Сергей Майдуков

Любовь вне закона

Глава первая. Один пистолет, три трупа

С того момента, как прозвучал клич «По коням!», минуло уже полтора часа, а следственно-оперативная группа все никак не могла добраться до места преступления. То водитель по недосмотру проскочил нужный поворот, то решил срезать по грунтовке и попал черт его знает куда, то в сторожке дачного кооператива не оказалось ни одного охранника, чтобы поднять шлагбаум.

— Ломаем, — решил майор Деев, возглавлявший следственно-оперативную группу.

Ранняя седина его молодила, а набрякшие мешки под глазами, наоборот, старили, и в итоге он выглядел как раз на свои сорок два года. Женщины Деева жаловали, а начальство — нет, так что мечты о полковничьих звездах, похоже, накрылись медным тазом.

— Кто-то здесь оглох? — нетерпеливо спросил Деев.

Надеясь отвертеться, водитель снова посигналил: звук получился громкий, но какой-то безнадежный, исполненный тоски. С дерева поднялась сорока и, суетливо работая крыльями, с криком помчалась прочь, но из сторожки так никто и не вышел.

— Вот так и живем, — заметил оперуполномоченный Кашин. — Куда ни ткнись, все игнорируют. А страна катится…

— Трогай! — приказал Деев водителю.

— Глядите, товарищ майор, отвечать не мне.

— Трогай, трогай.

Квадратный лоб «Ниссана» уперся в шлагбаум, отжал его и вывернул из креплений. Полосатый брус шлепнулся в лужу талой воды. В тот же миг, как чертик из табакерки, на крыльцо выскочил охранник в черно-сером камуфляже. Физиономия у него была помятая, в руке он держал дубинку.

— Ну, началось… — вздохнул водитель.

— Ты что творишь, меринос? — заорал охранник. — По какому праву?

Деев легко и ловко выбрался наружу и обогнул автобус.

— Представься, — потребовал он. — Ты кто такой? Почему дрыхнешь на службе?

— Кто дрыхнет? — забубнил охранник, косясь на выставленное удостоверение. — Я на посту. Дежурство несу.

По-видимому, прежде чем выйти к нарушителям, он вызвал подкрепление, и теперь на место событий спешила «газель» на высоких колесах.

— Небось, по дачам шарили, — предположил кинолог, почёсывая за ухом жмурящуюся овчарку. — С зимы дачи пустуют, парням раздолье — гуляй не хочу. Если что, всегда отбрехаться можно: мол, сигнализация сработала, прибыли по тревоге.

— У нас прошлой зимой стиральную машинку увели, — поделилась воспоминаниями эксперт Фельдман. — Все вещи на местах, а машинка — тю-тю, и спросить не с кого.

— Охраннички, — сказал Кашин. — Ох, рано встает охрана…

— У тещи однажды тоже так вот на дачу забрались и до весны жили, — мрачно произнес следователь Величко. — Мало того, что все запасы сожрали, так еще на столе кучу наложили на прощанье. Это вместо благодарности.

— Катимся, — вздохнул Кашин. — И докатимся.

Пока они обсуждали превратности дачной жизни, Деев успел построить всех троих охранников в буквальном и переносном смысле этого слова. Виновато понурившись и перетаптываясь на мокром асфальте, стояли они перед начальником в ряд и гудели что-то в свое оправдание. В принципе, у них имелось собственное начальство, и какой-то офицер полиции был для них, что называется, не пришей к звезде рукав, но Деев умел поставить себя так, что ему подчинялись.

— Я предупреждал, что мы приедем? — перебил он бормочущих охранников. — Просил встретить?

— Так мы ждали, — сказал тот, который проспал, — а вы все не едете и не едете.

— На то были веские причины, — отрезал Деев. — Знали бы вы, сколько преступлений ежедневно совершается в одном только этом районе. Но вам лучше не знать, парни. Чтобы не травмировать свою молодую психику. Кто из вас первым труп увидел?

Деев обвел взглядом охранников. Один из них непроизвольно вытянул руки по швам, как делал это, наверное, лет двадцать назад, пребывая на срочной службе в армии.

— Я, — сказал он. — Иду, а он лежит. Ноги внутри, а сам снаружи.

— Ты к нему приближался? Трогал что-нибудь?

— Зачем мне трогать? — охранник пожал плечами. — Что он, баба?

— Некоторые, — объяснил Деев, — по карманам шарят или, того хуже, на место преступления лезут в надежде поживиться. Так вот, если бес попутал, то лучше сознаться сразу. А то ведь следы все равно всплывут. И пальчики.

— Какие пальчики? — встревожился другой охранник.

— Вот эти, — Деев красноречиво пошевелил пальцами, то собирая их в горсть, то растопыривая. — Какими отпечатки оставляют. А то ведь можно и по делу пойти…

Парни не стали спрашивать, «куда». Они родились и выросли в стране, где этот маршрут был всем хорошо известен: следственный изолятор, этап, лагеря.

— Я к телу не подходил, — твердо заявил охранник. — Там во дворе еще снег лежит и грязно. Только дурак топтаться станет.

— Сообразительный, — похвалил Деев. — Молодец. Теперь показывай, где это, а то до вечера провозимся.

Он еще не знал, что ему и сотрудникам предстоит работать на месте преступления не то что дотемна, а до глубокой ночи. Убийство-то оказалось тройное…

* * *

Кинолога с собакой в дом не пустили, поскольку, помотавшись по округе, они принесли на ногах столько грязи, что затоптали бы все следы внутри.

— Нашли что-нибудь? — поинтересовался Деев, выглянув в двери.

— Голяк, — сказал кинолог.

— В общем, как обычно.

— Ну зачем вы так, товарищ майор? В прошлом месяце мы с Рамзесом…

Не дослушав, Деев вернулся в дом. Для этого ему пришлось перешагнуть через тело на пороге, мешавшее ходить и не позволявшее закрыть дверь.

Этому покойнику, как и двум остальным, было не больше двадцати. Его застрелили в спину, когда он пытался выскочить из дома, где уже были убиты его товарищи. Стрелок оказался неопытным. Судя по ранениям, ему пришлось сделать не менее трех выстрелов, чтобы остановить последнюю жертву. Огонь велся не в упор, но с очень близкого расстояния. Одна пуля поразила бедро убитого, вторая засела в тканях правого плеча, и лишь третья вошла в середину спины, пробив легкое и нашпиговав сердце осколками позвоночника. А ведь могли быть и другие пули, пролетевшие мимо и засевшие в стене либо расплющившиеся о нее и отрикошетившие в стороны.

Величко, усевшись на тумбочку, деловито строчил акт осмотра места происшествия. Глаза его, независимо от движений руки, блуждали по просторному холлу, который он по старинке именовал «прихожей». Но это был именно холл — с огромным зеркалом, декоративным рыцарем и картинами на стенах. В последние годы состоятельные люди повадились возводить особняки не в черте города и не на отшибе, а в таких вот дачных поселках, куда подведены дороги, электричество и прочие блага цивилизации. Этот дом принадлежал Тамонниковым, но Деев пока не спешил сообщать им о трагедии. Потрясенные родители помешали бы процессу осмотра, дознания и следствия. Нужно было собрать улики, выяснить личности всех троих и хотя бы в общих чертах представить картину преступления.

