Жука Жукова

Аристократка на мели

© Жука Жукова, текст, 2019

© Анна Ксенз, иллюстрации, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

Любовь первой любви

Стою у кассы в «Дикси». Кассирша мне макароны пропикивает, а я все по пакетам укладываю. Стараюсь, чтобы не тяп-ляп, а как мама учила: сначала тяжелое и твердое, сверху яички. И краем глаза вижу, что в магазин заходит Паша. Моя первая любовь.

Мне, конечно, наплевать, но я не накрашена. Вот если бы я при макияже да в платье и на каблуках, — тогда да. И лучше не с авоськами, а бреду по кленовой осенней аллее, слегка покачивая бедрами. И с собакой. Вернее, с собачкой, с бантиком на челке.

Но я по-прежнему в «Дикси»! Достаю из кармана телефон и делаю вид, что очень внимательно читаю весенний спам от «М-Видео».

А Паша ко мне подходит сзади, руками закрывает глаза и говорит в шею:

— Угадай кто?!

И вот мы с Пашей болтаем, я пытаюсь бедром прикрыть торчащую из пакета пачку «Тампакс».

Паша, как назло, красавчик, он и в школе такой был. Сперва за мной ухаживал, а потом на Свете Лузиной женился. Привет, кстати, Света — длинноногая, стройная сволочь (ой, извините, автозамена на айфоне сработала), блондинка.

Как дела, то да се. Мы, говорит, только из Швеции вернулись, на лыжах катались. Ну я тоже, между прочим, по загранкам езжу — вот из Минска недавно прилетела, ну вернее, приехала на поезде.

И тут Света подходит! Она мне, знаете, тетку, жену генерала из «Москва слезам не верит» напомнила, помните, которая в прачечную к Муравьевой пришла и костюм в бумагу попросила завернуть. Такая же вульгарная, в кудельках.

Извините, опять автозамена. Вру я. Красивая она: высокая, с белыми волосами и укладкой, в пальто кашемировом и на глазах у нее — смоки айз! В четыре часа дня в «Дикси»! Но мне по-прежнему, как вы поняли, абсолютно все равно!

Света очень рада меня видеть — сколько лет сколько зим, бла-бла-бла. Какая-то ты бледненькая, всё свои сериалы пишешь? Бедная. Неужели остались еще идиоты, которые телевизор смотрят? Гспди! Прошлый век. Надо бы встретиться, может, с нами в Альпы?

И тут я выхожу из машины под руку со своим мужем — дирижёром Венской оперы, к нему девицы за автографами, а он только на меня смотрит — глаз отвести не может, а я держу за руку Давидика — он только что взял Гран При на Щелкунчике — и слежу за младшим Степой, он такой озорник.

Ни хрена! Я по-прежнему в «Дикси» с пакетами, с тампаксами и в дурацком малиновом берете. Улыбаюсь Свете и Паше — органичная пара. Когда она смеется, видно, что у нее круговая подтяжка лица. Блин, да что сегодня с айфоном? Вру опять — ничего не видно. Красивая она, как Хайди Клум, только лучше. Это я бледная. Но мне, разумеется, по-прежнему наплевать.

А вот еще что. Подхожу к дому, а из подъезда мальчик-сосед выходит. И говорит мне: «Привет!» А он, я знаю, очень интеллигентный и воспитанный, из хорошей семьи. А мне «привет» говорит. А Свете, я уверена, сказал бы «здравствуйте». И место в трамвае уступил.

Только мое

— Знакомься, это моя одногруппница.

А она, сволочь, идеальная. И пока ты ее чмок за ухо, чмок за ухо, она Баленсиагой пахнет, и платок Гермес.

Ты тоже готовилась к этой встрече, платье специальное купила — скромно-шикарное, но полюбуйтесь, какие ножки! Волосы утюжила.

Но выглядишь…

Как будто она с твоим на танцполе танго, и все судьи: Оу! Высший балл.

А потом на тебя прожектор, а ты трясешься в лихом танце — вроде даже в такт и для своего возраста в общем неплохо, смотришь на судей, а они морщатся.

И она в кромешной тишине одна тебе одобрительно хлопает, правда излишне громко.

И потом банкет. Он тебя приобнимает, ласково за ушко треплет, но сам весь внутри нее и глазами и ушами расположен. Она длинные волосы перекидывает с плеча на плечо, губы слегка влажные и блестят.

— А помнишь, как мы на первом курсе на трамплин залезли и я спуститься боялась?

Он смеется, он ее тогда спас, на руках, наверное, вниз нес, и мускулы на торсе поигрывали.

А ты изолирована, потому что тебя там не было. И как будто ты щенок — хороший, игривый, тебя очень любит хозяин, просто сейчас не до тебя.

Ты к гостям пристаешь, просишь внимания и поиграться, и вон даже лужу насикала, это от радости. «Посиди-ка, дружок, пока в комнате». И он ласково смотрит на тебя, закрывает за собой дверь и уходит к ней и к их воспоминаниям.

Ты смотришь на закрытую дверь — глаза уже грустные, а хвост все еще виляет, потому что ты дружелюбная, за это он тебя и полюбил.

А она с ним болтает, смеется, лучики из глаз: «А как купались голышом на практике под Звенигородом?» Оба хохочут, и твой чуть покраснел — как такое можно забыть, если вспоминаешь об этом каждый день.

«Согласись, хорошо, что мы с тобой тогда предпочли дружбу! — и заточкой промеж делом тебе в грудь по самую рукоятку. — Тебе правда не скучно с нами?»

А ты головой крутишь: «Ну что ты! Я о тебе столько слышала, давно мечтала познакомиться поближе» — и струя крови прям из сердца на белую скатерть фонтаном. А он неуверенно: «Да, хорошо, что дружбу…» и, не глядя на тебя, кровь с брюк вытирает салфеткой: «С тобой все в порядке?»

Тем временем свет выключают, дискотечные шары и «танцуй под дождем, в переходах подземных станций».

Он смотрит на нее, хочет с ней… секундное замешательство, но все же поворачивается к тебе: «Потанцуем?» А ее сразу же подхватывает кто-то другой.

И это как будто все друзья в стрипклуб, а он видит неоновую дверь, вздыхает, но мужественно: «Не, ребят, не хочу, нам с женой еще в „Дикси“ за горошком! Там акция».

И протягивает тебе руку.

Вы танцуете. Ты счастлива — все же, как ни крути, в конечном счете, выбрал он тебя.

И своим счастьем ты обязана его низкой самооценке.

Беспощадная правда

Ужинала в «Дайнере», а за соседним столом парень и девушка сидели. Парень в очках, с очевидной ученой степенью и имплантированной википедией в мозг. Девушка славная, но робкая, по лицу видно, что мечтает о принце.

Весна!

И еще ей пообщаться хочется, девушки любят разговаривать.

— У меня новый ученик, из Пакистана.

— Интересно? А кто он?

— Ммм… пакистанец?

— Видишь ли, на территории Пакистана проживают пенджабцы, пуштуны, синдхи, мухаджиры и так далее. Поэтому, когда ты говоришь, что он пакистанец, ты не сообщаешь собеседнику никакой конкретной информации.

— Я… не знаю… — Девушка нервно отпивает кофе из кружки.

— Ничего страшного, теперь знаешь. Кстати, у тебя будет отличная тема для разговора с ним на следующем уроке.

Некоторое время они молчат.

— Ну а вообще чем ты увлекаешься? Куда ходишь?

— Вчера с друзьями были в кафе «Пушкин», отмечали день рождения… Вооот… Было весело.

— О! А в курсе ли твои друзья, что кафе «Пушкин» — центральная точка сбора донецких сепаратистов?

— Да? Мы не заметили…

— Известный факт. Читай Интернет … Девушка, можно вас на секунду? — обращается он к проходящей мимо официантке. — Я заказал американо, подскажите, в каком соотношении вода/кофе вы готовите этот, с позволения сказать, напиток. Не знаете? А вы полюбопытствуйте у вашего бариста. А я затем открою вам секрет идеальной пропорции. Благодарю вас. Итак, возвращаясь к нашему разговору, напомни, о чем мы?

Девушка неуверенно пожимает плечами.

— Ну а вот, например, кино. Ты какое предпочитаешь? Умоляю, ни слова о «Притяжении». — И в полном изнеможении он закрывает лицо ладонью.

— Ходили недавно на Кончаловского…

— Угу. Кончаловский? Ясно. Артхаусный гламур для масс. А вот с работами Пьер Паоло Пазолини ты знакома?

— Нет.

— Как много нового и интересного ты сегодня узнаешь! Я сам тебе завидую. — И парень смеется, мелко тряся плечами. — Скажи, да?

А девушка неуверенно кивает головой. Она мечтает провалиться, но чертов кофе в кружке никак не кончается.

— Так… каким же еще знанием тебя обогатить? Ты что преподаешь?

— Математику.

— А знаешь ли ты, что про математиков сказал Нобель? А я тебе скажу: математики не делают важных изобретений для человечества, так как эта наука имеет чисто теоретический характер. Изящно, да? Скорее всего, поэтому он не включил математику в список дисциплин, которым вручается Нобелевская премия. Ты не знала? Нет? А ты погугли!

— Хорошо…

— Нет, ты загугли прямо сейчас. У тебя Айфон, а я сам предпочитаю андроид, потому что…

Я расплатилась и написала молодому эрудиту записку. Официант обещал передать ему после моего ухода.

Записку прилагаю, надеюсь, она спасет жизнь еще какому-нибудь умнику.

Не найти себя

Вот, например, вы болеете. Или даже лучше в коме. Но ничего серьезного — врачи сделали все возможное и вытащили вас с того света. Но вот только теперь у вас амнезия — ничего не помните.

Вы приходите в себя, врач сообщает, что вы поправитесь и все будет даже лучше, чем раньше.

И вдруг! В палату забегает радостный мужчина с хризантемой. Вы смотрите на него: лысоват, худой, но с пузиком, бороденка какая-то — не фонтан. Недоуменно смотрите на врача, а мужик кидается к вам:

— О Боже мой, наконец-то!

Оказывается, это ваш муж, вы прожили вместе 19 лет. Он очень переживал за вас и сейчас будет помогать вам все-все вспоминать.

— Господи, ну неужели ничего?

Ты качаешь головой, пожимаешь плечами.

— А что я люблю?

— Ты? Готовить любишь. Борщ отличный делаешь, пампушки к нему печешь с чесноком.

Я? Борщ? Как-то вроде не вяжется со мной борщ…

— А еще? Я работаю?

— Да, конечно. Ты менеджер по продажам, в прошлом месяце была лучшим продавцом, тебе премию дали, Ирка твоя обзавидовалась. Неужели и этого не помнишь? Ты бытовую технику продаешь: утюги, электрические чайники, тостеры…

Я — тостеры? НЕТ! Ведь я же балерина.

Слава богу, его прерывают, дверь в палату открывается и вбегают два жирных парня, они кидаются на тебя с криками:

— Мамка!

— Боря, Жорик! Мама очнулась!

И у тебя в этот момент много мыслей — ты ничего не чувствуешь, но судя по «маме», это твои увальни, и еще — возможно, тебе нужно завязывать с пампушками… Тот, который Боря, выглядит дебиловато, а Жорик весь в прыщах.

— Дети, встаньте с матери, вы же ее раздавите.

Дети охотно вскакивают, достают из кармана по телефону и начинают резаться в «Майнкрафт».

«Спасибо… заботливый он у меня. Может быть, за это я его полюбила. Ведь за что-то же должна была».

— Ну хорошо, а что мы делаем вместе?

— Вместе? Ипотека у нас вместе…

«Теперь хоть понятно, зачем он меня так рьяно из комы вытаскивал…»

— А как мы проводим время? Где бываем?

— О! Сейчас точно вспомнишь! В пятницу после работы мы едем в «Ашан». Ну вспоминай — сахарная вата для мальчиков? Ну? Сосиски «Клинские»? Нет? Ты еще очень обрадовалась, когда в магазине часы работы продлили. Иначе мы с тобой затариться не успевали. А в субботу с утра на дачу, ну? Ивантеевка наша? Семьдесят километров по Минке!

Кстати, сейчас будешь смеяться — сливы знаешь сколько! Еле с мамой урожай сняли. Я же тебе говорил — будет много, а ты — «опадет, опадет». Моя мама пироги мальчишкам пекла каждый день. Варенья закатали! У-У-Ух! Она скоро приедет — привезет, попробуешь. А да, Борю зачислили в гимназию, я все сделал, как ты сказала; конверт занес Марине Игоревне, приняли как миленькие! Хоть он все тесты завалил. Ольгу твою снова Димка поколотил. Ну она, правда, сама виновата…

Можно мне обратно?

Ничего из этого не я. Никого из этих людей я не знаю и не люблю.

И самое главное — в какой момент я перестала быть собой и впала в кому?

Совсем немного про любовь

У меня новый редактор. Очень хорошая женщина, интеллигентная в пятом поколении, немного старше меня. И правки от нее приходят добрые, но креативные.

Как только в тексте появляется мало-мальский второстепенный персонаж, она тут же пытается наладить его личную жизнь. Говорю же — добрая.

Правит так: «На мой взгляд, сюжет слегка застопорился. Давайте главная героиня потеряет голову и кинется в его объятия?»

А я слегка удивляюсь: «Он всего лишь почтальон Федекса, завез пакет с документами… С чего бы ей кидаться?»

А она мне: «Ох, деточка, вы еще такая молодая. А зритель ждет от героини небанальных безрассудных поступков… Разумеется, не настаиваю, но вы подумайте».

Конечно, я думаю какое-то время и… а! чем черт не шутит…

«Или вот водитель такси… совершенно проходной персонаж получается. Неинтересный, безликий. А если мы ему любовную сцену добавим? Прямо в такси, разумеется, чтобы не менять локацию лишний раз. Подберем красивого, молодого, фактурного, допишите ему реплики. Да и актеру будет что играть, вы не находите? Пусть набросится на героиню со страстью… интересное ведь раскрытие, да?»

«…А вот у вас в третьей серии инструктор по йоге…»

— Я поняла, поняла, сделаю.

И между прочим, очень любопытное кино начало вырисовываться.

Но потом сценарий прочитал продюсер и всю любовную лирику зарубил.

— Должно быть, гей, — шепнула мне разочарованная редакторша.

Аня

На ее бирке написано «Анна».

Она болтает с каждым покупателем, с удовольствием рассказывает о себе и неуклюже шутит, от этого очередь движется медленно, но никто не возмущается.

Она жизнерадостная, взъерошенная и немного дебелая.

Про таких сразу ясно — ничего хорошего у тебя не будет.

Такая если бы была собакой, то обязательно дворняжкой с дружелюбным характером, которая подходит, к ноге щемится, в глаза заглядывает и хвостом быстро-быстро виляет.

Вы ее пнуть можете, а она не уйдет, на секунду хвост подожмет и снова у ноги вихляется: «Полюби меня, чего пинаешься».

За нами такая же в школе бегала… Мы потом придумали развлечение, писали ей любовные записочки от имени несуществующего парня и подленько следили за ее тихим счастьем.

Она светилась. На уроке задумчиво смотрела в окно, теребила рыжую челку и старательно выводила ответ.

Почти красивой казалась в этот момент, я следила за ней, это было любопытно.

Она любила его, но больше она любила то, что престижные девчонки тусуются с ней на равных. Она передавала нам свои признания, мы читали, смеялись, сочиняли от «него» ответ.

А потом нам наскучило. Записки от парня прекратились и совместные тусовки тоже.

— Думаете, я всегда продавщицей работала? Я училась на высшее. Мама мечтала, чтобы я закончила. У меня с цифрами всегда было хорошо. А вот с другими предметами не очень. Память плохая, мама говорит, что у меня голова, как терка. Дырявая.

Она разговаривает и ловко без калькулятора высчитывает сдачу.

— Ваша тысяча… триста двадцать шесть рублей сдача. Любое число могу сложить в уме и вычесть… — А потом грустно: — Ну вот здесь мой навык пригодился. Всего хорошего… Приятного вечера, приходите к нам еще.

— Потом мама заболела. Ну я еще доучусь, обязательно диплом получу. Вот только маму вылечу. Врачи хорошие в нашей поликлинике.

Она смотрит на очередного покупателя, а тот удрученно качает головой, выгружая товар из корзинки.

— Правда-правда, отзывчивые такие. Только квот на операцию нет, но они-то что могут сделать? Ваша покупка шестьсот сорок четыре рубля. Давайте добьем до семисот рублей, и ваши «кегли» удвоятся. Всего пятьдесят шесть рублей осталось, возьмите круассан.

— Вчера один покупатель сдачу не взял. Ушел и оставил, я ему кричала, но не побежала за ним, холодно. Не люблю холод. Ряженку возьмите, только сегодня привезли. Скоро уже домой пойду, у нас там с мамой кот. Я все время про него думаю, Пушистый бандит называю его, вообще-то он Жан, Жан Вальжан полное имя, сама придумала! Или слышала где-то, не помню… Мой самый лучший друг. Вот даже сейчас вам рассказываю, видите, слезы у меня сразу. Счастливого вечера, приходите к нам еще.

Я каждый день к ней прихожу. Делаю вид, что копаюсь, выбирая сметану, а сама слушаю. Она единственная настоящая в моей жизни.

Ее Аня зовут, она в «Мяснове» работает, в нашем доме.

Сегодня я не взяла сдачу…

Новогодняя сказ

Я тогда в аспирантуру собиралась поступать, и была ужасно холодная зима.

Подруга уезжала в свадебное путешествие и одолжила мне свою работу.

— Ровно месяц, обещаешь? Потом вернешь работу назад.

И дала телефон, сказала так:

— Просто позвони.

Я просто позвонила и сказала: «Алло». На том конце провода тоже сказали: «Алло». Я немного подышала в трубку. И мне сказали:

— Читайте.

— Что читать?

— В данный момент не важно.

Я взяла со стола учебник «Физиология высшей нервной деятельности» и стала читать про угашение реакций нейронов гипокампа. Через минуту он прервал: «Вы подходите».

Так я начала работать на самой странной и самой высокооплачиваемой работе в своей жизни.

Я была чтецом свежей прессы. Ровно в 6.20 утра водитель в строгом костюме привозил мне подборку газет. В 6.30 я звонила своему работодателю и читала новости вслух.

Он почти не разговаривал со мной, внимательно слушал, иногда прерывал и просил начать следующую. Через час неизменно говорил:

— Спасибо, на сегодня достаточно.

Раз в неделю его водитель завозил мне белый конверт со ста баксами внутри. От конверта пахло дорогим одеколоном и успехом.

Вот и все если не считать того, что я влюбилась без памяти.

В него невозможно было не влюбиться, у него был низкий баритон и какая-то тайна.

Я целыми днями думала о нем. Ему, должно быть, жутко одиноко ехать в своем черном бездушном «мерседесе» со строгим молчаливым водителем, а за окном морозная зима, и только мой голос согревает его.

Я прилагала невероятные усилия для соблазнения. При чтении я понижала голос до хриплого почти сексуального шепота. В паузах я слегка облизывала верхнюю губу влажным языком и каждое утро красила губы помадой. Голос женщины с помадой на губах, безусловно, отличается от голоса без макияжа.

Я улыбалась во время чтения лаконичной улыбкой, давая понять, что я жизнерадостная, но самодостаточная и яркая личность.

Я мелодично побрякивала в трубку тонкими серебряными браслетами на своем аристократическом запястье.

Я изучила все нюансы голосового обольщения.

Ничего не помогало. Он неизменно ровным голосом произносил то же:

— Спасибо, на сегодня достаточно.

Отчаявшись, я надавила на водителя. Из него удалось выбить лишь, что мой принц оооочень состоятельный мужчина, и что каждый день по дороге в офис он слушает новости, зачитываемые прекрасным женским голосом.

Прекрасным голосом! Это был первый комплимент от него. В его ушах я была прекрасна.

Я перестала спать по ночам. Я представляла, что если у него такой голос, то какие у него, должно быть, сильные руки. Как он сгребает меня и крепко прижимает к себе. Со страстью. И я шепчу ему в ухо ничего не значащие пустяки. А он целует меня в шею, потому что больше не в силах сдерживаться.

Я чувствовала, между нами — искра. Иногда во время прощания у него слегка дрожал голос.

До приезда подруги оставалось три дня!

И я решилась на беспрецедентные меры — признаться ему в любви по телефону. Честно и открыто.

Дочитав про слияние нефтяных компаний, глубоко вздохнула и на выдохе произнесла: «Мне кажется, нам надо встретиться».

— Что?

— Я вас люблю.

Мы встретились на Садовом у кинотеатра, он вышел из машины и увидел меня…

Я тоже увидела и отвернулась, поняла, что не подойду.

Он грустно посмотрел на меня издалека, поднял воротник, поежился от мороза, прошелся вдоль машины для вида и помахал мне рукой. А я отвернулась и ушла.

Больше он мне не звонил.

Он был совсем не похож на свой голос.

Может быть, он даже был красивым, может быть, необычайно умным.

Просто он был не тот. А зачем тебе не тот под Новый год?

Превосходство

Я как Бианки. Люблю по лесу побродить, поднять еловую лапу и наблюдать, чем живет и дышит лесная братва. Вот жучонка бежит домой, торопится, наверное, его дома жена ждет с жучатами, он получку с работы тащит, боится рэкета муравьиного, несется, не разбирая дороги, и все время оглядывается. Вот пичужка за куст пролетела, от гнезда отваживает, в гущу леса заводит…

Шутка!

Ни за чем я не наблюдаю, я прихожу за грибами и, кроме них, ничего не замечаю. Зайдешь в лес, корзина пустая, глаза завидущие — сперва все в лукошко идет: и сыроежки, и шампиньоны лесные, и даже серые рядовки.

Грибной нынче год, пока до просеки дойдешь, корзина уже тяжелая — зачем жадничала, все подряд в корзину складывала?

Нагибаешься за грибком-рыжиком, а рядом еще два подмечаешь, и чуть левее торчит, и еще через три метра, а ты срезаешь грибки и ворчишь дальнему:

— Ну вижу-вижу, чего таращишься? Подойду я к тебе, как только с этими разберусь. Стой там, жди своей очереди.

А вот белый — это счастье грибника. Его не срезаешь. В руке сперва подержать нужно — мощь почувствовать. Только потом выкрутить из земли и ножичком слегка ножку поскоблить, вдохнуть его запах — само совершенство.

Белый гриб важный. С него люблю чуток спесь сбить, восстановить, так сказать, расовую несправедливость.

Кладу его в корзину к остальным грибам, а он, бедный, лежит сперва, не то что шелохнуться, вздохнуть боится. «Я белый! Боровик! Царь грибов! А ты меня к… этим?» А рядом черный груздь, нос рукавом оботрет, слегка подвинется и вежливо: «Ну эта ничаго, располагайтися, все здесь поместимся, чо уж. В тесноте, как грицца…»

Белый за сердце: «Прошу прощения, это вы мне? Вы вообще кто?» — «Ну эта, чо. Чернушка я. Будем знакомы. Это вон братья мои. Нас на засолку набрали. Да под водочку зимой. У-Ух!» — «Засолка? Под водочку? Я — нежное карпаччо, сбрызнутое оливковым маслом и соком лимона… Мистер… или как вас там называть… Не могли бы вы отодвинуться и больше не заговаривать со мной!»

Чернушка отодвинется, обидится. А красная сыроежка откуда-то снизу недовольно проворчит: «Карпаччо он, смотрите какой чванливый! Карпаччо не карпаччо, а известно где ты потом окажешься, как и все мы!» И все в лукошке заржут, а рядовка так прямо зайдется в визгливом смехе.

И белый пожмет плечами — грубовато, но верно подмечено. Это в лесу он царь грибов, а в моем лукошке такой же, как и остальные. Я уравняла всех, потому что царь — я.

Боровик примирительно слегка ткнет груздя в бок. Груздь улыбнется и с готовностью пододвинется, уж больно боровик хорошо пахнет.

Хотя мне бы хотелось думать, что белый не такой заносчивый чувак. Но он такой.

Не мой принц

Он был настоящий принц — красивый, квартира в центре, костюм… Мечта любой женщины. Самое прекрасное то, что он был несчастный.

Ушел из семьи. Долго терпел, переживал, пытался, но не смог. Жена сильно пила. Он таскал ее по шаманам, подшивал, умолял, угрожал, ничего не помогало.

Я его жалела. И могла спасти.

Он жил в идеальной квартире. У него даже тряпочки для протирания были идеальными и висели каждая на своем крючке.

А я… эх, душа нараспашку, блузка на пол…

Но мы — пара, и я изо всех сил пыталась соответствовать.

Он очень меня любил. Я посуду загружала в посудомойку, а он ласково целовал за ухом и отправлял отдыхать.

Я потом услышала, как он в ужасе переставляет за мной фарфор: тарелочка к тарелочке, мисочку и кастрюлю на второй этаж, бокалы по линеечке, программа мойки на «экономрежим».

Отхлебнула тогда текилы прямо из горлышка.

На работе завидовали — мы были красивой парой.

Дамы в очередь выстраивались, чтобы погреть его на своей груди.

— Зачем ты утрируешь, не все, а только Зоя Марковна и младший бухгалтер Наташа. Но я выбрал тебя, увидел перспективу. И… извини, что приходится напоминать очевидное, но не могла бы ты, перед тем как сесть в машину, отряхивать ноги, вот так: бам-бам-бам. — И он стукал пяточкой о пяточку. — А потом вот так. Бам-бам-бам, — и он стукал носочком о носочек. — Это ведь не- сложно, да, зая?

Я катастрофически не соответствовала. И начала выпивать за обедом.

Каждую пятницу он дарил мне три герберы — «Господи, какой же он у тебя романтик!» — а по субботам мы ходили в гости к его коллегам. Друзей у него не было.

Как-то он стоял напротив начальницы, грустно смотрел в пол и кивал.

— Дай бог, Нина Леонардовна, чтобы все у нас получилось. Пока не знаю. Видит бог, я делаю все возможное, но…

Два бокала вина залпом.

Воскресенье — домашние дела, список продуктов, уборка, игра в «Эрудит». «Нахер» нельзя, «вот уж не ожидал от тебя, неприятно удивлен» и «Кстати, для справки, это наречие, а правилами допускаются только существительные».

На «сдохнизануда» у меня ни разу не хватило букв.

Когда виски «Афанасий Михайлович лично вручил, 18 лет выдержки, односолодовый, весьма и весьма не бесплатный, между прочим, я загуглил ценник» закончился, я его бросила. Потому что ну «нахер».

Ведь главное в жизни не то, что рядом любимый человек, а то, что нет нелюбимого.

Гражданин Кирилл

Она живет в маленьком городе-развалюхе под Москвой, и в нем есть мэр. Он хочет быть очень хорошим человеком. Для всех.

У них в городе стая собак бродячих по весне ходила, штук пятнадцать: большие, страшные и помойные. Шныряли по городу, людей пугали-кусали. И нужно было что-то решать, а мэр никак не мог: только в ветеринарку начнет звонить, ему сразу — раз! — и пикет собаколюбов под окна мэрии: «Не дадим, — кричат, — уничтожить бродячих собак! Люди, ну мы же ЛЮДИ!»

Только он отбой дает ветеринарке, негуманные горожане на демонстрацию собираются: «Вы мэр — обязаны обеспечить защиту гражданам». И с ними кошатники с транспарантами: «Отстрелим собак — спасем котов!»

У мэра глаза разбегаются, и он в замешательстве.

А у мэра есть мэрский сын Кирилл. Вот он как-то на уроки с утра пошел, и его у школы покусали эти самые собаки. Пацана на уколы в местную больничку, а собаки куда-то все пропали, ближе к обеду.

Или вот летом у центральной «Пятерочки» темные личности повадились собираться по вечерам. Пьют пиво, матерятся громко, ссут и пристают к дамочкам. И, разумеется, честные граждане бьют во все колокола, мол, пусть полиция в рейд выходит и всех гонит. Но мэру пока не до того, у него других забот полно, ему еще дачу строить.

И вот однажды летним вечером Кирилл собирал дома пати для одноклассниц. Пиваса решил прикупить, винишка там, девчат порадовать. Отправился в «Пятерку», и у него там отобрали деньги.

А на следующий день все темные личности перебазировались за дальние гаражи. И, поговаривали, многие из них без передних зубов.

Или вот идут граждане по улице, а фонари не горят. Темнота — черная жуть. Все идут и фонариками в телефонах свой путь озаряют.

И один гражданин другому говорит: «Завтра надо Кирюшу сюда заманить и насувать во тьме».

Вот так Кирилл мог быть обычным папиным мажором, а стал рупором народа.

Женское счастье

Моей знакомой проект новый дали — делать почти ничего не надо, только для денег мешок подносить и постараться не надорваться, когда гонорар до дома волочь будешь. А мне не дали. «Почему, спрашиваю, я в сто раз лучше нее». «Ну, она развелась недавно, одна сына тащит, жалко ее, поддержать надо. Тебе-то грех жаловаться, ты счастливая, у тебя тыл…»

А это не тыл, это — жопа.

Недавно с подругами встречались — у одной муж бьет ее, у другой второй год на работу устроиться не может. Обе сидят, замызганные жизнью, и третью жалеют — от нее муж ушел. Квартиру ей оставил, алименты платит, детей в художку возит, но все равно так жалко ее — как же она теперь одна-одинешенька.

Домой придет, а никто не орет, вещи в шкафу лежат ровной стопочкой, как и оставила, по телику что хочешь, то и смотри, можешь даже «Евроспорт» совсем с пульта убрать — и ничего тебе не будет. Такая тоска, как жить?

Еще одна одинокая по свиданиям бегает, вторую половину ищет, мне рассказывает: «Ювелиркой закидали, рестораны надоели, то Бали, то Мальды… Так хочется размеренной семейной жизни! Вот как у тебя. Просто чтобы милый рядом, чтобы голову было кому на плечо положить, грел чтобы кто-нибудь. Ты же меня понимаешь…»

Конечно, понимаю. Встали вчера, ну позавтракали, ну телик посмотрели, убрались… прям убрались. Убралась я, он апгрейд ноута делал. Потом в «Ашан» поехали, сами затарились и для мамы его полтелеги. Перегавкались, как собаки. Макароны забыли купить… Домой вернулись, стали ужин готовить, помирились кое-как.

