как жену выручаете. Пока вы с дочкой, она теперь поспевает и на дальние базары.

— Так-то оно так, — возразила в ответ другая, — но раз уж нет бомбежек, можно Ти к соседям пристроить, а то и дома оставить одну — не пропадет. Мужчине в няньках скучно…

Но потом самолетный сторож услыхал слова, запавшие ему в душу: «Народ вон как радуется, — одним словом, мир. Теперь самолетам конец. Летай они по-прежнему, и мы б собирали для сторожа по сорок кило риса в месяц…»

Нет, люди не попрекали его! Но и не сказать ему этого не могли. И Нам решил тотчас искать работу. Горсовет, желая помочь фронтовику-инвалиду, предлагал ему службу полегче в каком-нибудь учреждении. Но он предпочел ставить соседям жилье. Благо теперь строились целые улицы новых, крытых листьями домов со стенами из плетеных матов. И на базаре одну за другой ставили новые харчевни, где подавали отменный фо[182], и поодаль вырастали ларьки да лавки. В центре города начали возводить здания разных предприятий и учреждений. И Нам теперь целыми днями плел маты, ставил столбы, настилал крыши из пальмовых листьев. Гулко ударялись оземь вязанки бамбука, свистели ножи, нарезая дранку, громыхали взрывы — это выкорчевывали динамитом сосновые пни на холме у старой больницы. Повсюду разворачивалось строительство.

Соседом Нама был водитель грузового велосипеда. Деревня, откуда этот человек был родом, в войну осталась на оккупированной территории, и он перешел в освобожденный район, раздобыл велосипед и стал водителем, обслуживая наши войска. Когда он вернулся из-под Дьенбьенфу[183], то хвастался всем и каждому: «У нас, соседи, полезных изобретений — хоть пруд пруди. Вот вам, к примеру, — грузовой велосипед. Бывало, везешь на нем на фронт целых три центнера, и хоть бы что. Трофейные грузовики, американские, берут три тонны; значит, один грузовик равен десяти велосипедам, и вся хитрость. Только грузовику подавай бензин да хорошую дорогу. А велосипед обходится за день горсткой риса, и дорога ему везде, где пройдет человек, — по горам ли, по лесу, вброд через ручьи и реки. Нет уж, вы как хотите, а без грузовых велосипедов нам бы врага не одолеть!..»

После прекращения огня, глядя на зеленые грузовики, день и ночь бежавшие по шоссе, сосед заметно приуныл. Дошло даже до того, что в разговорах он стал склоняться на сторону автомобиля. И вечером, жалуясь Наму и его жене на ломоту в костях и усталость, предрекал грузовым велосипедам самое мрачное будущее. «Ваши велосипедные дела, — утешала его тетушка Нам, — ничуть не хуже наших, самолетных». От таких слов у Нама сжималось сердце, и он принимался учить Ти барабанному бою, чтоб заглушить голос жены, а потом спешил поскорее выбраться из дома и отправлялся к ротному Кхыонгу.

В начале войны они служили вместе в одном отделении. Кхыонг очень любил Нама и горевал, когда того после ранения отчислили из армии. Пока Нам валялся по госпиталям, Кхыонг продолжал воевать и дослужился до офицерского звания. Каждый раз, как только их часть оказывалась неподалеку от Тхайнгуена, он непременно заглядывал к старому знакомому. И Нам почитал его, как старшего брата, и радовался успехам и наградам друга, как своим собственным. В последний раз, заглянув к ним по дороге на фронт, Кхыонг подарил малышке Ти большущий кусок белого парашютного шелка и сказал: «Вы его лучше не красьте. Скоро победа, сшейте-ка Ти к празднику белый костюмчик, то-то будет красиво».

После Дьенбьенфу часть, где служил Кхыонг, перебросили сюда, в Тхайнгуен. Друзья теперь виделись часто, любили посидеть, предаваясь воспоминаниям. «А ты как, не бросил свою свирель? — начинал Кхыонг. — У нас самодеятельность и на передовой выступала. Бывало, по ночам на лысых холмах под Дьенбьенфу я все вспоминал твою музыку. Мы с тобой прослужили всю войну, я с ребятами воевал на фронте, а ты оберегал народ от бомбежек. Каждый делал, что мог, для победы. А теперь смотрю я на тебя и вижу, ты, брат, раскис или чем-то недоволен…»

Вот и сегодня, послушав жену, Нам огорчился вконец и решил поговорить с другом. Рота Кхыонга строила гостиницу. Работа спорилась, ведь за войну сколько солдатам пришлось вырыть блиндажей да поставить времянок. Друзья присели на вязанку бамбука, и Нам поделился с ротным своими горестями.

— Ты теперь небось уйдешь из армии, вернешься к себе в деревню? — спросил он под конец.

— Нет, не собираюсь. Ведь Народная армия — это оплот мира. Мы не можем разойтись по домам, мы должны учиться военному делу, овладевать техникой. Солдат революции, он, как и весь народ, дорожит миром и всегда готов дать отпор врагу, отстоять мирный труд, добытый нашей кровью.

— Выходит, вы с ребятами нужны в армии, а до меня теперь никому нет дела?

— Мы охраняем мир, а у него немало врагов — и явных и тайных. А вот твоя небесная профессия, она вроде бы нынче ни к чему! Это ты прав. Война заставила нас слушать, не гудит ли сирена, не бьют ли тревогу. А мир, он любит тишину. Так тебе жаль, что ли, твоей колотушки?

— Ты все шутишь, Кхыонг. Знаю, в теории ты меня всегда за пояс заткнешь.

— Какая же тут теория? Сплошная практика! Вот ты все эти годы бил в рельс, объявляя тревогу, значит, руки твои, считай, для настоящей работы были потеряны. Правда, ты там, у себя на горе, развел целую плантацию, только это ведь капля в море. Ты пойми, война кончилась. Неужели тебе неохота взяться за дело?

— Да ведь силы мои уж не те.