— Подошвы чистые, — пробормотал Величко, почесывая ручкой кончик носа. — Значит, по всей видимости, покойник вместе с остальными прибыл на место преступления в автомобильном транспорте.

Он уже занес ручку над бумагой, когда был остановлен словами Деева:

— Думай, что пишешь, Коля. Важна каждая буква, не то что слово. Как это покойник прибыл на место? Его в багажнике привезли? Или он у тебя зомби из американских ужастиков?

— Н-да, глупо получается, — согласился Величко со вздохом.

— Путанно, а не глупо, — поправил Деев. — Документ должен быть предельно точным и понятным, чтобы у читающего не возникало никаких вопросов и сомнений. Ты уже четвертый год в деле, а позволяешь себе всякую лирику.

— Исправлюсь, товарищ майор.

— Ты не подумай, что я к тебе цепляюсь, Коля. Просто мы не имеем права на ошибку. Есть такая профессия — преступников за решетку сажать. И мы сажаем. А ты, Коля, тормозишь процесс. То напишешь, что на стекле оставлен отпечаток ладони, а с какой стороны, не уточняешь. То входное отверстие у тебя на месте выходного. Непорядок. Нам дела на доследование возвращают, а преступники на свободе гуляют. — Деев деланно погрозил подчиненному пальцем. — Каждая наша ошибка может иметь фатальные последствия. Сам знаешь, что бывает, когда дело в суде разваливается из-за таких вот погрешностей.

— Знаю, — удрученно вздохнул Величко.

Ему уже дважды урезали зарплату, лишали премий и переносили отпуск на зимнее время. Нет ничего хуже для правоохранительных органов, чем выпустить подозреваемого из своих когтей. Страдают при этом все, сверху до самых низов. Если уж кто попался, то его необходимо посадить любой ценой. Вот почему так важна документальная база. Чем она крепче, тем меньше шансов у «мышки» выскочить из «мышеловки». Каждый оправдательный приговор, вынесенный судьями, ложится темным пятном на репутацию органов обвинения. А наказывают за это потом следаков, оперов и экспертов.

— Будь предельно собран и внимателен, — попросил Деев отеческим тоном. — То, что ты отразишь в протоколе, останется там навсегда.

— Что написано пером, не вырубишь топором, — понимающе кивнул Величко.

— Именно, Коля, именно. То, что ты видишь перед собой, больше никогда не повторится. Тело уберут, кровь замоют, предметы переставят. Поэтому то, что ты фиксируешь сегодня, будет тем основанием, на которое сможет опираться и дальнейшее следствие, и прокурор, и суд при вынесении приговора.

— Я так полагаю, тут на «вышку» потянет, — солидно произнес Величко. — Судя по всему, убийца действовал один, обдуманно и хладнокровно.

— Опять лирика, Коля. Не фантазируй, излагай только факты, ничего, кроме фактов. Учти, я филькину грамоту не подпишу.

Сделав это внушение, Деев перешел в гостиную, где трудились Кашин и Фельдман. Работа оперативника заключалась в том, что он ползал по полу, собирая в пакетики все, что могло иметь отношение к убийству. Эксперт закончила осмотр одного трупа и теперь перешла ко второму.

— Опаньки! — воскликнула она, перевернув тело с живота на спину. — А у нас тут сексуальный мотив имеется.

Джинсы убитого были расстегнуты, половой орган застыл в полувозбужденном состоянии. Фельдман потрогала его пальцем в перчатке, задумчиво подвигала губами.

— Похоже, паренек кого-то трахать собирался, — сказала она. — Или склонял к сексу.

— Успел? — спросил Деев с надеждой. — Слюна или другие выделения нам бы не помешали.

— Нет, — покачала головой Фельдман. — Насколько я понимаю, контакта не получилось. Не довелось мальчику получить удовольствие перед смертью. Стреляли почти в упор. Два раза.

Действуя осторожно, чтобы не перепачкаться кровью, она задрала на убитом свитер и майку. Оба входных отверстия были неровные, кожа опалена пороховыми газами.

— Копоть? — спросил Деев.

— Разве что на одежде, это в лаборатории проверим, — ответила Фельдман. — На теле ни копоти, ни ожогов. Отпечатков дула тоже не наблюдается. Думаю… — она прищурилась, выпятив губы. — Думаю, где-то с такого расстояния били. — Она отмерила ладонями метровый отрезок в воздухе. — Два раза подряд.

— А второго?

— Второй и стоял там, где лежит. Пуля в левый глаз вошла. Метров с трех-четырех наповал. Меткий выстрел.

— Не думаю, — сказал Деев, показывая пальцем. — Стена минимум в двух местах продырявлена, и в окне дырка. — Он быстро прошел вперед, отбросил штору и торжествующе усмехнулся. — Я же говорил!

— Как вы догадались, товарищ майор? — изумился Кашин.

Он дополз до дивана, намереваясь заглянуть под него, и теперь стоял на коленях, отряхивая ладони.

— Да он на вас прямо-таки молиться готов, Никита Михайлович, — пошутила Фельдман.

Кашин, испугавшись, что его примут за подлизу, поспешно вскочил с пола. Деев усмехнулся:

— Элементарно, Ватсон. Из окна сквозит, и в шторе дырочка светится.

— А-а-а… — протянул Кашин и этим ограничился.

В комнату вбежал Рамзес, прижал уши и шумно отряхнулся. Запахло мокрой псиной. Фельдман поморщилась.

— Я же просил! — выкрикнул Деев.

Следом за овчаркой явился кинолог и показал пистолет, подцепленный сучком за предохранительную скобу.

— Нам теперь можно, — сказал он. — Заслужили.

— Ух ты! — восхитился Кашин.

— Нормально, — похвалил Деев, приближаясь. — Где нашли?

— В кустах у задней калитки, — доложил кинолог. — Попробовали еще раз след взять, но дошли до мостика и потеряли. Снег тает, да еще дождик прошел. Рамзес, молодчага, старался, но…

Кинолог развел руками. Рамзес, услышав свое имя, посмотрел на него умными карими глазами и коротко гавкнул. «Странно, — подумал Деев, — как пса зовут, я помню, а фамилия хозяина вечно из головы вылетает».

— За мостом дорога? — спросил он. — Может, убийца на машине уехал?

— Разве что на танке, товарищ майор. Развезло — жуть.

— А следы? — напомнил Кашин с таким проницательным видом, что хоть прямо сейчас в детективный сериал.