Решила романтики добавить, выхожу из душа в полотенце, а он ручки под щечку сложил и спит, комп под брюхом, наушники сползли. Посередине, сволочь, танкового боя уснул, однополчан своих подвел, что уже обо мне говорить.

Сидела и полночи думала — может, мне его придушить? Я тоже хочу, чтобы меня жалели, а то мне все только завидуют.

Про нас

Представь, что ты жук и тебя в коробочку сажают из-под спичек. И еще одного незнакомого жука подсаживают. И тесно вам вдвоем там, и неудобно, вы то друг по другу проползете, то он тебе на ногу наступит, то просто тупит — бесит несказанно.

Но ты по сторонам смотришь и видишь — все жукообразные вокруг либо уже так живут, либо стремятся так жить. А твоя подруга фасеточные глаза щурит, завидует — у тебя теперь коробочек свой, и свой жук в нем живет.

Лампочку можно поставить, чтобы как у соседей, коврик под ноги положить. Шуршать, в общем, начинаешь, обустраиваться.

А счастья нет.

И тут вдруг узнаешь, что на другом конце поляны такие же жуки, как ты, в коробке из-под обуви живут. Шикарная коробища «Prado», внутри полный фарш, стены белые с золотыми полосками. Места полно — можно вообще со своим жуком пузатым не встречаться, в уголок забиться и шторку на окно плести тихонько. Никто не станет трогать.

И ты жучару своего в бочину лапой — давай такую же мне, чтобы не хуже! Я «Джими чу» люблю, учти при выборе. А жук твой возится, бухтит: «Да что тебе вступило? Дура, живем нормально. Другие вообще в дупле ютятся и ничего, а тебе вечно что-то подавай».

Но ты уже мечтаешь, как в элиту жучью вольешься. Из травинки бусики сделаешь, чтобы ахнули все.

Ну а потом что? Переезжаешь в коробку, правда твой до «Джими чу» не дотянул (говорила мама, не выходи за майского — всю жизнь маяться будешь), пришлось взять из-под сандалий «Зебра» и у мамы занимать, но все же. Можно выдохнуть.

Но счастья нет.

И тогда ты узнаешь, что под пеньком живет пожарник. Роскошный жук в малиновом прикиде. Галантный, яркий. Огонь — не жук! И он посматривает на тебя, вниманьице оказывает. А ты давно махнула на себя всеми лапками, аж стыдно — коробка, жучата, круговерть.

И ты идешь к бронзовке, там салон: массаж жучиных лап, примочки из шалфея…

Не стыдно чтобы под пеньком пройтись туда-сюда, закрылком повести, почувствовать себя богиней…

Ну а потом ты вспоминаешь, что ты коровка БОЖЬЯ. А значит, так негоже…

И счастья нет.

Твердый принцип

Я очень бескомпромиссная и принципиальная.

Вот, например, такой случай был. Все на планерке сидели, и главный босс во главе стола. И у него рожа красная, потому что он злой. Прям рот открыл и давай на всех орать.

— Я вас всех уволю, выкину как щенков к чертям собачьим.

С матом и оскорблениями.

Я сижу, думаю: «Вот мудак. Просто самый мудищный отвратительный мудак, и работа тут мудацкая, и я давно уволиться хотела, вот как раз случай подвернулся. Сейчас планерка закончится, я дойду до своего стола, вещи соберу и смотаюсь. Даже зарплату брать не буду. Потому что нет сил терпеть это жирное чудище. Жизнь у меня одна, я творчеством хочу заниматься в компании приятных мне людей, а не краснорылых говнюков, ничего не смыслящих в искусстве».

А этот боров верещит, не успокаивается, уже на личности стал переходить. Одному орет что-то там про мать и про их тесные взаимоотношения, другому обещает сперва ко рту приложить гениталии, а потом к жопе.

Я уже голову вжала в плечи, думаю, сейчас до меня дойдет, а я ему прямо в рожу в его красную выкрикну: «Сучий ты козел, тупой высерок. Заткни свою хамскую пасть. Вот как ты меня достал, вот как!!!»

Все равно я тут больше работать ни на секунду не останусь, хоть злобу выплесну, сэкономлю на психиатре.

Но до меня очередь не доходит, потому что он вдруг резко вскакивает и, рискуя инсультом, верещит:

— А ну все вон отсюда. Все! Все! Чтобы духу… Чтобы я вас не…

И мы встаем все и выходим. И я думаю, что вот сейчас соберу вещи, дождусь его в коридоре и выскажу ему все, что за год накопилось, и потом еще плюну в харю.

Он садится за стол, жирными глазенками смотрит на меня и говорит:

— А ты куда собралась? Ты единственный человек, который здесь работает! За всех этих дармоедов бездарных пашет! И как еще терпения у тебя хватает не встать и не высказать этим остолопам в их тупорылые лица.

И я сажусь обратно и думаю: «А ведь он тысячу раз прав, этот тонкий, мудрый, проницательный человек с безупречным вкусом. Почему я молчу и позволяю всяким козлам ездить на себе? Ведь я же королева. И на хорошем счету у начальства… Вот сейчас подсяду к нему поближе и попрошу, чтобы он всех уволил, а некоторых даже трахнул».

Трудности вербального общения

Почему нельзя по-честному? Ртом проговорить.

Открыть его, сказать «а», закрыть — открыть, сказать «я», закрыть снова, опять открыть, сказать «хочу!» И все. Это же просто.

Вместо этого она закатывает глаза. И молчит. А он не понимает, но чувствует: что-то не так.

Он открывает рот и спрашивает:

— Что-то не так? — Он-то нормальный.

С ней трудно, но объяснение есть, оно вполне логичное: она — женщина.

А она вертит головой:

— Да нет, все хорошо. Слегка с нажимом на «хорошо», чтобы сразу стало понятно: все очень-очень нехорошо, скотина ты тупая.

И снова закатывает глаза. Ну неужели ему не ясно, что она хочет цветы и туфли. Это же так просто.

Они мимо витрины проходили, и она на них смотрела. Нет, вернее не так. Она на них СМОТРЕЛА. Он что, слепой? Она не хочет выпрашивать, она хочет, чтобы он догадался и сделал сюрприз. СЮР-ПРИЗ! Это сложно?

И чтобы потом все девочки такие: Сам? Вот просто сам? Ты на них только глянула, а он сразу? И Сам? Господи, какая ты счастливая.

А если она скажет ему словами, это «не сам». И где тогда романтика? И ради чего все это?

А он, дурак, не догадывается о буре в голове. Примитивное создание. Да если бы не она, так бы и ходил в мятой майке и ел с пола. И менеджером не был, и кеды красные не носил бы под костюм.

Она его вдохновляет, окрыляет… с полуслова понимает, а он… «Любимая, скажи, что не так…»

Но она не говорит. Она закатывает глаза.

А что она должна сказать? Что хочет туфли? Не хочет она туфли! У нее их полный шкаф. Вернее, хочет, но не в них дело. Дело совсем в другом. Вообще!

Но как все это объяснить словами?

Мужчины, которых мы выбираем

У Яны новый жених. Не так давно познакомились, но, кажется, все серьезно. Она меня попросила в бар прийти и на него издалека посмотреть. Глаз-алмаз со стороны. Я сразу человека раскусываю. За десять минут. Если поговорим — и того быстрее.

Я рада за нее. Первый брак был мрак. С этим ее ужасным Толиком.

Как вспомню его, тощего, в серой майке, на кухне в их однухе! Бр-р-р… Я даже не знаю, любил ли он ее?

Точно помню, что в меркантильности подозревал и ее, и всех баб. «Глаза у всех у вас завидущие, только в кошель и смотрите. Подарки принес? Деньги есть? А тачка какая? Только хрен всем вам, а не мои деньги».

Прямо так и говорил, не всегда, когда напивался только. А трезвого я его и не помню, так что все-таки всегда.

Ему квартира в Перово досталась от бабушки. Однушка, но своя. Так что жених был что надо. Выбирать мог! Выбрал Яну.

Вот и подозревал ее, что позарилась на Москвича с жилплощадью.

Она и работала, и двух детей в этой однушке растила, и мудака Толика терпела. А он жлобяра был, что-то умопомрачительное.

Каким-то образом умудрялся даже с ее кровно заработанных учет каждой копейки вести. Замызганная она тогда была, смотреть противно. «Девочки, вы не понимаете, у нас общий счет. Мы — семья!»

Сперва с гордостью говорила: «У нас семья!» Потом затихла — уже столько лет так живут, как систему сломать? Даже заговорить об этом страшно.

«И Толик жалкий такой стал, не могу я его сейчас попрекнуть тем, что он мало получает. Не в деньгах дело… мальчишки у нас… авторитет отца…»

И прочая эта чепушня. В пользу бедных.

Десять лет терпела, потом все равно ушла. В никуда, разумеется. Квартира получена до брака, ни на какую жилплощадь претендовать не может. Детей собрала и…

Ну вы всё знаете.

И вот новый жених.

Высокий, лет сорок пять, с сединой, но ему идет. Видный мужчина, спортивный — ни жиринки лишней.

Сидят вдвоем за столиком, вино пьют, сыр едят, смеются. Он иногда на меня посматривает с интересом, улыбается чуть хитро, в глазах морщинки. Наверное, понял, что я его оценивать пришла. Я ему тоже улыбнулась, хотела было уже к ним подойти, поздороваться-разоблачиться. Но вижу — нет, не на меня смотрит. Обернулась. А за мной зеркальный столб.

И смотрит он на свое отражение. И улыбается себе, и морщинки-лучики в глазах — значит, нравится ему то, что видит.

Руку поставит под подбородок, внимательно слушает Янку, кивает, зырк в зеркало. Убрал руку. Нет, не выигрышный ракурс.

Волосы стряхнул со лба, вздохнул, зырк-зырк в зеркало, улыбнулся — вот так вот лучше.

Яна стул чуть сдвинула и загородила ему обзор. Через минуту — раз — голову поверх Янкиного плеча, шею чуть вытянул — отлично! Так даже лучше — шея внатяг, брыли подтягиваются.

Попили-поели, расплатились, домой засобирались. Я к столу их подошла и у официанта спрашиваю: «Много на чай оставил?» Тот аж рассмеялся. «Ни копейки сверху счета».

Вечером Янка будет звонить-пытать. А что мне ей сказать?

Семья

У меня есть человек. Он самый лучший. Просто видит жизнь не так, как я.

Однажды мы холодильник покупали, доставку оформили, деньги перевели. Холодильник привезли, а чек нет. Я говорю: — Завтра завезете?

— Конечно!

А он мне:

— Ты? Отпустила их без чека? ТЫ СОШЛА С УМА?

Я испугалась:

— Да привезут, обещали же… вроде б…

— Ты не знаешь, в каком мире ты живешь? С луны упала? А если у тебя холодильник сломается? Его без чека обратно не примут! Звони в магазин, требуй, ругайся, хотя… что ты теперь можешь сделать…

Я жутко расстроилась. Правда, звери кругом, сколько раз меня обманывали? И я стала звонить и нервничать, и придумывать что я им скажу, когда они мне скажут: «Бе-бе-бе, поздно. Ты — лох, а мы в домике».

Вечером привезли чек. Сволочи!

Или на Садовом в пробке. Газ-тормоз, газ-тормоз. Думаю, что голова на шее — тык-мык, тык-мык — сейчас отвалится. И вонь жуткая от машин, и в салоне жарко. И он вздыхает: «Жизнь невыносима, теперь-то ты хоть видишь? Дурочка моя».

И главное, я каждый день в центр езжу, вышла из метро — пешком пару остановок, пробка поменьше стала — в троллейбус села. Даже никогда не подозревала, что Москва — это ад. Нет, я знаю, что пробки, что люди толкаются… просто это все не беспокоит меня ТАК…

А рядом с ним всегда все становится на свои места — я в аду.

— Дружба?

— Иуда Искариот!

— Семья?

— Измена, ложь, предательство!

— Котики?

— Глисты! Вонь и клочки шерсти.

— Любовь?

— Триппер!

Вот так. Он меня, малахольную, терпит, старается, чтобы меня жизнь не слишком шпыняла, а я бантики блестящие завязываю и стараюсь, чтобы дерьмо вокруг него не так сильно пахло.

Стеклянная свадьба

Она еще ничего: волосы, подбородок довольно четкий. Но скоро про нее станут говорить «неплохо сохранилась», а потом «изумительная была женщина в молодости».

Излишне худая, может быть. Жилистая. Кожа натянута, шея в тонких проработанных мышцах. Только о спорте и говорит, как одержимая. Одежду спортивную скупает тоннами, чтобы обтягивала как можно четче накачанную орехом жопу. Уже ею может яблоки выжимать и фреш по утрам делать.

И все подруги такие. Иногда соберутся у нас по выходным и рожи друг другу перемалывают. «Ты видела, что с Маринкой стало после пластики… Господи, неужели она сама не видит, что это уродство? Бедная. Никогда на круговую не лягу, нужно уметь стареть с достоинством».

И каждая из них думает, что всем другим глаз на жопу натянули, а сама она идеально сделанным лицом молодость излучает.

На меня поглядывают зазывно, хихикают, кокетничают, подыгрывать приходится старым коровам.

Моей Каринке — двадцать два. Девочки, я знаю толк в юности и знаю, какова она на ощупь. Но даже это не так важно, как вы не понимаете: молодость имеет запах.

Об этом я им никогда не скажу. Пусть думают, что обманули время.

А раньше я ее любил, она смеялась часто и понимала меня. Такие волосы коричневые были, и так светились, а я их нюхал. И в глазах лучики от смеха.

Мы на байдарках плавали. А на привале спирт минералкой разведем, и весело. Сейчас весь бар завален вискарем, не меньше трехсот евро за бутылку, стакан болтаешь, нотки дуба чувствуешь, а счастья нет.

И дом большой, машина, собака дорогая. А ничего не радует.

Вот и Каринка потому. Мечтаю снова пережить, как было раньше. Зажму ее на письменном столе. Могу себе позволить иметь. Карина стонет, извивается, старается свой бонус отработать. Но это все не то.

Жене проще, она не мечтает о втором шансе, жадно пользуется нажитыми благами и думает только о том, чтобы выглядеть курее прочих куриц.

Я те эмоции вернуть хочу, а она? Прежний цвет волос?

Но волосы другого цвета, как их ни крась. И вместо лучиков в глазах теперь унылый ботокс, да и смеется реже.

Сегодня юбилей — пятнадцать лет мы вместе, восемь, как я не люблю ее, и три, как жалею.

Она не виновата, что стареет. Но ведь и я не виноват.

Женская солидарность

Мне в аэропорт ехать, я такси вызвала — и дамочка за мной прикатила.

А у меня в Варшаве встреча важная с культовым режиссером и парочкой продюсеров. Поэтому я все лучшее надела так, чтобы прямо ярлыками наружу.

В общем, приезжает дамочка, я сажусь, а кресло в собачьей шерсти, я губки интеллигентно поджимаю, но молчу, думаю, сейчас доедем, и я накатаю на тебя жалобу в таксомоторный парк.

Говорю ей:

— Тетя, судьба европейского кинематографа в твоих руках. Если я не успею на самолет, то следующее Берлинале без меня, давай уже жми на своем «рено».

Она кивает — и с визгом по газа́м.

Едем-едем, она со мной разговор заводит:

— Вот, мол, так мол и так, уже шестнадцать часов работаю, хотела вроде бы уже домой, но вот ваш вызов приняла. Сейчас отвезу и уже точно в кровать. Спать.

А я возмущаюсь:

— Как шестнадцать часов, разве можно шестнадцать часов, это ведь небезопасно. Вы же заснуть можете.

А она тем временем уже по МКАДУ мчит. Пристроится близко-близко за мерсом в крайней левой и хренак по тормозам, так что внизу машины что-то натужно крякает.

Она говорит:

— Да фигня. Иной раз я сутками работаю, остановиться не могу, и домой не хочется.

Ну я мысленно крещусь в душе и думаю, вот бы мне до аэропорта добраться, и сразу тогда я на нее точно накатаю, чтобы ее прав всех лишили.

Только бы живой доехать. И опять бумс! головой в торпеду.

Ну едем-едем, как назло ни одной пробки, мне хоть выдохнуть спокойно, в себя прийти. Гоним с большой скоростью, белое не надевать, обтягивающее не носить.

Она тыр-тыр по омывалке, а жидкость закончилась. Стекло грязное. И вот она гонит практически уже на ощупь.

Я говорю:

— Нет, тетя, так дело вообще уже ни в какие ворота. Давай останавливайся, омывалку покупай.

Ща, думаю, остановится она на дороге жидкость купить, я быстро вылезу и другое такси словлю. Опоздаю — ну и фиг. Не так уже я и кино люблю.

Она из машины вылезает, капот открывает, и слышу я, булькает там что-то из-под капота. Выхожу — у нее истерика навзрыд.

— Сука! — орет. — Сучье вымя козлиное.

— Кто?

— Да урод этот. Вчера, когда домой приехала, он на моей тачке таксовать пошел, на пару часов, пока я кемарю. Он, сволочь, долго за рулем не может, у него спина. Так мало того, что не заработал ни хера, так омывалку всю вылил и бензин спалил, не заправился. А я…

И опять навзрыд.

Ну я капот на себя, жидкость залила, крышку закрутила, все закрыла, ее приобняла. Ветер, я грязная вся, а мне вечером с аристократами встречаться.

Но как по-другому? Все мужики сволочи, но мы-то нет!

Сели, опять едем, я ее успокаиваю. Стыдно ей, всхлипывает, рассказала, что на самом деле он хороший: и работать ее не заставляет, и заботливый, только плевать ему на все. И накатило что-то. Бывает ведь?

Бывает.

Доехали кое-как до аэропорта, я вылезла, она извинилась, сказала, что еще один заказ возьмет, и уже точно домой. Вот просто точно. Домой не хочет, но спать хочет.

А я успела на самолет. Даже «версаче» свое в туалете отмыла.

В общем, не буду я на нее жаловаться. Не хочу.

Мужская солидарность

Мы тогда на первом курсе учились. Все вечера с девочками в общаге в читальном зале проводили. На первом этаже.

Сидим как-то раз, болтаем и видим, за окном читалки туда-сюда симпатичный молодой человек интеллигентного вида прохаживается, в легкой элегантной дубленке. Делаем вид, что учебник читаем, а сами хихикаем и за ним послеживаем. Явно чей-то жених, но чей? Интрига!

И тут потенциальный жених к окну прильнул и хаба-на! Дубленочку нараспашку, а там… ничего. В смысле из одежды ничего, а так ого-го! Мы из-за неоправданных романтических надежд как заорем. Хором.

На наш визг парни-защитники со всей общаги сбежались. Мы глазами хлопаем, пальцами в окно тычем. А они запетушились — извращенец! Маньяк! Дрочер! На наших девок покусился! И прямо в майках, трениках и тапках всем скопом на улицу, на мороз — онаниста ловить.

Это был миг единения и мужской солидарности. Один за всех и все за одного, именем королевы! Один даже клюшку хоккейную прихватил.

Парни на улицу, а мы к окну — романтика! Сейчас они проучат бесстыдника. А наглец тем временем даже убегать не пытается, дубленочку запахнул, затравленно улыбается и за угол пятится, пятится… Мужики, кто «свиньей», кто «клином», за ним — страшно!

Нам уже за углом не видно ничего, и только девичье воображение всякие разности рисует — вот они сейчас вернутся — оторванную маньячью голову за волосы нам под ноги кинут. Ваша, мол, честь поруганная разругана взад.

И правда возвращаются, но без головы, и как-то смущенно, без огонька. Мы к ним за подробностями — как все было?

Догнали мы его, говорят:

— А он что-то жалкий такой. Улыбается… пальтишко теребит. Что нам, его бить, что ли?

А Зинка из двести тридцать седьмой комнаты как заорет:

— Вы с ума сошли, он же маньяк! Он нам знаете что?

Глаза большие делает и в сторону промежности косит. А Вова из триста двенадцатой ей отвечает:

— Что он вам? Подумаешь! Писун показал. Тоже мне, принцессы. Вчера бы ты так орала. А то вообще не пискнула за всю ночь. Погнали отсюда, мужики, по пивасу.

И тогда я поняла — вот это мужская солидарность. А та, другая, не в счет.

Две стороны стекла

ОН: Фактически она меня бросила в субботу. Я отчетливо это помню, потому что как раз качал кино и раздумывал, тянет ли сегодняшний вечер на Гран Резерву. Она вышла из ванной и села ожесточенно красить глаз.

— Ты куда?

— На день рождения, я тебе говорила.

— А. Я думал, проведем вечер дома.

— Ты точно не идешь со мной?

— А ты точно не останешься? Я третью серию скачал, неделю ждал, пока выложат. Куда ты пойдешь, сама подумай, там холодно… и люди! Много!

— Вот именно.

Агрессия, демарш, наверное, заранее все продумала.

ОНА: Не было у меня никакого плана. И уходить я не собиралась. И наши совместные вечера я любила. Мы залезали вдвоем под плед и смотрели кино. Он обнимал меня, когда протягивал руку за бокалом. Это было уютно и тепло. Так продолжалось три года. Как будто мне уже девяносто, и кроме облезлого Диброва и его «Кто хочет стать миллионером» в моей жизни ничего не будет.

Сначала к нам перестали приходить друзья. Их нужно развлекать, и после них грязная посуда. Потом мы сами перестали ходить в гости — пустые разговоры, и вечером не остается места для парковки возле дома. А потом… я перестала красить волосы. Лень.

МАРИНА: На свой день рождения я пригласила их вместе, хотя надеялась, что он не сможет. Он всегда незаметно под столом касался ее ноги, а когда она отвлекалась от общей беседы и смотрела на него, слегка закатывал глаза. И тогда улыбка сходила с ее губ, и она едва заметно кивала: «Да, дураки, и разговоры у них мещанские. Сейчас пойдем». Мы все это видели.

Макса пригласила для нее, а что такого? Вы бы видели ее глаза в последнее время, их как будто постирали с отбеливателем.

ОНА: С Максом я столкнулась случайно. Столкнулась в прямом смысле, он пролил пиво, я извинилась. Он широко улыбнулся «ничего страшного» и уже хотел уйти, слегка помедлил и спросил, почему у меня такое знакомое лицо, не снимаюсь ли я в кино? Это было довольно пошло и, как ни странно, приятно. Я засмеялась и ответила, что я бухгалтер. Он удивился: в его фирму срочно требуется бухгалтер, я словно ниспослана ему свыше.

Я дала ему номер телефона. Он ни на что не намекал, искренне просил помочь.

ОН: Я видел, как вибрирует ее телефон. Как она переворачивает в ночи подсвеченный экран, читает сообщение и слегка улыбается, потом резко гасит улыбку. А что я мог сделать? Разбить телефон? Устроить скандал? Один раз попытался, она сказала, что это работа, потом поцеловала меня в нос и сказала, что любит. В нос! Конечно, я все понял, я не дурак.

Пару раз она настойчиво пыталась вытащить меня из дома, сперва на какую-то выставку, потом на корпоратив в офис. Как будто это могло что-то исправить. Когда я отказался, она обрадовалась, словно сказала себе: «Я так и знала! Он безнадежен, видит Бог, я пыталась и сделала все, что могла».

ОНА: Макс любил меня. Я совсем забыла, что значит быть любимой. Когда смотрят в глаза и ловят каждое слово, когда дарят цветы, держат за руку и приглашают на ужин. Он готовил для меня спагетти. Зубами развязал бретельку на топе, рычал, словно хотел съесть целиком. Это была страсть, от которой кружилась голова. У него мускулы и загорелое гладкое тело, он идеален и выбрал меня. Я не могла ни о чем думать, только о Максе. Конечно, я ушла. Я больше не хотела врать ни себе, ни ему. Это значило бы предать то, что между нами когда-то было.

ОН: Я бесил ее своим существованием. Она морщилась, когда я ел, качала головой, когда я приближался к ней, вздыхала, когда с видом Жанны д’Арк поднимала мою упавшую куртку. Она страдала со мной. Просто потому, что я был не он. Она ушла, потому что не могла больше терпеть, потому что сделала все возможное, потому что я безнадежен, потому что у нее единственная жизнь, и прозябать ее со мной…

Я не стал ее останавливать, я не умею делать ее счастливой. Да, я люблю ее.

МАКС: Я всегда красиво ухаживаю. Я вообще стараюсь жить красиво. Не для нее, конечно, для себя. Жизнь моя, хочу прожить ее шикарно и на полную катушку. Лимузины, рестораны, цветы, дорогое белье. Мне это нравится. Она думала, что это навсегда? Ничего подобного я не обещал. «В мою фирму срочно нужен бухгалтер»? Серьезно? Кто на это ведется?

Ба

Вот у меня бабушка была. Меня родители к ней на все лето отсылали, моего мнения не спрашивали.

Она очень добрая была. Сядем рядом с ней и «Санта-Барбару» начнем смотреть, она обнимет меня и говорит:

— Вот Сиси Кэпвел, интересный мужчина, похож на нашего Игоря Алексеевича. Помнишь его? Напротив жил, на Новый год приходил к тебе, Дедом Морозом наряжался. Такой высокий, видный. Не помнишь? Ну ты маленькая была. Его потом еще машина переехала, когда он пьяный с гулянки возвращался. Ноги переломало в труху. Он еще пару дней в больнице полежал.

Маринка, жена его, к нему бегала, все плакала, как она теперь с ним, инвалидом. Но ничего, все обошлось, помер он быстро. Мы с тобой на кладбище пойдем завтра, я тебе покажу его могилку. Он прямо наискосок от Зои Михайловны лежит. Зою Михайловну-то помнишь?

Я не помнила, хотя кивала в надежде, что она избавит меня от подробностей, но…

— Зоя Михайловна, покойница, прямо на свой день рождения умерла. Вроде врачи сказали, что сердечный приступ. Ее детишки мигом прискакали и квартиру делить начали. Ее едва в гроб успели положить, а они уже адвокатов понанимали и резню устроили.

А когда она после приступа шесть дней мертвая в квартире пролежала, никто не спохватился. Соседи вызвали милицию, когда труп стал разлагаться. Представь, дверь открыли, а она зеленая вся… Мне потом подружки ее подробно рассказывали на похоронах.

А дети ей надгробный памятник поставили, она всегда о сером мечтала, чтобы в тон все было, а они ей, представляешь, черный! Вот ведь не повезло с детьми. Я тебе покажу завтра, ты ужаснешься. Хотя муж ее Петр Сергеевич рядышком положен, у него как полагается все сделано, но это Зоя сама все делала, видно, что с любовью. А Петр Сергеевич сам годом раньше ушел. Там вообще все смешно получилось…

Ты чего дрожишь? Не температура ли у тебя? Не дай бог! Тьфу-тьфу-тьфу. А то вот у Ирины Андреевны на даче с внучкой знаешь что произошло…

А вчера с детьми ужастик смотрели, гробы там, труп, бензопила, кровища литрами, а они говорят:

— Что-то не страшно совсем.

Не страшно им!

А я от «Санта-Барбары» ссалась лет до пятнадцати.

Секрет счастья

Она терпела. Всего две минуты. Две минуты в день не так сложно вытерпеть! Конечно, мечтала о сильных руках, о страсти, чтобы прижал нежно и крепко, чтобы жарко шептал в шею… Но стеснялась своих мыслей. У них семья.

Она не знала, но и он мечтал. Конечно, представлял в постели всех ее подруг. На совместных вечерах разговаривал с ними о детях, выслушивал семейные проблемы, вино подливал, улыбался светски, но мыслишки в голове бродили…

Иногда они кино вместе смотрели, она выбирала непременно интеллектуальное, чтобы не просто время провести, а обязательно с пользой, чтобы было потом, о чем подумать, что обсудить. Обсуждать не обсуждали, они вообще редко разговаривали, она называла это: «понимаем друг друга с полуслова», он считал, что ни о чем…

А вот думал он потом много.

После кино он представлял себя с главной героиней, даже сны ночью видел эротические… Он, непременно, лежит на кровати, Беллуччи заходит в комнату, красивая, мощная, от нее так и бьет электричеством.

Одета лишь в чулки и корсет, одним движением срывает с себя корсет, скидывает с него одеяло…

Он всегда смирно лежал на спине, даже в своих фантазиях. Да чего скрывать, он и в реальной жизни всегда просто лежал. Робкие и какие-то суетливые поглаживания… быстрый секс, как бы украдкой, за стеной дети, да и не пристало уже рычать, сколько лет живем…

И да, он дорожит семьей… да и зачем разрушать систему, если она функционирует?

На работе в курилке мужики часто делились похождениями. Он слушал внимательно, слегка завидовал, но неизменно удивлялся — столько усилий? Зачем? Вести в ресторан, придумывать тему для беседы, делать вид, что интересно, когда совсем неинтересно, и излучать мужественность. Ради чего? Все тех же жалких двух минут? Смешно, господа.

Она очень гордится своей семьей, в действительности это — единственное, что у нее есть. Знает, что подруги завидуют — он верный! Столько лет вместе! Вымирающий вид мужчин! Такого уже не бывает, а у нее есть! Преданный, честный, ее!

Ему льстит, что она дорожит им, и он никогда не признается ни ей, ни ее завистливым подругам, что верность — всего лишь смесь лени, страха и низкого тестостерона.

Вот вам и весь секрет семейного счастья.

А вдруг…

В моей квартире консилиум замужних подруг, они давно в браке и точно знают, как вести себя с мужчиной, что приоткрыть и чем моргать.

— Нет, эта юбка не пойдет. Ту мач молодежно, у нас нет цели прокричать ему, что ты в отчаянии.

— Вульгарно! Ты же не на кастинг в порт.

— Слишком строго!

— Слишком просто, и сними сережки!