— Брось, найдется и для тебя работа. Главное — быть полезным. Не сегодня-завтра начнут восстанавливать железную дорогу. Там даже детвора будет работать: подносить щебень, собирать костыли да болты с гайками..

У Нама сразу на душе полегчало. Жаль только, жены нету рядом, глядишь, и она поняла бы, в чем нынче суть дела. Хорошо бы еще и соседу помочь выяснить, что теперь будет с грузовыми велосипедами?

— Велосипеды эти, — улыбнулся Кхыонг, — тоже порожденье военного времени. Сам-то велосипед изобретен для быстрой езды, садись, как говорится, и кати себе с ветерком. А нам вот в войну пришлось таскать эти велосипеды с грузом. Чушь ведь, не правда ли? Нет уж, в мирное время пускай велосипеды возят нас, а не мы их. Теперь, брат, главный транспорт — автомобиль! Но мало ли еще непроезжих дорог да тропинок? Ты возьми деревню, там нынче все кипит, только успевай поворачиваться. Кто ж запретит твоему соседу или кому другому из крестьян возить на велосипедах удобрения, грузы, товары? Да грузовик по меже и не проедет… Тачка ведь сохранилась, чего ж вы зря велосипед-то оплакиваете!

Обрадовался Нам. Эх, если б сосед слышал их разговор, сразу перестал бы жаловаться.

На стройке, за стенами в лесах из ровных, словно оголенных бурей, бамбуковых жердей, коротко прозвенел рельс. Здесь он звучал спокойно и деловито, не то что на горе Коке перед налетом вражеской авиации. Жаркое полуденное солнце отливало зеленью на новых пальмовых крышах. С шоссе доносились голоса шагавших цепочкой носильщиков. Нам вдруг почувствовал, как у него прямо чешутся руки: скорей бы поспеть на базар, чтобы ставить навесы да сколачивать ларьки. Сегодня он был готов работать за самую малую цену. Деньги, они никому не помешают, но главное — надо делать дело…

КРУГЛЫЙ СЛАДКИЙ ПИРОГ «ЗЕО»[184]

Вся семья собралась на праздник Лунного нового года. Маленькой Тхом нравился этот праздник и его название — длинное, из трех слов — «Тет нгуен дан». В доме было очень весело. Бабушка ласково кивала всем белой седой головой, а дедушка поглаживал свою белую седую бородку.

Дедушка с бабушкой похвалили Тхом:

— Внученька наша подрастает — с каждым днем становится все смышленее и послушнее.

Нгот, старшая сестрица Тхом, стала подмигивать ей и размахивать руками, будто собралась запеть веселую песню. А мама обняла Тхом и сказала громко, словно выступая на семейном совете:

— Если в этом году учительница в приготовительном классе похвалит нашу Тхом за прилежание и хорошее поведение, я подарю ей чудесный подарок. Мы все втроем, дедушка, бабушка и я, придумаем для вас, доченьки, что-нибудь особенное. Послушай-ка, Нгот, а не устроить ли нам Праздник середины осени?[185] Вкусных вещей наготовим! Вот уж будет всем подаркам — подарок.

Тхом толком не знала, что за праздник такой — «Середина осени». Но название, тоже из трех слов, ей нравилось: «Тет чунг тху». Вообще, все названия, начинающиеся на «тет», ей нравились, потому что слово это значит — «праздник». Так объяснил ей дедушка. Да она и сама понимала, когда наступает Тет, столы так и ломятся от угощенья; взрослые и дети гуляют по улице нарядные, веселые, улыбающиеся, все приветливо здороваются друг с другом. Даже улица, где живет Тхом, становится чище и наряднее. «А хорошо бы, — подумала Тхом, — чтобы каждый день назывался «Тет»!

Но что это все-таки за праздник Тет чунг тху? И когда он наконец настанет? Мама, конечно, очень любила Тхом, но никогда ничего не могла ей объяснить до конца.

— Ах, доченька, — говорила мама, — и как тебе только не надоест спрашивать? Что за праздник Тет чунг тху?.. Ну-у, главное — в этот день для детей в каждом доме ставят «гору сластей», высокую-превысокую. Там тебе и пироги и фрукты… Вот придет Тет чунг тху, вы закончите учебный год, и если учительница похвалит тебя, я уж тогда такую вам «гору сластей» построю! А сейчас мне некогда, я должна идти на занятия и на базар. Ты бы лучше Нгот расспросила, она у нас все знает.

Нгот делала уроки, но, как всегда, с готовностью начала объяснять:

— Праздник середины осени — это осенний праздник. Ведь осень, как и весна, самое лучшее время года. Осенью очень много фруктов, небо прозрачнее и луна красивей и ярче… А всего есть четыре времени года…

— А что такое «время года»?

— Вот пойдешь в школу, как я, и сразу все поймешь. А пока не мешай мне, я еще вон сколько должна повторить.

Да, нелегко жилось Тхом: спрашиваешь, спрашиваешь, а мама с сестрой почти не отвечают. Тхом согнула пополам мизинец, поглядела на него и пригорюнилась.

Ладно, ничего не поделаешь. Нгот сказала, что луна бывает большой и круглой двенадцать раз в году. А год?.. Ясно, ясно: год проходит от одного дня рождения Тхом до другого! Но самая круглая и красивая луна, говорила Нгот, бывает в ту ночь, когда празднуют Тет чунг тху. Вот почему бабушка говорит, что чудесные и вкусные пироги «зео» должны быть круглые, как полная луна.

Хорошо бы каждый месяц праздновать Тет чунг тху!

Стоило теперь Тхом увидать полную луну, и ее нельзя было уложить спать. Она внимательно разглядывала луну, и ей чудилось, будто это вовсе не луна, а круглый пирог, вкусный, сладкий и ароматный, хоть клади его на стол, прямо на «гору сластей». Надо попросить маму, чтоб она испекла побольше сладких лун. А эта, что висит за окошком, самая большая и красивая, непременно достанется Тхом, когда будут «ломать гору»[186].

Луна поднималась все выше и становилась все больше и светлее. Тхом и сама не заметила, как заснула, сложив ладошки на животе. И снилось ей, будто она держит в руках пирог, сладкий и круглый, как луна за окном.

