Монарха Юрий Петрович

Любовь зла. Литературные пародии и избранные стихи

Литературные пародии

Пикник

Видел! — Ива, веткой каждой

Устелив холодный грунт,

Разлеглась…

Целует с жаждой

Ветра вздыбленную грудь!

Михаил Зайцев

Вывез я детей однажды

На природу, Вижу — Жуть!

Ива — днём! — целует с жаждой

Ветра вздыбленную грудь.

А проказник у дороги,

Под призывный визг колёс

Оголял бесстыдно ноги

Группе ветреных берёз.

Я давно уже не мальчик,

Но смутился. Глянул вниз…

Вовсе голый одуванчик

Обнимал капустный лист.

В небо глянул голубое…

Задохнулся. Не смешно!

В небе облако большое

Превратилось в чёрт те что.

Я детишек сгрёб в охапку

И, пусть сердится жена,

От беды унёс в палатку.

Продержал там дотемна.

Накажу в стихах народу:

Малышам из городов

Не показывать природу

До шестнадцати годов.

1983

Потаённая суть

Я листву у корней разгребаю,

потаённую чувствую суть,

нежно глажу рукой, открываю

гриб прохладный, как женская грудь.

Вадим Ковда

Если сердце от нежности тает,

А в стихах только мухи и быт,

Я свой лучший костюм надеваю,

И с лукошком айда по грибы!

Гриб считают закуской отменной,

Но поэт тонко чувствует суть —

Гриб, он с виду похож на колено,

А на ощупь, как женская грудь.

Выйду в лес, всё в стихах оживает.

И откуда берутся слова!

Я листву, как одежды, срываю…

Просто кругом идет голова.

Тайны все постигаю руками,

Долго глажу. Как кожа нежна!

Каждый день проводил бы с грибами,

Жаль вот только, ревнует жена.

Поэт и мода

…Мальчишка с кудрями до плеч

И девочка, вбитая в джинсы.

Надеюсь, что эти стихи

Прочтут через некие годы,

Увидев в оконце строки

Превратности нынешней моды.

Константин Ваншенкин

Ржёт весело русский Пегас,

И грустно смеются поэты:

В ковбойские брюки у нас

Прекрасные дамы одеты.

Достойней в эпоху калош

Умела девчонка одеться.

Мальчишкой за нею пойдёшь

И сразу же выйдешь из детства.

Припомню, и вздрогнет стило,

Так щедро когда-то мне снились

Мадонна с соском наголо

И две стюардессы в бикини.

А нынче мне страшно прилечь,

Такая хреновина снится:

Я сам с волосами до плеч

И Муза в поношенных джинсах.

Как много обидных потерь.

Пишу я, а радости нету.

Не много подсмотришь теперь

В оконце строки у поэта.

И, кепкой прикрыв полчела,

Скажу молодёжи устало:

«Хорошая ж мода была.

Так пусть повторится сначала».

Катеты

Неповторимо зримы зимы лжи,

в которых было треугольно странно.

Живи теперь, мой катет, не тужи,

гипотенузе всё по барабану.

Анна Корнет

Жила я треугольно, без забот

в задрипанной квартире коммунальной

гипотенузой с катетом, а катет тот

не знал, кто был ему ортогональным.

Напрасно не светилась между строк,

ведь в тайне суть подобного союза.

Ещё со школы помнила урок:

два катета — одна гипотенуза.

Зимой любила печь свою топить,

углы слагая в треугольной драме.

Но в сумме выходило только Пи,

уместное для карасей в сметане.

И вот, пока те караси пеклись,

свершилось геометрии возмездье:

два катета таки пересеклись

букетами в моём подъезде.

Плита не отмывалась, был звонок.

Меня смутила суета за дверью.

Испуганно смотрю в дверной глазок,

и в первый раз глазам своим не верю.

С тех пор, всем теоремам вопреки,

живу одна, но вот какое чудо:

два катета мои, как голубки,

теперь вдвоём, и где-то делят угол.

Сирень в стихах опять взбивает крем,

а я лечусь дарами Диониса,

и избегаю треугольных тем —

выходит, я была им биссектрисой.

Мотылёк

Лети отсюда, белый мотылёк.

Я жизнь тебе оставил. Это почесть

и знак того, что путь твой не далёк.

Иосиф Бродский

Я обнял эти плечи и застыл.

Ведь то, что оказалось за спиною

так преданно твой защищало тыл

тем, что не встретишь снежною зимою.

Был виноградом оплетён фасад,

ветрами, сыростью и временем истёртый.

Тропинка, что вела в прозрачный сад,

дорожкою прикидывалась жёлтой.

Сад зеленел. Лоснился огород.

Цветы торчали одурью бессонной.

От ветра лук и молодой горох

казались зеленью одушевлённой.

Но мотылёк мне голову вскружил,

и наш неспешный тет-а-тет нарушил.

И если он тогда остался жив,

то только потому, что был везучим.

И не причём, как виделось ему,

та тет-а-тета сладкая истома.

Я жизнь ему оставил потому,

что свой сачок, увы, оставил дома.

Холмс и весна

И шальная весна ударяет в гонг,

И на пост заступает созвездье Овен!

………………………………………….

Почему нам планета с тобой тесна? —

Разве это не элементарно, Ватсон?

Потому что на свете, где есть весна,

Неприлично так долго не целоваться!

Алина Серегина

Весна согревает лучами холм,

А поэтов всегда ударяет в гриву.

Я теперь не Алина, а сыщик Холмс,

Что, мурлыча, коленками мнёт крапиву.

Манит меня в гуттаперчевом марте

След подозрительно странных людей.

Порохом чувствую — сам Мориарти

Ключи подбирает от наших идей.

Ватсон следом ползёт, шевеля клюкой,

Но сегодня глаза его так ленивы…

Он не сыщик матёрый, совсем другой.

Вот затих у ствола побледневшей ивы.

Я к нему подбежала, а вдруг вспорхнёт.

Не на ветку повыше, а ближе к раю.

Я сказала «не надо», что он не умрёт,

От поцелуев, ведь, не умирают.

Только правду щебечет поэт весной,

Хоть становится бешеным канареем.

Мне соврать не позволит сэр Конан Дойл,

А тем более — дактилем или хореем.

Как в засаде, нам тесно от наших глаз,

Нас раздевающих напропалую.

Ну, вот опять, уж в который раз,

След потеряли мы в поцелуях.

Блеск и суть

Тайный блеск — это жизнь, это путь

(Это — голая суть, я согласна!) —

Потому и раздвоена грудь,

Что не все до конца мне тут ясно.

Юнна Мориц

Поэтессе так важно раскрыть свою суть

(Не в толпе, а в стихах, я согласна!).

Но я смолоду очень боялась за грудь,

Потому, что не всё было ясно.

Не слыла недотрогою в личных боях,

Не боялась читать на заборах,

Но раздвоенность юная эта моя

Была хуже, чем пуля и порох.

Я стонала во сне, прислонялась к стене,

Папе с мамой заснуть не давала.

Я замкнулась, и вот уже виделись мне

Блеск и холод стального кинжала.

Обращаюсь к врачу: "От чего эта жуть?

Всё раздвоено тут и неясно".

"У всех женщин — сказал он — раздвоена грудь,

Но, по-моему, это прекрасно".

Исписанными колготками

Отписано — зарубцовано

И заперто — на потом,

…………………………………

Мужчины, зачёты, трудности,

Балконы в цветном белье –

Я буду судить о юности,

Как опытный сомелье.

Вера Полозкова

Исписанными колготками,

Подгузниками и клёцками,

Слезами, словами хлёсткими,

И пенками на молоке —

Отрыгано, оттанцовано,

Всё детство перелицовано,

Записано, зарифмовано,

И заперто в сундуке.

Прогулки в джинсовом рубище,

И танцы в цветном белье —

Я стала судить о будущем

Как опытный кутюрье.

Смешные порывы юности,

Хмельную — шальную! — муть,

Мужчин, их машины, глупости —

Мне тоже пришлось замкнуть.

Что двигалось, тихо ёкало,

На горьких живых губах,

Скрепя, примостила около

В заброшенных погребах.

Там всё, что в себе итожила,

Всё тайное и моё!

Я стала судить о прожитом,

Как герцог де Ришельё.

Когда же всё отголгофится,

И рифмами пронесёт,

Мне станет легко и по фигу.

На тысячу лет вперёд

Не быть ничему подобному,

Где Отче — святой крупье.

Я буду трястись над собранным,

Как старый скупой рантье.

Гипертоническая баллада

(как будто из Андрея Вознесенского)

Женщина тонет, женщина тонет.

Бьются о воду слепые ладони.

Встаньте, читатель, — женщина тонет!

Так вот в Чикаго, Париже и Ницце

Тонут в разврате, святые блудницы.

Женщина тонет, тонет века.

Женщина тонет — поэт виноват!

Не отыскал ободряющих слов,

Не поучал, не читал ей стихов.

Я Вам свои почитаю, хотите?

Женщина стонет: «Спасибо, спасите!»

Жарко на пляже невыносимо.

Невыносимо, где же мужчины?

Рыцари, где же? Поэты — не в счёт!

Это совсем особый народ.

Нервы поэта обожжены,

Мысли в другое погружены.

Что-то, конечно, может и он.

Может в стихах попереть на рожон,

Пообещать полкило миндалю,

Грозно молчать, когда женщину бьют,

Болью чужой восхищаясь как чудом.

Может таблеткой спасти от простуды,

Стать перед девкой коленками в грязь,

Антиматерно матерясь.

Многое могут поэты в законе,

Но не забыть бы — женщина тонет!

Ах, как подробно тонет она.

Тонут в глазах её облака,

Словно в озёрах, немых и бездонных.

Вход посторонним — женщина тонет!

Видно, немало горя глотнула….

Впрочем, не тонет. Уже утонула.

Беспощадная жалость

Что так Снегурочку тянуло

к тому высокому огню?

Уж лучше б в речке утонула,

Попала под ноги коню.

Белла Ахмадулина

Не вечны персонажи, каждый год

Я наблюдаю, как они уходят.

Но способ, коим выстрадан уход,

мне, поэтессе, часто не угоден.

Каренина, как твой характер крут!

Но пасть лицом пред поездом железным…

Уж лучше умыкнуть пастуший кнут,

и взять верёвки тайную полезность.

И стать на цыпочки в любом лесу,

на том конце замедленного жеста

сплести петлю, и поднести к лицу,

и ощутить верёвку как блаженство.

Иль Несмеяной стать для некого полка,

чтоб, выпустив нетрезвость из бутылки,

вдруг соблазнить ревнивого стрелка

распущенной открытостью затылка.

Или состариться. Назло свечам

досуг вечерний наполняя вздором,

природу прислонив к своим плечам,

мечтать подохнуть где-то под забором.

И вот тогда в последний миг зари

все персонажи, читанные где-то,

придут к тебе, чтоб поблагодарить

за доброту и гуманизм сюжета.

День и ночь

Выходит день и говорит ку-ку.

И много раз — ку-ку ку-ку ку-ку.

………………………………………….

Выходит ночь и говорит — алле!

Ника Алифанова

Выходит день и говорит ку-ку.

Не объяснить проблему дураку,

Откуда взялось то ку-ку, ку-ку, ку-ку.

Тем, кто умён, я ставлю многоточье…

А за окном — работник на метле,

Что вдохновляет вдруг, но без Nestle

Не рассказать в стихах моих нетле…

С чего вдруг нету этих ку-ку ночью.

Выходит стих и говорит про всё.

Про всё, что осень в голову несёт.

Но тупит комп, как молодой осёл.

Уперся в рифму, и порвались жилы.

И слов случайных тучные стада,

Как в половодье талая вода,

Накрыли всё собою. И тогда

Закат привозит на подводе вилы.

Выходит ночь и говорит — алле!

И в тишину врывается балет.

И неспокойна груша на столе.

И ночь дрожит искусанной подушкой.

Старушки утром говорят: «Ага!

Кому-то вновь наставили рога,

И тьму евро́ потратив на торгах,

Сосед француз купил часы с кукушкой».

Сублимация

А когда, отслужив, воротился домой,

Безнадёжно себя ощутил

Человеком, которого смыло за борт:

Знаешь, Тайка встречалась с другим!

………………………………………….

В трудный час, когда ветер полощет зарю

В темных струях нагретых озёр,

Птичьи гнёзда ищу, раздвигая ивняк.

Сам не знаю, зачем их ищу.

Николай Рубцов

Всякий раз, как поэту изменит жена

В томной неге нагретых озёр,

Он не бьёт, не кричит, а уходит в ивняк,

Ищет гнёзда пернатых сестёр.

Он поэт и певец, и ему нет родней

Этих пташек, поющих в ветвях.

Почему же тогда, как последний злодей,

Он за гнёздами лезет в ивняк?

Что он топчет в кустах, что он хочет найти? —

Этой тайны не знает никто.

Птицы верят — поэту не выдержать штиль,

И приветливо машут хвостом.

А как он подойдёт, те уходят в полёт,

Над поэтом беспечно парят —

В гнёздах он лишь особые яйца берёт,

Чтобы не было в них кукушат.

Вожделение

Всю ночь рыдал холодный дождь,

А я с вождём протанцевала.

И до рассвета всё сбылось,

О чём шаманка предсказала.

Марисса Бель

Не помогал холодный дождь

Ночной мольбе ко сну о ласке,

И вспомнился мне перуанский вождь

С пером во лбу и весь в раскраске.

Перу не хуже многих стран,

Где я туристкой отдыхала.

Там мне немыслимый роман

С вождём шаманка предсказала.

— С таким уродцем? Никогда!

Не буду даже из-под палки.

Не верю в это. Ерунда! —

Смеялась я над той гадалкой.