Я ненавижу их, но наряжаюсь, «а вдруг». Они знакомят меня вслепую. Взрячую уже давно не получается.

В ресторане одни барышни, набираю подругу, смотрю на свое отражение в витрине, расправляю декольте, «нет, вроде ничего еще».

— Алло, а как он выглядит? Я пока его не вижу…

— Господи, он такой… Огромный, сильный. Мимо не пройдешь!

— Ой, представляешь, за центральным столиком сидит орангутанг! Настоящий!

— Ага, он.

— Что???

— Нравится? Я же говорила — иностранец.

— Он же натурально обезьяна.

— Ну началось… Да, обезьяна, и что? Красивый, большой, надежный. На хорошем счету в зоопарке, своя клетка, обожает детей.

— …

— В конце концов, познакомиться хочет с тобой… по своей воле… А не как обычно… Он может и орангутанг, но ты тоже, извини, не «Божоле́ нуво́».

— Он ЖИ-ВОТ-НОЕ!

— А кто нет? Славик твой был не животное? Кося мой? Этот хоть не прикидывается. Все карты на столе. Смотри, уведут и этого.

Я оглядываю зал и вижу, что дамочки с соседних столиков смотрят на обезьяну, кто с интересом, кто зазывно. На МОЮ обезьяну! И я иду к нему.

— Привет!

— У-у-у!

Он тычет кулаком себе в грудак, рычит. Кажется, рад встрече. Я сажусь напротив.

А вдруг.

Любовь

Влюбилась, конечно. Почти не знаю его. Толком даже не разговаривали. Рядом сидели. Один раз он что-то попросил, фигню какую-то, не помню, наверное, ручку.

Я долго в сумке копалась, у меня там черт-те что, как всегда… наушники, кстати, нашла, думала, что в кафе оставила, я там кофе пила с утра и разлила. Сразу свинство такое, настроение портится. Не могу уже потом кофе пить, чашка с подтеками, в блюдце лужа… Но не про это.

И еще помню, что чеков там полно, наверное, мне в магазине суют, а я машинально в сумку бросаю, их у меня там тьма скопилась. Все время выкинуть хочу.

Ручку нашла и почти не глядя ему передаю. Он взял, даже что-то буркнул себе под нос, не знаю, «спасибо», наверное, я не слушала, заметила только, что тепло и электродики побежали от того места, где мы друг к другу прикоснулись. До плеча добежали.

Я сначала на пальцы посмотрела, а только потом на него. И как-то все случилось сразу.

Конечно, к моей любви он не имеет никакого отношения. Парень как парень. Красивый. Но от него внутри тепло и лучики.

Я уже особо и не слушала, на него смотрела, только очень осторожно, чтобы он ничего никогда в жизни не заподозрил. Иногда мы встречались взглядами, он кивал мне и губы вниз, типа: «Вот, оказывается, как. А ты чего не слушаешь?» — «Ну я не слушаю, потому что у меня вдруг в голове все опустело. Тебе еще чего-нибудь не нужно? У меня вообще все есть. Наушники вот, три раза по пятьсот, две карты „тройки“, но одна пустая…» Все это мысленно, конечно. Я не такая.

Один раз рядом с ним хотела сесть, но выскочка одна меня опередила. Хихикала вульгарно рядом с ним, аж голову закидывала. Но он не реагировал, мне кажется.

Один раз он мне в шею дунул, я думаю, специально, там тоже стало горячо и вниз по позвоночнику, укольчики. Он засмеялся, и я тоже.

И раз в дверях столкнулись. Плечом, рукой и куртками. Чуть дольше положенного рядом задержалась, на сотую долю секунды. Но мне хватило.

Вот, собственно, и вся история любви. И может быть, все это ерунда.

Но ведь когда один другому делает тепло, тогда любовь?

Понятная история

Знакомый олигарх пригласил меня на вечеринку не для всех в свой лакшери виайпи дворец.

Колониальный стиль, аристократичные гости, шампанское и струнный квартет. Все великосветские, тачки с телками не обсуждают, о политике не говорят, лишь о высоком — исключительно о душе, об экзотических путешествиях и поэзии.

Я тоже, насколько способна, велеречиво разговор поддерживаю с изысканным франтом:

— Да не сомневайтесь, каталася я по средиземке, правда не на яхте, а на банане, но меня и там укачало в умат.

А сама прикидываю, как бы так зевнуть, чтобы никто не заметил и чтобы при этом челюсть не вывихнуть.

Решила по дворцу пройтись, уборную поискать. А дом у олигарха как Арарат парк хаятт — пять этажей, куча комнат, везде хрусталь и парча. Я потыркалась в пару номеров — богатое убранство помещений, Куинджи на стенах, как в Третьяковке, а тубзика нет.

И тут по коридору женщина идет. Женщина с нормальном лицом, морщины у нее носогубные, как у человека, по́ры на щеках, гусиные лапки, видно, что улыбается она часто.

Я к ней, так мол и так, «ай нид ту юз э басрум».

Оказалось, она горничная в доме. И говорит мне: «У тебя лицо знакомое, ты актриса, может?»

Ну я ее полюбила сразу, разумеется. Рассказала про себя, про то, что спать хочу, а лимузин еще не скоро гостей по домам развозить изволит.

А она говорит:

— Пойдем-ка на кухню, там я хозяйка и кофе тебе сварю.

И вдруг, пока мы добираемся до кухни через зимние сады Семирамиды, выясняется, что ее зовут Галя и она видела все мои фильмы. И обожает меня, потому что я человек и жизнь знаю.

И вот мы пьем с Галей кофе на кухне, а она мне взахлеб про жизнь свою: про то, как учителем была украинского, как муж ушел, а у нее Алеська на руках, про то, как няней устроилась в богатый дом, Никитку обожала как своего.

А когда хозяина пристрелили в подъезде и контрольный в голову, все состояние жене досталось и злая двадцатилетняя мачеха выставила Галю из дома, а на пасынка наплевала. А Галя через забор перелезала, чтобы мальчика увидеть, шпыняли его очень. Но что она сделать могла? Пирожки ему таскала, обнимала! Сейчас четырнадцать лет Никите, переписываются они. Письмо показала, он пишет, что, кроме Гали, больше нет у него никого.

Проводницей моталась, а сестра родная вещи из Турции таскала, Галя их реализовывала по-тихому, пока не прижали ее. Чуть не посадили, а сестру посадили. Усыновила ее Дениску, совсем тяжко жили. Да что вспоминать, сейчас все хорошо.

Алеська в университет поступила, правда на бюджет не прошла, да и учится кое-как, наверное, вылетит после первой сессии. Мужчину себе нашла — взрослый, богатый, высокомерный.

Галя пыталась с ней разговаривать, но она молодая, красивая, повидала нищету, хочет теперь все и сразу, разве будет мать слушать. Губы себе зачем-то наколола. Зачем? Восемнадцать лет ей.

— Сама? Ну есть мужчина, ухаживает за мной, но он женат, двое детей. С женой договорились, детей до ума доведут и разбегутся потом уже. Несчастливо живут, нехорошо. Но я не стану с ним, на чужом несчастье-то. Да и на себя времени нет, мне бы Дениса на ноги поставить. Он шебутной, конечно, но по математике хорошо соображает…

А в ноль-ноль я пошла к своим, потому что по домам надо бы уже. Олигарх мой меня в сторону отвел и говорит:

— Дура ты дура, тут Рома Абрамович развелся и в одиночестве маялся весь вечер. Еще пару вариантов я для тебя припас неплохих, а ты? В дворницкой с уборщицей языком пригрелась?

И рукой махнул. Безнадежная я.

Домой еду и понимаю, что спать вообще не хочу. Хороший кофе у богатых.

Последнее свидание

Она смотрела на него с грустью. Вроде бы он даже ничего, довольно милый, шубку помог снять, что приятно, шутить пытался, про работу расспрашивал. Но… что-то в нем не то.

Она даже не знает, как в который раз сказать Марине, что второго свидания не будет. Прямо так и видит ее огромные глаза: «Опять? Мой Виталик тебе уже пол-офиса своих друзей перетаскал. Ты в каждом червоточину нашла». И глубоко вздохнет, посмотрит грустным взглядом, но вслух не произнесет. Подруга! «Может быть, пора тебе задуматься? Может быть, это в тебе что-то не так?»

Она не сомневается, что в ней что-то не так. Чересчур требовательная? Сама поди тоже не подарок.

Нет, не подарок. И все же…

— Официант, приговор! — И ей, доверительно: — Я называю счет приговором.

Официант приносит книжечку с чеком. Ему. Он открывает, внимательно рассматривает чек.

— Хм… Так, полюбопытствую, что они тут нам насчитали. Так, ага, ага, бефстроганов ведь ты брала? Хм… Знаешь, интересно. Самое дорогое блюдо по чеку — это твое вино — два бокала. Ну и десерт, конечно…

Она кладет руку на сумку, он делает вид, что внимательно изучает чек, водит по нему пальцем вверх и вниз. Она открывает сумку и достает кошелек.

— Ну вроде бы все верно. Не обсчитали — даже странно.

Это он так шутит. Разряжает ситуацию, так сказать. А ситуация неловкая. Она открывает кошелек. «Скажи, пожалуйста, скажи, что ты сам оплатишь ужин. Я все равно не соглашусь и положу половину. Просто предложи это!»

— О, ты хочешь заплатить. Ну разве что настаиваешь. Теперь вас, женщин, не поймешь, заплатишь за вас, а вы обидитесь. Ха-ха. Ну разве я неправ? Сами боролись! Давай тогда по-честному. Я быстро раскидаю.

Он достает телефон и ловко плюсует цифры.

— Плюс триста семьдесят пять, плюс семьсот… А ведь ты еще вино пила… один бокал почти пять сотен. Ну ок, смотри, это с тебя.

Она кивает.

— А чаевые?

— Ты знаешь, я чаевых не оставляю. Никогда! Такой у меня принцип. А ты как хочешь.

Она кивает.

На выходе он снова шубку подает. Она забирает ее и надевает сама. Он заговорщицки подмигивает гардеробщику: «Феминистка!»

Ну и, конечно же, на выходе вопрос:

— А может быть, к тебе?

А ей почему-то не хочется. Наверное, завышенные требования. Но в своих желаниях-то она может себе не отказывать?

— Нет, жлоб. Ты дуй к себе.

Фри-фри ланс

Я работаю дома, и все домашние меня жутко уважают. Когда пишу, даже дверь в кабинет с почтением закрывают, чтобы не мешать.

— Мам, только дневник заполни, это быстро. Ну ты ж писатель. Ага, на три недели вперед. Все-все, работай дальше. Нет, нет, мы не мешаем. Тсссс!

— Ну вот только суп еще. Там же недолго. Смотри, закидываешь мясо и пока закипит — ты попиши минут двадцать. Потом раз-раз, воду быстро слей, мясо промой и второй бульон поставь. Там уже минут тридцать у тебя будет. Ты ведь быстро пишешь. Ага-ага. Тссс… все, работай.

— А где кофта? Господи, чего ты орешь, просто спросила где, даже не вставай, просто скажи где и работай себе. И слушай что расскажу: вчера Ромка знаешь, что мне в чате написал? Что он думает, что… Ладно-ладно, ухожу, раз тебе про дочь неинтересно слушать. Думала, вдохновлю тебя на сюжет какой-нибудь приличный. Ну не хочешь как хочешь. Тсссс… работай. Не отвлекаю.

— Алло, я на минутку. По делу. Там буквально три сцены нужно поправить. Конечно, срочно, вчера еще. Второй режиссер бегает, волосы на жопе рвет. Буквально пять сцен. И локации поменять, лучше объединить все в одну. Семь сцен, это ведь для тебя не долго? Через час, это максимум. Ладушки?

— В «Пятерочке» сегодня акция началась, я вот тебе выписала, что купить по списку. Не сейчас, разумеется, а когда перерыв у тебя будет. Только чтобы не раскупили там все, народ знаешь какой, к двум часам уже сахару по скидке не останется. Но ты работай, работай, ладно, потом уж как-нибудь. Да не кричи ты, господи, ерунду какую-то строчит тоннами, а гонору как у Пушкина. Ладно, не мешаю. Сама все сделаю, дотащу уж как-нибудь. А, кстати, мясо там в кастрюле долго булькать будет?

— Обвал цен на Алиэкспресс. Скидки до семидесяти процентов! Полистай меня, недолго, минут пятнадцать, все равно в голову ничего не лезет, а глаза должны отдыхать от работы, вот кроссовки новые, грязевая маска для лица и мячики-антистрессы почти задаром. Закажи нас.

— О! Вижу, ты не работаешь. Слава богу, а то так боялся мешать, ты такая злая, когда тебя отвлекают… Смотри, что я с отпуском придумал…

Я работаю дома только потому, что дома некогда повеситься.

Родители

Матрас провалился совсем. Лежишь на нем теперь, как в гамаке.

Мама сперва жаловалась, что дрянь матрасишко был изначально, да и прослужил всего двенадцать лет.

Но потом стала папе в глаза заглядывать и начинать издалека: мол, всю жизнь работали, работали, во всем себе отказывали. Помнишь, в перестройку есть было нечего. Я вот помню, как мечтала — только деньги лишние появятся, сразу себе сосисок куплю и йогурта. Почему-то ужасно йогурта хотелось, он тогда только-только появляться стал…

К папе нужно заходить издалека, чтобы он постепенно к переменам привыкал. Совсем идеально его, конечно, к мысли подтолкнуть, что покупку нового матраса он придумал сам.

Но мама уж очень издалека начала. А считывать ее намеки — все эти слегка поднятые брови, немного опущенные уголки губ — папа так и не научился.

Поэтому просто кивал и говорил, что помнит, как было тяжело, но смутно. Он профессор физических наук, и ему все эти сосисочные трудности всегда до фени были. Он каждый день сталкивался с бесконечностью… а тут какой-то йогурт.

Тогда мама решила ва-банк пойти: неужели до пенсии дожили, а матраса нового не заслужили? На книжке деньги копятся, инфляция их сжирает, все равно пропадут, а тут матрас будет.

Но папа хотел, чтобы его не трогали и оставили в покое там, где он лежит. Прова́лин он не замечал, пожимал плечами и говорил: «Да вроде же все так и было».

Тогда мама пошла на беспрецедентную хитрость: под видом скорой зимы и необходимости утепляться затащила папу в магазин.

Обычно он на улице стоял и ждал, пока она выйдет с пакетами, а тут она кис-кис-кис, или не знаю, как там это чудо произошло, и он зашел внутрь… и случайно попал прямо в отдел новеньких матрасов.

Продавец Богдан как раз дораскладывал косынку и был готов к атаке. Он подошел к все еще ничего не подозревающему папе и стал предлагать попробовать любой.

— Вам какой больше по душе? Помягче, пожестче?

Мама была тут же, на подхвате.

— Нам пожестче, да Борь?

Папа Боря кивнул.

— Тогда пробуйте этот.

Мама быстро забралась на кровать и поежилась, пытаясь примоститься поудобнее.

— Вроде ничего. Борь, ты сядь.

Папа сел на краешек кровати. Тоже слегка потерся.

— Ничего, да.

— А теперь ляг, потому что, когда сидишь, ничего не понятно.

Папа послушно лег на матрас.

Богдан промурлыкал, что матрас американский — сносу ему не будет. Папа резко встал.

— Американского нам не надо.

Папина лаборатория выиграла американский грант, который он называл жалкой пиндосcкой подачкой, потом еще этот Трамп с ракетами и санкции, так что американцы с недавних пор в семье были не в почете.

Богдан носом уловил, откуда дует ветер, и быстро исправился:

— Но отшивается все у нас, на фабрике в Подольске. Просто американцы в свое время украли наш патент.

Папа кивнул. Богдан тоже кивнул и на всякий случай запрятал айфон поглубже в Левайс.

— А вы еще вот этот попробуйте. Немного дороже, но и разница чувствуется.

Папа помотал головой.

— Нам не надо.

Мама проворно вскочила и резво перелегла на подороже.

— Уууу… сразу чувствуется. Борь!

Папа глубоко вздохнул и попробовал:

— Да мне и этот нравится.

— Борь, все равно пришли, давай все перепробуем. Ну что мы с тобой, как неандертальцы, будем первое попавшееся покупать. За попробовать вы же деньги не берете? — хихикнула мама.

— Конечно, нет, — подтвердил Богдан и хихикнул в унисон.

— Надо все попробовать, а возьмем тот.

Папа пересел на матрас подороже. Слегка попрыгал.

— Тоже хороший.

— А ты ляг, ляг. Небо и земля. Ляг уже, хватит тут мне. — В ход пошла тяжелая артиллерия.

Папа лег и поерзал.

— Берем этот! — констатировала мама.

— Вы еще на том не полежали.

— Он дороже?

— Нет.

— Ну и ладно тогда, а то Боря устал уже, да, Борь?

Папа ничего не ответил.

— Прекрасный выбор, — одобрил Богдан. — Сейчас оформим вам доставочку. Кровать покупать будете?

— Кровать точно нет, — сказал папа уверенно.

Мама слегка опустила вниз уголки губ, но папа лежал на матрасе и смотрел в потолок. Мама отодвинула Богдана и прилегла рядом с ним.

— Борь, вот смотри, что я подумала.

— Даже не начинай. Все!

Мама поняла, что папа начал выходить из себя, а это означало, что и матрас мог повиснуть на волоске.

Маме очень хотелось кровать! Богдану хотелось впихнуть и кровать, и матрас, плюс как женщину он очень хорошо понимал маму. Папе хотелось, чтобы все было как раньше. Если бы он мог, то купил бы свой старый проваленный матрас за любые деньги и ушел бы из магазина навсегда.

— На нашу старую дээспэшную — и такой роскошный матрас, — с сомнением вздохнула мама.

— Нет.

— Тем более вот на эту скидка пятьдесят процентов, у нас утилизация, — вставил Богдан.

Папа тяжело поднялся с кровати, подошел к маме вплотную.

— Ты же как танк, Оля. Ты же по мне всю жизнь катаешься гусеницами своими. Послушай меня на этот раз внимательно — я сказал НЕТ!

Мама коротко взглянула на него, и папа присел. Мама начала выходить из себя, а это означало, что его жизнь висит на волоске.

— А вот теперь ты послушай меня. Если бы не я, Боря, ты бы так и жил бы в первобытнообщинном и палкой-копалкой свои черные дыры ковырял, или что ты там ковыряешь. Ретроград чертов! Богдан, оформляйте и кровать, и матрас.

Богдан с уважением посмотрел на маму и пошел к компьютеру.

— Я вам еще пять процентов от себя скину на белую экокожу.

— Борь, еще пять процентов. На белую. Экокожу. Как раз к обоям… старым нашим не подойдет, давно хотела поменять.

— Оля!

— Ну нет так нет, бог с ними, с обоями.

Богдан посмотрел на чудо-маму и одними губами шепнул:

— Наматрасник?

Мама покачала головой и махнула рукой. Папа достал карточку.

У родителей будет новая кровать.

Последний романтик

У меня знакомые есть, парочка молодая, не так давно встречаться начали. И она его все время обвиняет, что он неромантичный. Говорит, «ну как баран же: ни цветочка, ни в театр».

А он рассуждает: зачем я ее в театр поведу, денег много потрачу, а там даже на последнем ряду нетемно.

В общем, она его изводила, и он придумал наконец: решил вечер забахнуть, прям на все! Снял номер в загородном отеле, шикарный вид на реку, свечи заказал, игристое «Цимлянское» купил. Приготовился основательно. Пригласил ее туда в час ночи.

Ой, она рада была, наконец-то дело сдвинулось.

Одно условие ему всего поставила: секса не будет.

Он чуть не умер.

— А чего, — говорит, — она думает, мы будем делать в отеле, за городом, посреди леса в час ночи? Вот где тут логика, скажи мне!

— Ну как же? Все логично, она же не шлюха по отелям ночью шляться.

— Но она же со-гла-си-лась!

Еле успокоила: вот увидишь, все будет хорошо.

Тем более номер обратно не сдашь уже, и на девушек посговорчивее денег нет. Короче, пришлось тащиться ему с ней.

И вот она на следующий день мне рассказывает — ржет.

Говорит, пришли туда: красиво, свечи, шампанское, сидим как истуканы, молчим, не знаем, чем заняться, даже телик ведь не включишь, я же не могу его обидеть и разрушить романтику, он все же старался, а я уважаю чувства других людей.

А этот козел, прикинь, ко мне не пристает. Я ноги эпилировала, шеллак сделала, брови, белье одно вон сколько стоит.

А он вообще не пристает, даже не поцеловались ни разу. Ну я сама к нему, все время ведь нам, женщинам, все самим приходится делать, они ж не пошевелятся, сидит сиднем в кресле и буха́ет. Ну я к нему. А он вроде даже рад. Но как дело до дела дошло, так он руками развел, говорит, а у меня презерватива-то нет. Ты прикинь? Говорит, ты же сама сказала, что секса не будет. Вообще дебил.

Ну cлава богу, у меня был.

Бывший

Эта сволочь лежал на диване. Весь наш брак, все семь лет. Приходил с работы, рюкзак кидал рядом с ботинками и заваливался на спину.

Бесился, даже когда я звала его ужинать, потому что это же нужно встать и пересесть за стол.

Он ел, не глотая, всасывал еду, как пылесос, запивал чаем, и еще мерзко разбавлял зеленый пуэр холодной водой из-под крана.

И снова на диван с компьютером. И был ведь, гаденыш, несмотря ни на что, хороший. Отец неплохой, муж вполне себе.

К школе вечно подъеду на собрание, таких уродов папаш насмотрюсь, прям своему хочется подушку еще одну под спину подоткнуть, «сиди-сиди, я тут пока пошуршу по дому, я тихонько, постараюсь не отвлекать».

И даже как-то не задумывалась, таскала сумки, устраивала праздники, готовила на всю его семью, когда свекровь в гости торкало пригнать.

Она несла чушь часами, растопыривала пальцы на руках, жестикулировала и рассказывала, как несовершенен Запад, по-видимому основываясь на выступлениях Задорнова. Он бесился. А я сглаживала конфликты дипломатично, чтобы и нашим и вашим.

Но в душе, конечно, радовалась, ведь он понимал, что мать его — дура, и тем ценнее становилась я.

Возможно, начни я выписывать на листочке за и против, плюсов было бы больше, но это были бы какие-то полумерные за. Ему было все равно, что есть, он меня не бил, он не пил, он не орал на сына, не зажимал зарплату, не спорил, куда ехать в отпуск, просто тяжело вздыхал и тащился туда, куда указано в билетах.

Не знаю, в общем, уйти от него было тяжело. Как будто я приручила котенка, а потом выкинула его на мороз, потому что он подрос, стал плешивым и навалил в мои Прада.

А муж даже в Прада не гадил. Просто лежал и молча делал вид, что его нет. И меня нет.

И вот вчера я его встретила в переходе в метро, с ним девица молодая, волосы врастопыр и разными цветами, за спиной рюкзаки огромные, а к ним пенки привязаны. Я чуть не упала, когда увидела. Едут на какой-то фестиваль, в палаточный городок. В палаточный городок! Да он, когда на газон у подъезда вставал, носки по шею натягивал, клещей боялся. На фестиваль! И рот до ушей.

Скотина, я целый год переживала, ночью просыпалась от ужаса, представляла, что он там один висит в нашей квартире на люстре и слегка покачивается на сквозняке, язык вывалился, глаза стеклянные. А ведь ему нельзя на сквозняке.

Я так себя и не простила за эти наши семь лет брака — за то, что терпела, за то, что ушла.

А вчера такая злость накатила! На фестиваль! Под гитару петь с молодыми девками. А мне за семь лет ни-че-го. Собака!

Зря я его отпустила, надо было до конца его дней с ним проколупаться. Хрен этой девке, а не он.

Пусть лучше сгнил бы на нашем диване.

Разум и чувства

Всё. Подруга моя того самого. Всё! Насмерть!

— Пошел он к чертовой матери, видеть его не могу. Вот веришь-нет? И слышать не хочу. Ну ты ведь меня знаешь, я ведь для него всё — он придет, а я вся уже такая, ну ты меня знаешь… И брови у меня в порядке, и гусиные лапки убрала, вот сюда и сюда вкололи, совсем незаметно, скажи, да?

К Ксюхе ходила в салон, тридцать штук, между прочим, и это еще со скидкой, укладка всегда — волосинка к волосинке… А он…

— Господи, а он-то что?

— Да что-что, вчера позвонил, говорит: «Может, вечером заеду».

— И? Не приехал?

— Не знаю, я его сразу послала к хренам собачьим. Ты бы меня видела — орала на него, как резаная.

— ???

— Ой, да ты знаешь, тоска такая вдруг навалилась… по голосу я поняла, что так и будет ходить туда-сюда, как говно в проруби. И не женится никогда. Подумала, что лучше сразу рубануть, да?

Я ее понимаю. Он сказал: «Я, может, вечером заеду». А у нее вся жизнь перед глазами пронеслась, она, пока он эти три слова говорил: вышла за него, на Кавказ в медовый месяц съездила, двоих детей родила, в больничке у его кровати посидела, когда он с инфарктом слег, с мамашей его чокнутой разругалась в пух и прах.

А он что сделал для их отношений? «Я, может, вечером заеду». Козел!

Антропологическое

Часто сериалы начинаются с постельной сцены. Спина мужа, который елозит, елозит… и крупным планом ее лицо, ей скучно, она рассматривает трещину на потолке и ждет, пока он доерзает там что-то свое. И зритель сразу понимает, что женщина глубоко несчастна, и что, когда она через десять минут познакомится с красавцем, а через четырнадцать минут переспит с ним, мы не станем ее осуждать, потому что мы на ее стороне.

И я вот подумала, что любая жизнь начинается с секса. Но любопытно, влияет ли качество секса в момент зачатия на личность получившейся особи?

Я вчера встречалась с человеком, которому скучно. Он вроде бы разговаривал со мной, а вроде рассматривал зазубрину на скатерти. Иногда тер ее пальцем, пытаясь соскрести. Еще он мимо меня смотрел и вздыхал. Я ему что-то говорила, руками размахивала, пытаясь хоть красным новеньким шеллаком привлечь его внимание. Но у меня такое ощущение было, что он про себя, внутри своей головы, считал. …Триста пятнадцать, триста шестнадцать, триста семнадцать… и я подумала, что так его мама считала, когда он получался.

Я, когда смотрю на людей, то сразу понимаю, кого и как зачали.

Кто-то суетливый такой, все впопыхах, рубашка торчит из-под ремня, одна штанина случайно в носок заправилась.

Кто-то строгий, степенный, все по полочкам разложено, одежда по цветам, наглажено все по линеечке.

У других агрессивно все как-то, зло, дергано.

У некоторых все через жопу.

Кто-то тихий-тихий и почти не двигается, даже при ходьбе. Прошепчет одно слово и пугается, как будто разбудить боится.

Сама я всегда стараюсь быть радостной, счастливой и воодушевленной. Потому что я очень-очень люблю своих родителей.

Для других

Я еще тогда в Казани жила. Там у меня подруга была лучшая Лейсан, мы в одной коммуналке жили — двери напротив. Она даже не подруга мне была, а родная. Мы либо в коридоре общем играли, либо в нашей комнате.

У Лейсан было нельзя. У нее папа буха́л. Не то чтобы алкоголик, а так, запойный. Как уйдет в загул, дня три-четыре дома не появляется совсем, а потом приползает и начинается — сперва вещи из окна выкидывает и орет диким ором на весь дом, потом маму колошматит, потом Лейсан, если под руку попадется.

Но она годам к шести умная уже была, ко мне сматывалась, и мы с ней вместе в шкафу сидели. Я любила Лейсан, но все же очень боялась, что ее папа дверь нам вышибет и на мою маму набросится. Конечно, мой папа бы ее защитил и меня бы защитил, но вдруг нет? Очень боялась. До сих пор пьяных обхожу.

Сперва соседи волновались, милицию вызывали, пару раз его даже увозили. А потом они перестали приезжать: ну пьет, и что? Если к каждому запойному выезжать, то всю ночь можно по району колесить.

Один раз, помню, утихло все в их квартире, мама моя пошла смотреть, что там и как, заходит тихонько, а мы с Лейсан за ней. Папаша спит на диване, а по комнате кровища — и на стенах, и на полу, просто море крови, как нам тогда показалось. У Лейсан ступор, она задрожала вся, к моей маме прижалась и спросила четко и очень обыденно как-то, как будто думала об этом много раз: «Убил?»

Не убил, маму за диваном нашли, вместо лица каша, и губа нижняя на ниточке болтается.

Потом счастье, папаша трезвел, прокапывался и задаривать подарками начинал. Убивался, на коленях стоял, и жене, и Лейсан, и всем соседям подарки покупал. И каждый раз возил дочь в парк аттракционов. Я ей завидовала, она часто туда ездила, а я раз в год.

А потом снова… Я, когда маленькая была, понять не могла, почему мать Лейсанкина его не выгонит? Моя мама мне говорила, что все сложно, и когда я вырасту — пойму. Но я все не понимала, мы даже деньги начали откладывать на киллера, мечтали, что заплатим ему, чтобы он отца Лейсанкиного грохнул. В Казани несложно было найти такого в девяностые.

Когда Лейсан чуть постарше стала, она к нам уже не бегала, маму защищала. На папашу с кулаками кидалась и огребала в ответ по полной. Но ей плевать было, лишь бы он маму не трогал.

Лейсан мне призналась, что мамин разговор с соседкой подслушала, так мама говорила, что из-за нее от папаши не уходит. Одной дочь не прокормить, да и вообще он мужчина неплохой, когда не пьет, и куда она его выгонит, не на улицу ведь?

Ну что-то такое, Лейсан точно не помнила, да и не слушала, только поняла, что мама терпит все из-за нее.

Отца Лейсан ненавидела. Даже больше, чем парк аттракционов. Мы, когда гуляли, всегда этот парк обходили стороной.