Бабушка и дедушка захотели съездить в деревню, где вся семья жила в эвакуации. Через неделю они вернулись и, едва войдя в дом, воскликнули:

— Ну внученьки, праздник-то ваш уже на носу!

Тхом и Нгот стали разбирать бабушкин и дедушкин багаж: клетку с курами; торбу пахучего клейкого риса «неп» — надкусишь зернышко, а в нем капельки соку, белого, как молоко; фрукты всякие и разные, от крушины до огромных грейпфрутов.

А луна с каждым вечером становилась ярче и круглее.

Проснулась Тхом однажды, смотрит — а на столе красуется множество сладких пирогов «зео». Одни пироги круглые, точь-в-точь как луна, а другие — нет.

— Нгот, а Нгот, — спросила Тхом сестру, — что это за некруглые пироги?

— «Некруглые»! Скажешь тоже… Они — квадратные.

— Какие?

— Квадратные! У них все стороны равны и все углы прямые.

— Если прямые, почему же они загибаются?

— Ладно, начнешь учиться в школе, как я, сразу все поймешь.

— Нгот, а Нгот, а какие вкуснее — круглые или эти… прямые!

— Горе с тобой, — одинаковые! Одно тесто, одна начинка…

Значит, круглые пироги и квадратные — все на один вкус, решила Тхом, и каждый ест какие ему больше нравятся.

Она отвернулась от стола и тихонько подошла к маме и Нгот. У мамы ладошки были зеленые-презеленые, как салат на кухне, как листья в саду; а у Нгот — красные, словно праздничные флаги на улице. Мама с сестрой, каждая в своей чашке, красили грейпфруты. Зеленые и красные грейпфруты были куда красивее обычных — блеклых, желто-белых.

— Мама, скажи, пожалуйста, почему лунные пироги делают не круглыми, как луна, а квад… квадратными?

Нгот засмеялась и крикнула:

— Ну-ка, ты, великий математик, отойди подальше! Испачкаешь платье, потом не отстирается.

А мама сказала:

— Доченька, ты бы лучше сбегала к деду. Посмотрела бы, какие он во дворе фрукты раскладывает. Там и крушина есть, и гуайявы, и хурма без косточек, а грейпфрутов видимо-невидимо.

Около дедушки сидела кошка — белая с черными пятнами. Кошка легонько тронула лапой спелую желтую гуайяву. Она выкатилась из нижнего ряда горки, и все плоды рассыпались — по мощенному красным кирпичом двору. Пришлось дедушке собирать их и мыть заново.

— Знаешь, дедушка, — объявила Тхом, — я не люблю нашу кошку!

— За что ж ты ее не любишь, внученька?

— Уж очень много у нее в лапах колючек. Скажи, дедушка, а кошка ест сладкие пироги? Если ест, пускай берет себе квадратные, ладно?

Дедушка ничего не ответил. Он вытирал полотенцем целую гору тарелок и блюдец. Они были тоже круглые.

— Послушай, дедушка, а бывает квадратная луна и квадратные грейпфруты?

— Да что это с тобой, внучка? Ты же у нас умница и вдруг болтаешь всякий вздор! Луна всегда круглая, и грейпфруты — тоже.

Тхом очень любила играть и шутить с дедушкой, но дело было серьезное. И она снова спросила:

— А зачем же тогда делают квадратные пироги?

— Квадратные, круглые — пироги как пироги: мягкие и сладкие… Круглые пироги — это вроде небо или солнце с луной. А квадратные — земля[187]. Ох, постреленок, все-то тебе надо знать, беги лучше погуляй. Не мешай нам с бабушкой готовить «гору сластей», а то и праздничную луну прозеваем.

«Ну прямо беда, — думала Тхом, — даже дед ничего не захотел объяснить… Разве это объяснение: «земля», «небо».

А на улице все громче и громче грохотали барабаны. Звонкой дробью раскатывался барабан «эть» с медным корпусом. Гулко гудел бочонок, сотрясавшийся в лад пропущенной сквозь него веревке, которую дергали и трясли с обоих концов парни и девчата. Везде слышались веселые песни, шутки. Тут уж каждому стало понятно: праздник начался.

«Тетушка Луна» весело улыбалась за окном и светила изо всех сил — ярче, чем солнце в полдень. Но над «горою сластей» у Тхом было еще светлее: маме показалось мало горевших под потолком электрических лампочек, и она зажгла много-много свечей. От барабанного гула поднялся ветер, и огоньки свечей метались из стороны в сторону. А веселые зайчики от огоньков прыгали в широко раскрытых черных глазах Нгот.

Громкие раскаты барабанов всколыхнули всю столицу. И тетушка Луна, растроганная этой встречей, подмигивала с небес двум сестренкам — Нгот и Тхом.

К ним в гости на праздник пришел старый директор маминой школы. А дедушка пригласил и уличного старшину. Ведь с гостями куда веселее.

Наконец все были в сборе. Мама взяла из «горы сластей» блюдо с пахучим, сваренным на пару рисом, в середине которого желтела затейливо изогнутая вареная курица. Нарезав курятину, мама наполнила рюмки розоватой наливкой и, как положено, пригласила гостей «сломать гору».

Дедушка погладил свою белую бороду, дружелюбно взглянул на луну и поднял рюмку, приглашая гостей к угощению. Бабушка тоже подняла рюмку и поклонилась гостям. А мама стала потчевать их разными вкусными вещами. Правда, Тхом, честно говоря, удивилась, что мама, хоть и была уже совсем взрослая, не стала пить наливку, а пила только горячий чай.

Барабаны на улице били все громче и быстрее, словно приглашая луну подняться повыше и засиять в полную силу.

— Мама, а мама, — спросила Нгот, — можно я сбегаю к моей подружке Нянь? Мы всем классом давно уже сговорились «сломать» у нее «гору».

Мама улыбнулась и кивнула головой.