Мой смех сквозь слёзы вмиг прошёл

Когда немыслимо скользящим

Вождь, пританцовывая, подошёл

С вином в руке и жаждой страсти.

А вдруг, и вправду? Вдруг — судьба?

Мне пела флейта песнь о счастье,

Напиток выпила до дна

И оказалась в его власти.

Против природы не попрёшь,

Дрожала я и вся светилась.

Где нас застал холодный дождь,

Всё предсказание свершилось.

Но правду некто мне открыл:

Роман закончится обманкой.

Вождь этот сделку заключил

С охочей до деньжат шаманкой.

Теперь всегда холодный дождь

Напоминает мне о ласке,

В которой есть и дрожь и ложь,

И, вся в слезах, я сплю в раскраске.

Головоломка с головомойкой

Голова, ты нынче — дура.

Я не дам тебе за это

Ни Тибулла,

Ни Катулла…

Переваривай газету!

Анатолий Брагин

Сел стихи писать на стул я,

Но не смог найти сюжета.

Голова, пишу, ты — дура,

Да ещё чуть-чуть с приветом.

Я тебе скормил Катулла,

Вслух проглочен был Овидий.

Отчего ж у трубадура

Несварение извилин?

Ела быстро, торопилась.

Нынче так не могут стряпать.

Может, где-то зацепился

И застрял кусок из Сапфо?

Всласть вчера пила Алкея,

Утром Алкмана алкала.

Видно, с книжного похмелья

Шевелишь мозгой устало.

Голова вдруг отвечает:

«Зря изводишь, друг, чернила.

Мне хана, ведь я случайно

Съела то, что сочинила».

1985

Чревобубнизм

Стоишь и чувствуешь, как кровь бубнит в бреду

Про желчь пустырника, про лимфу молочая.

Откуда синтаксис заимствован? Ах да:

«Про ум Молчалина, про душу Скалозуба».

Александр Кушнер

Не всем понятен и, порой, смешон

Язык крови, утробных соков, лимфы.

А мне мой мил и дорог. Он —

Подсказчик рифм и личных биоритмов.

К примеру скажем, вспенилась слюна,

Во рту набухла молочайным бредом.

А значит это, что кричит она:

«Кончай трепаться и иди обедать».

Суп весело хватать раскрытым ртом,

Пока приличными словами сок бранится

В желудке опьянённом, но потом…

Как страшно вымолвить: «Пора остановиться».

Попил, поел — и организм в экстазе.

Шальная кровь, безумствуя, бубнит,

И пальцы просятся к перу, перо к бумаге,

Ещё чуть-чуть и я готов творить.

А если критики и некий пародист

Моё творенье истолкуют грубо,

Я промолчу, но жёлчь им насвистит

Про ум Молчалина, про душу Скалозуба.

Случившись

под плотной завесой тумана

в безлунной ночи голубой

случившись к тебе я гуманна

слегка притянулась тобой

……………………………….

а что до имён — мы не в теме

наверно какие-то есть

и наши сплетаются тени

и пофиг, что папа не тесть

Елена Наильевна

сокрыта безлунным туманом

в вечерней прохладе листвы

я с вами случилась, и странно

теперь обращаться на вы

нет в паспорте метки о браке,

прописаны в разных домах

так вязка приходит к собаке

с венчанием на небесах

но знай: поэтесса — не сучка

пусть платье измазано мхом

и наша безлунная случка

закончится только стихом

Истмат

БАЗИС И НАДСТРОЙКА

Я вычитал у Энгельса,

Я разузнал у Маркса

…………………………

На коммунальной кухне

Не расцветают чувства,

И соловьи от басен

Невесело поют …

Да процветает базис!

Надстройки подождут!

Борис Слуцкий

Я сдал истмат на тройку,

Но не стыжусь её.

Поэты — лишь надстройка

Над общим бытиём.

Я горд, что есть «творительно»

В оценке «удовле…» —

Легко и убедительно,

Как киль на корабле.

Есть базис: чтобы кушать,

Жаркое ставят в печь.

Надстройка лечит души,

Чтоб от тоски не слечь.

Но если не позавтракал,

И пропустил обед,

То даже и с припарками

В стихах напишешь бред.

На кухне коммунальной

Не строят коммунизм.

Здесь страшен борщ скандальный,

Котлет оппортунизм.

А у соседей если

Либидо в стенку бьёт,

Тут не напишешь песню,

И басню не споёшь.

Порой бывает хуже,

Коль самому припрёт —

Без ласки даже ужин

Певцу не лезет в рот.

В стихах помянул всуе

Я Маркса с бытиём.

Сознанье формируют

У всех нас быт и ё…

Жажда

Это солнце, этот полдень,

Эту жаркую струю

Неотрывно, грудью полной,

Залпом — жарко, жадно! — пью.

Василий Казанцев

В ясный день и в непогоду

Утра свежую струю,

Как в сухой Сахаре воду, —

Жадно, алчно, с чувством! — пью.

Бодро, мощно, грудью полной,

С шумом выдохнув в зенит,

Осушаю залпом полдень,

Аж подмышками трещит.

Тихо, скромно, в одиночку —

Так люблю и так хочу —

Вечер пью, как пьют из бочки:

Присосался и молчу.

Сонно, вяло, еле-еле

Из открытого окна

Полночь пью уже в постели —

Так и выпил день до дна.

Крякнул, к стенке отвернулся —

Темь глухую скучно пить,

И, зевая, усмехнулся —

Жаль, что нечем закусить.

Когда к тебе утратят интерес

когда к тебе утратят интерес

футбол, военкомат и гонорея,

захочется пройтись по мавзолеям

Альванди Маэртис

когда к тебе утратят интерес

презерватив, порок и, даже, муза,

все женщины впотьмах наводят ужас,

а дряхлое ребро не видит бес,

не говори поэзии — всё, баста!

и пусть прошли, не прописавшись в паспорт,

Надежда с Верой, и гусарский насморк,

и нечем пред читателем похвастать,

да не умрёт в стихах лихой искатель

любви и венерических зараз —

соври, поэт, и не в последний раз,

чтоб не утратил интерес читатель.

Пессимистическая комедия

Сегодня в семь повесилось пальто.

Я знаю — горю не помочь словами.

Ещё вчера отважно, как никто,

Оно размахивало рукавами…

Я понял вдруг, что белый свет жесток,

Что труден век наш горестно короткий.

Анатолий Чиков

Беспечны мы, а белый свет жесток.

Он губит всё безжалостно и грубо.

На днях моё повесилось пальто,

А у жены дублёнка дала дуба.

Я не успел оправиться от бед,

Похоронил, и вот опять несчастье:

Сносилась пара импортных штиблет

И в мусорный, грустя, сыграла ящик.

Сегодня в шесть ушли вперёд часы,

А в семь ноль-ноль безвременно почили,

Печально свесив стрелки, как усы.

Я сам вскрывал — теперь их не починят.

Поминки будут завтра, а пока

В моём желудке без вести пропали

Два огурца, цыплёнок табака

И целых три бутылки "Цинандали".

Скорбя по ним, я волю дал слезам,

И понял вдруг, лицом упав в тетради,

Что, жизнь отдав комическим стихам,

Во мне погиб непревзойдённый трагик.

Блокировка № 1

Тончайшая,

вошла,

высокой грудью,

развеяв сумрак стен и потолка…

…И я, загадочный и тёмный,

Стою в незримом их кругу,

И тень моя, как мост огромный,

На том качнулась берегу.

Александр А. Лихолёт

У дач, где ритмы ресторанные

Кому-то опошляют слух,

В мои стихи, такие странные,

Загадочный вселился дух.

Здесь тень, над речкою склонённая,

В моём качается мозгу,

И пары, тенью возмущённые,

На том вспорхнули берегу.

Чужие тайны мне поручены,

И удивлённо ходит бровь,

Когда души моей излучины

Знакомое слагают вновь.

Где пень дубовый вместо столика,

И сонно камыши торчат,

Два в меру трезвых алкоголика

«Не будешь третьим, ли?» — кричат.

А я, восторженно таинственный,

Стою, как факел без огня,

Непостижимый и единственный,

Но Муза — грудью за меня!

Блокировка № 2

Есть на родной земле места,

Обрыв…

Черёмуха, крапива….

Забудешь. Снова забредёшь.

Обрыв…

Черёмуха, крапива…

Тревожной сырости вдохнёшь.

И вдруг уходишь торопливо.

Игорь Шкляревский

Обрыв…

Черёмуха,

трава….

Тревожно, сыро, мало света.

Живи ещё хоть месяц, хоть года —

Все будет так. Исхода нету.

Забудешь. Снова забредёшь.

Как встарь рифмуешь торопливо:

«Обрыв…

Черёмуха, …

Ах, чёрт!» —

И убегаешь: «Не трава, КРАПИВА!»

Впотьмах набьёшь фингал под глазом,

И вдруг проймёт: в начале века

Не так ли появилась фраза

«Ночь, улица, фонарь, аптека»?

Заложники простаты

Ругаю лето белою зимой.

Ни потных женщин с перегретой водкой,

ни ног кривых, что в юбочке короткой,

не предпочту дублёнке озорной.

Виктор Богданов

Поэты все — заложники простаты,

но это не всегда осознают,

и вздохи принимая как салют,

стихами балуются нежности солдаты.

Весна и юность — вот коктейль желаний.

От женской ножки сладко сердце тает.

Любая мелочь, родинка простая —

всё — повод для стихов и суеты тарзаньей.

А лето жаркое — для зрелого поэта.

Бикини, пляж. При виде стройных ляжек

он на шезлонг задумчиво приляжет

потеть над строчкой страстного сонета.

Поэта Осень тешит чаем с блюдца.

Окно давно не радует погодкой,

но встреча с ветром юбочки короткой

заставит в прошлое невольно оглянуться.

Зимует лет последних пустота.

Поэта не прельстят девичьи ноги.

В безветренный альков морали строгой

ступают хрустко с танцем живота.

Опоздал

Меня к познаньям приохотят

И озаренья закипят.

Пойму, откуда происходят

И паводок, и звездопад.

Евгений Винокуров

К познаньям с детства неохочий,

Чудила, но в душе — солдат,

Беру перо и слышу: строчит,

Скрипит и льётся словопад.

И озаренья в раже шпарят

Про паводок и ледоход.

Любую суть вкрутую сварит,

Пыхтя, шишкастый котелок.

Что не пойму, нутром почую.

Допру печёнкой, железой

О звездопаде в темь ночную,

Как происходят дождь с грозой.

Познанья путь тернист и труден.

Сопя, потея, сжав кулак,

Свои стихи я вынес к людям:

«Смотрите нате — вот я как!»

Но чей-то детский голос сзади

Меня, взопревшего потряс:

«Всё это мы познали, дядя,

В учебнике за пятый класс».

Натурал

Пусть в колбасе не будет мяса —

Бумага, соя и крахмал,

Но покупать сию заразу

Ещё никто не перестал.

А я возьму и перестану.

Балкон пожертвую свинье.

На кухню — кур, налима — в ванну.

А спальню выделю жене.

Юрий Матвеев

Томясь изжогой общепита,

Народ наш кушать не устал.

А я, подобно Брэду Питту,

Отказываюсь есть крахмал.

Пусть будет мясо натуральным,

Свининой пахнет наш бекон.

Для этого поэт скандально

Готов пожертвовать балкон.

Поэт готов не мыться в ванной,

Налиму уступив права.

Пусть набирает вес гурманно,

И там живёт до рождества.

С женой непросто тоже. В спальне

Не всё проходит на ура.

А будет «Ах!» ненатуральным,

Запру с налимом до утра.

Мифомания

И вот глядим вдвоём,

Столкнувшись раз в века,

На тусклый водоём —

Не Лета ли река?

Юрий Ряшенцев

Столкнувшись раз в века,

Мы чокнулись не раз.

Потом пошли искать

Дорогу на Парнас.

Друг смотрит под ладонь,

Я щурю левый глаз…

Глядим: пасётся конь —

Не лошадь ли Пегас?

Поехали верхом,

Ногами сжав бока.

Вдруг видим водоём —

Не Лета ли река?

Глядь, дева средь воды

Купается одна.

Переглянулись мы —

Не Муза ли она?

Не тратя лишних слов,

На то мы и поэты,

Разделись до трусов

И сиганули в Лету.

«Далёк от Леты ли Парнас?» —

Мы рявкнули, как львы.

Но дева фыркнула на нас —

«Не чокнутые ль вы?»

И позже, после оплеух

Энтузиазм наш стих.

Лишь зубы простучали вслух —

А может это Стикс?

Сомнения

Страшно быть и грушею,

Августом надушенной, —

Грушею-игрушкою,

Брошенной, надкушенной…

Римма Казакова

У меня растут года,

Это всем знакомо,

Но со страхом я всегда

Выхожу из дома.

Чуть присядешь на поляне

Рифм клубок распутывать —

Налетают дон Жуаны

Ягодки надкусывать.

Потому тревожно мне

В жизнь вливаться строгую

Пусть не ягодой в траве,

Грушей-недотрогою.

Может, лучше, скрыв года,

Киви стать мохнатою?

Киви, вроде, никогда

Мужики не лапают.

Но, боюсь, пройдёт она

Спелость скоротечная,

И останусь я одна

Кислотой аптечною.

И есть огненная сласть

В бесшабашной ярмарке.

Это значит — лучше стать

Озорной, как яблоко.

Эй, красавчик, налетай,

Если так неймётся.

Но надкусишь, если, знай —

Доедать придётся.

Бритва

Продаёт стальную бритву

Благороднейший старик,

Потому что он поллитру

Хочет выпить на троих.

Николай Глазков

Если день пошёл не в рифму

И не вяжется сонет,

Я беру с собой поллитру

И иду искать сюжет.

Вот, старик под небесами

Благородный и хмельной,

С разноцветными усами

И побритой головой.