— Все затоптано, — разочаровал его кинолог. — Там за пустырем еще один поселок. Оттуда через пустырь на асфальт выходят и к трассе топают. Автобус, магазин, то, се…

Рамзес поднял заднюю лапу, намереваясь помочиться на журнальный столик. Фельдман негодующе крикнула. Кинолог оттащил пса и пояснил с извиняющейся улыбкой:

— Не привык к приличной обстановке. Все на выездах да в вольере. Откуда хорошим манерам взяться?

Фельдман посмотрела на него с неожиданным интересом.

— А домой почему не берете? Жена против?

Кинолог приосанился.

— Я не женат, — сказал он. — Но в общагу с собакой не пускают.

— А… — Фельдман отвернулась.

— Я летом в свою квартиру перебираюсь, — сообщил кинолог. — Уже все выплатил, осталось только небольшой ремонт сделать. Чисто косметический.

— Мы тоже думали — косметический, — сказал Кашин. — А ремонт на полгода растянулся. Там же все на соплях, все сикось-накось…

Пока они беседовали, Деев вышел в холл — не столько проконтролировать Величко, сколько чтобы еще раз посмотреть на убитого.

— Он и есть Тамонников, — сказал следователь.

— М-м? Как установил личность?

— Очень просто, товарищ майор. Залез в карман, а там карта банковская. Я позвонил, соврал, что карту на улице нашел, хочу вернуть владельцу.

— Фамилию в протокол занес? — спросил Деев, присев на корточки рядом с телом.

— А как же! — просиял Величко.

— Поторопился, Коля. Как бы переписывать не пришлось.

— Это еще почему?

— Может, он карточку у кого-то из приятелей спер, — предположил Деев задумчиво. — Или убийца ему подсунул, чтобы нас с толку сбить. Я же говорил: факты, факты и только факты. Никакой отсебятины, никаких домыслов.

Величко с ненавистью посмотрел на парня у своих ног.

— Устроили тут, понимаешь… Им тут что, Чикаго?

Деев на это никак не отреагировал. Он изучал выражение лица покойника, перекошенный рот, стиснутые кулаки. Одежда была модная и явно не на вещевом рынке купленная: новенькая толстовка, яркие брючки, дорогие кроссовки.

Цокнув языком, Деев вернулся в комнату, чтобы осмотреть остальные трупы. Тот, что с расстегнутой ширинкой, был одет с вызовом, заключавшимся в драных штанинах и пиратском черепе на свитере. Лет 20–25, точнее по мертвому лицу не определить. Половой орган без признаков обрезания и выпущенного семени. «Член без особых примет, среднего сложения», — пошутил про себя Деев, мимолетно улыбнулся и встал над парнем с выбитым глазом и вышибленными мозгами. Похоже, он был самым младшим в этой компании.

— Итак, вот что мы имеем, — заговорил Деев по привычке озвучивать свои умозаключения, дабы проверить, как воспринимают их окружающие. — Хозяин дома, предположительно Александр Тамонников, привез в загородный дом родителей веселую компанию. Сколько их было, охранники не видели, потому что окна автомобиля тонированные, а дело было ночью. С большой степенью вероятности можно предположить, что было их четверо.

— Трое парней и одна девушка, — вставила Фельдман. — На столе почти полная бутылка виски и открытое шампанское. Винный бокал один. Со следами помады.

— Именно, — согласился Деев. — Они немного выпили, покурили…

— Анашу, — уточнил кинолог, успевший обнюхать пепельницу с папиросными окурками.

— Теплая была компашка, — сказала Фельдман.

— Они все были уже навеселе, — продолжал Деев. — Охранник, пропустивший их, заметил, что машина подозрительно вильнула, когда набрала скорость за шлагбаумом. Кроме того в доме было выпито слишком мало, чтобы дело дошло до трагедии. Девушка сидела здесь, — он показал на диван. — По неизвестной причине при ней имелось оружие. Когда один из парней расстегнул джинсы и хотел вступить с ней в половую связь, она открыла огонь.

— Не удивлюсь, если выяснится, что он предложил ей сделать ему… Ну, вы знаете это модное словечко. Только пакость остается пакостью, как ее ни назови.

Эксперт Фельдман состроила мину, означавшую, что уж она-то никогда бы не позволила себе ничего подобного. Правда, шевельнувшаяся бровь намекала на некоторые вольности, допустимые в отношениях с очень близким, очень дорогим мужчиной, однако распознать сигнал смог бы только чрезвычайно наблюдательный человек, каковым кинолог не являлся. К тому же его внимание было поглощено рассказом Деева, изобилующим весьма яркими и правдоподобными подробностями. Заслушался даже Величко, закончивший работу в холле. Правда, он не удержался от искушения поддеть начальника, припомнив ему эпизод с банковской картой:

— То, что здесь была девушка, не факт, а допущение, — произнес он с умным видом, как бы в пространство, ни к кому конкретно не обращаясь.

Деев реплику мимо ушей не пропустил, отреагировал моментально.

— Я оперирую фактами, лейтенант, — сухо сказал он. — Вот, — он снял со спинки дивана длинную волосинку. — И вот, — находки были протянуты Фельдман, уже приготовившей для них отдельный пакетик. — И вот, — Деев заглянул в пепельницу. — Мы имеем следы помады на одном из окурков, а покойники, как можно убедиться, женской косметикой не пользовались.

Пристыженный Величко присел в сторонке и продолжил составление акта осмотра места происшествия. Эксперт Фельдман вооружилась пинцетом и принялась собирать окурки. Кинолог и его пес заняли такую позицию, чтобы беспрепятственно разглядывать ее сзади. Кашин и Деев расхаживали по комнате, заглядывая в книги, шкафы и за картины на стенах.

Только покойники ничего не делали. Все, что им осталось на этом свете, так это гнить и разлагаться.

Глава вторая. Под особым контролем

Пампурин раздраженно отставил чашку и, хмурясь, уставился на дочь.

— Опять не пойдешь? У тебя два зачета с прошлой сессии не сданы. Не пора ли за ум взяться? Одни гульки на уме. По-твоему, мы твое обучение оплачиваем, чтобы ты могла по ночам шляться неизвестно где?

— Валера! — укоризненно воскликнула жена. — Девочка больна.

— Не вмешивайся, Маша! Вечно ты за нее заступаешься!

— Как же мне за нее не заступаться? Она моя дочь.

— Моя, между прочим, тоже. Но это не дает ей повода отлынивать от занятий.

— Никто не отлынивает! — Наташа вскочила из-за стола, едва не опрокинув стул. — Болею я, можешь ты понять?

— Что-то я не слышал, чтобы ты кашляла, — заметил Пампурин сердито.

Разгорячившись, он не заметил, как раздавил яйцо всмятку, и теперь желток стекал по пальцам, не улучшая и без того не слишком радужное настроение.

— Померяй температуру и вызови врача, раз больна, — крикнул он в спину дочери.

Наташа развернулась в коридоре и заглянула в кухню, чтобы выкрикнуть в ответ:

— У меня не простуда, ясно? Но мне плохо, можешь ты это понять?