— Мамочка, можно я тоже схожу к Нянь, — сказала Тхом, — она живет рядышком, в нашем переулке. У нее «гора сластей» совсем маленькая — одни грейпфруты, и не так красиво и светло, как у нас. Мне ее очень жалко, потому что на столе у них нет луны. Дай мне, пожалуйста, большой пирог, только обязательно круглый. Я отнесу его ей в подарок. Нет, квадратного мне не надо, я хочу подарить круглый…

Тхом завернула пирог в красивую разноцветную бумагу и со всех ног пустилась бежать по переулку. Она бежала вприпрыжку и приговаривала: «Луна добрая-добрая, веселая-веселая… Луна круглая-круглая, светлая-светлая…» Потом остановилась с разбега у дома Нянь и напоследок пропела: «Лун много-много…»

Примечания

1

Тямский — от Тямпы, название индуистского государства на территории Центрального Вьетнама; упоминается в источниках со II века; из длительных столкновений с Вьетнамом вышла побежденной и утратила независимость (XV в.). В Тямпе весьма высоко были развиты скульптура, архитектура, музыка и другие искусства.

2

Хоабинь — город и старая провинция в предгорьях, к юго-западу от Ханоя.

3

Лангшон — город и провинция во Вьетбаке; сейчас часть провинции Каоланг.

4

Речь идет о Японии, которая в 1940 году навязала французским властям во Вьетнаме ряд кабальных соглашений и вскоре оккупировала страну. Японские милитаристы с помощью некоторых продажных националистических групп всячески рекламировали идеи японской гегемонии и «великой Азии».

5

Озеро Меча — расположено в центре Ханоя; в средние века площадь озера была значительно больше и оно соединялось протоками и каналами с другими водоемами; на берегах его стояли дворцы и храмы. Нынешнее название связано с легендой о волшебном мече, якобы врученном духом королю Ле Тхай То (Ле Лою), изгнавшему из страны китайских захватчиков (1428 г.); после этого, когда король катался по озеру, из воды появилась золотая черепаха; король замахнулся на нее мечом, но она вырвала у него чудесный меч и исчезла.

6

В старину во Вьетнаме в день поминания умерших принято было сжигать раскрашенные бумажные изображения коней, денег и т. п.; считалось, что покойный в загробном мире обретает все это в реальном виде.

7

Вьет — одно из древних названий Вьетнама.

8

Кайлыонг — музыкально-драматический жанр вьетнамского театра, идущий от бродячих актеров и театральных трупп, выступавших на рынках и деревенских площадях Южного Вьетнама; возник в годы первой мировой войны.

9

Я вместе с ним (франц.).

10

«Троецарствие» — китайский классический роман, повествующий о драматических событиях и войнах в Китае в III веке, когда страна распалась на три царства — Вэй, У и Шу; автор книги Ло Гуань-чжун жил между 1330 и 1440 годами.

11

Куанэм — в буддийском учении — бодисатва Авалокитешвара, подательница счастья; во вьетнамском пантеоне вобрала в себя черты различных культов; в пагодах распространены ее изображения в виде восседающей на лотосе многорукой фигуры.

12

Праздник (начала) лета — отмечается пятого числа пятого месяца по лунному календарю.

13

Маунг — невысокое дерево, из листьев его варят красную краску, которой женщины в старину красили ногти перед праздником начала лета; из его листьев также приготовляют лекарства.

14

Толить — река, протекающая через Ханой; часть ее древнего русла в настоящее время засыпана; с рекой этой связаны многие предания.

15

Шао — мера площади, равна 360 кв. м.

16

Куангнам — старая провинция в Центральном Вьетнаме.

17

Кханьхоа — старая провинция в Южном Вьетнаме.

18

Год Земли и Тигра. — По лунному календарю время делится на повторяющиеся шестидесятилетние периоды, состоящие из двух совмещающихся циклов — двенадцатеричного («земного»), где год обозначается названием одного из двенадцати животных, и десятеричного («небесного»), где год обозначается названием одного из пяти элементов («стихий»), каждый в двух началах — мужском и женском; здесь имеется в виду 1938 год.

19

В лунном календаре месяцы обозначаются порядковыми числами.

20

Хозяин очага — прозванье Духа домашнего очага, одного из самых почитаемых божеств вьетнамского пантеона; 23 числа последнего месяца года устраивают праздник проводов Духа, в старину в этот день приносили в жертву карпа, на котором Дух якобы улетал на небо, где он докладывал обо всех добрых и злых делах живущей в доме семьи.

21

Тхиен туэ — невысокое дерево с перистыми листьями, раньше его сажали рядом с храмами, алтарями и т. п.

22

Год Земли и Кота — здесь: 1939 год.

23

Хадонг — город поблизости от Ханоя; во время написания повести был центром одноименной провинции, ныне — главный город провинции Хашонбинь.

24

Год Металла и Дракона — здесь: 1940 год.

25

Мыонги — народность мон-кхмерской семьи (ок. 500 000), живущая в горных районах ДРВ. Тхатьтхань — уезд в провинции Тханьхоа (Центральный Вьетнам).

26

Вечеринка (франц.).

27

Тайное намеренье (франц.).

28

Зиа Лаунг — тронное имя первого императора династии Нгуен; правил с 1802 по 1820 год.

29

С начала XIX века официальной столицей династии Нгуен был город Хюэ; однако Ханой всегда оставался духовным центром страны, именно это и имеет в виду автор.

30

Река Коня (вьет. — Ма) — протекает неподалеку от города Тханьхоа; истоки ее находятся в горах Северо-западного Вьетнама.

31

Данбау — вибрафон-монохорд; изменяя натяжение единственной струны инструмента, можно получать звук различной высоты, сильная вибрация струны придает звучанию своеобразную тремолирующую окраску; корпус инструмента делается из тыквы-горлянки (вьет. — «Бау»), откуда и происходит название.

32

Винь — главный город старой провинции Нгеан.

33

Год тысяча девятьсот восемнадцатый (франц.).

34

Бадинь — местность на границе Тханьхоа и старой провинции Ниньбинь, где с 18 декабря 1886 года по 20 января 1887 года патриотические отряды вели ожесточенные бои с войсками французских колонизаторов.