— Продаю — кричит, — я бритву.

Же не манж почти сис жур.

Поменяю на поллитру,

Благородный трубадур.

Если постелить тетрадку,

Можем выпить на троих.

— Киса? — я спросил украдкой.

— Киса! — Тут и сел старик.

— Бритва, та же? — замечаю, —

А теперь душа горит?

— Да, у Бендера за чаем

Засиделись, — говорит…

Я сказал: «Здесь воздух скверен!».

Как поэт и гражданин

Гордо скрылся в дальнем сквере,

Где и выпил всё один.

Завещание поэтессы

Когда меня не будет,

приласкай

Хотя бы куст…

…В простой любви берёзе объяснись.

…плакал бы над нищим

Цветком картофеля,

над грядкой …

Татьяна Реброва

Когда меня не будет,

не страдай.

Не стоит, милый, предаваться грусти.

А чтоб утешиться скорее,

приласкай

Любой невзрачный

придорожный кустик.

Ты мне до гроба

верность не храни,

И, если хочется

влюбиться в доску,

В кино, на танцы, в гости,

не ходи,

А лучше в поле

обними берёзку.

А если кровь

покоя не даёт,

Знай, на природе

донжуанить проще.

Стань на колени

и под сенью звёзд

Признайся в страсти

корабельной роще.

Конечно, жизнь

печальна без детей.

Тут не помогут

ни сосна, ни кустик.

Я дам совет:

одевшись потеплей,

Порой осенней

заночуй в капусте.

Монолог

Прощай панельная высотка

на юго-западе Москвы,

и ты, ванильная красотка,

со стойким привкусом халвы.

Прощайте сплетни и интриги

и закулисная возня,

и вы, таганские барыги,

очаровавшие меня…

Алексей Шмелев

Прощай, немытая Столица,

Приют панельных и господ,

Красоток приторные лица,

И ты, их любящий народ.

Быть может, за стеною МКАДа

Сокроюсь от твоих интриг,

И от презрительного взгляда,

И от приветливых барыг.

И впору гордому поэту,

Красавиц и барыг кляня,

Кричать: «Карету мне, карету!»,

Или: «Полцарства за коня!»

Промах

Со стрелою в голове

Карфаген приполз к Москве,

вжался башнями в суглинок, —

лишь зубцы торчат в траве.

Но — что было третьим Римом,

тоже станет сном и дымом.

Дмитрий Мельников

Словно жук в густой траве,

Жил поэт в большой Москве.

Он домой пришёл однажды

Со стрелою в голове.

Бормотал про Карфаген он,

Про Москву, как третий Рим,

Что стоит немым поленом,

И бесследно сгинет в дым.

«Что случилось? Промах в тире?» —

Удивляется жена —

«Ты же был любовный лирик,

А теперь стал Вангой-два.»

Вмиг откинув закидоны,

Он воскликнул: «Что, опять?

Разучились купидоны

Стрелой в сердце попадать».

Без базара

Наивные чукчанские юнцы,

Мы девушек тащили под венцы,

…………………………………..

И Фрейда уносило разговором —

Как завещал врагам Экзюпери, —

Кого мы приручили на пари, —

За тех и отвечаем без базара^1 . —

Неправда. — Все зависимости — ложь.

…………………………………………

Кому желанно править миражом?

Илья Будницкий

В натуре^2 все мечтают про Париж.

Там Пушкин несравним с Экзюпери,

И Фрейда тень над каждым разговором.

Там фраер^3 норовит пристроить гуся,

А девушки приветливо смеются,

Будь ты фуфлом^4, или чукчанским вором.

Бакланы^5, начитавшись Антуана,

Подруг мы приручали без обмана —

Сперва за косы, после за сосцы,

Чтоб было вспоминать о чём на зоне,

А уж потом, чтоб те сидели в доме,

Мы девушек тащили под венцы.

Пролив слезу^6, в отсидке гнали гамму^7.

Про приручённых, что не имут сраму,

Мы рассуждали, как кобель на сене.

И так пошли иллюзии вразнос,

Что о любви и прочем (без «колёс»!),

Я ловко стал стихи ботать^8 по фене.

Прошли года, откинулись^9 мы с зоны,

Но как же ошибались пустозвоны!

Чулок, спадая, множит лишь морщины.

«Кому желанно править миражом»,

который мы совсем не бережём? —

В домах, грустя, встречали нас «Наины».

Канает^10 прочь стихов высокий слог.

Не джентльмен удачи, злой Доцент,

Жестоко так задвинул^11 нас де Сент!

И рифмы разведя на Эпилог,

Я так скажу: «Не нужен нам Париж!

Чукчанцам — Пушкина, врагам — Экзюпери!»

Способ и случай

О звёздная осыпь,

Из дней-подмастерий

Возьми меня в способ

Нетленных материй.

…На пустошах чуда

Взрасти меня злаком!

Я выйду из Леты — …

…Цепляюсь когтями

За боль и за случай.

Леонид Завальнюк

Как славно я грезил,

Как грезил я сладко

На ниве поэзии

Вырасти злаком.

А честно сказать,

Я мечтал без оглядки

Хоть овощем стать

На лирической грядке.

Чтоб, в Лету идя,

Прохрустел я достойно

На чьих-то устах

Огурцом малосольным.

А выйдя оттуда,

Пророс бы я снова

На пустошах чуда,

На пастбищах слова.

Писал я не очень,

Но прочила счастье

Трехзвёздная осыпь

Бутылки коньячной.

Нутро орошал

Я в своём огороде,

Оралом орал,

И проклюнулись всходы.

Созревши же глянул…

— Туды её в случай!

Я вырос с когтями,

Колючий, дремучий.

С тех пор причащаюсь

Закуской-тоскою,

Но в рифму слагаю —

Авось, не прополют.

Хронометраж

Дождинки мелкие секут

лицо и плечи.

Три тысячи шестьсот секунд

до нашей встречи.

…………………………………

Составы скорые идут

дождям переча.

Три тысячи шестьсот секунд

До нашей встречи.

Андрей Ивонин

Часы мне время засекут,

я их подвесил.

Три тысячи шестьсот секунд

до нашей встречи.

Ещё есть время, пусть идут.

В одном лишь часе

три тысячи шестьсот секунд

у нас в запасе.

Дождинки мелкие секут

и дует ветер.

Три тысячи шестьсот секунд

в стихах отметил.

Дожди ушли в весенний грунт,

но я не весел —

три тысячи шестьсот секунд,

не тронул ветер.

Открылся в изумленье рот

и стал печален:

в конце — три тысячи шестьсот,

как и в начале!

Все мысли с рифмами текут

к моей невесте,

но эти три шестьсот секунд

стоят на месте.

Опять хватаюсь за часы,

трясу упорно.

Успеть бы поменять трусы,

и слить в уборной.

Звонком мобильник словно кнут

хлестнул по пыли:

— Три тысячи шестьсот секунд

вчера, ведь, были!

И пусть звонок на ноте «до»

хрипел протяжно,

что было с нами от и до —

уже не важно.

Лирические заповеди

Терпи, мой родной, терпи!

Страдай, мой родной, страдай!

В чужой постели не спи,

Кусок чужой не съедай.

…Может быть, я вернусь

Матерью быть твоей.

Юнна Мориц

Пусть голову кружит май

И ночь в соловьиных трелях,

Любимый, терпи и страдай —

Не спи на чужих постелях.

Легко каждый день жевать

Чужие деликатесы,

А ты научись страдать

На кухне у поэтессы.

Квартира в пыли? Не пни.

Стихи не ахти? Не хай,

Крепись и недели три

Ты их натощак читай.

Терпи, мой родной, терпи!

Страдай, мой родной, страдай,

И будешь ты «во!» мужик,

А может, и вовсе «пай».

И зря ты воротишь нос,

Со мною легко страдать:

Ты был бы мне муж-Христос,

А я тебе — Богомать.

Осень дунула зимними хлопьями

Осень шлёпает мокрыми листьями,

В послесловие, лета итог,

Подытожим осенними письмами,

Путь в туманы холодных дорог.

Над дорогой, и серой и длинною,

Шорох листьев сложил полонез.

Rudivar

Осень дунула зимними хлопьями.

Кто закашлял, кто просто продрог.

А поэты стихами и соплями

Неприятный подводят итог.

Попрощаемся с днями отличными.

Время пучить периной кровать.

Чуть простынешь, листами больничными

Можно в ящик дубовый сыграть.

Осень бродит лугами, опушками,

А поэты полны чепухи.

Не пора ли, напомнив о Пушкине,

Объявить карантин на стихи?

Ошибка в диагнозе

Вот сильный слабого обидел.

Не вижу этого. Я слеп! …

…Вот крикнул коротко петух.

Сосед с ведром из двери вышел.

Не слышу этого. Я глух!

Владимир Павлинов

Брожу, вздыхаю, слёзы лью.

Я сам себе ходячий склеп.

Вот хулиганы даму бьют.

Не вижу этого. Я слеп!

Со слухом у меня не лучше.

Напрасно просит старый друг:

«Займи червонец до получки».

Не слышу этого. Я глух!

На публике не выступаю.

Парализует страх. Совсем.

Строка, что с кровью убивает,

Нахлынет горлом, и… я нем!

Но вот я дома. У стола.

Мараю рифмами тетрадки.

Жена к обеду позвала.

— Я слышу! Вижу! — всё в порядке.

И чуть попозже, ближе к чаю,

Уже не глух, не слеп, не нем,

Я с облегченьем замечаю —

Все умерли, пока я с аппетитом ем!

Больничное (дешифровка)

Спят меж листами Луксор и Каир.

Твой дешифровщик пьёт кофе в гробнице.

Ника Алифанова

Спит медсестра, и сосед громко спит.

Твой кардиолог пьёт кофе в больнице.

Быстро покинуть прокуренный мир

это не проще, чем было родиться.

Бьёт корвалолом в плотину ночей,

вот оно вот предпоследнее слово…

Жил как болванчик, в квартире твоей

след твой последний мелком обрисован.

Ты же потерпишь? Он кофе допьёт,

кто-то проснётся, оденется смыслом.

Бабочка жизни метнулась в полёт

и над тобою тревожно зависла.

Кофе допит, кардиолог устал.

Вяло на дне трепыхаются тени,

будто заброшенные в бокал

мёртвые души его поражений.

Бог где-то рядом подводит итог,

молнию точит лучами косыми.

Утром отпишут тебя — некролог

примет твоё онемевшее имя.

Вот ты лежишь, постаревший Гаврош.

Жизнь потрепала, похоже, не хило.

Руки дрожат? Это значит — живёшь.

Всё это вскоре исправит могила…

Признание

Раздвоен мир. Укор подруги горек.

Горька любовь моя давно. Давно

я на тебя смотрю, как алкоголик

на злое и запретное вино.

…пригублю, после брошу, оживу.

Вадим Сикорский

Бегу из дома, где горьки укоры.

Разрушен мир семьи давно. Давно

особа юная мои прельщает взоры,

как молодое, нежное вино.

И хоть по крепости я ей, увы, не пара,

я брежу наяву, я одержим.

За каплю вожделенного нектара

полез в бутылку бы, как благородный джинн.

Не все поймут. В любви я алкоголик.

Слова обычные скучны мне и сухи.

И вот однажды я, дрожа как кролик,

подкрался к ней и стал шептать стихи:

«Люблю тебя, как лишь поэты любят.

Ты для меня — наполненная чарка.

Душа горит. Позволь себя пригубить.

Моя жена, увы, горька, как старка».

Так грезил я о молодом вине.

Но, возмутившись, фыркнула гордячка:

«Ступайте-ка домой, к своей жене.

У вас, товарищ, — белая горячка».

Ответ

Я на тебя нисколько не сержусь,

сиди себе в своих далёких далях.

А у меня есть бархатный Фрежюс

и ноги загорелые в сандалях.

И вот они шагают вдоль марин…

что я опять не там, не то, не с теми,

что я опять назло, наоборот,

что мы с тобой всё праздничней и реже…

Елена Наильевна

Любимая, я здесь один, тружусь

до хрипоты разорванных миндалин,

чтоб у тебя был бархатный Фрежюс

и прочие заоблачные дали.

Ты говоришь, что ходишь вдоль марин.

Марины есть и здесь в Санкт-Петербурге,

но ты предпочитаешь фонари,

свет льющие на ресторанный бургер.

Мы реже, праздничней, но не от лени!

Шальная мысль пришла ко мне по теме.

Позволь спросить, как там твои мигрени,

когда опять не там, не то, не с теми?

Ты пахнешь морем и Шанель Коко,

и кружит голову тебе «Шарль Казанова».

А мне на нашей кухне нелегко…

Ой, всё. Котлеты подгорели снова.

Железная логика

Колючий отблеск в темном окне —

Так с дерева смотрит рысь.

Но ты слишком близко была ко мне,

И губы сами слились.

Григорий Кружков

В окне страшный отблеск, как два клыка.

Так жутко, хоть крикни «Брысь!».

Но мы стояли, к руке рука,

И руки сами сплелись.

И слишком близко к ноге нога

В прохладе воздушных струй,

Но мы упёрлись, как два врага,

Борясь за последний дюйм.

Пленительны были лицо и стать,

А губы — ну, как магнит.

«Ты слишком бли…» — я успел сказать,

Запнулся и тут же влип.

Так падает птица, лишившись сил,

Так гибнет в капкане зверь.

Но вдруг, троллейбус затормозил,

И с визгом раскрылась дверь.

Она отстранилась, глаза подняла:

«Ты дальше? А мне сходить».

А как зовут её (вот дела!),

Я так и забыл спросить.

Муки и звуки

Хочу окликнуть мать родную,

Но позабыл родной язык.

Какая даль, какие муки,

Какая русская судьба,

Что не слова, а только звуки

Могу исторгнуть из себя.