— Что это с ней? — удивился Пампурин, когда они с женой остались одни.

Почти все пространство оконной рамы занимало серое мартовское небо с росчерками голых веток. Снег то таял, то опять валил крупными хлопьями. Уже не зима, но еще и не весна, а хотелось определенности.

— Вы, мужчины, иногда такими глупыми бываете, — покачала головой Мария. — Неужели тебе все растолковывать надо?

— А-а-а, — протянул Пампурин. — Вот оно что.

У него было простое и правильное лицо: с глубокими морщинами на щеках, прямым ртом и красивыми ореховыми глазами. Подбородок мощный, пожалуй, даже излишне мощный, раздвоенный. Порядком отросшие волосы гладко зачесаны назад, от чего на лбу из них образовался треугольник. Голос хриплый, как у заядлого курильщика.

Жена его обожала. Дочь тоже. Но в семьях всякое случается. В том числе и разные недоразумения.

— Наконец-то догадался, — сказала Мария, шумно собирая посуду со стола. — Слава тебе, господи.

— Что-то я не припомню, чтобы ты работу по… гм… «техническим причинам» пропускала, — заметил Пампурин, подходя к мойке.

Он уже был в костюме, но галстук пока не завязал, и это было очень правильное решение, учитывая лопнувшее яйцо.

— Наташа тяжело переносит критические дни, — тихо объяснила Мария, ставя посуду под струю воды. — А твои нападки ставят ее в неловкое положение. Ты к ней цепляешься в последнее время.

— Я не цепляюсь!

— Цепляешься!

— Я просто пытаюсь держать ее в рамках, вот и все. После того случая, когда она явилась под утро…

— Со всеми бывает, Валера, — вступилась за дочь Мария.

— И с тобой было? — насторожился Пампурин.

— Ой, чего только мы по молодости не вытворяли… — она отмахнулась, а по губам ее скользнула чуть заметная улыбка. — И выпивали, бывало, и по дискотекам бегали, и… — жена хихикнула. — Да ты и сам еще тот гусь был. Помнишь, как в Бердянске украл меня у родителей? Кстати, я и забеременела тогда…

— А Наташке рано! — прошипел Пампурин. — Ей учиться нужно, ума-разума набираться. Вот получит диплом, тогда и…

— У меня ты диплом не спрашивал, когда в постель тащил.

— При чем тут это! — он поморщился. — Вечно у тебя одни глупости на уме.

— Только ты у нас праведник! — перешла в наступление Мария. — А кто позавчера домой пьяный приполз?

— Ну уж и приполз… — Пампурин быстро покинул кухню, взял галстук и стал завязывать его перед зеркалом в прихожей. — Что за манера преувеличивать? Обычная встреча одноклассников. Посидели, выпили…

Мастеря узел, он избегал смотреть на отражение жены, успевшей встать у него за спиной.

— Все одноклассники летом встречаются, на годовщину выпускных экзаменов, — сказала она.

— А мы весной, — отрезал Пампурин. — Так повелось.

Затронутая тема нравилась ему все меньше и меньше. Галстук упорно не желал завязываться правильно.

— Дай-ка я, — сказала Мария, разворачивая мужа лицом к себе. — Вот так. — Она ловко захлестнула и заправила в петлю шелковую шлею. — Доволен?

— Доволен… Эй! — он попробовал просунуть палец под галстук. — Туго, Маша!

— Это еще не туго. Вот если вздумаешь врать…

Не закончив своей шутливой (точнее, полушутливой) угрозы, Мария поправила узел и отступила, любуясь творением рук своих. Пампурин, в свою очередь, любовался ею. Она была одной из тех миниатюрных блондинок с кукольным ротиком и пышным бюстом, которые никогда не жалуются на отсутствие внимания мужчин. Васильковые глаза, оттенённые синим халатиком, казались нарисованными, как и свободно разметавшиеся локоны, обрезанные лишь немногим ниже уровня мочек ушей, чтобы были видны сапфировые сережки. Спереди волосы росли прямо от макушки, а сзади были не только подстрижены, но и подбриты, обнажая затылок с трогательной ложбинкой.

— Ты же знаешь, Маша, я никогда тебе не вру, — произнес Пампурин, погладив жену по волосам.

И это была очередная ложь, как мрачно отметил он мысленно, покидая дом и направляясь к машине. Позавчера со встречи одноклассников все только началось, причем их, одноклассников, собралось только трое, так что, по сути, это была обычная пьянка под благовидным предлогом. Намеревались тихо-мирно посидеть у Федьки Крюкова, а потом нелегкая понесла их в ресторан, где поддали уже нешуточно. Последнее, что отчетливо помнил Пампурин, это случайная встреча с рецидивистом Неделиным, проходившим в уголовных сводках как воровской авторитет Неделя. И пьяная болтовня с ним никак не красила Пампурина. Ни как солидного отца семейства, ни как старшего следователя прокуратуры.

О чем они говорили? Кажется, ничего лишнего Пампурин себе не позволил. Спросил, давно ли Неделя освободился, собирается ли взяться за ум, обзавестись семьей, устроиться на работу… Дурацкие вопросы. Неделя даже не стал притворяться, что таковыми их не считает. Сказал, что подошел, чтобы еще раз поблагодарить Пампурина.

— Да ладно, — отмахнулся тот. — Дело прошлое.

— Я твой должник, — напомнил Неделя. — Жизнь моя, может, и никчемная, но ты ее спас.

Они поёживались под укрывавшим их мокрым снегом на обочине дороги, где, как выяснилось, оба рассчитывали поймать такси. Приятели Пампурина остались в ресторане, а он нашел в себе силы отказаться от искушения и отправиться домой. Тем не менее алкоголь в крови давал себя знать, потому что Пампурин неожиданно предложил:

— Может, завернем куда-нибудь, опрокинем по рюмашке?

— Как хочешь, — сказал Неделя с непроницаемым лицом.

— Черт! — Пампурин пьяно хлопнул себя по лбу. — Совсем забыл. Тебя же за общение с «мусором» на ножи поставят.

Он редко прибегал к уголовному жаргону, хотя по роду службы владел им неплохо. И отлично знал, что если воры увидят их вдвоем, то Неделе могут «предъявить» стукачество, что будет равнозначно смертному приговору.

— Я твой должник, — повторил Неделя упрямо.

Он был моложе Пампурина лет на пять или даже больше, но со стороны они казались ровесниками. Дело было в выражении лица Сергея Неделина, в его манере держаться. Глянет — как бритвой резанет. Скажет — точно гвоздь вколотит. По-волчьи поджарый, настороженный, готовый хоть прямо сейчас убить или быть убитым. Когда его брали, он оказал сопротивление, ранил двух спецназовцев, а те его в отместку свинцом нашпиговали и умирать на снегу бросили. Пампурин, присланный на место событий для осуществления прокурорского надзора, вмешался, а бойцы на него вызверились: «Не лезь куда не просят, не то и тебя положим, а на бандюгу свернем. Пусть подыхает, нормальным людям жить спокойней будет».