35

Речь идет о съедобной разновидности лягушек, которых ловят в стоящей на рисовых полях воде, приманивая их на свет факела.

36

Шэу — высокое дерево, кисловатые плоды его идут на похлебку.

37

Развлечение, удовольствие (франц.).

38

Улица Поля Бера — старое название одной из центральных улиц Ханоя (по имени французского комиссара в Центральном и Северном Вьетнаме; конец XIX в.). Ныне — улица Чангтиен (Монетная — здесь находился когда-то монетный двор).

39

Шамшон — курортный город на морском берегу, неподалеку от Тханьхоа.

40

Западное озеро — самый крупный естественный водоем в черте Ханоя; у берегов его со времени основания города возводились храмы, дворцы, укрепления, жилые дома; древнее место рыболовства и охоты, в прибрежных деревнях были развиты и ремесленные промыслы.

41

Намдинь — один из крупнейших городов и промышленных центров Северного Вьетнама, расположен примерно на полпути между Тханьхоа и Ханоем.

42

Фули — город, расположенный между Намдинем и Ханоем.

43

Травяной ряд — название ханойского железнодорожного вокзала; связано с тем, что в старину на месте вокзала располагалось торжище, где продавали траву и сено для скота.

44

Свобода, равенство, братство (лозунги французской буржуазной революции).

45

«Киеу» (или «Повесть о Киеу») — бытующее в народе название «Стенаний истерзанной души», знаменитого романа в стихах, написанного великим вьетнамским поэтом Нгуен Зу (1765–1820); Киеу — имя героини романа (см.: Нгуен Зу. Все живое. ГИХЛ, 1965).

46

Банг — высокое дерево с развесистой крупнолиственной кроной; его ради тени издревле сажали у домов, храмов и т. п.

47

Ньысуан — округ в гористой западной части провинции Тханьхоа.

48

Дракон в старину являлся символом государя, олицетворяя его могущество и власть.

49

Блаженная трава — многолетнее травянистое растение, произрастающее в горах; листья и корни его используются в медицине.

50

Во Вьетнаме с древних времен чеканят монеты с отверстием посередине.

51

Здесь по лунному календарю указана дата нападения японских войск на французские гарнизоны в Индокитае и фактического перехода власти к японским милитаристам (9 марта 1945 г.).

52

Весной 1945 года, как следствие предпринятых японским командованием широкой конфискации у населения риса и принудительных посевов технических культур, а также — стихийных бедствий, во Вьетнаме начался тяжелейший голод, от которого в северных районах страны умерло около двух миллионов человек.

53

Вьетчи — город на Красной реке, вверх по течению от Ханоя.

54

Имеется в виду тропическая разновидность тараканов, которые могут летать.

55

Другое «я» (лат.).

56

Тео — традиционный музыкально-драматический жанр вьетнамского театра, возникший в средние века на основе праздничных деревенских представлений.

57

Речь идет о книге «Ван дан бао зиам» (изд. В 1925–1930 гг.), где собраны произведения старой классики. Составитель книги, Чан Чунг Виен, был убит в первые дни войны Сопротивления (1946–1954 гг.).

58

В донге — основной денежной единице Вьетнама, десять хао или сто су.

59

Цветочный чай — сорта чая, в которых вместе с чайным листом засушиваются для аромата цветы (жасмин, лотос и т. д.).

60

В сентябре 1930 года в провинциях Нгеан и Хатинь началось крестьянское восстание, которым руководила Компартия Индокитая, были созданы Советы, начаты важные преобразования. В Вине и других городах в поддержку крестьян выступили рабочие и учащиеся. Восстание было потоплено колонизаторами в крови; последние Советы уничтожены в августе 1931 года.

61

Во Вьетнаме, особенно на севере страны, деревни издревле окружались живой бамбуковой изгородью, защищавшей от внезапного нападения неприятеля, от воров, хищных зверей и т. п.

62

Общинный дом — здание традиционной архитектуры, сооружавшееся обычно в центре селения, где поклонялись духам-покровителям, проводились деревенские сходы, празднества и т. п.

63

Лаосский табак — выведенный в Лаосе сорт крепкого темного табака; курят его обычно через кальян.

64

Тхыок — мера длины, около 40 см.

65

Капок — капоковое (хлопчатное) дерево, достигает высоты в 15 м, внутри его плодов содержится волокнистая масса, похожая на хлопок.

66

Тэй — от вьетнамского слова tây (Запад), презрительная кличка европейских колонизаторов.

67

Геомантия — древнее учение о магических свойствах земного ландшафта и их влиянии на судьбы людей.

68

Хонглинь — знаменитые своими пейзажами горы в старой провинции Хатинь (Центральный Вьетнам).

69

Ле (поздние Ле) — династия, правившая во Вьетнаме с 1428 по 1788 год; ее основатель Ле Лой был уроженцем Тханьхоа.

70

Чини — княжеский род, могущество которого сложилось в Тханьхоа во время междоусобных войн; с 1576 года Чини играли решающую роль при королях Ле. В 1599 году официально объявили себя правителями государства и управляли от имени королей Ле до 1786 года.

71

Нгуен — вьетнамская императорская династия, правившая с 1802 по 1945 год.

72

Лунный дан — струнный инструмент с круглой, как луна, декой, похожий на мандолину.

73

Здесь цитируются «Стихи, написанные под впечатлением неурядиц» китайского поэта Лю Цзи (1311–1375); перевод Ю. Александрова.

74

Мау — старинная мера площади, равна 3600 кв. м.

75

У поэта вторая строка начиналась: «Глас журавлиный…».

76

До 1917 года во Вьетнаме существовала система конкурсных экзаменов, на которых сдавали предметы, входившие в традиционный курс конфуцианского образования, строившегося на китайской словесности. Лица, выдержавшие экзамены, могли занимать различные должности, преподавать и т. п. Система эта во многом была схоластической и устаревшей.