Они с мамой все ждали, что папаша меньше пить станет с возрастом, здоровье не то, и вообще так бывает. Наверное, мама дождалась в итоге, не знаю, я с похорон ее не видела.

Убил отец Лейсанку.

На поминках мама ее рыдала, а подруги успокаивали: ты ведь для дочери старалась.

Я еще тогда подумала, что не нужно для других стараться. Другим от этого никакой пользы.

Мечты о реалии

У подруги выросла дочь. Недавно ее на первое свидание собирали. Носились по всей квартире, спорили — спортивное или классику.

Расспрашивали, конечно, про парня: кто родители, о чем разговаривать будут, куда пойдут. Наташка вертелась перед зеркалом, морщилась, стягивала майку и тянулась за другой — событие нешуточное. Папа банкир, мама танцовщица, болтать будут про все-все, пойдут в кафе.

Я у нее спрашиваю — а вот если он заплатить предложит, ты как отреагируешь? Позволишь? Возмутишься? Напополам? Интересно же, как там у них сейчас принято.

Наташка удивленно на меня посмотрела и говорит — конечно, мужчина должен платить, а кто же?

Пристыдила меня, потому что, ну правда, чего вокруг ходить — а кто же?

В общем, она ушла, а мы вспоминать стали, сперва про наших мам поговорили, про тех, кто: «А вот он тебе сперва букет и конфет коробку, а потом скажет — платить изволь за подарки мои щедрые. А ты ему что? Цветочек свой аленький вынуждена будешь отдать». Поржали.

Потом вспоминали парней. Илюша был, в кафе сидим — выпиваем, весело всем, Илья громче всех травит… как счет попросили, Илюша рассосался. Сам Дэвид Копперфильд не разгадал бы трюка, раааз и нет Илюши, растворился в воздухе.

Каждый раз такое проделывал, я специально следила за ним, один раз даже за руку взяла, но, пока официантка счет несла, Илюша испарился, и только рука моя мужской «Шанелью» пахнет.

Сева был еще. «Блин, верите, нет? До обменника не успел доскочить, у меня только баксы. Следующий раз за мной. Лады?» Один раз его подколоть решили: а «следующий» это когда? Он даже не смутился: сказал «следующий», значит, «следующий», и не нужно спрашивать каждый раз.

Игорь всегда бумажник забывал дома. Реваз всегда с двумя девушками приходил, но считал их трех за одну единицу.

В какой-то момент так стыдно за них становилось, что думали, лучше самим платить за всех, только бы не видеть эти рожи псевдосмущенные: «Ох ты, блин, вот жеж я тормоз. Ну в другой раз точно я! Даже не спорь».

А тут: «Мужчина должен за все платить, а как иначе». Смело!

Наташка со свидания вернулась непоздно. Рассказала, что были в «Зарядье», потом в Яузу с моста плевали, зашли в «Макдональдс», по молочному коктейлю выпили.

— Кто платил?

— Я. Но просто он на скутер копит.

Просто рядом

Он мой друг. Когда иду утром в офис, захожу в кофейню и беру ему кофе с собой. Каждый день. Он с утра, пока кофе не выпьет, смешной и ничего не соображает. У него даже волосы на макушке дыбором стоят.

А он меня пирожным кормит. В буфете покупает и на пластиковой тарелке приносит прямо за компьютер.

Я ненавижу пирожные, но он об этом не узнает — давлюсь, съедаю до последней крошки.

Курить начала, чтобы от курилки ключ получить. Он вообще-то в другом кабинете работает, но двери стеклянные, и я за ним следить могу. Курилка у нас на крыше, сейчас весна, запахи такие… и мы вдвоем на двадцать восьмом этаже. Вся Москва перед глазами.

Он мой друг. Пока друг. Просто у него жена. Он мне много про нее рассказывает. Я молча киваю и слушаю, так всегда поступают друзья.

Она им недовольна.

Слишком легкомысленный, слишком много курит, слишком не думает о будущем, слишком мало времени они проводят вместе. Очень много «слишком» для него одного. Он запутался и не понимает женщин, и еще он несчастный, он так не говорит, но я вижу.

А я просто слушаю. Иногда, очень редко, вставляю что-то мягко-едкое: «А я бы поехала с тобой в „Шиномонтаж“…» — и думаю: «Я бы за тобой в Сибирь поехала…»

Зачем он женился на ней? Она ужасная, вульгарная, грубая, ей никогда не понять его. А мы с ним можем говорить часами.

Один раз мы выходим из офиса, он дверь держит, он всегда дверь держит. Всем, не только мне.

На улице солнце, я бы ему сказала все сегодня. Сегодня очень подходящий день.

Но говорит он: «Привет». И целует ее на ходу. А она…

Она ангел: голубые глаза с умными морщинками, белокурые волосы развеваются на ветру, и на солнце кажется, что вокруг ее головы — нимб. Она смеется и целует меня в щеку: так много обо мне слышала, наконец-то познакомились.

И мы сидим в баре, она рассказывает про приют для собак, про скрипичный концерт в Доме ветеранов, читает стихи, которые она написала для него. А может быть, что-то другое, я не слушаю, но это и не важно. Она — идеальна. Воздушная и легкая, как будто с рекламы «Кензо».

А я угловатая, неуклюжая, пока забиралась на стул, опрокинула кружку. Со мной так всегда. Но она поймала кружку, рассмеялась, обняла меня и сказала, что я чудо. А от ее волос пахнет липой.

Я в другой лиге. Чего скрывать, я вообще не в лиге. Я даже не в зрительном зале.

Они красивая пара. Но я не сдамся!

Она все понимает и ждет, что я уйду.

Плевать. Я просто буду рядом. Ведь у любой идеальной жены есть муж, который ее больше не хочет.

Богатая Анька тоже плачет

С одноклассницами встречались. Одна медсестра в реанимации — Наташка. Четкая, жесткая, немногословная, буха́ть может всю ночь, а в шесть утра на смену огурцом.

Аня — кура. И была, и есть, ее в классе не любили, она жеманная всегда, в котенка играет, но переигрывает.

Олигархичка она теперь, но недавно. Поэтому томная такая, сумка «Гермес» сюда, платок Баленсиага туда. Все заметили ярлык? А если сумку на стол поставить, лучше видно?

И я, понятное дело, элита общества, драматург. «Ну что там у вас на телике, выкладывай? Кто там пед? Да ты что, серьезно, у него же жена… Во дает!»

Мы с Наташкой обо всем болтаем, мне все интересно про нее — людей спасает! Это не маникюром по клавиатуре.

А Аня не знает, как влезть в беседу, ей многое надо нам поведать, и про средиземноморский круиз, про мужа нового, про часы и «ламборгини». Она медленно слова растягивает, тихо говорит, ей кажется, что так «вэри сэкси».

Ну ладно, хрен с тобой, давай про детей. Вроде бы у всех есть, тема общая. И Аня прям быстро-быстро, пока слово дали:

— Ну что вам рассказать? Мой Жорик во Франции в закрытом пансионе. Три языка, поло, фехтование. Его теперь французы Жоржем зовут. Жорж Зябликофф, звучит, да?

И на нас наконец победоносно. Наши отруби в сельской школе чалятся. А Наташка смеется, она же простая, думает, что это шутка.

— Ха-ха! Фехтование! Ты его в гвардейцы кардинала готовишь?

Аня в краску.

— Фехтование — это, между прочим, умение владеть своим телом.

— Нет, она что, серьезно сейчас?

И на меня беспомощно. Правда? Я киваю. Аня снова на коне.

— Дошло наконец? Реально под Парижем. Там у них конюшня на территории школы, оранжерея, я тебе сейчас фоточки покажу… Это тебе не семечки грызть у Марьи на задней парте. После окончания Сорбонну прочат.

А Наташка теперь вообще ничего не понимает.

— Какая же мать нормальная своего ребенка собственноручно зашлет в другую страну? Он же там у тебя один! Ему двенадцать, ему семья нужна, а не поло.

— Что ты несешь, он не один. Там наставники, учителя! Да он счастлив.

— Ясно. Хорошо тогда, если счастлив. А сама что делаешь? Ты ж не работаешь. Чем занята-то целый день?

— Да у меня весь день расписан, мы с мужем много путешествуем, я спортом занимаюсь, благотворительностью. У нас фонд с подругой, приюты для собак.

— Приюты для собак? Да господи, скажи же ты ей. У ней ребенок там один, как в детском доме, а она собак спасает.

А я киваю. Знаю, ситуация щепетильная, но уже что поделать.

А Аня-кура в слезы. Говорит, я, когда вышла за богатого, как только статус получила, все вокруг мне завидуют. Вот и вы сейчас сидите и завидуете, конечно, я понимаю, ваши дети не имеют моих возможностей… И так со мной всегда! Я же помню, мне и в школе всегда завидовали. Я не понимаю, почему все вокруг такие злые.

А Наташка смотрит на нее внимательно.

— Правда не понимаешь?

— Правда не понимаю. Зависть и злоба. Вы ими пропитаны. Просто я успешная, красивая, богатая. Вот за это вы меня ненавидите.

— Нет. За то, что ты человек говно, с детства. Фальшивая. И не завидуют тебе, а просто не любят.

В общем, как-то неприятно расстались. В такси молча ехали, сперва Наташку завезли.

Потом едем вдвоем. Она мне как зарыдает:

— Зачем она так про меня? У меня жизнь — врагу не пожелаешь. Жорку я во Францию отправила, потому что мой новый муж его терпеть не может. Услал подальше, чтобы не мешался. Я разрываюсь теперь между своим сыночком и этой старой сукой. По ночам не сплю…

И как-то сразу человеком стала. Не знаю почему.

Про людей и так себе

Недавно у моего босса случился припадок, он побелел, начал орать и кидаться на всех с кулаками, обещал собственноручно наладить сотрудникам половую жизнь, преимущественно анальную.

И когда он ушел в свой кабинет, громко хлопнув дверью, я тихо сказала ему вслед: «Мудило!» Коллеги посмотрели на меня с осуждением: «Как ты можешь! У тебя нет сердца! Ты не знаешь, что он пережил! Мать-алкоголичка бросила его подростком, просто выставила с вещами за дверь. Он рос на киевском вокзале, его насиловали бомжи, а воспитывали пьяные проститутки».

И ему всегда все сходит с рук. Будто он сызмальства выстрадал право быть козлом.

А я нет! Мои родители даже в этом не смогли мне помочь, они любили меня, баловали и покупали игрушки.

Так хочется, чтобы на приеме у психолога было чем козырнуть. «Помню, как мама хлестала меня в детстве мокрой тряпкой… Отца никогда не было… Зато был дядя… Дяди менялись каждый месяц, поэтому к двенадцати годам я перестала запоминать их имена… Разве что дядю Валеру не забуду никогда… Мой первый мужчина. Да, мама была шлюхой, но предпочитала формулировку — устраивает личную жизнь, ищет вторую половину».

Но нет! У меня были прекрасные родители, идеальные и заботливые. Сволочи. Исковеркали всю жизнь.

Если я срываюсь и ору на кого-то, то я просто избалованная сука, которая бесится с жиру, выйдя из салона своей новенькой «БМВ».

У меня нет «БМВ» (папа, мама, ё-моё), а у босса есть, и не одна.

Я вынуждена быть хорошим человеком, у меня нет ни одного оправдания, чтобы быть сволочью. А у него индульгенция на всю жизнь.

Подумайте над этим, когда будете любить своих детей.

Вы будете одна?

Когда приходишь в ресторан, тебя спрашивают: «Вы будете одна?»

И это очень стыдно. Вечером стыднее, чем в обед. В обед можно думать, что ты с работы, сложные переговоры, чудом вырвалась минут на десять, а ОН остался там, на совете директоров. Или даже лучше так: ОН отправил тебя обедать, потому что ты, когда голодная, раздражаешься и грустная, а он ужасно не любит, когда ты грустная. И плевать ему на всех директоров.

А в ужин как? Ведь вечером понятно, что ты одна, и никаких оправданий нет, ты одна, потому что ты никому не нужна. Даже завалящая подруга с тобой не пришла. Даже разведенная Маринка! А она со всеми ходит.

Лучше бы осталась дома, телевизор посмотрела. Или что? Готовить не умеешь? А макароны? Ну так, может, потому ты и одна. И что совсем худо — всем очевидно, что ты не терпишь одиночества. Ты сама себя не терпишь, а о других что говорить?

Вот потому она и с ним. Сидят, молчат, друг с другом скучно.

Но скучным быть не стыдно, а одиноким — очень.

Про свинг-пати, но немножко нервно

Хочу поговорить о детях.

Дети. Много знакомых у меня. Я гостила у подруги, она примерная мать и отличная жена.

Она мне про свинг-пати рассказывала. Очень любопытно. Была с новым любовником в клубе за двумя бронированными дверями, глубокие вазы на столах, полные презервативов, и куча голого народа. Вот говорит, ходят все либо в нижнем белье с подвязками, либо…

И тут подходит ее ребенок. Мальчик, пять лет. Говорит, «Можно я тебе покажу что я слепил?»

Слепил? Сейчас твоя мама рассказывает мне про групповуху, а ты весь в слюнях и в чем-то коричневом. Из чего лепил-то, кстати? Но вслух я этого не произношу, а тащусь за ним в комнату и проявляю интерес.

Подруга нас не останавливает — ребенок хочет пообщаться, это важно. Пацан ковыряет в носу, щелкает в мою сторону козявкой и показывает свои налепыши. Их, признаться, чертова тьма. Зеленые, красные, в форме какашки, да вроде бы это и есть какашки.

— Динозавры вымерли сто тысяч лет назад, — назидательно произносит он.

«Малыш, пойми, там на кухне свингер-пати с элементами БДСМ. Какие динозавры?»

Но киваю и даже улыбаюсь, потому что детей любить — значит быть хорошим человеком, а групповухой увлекаться — это спорно.

Посмотрела все, покивала, у-тю-тю ему в живот сделала и, пока он хихикал, снова на кухню смылась.

Она уже вина налила, пока меня не было, выпила и опять налила. Продолжать готова.

— На первом этаже, — говорит, — полноценный клуб: стриптиз, кабаре, все дела. А мы все, любители свинга, на втором, но программу посмотреть можем. Но вообще-то там не до программы. Там, — говорит, — огромное помещение, разделенное на комнаты, комнаты не закрываются, любой может зайти и присоединиться к оргии, есть тематические комнаты, с крестом, наручниками и прочими атрибутами, но вот только…

И тут ее старшая заходит.

— Хотите, я вам покажу свое выпускное платье?

Блин! Издеваетесь? Ну серьезно?

Можно не лезть ко взрослым, когда они общаются? Запомните раз и навсегда — с вами скучно, все что вы можете мне рассказать, я уже сто раз сама пережила, и все это тупейшая тоска. Настанет вам сорок лет, попадете вы, как ваша мама, в кои-то веки раз в интересное место, про которое не стыдно поведать — велкам. Прям выслушаю вас досконально, даже запишу подробности. А пока — идите в жопу.

Но опять, разумеется, молча тащусь, «ой, какая вытачка, какой люрекс!»

Пока я охала, муж подруги с работы пришел.

— Милый, ну что там у тебя на работе, ты посмотри, у нас гости, садись за стол, устал, малыш?.. — И совсем стало не до оргии.

Потом она перед выходом успела мне быстро прошептать, что в итоге в клубе все перетрахались, но без подробностей это совсем не тот эффект.

Так что не люблю я детей.

Моему бывшему другу Максиму

Он захотел вернуться обратно сразу после разрыва. Может быть, не в ту же секунду, но очень быстро. Как только увидел Таню с сумкой на своем пороге, сразу понял — не то.

Да красивая, да молодая, да нравится. Но не то. С Наташей все было… он даже не мог сформулировать как. По утрам они пили чай. Из сервиза. Раньше это не имело никакого значения, ну чай, ну чашка, блюдце, маленькая серебряная ложечка.

А сейчас понятно, что значение имелось.

Чашки! Смешно. Ему вообще было плевать на эти штучки. Занавесочки с бубенчиками, подсвечнички в виде вазочек, цветы в горшочках.

Таня тоже старалась — он с работы приходит, а она его в халатике встречает. Коротеньком и прозрачном. Обнимает, прижимается всем телом. Было в этом что-то искусственное, вроде как статью прочла в «Космополитене» и каждый пункт на тебе проверяет. Неглиже, аромасвечи, десерт, размазанный по груди. Нет, он не жалуется. Но все как-то не взаправду, как в плохом американском фильме. Любовью занимается он с Таней, а хочет Наташу. Честно говоря, это жутко бесит. «Как баба в ПМС: кого знаю — не хочу, кого хочу — не знаю».

— Привет.

Наташа смотрит на него, но не отвечает.

— Пустишь?

— Что надо?

— Поговорить надо.

Она с силой толкает на него дверь. Вот и поговорили.

А ведь она найдет себе кого-нибудь. Пальцами щелкнет и вмиг найдет. Хорошо, может быть, не сразу, вернее, он очень надеется, что не сразу. Может, погрустит. Хотя бы для приличия должна?

Шурик из отдела по развитию клиентов так и вьется у ее стола. Они сидят в большом офисе, почти друг напротив друга. Кстати, Таня тоже напротив, только чуть дальше. Шлет ему чмоки на почту, а когда он встречается с ней взглядом, проводит язычком по губам.

Наташа быстро набивает текст, смотрит на монитор, перечитывает написанное, слегка закусывает губу и убирает волосы за ухо, снова печатает.

Вот это сексуально, он сейчас взорвется. Ловит Танин взгляд и скашивает глаза. Это сигнал — туалет на двадцать четвертом этаже.

В обед они с Таней едят котлеты и пюре. Таня бренчит что-то про стрельцов в лунном доме. Он даже положил ей руку на запястье — помолчала бы, ему не слышно, о чем так громко смеется Наташа, собрав вокруг себя всех мужиков из маркетинга.

И вечером у офиса:

— Наташ, я подвезу.

— А твоя пипетка? Поедет на метро?

Наташа смотрит на него почти с жалостью.

— Паш, я прошу тебя… давай уже ты сам — я сама. Я сперва злилась на тебя, а теперь мне все равно. Вообще. Это даже пугает. Как знаешь что? Как зря потраченное время, вот что. Пока, Паш.

Наташа перебегает через дорогу и скрывается за поворотом. Она всегда умеет так сказать, чтобы максимально обидеть минимальным количеством слов. Его всегда это бесило. Или не бесило? Держало в тонусе.

И все равно, хоть бы всплакнула. Но и он тоже хорош — «подвезу». Это что?

Наташа из тех, кто не любит всю эту «романтичность» — букеты, ювелирку, номера в отеле по выходным. Она считает, что романтика — экспромт. И у нее она была. «Горящие» путевки в Амстердам, в шикарный отель — дороговато для экспромта, но оно того стоило. А как он ей с клумбы ночью цветы воровал? Она смеялась и боялась за него. А таджичка-дворничиха, повелительница клумбы, треснула ему лопатой по спине и обогатилась на круглую сумму.

С Таней все проще. Романтика для нее имеет четкую размерность. И желательно в каратах.

Что-то такое, чем бы Таня могла ткнуть в лицо своим менее успешным подругам. Про их роман Наташа узнала именно так. Он купил Тане кольцо с бриллиантом, впрочем, кого он обманывает — с бриллиантовой крошкой… вернее, с крошечкой. А Таня в курилке громко хвасталась коллегам, какую рыбку подцепила, и светила другим кольцом с огромным рубином! Наташа стояла рядом, все слышала и видела. Но ведь это было не его кольцо! Только вряд ли это оправдание.

Через неделю к нему подошел Игорь, лучший друг, сперва сигарету стрельнул, потом зажигалку, потом робко про Наташу спросил.

— Ты теперь с Таней?

— Ну…

— Значит, с Наташей вы не вместе?

— Ну…

— Можно я ее на свидание приглашу?

А вот это уже было чересчур. Сигарету! Зажигалку! Наташу! Паша засветил ему в глаз прямо перед офисом. Игорь упал от неожиданности и ударился головой о лавку.

Скорая.

Повезло, что не морг.

Он и Наташа ждут новостей у приемного покоя, Наташе, кажется, приятно — дуэль. Она даже раскраснелась от удовольствия. Вот она — романтика экспромтом. Таня звонит на мобильный, он не берет. Но ведь и не сбрасывает!

На работе — повышение. Таня постаралась, у нее дар своих мужчин пропихивать. Она вообще такая — всегда ЗА мужем!

Теперь у него свой кабинет, и он может вызывать Наташу в любое время. Может даже наорать, он же ее начальник.

— Нат… Я скучаю по тебе.

— У тебя есть ко мне вопросы по работе?

— Есть один. Вернись ко мне.

— Паша, мы уже говорили, оставь меня в покое.

— Любой человек имеет право на ошибку.

— Любой имеет, а мой мужчина — нет.

— Значит, я твой мужчина?

— Отстань.

Достал билеты в консерваторию на Рахманинова. Положил ей на стол. Она пошла с подругой. А он встречал их после концерта. Обе уставшие, голодные, от ресторана отказываться не стали. Накормил, потом по домам развез. Ни поцелуев, ни горячих взглядов. Просто лучший друг. Она оценила, и подруга тоже, видел в зеркало, как большой палец показала, когда выходила у подъезда. А подруга, кстати, красивая.

Долго думал, как ему с Наташей в командировку улететь в Челябинск так, чтобы Таня ничего не заподозрила. А после второго виски его осенило!

Таня улетела в Челябинск. Одна. А они с Наташей в Москве остались. Вместе. Таня поскандалила дома, конечно! Компания устраивает благотворительный бал. У нее платье дорогое, и колье заказала…

Но что делать — любимый мужчина говорит, что она лучший специалист и без нее в Челябинске никак. В общем, на неделю.

Благотворительная ярмарка, сироты или какие-то вымирающие животные, надо, кстати, проверить, кто из них в этом году. Щедрый взнос у Наташи на глазах. Шампанское? Еще?

С утра они пьют чай из чашек с блюдцами, она снова подкалывает и сидит у него на коленях. Вот это счастье. Он нюхает ее волосы. А потом вместе едут на работу, и вместе выходят из машины, и едут в лифте. И он целует ее в своем кабинете.

А потом садится сочинять эсэмэс для Тани. «Прости…», «Мне нет оправдания…», «Ужасно сожалею…», «Мучительно больно…» Может быть, уволить Таню к черту? Это бы сняло ряд вопросов, но…

«Таня! Нам надо расстаться. Извини. Я люблю Наташу, мы снова вместе». Отправить эсэмэс.

Ответ от Тани. Селфи из номера гостиницы. Голая она. За окном Челябинск. «Прилетай, соскучилась».

— Ну так как?

— Что?

— Вешаем над зеркалом или у окна?

Они с Наташей в столовой, едят голубцы с подливой.

— Извини, отвлекся.

— Что с тобой сегодня?

— С филиалом проблемы. Вечером срочно вылетаю в Челябу.

Классика

На фортепианном концерте была, но речь не об этом.

Сзади меня парочка сидела — мать и сын. Самые мерзотные на свете создания, какие мне только встречались в жизни. А я уж, поверьте, повидала.

Помните мультфильм про Дюймовочку, там персонажи были жабы — мамка и ее сы́нка. «Ну все, поспали, теперь можно и поесть…» Вот как раз эти сидели сзади меня.

Уродский мальчик все время шелестел оберткой печенья, а его мамаша под Сибелиуса громким шепотом говорила:

— Запивай водичкой, Славочка, запивай, не всухомятку чтоб.

И он отвечал в полный голос:

— А скоро кончится? Мам, отдай планшет.

Когда я обернулась, грозно свела брови, она развела руками и сказала:

— Ребенок, кушанькать хочет.

И сы́нка продолжил жрать.

Потом сынуля громко сказал:

— В туалет хочу.

(Очевидно, писинькать.) И стал пробираться к выходу посреди второго концерта Рахманинова. Я покрылась пятнами ненависти, и мне стало не до классики.

Вот так откроете вы однажды дверь, а ваша Дюймовочка привела в дом Славика.

— Мам, ну чего ты? Ты посмотри, какой он няша, и реснички у него длинные. Темненький! Я же обожаю темненьких, и тем более Козерожек.

И ты запустишь этого козерога в свой дом. А за ним и его козерожья мамаша подтянется.

И когда вы поедете в аэропорт провожать молодых в свадебное путешествие, она ринется к багажнику, Славику наперерез, с криками:

— Оставь чемодан! Я сама! — А вам скажет: — Господи, я не понимаю, как Славочка это все выдерживает. Вы, извините, но надо что-то делать. Вы видели, что он чемодан тяжелющий тащит, а ваша в сумочке копается. Ему же нельзя тяжелое, у него же миопия!

А потом вы позвоните дочке, а она в слезах:

— Как отдыхаем? Да никак, мама. ЭТА все время звонит, они по шесть раз на дню созваниваются, какой-то маразм. А потом просит меня к телефону и лечить начинает: «На солнце Славику нельзя, ему вредно. В ресторанах его не корми, ты же знаешь, у него неправильный обмен веществ, я же ему все на пару́, да тушененькое. Мам, я не могу больше.

А потом жаба-мать придет к вам на Новый год, и будет с осуждением смотреть на ваших пьяненьких, но веселых и успешных подруг и шептать, как «Славик устает на работе, сколько же можно на нем ездить. А домой приходит, а там не накрыто и не наложено»… И кивнет на телик, который подарит вам ваша Дюймовочка, ее недавно повысили до замгенерального.

А тут еще этот Рахманинов, и как я взбесилась, и как повернусь к ним, и как зашиплю Славику:

— Если ты не угомонишься, я тебе эту шуршащую бумажку в жопу затолкаю.

И отпустило меня как-то. Все же классическая музыка расслабляет.

От перемены мест…

Он был пухлый и розовый. Мама брала его за щечки, нежно притягивала к себе и целовала сперва в губы, а потом в каждую ямочку.

А сейчас он просто толстый. Да что там говорить — жирный. И снова сидит и ест. Да что там говорить — жрет.

Он работает в соседнем офисе и приходит смотреть на Нее. Уже два года.

Ее зовут Софья, как Ковалевскую. Сперва боялся поднять на нее глаза, уткнется в меню и тычет пальцем. А теперь у них отношения.

— Здравствуй, Паша.

— Здравствуй, Софья.

Дурацкая краска заливает лицо, стоит только заговорить с ней.

— Ты сегодня рано.

— Шеф на конференции, а я вот…

— Проголодался? — Она улыбается, а он краснеет еще больше. Конечно, чего от жирных ожидать. — Тебе как обычно?

Он от смущения только кивает. Она отходит к кухне: салат русский, борщ, бефстроганов с картошкой.

— Гы… Софкин бойфренд пришел.

— Ого! ВИП-клиент, без него наш рестор загнется. Он нам всю кассу делает. Софка, ты иди в зал задом покрути.

Дежурные шуточки администратора Андрея. Вот перед кем она бы покрутила задом. Да что там говорить — крутит.

— Да ну вас, придурки.

Один раз Паша увидел, как Андрей хлопнул ее пониже талии. Как же ему хотелось быть стройным и высоким, чтобы медленно встать из-за стола, подойти через весь зал к Андрею и красиво, по-киношному ударить кулаком в зубы. Одного раза достаточно. Он сжал вилку до белых костяшек и заметил, что Соня хохочет — пощипывания Андрея ей приятны. Тогда и бить вроде как не за что. И худеть… и надеяться…

Софья знала о его чувствах. Делала вид, что не знает, но знала. Было приятно знать, что в мире есть человек, который так бескорыстно ей предан. Эта мысль успокаивала.

Окна его лаборатории она нашла случайно. Шла на работу, а ноги не шли. Остановилась покурить, села на лавку и за огромными окнами на первом этаже увидела знакомый силуэт.

Он в белом халате, а перед ним штатив с колбами. Из длинной пипетки он медленно раскапывал реагент. Капнет, склонится над тетрадью — запишет. Она представляла, как этими белыми, мягкими пальцами он расстегивает маленькие пуговички на ее кофте, это действовало терапевтически.

Она давно все перекуры проводила под окнами его лаборатории. Один раз привела напарницу, длинноногую Риту. Ритка затянулась, посмотрела в окно и сказала с отвращением:

— Смотри! Жиродобина, тот, что у нас всегда обедает. Он что, здесь работает? Вот уж тоска так тоска. Пойдем лучше под крыльцо. На тачки клиентов поглазеем.

Соня засмеялась и пошла за Ритой. Нельзя было не смеяться и не пойти было нельзя, все же странный у нее фетиш.

А на день рождения он подарил ей цепочку с кулоном. Камень полудрагоценный, металл — серебро. Положил в коробочку с чаевыми. Она отошла к стойке, достала украшение, погладила камушек пальцем и одними губами шепнула: «Спасибо». Он покраснел и кивнул. Сослуживцы подарили ей кекс. Андрей гоготнул, что маловат, все свечи не поместятся. Клюнул в щеку и ушел. Софья надела цепочку на шею, накинула пальто и пошла курить.

А недавно она застала Его с ней. С другой. Они стояли около штатива, он показывал на чашку Петри и что-то объяснял. А потом они засмеялись. И ее кудри радостно запрыгали пружинками дисульфидных мостиков. Она положила руку ему на запястье. Соня щелчком выбросила сигарету и расстроилась — дура!

Паша сидит за «своим» столиком, а рядом Разлучница. Она рассказывает что-то о расшифровке генома, но он ее не слушает. Просто смотрит, потому что она просто есть. Сидит рядом, и можно до нее дотронуться в любой момент. Хоть бы даже и на глазах у Софьи, которой у него никогда не было. Вот и вся разница.

— Привет. — Соня не будет здороваться с Ней. Только с Ним. Не из мести, а просто нет желания.

— Привет, Софья.

Разлучница щелкает пальцем в меню.

— Я буду это.

Соня кивает.

— Тебе как обычно?

— Нет, я буду то же самое.

— Салат из рукколы?

Он смотрит на Разлучницу и слегка морщится.

— Ты правда выбрала салат из рукколы? — глубоко вздыхает и решается: — Салат так салат.