Юрий Кузнецов

Какая боль, какие муки,

Подпрыгнул аж до потолка.

«Ой, мама!» крикнул бы, но звуки…

Они сильнее языка.

Пыхчу и пыжусь — всё впустую.

Исторглись только «ай» и «ик».

Хочу сказать про мать чужую,

Но позабыл родной язык.

Не насовсем отшибло память,

И вот вернулась вновь она.

Кричу дрожащими губами,

Но заплетаются слова.

Прости, читатель, дрожь на коже.

И не такое сочинишь,

Когда нечаянно в прихожей

Свой палец дверью прищемишь.

Страсти по коту

Думал я и спрашивал: ну вот,

В душной предрассветной тишине

Так же, как ко мне подходит кот, —

Подойдут ли ангелы ко мне?

………………………………….

Те ли повстречались мне друзья?

Те ли были женщины со мной?

………………………………….

Сможет ли Господь меня простить

Так же, как меня прощает кот?

Максим Жуков

Вот и оказалась на краю

Жизнь, отложенная на потом.

Сам себе я подложил свинью,

Сравнивая всех с моим котом.

Крепнут в дружбе юности дары,

Но сомненья мне кривили рот:

Будут ли друзья со мной добры,

Так же как мой бесподобный кот?

В том, что холост, лишь моя вина —

Спрашивал всегда я наперёд:

Будет ли моя жена верна,

Так же как мне верен этот кот?

Чувствую, недолго мне писать.

Ты прости, святая доброта…

«В ад!» — вдруг, прогремели небеса —

«Он всю жизнь молился на кота!».

Золушка

Я просто принца ждать устала,

А ты принцессу ждать устал…

Привет король бубновой масти…

Золотой ты мой, рубиновый.

И я подумала: «О боже,

А что б сказал об этом Фрейд!».

Екатерина Горбовская

Жизнь — бездушный и скупой процесс.

Снова руки душат занавески.

Слишком мало принцев без принцесс —

Всем охота жить по-королевски.

Оттого нахлынул горлом смех,

Чтобы громче с горя не заплакать.

Женихи-то нынче, как на грех, —

Инженеры с маленькой зарплатой.

Пусть невзрачен, ростом не велик —

Я любому принцу буду рада.

Пусть он будет хоть седой старик,

Сгорбленный под тяжестью оклада.

Я сную, как лифт меж этажей,

И верчусь монетой в автомате,

Но везет лишь на чужих мужей,

И соседа — дурака в квадрате.

Жаль терять хрустальный башмачок —

Не вернут. А он, ведь, стоит тыщи.

Подписав, подброшу-ка стишок —

Может, сам король меня отыщет.

Whoever

WHO IS WHO

Под ногти зависти вонзаю

Своей досады остриё.

Я имена великих знаю,

Но неизвестно им моё.

И кто, скажите, не мечтает

Забронзоветь уже сейчас?

Анапест Пугачев

Я гнев с тоской в себе венчаю.

И зависти плету петлю.

Во мне все только замечают

Лишь поэтическую тлю.

Не ставят памятник при жизни,

И славе не дают купреть^12.

Причём, и бронза есть в отчизне,

И залегает где-то медь.

Другим судьба осанну пела.

И тут, скажу, как на духу,

Во мне досада закипела,

Чтоб доказать всем who is who.

Что толку быть поэту букой?

И я подумал: а нас — рать!

На нудных пляжах поэмбука

Я пристрастился загорать.

Здесь поэтессы расплодились …

Вдруг, как нарочно, ё-моё,

Во мне некстати пробудилось

Моей досады остриё.

И что за чудо: ахинею

Все заценили и, увы,

Я беспричинно бронзовею,

Но почему-то с головы.

Поэт и звезда

Наутро я уйду

Искать, где спрятались цари,

Лобзавшие звезду.

Николай Гумилев

Несправедлива жизнь порой,

И вертится судьбою

К поэту чёрною дырой,

Ко всем царям — звездою.

Но так бывает не всегда.

В мерцающей лазури

Страдала новая звезда

Без стихотворной дури.

И жил поэт — любви причал.

Звезду в уме рифмуя,

Он не по книгам изучал

Науку поцелуя.

В стихах он всё исцеловал —

Ланиты, плечи, очи,

Ступени, мрачный сеновал,

И мрамор лунной ночи.

Он бледен был в своей тоске

От беспокойных снов.

Но вдруг, услышал вдалеке

Звезды молящий зов.

Звезду квазары-упыри

В своих сетях держали,

А сладострастные цари

Лобзать её пытались.

Уж старцы взялись за трусы,

Но под слепящим взглядом

Совали жалкие усы

Туда, куда не надо.

Поэт примчался налегке

В разорванной пижаме,

С потёртым томиком в руке.

В глазах сверкало пламя.

Двоих стихами пригвоздил,

А прочим двинул в ухо:

— Интим, когда партнёр один.

А это — групповуха!

И рыкнул он, как царь зверей:

— Уймитесь! Между прочим,

Уже давно у всех царей

Нет права первой ночи.

Поэт звезду завоевал

В чужой опочивальне,

И долго сам её лобзал

Пока не спёк лобзальник.

Поворот

Упиваться тобой — зло,

всё равно всё уйдёт в мочу.

……………………………

У тебя полон рот звёзд,

я прошу тебя, просто сплюнь.

Дарья Весёлкина

Звёзды с кровью свои сплюнь,

А потом поцелуй крест.

Были счастливы весь июнь,

Только правит людьми тест.

Полна горница злых слов,

Но за то не вини мочу.

Упивалась тобой зло —

Блин! Теперь вот идти к врачу.

Памятник

Всё может быть! На заседанье чинном

Мне памятник потомки вознесут…

Так, — скромный бюст, подобье человека…

…………………………………………..

У памятника пёсик в назиданье

Поднимет ногу, милой жизни рад,…

Антонин Ладинский

Я памятник себе не смог нерукотворный

Воздвигнуть сам, принявшись за стихи.

Но есть надежда, что в конторе скромной

Назначат бюст мой в сквере у реки.

Пусть я не Пушкин, даже не великий,

Поэт меж прочих равный (но пока),

Домашних псов и сучек диких

К нему не зарастёт заветная тропа.

Подъедет к скверу «Зим» в окраске строгой,

И некто важный пустит к бюсту пса.

А милый Джим под ним поднимет ногу,

Смотря в мои латинские глаза.

Из всех дворов, из грязных подворотен

Придут собаки по нужде своей.

И пусть! Ведь, бюст не будет против,

Пока они гоняют голубей.

Размышления над ручьём

Спугнув неведомую птицу,

Раздвинув заросли плечом,

Я подошёл к ручью напиться

И наклонился над ручьём.

…………………………………

И, угадав в волне нестрогой

Улыбку чистую твою,

Я не посмел губами трогать

Затрепетавшую струю.

Владимир Солоухин

Любя тебя, но не прощая,

Хрипя обидой и тоской,

Как тварь последняя лесная,

Я ревность вёл на водопой.

Но и в ручье прозрачно-чистом,

Вдали от прозы бытовой,

Такой желанный и лучистый

Привиделся мне образ твой.

В воде трепещут твои губы

И насмехаются опять.

Я наклонился глупо, грубо,

Чтоб образ твой поцеловать.

Но рябь волнуя голубую,

Давя протесты муравьёв,

Я ясно понял, что целую

Лишь отражение своё.

Обида, ревность, сожаленье

В душе моей лишились сил —

Своё целуя отраженье,

Тебя я понял и простил.

Астихматизм

Стерильное, как бинт,

Громоздкое, как парус,

Крыло моей груди

Под небом распласталось,

Крыло моей груди

Экраном развернулось,

………………………..

Как будто бы на дне —

Клубничное варенье,

Густой сироп огней,

Дверей полночных пенье…

…………………………….

Но нежность мне прожгла

Стигматы на ладонях…

Михаил Замятин

Под утро разбудил

За пазухой пентхаус —

Крыло моей груди

Вдруг выросло, как парус.

И там гудит хорал,

Святые песнопенья,

Как будто перебрал

Попкорна и варенья.

Стихами изнутри

Настойчиво икнулось,

Как будто в сорок три

Пришла вторая юность.

И тут же, Отче мой! —

Чуть не ругнулся матом.

Не помню от чего

Ладони все в стигматах.

Уж тут не до забав

И творческих успехов.

Крыло забинтовав,

Я к батюшке приехал.

Но тот сказал: «Пиит,

Ты грешен словоблудьем.

Что над ремнём висит

Мы называем грудью».

Карандаш

Мой дух скудеет. Осталось тело лишь,

Но за него и гроша не дашь.

Теперь я понял, что ты делаешь:

Ты делаешь карандаш.

…………………………………………

Он дико смотрится в роще,

На сквозняке, в сосняке,

Зато его проще

Держать в руке.

……………………………………

…всей этой какаши,…

Дмитрий Быков

Душа немела, а тело смелое

Спиною думало: дашь — не дашь?

Сама не знала, что ты делала,

Но ты сделала карандаш.

Смешная сказка: из грязи — в князи.

Поэт в стихах неприлично гол —

Ты отсекла все старые связи,

Но оставила ствол.

И из него, как из подземелья,

Рвался сквозняк бытия,

Когда ты маялась от безделья

В юбочке без белья.

Тот карандаш нужен всем поэтам,

Стихи слагающим ради славы,

И тем другим, кто уже с приветом

От Окуджавы.

Эти — слева, а те — там справа.

Слева — забвенье, а справа — успех.

Я карандаш свой, как мост-переправу,

Клал и на этих, и на тех.

Клал находчиво и умело,

Отдыхая от важных дел.

Поэт ощущает своё тело

Лишь в присутствии прочих тел.

Считают, поэт это — род сухофрукта,

Ужатый вес и объём.

Это — ускоренная прокрутка

Мыслей, не знавших поэта живьём.

Я без тебя — Бельмондо на носилках,

Глупо просравший любимую роль.

Как же нужна мне твоя точилка!

Даже больше, чем алкоголь.

И, когда ты сбежала гордо,

Свой карандаш, словно даму Шекспирову,

Я брал за горло

И репетировал.

Не всегда очевидны у гениев

Аллегории трепетных струн.

«Карандаш» это — вдохновение,

А «точилка» — твой острый ум!

Прошу фрейдистов не возбуждаться

И зря не махать руками.

В курганах книг, как в кустах акаций,

Глупо мериться карандашами.

Замок грёз (старый рыцарь)

ПЬЯНЫЙ РЫЦАРЬ

С тонким псом и смуглым кубком

жарко-рдяного вина,

ночью лунной в замке деда

я загрезил у окна.

Владимир Набоков

Под портретом в пёстрой рамке

с кубком терпкого вина

я с борзою в старом замке

засиделся дотемна.

Стены золотом залиты,

а в душе печали вой.

Снова вспомнил, как Лолиты

осаждали замок мой.

Раньше крепче ветер веял,

и резвее конь скакал.

Я любовь в стихах лелеял,

и с блудницами блуждал.

Кость грызёт моя борзая,

я зову её к окну:

«Брось ту кость, давай, Аглая,

мы повоем на Луну».

Словно дедово проклятье

заболела вдруг спина.

Чу! В окне мелькнули платье

и подковы скакуна.

Старым стал, но все успехи

помнит крепкая кровать.

Как мне быть: надеть доспехи,

или ключницу позвать?

Всё ж оделся, не без боли,

конюх в стремя подсадил.

Конь, почуяв запах воли,

так и рвётся из удил.

Как же рыцарю мешают

шлем с нетрезвой головой!

Я рванул, копьём играя,

и свалился в ров с водой.

На воде Луны качанье,

грёзы из иных веков,

и конфузы на свиданьях —

тоже повод для стихов.

Замок грёз листвой трефовой

ветром сдуло, прочь гоня.

В бар гостиницы дешёвой

входим — я и тень моя.

О нежности и кофе

Хоть ты не настоящий,

Как растворимый кофе,

Но действуешь бодряще,

В любви ты супер-профи.

Лариса Рубальская

Поэты дружат с музами

Без ссор и без забот.

А поэтессе — мужа бы,

Как крепкий кофе в рот.

Чтоб действовал бодряще,

Журчал, как свиристель,

И в спальне был неспящим,

И нежность нёс в постель.

Ушли года в столетия

Рассыпанным драже.

Но я таких не встретила,

Чтоб, как у Фаберже…

Тот стар, тот слишком молод,

Тот даже не бодрит,

Хоть жизнью перемолот,

И в чём-то плодовит.

Мне не везло с мужчинами,

Как с песнями везло —

Лишь пенки с капучино

Снимать мне довелось.

Судьба моя закована

Виньеткой горькой мути.

Мужчину бы такого мне,

Что был с Орнелой Мути.

Мой сладкий, супер-вспученный,

Подманчивый как бог,

Я ждать тебя замучилась.

И кофе не помог.

Так захотелось бодрости,

Что обратилась к профи.

И по закону подлости

Он жёг, как с печки кофе —

Небритым Калигулою

Всю ночь со мной бодрился.

Под утро прикорнула я,

Он взял и растворился.

Всё «профи» супер дорого,

Как в лучших санаториях,

Но облегчает здорово

На кофе экономия.

Концерт

Я снова провожу рукой по свечке.

А грудь трещит, как будто в ней смола.

…………………………………………

Во многом я была непостоянна,

Но Малеру всегда была верна.

…………………………………………

И дни, которые ещё открыты,

Затянет флейты осторожный бинт.

Маша Василиса Морозова

Я на концерте Малеру верна

Была, как Золушка на первом бале.

С гобоем-принцем спорила труба,

И тени скрипок нежно танцевали.

Оркестр затих, и тут же воспарил

Мечтами и страстями Берлиоза.