77

В старину считалось, что, если предки похоронены в «счастливом» месте, это благотворно отражается на судьбе их потомков; поэтому прах предков нередко переносили с места на место.

78

Шунь — мифический китайский император (XXIII в. до н. э.), славился якобы своей игрой на музыкальных инструментах и умением слагать песни.

79

Цзинчжоу — местность в современной китайской провинции Хубэй; здесь в 208 году произошло одно из крупнейших сражений, предшествовавших эпохе Троецарствия.

80

Связки монет в виде мечей считались амулетами, отгоняющими нечистую силу.

81

Чам — алойное дерево, из его коры и древесины готовят благовонные курения.

82

Имеется в виду выдающийся французский баснописец Жан Лафонтен (1621–1696).

83

Аннам — здесь: название Вьетнама во время французского протектората.

84

Ляо Чжай — псевдоним выдающегося китайского новеллиста Пу Сун-лина (1622–1715).

85

Взгляните на луну! (франц.)

86

Чайница — фарфоровый или фаянсовый сосуд для хранения чая, входит в набор посуды для чаепития.

87

Здесь, по-видимому, имеется в виду легенда о Персиковом источнике — один из вариантов часто встречающегося у старых китайских философов и поэтов рассказа о блаженной стране праведников, куда нет пути из нашего мира (например, поэма Тао Юань-мина «Персиковый источник» и др.).

88

Карма (термин буддийской философии) — цепь перевоплощений живых существ, в которой каждое из воплощений — хорошее или дурное — определяется праведностью или греховностью предшествовавшего существования.

89

Мит — хлебное дерево.

90

Шест — бытовавшая в старину в деревне мера длины, то есть длина бамбукового шеста, которым пользуются в хозяйстве, размеры его, в общем-то, одинаковы (около 1,5 м).

91

Бальзамка — вьющееся растение, плоды его варят обычно с клейким рисом, блюдо это считается деликатесом. Здесь имеется в виду ходячее выражение «нищий требует клейкого риса с плодами бальзамки»; так говорят о людях, вымогающих непомерно много.

92

Вузи — вьетнамская транскрипция названия горы, находящейся в Китае, так же называется и один из самых дорогих сортов китайского чая.

93

Тхе Дык, Лыу Бой, Мань Тхан — вьетнамская транскрипция названий различных керамических чайников, изготовлявшихся в Китае.

94

Нян — крупное дерево со съедобными плодами, которые растут гроздьями, имеют коричневую кожуру, черное семечко и сладкую белую мякоть.

95

Во Вьетнаме, как и в других странах Дальнего Востока, существовал обычай прикреплять у входа либо внутри дома доски или листы бумаги с изреченьями мудрецов или цитатами из старых стихов, отвечавшими вкусам хозяина и его привычкам.

96

Медвяные бананы — разновидность бананов с красноватой, очень сладкой и рассыпчатой мякотью.

97

Петушиная трава — ползучее растение из семейства злаковых; название возникло, вероятно, оттого, что дети из стеблей ее делают подобия бойцовых петухов и разыгрывают птичьи бои.

98

Во Вьетнаме издавна для различных команд и громких объявлений пользовались деревянными или плетеными рупорами в форме воронки.

99

Шень — старинный музыкальный инструмент из двух деревянных пластинок, напоминающий кастаньеты.

100

Тямы — народ, населявший индуистское государство Тямпу, существовавшее на территории Центрального Вьетнама со II по XV век. Вьетнамцы часто воевали с Тямпой, изваяния тямских пленников в средневековых вьетнамских храмах символизировали победы над этой страной.

101

Династия Ли правила во Вьетнаме с 1010 по 1225 год.

102

Имеется в виду традиционный состав вьетнамского оркестра: шень, каменный гонг, медный колокол, дан (струнный инструмент), бамбуковая свирель, мо (выдолбленный из цельного дерева ударный инструмент) и два вида барабанов.

103

Намки — название Южного Вьетнама в годы французского протектората.

104

Байшэй — местность к востоку от Ханоя (в совр. провинции Хайхынг), где в конце XIX века происходило восстание против французских колонизаторов.

105

Имеется в виду символическое изображение Французской республики на серебряных деньгах, чеканившихся Индокитайским банком.

106

Далее следовали четыре строки, изъятые из текста французской цензурой, восстановить оригинал не удалось. (Прим. автора.)

107

Тхэн — по старинной системе отсчета — время от пятнадцати до семнадцати часов.

108

Желтый источник — бытовавшее в старой китайской и вьетнамской словесности метафорическое обозначение подземных вод и всего подземного (загробного) царства.

109

Имеются в виду произведения китайских поэтов, живших при династии Тан (618–907), когда поэзия Китая достигла небывалых вершин.

110

В старину во Вьетнаме и других странах Дальнего Востока расплачивались связками монет; сами монеты чеканились с отверстием посередине.

111

То том — карточная игра, рассчитанная на пятерых игроков, играющих сто двадцатью картами.

112

Имеются в виду шахматы, в которых играют тридцать две фигуры.

113

Имеется в виду эпоха династии Сун, правившей в Китае с 960 по 1197 год.

114

Речь идет об эпохе династии Мин, правившей в Китае с 1368 по 1644 год.

115

Семисложный стих — один из традиционных размеров китайской поэзии, когда строка состоит из семи иероглифов, то есть слов, был распространен и во вьетнамской поэзии.

116

Ван Вэй — великий китайский поэт (699–759); здесь цитируются стихи из «смешанных стихотворений»; перевод Л. Меньшикова.

117

Тхань Тхай — император вьетнамской династии Нгуен, правил с 1888 по 1907 год.

118

Тхуэнхоа — старинный округ в Центральном Вьетнаме, куда входил город Хюэ — столица династии Нгуен.

119

Запретный город — обнесенная стеною часть столицы, где находились дворцы императора.

120

Далее следовали тринадцать строк, исключенных из текста цензурой во время французского протектората, восстановить их не удалось. (Прим. автора.)

121

Фать — старинный ударный инструмент из двух деревянных пластин, соединенных бамбуковым стержнем, напоминающий кастаньеты.