И они смеются, глядя друг на друга. А Соня чувствует себя лишней. Разлучница захлопывает меню и говорит:

— Давай не будем сюда ходить? Тут пахнет маслом. Давай ходить через дорогу?

Он кивает и кладет свою руку на ее.

Про бизнес

Моя знакомая Лола — бизнесвумен.

Ее позвали на конференцию, она должна рассказать миру «как раскрутить собственный бизнес при помощи инстаграма».

Я тоже приглашена, сижу в первом ряду и подбадривающе ей улыбаюсь.

Она про все рассказывает.

Сперва строго говорит о том, что в основе всего лежит… этот, как его там… качественный контент. Потому что если фотографии в инстаграме некачественные, то и смотреть его никто не будет. А если смотреть никто не будет, то и шмоточки вашего дизайна никто не купит. Поэтому, девочки, берем ручки и записываем: контент наше все.

Мы познакомились в поезде. Вместе плацкартом из Набережных Челнов в Москву путешествовали.

Я — из командировки, Лола — покорять столицу. В руках небольшая сумка, чуть-чуть исподнего и переобувка, на случай если сразу в клуб.

Красивая и предприимчивая. Мама съехалась с очередным бухариком — назад дороги нет, а жить негде.

Хорошая девчонка, прицелы сбиты, но в целом правильная и смешливая. Я ее к себе пригласила, туда-сюда, а там посмотрим.

Она гостеприимством не злоупотребила, но это сразу понятно было.

Довольно быстро подцепила себе дядю с пузой и к нему переехала.

Но ко мне часто приходила за советом. Деньги есть, грудь недавно сделала, в фитнес по пять раз в неделю, но ей хотелось большего. Она хотела быть, как его там… самодостаточной! Значительной, состоявшейся.

И еще очень хотелось поразить дядю с пузом. Он хорошо к ней относился, но как-то несерьезно.

Я ей посоветовала — арбайтен. Труд сделал из обезьяны человека.

Она довольно быстро нашла работу — в баре напротив официанткой. Училась подавать-наливать, кружки била тоннами, но старалась. Чаевые получала хорошие. Но это для простых смертных хорошие, а для Лолы — «если так пойдет, то в конце месяца смогу сама оплатить спа-процедуру».

Ее дядя, наверное, гордился ею. Целых пять дней. Потому что на пятый она поругалась с посетительницей, обозвала ту дешевой сучкой и вылила на голову бокал «Архны».

Дядя пригнал разруливать. Чуть пробашлял, забрал заплаканную Лолу, успокаивал, обещал, что, если что — он этот бар подарит Лоле и тетку эту в виде чучела при входе. Но Лоле уже наскучило.

Пару месяцев приводила себя в порядок, а потом устроилась в курьерскую доставку. Чтобы лабутены не стоптать, взяла у дяди «лексус» и водителя. Там целый месяц пропахала. Туда-сюда, туда-сюда, как челнок по Москве — в таких районах побывала! Живут же люди и не на Садовке!

Но все же мелковата должность для нее, такой не козырнешь при встрече. И дядя удивился, когда подбил все дебеты — водитель, тачка, антистрессовая терапия… недешево ему работящую Лолу содержать.

Лола силы на Бали восстановила и снова в работу с головой. Магазин цветочный — то, о чем мечтает каждая девочка. Там тоже не сложилось, цветы вяли, а деньги за них не возвращали.

Дядя с пузом снова налетел на бабки. Но он мужчина, вздохнул, заплатил по счетам, успокоил.

Лола системно к своим неудачам отнеслась. Пошла на тренинг и наняла коуча. Разложила свои провалы по науке. И вот что выяснилось — ничего не перло, потому что не от души и не для души.

А вселенная, оказывается, ждет, когда ты начнешь развивать свои сильные стороны! И не воздаст по заслугам, пока ты как лосось против течения.

Самой сильной стороной Лолы была сторона фасада.

Поэтому Лола завела себе фотографа, стилиста и блог. Каждый день не покладая рук скупала в магазинах одежду, наряжалась, красилась, фотографировалась. Но никто не подписывался. Так, пару телок-подруг, несерьезно.

Лола проштудировала Яндекс по запросу «как раскрутить соцсеть» и наняла пиарщика и сммщицу.

Они взяли у дяди еще денег, и вот тут-то дело наконец сдвинулось с мертвой точки. Количество подписчиков росло.

Лола наняла дизайнера и съездила в Китай, договорилась о пошиве своей линии. Хотела в Италии отшивать, но дядя с пузой сказал: «Баста. Я столько в тебя вложил, разумеется, было бы жалко расстаться с инвестициями, но мне дешевле слетать бизнес-классом в Челны и привезти оттуда пято́к новых Лол. И помоложе».

Лола притихла, смиренно склонила голову: «Китай так Китай».

Впрочем, я отвлеклась. Девочки на лекции внимательно слушают Лолу и все подробно конспектируют. Я не спорю: контент в инстаграм безумно важен. Но им полезнее было бы узнать: где найти такого дядю.

Про это я бы и сама послушала.

Девчонки

— Точно из моей тарелки есть не будешь?

— Ты что? Я на диете сейчас, на строгаче. Вообще не ем. Что же выбрать?

Она водит пальцем по меню, официант терпеливо стоит рядом.

— Салатики, салатики, тут майонез, тут масло… Нет, нет, нет. А вот, давайте нисуаз, только знаете что, тунца не кладите и яйцо не надо. Давайте просто листья и каперсы. Нет, каперсы соленые, соль задерживает воду. Давайте так, нисуаз без тунца, каперсов и заправки.

— То есть просто листья?

— Да, листья. Или лучше давайте вот как: ничего не надо. Иначе меня Рустам убьет завтра… Тренер мой новый, я тебе говорила? Очень-очень даже такой весь, двадцать семь лет, между прочим, пялится на меня ой-йо…

Я закатываю глаза и подмигиваю официанту, он улыбается мне в ответ.

— А мне борщ, вот этот салат с мясом, стейк с картошкой фри и какой-нибудь шоколадный десерт, чтобы сам из шоколада, внутри шоколад и сверху шоколадом облит.

Она сглатывает слюну, официант записывает.

— Напитки выбрали?

— Мне белое, ты будешь?

— Белое? Оно же низкокалорийное?

— Ага, там сплошные антиоксиданты. Бухаешь и худеешь.

— Тогда бутылку принесите.

Официант смотрит на меня и прищуривается.

— Извините, а у вас есть с собой паспорт? Мы не продаем алкоголь несовершеннолетним.

Я смеюсь, он мне нравится.

— А я вот с женщиной, она купит. Ей же не нужно предъявлять?

— Нет. Ей верю.

— Так, стопэ! Это у вас принято в заведении хамить? А может быть мне менеджера позвать?

— Успокойся, а? Молодой человек просто шутит. — И быстро официанту: — Беги! Спасайся! Я вызываю огонь на себя.

Официант ретируется, она клокочет.

— Тебе кажется, что это смешно? А мне вот так не кажется, он мне нахамил. Рустам вообще сказал, что мне сорок не дашь. Нет, ты скажи, ты думаешь, что я плохо выгляжу? Это из-за трицепса? Я знаю — он висит, мы бьемся над ним, пока никак.

Она трясет мне перед носом своей «летучей мышью» и, пока я мычу, что «Ээээ… да ты чо, да у тебя не трицепс, а натянутый канат…», она перегибается через стол и ловко запускает вилку в мою тарелку.

— Что там у тебя? Вкусный стейк? Дай картошечку. Одну-то можно. Ну и кусочек мяска отрежь, только попробую. Все равно белок нужен, иначе кубики на животе не сформируются. А что торт? Не будешь доедать? У нас завтра с Рустамом взвешивание, как думаешь, я сильно похудела за неделю?

«Думаю, сильно, если ты не заказываешь еду, не платишь за нее, а съедаешь все с моей тарелки, это значит, что калории идут мне в задницу, а не тебе в жир. Так и передай Рустаму — ты нашла способ обмануть систему».

Но я молчу, я — Подруга.

Чудо природы

Ко мне подруга из Франции приезжала. Такая, которая на все времена.

Она замуж вышла девять лет назад. Через сайт знакомств обаяла какого-то графа и уехала в его поместье под Парижем.

Крепкую ячейку создали, дом большой у них, она оранжерею держит, выращивает орхидеи, завтракает круассанами и ведет буржуазный образ жизни.

Сюда редко приезжает, говорит, что не может вынести «немытую Россию»: здесь от мужчин пахнет не «Шанелью», женщины с вульгарным макияжем, и мало цветов. Мрачно!

Ну ладно, приехала она, мы встретились — сто лет не виделись, соскучились и есть что обсудить. Зашли в кафе-кондитерскую, я шампанское заказываю, но она отказывается…

— Извини, но я не пью… И курить бросила шесть месяцев назад… Все.

В этот момент нам стало мучительно скучно друг с другом.

— Ну как там Франция?

— Прекрасная страна, ты приезжай ко мне в сезон божоле.

— Не премину воспользоваться твоим приглашением.

— Да-да, поедем в Канны, к морю, я знаю один приличный ресторан, где подают свежайшие устрицы.

— Благодарю. Как супруг?

— Прекрасно! На день рождения подарил мне конюшню. Теперь я объезжаю скакунов.

— А беженцы не беспокоят?

— Ну что ты, они полноправные члены общества. Мой супруг очень горд, что имеет честь отдавать пятьдесят процентов своего дохода на налоги, чтобы беженцам и неработающим афроевропейцам удобнее жилось в нашей стране.

Рот перекосило от попыток не зевнуть.

— С удовольствием поболтала бы с тобой еще, но мне пора бежать.

Я ушла и очень расстроилась. Она — моя подруга, всегда была смешная и ироничная… Мы раньше могли болтать про все-все днями и ночами, и вдруг… Чертова Европа!

Перед отъездом решили повторить попытку. Я хорошо подготовилась, взяла пиваса, желтого полосатика, сухариков, чипсоидов… две пачки «кента» четверочки и пригласила ее в лес. Ну да, в лес. Раз в крафтовой кондитерской не получилось.

Сели на пеньки, я хавчик разложила. Богемный Пикник в прованском стиле.

— Ой нет, ты что? Прямо из горлышка? Не комильфо… ну разве что глоточек. А сигаретку дашь? Одну затяжечку, я бросила… или лучше оставь мне докурить. Франция твоя — скучища. Французы жадные. Ага, точно, сижу в гостях, а у хозяйки в глазах калькулятор и циферки бегают — на сколько нажрала. Мужики все фатишки. Что тут у тебя, рыбка? Дай еще сигаретку. Негры достали, еще и беженцев наприперало выше крыши, ну сразу срач, ругань, тандыр, француженок за зад треплют, а их мужики отпора дать не могут — я ж говорю, фатишки. Тетки их в черных занавесках ходят по улицам, я каждый раз вздрагиваю. Белому человеку и податься некуда.

Муж? А что муж — козел мой муж, в бабочке. Все в аристократию играет. По вечерам с другими джентльменами в гостиной запираются, сигары там курят. Высшее общество, мать его. Не знаю, говорит, что Пруста вслух читают, но мне кажется, нацистскую партию там создают или Ку-клукс-клан какой. А скорее всего, дрочат хором. В общем, хрен поймешь. О! Кайф. Открой еще бутылочку. С конюхом своим душу отвожу. Он поляк — хоть что-то… Но все равно не то. Давай я сама открою, зажигалкой.

Российская природа… магия… Не зря ее Пушкин воспевал…

Женщина Милан и женщина пивас

У моего друга две женщины — одна жена, а другая хорошая.

С женой плохо живут. Она неврастеничка: то кидается на него, то «зая-зая», то полки в холодильнике делят. Живут ради ребенка, но тоже: «Слушай, ты, если сейчас не купишь ей балетки, я тебе такую жопу устрою, которой ты еще не видел, веришь-нет?» Он верит. И балеток для дочери не жалко.

А другая — милая, ей даже штамп в паспорте не нужен, замужем была, не понравилось. Ей любовь нужна. И у них есть. Они могут болтать часами, гулять по парку, шуршать травой, такое все глупо влюбленное.

И вот к чему я веду. На первые майские они с женой едут в Милан, а на вторые майские — с хорошей в Саратов на экскурсию.

И вы мне скажете — плевать, с милой рай в шалаше.

А я вам так скажу: есть женщины, достойные Милана. Им невозможно предложить Саратов.

А есть те, кто согласится и без коньяка… Так и зачем переплачивать?

Не знаю, понимаете ли?

Есть женщина Вино, есть женщина Пивас за гаражом.

Есть женщина Армани, если женщина в H&M по скидке.

И как бы ты ни любил, ты никогда не подаришь ей луну, если она согласна на стеклярус.

А той другой, стерве, подаришь. Потому что точно знаешь — в Саратов она не поедет.

Развод

Я в маршрутке. Всё как всегда. Сперва порадовалась, что успела запрыгнуть раньше всех и плюхнуться на свободное место, а потом резко вскочила, увидев нависшего сверху седовласого деда.

— Садитесь, пожалуйста.

— Ну что вы, не сто́ит! Мне скоро выходить…

«Садись уже, старый пень, хорош миндальничать», хватаюсь за перекладину и сгибаюсь надо всеми вопросительным знаком.

Как-то мне плохо, не от жары, а просто плохо.

На остановке водитель маршрутки запускает в салон все новых и новых пассажиров. Душно. Дед поставил на колени огромный саквояж, который теперь больно впивается мне в бедро.

— Извините, вам не мешает?

Качаю головой и слегка улыбаюсь. «Катись к черту!»

Пробка. На газ, полметра, по тормозам. На газ, по тормозам. Голова сейчас взорвется.

— На Анохина выходят? — кричит водитель.

— Я! Я на Анохина, — верещит толстая тетка с заднего сиденья, — у «Пятерочки» остановите!

Стоящие в проходе ее ненавидят — всем придется выходить на остановке и выпускать толстуху. В салоне жарко, на улице мороз.

На остановке новенький. Существо из немаршруточного мира. В пальто и с эспаньолкой, разговаривает по телефону:

— Машину эвакуировали, прямо от офиса… Хорошо… Жду. И приветливо мне: — Девушка, до метро доеду?

Я киваю, и он утрамбовывается в маршрутку, плотно прижимаясь ко мне. Делаю шаг назад, но отступать некуда и не хочется — от него вкусно пахнет, и мне приятно. Волна возмущения сзади нарастает.

— Да куда же вы новых пускаете?

— Эй, водила, это тебе не лимузин!

— ПЕРЕДАЕМ ЗА ПРОЕЗД.

Он робко смотрит на меня.

— А сколько стоит?

— Тридцать рублей.

Копается в карманах, достает бумажник. Есть платиновая виза, есть мастер-кард — я заметила.

А десятки нет. Еще нет фотографии детей, любимой женщины и Жизель Бундхен. Он смущается и робко сообщает водителю.

— У меня только двадцать.

— Тогда выходи на следующей.

Толпа сзади поддакивает.

— Выходи, выходи.

Я отцепляюсь от поручня, роюсь в кармане и достаю монетку.

— Берите!

В глазах неподдельный восторг.

— Спасибо.

Сдержанно киваю.

— Мне правда очень неловко.

«Ладно-ладно, в соплях захлебнусь».

— Вот, возьмите, моя визитка. Вдруг пригодится.

Я беру визитку. «Виктор Белов, адвокат по разводам». Как же ты вовремя, Виктор Белов. Как будто наверху есть план.

Он заискивающе смотрит на меня. Мне даже смешно.

— Вас никогда не выручали?

— Выручали — друзья… Незнакомые люди, в маршрутке… даже не мог представить…

— А вы бы мне дали десятку?

— Я бы сказал, что в маршрутке нет места. Вам лучше дождаться следующей.

— Правда?

— Да! Ведь вам и без меня неудобно, а я вас совсем зажал. Дышу в шею.

Мы выходим у метро, он подает мне руку.

«Купила счастье за десятку. Недорого, но и немного…»

— Метро там.

— Спасибо. Меня… друг должен подобрать, он на машине.

Друг на шикарной машине уже сигналит у остановки. Блондинка, губы, скулы, нос.

— А вы?

— А я в метро.

— А… мы сможем еще встретиться?

Я трогаю в кармане его визитку.

К сожалению, да. К сожалению…

Последняя капля

Подруга разводится, клочки по закоулочкам. Она болела дома, встать не могла, а ее соседка мужа запеленговала в магазине. Стоит улыбается, два пакета продуктов загрузил на кассе.

Соседка сразу смс отправила: «Какая ты счастливая, твой затаривается, бежит домой, романтический ужин для больной жены».

Подруга даже из кровати вылезла, доползла до ванной, припудрилась слегка, глаза подвела… Лежит… ждет.

Он часа через четыре только появился, усталый и без пакетов. Ей как чуть-чуть полегчало, она ему сразу весь бракоразводный расклад предъявила.

Но дело не в этом.

Подруга такая отходчивая, заведется, дым коромыслом, поорет пару часов, а потом мысли у нее разные начинаются: мол, сама она виновата, раз муж по бабам ходить начал. А кто ж? Ну конечно, а что она за человек? Дом, работа, магазин «Ашан», дача. Тьфу, тоска, а не женщина.

Мужчинам-то забота нужна, восхищение, а у нее ни на что времени нет. И чего на него-то гнать теперь, он-то в чем провинился?

И так додумает эти мысли свои, что прям прощения начинает у него просить.

А тут нет. Просто твердо так: ты — скотина, ненавижу тебя, говнюк, мол, и слов других нет.

Ну и мне интересно, я спрашиваю, чего это с ней. Она смеется, говорит, даже говорить стыдно, да и не поймешь ты.

Рассказывает.

Говорит, карточка у меня есть из «Мяснова», там с каждой покупки баллы копятся. И вот, говорит, я давно уже коплю. Все хотела на фуагра накопить, чтобы бесплатно потом баночку взять. У меня продавщица каждый раз спрашивает: «Баллами будете расплачиваться?» А я отказываюсь каждый раз. «Нет, говорю, расплачусь деньгами, а баллы дальше буду копить».

А ты прикинь, этот козел, когда бабе своей винишко покупал, баллами моими с карточки расплатился. Все списал. Ни копейки своих не добавил из заначки.

И ведь много мне этот паршивец чего плохого сделал, давно вместе живем, но как-то не помню я толком ничего, вот просто напрягаться нужно, чтобы вспомнить.

А эту карточку накопительную никогда ему не прощу.

Он только в ноги мне бухнется, типа, прости, больше никогда, только тебя люблю. Я сразу — раз — и карточку вспоминаю, как он на мою фуагру бабе вино купил. Сука.

И я ее очень хорошо понимаю.

Семейное счастье

У меня новый заказ на семейное счастье. Но мне ничего не пишется сегодня. Банальностей не хочется, а романтика не лезет в голову. Вообще-то у меня много друзей, которые счастливы в браке. Я решила просто по телефонной книжке пройтись для вдохновения.

Примерно так получается.

Андрей и Настя А., вместе больше двадцати лет, очень крепкая семья. Живут дружно, недавно дом отгрохали. Он деспот, а она терпит. Хотела быть врачом, но он не позволил, очень ревнивый. Один раз я к ним в гости зашла и мы заболтались, давно не виделись. Вдруг она на часы взгляд поднимает, бледнеет и к холодильнику бросается. Трясущимися руками овощи чистит, бормочет, что сейчас Андрей с работы придет и скандал устроит, он очень не любит, когда непорядок.

Женя и Глеб А. Пятнадцать лет вместе, растят сына-гения, он победитель всего чего только можно, гордость родителей. Хорошая семья. Но Женя ненавидит Глеба, ненавидит давно, аж до тряски. У нее даже настроение меняется, когда он домой со своей тухлой работенки приходит. Глеб жуткий жлоб, просто редчайший. Но они уже так давно вместе, что бросать все и расходиться даже не приходит в голову. Слава богу, их спасает то, что они почти совсем не общаются.

Леша и Таня А. Хорошая пара, вместе лет десять. Леша — душа нараспашку, все время его куда-то тянет — то в горы, то просто выпить. Таня ему изменяет с каким-то придурком. Но не с одним, а все время с разными. Тане страсти нужны, она то влюблена, то только что рассталась. А муж — это стабильность, его она тоже любит, особенно когда любовники ее бросают.

Лада и Сережа А. Сережа очень православный, посты держит, но Ладу не заставляет. У них хорошие отношения. Только Ладе не очень нравится, что он «импотенто-скорострел». Говорит, что постами прикрывается, чтобы проблему не решать. Вроде бы как бо́льшую часть года он под официальным прикрытием православной церкви. Она ему сначала намекала, а потом плюнула. Она цветы делает из специального пластилина. Красиво выходит.

Рита и Матвей А. Матвей — программист в крутой компании, так бы и сидел с компом в пыльной комнате, если бы Рита сама его не нашла, из угла не выцарапала и не отряхнула пыль с ушей. Матвей рад, что у него есть Рита и сыновья. Наверное, рад, он редко разговаривает и никогда не показывает свои чувства. Рита с любовью называет его: «Моя ссаненькая тряпочка» и целует в плешину.

Миша и Галина А. Классные оба, дружная семья, у них даже фотография в фейсбуке одна на двоих. Он держит ее на руках, а она смеется, сзади стоят три их дочери. Миша Гале изменяет. Он такой толстенький и веселый, барышни его просто обожают. Он всегда показывает всем своим любовницам фотографии жены и детей, очень гордится своей семьей.

Маша и Эльдар А., четверо детей, выглядят счастливыми, но они мусульмане и не пьют, так что правду никак не выведать.

Никто особенно не вдохновляет, но это пока только на «А» семьи.

Про доброту

В моем доме на первом этаже парикмахерская есть. И всегда была — «У Нади» называется.

Так совпало, что и хозяйка там Надя.

Я периодически посещала ее, очень удобно и недалеко.

Мастер Надя там сперва сама орудовала, потом заматерела, девочек набрала, открыла косметический кабинет, пару маникюрш наняла.

Видела иногда, как она в салон свой заходит, отчитывает, кто накосячил, и уходит.

Пару лет назад я прихожу, а в салоне дым коромыслом. Штробят, шпатлюют, что-то вытаскивают, что-то заносят.

И посреди этого хаоса в клубах пыли Надя стоит в кожаных штанах, с феном наперевес.

Я спрашиваю: «Вы закрываетесь?» Она чуть не в слезы. «С мужем развожусь, а у нас, говорит, это помещение в совместном пользовании. Так он, сволочь, мало того что на молодой женился, меня бросил, так еще и половину площади теперь отжал. Магазин круглосуточный решил сделать. А мне?.. Как мне жить дальше?.. Одной…»

И снова в слезы…

Я ее пыталась успокаивать, но что тут скажешь? Сволочь он, что еще?

Но долго ли коротко, Надя салон свой уменьшила, а цены в нем подняла, а потом еще подняла и еще.

Когда я в последний раз приходила, уже совсем не по карману стало. Ну я чутка возмутилась, а на меня девочки зашикали: «Наде как-то выживать нужно, одна же осталась, муж бросил, а сам с молодой теперь…», «Надя, говорят, нам даже зарплаты урезала, но никто из нас не ушел».

Вот такая солидарность.

Я больше к Наде не ходила с тех пор, не настолько она мне близка — ну развелась, ну муж козел, извините, прям удивление!

Но! Солидарность проявляла — в магазин к ее бывшему тоже ни ногой.

Потому что мудаков-изменщиков субсидировать не в моих правилах. Позиция у меня такая.

И вот вчера пришлось все же изменить принципам.

Прихожу к нему в магазин, там женщина-таджичка за прилавком, плохо по-русски понимает. На бирке «Айнура» написано. Немолодая и некрасивая, но такая домашняя какая-то, улыбчивая.

Я ей говорю, что мне нужно, а она не то дает. Я говорю: «Да не это, а вот это!» — и пальцем тычу на верхнюю полку.

Она смеется, пытается до полки достать, не получается. Я тоже смеюсь. Говорит мне:

— А может быть, со средней полки что-нибудь возьмете, я до верха не достаю.

И ржет. А я тоже ржу:

— Я бы взяла, но на средней все безалкогольное.

И опять смеемся.

Она табуретку тащит из подсобки, вскакивает на нее и соскальзывает тут же на пол, а я кричу от ужаса. Но она из-под прилавка вылезает, живая-здоровая, и еще больше хохочет. Я тоже. И еще на нее сверху прямо на голову пачки с «дошираком» дождем валятся.

И мы совсем угораем вдвоем, остановиться не можем.

Тут я краем глаза вижу, хозяин к нам выходит из подсобки, как раз Надин бывший муж-скотина-изменщик. «Ну, думаю, кабздец Айнуре моей. Сейчас уволит».

Но хозяин спокойно за прилавок заходит, то, что мне нужно, с верхней полки снимает, сам пробивает все, сдачу дает.

Мы с Айнурой переглядываемся, мы же с ней теперь сообщницы по ржаке, а если вместе с кем-то смеешься, то как будто уже родным становишься.

Расплатилась, выхожу из магазина, там хозяин курит.

Я ему говорю:

— Вы только не ругайтесь.

А он удивленно так:

— На кого?

Я говорю:

— Ни на кого, желательно.

Он кивает, ладно, мол, не буду. И улыбается, хорошо так улыбается, широко.

Я и решилась, говорю:

— Я много просто про вас слышала.

А он сразу понял, мотнул головой в сторону вывески «У Нади»:

— Оттуда?

Я кивнула. Он рукой только махнул. Ладно, чего уж.

— Понимаешь, — говорит, — просто Надя злая. И жадная. А Айнура моя веселая. Вон, смотри, опять ржет там с кем-то.

Даже докуривать не стал, дверь открыл и пошел жену выручать.

Антропологическое-2

Подруга выбирает отца для будущих детей. Хлопотное дело.

Не мужа! У нее уже было два, и обоих в топку. Теперь ей нужен донор спермы с приличным геномом.

Есть Виталик на работе. Босс.

Три года назад отжал бизнес у лучшего друга, с которым вместе начинали. А значит, хитрый, изворотливый и несентиментальный, что, несомненно, плюс. А также бабник будь здоров, моргнешь, а он тут же как лист перед травой и уже без штанов. Говорит, «я думал, ты подмигиваешь».

Из очевидных минусов — уродство. Низкорослый, с огромным брюхом и пальцами-крючками. Лицо как скрюченная черносливка, носик, глазки, ротик, все махонькое, жирное и близенько друг к другу.

А кому нужны уродливые дети? Если случайно получились, ну куда еще ни шло. Но здесь-то своими руками получается… не руками, конечно, но вы поняли.

Есть Саша, тренер в фитнес-клубе. Брутал. Много волос в прическе, лысая грудь, здоровый. (Выкрали из личного дела его спирометрию.)

Жмет от груди.

Ну он это… как сказать… Тупой, короче. Ведет свой инстаграм. Очень не любит, когда отписываются. А когда подписываются, наоборот, стало быть. Хвастался, что Дима Билан его читает. Ну как читает, смотрит. Даже лайкнул один раз фото, где он с икрами. А икры у него что надо.

Тоже не вариант. Тут от профессора родишь иной раз, и то барахло по математике выходит. А уж от Саши-то…

Есть, правда, у нас и умный кандидат. В университете преподает. Высокий, худющий, пальцы тонкие. Муж общей знакомой. Давно на совместных тусовках поглядывает и потные ладони о штаны вытирает.

Забьется вечно в угол и сидит бубнит себе под нос, теоремы доказывает. Водки хлопнет и снова бубнит. А супруга его ладошку на рюмку кладет и улыбается: «Ну все-все, Дмитрию Тимофеевичу уже достаточно». Больной, наверное.

А кому нужны больные дети?

Я подумала: когда себе мужа присматриваешь, недолго думаешь.

Руки мускулистые, джинсики на попе отлично сидят, темненький, глаза голубые, что там еще? Если кубики на прессе или тачка бимер — то все, айда в кусты.

Выбирать отца будущим детям намного труднее.

Патриарх

Все деньги всегда у него, так было заведено изначально.

Ее бесило несказанно, но выпрашивать неловко, и потом вот эти все: «Ну чего тебе не хватает? Я же наизнанку для семьи! На (он с силой тычет ей в нос бумажник) возьми, сколько тебе нужно. Бери!»

Она ничего не брала. Он знал, что она ничего не возьмет.

Потом уже дети пошли один за другим и как-то не до того стало, памперсы он сам покупал, а ей не нужно было ничего. Сиди дома — корми грудью.

А когда дети выросли, уже столько лет прошло, раньше этот вопрос не поднимался, так и сейчас с чего бы.

Но дети подросли, ей захотелось немного для себя, и тушь засохла.

Семейные походы по магазинам были редкими, она начинала заранее, издалека. Дескать, хорошо бы прикупить сандалии ребенку, а то в школе уже косо смотрят…

Он морщился, но кивал и планировал на выходные.

И тогда… она шла по магазинам и целую неделю мерила, думала, перемеривала, отвешивала. Скрупулезно, не жалея себя. Начинала с дорогого, вертелась перед зеркалом, водила голыми плечами, прищуривалась, оценивала, но снимала… «Это хочу, но слишком дорого, наглеть не стоит, лучше возьму и юбку, и кофту, не так эффектно, зато сразу ансамбль».

Он ненавидит эти походы, она тащит ворох одежды на кассу, и ему не отвертеться. Приходится платить. И он платит.

Потом весь день настроение ни к черту. Обедать с детьми идут в фастфуд подешевле, и он обязательно орет на старшего.

Старший сейчас нескладный, длинный, огромные руки-ноги и непременно горчица на рубашке.

Она не защищает сына, ей сейчас на все плевать. Тихо улыбается своим мечтам и поглаживает пухлый пакет со шмотками. Глупо, конечно.

Но она счастлива и сегодня даже немного любит его. Или это благодарность? Но не важно, что-то теплое.

Чешские новеллы

Разнонравие

Я живу в отеле под Карловыми Варами уже второй месяц — устроилась поработать на ресепшн. Вот стою теперь — гостей принимаю. Главное в профессии ресепшиониста — улыбка и желание помочь.