Так-то оно так, однако Пампурин заартачился, полез на рожон. По правде говоря, поначалу он лишь о своем авторитете беспокоился и чести мундира, а на истекающего кровью Неделю даже не смотрел. Потом встретился с ним взглядом, прочел в мутнеющих глазах звериную тоску и не отступил, несмотря на то, что на него ствол для острастки направили. Короче говоря, отстоял парня, самолично сопроводил в больницу и там сдал докторам под расписку. За минувшие годы и думать забыл о том случае, и тут на тебе — судьба вновь свела.

Пампурин ухмыльнулся и тут же нахмурился.

— Погоди, погоди, — произнес он, старательно ворочая языком. — А что это ты на свободе гуляешь? Тебе же вроде «десяточку» впаяли?

— Если я скажу, что по УДО выпустили, ты ведь не поверишь? — сухо спросил Неделя.

Настоящим ворам условно-досрочное освобождение не светило, поэтому Пампурин нахмурился еще сильнее.

— Не испытывай судьбу, Сергей. Ты ведь в бегах, насколько я понимаю? Хочешь, чтобы еще десятку накинули? Давай явку с повинной оформим?

— Я думал, весна идет, а тут пурга такая, — Неделя скривился. — Давай замнем для ясности, прокурор. Калган за тебя подставлю, а на цырлах бегать не стану. Скажи свой номерок. Отзвонюсь — сохрани на память. Может, пригожусь, — Неделя предостерегающе зыркнул на Пампурина. — Сливать никого не буду. Это западло. С другими просьбами обращайся.

Закончив свою короткую речь и выслушав ответную, он растворился в ночи, как будто его и не было. Звонок прозвучал, когда Пампурина качало и трясло в такси. Борясь с тошнотой, он не ответил, а на следующий день перезванивать не стал. Что могло понадобиться следователю прокуратуры от вора в законе? Одна только мысль об этом была смешна и нелепа… И опасна. Ведь Пампурина тоже никто не стал бы по головке гладить за подобные контакты. Первым импульсом было уничтожить подозрительный номер к чертовой матери, но что-то Пампурина остановило. Предчувствие? Надежда еще раз увидеться с Неделей и направить его на путь истинный? Прокурор не знал. Не так давно он избавился от похмельного синдрома, чтобы задумываться. Пометил номер буквой «Н» и оставил.

Теперь, когда супруга напомнила о том вечере, Пампурин полез в карман за мобильником. Никакие контакты с преступниками, да еще беглыми, ему не нужны. В прокуратуре имеется собственная служба внутренней безопасности, которая отслеживает подозрительные связи сотрудников. Стоит оказаться «под колпаком», и на карьере можно ставить крест. Подобные пятна в биографии представителя закона недопустимы.

Пампурин уже приготовился открыть список контактов, когда в его руке вдруг зазвонил телефон. Вздрогнув, Пампурин посмотрел на светящийся экран и увидел, что вызывают его из приемной прокурора области. «Ну вот, — подумал он обреченно. — Доигрался».

* * *

Кабинет государственного советника юстиции Распопова занимал седьмую или даже шестую часть здания облпрокуратуры. В советские времена здесь размещалась лучшая школа города. Имелся там и спортивный зал, небольшой, но достаточно просторный, чтобы играть в баскетбол и заниматься гимнастикой. Теперь мяч здесь не бросали, через «коня» не прыгали, а решали человеческие судьбы. В буквальном смысле. Поэтому Распопов ощущал себя в некоторой степени богом, и был по-своему прав.

— Садись, Валерий Константинович, — сказал он, не отрывая взгляда от бумаг, разложенных на столе размером с комнату в малогабаритной квартире.

Потолок кабинета уходил чуть ли не в поднебесье, стены отстояли так далеко друг от друга, что Пампурин почувствовал себя маленьким мальчиком, который зачем-то забрел в храм. Собственно, по задумке прокурора, масштабы его владений так и должны были воздействовать на посетителей. Подавлять и принижать. Именно такой эффект всегда производили тронные залы и кабинеты высокого начальства.

Пампурин на внезапно ослабевших ногах приблизился к столу и опустился на одно из двух полукресел для посетителей. Кресла были подобраны так, чтобы сидящий едва возвышался над уровнем стола и на него можно было смотреть из прокурорского кресла сверху вниз.

— Что там у тебя? — спросил Распопов, не переставая листать страницы, перебирать бумаги и перетасовывать их в какой-то непостижимой последовательности.

— Явился по вызову, Василий Петрович, — осторожно уточнил Пампурин, все еще устраиваясь на непривычно низком сиденье.

— Ну да, ну да. Как дела продвигаются? — Распопов строго взглянул на подчиненного поверх массивных очков, нацепленных на кончик носа, как это делают обычно актеры, изображающие больших начальников. — «Глухих» нет? Возвращенных на доследование?

— Стараюсь не допускать, Василий Петрович.

— Знаю. Поэтому и хочу поручить тебе одно особо важное дело.

У Пампурина на душе полегчало. Его вызвали не для выволочки и головомойки. Он незаметно перевел дыхание.

— Оно находится на особом контроле, — продолжал Распопов, снимая очки и растирая переносицу, которая не выглядела такой уж натруженной. — На моем контроле. Если справишься, считай, выдержал экзамен. Назначу тебя своим заместителем. С испытательным сроком, но это приложится, если не подкачаешь.

— Не подкачаю, — пообещал Пампурин не раздумывая.

Обучение Наташи в престижном институте влетало в копеечку, машину пора было менять, а Мария в последнее время все чаще жаловалась на тесноту квартиры. В общем, повышение в должности и увеличение зарплаты были как нельзя кстати.

— Тогда вот что, — заговорил Распопов, постукивая дужкой очков по зубам. — Забирай вот это дело, — он придвинул к Пампурину через стол объемистую папку со скоросшивателем. — Следствие буксует и вот-вот зайдет в тупик, а мы себе этого позволить не можем. Убит Дмитрий Сочин, сын мэра. И двое его приятелей, некто Тамонников и некто Дышев. Прекрасные юноши, законопослушные, без вредных привычек. Всех троих застрелили на даче Тамонникова, куда друзья приехали, чтобы отдохнуть от городской суеты…

— Выпивали? — спросил Пампурин.

— Ты это брось, Валера, — повысил голос Распопов. — Выпивали, не выпивали — это к делу не относится. За рабочую версию возьмешь ограбление. Какие-то мерзавцы забрались в дом, натолкнулись там на юношей и всех убили, зверски. Вот такая история, простая и драматическая.

— Зацепки уже есть?

— Мало. Следственная группа халатно сработала. Орудие преступления нашли да еще несколько улик, но на преступников не вышли.

— Кто был старшим? — поинтересовался Пампурин.

— Майор Деев из четвертого, — сказал Распопов. — Но опер попался никудышный, а протокол вообще составлен тяп-ляп. Какой-то умник напортачил. Сам увидишь.