122

Чунгки — название Центрального Вьетнама во время французского протектората.

123

Кэм — пятиструнный музыкальный инструмент.

124

Вэнь — река в древнем китайском царстве Лу (современная провинция Шаньдун).

125

Далее следовали четыре строки, исключенные из текста цензурой во время французского протектората, восстановить их не удалось. (Прим. автора.)

126

Нган (возвышенный) — знаменитый горный перевал, называемый также Воротами Аннама, на дороге из Северного Вьетнама в Южный.

127

Всеблагой прародитель — здесь: император династии Нгуен, правивший с 1820 по 1840 год под тронным именем Минь Манг.

128

Хоа ли — вьющееся растение с крупными яркими цветами; из листьев его и цветов готовят целебные настои.

129

В лунном календаре каждый месяц состоит из тридцати дней.

130

Заунг (фрикиум) — водяное растение, в широкие листья которого заворачивают готовящиеся на пару новогодние пироги.

131

Чам (канариум) — высокое дерево с яйцевидными съедобными плодами.

132

Бетель (бетелевая жвачка) готовится из плодов арековой пальмы, заворачиваемых вместе с известью в листья вьющегося растения бетеля (семейство перечных).

133

Ванг тэм (букв.: «желтая сердцевина») — дерево с исключительно прочной древесиной, не страдающей от вредителей, влаги и т. п.

134

Новогодний шест — высокий бамбуковый шест, устанавливаемый в канун Лунного нового года на деревенских площадях; на него вешают различные украшения; по окончании праздника шесты снимают.

135

Батчанг — деревня неподалеку от Ханоя, где начиная со средних веков и доныне существуют керамические промыслы.

136

В лунном календаре Новый год считается началом весны.

137

Парные изречения — афоризмы, облеченные обычно в поэтическую форму, обе фразы, имеющие каждая самостоятельное значение, часто образуют в сочетании новый, неожиданный смысл.

138

Малые и большие холода — два из двадцати четырех периодов сельскохозяйственного года; по лунному календарю, малые холода начинались 6–7, а большие — 20–21 числа первого месяца.

139

Шо — разновидность конопли.

140

Запретное имя — имя, которое давали младенцу при рождении. Считалось, что упоминание его впоследствии может навлечь на ребенка несчастье.

141

Цзэн-шэнь — один из учеников Конфуция: по преданию, ему принадлежит текст «Да-сюэ», одной из книг традиционного конфуцианского четверокнижия.

Эта фраза Цзэн-шэня, взятая из книги бесед и суждений Конфуция («Лунь-юй»), целиком звучит так: «Я каждый день проверяю себя в трех отношеньях: преданно ли служу людям, искренен ли в отношениях с друзьями, повторяю ли заповеди учителя» («Древнекитайская философия», т. I. М., изд-во «Мысль», 1972, с. 142).

142

Фам Динь Хо (1768–1839) — выдающийся писатель и историк: среди его восемнадцати книг — стихи, написанные по-вьетнамски, проза и ученые трактаты на китайском — книжном языке того времени; сборник его новелл и эссе «Записки в дождливую пору» популярен и ныне.

143

Господин Тхам — Де Тхам (Хоанг Хоа Тхам; 1845–1913), выдающийся вождь антиколониального движения; возглавлял длившееся двадцать пять лет восстание в округе Иентхе (Северный Вьетнам); после поражения главных сил повстанцев был убит предателями.

144

Далее в тексте следовали три строки, изъятые цензурой в годы французского протектората; восстановить их не удалось. (Прим. автора.)

145

Шунг — высокое дерево с красновато-коричневыми грушевидными плодами, растущими прямо на стволе и толстых ветвях и опадающими даже при легком толчке.

146

Согласно одной древней легенде, Царь вод и Царь гор (он же — Дух Горы-балдахнна) сватали дочь государя Хунга, полумифического правителя первого государства вьетов; государь не знал, кому отдать предпочтение, но Царь гор первым привез свадебные дары, и принцесса досталась ему. Разгневанный Царь вод двинул против Горы-балдахина полчища водяных тварей. Однако по мере подъема воды вершина горы возносилась все выше, и Царю вод пришлось отступить. Но старая вражда не утихает, и оттого все время повторяются наводнения. Дух Горы считался заступником народа и страны.

147

Тьы Донг Ты — герой одной из древнейших легенд; бедный рыбак, женившийся на принцессе, дочери государя Хунга, и совершивший при жизни и после смерти множество чудес.

148

Небесный князь из Фудонга — по древней легенде, небесный воитель, принявший в земном рожденье облик мальчика, разгромившего при государях Хунг вторгшееся в страну китайское войско; один из самых почитаемых святых вьетнамского пантеона.

149

Принцесса Лиеу Хань — по некоторым преданиям, дочь Повелителя неба, принявшая на время обличье смертной женщины и сотворившая много чудес.

150

Чыонг — мера длины, равна 320 см.

151

Тханглаунг (Взлетающий дракон) — древнее название Ханоя; по преданию, государь Ли Тхай То заметил в излучине Красной реки взлетающего дракона, что считалось счастливой приметой, и основал там свою столицу (1010 г.).

152

Гора Шай находится в совр. провинции Хашонбинь; на вершине ее имеется довольно просторная плоская площадка, называемая Небесным базаром.

153

Подобия гор — декоративные небольшие горки из камня, и земли, где выращивались миниатюрные, специально выводившиеся растения, ставились крохотные макеты домов, храмов, мостов, фигурки людей и животных из обожженной глины и т. п.; ими украшались сады, храмовые дворики.

154

См. сноску 10.

155

Пять злаков — традиционное название главных сельскохозяйственных культур: риса, бобов, проса, кукурузы, пшеницы (иногда вместо пшеницы сюда включается клейкий сорт риса).

156

Дай — дерево, достигающее 6–7 м в высоту, с ароматными белыми цветами; в старину его сажали с декоративными целями у пагод и других храмов; кора, цветы и листья используются в медицине.