Тромбон сковал движения мои,

И скрипки скальпель резал без наркоза.

Мне флейта приказала долго жить.

Под звуки сумасшедшего фагота

Из глубины истерзанной души

Ларгетто словно вырезало что-то.

Но вот настал концерта апогей —

Мелодия Альфреда Шнитке,

Как бы застенчиво и без затей,

Зашила раны дней суровой ниткой.

«Прощальной» стоны в фа-диез минор

Наполнили смолою грудь и плечи,

И грустно улыбнулся дирижёр:

— Крепитесь, Маша, ведь, ещё не вечер.

Любовь — не постоянная страна.

Как в музыке, здесь всё покрыто тайной.

Я Малеру всегда была верна,

Но грудь мне всколыхнули свечи Гайдна.

Вечерние страдания

В этот час полнолунья

Одному не легко,

И уходят раздумья

Далеко — далеко.

…Всякие мысли пойдут.

…И чем радостней сердцу,

Тем больнее ему.

Владимир Андреев

В царстве лунного света

Скучно быть одному.

Сочиняю куплеты

И гляжу на Луну.

Красота полнолунья,

А вокруг — ни души.

Вот куда-то раздумья,

Не спросившись, пошли.

Не к моей ли подружке

За плетень, на село

Побрели друг за дружкой

Далеко — далеко?

Вроде, спорят о чем-то.

Ох, боюсь — не дойдут,

Заблукают в потёмках,

Не туда попадут.

Или встретят унылый,

Неприветливый взгляд.

Что, как мысли чужие

У подруги гостят?

Бодро строчки рифмуя,

В пальцах дрожь я уйму.

И чем проще пишу я,

Тем спокойней уму.

В этот час полнолунья

Строчки льются легко

Потому, что раздумья

От меня далеко.

Поэт и календарь

Ноябрь. Первое. Пора.

Пора "достать чернил и плакать"?

Ещё чего! Кричать "Ура"!

Любовь Сердечная

Пришёл ноябрь, искусный враль,

Стучит: «Купи чернил, и — плакать!»

Но у Бориса был февраль!

Хотя, конечно, дождь и слякоть…

Придут декабрь и январь.

Поэту повод дай поплакать —

В слезах утопит календарь,

Супругу с тёщей и зарплату.

Другое дело — взять вискарь,

Кричать «Ура!», куснуть собаку.

Пишу в настольный календарь,

Назло дождю и Пастернаку:

«Февраль — купить духи и капать!

Март — стать муркошкою навзрыд.

В апреле больно всех царапать,

А в мае сказки говорить!».

Муки поэта

Простите, девы, ради бога,

……………………………………

В очередной свиданья час,

……………………………………

Когда на ушко иногда

Вы страстно мне шептали: «Да»

Был не готов к подобной страсти.

………………………………………

Зато уже преклонных лет

Благоволят мне чаще тёти.

Курьер-Крылов

Любви высокие огни

Поэта освещали в прошлом,

Но девушки шептали пошло:

«Целуй и лифчик расстегни».

Гася в себе томленья плоти,

Поэт сбегал под фонари,

И там до утренней зари

Стихи шептал стыдливый ротик.

Прошли года пустых свиданий,

Те девы замужем давно.

Казалось, страсти лишь в кино,

Настал конец его страданий.

Но вечный купидон-проныра

Неожидаемо был против.

Преклонных лет седые тёти

Хрипят: «Целуй без перерыва».

И не сбежать. Уже старухи,

Кряхтя, собрались у подъезда

Толпой немыслимого съезда,

Забыв про дом, детей и слухи.

Игриво поднимая пальчик,

К поэта объясненьям глухи,

Бормочут древние старухи:

«Ты в детстве задержался, мальчик.

Судьбою ты не зря наказан.

Умерь стихов слепую прыть.

Поэтом можешь ты не быть,

А вот мужчиной быть обязан».

Горе от ума

Это всё куда как просто,

время, скорость, расстоянье,

время множится на скорость,

восемь пишем, два в уме.

Юрий Левитанский

Современной жизни качка,

может в стельку укачать,

если школьные задачки

не научишься решать.

Вот пример: разбужен в восемь.

Сколько можно ещё спать,

чтобы на работу в офис

к девяти не опоздать?

Пусть расслаблен, в неге таю,

в математике я — ас,

очень быстро подсчитаю,

не раскрыв припухших глаз.

Завтрак — десять, стул — двенадцать,

зубы чищу я за пять,

три — к троллейбусу продраться,

семь — в троллейбусе стоять.

Итого выходит сорок

(три в резерв пошло в уме).

Пересечь ещё пригорок

впопыхах придётся мне.

Это будет путь на скорость

разделить, а не умножить.

И выходит, к этим сорок…

Тут итожить, и итожить.

Вот, ведь, выдумал заботу!

А в итоге был скандал

потому, что на работу

я сверх меры опоздал.

Объяснялся бледно-алый,

но начальник буркнул в зал:

— Слава Богу, интегралы

в школе ты не изучал.

Щедроты

…отправляется нежность на приступ,

в свои тихие трубы трубя.

……………………………………………

И за щедрой твоею рукою

что-то брезжится мне впереди,

и в груди назревает такое,

что уже не хватает груди.

Булат Окуджава

От любви нет поэтам покоя,

и, когда мы целуем подруг,

вдруг, в губах назревает такое,

что уже не хватает нам губ.

Благо — руки не знают застоя,

нежность в тихие трубы трубит,

но в груди назревает такое,

что уже не хватает груди.

Если то продолжается стоя,

то конец этой сказки не нов —

вдруг, в штанах назревает такое,

что уже не хватает штанов.

И поротно, и побатальонно

молодым дам хороший совет:

под любви озорные знамёна

на свиданья ходи в галифе.

В своём отечестве

И тенью сердца станет суть твоя,

И станет вскоре ночи день короче,

И станет ближе хлад небытия.

Александр Бикоз

Бреду устало в сентябре апреля.

Чем руки заняты, не ведает душа.

Астрал с реалом, споря о потерях,

Просеивают рифмы не спеша.

Предвидит всё душа в своём астрале —

Что хлынут грозы, отгремят дожди.

И станет всё, что не разбил пара лич,

И канут в Лету вечные вожди.

Печали радость и тоски веселье

Накинут тень на быт небытия.

И станут мысли отворотным зельем,

Лекарства яд меж строчками тая.

Таков поэт. Уверенность сомненья

Надёжно вложит в вещие уста,

И новое своё стихотворенье

Отринет вам, живым пророком став.

Вжик

В окна пахнуло душистой смолой.

Выглянул — вот тебе на! —

Женщина пилит двуручной пилой

Толстые брёвна одна.

Где же её муженёк удалой

Бродит с утра дотемна?

Женщина пилит двуручной пилой

Толстые брёвна одна.

Алексей Решетов

«Вжик» постучался к поэту в окно.

Выглянул — Опаньки, на! —

Женщина пилит сухое бревно

Длинной пилой у окна.

Ручка вторая пустует давно.

Значит, на муже вина.

Женщина пилит сухое бревно

Длинной пилой у окна.

Может, её муженёк озорной

Утром напился вина?

Может, он ночью — в чужое окно,

И там задрых, сатана?

Кто же поможет, как в старом кино,

Той героине труда?

Женщина пилит сухое бревно

Длинной пилой у окна.

А, ведь, могла бы ходить в кимоно,

Рыбок кормить у пруда,

Пить Кальвадос и сухое вино,

Нежно вздыхать из окна.

Темень ушла, вот уже рассвело.

Глянул — а это — жена!

Пилит устало сухое бревно —

Я не просёк с бодуна.

В спальне соседки закрою окно,

Музам нужна тишина.

Ну, а жена то сухое бревно

Пусть уже пилит одна.

Колыбельная

Спит животное Собака,

дремлет птица Воробей.

Толстозадые русалки

улетают прямо в небо —

руки крепкие, как палки,

груди круглые, как репа.

Ведьма, сев на треугольник,

превращается в дымок,

с лешачихами покойник

стройно пляшет кекуок.

Николай Заболоцкий

Вечер в город темень вылил,

а Луна белым бела.

Спит собака Баскервилей,

под окошком прилегла.

Спит скелет, трясутся кости,

спит пират Джек Воробей.

Мертвецов ночные гости

примостились у дверей.

Слышишь в двери — тук-тук-тук?

Под кроватью спит паук.

И с метлой через луга

мчит сюда Баба-Яга.

На ветру Весёлый Роджер

спит, как пьянь, с довольной рожей.

Ведьма, вылечив гастрит,

с диким храпом тоже спит.

Чем-то вкусно пообедав,

спят гиена и змея,

спят туристы-людоеды,

чутким носом шевеля.

Спит чудовище морское —

Чудо-Юдо Рыба-Кит,

и во сне под шум прибоя

по-английски говорит:

«Баю-баюшки-баю,

скоро будет вам каюк».

Слышишь сердце — тук-тук-тук?

В сердце прячется испуг.

Спят вампиры-вурдалаки,

злой разбойник Бармалей,

недоваренные раки

переваренных детей.

Спят жестокие медсёстры.

Их шприцы и ногти остры.

Кто не спит, того под ёлкой

ждут рождественские волки.

Рядом щуки-исполины

сторожат свой водоём.

Вижу сорок три причины

быть «премудрым пескарём».

Спят бомжи в твоей котельной

осторожно, как коты.

Под страшилки колыбельной

всё равно заснёшь и ты.

Дублет

Как в Ростове-на-Дону,

На Дону в Ростове

Встретил бабу я одну

С шашкой наготове.

Игорь Иртеньев

I. Песня

Вдоль дороги, весь в стихах,

Шёл поэт в Ростове.

Видит — баба в лопухах

С юбкой наготове.

Не сдержался и запел

Лучшими стихами,

Но ответкой прилетел

Камень с матюгами.

Знать, серьёзные грехи

На Дону в Ростове,

Если ходят в лопухи

С камнем наготове.

Оклемался у воды,

Вытер грязь с рубашки

Камнем это — полбеды,

А могла б и шашкой.

И с тех пор он в тот Ростов —

Ни за что на свете,

Так как там из-за кустов

Больно юбки светят.

II. Второе дыхание

Как в Ростове-на-Дону

На доске без рамки

Встретил шашку я одну

Наготове в дамки.

Не возможен «ход конём»,

Дамка бьёт арматой.

Отсидеться под огнём

Не смогу без мата.

Стрелка жмёт, флажок висит,

А напротив — баба.

Мне с улыбкой говорит:

«В шашках всё бить надо».

Вроде шашки, да не те,

Но держусь отчаянно —

С этой бабой в декольте

Я б сыграл в Чапаева.

Проиграть обидно ведь.

Даже взмок в мундире —

Вижу, хочет запереть

Шашкою в сортире^13.

Пал флажок, проигран бой,

Только сердце знает:

Есть надежда, что любовь

В поддавки сыграет.

Попытка номер семь

(Навеяно творчеством Миланы Рудовой)

Прохожему на красный зонтик

Плеснула терпкое вино:

«Привет! Любовь не провороньте,

Ищите, как Ясон — руно…

Не бойтесь приключений странных

(Всё лучше, чем сидеть в тиши),

Приёмов новых, перемен нежданных —

В любви все средства хороши!»

Подумав чуть, ответил дядя:

«Ясон? Забавная идея,

В особенности на ночь глядя.

Руно — фигня, тут главное — Медея.

Не так опасны великаны,

Не страшен с гарпиями пир.

Страшны слепой любви вулканы,

Так потрясающие мир.

Свой путь Ясон печально кончил.

Не помогло ему руно.

Убиты дети. И сам кормчий —

Во сне прихлопнуло бревно.

Порой страдаешь нестерпимо

От гименеевых оков,

Что просто страшно быть любимым».

Открыл свой зонт и был таков.

О природе вещей

С волной совмещена

Корпускула-частица —

И пусть! А мне волна

Совсем иною мнится.

……………………….

Не то, что мнится мне,

Природа, — ну и ладно!

Дмитрий Сухарев

Ведь были времена!

Их прелесть только снится.

Корпускулой слыла

Мельчайшая частица.

Теперь иной навар

Находим в каше знаний —

Частицы вещества

Совмещены с волнами.

Рассудка котелок

Не варит, а дымится.

Проник на кухню строк

Сей дуализм частицы.

И, даже у меня,

На рифмах-коромыслах

Таинственно звенят

Пустые вёдра смысла.

Пусть где-то «и»-квадрат

Есть минус единица,

За то не надо драть,

И заставлять лечиться.

А что такое свет,

И как нам быть с волною,

Ответы даст поэт

Своею головою.

Эйнштейнам веры нет,

Покой им только мнится.

А книжке выйти в свет

И мнимость пригодится.

И тело и волна

Обязаны трудиться.

И вот еще одна,

Исписана страница.

Я свой житейский смысл

В костёр наук сливаю.

И жар холодных числ

Руками загребаю.

ПодСказка

Старшей — брошку, мне — кокошник,

Младшей — аленький цветок.

А про чудище, похоже,

Этой клуше невдомёк!

Брошь блестит, браслет сверкает —

Тот, кто знает в этом толк,

Ни за что не променяет

Их на аленький цветок!

Элина Тридевятова

Отвечала папе скромно

(он собрался на Восток):

«Привези мне что угодно,

Но не аленький цветок.

Можно перстень многогранный,

Жемчуга крутую нить,

А с чудовищем поганым

Ни за что не буду жить.

Для цветочка есть сестрица.

Мне же страшно жить в беде.

Лучше пиццей отравиться,

Я, ведь, даже знаю где».

Клуша рядом смотрит с лаской

Из-под детского венца:

«Ты, похоже, эту сказку

Не читала до конца!»

О спектре души

В нас — ночь и день… Всегда — и свет, и тьма.