Пампурину пришлось привстать и потянуться через стол, чтобы достать переданную ему папку.

— Потом изучишь.

Поднявшийся со своего места Распопов оказался неожиданно низкорослым. Голова у него была массивная, значительная, а остальное тело, хоть и крепкое, словно бы прилепилось по ошибке. Костюмы прокурор носил всегда черные, в едва заметную полоску, а галстуки предпочитал темно-красных оттенков — в тон большим пунцовым губам. Уши, нос, рот — все было крупным на его физиономии. Поредевшие волосы он зачесывал через весь череп, от виска до виска, в стремлении скрыть обширную лысину.

— Торопить тебя не хочу, но дело срочное, — говорил Распопов, прохаживаясь по огромному кабинету. — Необходимо как можно скорее отыскать убийц. Наш мэр не просто городской голова, он каждый месяц в столице бывает, а там везде вхож — хоть в генпрокуратуру, хоть в администрацию самого…

Тут Распопов понизил голос, многозначительно умолк и возвел глаза к высокому потолку. Будто прямо в поднебесье заглянул и увидел там нечто такое, что заставило его стать еще более деловитым, еще более требовательным и непримиримым по отношению к нарушителям закона.

— В общем, так, — подвел он черту, вернувшись за стол. — Погибшие были замечательными ребятами, особенно Дима Сочин. Не люблю громких фраз, но от такой молодежи зависит будущее нашей страны. А их взяли и… — Распопов сделал паузу, словно борясь с обуревающими его чувствами. — Мы не можем с этим мириться. Сочин с меня буквально не слазит: вынь и положь ему убийцу сына. И я его понимаю. Думаю, и ты, Валерий Константинович. Отцовские чувства, они… — прокурор крепко сжал кулак и встряхнул им в воздухе. — Бери дело — и за дело.

Собственный каламбур заставил Распопова коротко усмехнуться.

— Не теряй времени, Валера. Помни, сейчас твое будущее в твоих руках: и я тебя не обойду, и мэр не забудет. В общем, действуй. Ждем от тебя результатов — конкретных результатов. Дело на особом контроле, так что сам понимаешь…

— Понимаю, — кивнул Пампурин.

И по тону его было слышно, что это действительно так.

Глава третья. В тихом омуте

Дорога за город заняла чуть больше получаса. Ближе к полудню облака разошлись, и лужи вовсю засияли на солнце, дружно отражая синее небо. Асфальт был черен, напитанная водой земля — темна, по опушкам дотаивал снег, который можно было принять за клочья разбросанной бумаги.

«Грачи прилетели, — умилился Пампурин, увидев черных птиц, снявшихся с голых деревьев, похожих на метлы, воткнутые рукоятками в землю. — Значит, весна пришла окончательно».

Второе заключение было верным, а насчет грачей Пампурин ошибся. Когда стая, развернувшись над лесом, пересекла дорогу перед самым капотом автомобиля, стало ясно, что это всего лишь вороны или галки.

Умудрившись не проскочить нужный поворот, Пампурин предъявил удостоверение охраннику и вскоре добрался до нужного особняка. Желто-розоватый, под зеленой черепичной крышей, с высокой каминной трубой и декоративной башней, он выглядел солидным и основательным, но без показной роскоши или претенциозности.

Войдя во двор, любой сразу понимал, как привольно и покойно жилось здешним обитателям когда-то. Ухоженная лужайка, большая беседка, качели, очаг для приготовления шашлыков и барбекю, а слева от входа — здоровенная ель, которую, наверное, было принято наряжать на Новый год, чтобы под ней с удовольствием выпить шампанского и проветриться после обильного праздничного стола. Вдоль ограды рядочком стояли кусты, кое-где торчали совсем еще молоденькие березки, в дальнем конце чернела клумба с сухими стеблями умерших цветов.

Уверенно ставя подошвы на упругий травяной покров, Пампурин дошёл до конца двора, с трудом открыл разбухшую калитку и осмотрел окрестности. Бетонный мостик через узкую речушку был коричневым от грязи, нанесенной теми, кто ходил по раскисшей дороге. За бурым пустырем тянулся пологий холм, облепленный домами и домишками. Оттуда ехал одинокий велосипедист, представлявший собой такую же естественную деталь пейзажа, как сухие камыши, мертвый бурьян и древние столбы с проводами, уходившие вдаль.

«Если преступники уходили этим путем, то кто-то их мог заметить, — подумал Пампурин. — Но вероятность не слишком высока. По ночам тут вряд ли людно. Если и шастает кто, то исключительно спьяну. Как этот велосипедист, которого качает из стороны в сторону. Такой увидит и сразу забудет. Тот еще свидетель».

Покинув наблюдательный пост, следователь отправился в дом. Дубликаты всех ключей были ему предоставлены, родители погибших парней свое отголосили-отрыдали, так что произвести осмотр можно было без помех. Пампурин ознакомился с предварительными выводами и заключениями, но они его не удовлетворили. Акты и протоколы были составлены неряшливо, пестрели явными ошибками и огрехами, а это означало, что оперативная группа сработала непрофессионально.

Войдя в дом, Пампурин постоял, вживаясь в атмосферу. Он никогда и никому не признавался в этом, однако во многом полагался на интуицию, дополняющую логику, выстроенную на основании фактов. И эта самая пресловутая интуиция… или шестое чувство… или нюх — они подсказывали Пампурину, что прав не главный прокурор со своей версией ограбления, а предыдущий следователь, предположивший, что расстрел произвела неизвестная особа женского пола. Тем более что на брошенном пистолете были обнаружены дамские пальчики.

Настроившись на нужную волну, Пампурин медленно двинулся в гостиную, где произошла трагедия. Он был целеустремлен и собран, как ищейка, берущая след. Он весь превратился в аналитический агрегат, осматривающий место происшествия, фиксирующий все важные детали и следы, любые мелочи, представляющие интерес для следствия. Тут уже не было ни оперативников, ни других следователей, ни судмедэкспертов, ни понятых, так что Пампурину приходилось быть одному за всех.

Память у него была отличная. Он в деталях помнил все, что усвоил из протокола, и теперь мысленно сопоставлял чужие наблюдения и выводы со своими. Пампурин точно так же, как Деев до него, определил места, где находились участники трагедии, когда собрались в комнате.

«Их было четверо, — звучал размеренный голос в голове следователя прокуратуры. — Трое стояли приблизительно вот здесь, здесь и здесь. А гостья сидела на диване. Сюда она прибыла добровольно, однако потом пожалела о собственной неосмотрительности. Должно быть, оценила опасность еще до того, как увидела, что Сочин недвусмысленно расстегнул штаны. Во всяком случае, пистолет уже был у нее под рукой. Принадлежал ли он ей? Или она наткнулась на него случайно? Вот что нужно выяснить в первую очередь».