Приехал немец — глазенки бегают, взгляд прячет. Я сразу все секу — притащил с собой проститутку, вон она, чернобровая, как раз высовывается из-за его плеча.

Здесь, в Чехии, официально разрешена проституция — регистрируйся как частный предприниматель и работай на совесть, только не забывай налоги платить с каждого клиента. Я все узнавала, потому что так проще всего визу получать европейскую рабочую — вроде, я проститутка-предприниматель, у меня ИП. Мне кажется, я бы могла преуспеть в этом бизнесе, но, быть может, я себе льщу. Речь не про меня сейчас.

Возвращаясь к немцу — наш бы как поступил? Поскорее бы скрылся в номере с богиней любви, быстро, сосредоточенно делал свое дело и параллельно молился, чтобы жена не узнала.

НО! Это же немец, тут не все так просто. Этот начинает со мной торговаться! Пытается объяснить, что ему не надо на всю ночь, он готов оплатить номер на час, хотя справится минут за десять. А я ему объясняю, что так не пойдет.

У нас культурное заведение — семейные ценности, скрепы, все дела. Либо на сутки, либо катись в свой «Ауди ТТ Кабриолет» вместе со жрицей. А он мне говорит, что готов заплатить за час и плюс еще мне лично двадцать евро. А я ему говорю, что не все женщины продаются за двадцать евро.

А он мне: «Слушай, давай тогда так: за сутки плачу, но завтракать она (кивает на проститутку) не будет, ты мне за ее завтрак вычтешь? Так можно?» — «Можно, дедуля, но за те же деньги».

В общем ни миллиметра не уступила. Так и поднялся он в номер неудовлетворенным.

Вечером русские приехали, из Екатеринбурга. Жена такая полненькая, а муж тощий. Очень обрадовались, что я по-русски говорить могу.

Жена сразу спросила, где можно поужинать, а потом глаза в сторону отвела и добавила сердито, что очень проголодалась и вполне имеет право первый раз за день поесть. Как будто мне дело есть. А муж вздохнул.

А потом, когда жена вышла, он мне доверительно сообщил, что она в машине сожрала три колбаски в хлебе и еще на заправке гуляш в себя впихнула. И он не знает, как в нее столько влезает, потому что она всегда на диете… и мелко-мелко засмеялся, и я засмеялась вместе с ним, потому что я очень гостеприимный ресепшионист.

А потом в ресторане муж пил много пива, а жена его все время одергивала: «Коль, хорош, как в тебя столько влезает? Опять рыгать ночью будешь?» А он ей ничего не говорил, хотя мог бы.

Это и есть любовь, когда мог бы много чего сказать, а не говоришь, потому что зачем обижать?

А потом жена тоже выпила пива и шептала ему очень громко на весь ресторан: «Коля, не лезь пальцами в общую солонку, ты же позоришься перед иностранцами».

Хорошие.

Теть Нина

Вчера тут такое-е-е было! Такое.

Сидели в нашем ресторане при отеле русские бизнесмены. Один — дедуля под шестьдесят, другой — напарник его, молодой и верткий боксер. Я видела, что он все утро со скакалкой прыгал по террасе.

Я к ним подсела, разговариваем. Они так интересно пьют: кружку пива почти залпом, рюмку Бехеровки сверху, кружку пива, рюмку Бехеровки.

Только что завод купили в Германии. Сейчас многие так делают, особенно госслужащие, не знаю, прям тенденция.

Ну вот эти обмывают покупку.

Дедуля очень приветливый оказался, рассказывал мне, как грибы на даче собирает, с ружьишком на охоту хаживает, потом фотографии внучки показывал на телефоне и катер на воздушной подушке. Боксер молчал все больше, взгляд тяжелый, ну так и жизнь, поди, не фунт изюма.

В общем, расстались абсолютными друзьями.

Уже ложилась спать, наушники в уши, утык в подушку и вдруг за стеной: дыщ! бах! И звон — разбилось зеркало. Потом дверью шварк со всей дури, топот по лестнице и крик нечеловеческий.

Я испугалась немного, вскочила, сердце бьется, а на лестнице тоже ор стоит и что-то бьется, слышу по звуку, что окно мое бьется, и через щелку в двери вижу, что дедуля-грибник без трусов скачет по этажам, в руках ошметки стула, за ним боксер в семейных труханах прыгает, накинуться пытается, но дедок верткий, он боксера херак стулом, ножки отлетают в сторону, а он не унимается и спинкой добивает.

А мне бежать нужно, спасать имущество, а я стою. И гости разных национальностей просыпаться начали и тоже у своих дверей стоят.

Один поляк вышел с понтом на лестницу, горшок лицом словил и опять в свой номер шмыгнул. Сказал:

— Это не наша война.

А к дедусу-охотнику белка пришла, наверное, из мести. Он истошным воем воет, в разбитое окно выпрыгнуть пытается. А я представляю, что завтра кровь с беседки соскребать…

И тут боксер как заорет:

— Я щас теть Нине позвоню!

И белочник обмяк сразу, как будто сдулся!

Боксер его цоп за ноги, обратно втащил, на пол повалил и душить начал. Прямо реально артерию на шее пережал, держит, дед ногами слегка посучил, но затих довольно быстро и уснул.

Тогда уже все интернациональные мужики подтянулись и потащили его в свой номер. Я тоже вышла — говорю:

— Надо полицию вызвать.

А мне все в один голос:

— Да не нужно, ну перепил человек, с кем не бывает.

Особенно поляк усердствовал: подумаешь, говорит, невидаль.

Утром дедос мой как ни в чем не бывало на завтраке слегка глаза потупил:

— Мальца нашалил я вечером…

Боксер деньги нам отсуслякал налом, за окно, и за стул, и за аморальный ущерб.

Я у него спросила:

— А кто такая теть Нина?

А он говорит:

— Жена его, боится ее как черт ладана. Она убить по телефону может.

Вот такой женщиной хочу быть.

Официант Гонзик

Парень у нас работает официантом — Гонзик. Он еще в школе учится, потому что в Чехии до девятнадцати лет в школе все учатся. Потом им сразу вместо аттестата пенсионное выдают.

Его мама привела, чтобы он летом подработал. Мама — наша соседка, у нее свой цветочный магазин.

Говорит, не ради денег, ради общения. Пожаловалась, что он совсем с девушками не умеет, и еще он девственник. В общем, помочь попросила.

Но не лично меня, а в общем. Я уточнила специально, а она сказала: «Упаси боже». Обидно!

Парень хороший, бука такой, чуб черный на лбу, и он его сдувает все время. И на физмат собирается поступать, что не увеличивает его шансы на потерю девственности.

Я всему персоналу в отеле сразу обрисовала проблему.

Женщин тут много работает, и все сердобольные. Но я предупредила: «Упаси боже».

Короче, стали мы его учить, как к барышням подкатить. У нас в зале две девушки сидели.

Я говорю, иди отнеси им вино, скажи, что в нашем заведении фотомоделей бесплатно угощают.

А горничная Катка смеется. Говорит, кто же на такое поведется?

Она сама крепенькая такая, убьет кулаком любого, правда, потом приберет за собой.

Катка предложила брутально себя вести, как мужик, женщины любят, когда с ними пожестче.

А я с ней не соглашаюсь, мы спорим, а Гонзик внимательно ждет указаний.

А между тем у девушек заказ не берут, и они истерить начинают:

— Нельзя ли побыстрее? Мы вообще-то ждем, эй, парень!

Катка шипит ему:

— Вот сучки, иди и как раз в лобешник закатай, чтобы знали, кто тут хозяин. Тогда как минимум одна точно не устоит. А если повезет, то и обе.

А я его держу и говорю, что девки — истерички, и с такими вообще не нужно никаких дел иметь, ты цветочек нежный, они тебе травму нанесут.

Сам Гонзик разволновался, сказал, что бить никого не станет точно и реплики будет произносить только короткие, потому что он нервничает и напутать может.

Короче, пока мы спорили, девицы ушли.

Потом мы с поварихой Иткой его к двум дамам чуть постарше подсылали, сошлись с ней, что опыт перевешивает крепкий зад.

Итка ему велела так сказать: «Пани, обычно я дамам это блюдо не предлагаю, оно слишком калорийное, но ваши фигуры идеальны, поэтому отведайте свиную коленку».

Я оценила мастерство подката, а Итка сказала, что это вовсе не подкат, она свиных коленок много приготовила, нужно срочно продажи увеличивать.

Гонзик к ним подходит, ручки липкие, чуб повис безрадостно. Говорит:

— Я толстым дамам обычно не предлагаю коленку, но вам обязан.

Ну они животы втянули, и матом его.

Козы! Знали бы расклад, не ерепенились.

Парень совсем разнервничался. Говорит, не судьба мне, больше я слушать вас не буду. И даже домой пораньше отпросился. Обиделся ужасно.

Маму его сегодня встречаю, боюсь глаза поднять, а она ко мне через всю площадь бежит, чуть не расцеловала. Оказывается, Гонзик хитрожопый уже месяц любовь крутит со своей сменщицей-официанткой Кларкой. Мама-цветочница в восторге, говорит, как подменили сына.

И еще говорит, помыться теперь могу, раньше в ванную вообще не зайти было, все время он там. А теперь хоть с утра купайся, хоть когда.

Я потом у Кларки спросила, чем Гонзо ее взял. А она мне говорит, жалко его, и он сказал «Пожалуйста».

Волшебная сила хорошего воспитания.

Пан Врач

В нашем городе есть врач, один на весь город. Пан Доктор называется. Он словак, а не чех, и слегка кичится этим.

А еще он свихнулся на межполовых сношениях. Уже весь город перелопатил, даже продавщицу из Вьетнама успел окучить. Теперь по второму кругу пошел — у нас небольшой городок.

К нему пациенты приходят с разными проблемами. Например, говорят: «У меня глаз болит или ухо», а Пан доктор даже не думает, сразу с ходу диагноз шьет: «Тебе нужно анализ сдать на триппер и мазок на сифилис». И так по любому поводу, потому что он четко знает, что все болезни от инфекций мочепола.

Короче, доктор наш превыше всего любит русских женщин. У него своя система есть: он с ними переписывается по Интернету и заманивает к себе. Приглашение высылает и даже визу за свой счет им оформляет. А когда они приезжают, он с ними поживет-поживет, а потом отправляет обратно. Говорит, удобно очень и совсем недорого получается.

Вчера с ним виделись, пиво пили, рассказал, как познакомился с полковником прокуратуры из Майкопа. Интересная женщина, статная. Она к нему приезжала, говорит, общались много, по стране поездили, но мне кажется, врет — просто трахались.

Ну и она его пригласила в Майкоп к себе с ответным визитом.

У него вообще-то строгое правило самому к дамам не ездить, в этом он щепетилен — он же врач.

Но прокурор умеет убеждать. А надо тут еще отметить, что доктор большой жлоб, как и любой чех, хотя он словак и кичится этим. Она ему билет купила до Майкопа, это и решило его судьбу.

Ну коротко говоря, прибыл на место, и прокурор как давай его со всеми знакомить: «Вот, говорит, мой жених иностранный прибыл, врач». И все такие: «Какой культурный человек! Повезло же прокурорше, даром что жопа в три прыжка не перепрыгнешь!»

Все завидуют, полковник счастлива, а доктора непреодолимо домой тянет. Он уже обратный билет и за свой счет бы прикупил, но не тут-то было: ее братья полковника обступили, а надо сказать, у полковника много братьев, и говорят: «Руками трогал, теперь женись на сестре нашей». Пан так испугался, что-то блеять начал и совсем перестал понимать по-русски… Ну что? Накостыляли ему всем Майкопом, прокурор от себя добавила.

Он, оказывается, ей обещал, что в ЗАГС поведет, а он вроде как и не обещал такого. Трудности перевода случились. Она ему: «ЗАГС, ЗАГС…» — а ему слышалось: «Возьми меня еще раз» или что-то в этом духе.

Короче, его побили и паспорт отобрали. Он оттуда еле ноги уволок, консульство подключилось, бизнес-классом вернули на родину.

Довольный такой сидит, пиво хлещет, глаз только заплывший. Говорит, что в самолете с женщиной познакомился из Махачкалы, она в Прагу по делам, а через пару дней обещала к нему подскочить.

Мы не стали ему про Дагестан рассказывать, все равно капец доктору.

Трогательная история

В нашем маленьком городке есть маленькая газетенка, она выходит раз в неделю. И там местные новости, что интересненького произошло за неделю в городе и его окрестностях.

На этой неделе во какие:

«Молодая девушка ехала на своем маленьком „пежо“ по лесной извилистой дороге и вдруг о, ужас! увидела на дороге раненую белку. Она остановила свою машину и кинулась спасать белку. Подняла окровавленного зверька, прижала его к сердцу, подула на мордочку, выяснила, что в нем еще едва-едва теплится жизнь, сиганула в машину и на всех парусах кинулась в ветклинику.

Врач-ветеринар осмотрел истекающего кровью зверька, наложил пять швов и спас белку. Девушка ни за что не захотела расставаться со своим питомцем и взяла белку к себе домой, чтобы заботиться о ней до полного выздоровления».

Вот про это и была смахнислезу статья на первой полосе.

Такие славные, щедрые духом горожанки живут в городе.

А к нам в ресторан захаживает местный полицейский. Пиво пьет и на жизнь жалуется. Я каждый раз на него смотрю и думаю: «В Москву бы тебя, на Кутузовский. А то жизни вы в этих местах не нюхали».

А он пива заказал и мне рассказывает:

— Ехала какая-то дура по дороге, увидела белку, остановила «пежо» прям посередь дороги. Пока бежала спасать белку, ей в жопу впилилась «шкода». Ну не ей лично, а в ее «пежо».

Пока владелец «шкоды» орал на сердобольную девицу, в него вхеракнулся мотороллер. Всадник мотороллера перелетел через «шкоду» и упал на крышу «пежо».

Пока девка с белкой и владелец «шкоды» орали на мотороллиста, приехал он и его напарник. И тут он внезапно понял, что милосердная дура — его дочь, и теперь ему пахать на ремонт ее машины три дня и три года. А дома, говорит, еще две такие же идиотки у него. Эта белочница — старшенькая, он на нее как раз надежды возлагал.

Пока всё это разгребли, протоколы составили, мотороллиста со сломанной ногой в больницу отправили…

Вздыхает, рукой машет, еще пива заказывает. «Дебилы живут в этих местах. Сплошные дегенераты… Может, здесь газ какой бьет из-под земли? Родон? Или что. Не знаешь?

И он потом еще четыре кружки заказал. Домой идти не хотел.

Отцы — они везде отцы.

А белка сдохла, кстати, если кому интересно.

Шахматист

У меня гостят два на редкость занудных товарища. Она психолог, а он адвокат. И у них пацан шестилетний — живой такой, на месте усидеть не может ни минуты и еще тараторит без остановки, гештальт у него ни на секунду не закрывается.

Видно, что родителям очень тяжело с ним, потому что мама все время морщится и трет виски, смотрит с мольбой на папу, «сделай же хоть ты что-нибудь…»

Пацан веселый, а у родителей с чувством юмора слабовато.

Мы вчера на природе пили пиво, и он в тубзик по-большому захотел. Мамаша снова за виски взялась, папа рассвирепел:

— Мы же только что из дома, почему ты там не сходил, как все нормальные люди. Нужно уметь контролировать свои потребности, ты ведь человек.

А я решила сопроводить парня, пока из него все дерьмо прямо тут не выбили.

Идем мы в придорожный биотуалет, он скачет на одной ножке и рассказывает, что ему ножик подарили, но папа его отобрал и в коробочку положил, и больше он терпеть не может и, по всей вероятности, не дойдет уже. Я его подбадриваю как могу.

В итоге добегаем успешно. Я его пропихиваю без очереди, он внутрь прошмыгивает и начинает каждое свое действие комментировать:

— Вот, мол, штаны снимаю, вот уже-уже. Да точно, вот как раз. Сейчас выхожу. А нет, извините, еще тут что-то у меня. Ошибся малость, вы только подождите, без меня не уходите. Почему вы молчите, вы еще там?

В очереди смешки раздаются, я уже тоже еле держусь, но держусь. Мужики же не любят, если ржут, когда они обсираются.

Потом парень затихает и через пару секунд тоненьким голосом:

— ОЙ, я в дырку провалился, прямо в какашки. И застрял тут. Но вы не волнуйтесь, тут тепло.

Я в шоке, очередь катается. Я дверь дергаю, кричу, что спасу его, пусть он только не шевелится, а то утонет, а что я потом родителям скажу. Короче, выходит пацан как ни в чем не бывало, в той же белой кофточке и шортиках.

— Шучу же я, расслабьтесь. Вы бы сейчас видели свое лицо.

И хохочет. Ну и я тоже. И все вместе с нами.

Потом идем обратно, я говорю:

— Ржачный ты парень, сейчас твоим расскажем, разрядим обстановку. А то сидят там на изящном пледике, как шомпол проглотили.

А он умоляюще:

— Только им ничего не говорите, мама сказала, что, если я еще хоть раз пошучу, они меня в шахматы отдадут с сентября.

Константа

Это раньше мы все ее не любили. А за что? Огромный дом, ноги длинные, укладка двадцать четыре часа в сутки, замужем за олигархом. Нет, не завидовали, упаси боже. Мы с девочками никогда никому не завидуем, разве что белой завистью. Мы только радуемся друг за друга — искренне, от всего сердца.

Просто раньше она такая поддельная была, губы дудкой и слащавым голоском: «Ой, мы с мужем такие счастливые…» Угу, прям.

В общем, когда мы узнали, что у нее анорексия, дело сразу на лад пошло. Не то что полюбили ее, нет.

Любовь пришла гораздо позже, когда она развелась, а муж ее выставил из дома и ни копейки денег не дал. Вот тогда она и любви, и сочувствия от нас в полной мере получила.

Просто раньше она не нуждалась в жалости, я это так себе объясняю. Потому что мы-то с девочками как были отзывчивые, готовые помочь друг другу в любое время дня и ночи, одна — за всех и все — за одну, как говорится, так и остались.

Хотя все прекрасно понимали, что она сама виновата, проворонила свое счастье.

Мы с девочками видели, что муж у нее ходок тот еще. Так на меня все время пялился по́шло, просто тьфу, ненавижу сальных мужиков. Никогда бы с таким не смогла.

Я даже один раз за ним в спальню пошла, чисто ради нее, проверить, как далеко он готов зайти. Пришла — он лежит на диване отдыхает, ага.

Ну я рядом села, пару шуток, ничего не значащих фраз. Он меня уже глазами раздел давно, а поскольку трус, первым начать не решается. Говорю же — тьфу, не мужик. Я ему руку на ширинку положила, а он как заорет. Ну да! Сразу, видно, понял, что я ради подруги проверку ему устроила. Хитрый, иначе бы не был олигархом.

Она, конечно, прискакала сразу. Ну не сразу — проблевалась сперва, она же анорексичка — и припрыгала. Вся в ужасе, орет на меня: «Как ты можешь!» А как я могу? Какая разница, я, не я, если он через полгода к молодой ушел. От перемены мест слагаемых…

В общем, дулась она на меня недолго, идти-то ей некуда. Ко мне в слезах, а я что?

Мужья приходят и уходят, а подруги на всю жизнь.

Выше к звездам

Может, я и не Маркес, но философ тоже будь здоров.

Вот, например, я люблю вино. Пью то, что могу себе позволить. Предположим, за пять евро бутылку. И предположим, мне дают попробовать вино по десять евро за бутылку. Оно прекрасно, просто невозможно после него вернуться к тому, что по пять. Просто никак нельзя. Это жуткое пойло, раньше ты пил его, но вдруг этому резко пришел конец.

И я начинаю зарабатывать на то, что по десять. И хорошо работаю, потому что все получается. И пью.

Но вот только то вино, что по десять, совсем не вяжется с той одеждой, в которой я пила вино по пять. Просто невозможно пить вино по десять в драных джинсах и растянутой майке. По пять смотрелось хорошо, а вот по десять — извините, редкостный диссонанс. И я работаю еще сильнее. И покупаю платье, туфли и дорогие пузатые бокалы, в них вино по десять обогащается кислородом и становится еще прекраснее.

А еще у меня есть парень, я его уже полгода окучиваю. Парень как парень, неплохой парень, но он как бы еще из той жизни, в которой я пила вино по пять. А на десять он не тянет и не собирается. Он начинает меня парить, что вино по десять — это обман. И что, дескать, завяжи мне глаза и налей в стакан дешевое и дорогое — я не почувствую разницы. И говорит убедительно, и я даже верю ему. «Снобизм», «накрутка для лохов», такие слова говорит.

Но у него дырка на носке. И он полгода ходит с дыркой. Просто раньше она меня не волновала, а теперь на редкость режет глаз.

«У тебя дырка в носке, парень». Давай отвали от стола из красного дерева, на котором декантируется мое вино по десять. И из комнаты уйди, и из жизни моей тоже. Ты только что пройденный этап.

Тем более что вон тот мужчина с соседнего столика помахал мне и прислал вино за пятнадцать евро. Просто так прислал. Подмигнул и прислал. И оно прекрасно. Гораздо лучше, чем мое за десять… И это бесконечное развитие…

Хоть и обидно, что моей жизнью управляет какая-то бутылка…

Бабушка

Я бабушке своей звонила. Она далеко живет. Ну не то чтобы далеко-далеко, восемьдесят км от Москвы, но все же тащиться к ней через все пробки. У нее день рождения был, и я всегда поздравляю: здоровья, счастья, долгих лет жизни…

Она очень радуется, даже плакать начинает, мне кажется. Но точно не знаю, носом немного шмыгает, а может быть, это просто насморк.

Благодарила меня, говорила, что многие сегодня позвонили и поздравили. Нет, никто не приезжал, но она все понимает, выходные — у всех дачи, дела свои.

Рассказывала, что тетя Света с мужем Вадиком были в лесу и нашли белый гриб огромный, сказали, жалко, что у бабушки нет вотсаппа, а то бы прислали фотку. Светочка очень ругалась, что смартфона нет, говорит, что сейчас без него никак нельзя. Пообещала, что на следующий день рождения обязательно купит и подарит ей, а Вадик обещал помочь разобраться и наладить все. И бабушка смеялась, вот на будущий год будет у нее телефон сотовый, и будет она современная.

Потом про огород свой говорила долго, что розы замерзли, а сливы очень много было, но она снять ее не могла, трудно наверх залезать, и потом, куда ее девать? Мы никто не берем ни варенья, ни соленья, а может быть, я возьму? Жалко ведь: слива пропала, теперь яблоки осыпаются. Крыша еще течет на втором этаже. Бабушка туда таз ставит, но…

Про суставы свои говорила, что, может быть, квоту дадут на операцию, она в очереди. Поликлиника хорошая очень, врач приветливый, но вот только очередь медленно движется, боится, что не успеет. И бабушка мелко смеялась.

Я молча кивала в трубку. Мне всегда грустно говорить с бабушкой. Каждый раз думаю, что нужно к ней заехать: и яблоки помогла бы снять, детей бы запустила на стремянку, они бы как тараканы все пожрали. Забор бы брат починил, а Вадик крышу…

Да и деньги нужно ей оставить, под телефон подложить аккуратно, а потом сделать вид, что ничего не знаю. Вот прямо завтра соберусь и поеду. Нужно торт не забыть купить, «Киевский» она любит. Завтра, правда, не могу, но послезавтра или лучше на той неделе в субботу, но там корпоратив на работе…

Так всегда расстраиваюсь после разговора, просто сердце не на месте. Про старость много думаю, про беспомощность…

Поэтому я ей очень редко звоню.

PR пороков

Интересно мне стало, кто решает, какой порок постыдный, а какой — ничего так, в принципе сойдет…

А ведь ранжируются они все одинаково смертными.

Все знают, что зависть — это мерзко, и ее принято скрывать. Никто не скажет тебе в лицо: чтоб ты сдох вместе со своей трёшкой внутри Садового.

Нет, черную зависть принято хранить и взращивать внутри.

Обжорство — норм, а если в сеть выкладывать, вообще зачет.

Жадность — нет, ну разве что чуть-чуть, когда не «скупость», а «расчетливость».

Гнев — пойдет, но только если «не убий».

Ревность — можно, даже нужно! Она теперь вообще синоним любви.

«Он прям в бар ворвался, прям как дернет меня за руку, чуть не оторвал: „А ну домой, я сказал. Не хрен шляться и задницей крутить“. Прикинь? Такой мужественный был в тот момент!»

Вчера звоню своему режиссеру строго по делу. Звоню! На его мобильный! Поднимает трубку его жена:

— Вам кого?

— Того, кому я звоню на ЛИЧНЫЙ номер.

— А вы кто?

— А вы, простите, кто?

— Я его жена, между прочим.

— Я его коллега, и этот звонок срочный.

— Знаю я вас, «коллег», целыми днями названиваете этому кобелю чертовому. А мне, скажите, куда от вас, коллег, деваться…

— Так перестань чужую трубку брать, поможет.

Ну ясно, он на следующий день извиняется, краснеет. Она, говорит, ревнивая такая у меня. А я спрашиваю:

— Почему она отвечает на твой мобильник? Пусть ревнивая, пусть копается в телефоне украдкой, как все нормальные, пока ты в душе, но почему она отвечает на звонок и вываливает свои умозаключения?

Он плечами пожимает: как-то сразу так повелось. И почту она мою просматривает. Не, ну а что?

— Но ты же все равно перетрахал всю съемочную группу.

— Ну я ж тихонько и без улик.

Угу, понятно. Похоть — нет.

Ты за луну или за солнце?

Я тогда в НИИ работала сразу после университета. Институт небольшой — красивые мужчины наперечет.

У нас завлаб симпатичный был очень, высокий брутал, импозантный, всегда одет с иголочки, пах Францией, и толковый. Я только из-за него из науки не уходила, все надеялась Нобеля словить, чтобы он обратил на меня внимание.

Ему лет сорок было, и у него жена ровесница. Красивая пара. Они долго вместе жили, даже сына вполне взрослого имели.

И тут вдруг как гром — слушок пошел: завлаб наш роман закрутил с аспиранткой. Ему сорок, ей от силы двадцать. Познакомились на его лекциях в универе — и понеслось.

Гспди, классика!

Ну он-то ладно — мужик, бес в ребро, старую свою кобылу на переправе задумал поменять… Но эта молодая вертихвостка. Ясно, что ради научных работ в связь вступила. Конечно, а чего еще-то ради? С его помощью сейчас диссертацию защитит и в Америку укатит — и все! Больно ей он там нужен. Жену бывшую вот жалко. Женщин брошенных всегда жалко. Уже немолодая, да с ребенком, кому нужна-то?

Много гадостей говорили про аспирантку и извращенца старого, даже страшно было, как эта пустышка молоденькая будет в институте работать, мы же сгноим ее.

Мы же с брошенной женой, разумеется, солидарны. Многие из нас в ее шкуре уже побывали, и сколько еще побывает.

Короче, никакой интриги! Приготовились мы все аспирантку ненавидеть. Прям вот проходу не давать, извести на корню. Только пусть попробует спросить у нас, где эппендорф или амперметр какой, прям мы ей все выскажем, сучке малолетней.

И вот возвращается наш, стало быть, завлаб, одет как Джек Николсон, красивый, холеный, бицуха еще больше стала, а за его спиной какой-то паренек елозит. Завлаб его вперед выталкивает и нам представляет как эту самую аспирантку-разлучницу. А он, она, вернее, — щуплый совсем, без груди, прыщавый, в мешковатой одежде — ужас, а не любовница.

Я запаниковала даже, как мне такую гнобить? Как дворняжку, пинать у помойки. Но слава богу, все женщины с нашей лаборатории согласны со мной были.

Старший научный сотрудник Диана прямо так и сказала разочарованно:

— А-а-а-а-а… такая… Ну здесь явно злого умысла нет. Может, это все же любовь? А что еще-то? Кто же на нее такую позарится, она вон и моется-то раз в год, не чаще… во время турпохода по Ахтубе.

В общем, пришлось взять убогую под свое крыло.

Этим же вечером все на жену завлаба перекинулись: «Это как же ж надо достать мужика, чтобы он на ТАКОЕ позарился. А он ведь ей верный был столько лет, из командировок шмотки привозил, все для нее. А она крутила им как могла, а сама-то и не представляла собой ничего. Строила из себя фифу, так что поделом ей!»

Еще тогда я поняла, что быть некрасивой сучкой выгоднее.

Планка

Вот просто ненавижу! Сладким, но чуть снисходительным голоском:

— Неужели все выходные дома просидишь? ОДНА? Идем с нами. Ну прошу! Оденемся красиво, поболтаем, выпьем. Ну? Давно ж не выбирались!

Благотворительный акт. Вывела ОДИНокую подругу в свет, чтоб я в субботу дома не сидела ОДНА и в ОДИНочестве фотографии старые по папкам не сортировала.

Естественно, сидят они с мужем напротив, она, нацепив светскую улыбку, расспрашивает про работу: есть ли кто у меня там, а в курилке тоже ничего приличного? А в соседнем офисе?

— Да на тебя не угодишь, может быть, пора снизить планку? Хи-хи, это я так шучу, разумеется. С мужиками сейчас трудно, что, я не понимаю, что ли?

И чмок своего лысбеса в щеку и еще под столом за руку его цоп, прям крепко, чтобы знал, к кому принадлежность имеет. Лысому откровенно скучно, он бы дома посидел, да и я, впрочем, тоже.

Но она ему диким шепотом поди на все такси шипела, что нужно доброе дело сделать, чтобы я поняла, как им вместе хорошо, и тоже себе пару искала. Пора бы уже! Тик-так, нахрен, потому что.

Она мне часики завела. Давно еще, как только замуж сама вышла, в этот же день и меня поставила на счетчик.

А тут еще у Маринки свадьба. Вторая.

Нет, не так. «Даже толстозадая Маринка выходит замуж! Второй раз!»