В самих себе с рожденья не одни мы.

Как выжить нам — и не сойти с ума,

Вмещая то, что несоединимо?

…………………………………………

… — это я!

Илья Рейм

Поэт в себе всегда не одинок —

Там равно правят разные стихии.

Средь многих Я есть честность и порок,

Хорошие есть Я, и есть плохие.

Иное Я застенчиво, как Блок.

Не сыгранный герой в любовной драме,

Как голубок забьётся в уголок,

Чтоб тайно грезить о прекрасной даме.

В толпе тех Я есть пылкий Дон Жуан,

Умелый взломщик не замечен в краже,

Властитель дум для вдовствующих Анн

И временно не вдовствующих даже.

Другое Я — идальго Дон Кихот,

Печальный рыцарь для любой идеи.

Сразиться с чёртом он уйдёт в поход,

Оставив без защиты Дульсинею.

Ленивое есть Я, что день-деньской

В компьютере, чтоб не играть словами,

И не писать удушливой волной

О том, как нелегко поэту с теми Я-ми.

Мильоны — в нас, а может, тьмы и тьмы

Различий, мнений и персон нежданных.

Пусть верится с трудом, но с детства мы —

Прибежище для сочетаний странных.

Чей умысел развёл все эти Я

Лучами разными в коварной призме?

Душа стремится к тайнам бытия,

Но как всегда, всё тонет в плюрализме.

И если время пред вратами рая

Сгребёт все Я в один большой венец…

Скажите так… «Душа его родная,

Единство обретает наконец».

Отдых поэта

К закату знать, что солнце старше

Тех звёзд и тех телег с овсом,

Той Маргариты и корчмарши.

Борис Пастернак

Немного выпить. Скука, сгинь!

Лазурь словами полосуя,

Кричать и плакать как Мизгирь,

Схватить за гру́дки чистоплюя!

Где травы полегли в росе,

Вдруг, онеметь от крика в ухо.

«Так это эхо?» — и, присев,

Понять, что в горле стало сухо.

Ещё добавить, чтоб смелей

Топтать тоску, пугать блондинок.

Прохожему за сто рублей

Продать поношенный ботинок.

Ронять язык. На чей-то «Гав!»

Топить стволы в слезах валькирий,

И умилиться, увидав

Сосновых шишек харакири.

Берёзу подпереть плечом,

Под вечер знать, что небо старше

Арбуза, чая с калачом,

Десертных вин и злой корчмарши.

Идти пешком, не знать носков,

И подшофе у дикой ели

Запеть о том, как рыбаков,

Погибших в море, рыбы ели.

С дороги сбиться, а потом —

С репьём на всём по магазинам.

И до утра платить вином,

За зло глазуньи с маргарином.

Так, музы преданный вассал,

Я отдыхал и вдохновлялся.

А как в стихах всё описал,

То — сколько помнится — стеснялся.

Прозрение

Всё примечаю, да не слышу…

Откуда эта тишина?

Ведь катится орех по крыше,

Бурчит старушка у окна.

Алена Воскобойник

Всё затихло, вдруг, кругом.

Ничего не слышу.

Брань прохожих за окном,

Воробьёв на крыше.

Люстра делает круги,

Напугав бабулю,

Но соседи каблуки

Словно в мех обули.

Почему не слышен гром,

Стихла канарейка?

— В аппарате слуховом

Сдохла батарейка!

Зависть пародиста

Рассветёт, бывало,

будто невзначай кто плеснул наотмашь неостывший чай,

………………………………………………………………………

На яру граффити — старый ствол кривой…

Эх! Была бы ложка — я б хлебал рассвет!

медленно,

сторожко,

до скончанья лет…

………………………………………………………

соловьём из рощи заново крещён

Константин Ял

Если шло стихами

ночью напролёт, утро крепким чаем в небе всё зальёт,

и запахнет мхами

у стволов артрит,

где поэт медведем-шатуном стоит…

В тишину укрылся

сонной головой.

Не поэт — граффити на стене кривой…

Медленно соломкой посмоктал рассвет.

Так бы

и смоктал бы

до скончанья лет…

Но другую пищу

день ему несёт:

у тропы мясистой

яра бутерброд.

Ждут его сегодня,

над громадой рощ

облаков окрошка,

и заката борщ.

Эх! Была бы миска — я б себе налил

этих аппетитных

радужных чернил.

Чу!.. спугнули прозой

крики «Ох!» и «Ай!»,

будто кто на брюки неостывший чай.

Оказалось, в росах,

cлева у моста,

cоловей-разбойник крестит без креста.

Сонет о вреде табака

(Шекспир, не Шекспир, но Маршак здесь явно пробегал)

Куренье — зло, так с детства учат нас.

Вреднее не встречается напасти.

Так почему, своих не пряча глаз,

Губительной ты предаешься страсти?

Был сладок страх запретов пап и мам.

Что ж не избавиться от чертовщины,

Которая теперь, пленив и дам,

Быть перестала признаком мужчины?

Дым сигарет ума лишает нас.

Мышление буксует в деле ясном.

Я пробовал курить, но каждый раз

Я находил курение ужасным.

Скорее ветру окна отвори,

Окурок брось и больше не кури.

Эх, раз…

В один и тот же свет два раза не войти.

Сергей Бобков

Но не войти

в один мне ветер дважды

И в жизнь одну.

Увы …

Алла Тер-Акопян

Сняв знаний старые носки

и памяти штиблеты,

Я, философствуя, вхожу

в поэзию, как в реку.

Всё развивается, течёт,

и я нашел проблему:

В стихах два раза не начнёшь

одну и ту же тему.

Стихом мозоли не натрёшь,

но я скажу красиво:

Нигде два раза не попьёшь

одно и то же пиво.

Не то, что нужно нам, растёт

весной на дачных грядках.

В один и тот же огород,

увы, не выйдешь с тяпкой.

И тщетно я один пиджак

ношу бессменно годы.

Никак он снова не войдёт

в изменчивую моду.

С женою ссоры никогда

не довожу до драк.

Увы, два раза не вступить

в один и тот же брак.

Жизнь возбуждает иногда,

но всё — тщета, мираж.

Никто два раза не входил

в один и тот же раж.

Но вот дела! В мои стихи,

не изменяя смысл,

Не раз, не два, а много раз

вошла чужая мысль.

Опа!

бытует день, как воробей в песке —

отряхивает время, перья чистит,

а я сижу, как вошь на волоске,

пока не вычешет на смерть гребёнка жизни.

а кто-то восславляет мир земной,

себя под лупою в упор давно не видя,

течёт песок на крылья золотой,

и крыльями шуршат вокруг акриды.

Лена Рышкова

бунтует день, как старый гвоздь в доске —

опилки стряхивает, шляпку чистит,

а поэтесса ждёт, как вошь на волоске,

когда её заметит муза жизни.

саму себя за лупой не видать,

а вошь не видится на расстоянии.

пусть дикий мёд акриды будут жрать,

им Иоанн сыграет на баяне.

что человек, и что такое вошь?

там сила, здесь проникновение.

поэт стихами сам себе пригож,

пусть вместо мёда на столе варенье.

бунтует день, как саранчи набег,

и ливни ожидаются в Триесте.

но вот вопрос: тот волос где?

не дай Бог, где-то в не подмытом месте.

О бабах

(как будто из репертуара Владимира Винокура)

Если бабу мужик уважит

И посуду помыть смогёт,

Эта баба на рельс не ляжет,

А в горящую избу — войдёт!

Если он ей в подарок купит

Туфли новые, полный улёт,

Баба та ни во что не вступит,

А вступив, в президенты пойдёт.

Если ж бабе ничё не надо,

Пыль, грязища, в глазах тоска,

Эта баба — не просто баба,

Это — баба без мужика!

Дозвон

на звон разбитого стекла,

прошедший точку невозврата,

лишь тишина шестой палаты

ответить искренне смогла.

Аркадий Эйдман

сквозь звон и матерность текла

вода по точке невозврата,

и жались трепетно опята

в печаль разбитого стекла.

салат был тучен и суров,

но не суровей Моби Дика.

свекла же, старая заика,

боялась стали поваров

и их ужасного жаргона.

а над осколками с грибами

смеялась долго бабка Галя

в столовой странного дурдома.

в поэтах есть ума палата,

но то — палата номер шесть.

к несчастью, их таких не счесть,

прошедших строчку невозврата.

Времена года

Утро хорошее, новое,

В воздухе пчёл хоровод.

Солнце янтарно-медовое

Чистое золото льёт.

……………………….

Лёгкая метелица

Сыплет серебро.

Светлана Юлина

Утра богатства несметные

Жабою бьют под ребро —

Зимушка мельницей светлою

Сыплет на двор серебро.

Молнии бьются колючие

В хмурые окна тоски.

Теплой Весною-валютчицей

Зелень всё рвёт на куски.

Лето пришло бесподобное,

Прямо за душу берёт…

Жаркое солнышко доброе

В руки мне золото льёт.

Но богатеешь не очень,

Если на Осень смотреть.

Сытая барыня Осень

Сыплет грошовую медь.

Не родился, увы, Сократом

Окна застланы тёмным драпом,

Тени плавные, тишь, уют…

Мне б укрыться здоровым храпом,

Но сомнения не дают.

Ситец синеньких занавесок

Обрамляет суровый лик —

Кто я в жизни — седой повеса

Или глупый крутой мужик?

Владимир Лисеенко

Не родился, увы, Сократом.

Лоб не тот и глаза не жгут.

Мне б послать это русским матом,

Перерезав сомнений жгут.

Мне бы в сердце убить измену,

Сочинённую в непогодь.

В хлябь лицом и в пивную пену…

Слышу, кто-то хрипит: — Погодь!

Лик явила души праматерь,

И пристала, как банный лист:

— Кто ты в жизни, крутой писатель,

Или… хуже, чем пародист?

Занавесился тёмным драпом

Всё слезами залил вокруг.

Помню, как ты здоровым храпом

Покорял молодых подруг.

Но размяк, стал как мякиш хлебный,

Даже пиво тебе не впрок,

Всё боишься — не заболеть бы,

В светлый вперившись потолок.

Я ответил: — Уймись, мамаша.

Роковая на мне печать —

Пиво чешское с рыбкой нашей

Захотелось мне повенчать.

Ай-люли вам и трали-вали…

Не дождётся житейская мреть!

Ахинейничал я и сандалил

Для того чтобы громче храпеть.

За болезнь же не беспокойся,

Это всё — напускная бредь.

Не такой уж я и пропойца,

Чтоб от храпа и умереть.

А от синеньких занавесок

Жду я вовсе другой ответ —

Кто я — глупый или повеса?

И других вариантов нет!

Остров невезения

(альтернативная версия, объясняющая, почему остров назвали именно так)

Весь покрытый зеленью, абсолютно весь,

Сыр из холодильника невозможно есть.

Сыр из холодильника невозможно есть,

Весь покрытый плесенью, абсолютно весь.

Так кричали глупые люди-дикари,

Заглушая колики голода внутри.

Проклиная колики голода внутри,

Так кричали глупые люди-дикари.

Вроде не капризные, и могли бы съесть.

Только очень чешется за ушами шерсть.

Только очень чешется за ушами шерсть.

Вроде не капризные, и могли бы съесть.

Крокодилы ловятся, и растёт кокос.

Только сыру хочется. Не жалея слёз,

Плачут, Богу молятся и клянут беду —

Сделан сыр, наверное, в никаком году.

Рядом с сырной плесенью невозможно жить.

Им бы холодильники взять и отменить!

Им бы холодильники взять и отменить!

Рядом с сырной плесенью невозможно жить.

Плыть недели, месяцы до материка,

Редко что завозится к ним издалека.

Зря они страдают так и на сыр плюют —

Никогда на острове не было «Дор Блю»!

У попа была собака

У попа была собака, он её любил.

Слова народные

У попа была собака, мясо сторожила.

Жизнь её была не сахар, но она не выла.

День и ночь, и год за годом отдыха не знала,

Но за честность и ошмёток мяса не видала.

Вот однажды пьяный в стельку поп домой притопал,

И с бутылкой Саперави мясо всё улопал.

А на утро та собака пьяного будила,

И в лицо его лизала — так его любила.

Он же сдуру, с перепою, на неё всё слил —

«Эта сука съела мясо!» — и её убил.

Честны вы или не очень, чтоб потом не выть,

Тщательнее выбирайте, у кого служить!

Насмешила осень

Намешала осень, намешала,

И в меня плеснула да попала

………………………………..

Но мила такая мне "простуда"!

Не Офелия. Скорей — Гертруда.

Светлана В. Чуйкова

На Чуйкову осень рассердилась,

Что смешливой больно уродилась.

Поджидала осень, поджидала,

В сердце целилась, а в глаз попала.

Думала макнуть её в печали,

Чтоб стихи, как листья, трепетали.

Чтобы ветром изорвало строки,

И ручьями потекли упреки.

Намесила осень, намесила,

Чтоб Офелией по слякоти бродила

Долгими противными дождями,

Поскользнулась и уселась в яме.

Только Свете это всё не светит —

Лишь смеётся на угрозы эти.

Ей милы осенние простуды,

Также как убийца для Гертруды.

Насмешила осень, насмешила,

Лишь стишок весёлый подарила.

Море пустоты

Ты зря смеёшься над стихами

Тебе далёкие они

Берут их чистыми руками

В других — не поняты они

Их не читают головами…

Владимир Давыденко

Как можно с грязными мысля́ми

Небрежно так читать стихи?

Творят их в чистоте годами

Ты поумерь свои хи-хи

И пишут их не головами

И не тлетворными мозгами

Над чем смеётесь холуи?

Поэт свечой на Хэллоуин

Горит из моря пустоты

Так пустотой читай и ты.

Чай

Чай, отдававший веником слегка,

хвастливо величал себя улуном.