«Постой, постой, — сказал сам себе Пампурин. — Тебе же ясно объяснили, чего от тебя ждут. Расстегнутые штаны и пистолет никак не вписываются в версию, подкинутую прокурором. При чем тут какая-то девица? Ты должен искать грабителя или, лучше, нескольких. Вели операм схватить подходящих типов, подгони факты, состряпай свидетельские показания, подсунь парочку соответствующих актов экспертизы — и дело в шляпе. Распопов назначит тебя помощником, получишь серьезную прибавку к жалованию, приятно удивишь Машу и сядешь за руль престижного внедорожника. Не рассусоливай тут, Валера. Все проще простого. Например, вызови сюда охранников под предлогом дачи свидетельских показаний. Они натопчут, отпечатки оставят, что-нибудь ценное сопрут сдуру. Вот тебе и банда готовая. Давай, действуй. Хватит ходить вокруг да около».

Несмотря на все эти внутренние призывы, Пампурин продолжал привычную работу. Определив места расположения персонажей, он опустился на корточки, шаря опытным взглядом по полу. На его памяти не было еще такого случая, чтобы не всплывали новые улики при повторных осмотрах и обысках. Всегда кто-нибудь что-нибудь упускал из виду.

«Кстати, нужно будет еще раз покопаться в мобильниках погибших, — напомнил себе Пампурин. — Стоп! Их ведь только два. А где третий? Это крайне важно, учитывая, что в наше время все, особенно молодежь, снимают на камеру все, что с ними происходит».

Не особо веря в удачу, но подчиняясь интуиции, Пампурин нашел длинный шест для регулирования положения штор, улегся на живот и стал шарить под диваном, выталкивая оттуда все, что там находилось. Вытолкал он зажигалку, пару персиковых косточек, клочок новогодней гирлянды, заскорузлый презерватив и новенький блестящий телефон.

Находка вдохновила Пампурина. Не теряя времени на то, чтобы подняться с пола, он попытался включить «Самсунг». А вот здесь его поджидала неудача. Мобильник был разряжен. Полностью. Так, словно его уронили включенным и больше не брали в руки после этого.

— Ты вел съемку, — сказал телефону Пампурин. — Я знаю. Как знаю, что зарядного устройства в доме нет, потому что ты не отсюда. Тебя принес сюда один из гостей. Принес и потерял. А искать не стал по той простой причине, что ты ему больше не нужен. Мертвые никуда не звонят. У них иные способы общения.

Эту тираду он произнес машинально, по привычке. Пампурин любил поговорить сам с собой. Такое проговаривание мыслей вслух помогало ему отрешиться от собственных проблем и сконцентрироваться.

Дачу Тамонниковых он покидал с решительным и сосредоточенным выражением лица. Жажда выяснить правду и найти разгадку была сильнее желания угодить прокурору. Пампурин вообще забыл о его существовании. Все, что его волновало — это необходимость поскорее отыскать нужный шнур и вставить в предназначенный для этого разъем.

«А потом поглядим, — эти слова звучали музыкой в мозгу Пампурина. — Потом погляди-и-им».

И он поглядел. После чего мир для него перевернулся и полетел в тартарары.

* * *

День Наташа провела в полном одиночестве и праздности. До недавней поры ей бы очень скоро наскучило валяться на кровати, пялясь в потолок, но теперь подобное времяпрепровождение казалось ей наиболее подходящим. Просто лежать. Чтобы никто не трогал, ни о чем не спрашивал, не лез в душу, не доставал своими ничтожными проблемами. Лежать и смотреть в потолок. Как труп. Да Наташа и ощущала себя мертвой. Она зачем-то дышала, что-то говорила, куда-то перемещалась, но все это уже не имело ни малейшего смысла и значения. Это была лишь видимость жизни. Имитация.

Месячные Наташу абсолютно не беспокоили. Сменила прокладку и забыла. А в институт не хотелось. Нет, там было попросту невозможно появиться, потому что тогда Наташа Пампурина оказалась бы в окружении беззаботных ровесников, с которыми у нее больше не было ничего общего. Она переступила черту, за которой все было иначе, все не так, как прежде. Наташа попала в другую реальность. И выхода оттуда, похоже, не существовало.

Еще совсем недавно, оставшись дома одна, она нашла бы себе множество занятий и важных дел. Попела бы перед зеркалом в унисон с Тейлор Свифт, повисела бы в «Инстаграме», сделала несколько полуоткровенных селфи, занялась эпиляцией, просто походила бы голой на каблуках, остро ощущая свою порочность и наслаждаясь этим. Но прежние занятия и развлечения потеряли смысл.

«Больше я никогда не буду прежней, — тоскливо размышляла Наташа. — Та, которая я теперь, уже не та, которая была раньше. Как жить? Я словно потеряла что-то… что-то важное, без чего нельзя. Но это уже не найти, не вернуть, я знаю, знаю. И от понимания этого так больно, так грустно…»

Обнимая себя за плечи, Наташа встала перед окном. После того, как снег сошел, городской пейзаж выглядел особенно убогим и жалким. Все уродливые места вылезли наружу, и не было ни зимней белизны, ни летней зелени, чтобы спрятать все эти кучи мусора, ржавые железяки, рытвины и ямы. По дороге, с шипением вспарывая лужи, тянулись вереницы автомобилей схожих форм и расцветок. По тротуарам шли мало отличающиеся друг от друга люди. Рекламная барышня на тропическом пляже, раскинувшая свое роскошное тело над улицей, словно издевалась над унылым убожеством под собой. В доме напротив стояла у окна какая-то старушка в платке. Больная, наверное. Все люди были чем-то больны, хотя многие не подозревали об этом.

Наташа подошла к тумбочке и взяла мобильник, игравший задорную мелодию, которая больше не казалась задорной. Звонил Максик. Изображал тревогу за близкого человека, а сам, наверное, прикидывал, как бы выманить Наташу из дома и трахнуть.

— Я болею, Макс, — сказала Наташа ровным голосом. — Извини, сегодня никак не получится.

— А завтра? — настаивал он.

Как будто между завтра и сегодня существовала какая-то разница…

«А что, если сказать ему, что я недавно убила трех человек? — подумала Наташа с веселой злостью. — Интересно, как он отреагирует? Обнимет и скажет, что будет всегда любить меня, несмотря ни на что? Поклянется не оставлять меня в беде? Ага, держи карман шире! Всю его любовь как ножом отрежет. Побежит трахать другую, а в перерывах станет читать ей свои бездарные рэп-частушки про жизнь-жестянку и ломку спозаранку».

— Завтра будет завтра, — произнесла Наташа, не вкладывая в свою речь абсолютно никаких эмоций. — Свяжемся.

Максим попытался развить ее обещание в путаную шутку про половые связи, но Наташа его отключила. Она не слышала звука открываемой двери, но знала, что дома уже не одна. Пришел отец. В неурочное время и, главное, не оповестив о своем появлении каким-нибудь привычным возгласом: «Это я» или «Дома есть кто?»