Я иду на свадьбу. Купила платье, которое мне не по карману. Чтобы войти к ним всем туда, и чтобы они упали — шикарная, одинокая, совсем без плесени, вот, видно в декольте.

Маринкин брат — мой бывший. Он пухлый, и у него талия. Талия и бедра! Но даже у него есть новая, он тычет ею в нос любому, особенно мне:

— Не помню, я вас уже знакомил?

О да, уже раз сто!

«Тогда знакомьтесь, это моя бывшая: что, бросила меня, и никого? Ну где же все твои качки-бруталы? Ауууу! Не вижуууу! А это — моя новая! И к слову, у нее свой бизнес… и может, я уже упоминал, она за сборную России плавала… и любит вот меня всего, прям с талией моей и бедрами. Чо, съела? Пойдем, любимая, я буду жмакать твой упругий зад прям на танцполе».

Сама Маринка, забыв про молодого, козла мне тащит на веревке через весь зал. Козел орет и упирается. Маринка делает глаза: ты обещал, сказал, что познакомишься. Да вон она, смотри! Довольно милая, и платье дерзкое. Она свидетель, ты свидетель… Ы-ы! Ну? Нет? Совсем никак?

Козел мотает головой, он хочет выпить на халяву, ему вообще не до меня. Маринка жмет плечами. Она пыталась, но, видит бог, я излучаю негатив…

Я без на деж на.

Детство неизлечимо

Я к подруге пришла в гости. Принесла коробку конфет «Родные просторы», не то чтобы сильно люблю, просто так принято. К чаю.

Она нежно по коробке поводила рукой и в шкаф ее засунула. У нее там полный ящик таких вот запечатанных коробок с конфетами. Говорит, «Уберу, пока сын не открыл». Странно.

— Да пусть откроет, поест конфет.

А она:

— Ему лишь бы открыть, ему волю дай, все пооткрывает и понадкусывает, ничего ему не жалко.

— Я, знаешь, — говорит, — вообще конфеты не ем. Просто хочу, чтобы лежали в шкафу коробки всегда. Закрытые. У мамы моей всегда лежали. Какую-то они уверенность придают, что все хорошо в доме и сыто, если конфет столько, и потом, мало ли… — Она сама не знает, что «мало ли».

Потом я еще вспомнила, что у одноклассницы моей полный шкаф платьев. И не просто платьев, а пышноюбочных, приталенных и старомодных для школьного выпускного.

На выпускной после одиннадцатого она ходила в мамином, где-то ушили, где-то надставили. Ужасно выглядела, даже с фотографий себя с общих повырезала. У подруг красивые были платья, с бантами и гипюром — загляденье, а у нее… С тех пор она скупает все что похоже на Суок.

Я говорю:

— Отдай все это. Тебе же вешать некуда. И не наденешь ты их никуда, это же ужас.

Но она ни в какую!

— Если я все это раздам, у меня опять не будет платья, а я не хочу больше без платья. Никогда не хочу.

Друг-олигарх скупает квартиры по всему миру. Куда ни приедет, сразу недвижимостью обзаводится. Как чокнутый. Даже в Японии у него малюсенькая квартирка есть на каком-то острове.

Я думала, что он умный, оттого и богатый, а это инвестиции. Но он матерится каждый раз: он на этот Хоккайдо и не собирается больше. Ну не очень-то ему туда надо, лететь долго, и был он там уже. Зафига он там купил квартиру? И на Тенерифе тоже. Да и во Флоренции…

Он в детстве с мамой и сестренкой жил в полуторке. За шторкой бабушка с дедом. На кухне сводный старший брат…

Я бы тоже скупала квартиры, но мне не нужно.

Я же нормальная. Недавно Барби покупала племяннице. Долго выбирала, потом решилась — Барби Наталью Водянову купила. На детский праздник иду, коробка с куклой в дорогом пакете… Вдруг понимаю, что не смогу расстаться. Она моя. Племянница даже не оценит. Очень избалованный ребенок. Бросит ее в кучу других подарков и глаза закатит.

Потом эсэмэс пришлет: «Тетя, Барби — это же не модно!»

И оставила куклу я себе. Она у меня в шкафу теперь стоит. И собираюсь Наташе купить еще платьев на все случаи, машину и двух Кенов.

Нет, я вообще нормальная. Я только денежки в вещи кладу. Кладу и забываю. А потом куртку наденешь — ой! Тысяча! И еще двести в старых джинсах. Обожаю это чувство. Как будто не твои, не кровные. Их можно тратить на что хочешь. На глупости ведь никогда не хватает.

Мне очень греет это душу: когда деньги вообще закончатся, я все еще буду немножко богатой.

Марионетка-кукловод

Мою подругу повысили, денег добавили, но и обязанностей, разумеется. Она теперь кто-то очень крутой по западноевропейскому региону, плюс перелеты бизнес-классом. Очень счастлива была, десять лет к этому шла, как пчела Майя. Шампанского вагон поставила, и еще мы дротики швыряли в портрет ее заместителя — хлыща Макса. Она прямо в глаз ему засандалила с пяти метров. Макс на эту должность метил, но подруга победила.

Конечно, у нее семья есть (муж Паша и сын Сережа), талантливый человек — талантлив во всем. Подруга с семьей все обсудила, дела у Паши сейчас идут неважно, он режиссер, но пока снимать не может, просто не готов опускаться в российское говно по плечи. Ждет. Она непротив. У нее хорошо получается пахать, а он отличный отец. Паша тоже очень за.

— Ну что, Сереж, отпустим нашу маму? Пусть развеется и отдохнет от нас?

И Сережа кивает.

— Паш, я не отдыхать еду. Работать!

— Я это и имел в виду, просто шучу.

В общем, она едет. А Пашка с Сережкой остаются — два мужика в доме.

И вот она до Вены долетает, только руку к телефону протягивает, чтобы домой позвонить и рассказать, что прилетела, а в фейсбуке мужа уже фоточка. Он на ручках с Сереженькой гуляет в парке на детской площадоньке. «Пока наша мама колесит по Европам, мы с сынулей…»

и пять лайков.

Ну она заселилась, поужинала, а перед сном телефон снова «пилик-пилик». А там видосик: Паша варит сосиску грустному Сереже. Десять лайков и комментарии: «Бедненькие, приходите завтра в гости, я пирожков напеку…»

Она на совещании с утра, а сердце не на месте. «Наша мамочка развлекается с австрийцами, и мы не хуже!» И фотография Сереженьки на фоне плаката с муравьями. А у Сереженьки рубашка неглаженая, и зачем-то зимние меховые ботинки напялили…

Дальше обещанные пирожки у недавно разведенной Светки: «Мы с сыном очень скучаем по нашей мамуле… Но эти пирожки… м-м-м… это что-то».

И мать-одиночка Ира со своей сопливой Катькой на детской площадке фоном. «Привыкаем жить одни. Мамуля, оторвись за нас по полной…»

Короче, отказалась она от повышения и домой прискакала, теперь хлыщ Макс в Европе, а она счастье свое караулит.

Мечта

У меня много идей, как и что можно улучшить. Вот, например, если взять и спросить у женщины, какого бы она хотела мужчину? Одна скажет — красивого, другая — умного, третья — богатого, жадная запросит все вместе плюс заботливого.

Чтобы вечером с работы пришла, а он тебе рад, и чай горячий с имбирем. А потом ты уютно у него в объятиях телевизор смотришь, и он еще плед подтыкает. А да, еще чтобы интересовался, как у тебя день прошел, и кивал, что босс — козел, и он бы его ушатал для тебя с удовольствием. Все об этом мечтают, только не знают, что это неглавное.

Главное в мужчине, чтобы он растворялся, когда не нужен. Встретилась ты в баре с подругами, весело вам, «хей хоп две маргариты», «а бармен очень даже ничего симпа», «ну что, девчонки, порвем танцпол!» Хорошо вам и — нет мужчины. И не звонит никто, эсэмэс не пишет, совесть не елозит по душе: как же он там один, догадался ли борщ подогреть или прям в холодный булкой тычет. Нету.

Или корпоратив на работе. В принципе, можно и с мужьями, но смысл тогда вообще ехать? А мужа и нету, след простыл. Растаял на время, может быть, даже к маме своей уехал, молча. Я не знаю, куда делся, и мне все равно, не мое дело.

А когда усталая и все еще чуть пьяная домой возвращаюсь, раз — на кнопочку секретную нажала: жди дома через полчаса, чайник кипяти, плед грей. Ну как такси.

И он снова дома, и снова рад.

И с подругой то же самое.

Вот она билеты в театр достала, вот юбку модную отдала — больше не влезает. А вот вдруг хочет мужа своего обсудить и эту его любовницу носатую, ради которой он семью бросил. И нету подруги. Исчезла. Когда повышение соберется обмывать в дорогом ресторане — снова появится, а пока нету.

И мама тоже. Сидит с внучатами, когда ты с мужем в ресторан идешь, цветы поливает, пока ты в Риме. А вот решила покритиковать тебя — нужно меньше о работе думать и больше о семье, родительское собрание снова пропустила, у младшей сопли, а ты опять на море собрала… Ау, мама! Где ты? Не слышу тебя, только легкий морской бриз…

В век высоких технологий… Ё-моё, что, сложно, что ли?

Свобода

Лето же было, и рыбалка под каждым мостом. Просто невозможно в офисе сидеть. Он топ-менеджер, то есть сам решает, как эффективно, а как нет. Ну вот и решил избавиться от офиса. Экономия налицо — двести пятьдесят квадратных метров в центре Москвы плюс парковка. Команда у него отличная, каждого лично отбирал, доверяет всем как себе.

Короче, офис прикрыли. Кра-со-та. Даже я ему завидовала, а я уже давно фрилансер.

С утра пораньше на своем крузаке на поляну лесную приедет, выйдет из тачилки, полной грудью «парламент» вдохнет — свобода! Погода прекрасная, под каждой еловой лапой грибы россыпью. Устанет собирать, сядет на бревно, термос с чаем зеленым откроет и своим звонит: телеконференция у них, стало быть, начинается.

Сотрудники довольны, кто-то на дачу сразу, Катька на море с семьей укатила, полтора года без отпуска, Сережа две недели стеснялся, а потом все же спросил:

— Можно я к родителям в Орел поеду? Сто лет уже не был.

— Да езжай, господи. Интернет там есть? Ну и катись колбасой, на связи только будь.

В общем, мечта, а не жизнь. Работы меньше не стало, просто никуда не нужно с утра ехать, в пробках стоять, весь день кондеем дышать.

Целый месяц счастья! Месяцок всего. Человечишко не может долго радоваться, у него в генах нытье прописано.

Первой Катька сдалась, подвывать начала. Квартирка у них с мужем небольшая, ее с ноутбуком на кухню определили. На кухню! Рядом с холодильником! И она трясла в камеру жирком на боках. В офисе, говорит, есть нечего было, на обед вырвешься на десять минут, что-то безвкусное в столовке в себя покидаешь, и все. А дома… она ж из-под Полтавы, готовит как бог. Столбик в таблице набьет и к холодиле метнется, дверцу откроет, прямо из кастрюли борщика ледяного хлоп-хлоп… неееет, так не дело, как бомж, никакой культуры питания. Надо погреть, да черного хлебушка с салом…

Еще через неделю Игорь сломался. Он не ныл, просто сказал: не могу больше, пора валить из дома. Жена-зверюга извела. То лампочку вкрути, то за картошкой сходи, все равно сидишь, тупо в монитор пялишься, уж сделай милость, оторвись на пять минут, хоть что-то для семьи сделай, не рассыплешься.

Коля тоже кивает в камеру, у него даже жены нет, и некому объяснить, как жить, а сам он разобраться не может. В офисе все просто было: утром пришел — вечером ушел. Начальник наорал, отчет сдал, семнадцать раз перекурил. Все! В ирландский паб с друзьями, а что? в костюме с галстуком — девчонки гроздьями.

А теперь дома сидит, вернее даже на диване лежит, мобилу к уху, ноутбук на пузо, бутылка пива рядом. И неясно, где работа, а где отдых, границы размыты. Из дома выйдет, в чем лежал, в том и выполз. Но костюм надевать и в бар идти, немного по́шло, нет?

Короче, схема не сработала. Мой топ-друг ищет новый офис. Матерится — жуть, говорит, что люди неблагодарные-неорганизованные и сами не знают, что хотят.

Но я вижу, что он рад. Недавно звали его на ужин, а он нам:

— Да вы что? Полвосьмого уже, поздновато в центр тащиться, да и одеваться лень.

И так всегда! Людям кажется, что мечтают о свободе и крыльях, но на самом деле хотят в клетку и чтоб поближе к туалету.

Разные

Я один раз хотела всем понравиться, и чтобы все меня любили. Поэтому я вечеринку закатила.

Чтобы все тебя любили, нужно много алкоголя. Я купила разного: вино, водка, мартини, шампанское — чтобы на все вкусы угодить. Разлили, чокнулись — и веселье началось. Все были пьяные, довольные и славили меня.

Вот только попастая бухгалтер Маша грустила и оператор Толик. Они не могли пить — бухгалтер Маша была за рулем, а Толик зашитый. Чтобы их ублажить, попастой Маше я купила эклер, а Толика поцеловала за кулером.

Наш поцелуй увидела Настя и наорала на меня, потому что давно приберегала Толика себе «на потом». Чтобы успокоить Настю, я рассказала ей смешную историю, как мне не везет с мужчинами. Но историю услышала кошатница Вера и зарыдала: у нее три года не было парня и кошка Маня подцепила блох. Чтобы утешить Веру, я подарила ей свой серебряный кулон.

Когда об этом узнала Ира, она обиделась, потому что я забыла про ее день рождения и даже не поздравила. А вместе с ней обиделся Иван, они пара и всегда все делают вместе.

Оля напилась всего сразу и перестала со мной разговаривать, потому что я худая, а она нет. Андрей вдруг стал считать, что работает он лучше, а получает меньше. Света тоже расстроилась, но не на меня, а так, вообще.

Саша забубнил, что хочет секса и если не получит прям сейчас, то он… В общем ближе к вечеру все были пьяные, недовольные, и никому не нравилась я.

И тут вдруг я поняла, что только одна вещь сможет объединить всех этих людей. Я вышла на середину и сказала:

Люди, идите в жопу.

Как привязать к себе мужчину

У меня коллега на работе был, нравился мне очень. В офисе мы дружили, на совещания вместе ходили, над начальником издевались, я за него отчеты писала, а он… принимал мою любовь.

И вот мы в Мюнхен приехали на конференцию, и я решилась подзадержаться на пару дней — нафантазировала себе романтический отель, бассейн, сауну… Он был не против, даже неуверенно плечами пожал в подтверждение.

Я подобрала отель, забронировала, вызвала такси, привезла своего масика на все готовое.

На ресепшне паренек, у паренька мейкап на глазах — ровненько очень верхнее веко подведено, я сразу заметила, потому что даже завидно. Дал он нам ключ от номера, я романтический ужин заказала в их ресторане — свечи… вино…

Паренек удивленно посмотрел на меня и сочувственно подмигнул — сделаем все в лучшем виде.

Мы пошли по лестнице на второй этаж, а каждая лестничка неоном подсвечивается — красиво. И везде буклеты с сауной разложены. Только вот странно — на рекламе одни лишь голые мужчины — красивые, мускулистые, запотевшие…

До масика окончательно дошло, только когда в номере мы увидели, что дверь в туалет полностью прозрачная.

Он слегка вспотел и пролепетал:

— Мы, кажется, в гей-отель попали.

Я говорю:

— Правда? Пойдем тогда в бар, я материал насобираю для своего блога, ты вина выпьешь из красивого бокала, ну, если повезет, еще чего…

Он очень нервно и сердито прервал мой поток остроумия:

— Не смей! Шутить! Надо мной! В этом! Ключе!

— А чего это ты раскричался? Хочешь появиться на ужине в одиночестве и поразить присутствующих своим изяществом?

— Нет, умоляю, не оставляй меня!

Всегда бы ты так!

И пошли мы в бар. В баре, разумеется, одни геи. На меня никто не смотрит, но я уже привыкла, на меня мужчины редко внимание обращают — зато теперь я понимаю почему.

Смотрю, моему красавчику подмигивают. А он так ко мне щемится, как выброшенный под дождь блохастый котенок. И за руку держит и обнимает, и, если бы мог бы, любовью занялся прям на барной стойке, чтобы доказать всем присутствующим, что он не такой-сякой.

А я от него отстраняюсь — что-то в Москве ты так ко мне не ластился.

— Ты куда?

— Пойду покурю, сейчас вернусь, закажи еще вина.

— Нет!!! Я с тобой!

А вокруг сгущались похотливые мужики. Они смотрели на него и облизывали губы, посылали флюиды и феромоны, если бы я отпустила его на вечерок, то наутро мы бы смогли позволить себе номер в «Риц-Карлтон» и билет в Москву бизнес-классом. Но он никуда не ушел. Был полностью у меня в кулаке и даже от страха признался мне ночью в любви.

Я не воспользовалась ситуацией — бросила его на следующее утро — надоело мне его жопу прикрывать.

Битва экстрасенсов

Она приворотное зелье варила, это про нее, оказывается, все знали. У нее в роду колдуньи были, мне подружки потом рассказывали.

Вот и мужа моего приворожила, а ведь он только меня любил. После свадьбы глаз не мог отвести, на руках носил.

Я, конечно, хвасталась, тут виновата, сама сглазила, но и плюс приворот, конечно, сработал.

Он потом сам мне все рассказал.

Говорит, шел с работы, домой ко мне торопился, и вдруг увидел неоновое мерцание в конце улицы. И оно его к себе поманило.

Говорит, не мог удержаться, как будто бесы внутрь тащили. Подумал, что зайдет на минуту, буквально на разведку, может, пива выпьет, но не более.

Внутри, говорит, бар как бар.

Музыка, люди сидят, на первый взгляд все культурно, только холодом веет и пахнет странно: не то дымом, не то травами какими-то. Ему даже не по себе стало, но в то же время любопытно.

Сел за стойку, заказал водки, только чтобы согреться. А рядом она. Еще, говорит, на нее внимания не обратил никакого, только сумочка маленькая прямо на стойке стояла, рядом с ее бокалом, ярко-красная, как кровь, и она пальцами застежку-молнию туда-сюда, туда-сюда…

Я-то сразу поняла — гипнотизировала. А на ногтях, говорит, алый маникюр.

И он уже расплачиваться собирался и домой ко мне идти, но, говорит, его как магнитом к стулу притянуло.

Сидит и не может с места сойти, а бармен брови вверх поднимает, мол, еще? А муж даже слово произнести не может, язык будто к небу прилип, только кивает: «Еще». Бармен ему наливает, потом снова наливает. А мужу теплее не становится ни капли.

И тут она волосы свои длинные, черные, как вороново крыло, с одного плеча на другой перекинула. Он говорит, у меня мороз аж к сердцу подступил. Он тогда на виски перешел.

А она к нему наклоняется и будто невзначай по бедру ладонью проводит. Извиняется, мол, случайно, а сама, говорит, своими чернущими глазами прямо в душу будто ему заглядывает.

Он говорит, что в этот момент только обо мне думал и о том, чтобы живым домой вернуться. И говорит, внизу живота сперва потеплело, а потом жарко стало, как огонь разожгли.

Прямо, говорит, почувствовал что-то магическое. Но это, я думаю, она ему украдкой уже в стакан зелья сыпанула.

Потому что проснулся он утром, как в чужую кровать попал, не помнит, голова чугунная, глаза болят, и в горле сухо, как в пустыне.

По сторонам посмотрел: она рядом, волосы по подушке разметала — чистая ведьма. Он даже перекрестился, вот до чего перепугался.

Мне сперва решил не рассказывать ничего, знает, как я тревожно к оккультизму отношусь.

Потом, уже когда сыпь пошла по всей мошонке, в ноги кинулся и покаялся. Я простила его сразу, сильная она колдунья, даже в «Битве экстрасенсов» участвовала, мы потом с девчонками смотрели. Я сразу про нее все поняла — вуду практикует.

На Алтай с мужем ездили — приворот снимать, там у меня бабушка есть хорошая, мигом сглаз сняла.

Хотя врачи утверждают, что сыпь антибиотиками вылечили, но я в лекарства не верю.

А так было можно…

Обычно как бывает? Сидят за столом переговоров взрослые и респектабельные личности, у всех серьезные проекты за плечами, у многих очки в дорогой оправе, айфоны, патекфилипы…

А во главе стола продюсер — он очень важный и строгий, потому что может в любой момент всех уволить и отобрать макбуки.

Иногда он смотрит в окно и, сдерживая зевок, говорит что-то вроде:

— А давайте героиня будет беременна?

И у всех милисекундное замешательство, а потом благостное:

— Это гениально!

— Это же решает все сюжетные проблемы!

— Ребята, записывайте за шефом!

И уже потом, после встречи, в курилке, кто-нибудь робко:

— Героиня не может быть беременной, она же у нас девственница. На этом весь сюжет построен…

А на него все:

— Шшшш… пусть смету утвердит, а мы потом подпишем как-нибудь, додумаем.

И вот вчера случилось нечто совершенно невообразимое — грандиозное по замыслу, простое и элегантное в исполнении.

Мы так же сидели за круглым столом, так же с умным видом щелкали пальцами по клавиатурам.

И вдруг продюсер говорит:

— А давайте убьем главного героя в третьей серии — это будет хороший и неожиданный для зрителя сюжетный поворот…

Перед восторженными вскриками две секунды ужаса в глазах каждого…

И вдруг мой молодой и симпатичный соавтор поворачивается к боссу и говорит:

— Извините, но я в корне не согласен. Очевидно, что вы незнакомы не только с концепцией данного проекта, но и с простейшими основами драматургии, раз предлагаете такие неприемлемые для героев сюжетные решения. Я предлагаю не делать ничего из того, что вы предложили, потому что это не пойдет на пользу нашему сериалу.

Зловещая тишина… Тот момент, когда можно явственно услышать, как одновременно сжимается сфинктер присутствующих.

Все пытаются безмолвно раствориться в воздухе и понимают, что дикую мальчишескую наглость уже не заполировать всеми языками мира.

Босс откидывается в кресле… краснеет… медленно обводит тяжелым взглядом всех присутствующих и говорит:

— Ты так считаешь? Тогда пишите, как знаете, если вы прекрасно и без меня разбираетесь в этой своей драматургии.

Молодой соавтор удовлетворенно кивает и начинает складывать вещи в сумку, кажется, так и не поняв всей значимости своего безрассудного поступка.

В коридоре все разом набрасываются на него:

— Ты с ума сошел?

— Субординация…

— Жаль тебя…

— Такой молодой… еще столько мог бы успеть…

А он удивленно на всех смотрит и говорит:

— Не, ну он же явную херню нес, вы-то чего молчали?

Молодой еще, что с него взять — жизни не нюхал, многого не понимает.

А босс вышел из переговорки и главной редакторше говорит:

— Хороший парень, мне понравился, подписывайте с ним контракт.

Сама слышала.

Недобрая я

Да, конечно, она чокнутая была. Хотя по виду не скажешь. Красивая, черты лица утонченные, и очень хорошо, со вкусом одета. Но все равно чокнутая, потому и бывшая.

Пришла ко мне домой, когда мужа не было, специально подгадала.

Ныла. «Христом Богом молю». Прямо так и сказала: «Христом Богом! Не забирай у меня мужа… У нас с сыном».

Какого мужа? Алле! Мы познакомились с ним, когда они заявление на развод подали.

Я ей пыталась об этом сказать, логику включала: «Не я, так другая, все равно вы не будете вместе».

Она даже плакать пыталась, сына своего пихала мне в нос. Игорек… без папы… мальчику нужен отец.

А я сама беременна, третий триместр.

Муж переживал из-за сына, но я сделала так, чтобы не часто вспоминал. У нас забот много, коляску покупали, на УЗИ ходили, любили друг друга. У нас счастье было.

А сын? Ну на тумбочке фотография Игорька стояла, я ее в рамку красивую специально поставила. Рамку вместе выбирали, потому что я заботливая.

Потом я фотографию, правда, убрала с тумбочки. Рамка сломалась, я ее в починку все сдать хотела, но никак времени не находила. А муж не настаивал.

Потом она таблеток наглоталась. Нервный срыв. Угу.

Выпила, может, штук двадцать аспиринок, скорая вовремя приехала. Муж к ней потащился в больницу, а куда деваться? Я, конечно, с ним. Знаю эти штучки женские, на чувстве вины разыгранные. Сама пользуюсь время от времени.

Она бледная, волосы по подушке разметала. «Один ты у меня родной человечек. Спасибо, что пришел… И тебе спасибо (мне, то есть). Обещайте одно — если что со мной случится, Игорька не бросайте».

Игорек у нас ту неделю жил, хотя мог бы у ее мамы запросто. Но не для того она таблетками давилась, все четко спланировала.

Я знаю, он всего лишь ребенок, и ни в чем не виноват, и живет у отца — имеет право. Но это не мой ребенок. Мой у меня в животе. И требует внимания, хочет, чтобы папа все свое время тратил на нас.

А Игорек мне чужой. Да, хороший, в веснушках, но никто. Мальчик с улицы.

Я еще тогда поняла, что поделиться не с кем. Все в ужасе глаза выпучивали: «Как ты можешь такое говорить, он же ребенок».

Конечно, говорить я такое перестала.

Но думать и чувствовать-то нет.

Она его забрала сразу как выписалась. Из глаз слезы, руку к животу прижимает, другую около сердца… слегка покашляла даже, а благодарила… чуть не на коленях.

Через месяц у нас девочка родилась, моя звезда. Мы ее с рук не спускаем. Обожаем оба, души не чаем.

Только я целиком обожаю, а муж еще и с сыном любовью делиться должен. Я иногда ночью уснуть не могу. И внутри как будто ноет, сжимает. Моя дочь недополучает любовь. Из-за него, из-за Игоря.

Муж им много денег отдает. Она на алименты не подавала, столько бы ей не присудили никогда. И в воскресенье он с ними, и на праздники. И я мужа отпускаю с понимающей улыбкой, и дома Игорька принимаю, выбираю подарки дороже, чем для дочки. Я все делаю, как подобает. Чтобы все видели, что я добрая.

А я не добрая.

Подруги

Они познакомились недавно, вроде всего четыре года назад, но теперь уже неясно, как жили до. Ей уж точно кажется, что никак. С Риткой весело, и они понимают друг друга, могут вообще не разговаривать, и так все ясно — думают одинаково, про одно и то же, теми же словами. Но они все равно болтают не переставая, наверное, наверстывают.

А еще Ритка — красавица, высокая, худющая, волосы длинные. И главное, легкая. Все время прикалывается над собой и своей внешностью. Что приятно. Хотя цену себе знает, и как на нее мужики реагируют, тоже знает.

Она в их отношениях больше клоун. Угловатая, слегка мужи́чка, прикольная страшная подруга, чего уж. Она неглупая, все понимает. Давно научилась высмеивать свои недостатки, упреждая уколы окружающих.

Но с Ритой это сразу отошло на второй план. Рита ее обожает.

— Подумаешь — толстая. Я вот плоская, как шпала. И что? Счастья ни у меня, ни у тебя. А если не видно разницы, то почему бы не пожрать?

Но счастье было, по крайней мере, у нее. Они ведь вместе. А то, что рядом не было мужичков приличных, так на это ей плевать.

Самое интересное было искать их вместе с Риткой, знакомиться, кадриться, отшивать. Потом созваниваться по ночам, обсуждать их и хихикать.

Все это напоминало дружбу в школе, секретики, записочки, эсэмэски с подружками.

Наверное.

В школе у нее не было подруг. Она была «странная», и девочки ее не любили. А она красила волосы в разные цвета, чтобы подчеркнуть инакость. Девочки не любили ее еще больше. А мальчики считали своим парнем. Парнем! Парни в парней не влюбляются и с ними не спят.

Если б было можно, она жила бы с Риткой.

Им было бы так хорошо вместе. Готовили бы вместе, ржали. Ритка бы полы драила целыми днями, как енот-полоскун, она бы готовила и сериалы скачивала. Посуду бы никто не мыл, да и хрен с ней.

Ритка часто у нее оставалась. Ничего такого, даже не думайте свои грязные думки. Они обе нормальные. Просто им вместе хорошо, лучше, чем с другими. И она, и Ритка уже были замужем — фигня там замужем. А у них не фигня.

Они напились как-то и договорились, что дадут друг другу еще пять лет. Если никто никого не найдет, то — все! Съезжаются.

Но Ритка нашла, разумеется, даже года не понадобилось. Скоро свадьба. Хороший парень.

Нет, она рада за подругу.

Наверное.

Ритка счастлива. Вместе платье выбирали, список рассадки гостей составляли.

А она снова стала смешная, толстая, некультяпистая. Одна. И вся проблема в том, что нужно снова привыкать, что она одна.

Конечно, Ритка ее не забывает. Вотсаппки пишет. Редко. Еще реже заезжает. У нее теперь совсем нет времени, столько счастья навалилось.

Иногда сидят, кофе пьют, Ритка тараторит-тараторит. И про то, как поссорились, как она обиделась и решила, что все — никакой свадьбы. Чуть не начала всех гостей обзванивать и отменять приглашения. Но он извинился, и во-о-от такой букет припер, прикинь?

И она его простила, и было так хорошо. И:

— Ой, извини, он меня уже внизу ждет. Что-то я только про себя все время. А что у тебя, даже не спросила. Но я еще приеду. Не завтра, но, может быть, на той неделе. И тогда я точно выпытаю, что у тебя и как. Ясно?

Ясно. Приезжай, я буду ждать.

Все дело в том, что у меня никак.

Все что тебе нужно — это любовь

Вика часто влюбляется в мужчин. Если не сказать все время. Каждый раз наотмашь, всем сердцем, без остатка.

Стоит в лифте и дверь генеральному придерживает. Генеральному всего холдинга!

А он пахнет как бог. Белая рубашка, запонка из рукава. Бриони?

— Вам на двадцать второй?

Она кивает, и он протягивает руку к кнопке «22». Ладонь большая, длинные пальцы; двери закрываются.