…………………………………..

Опять не состоялся чай вдвоём.

Анна Корнет

Чай, отдававший запахом носка,

зелёным величал себя мин чао.

Уж лучше бы сварила я какао,

чтоб не спугнуть тем чаем мужика.

Пародийный минимализм

Перевёртыши

Я возвращаюсь. Лижет мне ладонь

Пушистый кот, мурлыкает умильней,

И яркий загорается огонь

На башенке озёрной лесопильни.

Анна Ахматова

1. Транквильный

Я научилась просто крепко спать,

Смотреть на небо и ложиться снова,

И, кажется, без устали зевать

В моих стихах любое может слово.

И пусть шуршат в овраге лопухи

И манит гроздь рябины жёлто-красной,

Меня не будят скорые стихи

О жизни тленной, тленной и прекрасной.

Я просыпаюсь. Лижет мне ладонь

Пушистый кот, мурлыкает умело,

И снова гаснет творческий огонь,

А моя тень привычно засопела.

Лишь изредка позёвывает тишь

Ртом аиста, слетевшего на крышу.

И если вдруг, ты тоже захрапишь,

Мне кажется, я даже не услышу.

2. Эротический

Я научилась каждый миг любить,

Курнуть в окошко и — в объятья снова.

И, кажется, от нежности парить

В моих стихах любое может слово.

Когда нас разлучают петухи

И жалко никнет перец жёлто-красный,

Слагаю я весёлые стихи

О жизни грешной, грешной и прекрасной.

Я возвращаюсь. Лижет мне ладонь

Твой рот, мурлыкает умильней,

И снова разгорается огонь

Безбашенной озёрной лесопильни.

Как кстати шум прорезывает тишь,

Пугая аиста, слетевшего на крышу.

И если вдруг, в конце ты закричишь,

Мне кажется, я даже не услышу.

Мираж в Калахари

Мы знаем электричество в лицо — но разве это повод?

Борис Гребенщиков

Поэтический день; стихосложенье не даёт мне спать,

Мечем стаканы в окно: им нечего делать здесь.

В капканы любви мы ломимся, как птицы,

Их перья на трамвайных путях;

Мы знаем и Верлена, и Рембо — но разве это повод?

Завяжите мне руки;

Я вызываю санитара Патрика….

Сколько тысяч слов и — впустую,

Или кража огня у чужих стихов;

Мы в трусах из свинца, но с гитарами в тёплых ладонях;

Я спою своё там, где я увижу своё:

Мираж в Калахари, посмертный туман,

Серебряный звон в поисках стекла;

Я вызываю санитара Патрика…

Иронические переводы

Сети разума

В сети жизни твоей попалась природа.

Дерево — твоя тень — обнажает плоть свою: небо.

У дерева голос песка, жесты ветра.

И всё, что ты говоришь, у тебя за спиною дышит.

Поль Элюар

В мои сети попалась природа.

Клён устроил стриптиз с утра:

Обнажает полнебосвода

Рыжим жестом своих утрат.

Ветер запах надежд колышет,

Прорастает тоской трава.

Кто-то сзади мне в спину дышит.

Не мои ли это слова?

Маскарад

Философская бабочка

присела на розовой звезде.

Так возникло окно в ад.

А мужчина в маске всё стоит

перед обнажённой женщиной.

Андре Бретон

Стоял с собою не в ладах

Философ злой, как призрак ночи,

И думал мрачно: «Здесь, в кустах

Уж точно не солгут мне очи,

Присев на розовой звезде».

Но понял он, что ад — везде.

Под маской чёрной, как Отелло,

Прикрытый розовым кустом,

Смотрел он, как грешило тело

За внешне праведным окном.

Спортсмен в кровати

В сущности, я спортсмен —

спортсмен в кровати.

Понимаете ли, едва я закрою глаза,

как уже весь в движении!

Анри Мишо

Я спортсмен, но спортсмен в постели.

С детства мил мне перины пух,

Но я знаю: в здоровом теле

Обитает здоровый дух.

Нет нужды просыпаться рано,

Тренируюсь, глаза закрыв.

Я в уме приседаю рьяно,

А потом ухожу в отрыв.

Спорт есть спорт, и мои старанья

Не за ради красивых слов.

Побеждаю в соревнованьях,

Весь во власти счастливых снов.

Если в спешке жену расстрою,

Валерьянку в тоске не пью,

Я смущённо глаза закрою…

И любые рекорды бью.

И в шутку, и всерьёз

Возвращение Робинзона

Я еду в гости к вечным чудесам:

Деревьям, птицам, пастбищам покоя.

Мне плечи расправляют паруса

Рубахи, расстегнувшейся по пояс.

Хочу забыть асфальт и сизый смог,

Не слову верить, а живым приметам,

Растроганно упасть в пахучий стог

И всласть дышать… до боли, до рассвета!

Всем телом погрузиться в тишину,

Когда сквозь негу, трепетную дрёму,

Забытую давая пищу сну,

Звучит концерт скрипичный насекомых.

Проснуться раньше шумных поросят,

Взять удочку, засесть в осоке,

И слушать так, забыв о карасях,

Реки ленивой радужные вздохи.

«Деревня детства, мой тебе привет!» —

Кричу в окно, и выхожу с поклоном.

Рассудка память вдруг сказала: «Нет!»,

Решимостью пугая Робинзона.

Врасплох застигнутый, я сразу не пойму,

Откуда осы, мухи с комарами…

И вижу я, мой путь к селу

Не розами усеян, а… «блинами».

Повсюду дикость скукою грозит.

Вот что-то мерзкое прокаркала ворона.

Забыть про отдых, сон и аппетит?

Нет! Уезжаю, не сходя с перрона.

Служебный роман

Начальник отдела НИИ ИНГЛИШ КИСС

Был тайно влюблён в неизвестную мисс.

Его сослуживцы и даже жена

Страдали, не ведая, кто же она.

Отлично работа на службе идёт.

Повсюду начальнику честь и почёт.

Улыбка сияет на мудром лице,

Вслед громко вздыхают девчонки с ВЦ.

Сотрудники ценят, и любит жена,

Но мучает каждого: Кто же она?

Загадкой весь город уже заражен.

Парням не до девок, мужьям не до жен.

Не радует Солнце, противна Весна.

Все только и думают: «Кто же она?»

Пришли и собрались толпой под балкон.

В пижаме взволнованный выскочил он.

Тут громко воскликнул дотошный еврей:

«В кого влюблены Вы, скажите скорей?»

Начальник краснеет и, свесившись вниз,

«Я с детства, — им шепчет, — люблю компромисс».

У моря

Тихий августовский вечер,

Мягкий лунный свет.

Обволакивает плечи

Серебристый плед.

Слышен робкий шум прибоя.

Голос дальних стран

К нам выплескивает море

Сквозь седой туман.

Смех беспечный, плач бездомный,

Улиц шум и гам —

Всё в себе собрали волны

И примчали к нам.

Моря громкое дыхание —

Память всех веков,

Кажется рукоплесканьем

Двух материков.

Как легки и невесомы

Миллионы тонн

Звуков, обращенных в волны,

Жизни испокон!

Бездна моря, бездна неба.

Спорят верх и низ.

Всё смешав, и быль, и небыль,

Замирает бриз.

Подползла волна морская.

Откатила прочь.

Чью-то тайну выдавая,

Тихо шепчет в ночь.

О патриотизме

Руки в карманах, и ветер в лицо.

Только на родине мне хорошо.

Прибыл в Америку, чуждый язык.

Мать моя Родина, я — большевик.

Чуть пообвыкся, авто на прокат.

Родина-мать, я — уже демократ.

Деньги в карманах, улыбки оскал.

Мать моя Родина, я — либерал.

Дом приобрёл, стоеросовый рай.

Родина-мать, извини и гудбай!

Воспоминание о будущем

(Наточке)

Нежен и ласков ветер,

Но он не мой и не твой.

Ночью нас ловят в сети

Звезды над головой.

Слову не тесно в песне,

Мечте — средь ночных светил.

Всё просто, пока мы вместе,

И ветер прохладно мил.

Счастью в любых одеждах

Легко дышать голубым.

Об этом побегам надежды

Расскажет осенний дым.

Не больно косе о камень,

И так уверен рассвет…,

Лишь давит за пазухой память

С тобой не знакомых лет.

Просто лишь то, что просто.

И так ли просты цветы?

Любви обитаемый остров

В слепящем тумане мечты.

1985

Детсадовское

На работе папка мамку

Променял на наркоманку.

Нас же кашей и ириской

Не заманишь в группу риска!

Осень сбежавшего попугая

(Бориске в школу)

Осень, осы. Много ос.

Кеша осенью замёрз.

Попугаю холодно,

Попугаю голодно.

Не стерпел — сорвался вдруг

Вместе с утками на юг!

Самолечение

Беды все от нервов.

Если что не так,

Принимаю небо

Утром натощак.

Если небо в грозах,

Иначе лечусь —

В безобидных дозах

Принимаю грусть.

Стресс серьёзных косит.

Я, ему назло,

Пью Весну и Осень.

И пока везло.

Старость неизбежна.

От её гримас

Помогает нежность

Ненаглядных глаз.

От всего, что давит,

Колет и саднит

Быстро исцеляют

Солнечные дни.

От простуд в ненастье

И сердечных ран

Принимаю счастье

С горем пополам.

Сыну

(тогда ещё очень маленькому)

Печаль и радость так переплелись,

Что кажутся едиными, как атом.

Восход лучистый, устремленный ввысь,

К нам грустным возвращается закатом.

Мой первенец, мой маленький хитрец,

Нас не торопит вечная разлука.

Я радуюсь тебе, а вспомнился отец.

Он так хотел, но не дождался внука.

Малыш, постой. Не рви событий нить.

Наступит срок, и ты покажешь зубки.

Кто начал бегать раньше, чем ходить,

Рискует жить в плену своих поступков.

Всегда беспечен, весел, шаловлив…

Но вот задумался без видимой причины.

Глаза отца, о чем-то загрустив,

Взглянули на меня глазами сына.

1987

Дачное

Надоели эти тучи,

Непогода и дожди.

С неба льет поток гремучий —

Дачных прелестей не жди.

Небо мрачно множит лужи.

В лужах свет неотразим.

Старый трактор неуклюже

Ковыляет по грязи.

Тучи не пускают к грядкам,

Не горланят петухи,

Что способствует порядком

Урожаю… на стихи.

Если не сутулиться

Хорошо на улице,

Можно не сутулиться,

Можно папироскою дымною пыхтеть,

Можно солнцу щуриться,

Пнуть ногою курицу,

И пройтись хозяином, если захотеть.

Лепестков метелица

Белою медведицей

Налетит, обнимет вдруг памятью былой.

Нежно уколоться

Розой у колодца,

Погрустить о прожитом с ключевой водой.

Но без сожаления

Капают мгновения.

Закатилось солнышко вот уже на треть.

День уходит в сумерки.

Все печали умерли.

Сколько этой старости? Можно потерпеть.

Тени прошлого

Сами не заметили как стали

Все мы второсортными людьми,

Выпуская на душу в год стали

Больше, чем свободы и любви.

Чем нам время опалило душу?

Холодом? Огнём? Устами ли?

Стал народ доверчив и послушен

Тем, кто смелость к стенке ставили.

Тени прошлого врасплох застали нас,

На столетья правду замутив.

Холодно пока, но вот проталина.

Вот ещё, их много на пути.

Нас ведут речами и салютами

По дорогам, разоренным в дым.

Прошлое объявлено запутанным,

Будущее — светлым и простым.

Впереди шагая, как отстали мы,

Примеряя так и сяк марксизм.

Слева корчит рожи призрак Сталина,

Справа — воровской капитализм.

Предчувствие

Я провожаю годы и города,

Словно куда-то спешащий поезд,

Проносящийся, грохоча,

Без остановок для перестроек.

Я провожаю людей и лица,

Словно во встречном составе теряю.

Женщин забудешь ли? А вот влюбиться

По-настоящему … не успеваю.

Я провожаю скрытный как шорох

Зов тишины в незнакомом подъезде,

Ветра игру в невидимку за шторой,

Мнимые тайны немых созвездий.

Я провожаю усталость мускул,

Всё, что задумал и не исполнил.

Боль, что когда-нибудь не отпустит,

Я провожаю, и буду помнить.

Я провожаю, смеясь и скорбя,

Комик ли, трагик, не названный третий.

Я провожаю сегодня себя

К той, кто меня обязательно встретит.

1985

Плод размышления

Звук осторожный и глухой

Плода, сорвавшегося с древа…

Осип Мандельштам

Чмок перезревшего плода,

На лоб свалившегося с древа,

Напомнил мне, как будит дева,

Решившая ответить: «Да»…

Когда-нибудь иначе будет —

Хрусталь небесный глух и груб —

Горячий чмок упавших губ

Мой лоб холодный не разбудит.

Бакенбард

Скромно свесив бороду,

Неприметный с виду

Нёс поэт по городу

Грусть свою с обидой.

Лишь не бривши бороду,

Стихотворцу гоже

Грусть носить по городу

Со счастливой рожей.

Штампы

Созрела осень, и сверху каплет.

Омлет яичный звучит, как «Гамлет».

Кричу в пространство, на грани чуда:

— Куда вы, братцы? Туда?

— Оттуда!

Скребу, вздыхая, перстами темя,

— Лихие люди, лихое время!

Не судьба

Листья в парке пропахли осенью,

Скоро им полыхать огнём.

Белый дым их печальной проседью

Поплывёт потускневшим днём.

Не сложилось и уж не сложится.

Накатила на сердце грусть.

Разноцветные листья тоже тут

Ждут парада в последний путь.

Всё готово, чтоб стать прохожими,

Всё, что было, отринув прочь.