157

В старинных вьетнамских постройках всю тяжесть кровли несут на себе колонны и балки; стены несущей роли не играют.

158

Восемь бессмертных — персонажи заимствованных из Китая даосских преданий о подвигах и чудесах, совершенных мудрецами, постигшими истинный путь и получившими бессмертие.

159

Кой — травянистое растение; листьями его окрашивают ткани в желто-зеленый цвет.

160

Хонгкуанг — местность на побережье Северного Вьетнама; в начале 1947 года здесь шли упорные бои с французским экспедиционным корпусом.

161

Тэйбак (северо-запад) — область в горах Северного Вьетнама.

162

В старину во Вьетнаме юноши и девушки, достигнув шестнадцати — семнадцати лет, красили зубы в черный цвет, что считалось как бы общепринятой эстетической нормой и хорошо сохраняло зубы.

163

Нячанг — город и порт в Южном Вьетнаме.

164

Тэйнгуен — плоскогорье в Южном Вьетнаме.

165

Намбо — название Южного Вьетнама.

166

Шестое марта — 6 марта 1946 года в Ханое было подписано предварительное вьетнамско-французское соглашение о признании государственного суверенитета ДРВ.

167

Третья зона. — В начале войны Сопротивления (1946–1954 гг.) правительство ДРВ разделило территорию страны на четырнадцать военных зон.

168

Бакзианг — город и важный транспортный узел к северо-востоку от Ханоя.

169

Вьетбак — горная область на северо-востоке Северного Вьетнама, населенная малыми народностями; французские колонизаторы не смогли захватить Вьетбак, и он был главной базой Сопротивления.

170

Дорога номер четыре — стратегическое шоссе, ведущее от северо-восточного побережья во Вьетбак.

171

Баккан — город, во время действия рассказа — центр одноименной провинции во Вьетбаке.

172

Кэу — река, берущая начало во Вьетбаке.

173

Дорога номер три — стратегическое шоссе, идущее от Ханоя на север, к китайской границе, через Вьетбак.

174

Имеется в виду лето и осень 1945 года, когда по всему Вьетнаму происходили массовые демонстрации. 19 августа революция одержала победу, 2 сентября была провозглашена республика.

175

Аквилярия — орлиное дерево, из коры его изготовляют бумагу.

176

Бакшон — город и уезд в провинции Каоланг во Вьетбаке, население которого в 1940 году восстало против колонизаторов; шли здесь бои и во время Сопротивления (1946–1954 гг.).

177

Грузовые велосипеды — во время войны Сопротивления были одним из распространенных транспортных средств. К раме велосипеда для укладки груза присоединялись деревянные или бамбуковые перекладины; вел велосипед за торчавшую вбок рукоять шедший рядом человек; такой велосипед перевозил до трехсот килограммов груза.

178

Тхайнгуен — город, ранее — центр одноименной провинции к северо-востоку от Ханоя.

179

Нгиало и Нашан — города в провинции Хоанглиеншон на Северо-западе ДРВ.

180

Бакзианг — город в предгорьях, юго-западнее Тхайнгуена; Баккан — город и старая провинция в горах, севернее Тхайнгуена; Туйенкуанг — город и старая провинция в горах, северо-западнее Тхайнгуена.

181

Женевские соглашения, подписанные в июле 1954 года представителями стран Индокитая и великих держав, зафиксировали независимость бывших французских колоний в Индокитае (Вьетнама, Лаоса, Камбоджи) и наметили пути их дальнейшего мирного развития.

182

Фо — национальное вьетнамское блюдо, суп из рисовой лапши с мясом и разными приправами.

183

Дьенбьенфу — город в горах, на северо-западе Вьетнама; здесь весной 1954 года развернулось сражение, решившее исход войны Сопротивления.

184

Пироги «зео» из поджаренной рисовой муки готовят в формах; начинку обычно делают из засахаренной дыни и тыквенных семечек.

185

Праздник середины осени отмечается 15 числа 8 месяца по лунному календарю, восходит к культу луны и плодородия; считается праздником детей; празднику сопутствует обычай «созерцания луны».

186

«Ломать гору» — значит разобрать сложенные в специальном порядке лакомства и фрукты и поделить их между детьми.

187

Вьетнамцы в древности считали, будто небо имеет круглую форму, а земная твердь — квадратную; поверья эти сохранились до сих пор в некоторых обычаях и обрядах.

Content

Тени и отзвуки времени

МАСТЕР ЖИВОГО СЛОВА

СУДЬБА НГУЕНА Повесть

ДОМ НГУЕНА

ДРУЗЬЯ ПОНЕВОЛЕ

КРАСОТА — ПОНЯТИЕ ОТНОСИТЕЛЬНОЕ

ЧЕРНЫЙ ГАЛСТУК

НА ЧУЖОМ ПИРУ, В ЧУЖОМ ПЛАТЬЕ

НОВЫЙ ГОД — ДОМА

ИГРЫ У ОГНЯ

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

РАССКАЗЫ

КИТАЙСКОЕ БЛЮДЦЕ

СЕНСАЦИЯ

ОБЛАВА НА САМОГОНЩИКА

ДАМСКАЯ ХИТРОСТЬ

«ЗАПАД ЕСТЬ ЗАПАД, ВОСТОК ЕСТЬ ВОСТОК…»

ЧАЙНИКИ ИЗ ПОДНЕБЕСНОЙ

НЕПРЕВЗОЙДЕННЫЙ ПАЛАЧ

БЕЗЗУБЫЙ МУДРЕЦ

ИГРА В СТИХИ

СЛАДКИЕ КАМЕШКИ

ЧАЕПИТИЕ В ПОРУ ТУМАНОВ

МЯТЕЖНАЯ ВАТАГА

ХРАМ НА ВЕРШИНЕ ГОРЫ-БАЛДАХИНА

ХАРЧЕВНЯ «СВЕЖЕСТЬ»

РАССКАЗ О «САМОЛЕТНОМ СТОРОЖЕ»

КРУГЛЫЙ СЛАДКИЙ ПИРОГ «ЗЕО»

Примечания