Он поворачивается, смотрит Вике в глаза, проводит ладонью по щеке, по губам. Она целует его пальцы. Он с силой сжимает ее плечи и прижимает к себе. Всем телом. Она чувствует его. Огромный, сильно выше ее, она совсем потерялась в его руках. Он целует ее губы, шею, впадину в районе ключицы, руками лихорадочно выдергивает блузку, заправленную в юбку, наконец справляется. Просовывает ладонь под блузку, прижимает к плоскому животу, скользит выше, еще выше по ребрам, сжимает ладонью ее грудь. Кожа горит под его рукой. Вика непослушными пальцами пытается расстегнуть пуговицы на его рубашке.

Двумя руками он поднимает ее за тонкую талию и прижимает к стене лифта, теперь они одного роста, она, не в силах больше сдерживаться, обвивает его ногами, юбка съезжает на бедра. Он стонет и склоняется к ее груди…

— Вы выходите?

— Что?

— Двадцать второй этаж.

— Что?

А днем она сидит за столом и смотрит в монитор, пытаясь сосредоточиться на цифрах, но все время отвлекается на входную дверь. Она ждет курьера и любит его уже полгода. Ровно столько он работает в их фирме.

Курьер совсем молодой, младше ее на семь лет. Челка спадает на глаз, и он дует на нее, подбрасывая вверх, белая футболка, кожаная куртка и, конечно же, мотоцикл. Два раза в неделю он привозит ей документы из центрального офиса. Под футболкой кубики и джинсы с низкой посадкой; когда он лениво потягивается, она видит его живот и две нисходящие наружные косые мышцы…

Он садится на мотоцикл, оборачивается и подмигивает ей.

— Едем?

Она слегка кивает, подходит к мотоциклу и, легко закинув ногу, садится сзади. Он резко газует и выезжает на улицу, подрезав какой-то седан. Она крепко прижимается к нему бедрами и цепляется обеими руками за талию. Он слегка поворачивает голову и усмехается.

Ее волосы развеваются на ветру. Она тыкается носом в его куртку и смеется, от куртки пахнет кожей и сексом. Она просовывает ладонь ему под футболку, а другую под ремень на джинсах. Там тесно и горячо. Он прибавляет газу, она прижимается к нему еще сильнее.

А в обеденный перерыв она любит Сергея Игоревича, стоматолога. Приходит к нему на осмотр раз в месяц, чтобы он ничего не заподозрил, но он, разумеется, все понимает. Вот и сегодня, стоило ей только открыть рот, он выключил лампу, опустил маску на подбородок, глубоко вздохнул и сказал:

— Все, я не могу так работать.

— Как «так»?

— Когда ты смотришь на меня своими огромными зелеными глазами.

— Извини…

— Не извиняйся…

Он медленно опускает спинку стоматологического кресла до горизонтального положения. Она все еще смотрит на него огромными, чуть испуганными глазами, он склоняется над ней, мягко прижимается губами к ее губам, кладет руку на талию, спускается ниже по бедру. Она закрывает глаза и отвечает на поцелуй. Его рука сталкивает вверх юбку…

А после работы Вика идет в «Азбуку вкуса». Положив в корзину обычный набор продуктов, краем глаза она посматривает на Кирилла. Он стоит у входа, напротив второй кассы.

Она влюблена в него три месяца — широкие плечи, стальные мускулы, настороженный, но мягкий взгляд из-под длинных ресниц. Он смотрит на нее, она это чувствует. Вика берет маленькую банку черной икры из холодильника и медленно засовывает ее в карман плаща. Поворачивается и идет к кассе, их взгляды встречаются. Он подходит к Вике и просит ее отойти в сторону. Вика отступает.

— Вы не имеете права! Я буду жаловаться.

— Я прошу пройти со мной на пункт охраны.

Стальной рукой он берет ее чуть выше локтя и почти насильно тащит к запасной двери.

— Вы пожалеете! Я этого так не оставлю.

— Будет лучше, если вы перестанете сопротивляться.

В комнате охраны полумрак. Она наконец выдергивает руку.

— Что вы от меня хотите?

— Верните то, что взяли в магазине, и я вас отпущу.

— Я ничего не брала, как вы смеете подозревать меня?

Кирилл устало кивает.

— Значит, по-хорошему не получится.

Он подходит к ней вплотную, вдруг резко разворачивает ее спиной и кладет животом на стол. Заламывает руку за спину.

— Мне придется обыскать вас.

Она пытается вырваться, щека плотно прижата к столу, она стонет от боли.

— Отпусти!

Одной рукой он продолжает прижимать ее, другой медленно проводит от колена до внутренней части бедра, ощупывая каждый сантиметр ее тела.

Она не унимается, он крепко прижимается к ней бедрами, пытаясь усмирить ее. Вика вздрагивает.

— Отпусти, больно. Не надо. Я отдам сама.

Кирилл отходит от нее. Она встает, разворачивается и кидается на него с кулаками. Молотит куда попало, один раз, кажется, заезжает ему в подбородок. Он, неприступный, как гора, ловит ее кулачки, сильно сжимает запястья. Она хочет позвать на помощь, но он закрывает ей рот поцелуем и прижимает к себе. Она отвечает на поцелуй, у нее просто больше нет сил сопротивляться…

— Картой или наличными?

— Простите?

— Оплата картой или наличными?

Вика выходит из магазина, вытирает ладонью испарину со лба, ловит ртом морозный воздух. Спешит домой.

Дома ее ждет муж. Не то чтобы ждет. Просто: дома есть муж.

Муж как муж. Обычный. Не хуже, чем у других.

Особая миссия

Случай произошел на работе ужасный. Но рассказать в точности, как все было, я не могу, меня читают. Попробую метафорически обрисовать.

Я в большой сценарной группе работала. Много парней и я одна. Я, разумеется, самая умная, потому что богата жизненным опытом.

Мы написали прекрасный сценарий, и нужно донести его до продюсера. Продюсер купит сериал и даст денег. Дело ответственное, потому что может не купить и не дать.

И вот решающий этап. Разрабатывается спецоперация по обезвреживанию продюсера.

Мы сплоченная команда. Один за всех, и все за одного! Собираемся на встречу. Все важные, серьезные. Проговариваем детали.

Я как главный автор готова принять удар на себя, но меня слегка теснят мои парни.

— Ты, — говорят, — пока не выходи. На этом этапе мы сами пойдем в авангарде. Чтобы тебя, не дай бог, не зацепило.

Я радуюсь — не парни у меня, а мушкетеры. Но все же мне тоже в гущу хочется. Они склонились над военной картой, дзоты там, мушкеты, план разгрома противника. А я подпрыгиваю и им за спины пытаюсь заглянуть:

— Ребята, а что это вы там делаете? Можно с вами?

А они мне:

— Уйди, девочка. Дойдет и до тебя очередь.

И один почему-то на себя командование взял, суровый такой, пот со лба утирает, мол, «Первому мне идти, вы прикроете меня, но, если не вернусь… ребята, передайте мой Ролекс сыну».

И все мрачно кивают и бейсболки сымают. Я опять:

— Давайте я первая пойду, мне и терять-то нечего, пожила уже достаточно.

А они сурово головами мотают:

— Война — не бабское дело.

Я обижаюсь, но уважаю их угрюмые попытки заслонить меня. Мои мужчины, защитники.

— Короче так, входим в кабинет, сразу презентацию ему в лицо, бам! — пока он не успел опомниться, ты вываливаешь ему дальнейшую стратегию. Ты с фланга сыплешь ему данными с фокус-групп, а ты в финале добиваешь праймтаймовым слотом… На, подавись, падла.

— А я? А что делаю я? — (Видимо, не унимаюсь я.)

Главный поворачивается ко мне, серьезно и немного грустно смотрит прямо в глаза.

— У тебя особая миссия!

ОСОБАЯ, все слышали?

— Если ничего из этого не сработает, ты подкрадешься сзади, завалишь и отсосешь у него. Ведь ты — Женщина.

Одиночество

Мы с друзьями в мишленовский ресторан ездили. Там красиво, официанты в жилетах, меню на вощеной бумаге, вина сомелье отпил евро на десять как минимум, дичь-фигичь, все как подобает.

Я в красивом платье, и у меня новая оправа «гуччи» красного цвета. Я давно о такой мечтала, и вижу в ней хорошо, и лицо у меня интеллигентное.

Расселись, приготовились. У меня кавалер сбоку, кавалер с другого боку — не на что жаловаться. НО!

Напротив за столиком пожилая немка сидит. Одна. Меню изучает, и у нее такое лицо грубое, как будто вытесанное резаком или чем там тешут, я не знаю, только неумело, наспех, как попало.

Лоб отвесный, потом херак — нос, длинный и тупой на кончике, что получилось, то получилось, потом подбородок за всякие пределы лица выходит, глаза маленькие, въедливые и стрижка короткая, бобриком.

Некрасивое лицо, красное, обветренное, но настоящее какое-то, притягивает взгляд. А глаза грустные.

Она в меню смотрит, кивает и говорит что-то себе под нос. Но одна она.

Вот я сижу с большой компанией, нам весело всем, мы разговариваем, перебиваем друг друга, голодные, думаем, как бы заказать все что есть в меню, но при этом не объесться.

И смеемся всем столом, громко получается. Потому что нас много, и мы молодые все, веселые. Дамы в платьях, и оправа у меня красная.

А она одна. Она сама себе говорит. Потому что ей некому сказать. А поговорить хочется и поделиться хочется, все же место такое необычное, красивое, стол заранее бронировать пришлось. Обсудить меню хочется, «вот ты бы что заказал? Фуагра, серьезно? Я, пожалуй, все же на тартаре остановлюсь, но у тебя фуагру попробую? Ладно? А ты у меня карамелизированный шалот бери…»

Но одна она.

Официант проходит, и она что-то ему вслед говорит. Как бы не ему, а просто с ним, но он не слышит, у него свои дела. И она немного большой головой качает и снова в меню утыкивается. И бубнит под нос.

А мы столик за две недели заказывали, готовились, мне радоваться нужно, я давно ждала!

Но я вообще не могу радоваться. Потому что она одна. Некрасивая, пожилая, приехала путешествовать. Одна. Это ужасно — путешествовать одной.

И мне все мои: «А ты что выбрала?» А я думаю: почему я села к ней лицом, я ведь могла сесть к ней спиной и ничего не видеть. И ждать, пока подадут дичь, и смеяться со всеми.

А теперь она… такая старая, и некрасивая, и одна.

И я понимаю, что тоже такой буду, и что сейчас не нужно переживать, сейчас радоваться нужно. Потом, это потом. А сейчас — радоваться.

Наверное, только не поеду я одна в путешествие, жальче этого ничего нет.

Все время смотрела на нее, оторваться не могла. Один раз глазами встретились, и я ей улыбнулась. Она мне нет. Пробежалась по мне, задержалась немного и отвернулась, вздохнула, снова головой покачала и сказала что-то под нос.

Сама. Себе.

Потом ей вина принесли бокал. Один.

Про тетю Валю, Машину маму

Грустно…

Моника Беллуччи красивая, Моника Беллуччи изысканная. Неувядающая, талантливая… итальянская…

Родилась Моника Беллуччи в Челябинске. Рассказывали, весь роддом сбежался посмотреть — многое видали, но такой красоты… Мать прикрывала личико малышки, крепко обнимала. «Глупые, красота не дар Божий, красота — тяжкий крест».

Моника правда была хороша: точеный профиль, черные брови, грустный, немного отрешенный взгляд. Будто бы не на своем месте.

Мама замечала, как на дочурку пялятся. Так бы и треснула по сальным харям. В строгости дочь воспитывала. А как иначе? Чтобы не возгордилась, упаси господи.

Подружки на дни рождения, на дискотеки, а Моника дома. Мама говорила: «Нечего тебе с ними шляться, тьфу-тьфу-тьфу, еще в подоле принесешь… Вот замуж выйдешь, сдам я тебя с рук на руки и будешь гулять, где хочешь и сколько хочешь».

Моника не обижалась, она одиночество любила и стихи любила. В четырнадцать лет в местный драмтеатр пришла. Сама. На прослушивание. Режиссер, когда ее монолог услышал, чуть со сцены не упал.

— «Отчего люди не летают так, как птицы?»

Но мама истерила, просто костьми легла. Актриса? Это что же за профессия такая, перед мужиками жопой крутить? Моника поплакала, но согласилась.

Образование надо достойное получать, в ВУЗ поступать. И Моника получала, поступала на инженера-конструктора, мама решила, что профессия солидная, и мужчины будут вокруг, а это важно.

В одиннадцатом классе щеголь-москвич к ним в школу приходил, из агентства модельного. Уговаривал Монику на подиум, пророчил Париж, Нью-Йорк, дизайнеров мировых… Но Моника не дура, знает она таких пройдох, и чего им от девушек нужно, а если даже и правда, то как она из Челябинска уедет? Полуголая по подиуму, а мама здесь одна? Мама на нее жизнь положила.

Моника в инженерный поступила. Сколько же у нее ухажеров было! Она Пашу выбрала — самый видный парень на курсе, из обеспеченной семьи.

Но будущая свекровь ее невзлюбила — красивую, грудастую. Такую дома не запрешь, сразу видно, гулять будет, настрадается от нее Пашка. Но Пашка-дурак влюбился, водой не отлить.

Поженились.

Потом Сереженька родился. Моника его с рук не спускала. Когда Паша ее колотил, еще держалась — сыну без отца никак. А когда увидела, как он Сережу толкнул, так прямо впилась в его глаза, водкой залитые. Развелась молниеносно. Ничего! Губы сжала — одна вырастит сына, она сильная.

Когда конструкторское распустили, Моника на рынок к Армену пошла.

Мясом торговала, и зимой и летом с лотка на улице. Лицо, конечно, обветрилось, губы зимой вообще в кровь, пальцы до посинения. Ну ничего — с лица воду не пить.

Для кого ей лицо-то теперь беречь… прости господи, уже к сорока ближе. Хотя ухажеры имелись, и в большом количестве, только пальцами щелкни. Но у нее Сереженька, его на плавание надо, а вечером на музыку. Очень хотелось, чтобы Сережа на скрипке, но он все больше к математике.

На рынке по матушке научилась, курить начала и обвешивала лихо. Но своей и там не стала. Соседние торгашки обходили ее стороной — не от мира сего, ей-богу. Улыбается, зубы белые…

Зато в доме полная чаша, и маму к себе забрала, она в последнее время сдавать начала.

Сереженька после школы в Москву уехал, в МГУ поступил. Моника плакала, тоскливо одной, сил нет, но лишь бы сыну хорошо было.

А после четвертого курса он Лизоньку привез — знакомить. Хорошая девочка — тоненькая, хохотушка. Обняла Монику, расцеловала, училась пельмени лепить сибирские.

А перед отъездом они маме подарок подарили — путевку в Рим. «Да как я там? Я ж языка ихнего не знаю. Да и надеть мне нечего…»

Ничего, справилась, как рыба в воде. Она только бровь поднимала, перед ней официанты хороводы начинали водить. И плечи распрямились, и стать к ней вернулась. И варикоз куда-то пропал. С утра — Колизей, Фонтан Треви, Ватикан. Все на каблуках. Мужчины ей вслед оборачивались.

Приятно. Эх, такую бы жизнь да лет двадцать назад…

Может, хотела в Риме остаться, может, увидела на табло свой рейс и представила, что в Челябинске уже чертовски холодно и темно — так сердце от тоски защемило… А может, как мама всегда говорила — «просто время подошло»…

Последний проезд по Риму с сиреной. Красивый врач итальянец… массаж сердца… уно, дуэ, тре… уно, дуэ, тре…

Жаль, что Сережу больше не увидит, а больше… ничего не жаль. Но теперь пусть уже сам, у него все будет хорошо.

Вот так жила-жила Моника Беллуччи, да вся вышла.

Про детей

В детстве я мечтала, что, когда вырасту, мешочек себе заведу холщовый, буду в нем варить лук и морковку, а потом вынимать это все и выкидывать прямо в мусорку, чтобы ни одна ошметка от лука случайно в суп не попала! Теперь я выросла и заставляю детей есть мерзкие вареные овощи.

Потом еще «двойка» не получалась. Все время выходила кривая головка и длиннющий змеиный хвостяра. Мама заставляла писать снова и снова, а я плакала, мама ругалась и предлагала взять себя в руки. Я это просто ненавидела, меня же нужно было жалеть. Была бы я взрослая, всегда бы деток жалела. И обнимала, и конфетки давала.

А сейчас я такая:

— Иди и пиши! Старайся! Не получается? А что ты сделала для того, чтобы получилось? Ах ты работала? Значит, мало работала! Без труда не вытянешь рыбку из пруда. Запомни, только труд всему основа, честный труд людской!

И ноги! Еще ноги, когда пробираешься по сугробу, как первопроходец в Арктике, и снег тебе в сапоги набивается, ужасно леденит, а потом таять начинает… Потом дома ноги на батарею кладешь, иголочки-иголочки, так что дрыгаешь ногами — и приятно и неприятно одновременно.

А теперь:

— Я же просила по снегу не ходить, ты опять заболеть хочешь? Тебе мало того, что в школе за всю четверть всего неделю ходи…

Выросла.

Трудности выбора

За мной двое мужчин ухаживают. Один такой брутальный, типа «девчонки, прыгайте в „Гелик“», немного зубы в наколках, а второй — интеллигентный, E = mc квадрат, два билета в партер.

В общем-то я больше ко второму склоняюсь, он знает, что Бизе не десерт и что Рембó не Джон.

Это важно.

А первый меня на руках по розам и прямо в рай. Это тоже важно. Ну а в раю там уже чисто шашлычок нашаманили, коньяк из стопки залпом, «ну погнали, будем».

Недавно у него дом грабанули, часть вынесли, часть испортили, ну пусть земля им, как говорится.

Я его поддержать приехала. А он мне говорит: «В дом не заходи». Я даже не поняла сперва, к чему он. Говорит:

— Этот дом все, кирдык, опущенный он теперь.

А тут как раз подъезжает бульдозер и херачит дом под основание. Со всем имуществом, а я бы плазму забрала.

— Я уже землю купил, к лету новый поставлю. Дворец! Будешь по нему как императрица ходить.

А буквально через неделю выходим со вторым во двор с утра, а на его «Шкоду» наблевали. Густо так, со смаком, на полный желудок. Он расстроился, руками сотрясал.

А я ему говорю:

— На этой машине нельзя больше ездить, она теперь опущенная.

А он мне:

— Не, ты что, почти даже не засохло, я сейчас снежком потру.

Ну не знаю в общем.

Мамин монолог

Алло, да, Люсь. Вот сейчас слышу тебя хорошо.

Да, Славик вчера приводил. Ну как тебе сказать? Ничего такая, волосы в хвост наверху закручены, симпатичная женщинка. Снизу крупноватая, ну ты знаешь, о чем я. Сейчас Слава не замечает, но видно, что со временем поползет она.

А так очень хорошая, приятная. Цветы мне подарила, герберы, ты же знаешь, у меня аллергия.

Конечно, подешевле выбрала, но тоже понять можно, кому охота тратиться… тем более если надолго у нас в семье не задержится.

Правда, вина бутылку принесла. И ты знаешь, поглядывала я за ней, видимо, есть у нее предрасположенность, есть.

Славочка же за рулем, ей подливал, а она не отказывалась. Я глоточек всего сделала, остальное она. Ну что же, сама принесла, сама выпила.

А так очень хорошая. Аккуратная. После ужина посуду помогла сложить в посудомойку. Хотя, между нами, абы как накидала, побыстрее чтобы.

Ну они ушли, я переставила все как нужно. Конечно, ей ничего говорить не стала. Ты же меня знаешь, разве я могу?

Правда, в ванной, знаешь, там у меня аккуратно полотенце накрахмаленное висит для красоты, так она руки вымыла и им вытирать стала. Ну тут уже Славонька ей, конечно, замечание сделал и показал, где у нас внизу поплоше висит. Он же знает, как маме тяжело гладить-крахмалить.

Как одета, да никак, штанишки в облипочку, молодчинка, не стесняется с такими ножками, блузочка, шарфик пегий. А потом она, когда вина напилась, в жар ее, видно, бросило, она шарфик сняла, а блуза до пупа расстегнута. Вот не вру, Люсь, исподнее торчит.

Ну а что по-твоему, Славичек на интеллект, что ли, ее запал? Да откуда там… Она бухгалтерша. Хорошая профессия, ты права — денежная, я ничего и не говорю, просто по ней и видно сразу — бухгалтерша. Я пыталась о литературе говорить, но там не тот уровень.

А так очень милая, приветливая. Знаешь, свининку я делаю по-французски. Так она мясо поковыряла, а шубу оставила. Я же вкусно делаю, маойнез, лучок, помидорки сверху, ну ты знаешь, сыр тертый.

А она говорит, «жирновато с майонезом». А Славка уплетал! Еще и добавку два раза просил. Наверное, дома его травой кормит, вот он у мамы отъедается, душу отводит. Жирновато ей! А у самой зад рыхлый.

А в общем, зря говорить не буду, девочка неплохая. «Девочка!» Сама понимаешь, ей уже под тридцать, конечно, торопится, время поджимает.

А Славика жалко… Но нет-нет, боже упаси, я не лезу…

Свекровь с рожками

Я не люблю Аню, она все делает лучше меня. Аня — это жена другого сына, а я жена сына, которому не повезло. Он младшенький, и ему вообще как-то меньше достается счастья, но виной всему я.

Я не то чтобы сразу догадалась, просто мне годами давали понять, а я понятливая.

Аня мелко режет салат, я тоже стараюсь, но у Ани все равно лучше.

Аня такое не надела бы, потому что у нее хороший вкус. Даже скорее изысканный.

Аня не пьет! Ну, может, бокал красного коллекционного, но редко и для гемоглобина. И дома у нее — кра-со-та. Потому что даже подушки вышила своими руками. И там и небо, и церковь, и даже пруд — все сама, потому что руки откуда надо.

А я только пиво открываю (даже глазом могу), но это никого не впечатляет.

И Аня меня не любит. Я для нее муха — тьфу и вытер. Иногда пересекаемся на семейных праздниках — она богиня, смотрит сверху. Я пыталась отношения наладить, но она мне в нос все свой салат пихает. Идеально нарезанный. Хвастается и превосходит.

Нет, не люблю, и не просите.

А тут свекровь наша в больницу угодила. Ой, там все страшно — тяжелейшая операция, ужас-ужас, «если я не выйду из наркоза, возьми, Аня, столовое серебро из фамильного» — круговая подтяжка лица, в общем!

Мы с Аней к ней в палату, каждая по апельсину, языками цокаем сочувствуем как подобает.

Потом прощаемся, уходим, только дверь в палату закрываем, и тут Анька вдруг пополам складывается и на пол оседает.

— Ой, — ржет, — не могу! — и свекровь пародирует: — «Предстоит тяжелая реабилитация… не знаю, как справлюсь… Господи, только пережить бы, сыночков своих еще хотя бы раз увидеть…»

В общем, по всем признакам Анька ведет себя как человек. Я в шоке. Она слезы вытирает, поднимается и говорит:

— Да расслабься хоть на минуту.

А я глазами моргаю. Она плечами пожала, снова неприязнью меня обдала и так сквозь зубы мне:

— Пойдем выпьем, что ли? Отметим?

— Ты же не пьешь.

— Как это я не пью? Я еще как пью, а вот ты не пьешь, тебе нимб надо держать обеими руками. Ты же у нас святая! Рядом с тобой и дышать нельзя…

— Со мной дышать нельзя? Это ты у нас принцесса и вышиваешь крестиком.

— Я крестиком? Да я позор семьи, а ты критиковала мой салат…

И буквально через полчаса и ноль-семьдесят пять «Посольской» все встало на свои места.

Анька вообще зачетная, шесть лет упустили, а могли бы дружить. Если бы не кое-кто с обвислым овалом лица и рогами на макушке.

Борисхендесолярис

Я в каменной башне сидела на тридцать втором этаже. Какой-то проект обсуждали, и я думала, что к шести уже точно закончим. Но время идет, а монотонный бубнеж не прекращается.

И босс все время отвлекается, вроде бы по делу, а потом вдруг на рыбалку перескочит и все сразу кивают — да, с яхты да в Средиземное хорошо, наверное…

А мне уходить нужно, уже ногой нервно дергаю, на часы украдкой поглядываю, шесть пятнадцать, шесть семнадцать… потом тихонько, чтобы никто не увидел, такси вызываю.

Думаю, пока приедет, все закончится. Я ничего не слушаю, только в деталях представляю себе, как все начнут медленно расходиться, шаркать стульями, говорить друг другу финальные шутки, а я прям четко беру сумку, пальто с вешалки, вот оно висит, я его вижу и быстро в дверь выхожу, по коридору направо, и там лифт.

Даже прощаться ни с кем не буду, народу много, затеряюсь худо-бедно. Ну просто продуманный детальный план, все четко посекундно. Должна успеть.

А босс бубнит фоном в ухе, я машинально киваю в такт, на часы украдкой смотрю и в телефон. На экране моя машинка белый «хендай солярис» едет-мчится ко мне, вот она стоит на светофоре — давай, давай, родненькая, я жду тебя, я очень тороплюсь, и ты поторопись, вот она поворачивает на Ленинградку… до приезда осталось шесть минут, нет уже пять минут, а нет, снова шесть.

Босс рассказывает, что его младшая дочь любит «Молодежку» и смотрит взахлеб уже сто тридцать второй сезон, вот и нам бы тоже что-то молодежное, такое, чтобы э-э-э-эх, чтобы его дочь бубубубубубубу чавк-чавк, Нина, можно нам всем еще кофе…

Я не хочу кофе, и сидеть здесь я больше не могу, я очень-очень спешу, отпустите меня, у меня уважительная причина, моя машинка белый «хендай солярис» уже ждет меня внизу.

Водитель Борис звонит снизу, телефон в бесшумном режиме, я просто смотрю на экран и грызу губу. Я знаю, что ты приехал. Сейчас я встану, сумка, пальто, прямо и направо, лифт…

И я встаю, беру сумку, подхожу к вешалке, снимаю пальто и иду к двери. У двери понимаю, что чего-то не хватает, оказывается, бубнеж замер и повис в воздухе, все с удивлением смотрят на меня. Я просто выхожу за дверь, объясняться сейчас довольно глупо.

Я жму на кнопку десять раз, в надежде, что лифт поймет — мне очень надо вниз. Я просто больше не могу стоять, и я бегу по лестнице.

Тридцать второй этаж, шестьдесят четыре лестничных пролета. Я знаю, что на лифте быстрее, но я больше не хочу ждать, мне нужно что-то делать, бежать, перепрыгивая через ступени, пытаться успеть, только не стоять на месте.

Внизу моя машинка — «вас ожидает водитель Борис», белый «хенде солярис», я открываю дверь, сажусь, смотрю на Бориса в зеркало заднего вида:

— Здравствуйте, ровно в семь мой ребенок танцует на конкурсе, и если я опоздаю, я пропущу ее первый танец.

Борис просто кивает и давит на газ. Мы несемся по вечерней Москве по выделенной полосе, перестраиваемся правее, обгоняем ползущий троллейбус, снова по выделенной. Светофор, шестьдесят четыре секунды. Пилик-пилик, Яндекс сообщает, что найден более быстрый маршрут, но Борис качает головой.

— На трешку соваться не будем, там полный мрак. Рванем через центр.

Я киваю.

«До моего выхода три номера. Ты приедешь?» Трогаемся.

Крайний правый ряд, уходим влево, слегка подрезаем черный джип, он нервно дудит нам вслед. «Извини, родной, очень надо». Снова на выделенку. Фонари мелькают перед глазами.

— Что пишет?

— Два номера перед ней.

— Нормально, сейчас на Басманную, там, если повезет, нырнем в Денисовский, а там уже… — Он чертит рукой схему, так, так, еще направо… Я кусаю губу, должны успеть.

Вот белый джип на аварийке, зачем ты тут припарковался, теряем драгоценные секунды. Светофор. Ленивый пешеход еще ползет по переходу, хотя уже горит зеленый.

— Да чтоб тебя!

«Мам, мы следующие! Ты не успеешь?»

А я уже вбегаю в белоснежный холл.

Спасибо тебе, водитель Борис, белый «хенде солярис». Ты самый лучший водитель в Москве.

Content

Жука Жукова
Аристократка на мели

Любовь первой любви

Только мое

Беспощадная правда

Не найти себя

Совсем немного про любовь

Аня

Новогодняя сказ

Превосходство

Не мой принц

Гражданин Кирилл

Женское счастье

Про нас

Твердый принцип

Трудности вербального общения

Мужчины, которых мы выбираем

Семья

Стеклянная свадьба

Женская солидарность

Мужская солидарность

Две стороны стекла

Ба

Секрет счастья

А вдруг…

Любовь

Понятная история

Последнее свидание

Фри-фри ланс

Родители

Последний романтик

Бывший

Разум и чувства

Антропологическое

Для других

Мечты о реалии

Просто рядом

Богатая Анька тоже плачет

Про людей и так себе

Вы будете одна?

Про свинг-пати, но немножко нервно

Моему бывшему другу Максиму

Классика

От перемены мест…

Про бизнес

Девчонки

Чудо природы

Женщина Милан и женщина пивас

Развод

Последняя капля

Семейное счастье

Про доброту

Антропологическое-2

Патриарх

Чешские новеллы

Разнонравие

Теть Нина

Официант Гонзик

Пан Врач

Трогательная история

Шахматист

Константа

Выше к звездам

Бабушка

PR пороков

Ты за луну или за солнце?

Планка

Детство неизлечимо

Марионетка-кукловод

Мечта

Свобода

Разные

Как привязать к себе мужчину

Битва экстрасенсов

А так было можно…

Недобрая я

Подруги

Все что тебе нужно — это любовь

Особая миссия

Одиночество

Про тетю Валю, Машину маму

Про детей

Трудности выбора

Мамин монолог

Свекровь с рожками

Борисхендесолярис