Бесполезны слова расхожие,

И стихами тут не помочь.

Сожаления запоздалые

И случайные встречи глаз

Еще будут, но листья алые

С нами вместе в последний раз.

Очень близко, но без крушения

Наших судеб прошли корабли.

Листья в парке без сожаления

Будут помнить другие дни.

1983

Настроение

Отчего вдруг так хочется жить?

Отчего так мучительно хочется

Струи ветра ладонями пить,

Плыть в туман к островам одиночества?

Оттого ли, что снова Весна

Расплетает зелёные косы?

Оттого ли, что ночи без сна

Прогуляться по улице просят?

От того ли, что радуги серп

Косит стебли дождя на рассвете,

И живые припухлости верб

Так смешно размечтались о Лете?

Лето

Снова вернулось Лето,

Берег крутой, река.

В небе твердят об этом

Белые облака.

Снова вернулись звёзды,

Танцы на берегу.

Ягод скупые грозди

Сумерки стерегут.

Снова вернулись птицы,

Пение соловья.

Мне это будет сниться

Минимум до января.

Снова вернулась радость,

Светлый покой Луны.

Медленно за ограду

Трепетный сон уплыл.

Трав колыбельный запах

Волосы чуть качнул.

С радости я не плакал,

Может, теперь начну.

И как отраву дымную,

Что не даёт заснуть,

Зимнюю прозу выдохну.

Летним стихом вдохну.

Когда накипело

(шуточные стихи)

Даже осени пожелтелость

Гасит времени синий цвет.

Очень в молодости хотелось

Огрубевших в ладошках лет.

Но судьба всё прочла иначе,

Сытость трав в синеве тая.

Я прикован к машине, даче —

С этим сжился когда-то я.

В смоге лет задохнулась нежность.

Пошлость снов, как зубная боль.

Проклинаю я, неизбежно,

Поедавшую душу моль.

Свет Луны не согреет плечи.

Отсыреют в вине слова.

Обнищание душу лечит,

Обмещание — никогда!

Старая сказка

Повстречались две мечты

В тихом омуте столетий.

Ярко звёзды жгли костры,

Плакал Месяц — лишний третий.

И всю ночь любви глаза

В лица нам смотрели звёздно.

Долго нас трава в слезах

Провожала ранью поздней.

Но, как искры от костра,

Невозвратны счастья миги.

Вот и кончился парад

Дней-страниц в волшебной книге.

Только Месяц в вышине

Часто ночью бродит поздно,

Где трава в седой росе

Смотрит ласково и звёздно.

Шурику К

Фактурой — хоть под эполеты,

Трудов и лет полна сума.

Умён. Но даже в эти леты

Не знает горя от ума.

Лене М

Иду в хорошем настроении

На встречу в праздничный отдел,

Вдруг, слышу: «Вон — товарищ Ленин!»

Застыл я и оторопел.

Весна — период обострений,

Но казус сей легко понять:

Словами «он — товарищ Ленин»

Здесь можно каждого назвать.

Времена жизни

Меняет лета изумрудный цвет

Природа на осенние одежды,

Но скорби смертной в том процессе нет —

Всё продолжается, как прежде.

Слепым дождем с небес стекает грусть,

Особым блеском зубоскалят лужи,

И солнце сердцу учащает пульс,

Горячим диском облака утюжа.

Что будет завтра, или через год —

То безразлично берегам зелёным.

Беспечно в воду смотрит небосвод,

И рукоплещут ветру ветви клёна.

Лишь род людской, гремя на счетах строк,

Итожит суммы прожитых мгновений,

Не ведая, что призрачен итог,

Что прелесть жизни в смене поколений.

Ирине Чупис

(учёному и поэтессе)

В чёрный вторник, страшный вторник

Снился мне кошмарный сон:

В нём по-русски пел Бетховен,

А чуть позже — Мендельсон.

Сам Шекспир слегка насупясь,

Тоже, видимо, устал,

Переводы Иры Чупис

С уважением читал.

А потом придумал пьесу

Про сегнето-магнетизм,

Тербий, Грецию, Одессу,

И научный культ-туризм.

Байрон спорили с Лонгфелло

О горе Фернандо-По.

Вышел злой, как Азазелло,

Ворон из Эдгара По.

В завершение кошмара

Ворон каркнул мне в глаза:

— Будешь спать на семинарах? —

Я ответил: — Никогда!

Перед грозой

Грозовые облака,

Вечер гаснет в травах.

Принеслась издалека

Воронья орава.

Всё тревожней вышина,

Тише и темнее.

Одуванчиком Луна

Пред грозой бледнеет.

Старый дуб листвой дрожит,

И, как черт от палки,

Хвост поджав, в сарай бежит

Пёс смешной и жалкий.

Осенний этюд

Как посланник зимних стуж,

Золотым грозя парадом,

Из больших и малых луж

Смотрит осень тусклым взглядом.

Только хрупкая роса,

Словно капельки рассвета,

Да влюбленные глаза

Отражают зелень лета.

Академику Пастуру

Он никогда не скажет «пас»,

И не пропустит тур.

Всегда в отличной форме — Ас!

Без всяких физкультур.

На семинарах — демократ,

А, значит, быть войне,

Когда сморозишь что не так,

И ты не на коне.

Взяв в руки мел, в любой среде

Порядок наведёт.

А там, глядишь, с его идей

И нам перепадёт.

Ему не нужен пулемёт

Над пропастью во ржи.

Он чистой логикой возьмет,

И не пропустит лжи.

Стоит за истину горой

Как древнегреческий герой,

Царь Леонид из Спарты,

Наш академик Пастур!

Забытый поэт

Одичал и оброс сединой,

Прячет старость за серой осиною,

Откричался, теперь он иной —

Бережёт тишину лебединую.

Здесь торжественно время течёт,

Отдыхают усталые пристани,

Только прошлое в зеркале вод

Смотрит ввысь изумлённей и пристальней.

Каштаны

Каштаны падают

и о землю бьются.

Словно, на ветках

им что-то мешает,

И через боль и паденье

решают,

Вдруг расколоться

и улыбнуться.

На юбилей Е. Сыркина

Когда печаль, или в бюджете дырки,

Плохое настроенье, хоть убей,

Не думая, скажите «Сыыыркин»,

И расцветёт улыбка до ушей.

Лимерик

На работе красавица Делия

Выпекала мучные изделия.

Экономя муку,

Подсыпала труху,

Но повсюду снискала доверие.

Весь мир — часы

Весь мир — часы,

А люди в них — песчинки.

Их суета за счастьем колбасы

Не требует завода и починки.

Жить нелегко, всё зная наперёд.

Ведь перемен безжалостная лопасть

Нас твёрдо и уверенно ведёт

В одну для всех прожорливую пропасть.

Когда-то я был где-то наверху

Открыт ветрам, и верил в чепуху.

Теперь в тисках судьбы неотвратимой,

Влекомый вихрем лет,

Я счастлив, что любил и был любимым,

Что есть стихи, в которых смерти нет.

Атланты

(вариации на тему)

Их красоту снарядами

Уродует война.

Александр Городницкий

Когда холодным градом

Колотят в сердце дни,

К любому парку рядом

Как блудный сын приди.

Здесь без любви и гнева,

Широкие в плечах,

Деревья держат небо

На трепетных руках.

В зелёной униформе,

Но не хотят войны.

Вкопались в землю корни,

Стволы напряжены.

Петь про деревья песни

Важней иных работ —

Они зачахнут если,

И небо пропадёт.

В тоске заплачут совы,

Поля заполнит тля,

И станет дождь лиловым,

И сморщится Земля.

А небо ждать не будет,

Его расчёт простой:

Грозит оно всем людям

Озоновой дырой.

Им не нужны награды,

И слава не нужна.

Весной цвели как надо,

А смена не взошла.

Днём ловят свет нарядами,

Им ночью не до сна.

Их красоту снарядами

Уродует война.

Прекрасны, и навеки

Повёрнуты на Юг.

В ветвях гуляет ветер,

И птицы гнёзда вьют.

И для гнезда надежды

Здесь место есть, пока

Деревья небо держат

На трепетных руках.

Последнее желание

Если что-то выпросить

Я бы мог у Бога,

Не просил бы сытости

В золотых чертогах.

Я б иного попросил:

Чтоб в кошмар проснуться,

Чтоб всегда хватало сил

Солнцу улыбнуться,

Чтоб со мной смеялась ты,

Птицы пели с нами,

Пахли пчёлами цветы,

А леса — грибами,

Чтобы быстрая река

Берег огибала,

Чтобы вдруг не умереть,

Всё начав сначала.

Если б смерть я выбрать мог

(Жизни круг очерчен),

Если мне позволит Бог

И позволят черти,

Я б в последний миг просил

Рук твоих коснуться,

Вишню — в рот,

И, надкусив,

Соком захлебнуться.

Шропширский парень, XL

(Альфред Хаусман, перевод)

Мне в сердце, раня, прилетел

Страны далекой ветер.

Что этот призрачный удел,

Тот холм и шпили эти?

То — край утраченных утех,

К дорогам чуждым грусти,

Где я ходил счастливей всех,

Мне не дано вернуться.

Я — Никто!

(Эмили Дикинсон, перевод)

Я — Никто! А кто же ты?

Может — Никто — тоже?

Ну, тогда здесь пара нас — но молчи!

Известность нам — лягушачья кожа.

Как печально — Кем-то — стать!

Быть публичным — чтоб до рвоты —

О себе весь день кричать

Восхищенному болоту.

Осенняя песня

(Поль Верлен, перевод)

Протяжные всхлипы

осенних скрипок

дождливо и сонно

ранят мне сердце,

игравшее скерцо,

тоской монотонной.

Звоном полночным

часы пророчат

боль вместо улыбки.

А вспомнив радость,

что вечной казалась,

плачу, как скрипка.

Бреду наудачу

ветром подхвачен

и не смотрю под ноги.

Меня злая осень

туда — сюда носит,

как лист одинокий.

Моё сердце рыдает

(Поль Верлен, перевод)

Моё сердце рыдает,

Как над городом дождь.

Откуда, не знает,

Томленье и дрожь?

О, шёпот из детства

Дождя на стекле,

Ты — песня для сердца,

Увязшем в тоске.

Для слёз нет причины,

А сердце дрожит

Без горя кончины,

Предательства лжи.

Нет муки печальней

Не знать, где внутри

Источник печали

Без зла и любви.

Примечания

1

Базар — разговор (здесь перевод с блатного жаргона).

2

В натуре — действительно, в самом деле.

3

Фраер — человек, не имеющий никакого отношения к блатному миру.

4

Фуфло — никчёмный, пустой человек.

5

Баклан — начинающий преступник.

6

Пролить слезу — попасться на месте преступления.

7

Гнать гамму — фантазировать.

8

Ботать — говорить.

9

Откинуться — отсидеть срок.

10

Канать — идти.

11

Задвинуть — обмануть.

12

Лат. Cuprum — Медь.

13

Сортир — положение, когда последняя из шашек оказывается запертой, что означает поражение.

Content

Монарха Юрий Петрович Любовь зла. Литературные пародии и избранные стихи

Литературные пародии

Пикник

Потаённая суть

Поэт и мода

Катеты

Мотылёк

Холмс и весна

Блеск и суть

Исписанными колготками

Гипертоническая баллада

Беспощадная жалость

День и ночь

Сублимация

Вожделение

Головоломка с головомойкой

Чревобубнизм

Случившись

Истмат

Жажда

Когда к тебе утратят интерес

Пессимистическая комедия

Блокировка № 1

Блокировка № 2

Заложники простаты

Опоздал

Натурал

Мифомания

Сомнения

Бритва

Завещание поэтессы

Монолог

Промах

Без базара

Способ и случай

Хронометраж

Лирические заповеди

Осень дунула зимними хлопьями

Ошибка в диагнозе

Больничное (дешифровка)

Признание

Ответ

Железная логика

Муки и звуки

Страсти по коту

Золушка

Whoever

Поэт и звезда

Поворот

Памятник

Размышления над ручьём

Астихматизм

Карандаш

Замок грёз (старый рыцарь)

О нежности и кофе

Концерт

Вечерние страдания

Поэт и календарь

Муки поэта

Горе от ума

Щедроты

В своём отечестве

Вжик

Колыбельная

Дублет

Попытка номер семь

О природе вещей

ПодСказка

О спектре души

Отдых поэта

Прозрение

Зависть пародиста

Сонет о вреде табака

Эх, раз…

Опа!

О бабах

Дозвон

Времена года

Не родился, увы, Сократом

Остров невезения

У попа была собака

Насмешила осень

Море пустоты

Чай

Пародийный минимализм

Перевёртыши

Мираж в Калахари

Иронические переводы

Сети разума

Маскарад

Спортсмен в кровати

И в шутку, и всерьёз

Возвращение Робинзона

Служебный роман

У моря

О патриотизме

Воспоминание о будущем (Наточке)

Детсадовское

Осень сбежавшего попугая (Бориске в школу)

Самолечение

Сыну (тогда ещё очень маленькому)

Дачное

Если не сутулиться

Тени прошлого

Предчувствие

Плод размышления

Бакенбард

Штампы

Не судьба

Настроение

Лето

Когда накипело (шуточные стихи)

Старая сказка

Шурику К

Лене М

Времена жизни

Ирине Чупис (учёному и поэтессе)

Перед грозой

Осенний этюд

Академику Пастуру

Забытый поэт

Каштаны

На юбилей Е. Сыркина

Лимерик

Весь мир — часы

Атланты (вариации на тему)

Последнее желание

Шропширский парень, XL (Альфред Хаусман, перевод)

Я — Никто! (Эмили Дикинсон, перевод)

Осенняя песня (Поль Верлен, перевод)

Моё сердце рыдает (Поль Верлен, перевод)

Примечания