Наташе сделалось не по себе.

— Пап? — позвала она, напряженно прислушиваясь.

Отец вошел к ней молча, пряча руки в карманах бежевого плаща с поднятым воротником.

— Рассказывай, — велел он, усаживаясь в хлипкое креслице в углу.

— Что? — спросила Наташа, оправляя на себе майку.

— Все, — сказал отец. — От начала до конца. Без утайки.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, — пролепетала она.

— Все ты понимаешь.

Он выложил на стол плоский смартфон. Наташа уставилась на него вытаращенными глазами, как будто увидела перед собой мину.

— Рассказывай, — повторил отец.

— Я не смогу, — покачала головой Наташа. — Мне стыдно.

— Стыдно, что троих человек застрелила? Насмерть?

Она спрятала лицо в ладонях. А хотелось бы спрятаться целиком. От всех. А главное — от себя.

* * *

— И все-таки, что ты во мне нашел? — спросила Наташа Сочина.

Она была уже пьяненькая, но бодрая и говорливая благодаря папироске, выкуренной на двоих.

Дима пожал плечами и лениво улыбнулся. Он лежал на спине рядом, закинув руку за голову и демонстрируя золотистые волосы в одной из подмышечных впадин. Штанов на нем не было. Наташа тоже была раздета снизу, но в свитере. Он тоже не успел или не захотел снимать майку. Это было забавно. Она хихикнула и накрыла его достоинство своей ладонью. Он улыбнулся ей и проделал то же самое. Прикосновение его руки заставило Наташу дышать чаще.

— Вот это и нашел, — сказал Дима. — Ты заводишься с пол-оборота.

— Это потому, что с тобой, — поспешно уточнила она.

Он поморщился.

— Не ломай кайф, Ната. Мы не лебеди и не голуби. Только примитивные существа живут парами и долбятся всю жизнь вдвоем, как будто никого больше вокруг не существует. Скучно. «Потому что с тобо-ой», — передразнил он. — А если бы здесь лежал кто-то другой? — Дима намотал на палец прядку ее волос и слегка потянул. — Можно подумать, ты бы не получала удовольствия.

Она почувствовала, что он хочет от нее услышать, и отважно заявила:

— Получала бы. — И быстро добавила: — Но с тобой лучше.

Дима ей как снег на голову свалился. Она уже и думать забыла о том лете в Албене, где потеряла невинность после всенощной дискотеки на пляже. Все случилось так быстро и так просто, словно отдаваться случайному знакомому на холодном песке под бледнеющими звездами было для Наташи делом привычным и обыкновенным. Но Дима потряс ее своей красотой, умом, независимостью. Она хотела во что бы то ни стало удержать его рядом. Ей казалось, что сделать это можно одним-единственным способом. Она ошиблась. После секса на песке он исчез из Наташиной жизни. Как казалось тогда, навсегда.

Ей не было тогда и шестнадцати, так что страдания неразделенной любви пришлось переживать тайком, не посвящая в свою тайну даже маму. Ох и намучилась же Наташа! И мысли о самоубийстве ее посещали, и неожиданные приступы неконтролируемой злобы, за которые приходилось позже просить прощения. Диминой фамилии Наташа не знала, поэтому шансов отыскать его в интернете не было. Правда, он обмолвился, что в Албену его отправили, как в ссылку, за какой-то серьезный проступок, а так он обычно отдыхает на всяких там Канарах и Багамах. Еще Наташа запомнила, что Дима тоже живет в ее городе и даже учится здесь, потому что его вежливо попросили из Оксфорда, куда его определил папаша. Оставалось лишь нарезать круги по улицам в надежде встретить свою любовь снова, но из этой затеи ничего не получилось.

Около года понадобилось Наташе, чтобы залечить душевные раны. Все это время она не подпускала других парней даже на пушечный выстрел, но потом случилось маленькое новогоднее приключение, потом еще что-то, и, наконец, в ее жизни появился Максик. И Наташа уже почти смирилась с тем, что новых чудес не будет. Она повстречается с Максом, потом еще с кем-нибудь, потом замуж, родит, начнет стариться… понемногу… помногу… все быстрее и быстрее. Жизнь пролетит незаметно. Под конец у Наташи будет пара внуков, десяток болячек и квартира в блочной многоэтажке на краю спального района. Муж к этому времени перекочует на кладбище, а саму Наташу снесут туда лет через пять беспросветного одиночества. Все, как у всех. Вернее, как у всех лузеров. Если ты даже любимого не в состоянии удержать, то на что ты вообще способна? Да ни на что. Ноль. Зеро без палочки.

Все эти пессимистические мысли как отрезало в один прекрасный мартовский вечер, когда Наташа столкнулась с Димой в торговом центре, куда пришла за колготками. Он ее не только узнал, но и обрадовался. Купил цветы, подарил флакон дорогих духов, отвез к себе. Точнее, в загородный дом своего друга, пустовавший с осени до поздней весны. Там и состоялся описанный выше разговор про лебедей, голубей и прочих особей, склонных к моногамии.

Но не только. Было еще всякое, что происходит между парнями и влюбленными в них девушками. Когда Дима пожаловался на то, что Наташа ведет себя в постели однообразно и предсказуемо, она кинулась убеждать его в обратном, позволив себе (и ему) то, чего до сих пор не допускала даже в мыслях.

— А ты молодец, молодец, — поощрительно поговаривал Дима, гладя ее по волосам. — Вот ты, оказывается, какая. Я приятно удивлен. А то, знаешь, я решил, что ты зажатая, с комплексами.

— А вот и нет! — похвалялась Наташа, дерзко кося глазом.

— Теперь вижу. Поедешь со мной завтра?

— Куда?

— Сюда. Я, Алекс и Эндрю тут всегда зимой зависаем. Это Сашкиных родаков пенаты. Мы втроем зажигаем где-нибудь, а потом — за город. Родители спокойны: друзья детства сидят у камина, общаются, — Дима коротко засмеялся. — И нам благодать. Пыхнуть можно… ну и в прочих удовольствиях себе не отказывать.

— Пыхнуть?

Первый тревожный звоночек прозвучал в Наташином мозгу. Дима заметил ее напряжение и пожал плечами.

— Ты что-то против имеешь? — он фыркнул. — Весь мир за легализацию «травки», а ты что же, осуждаешь?

— Нет… Но как-то мне это не очень… Вас трое, я одна.

— Эндрю и Алекс со своими подругами будут, а я с тобой, — Дима состроил безразличную мину. — Ну, если не хочешь, то не надо. Просто я подумал, что нам вместе хорошо…

— Хорошо! — выкрикнула она.

— Тогда о чем разговор? Встречаемся завтра в пять. Позвонишь, скажешь, где тебя подобрать.

Не тратя времени на дальнейшие уговоры, Дима принялся устраивать Наташу в какой-то известной только ему позе. Ворочаясь, она столкнула с дивана подушку и легла на что-то твердое и холодное.

— Ой, что это?

— Ствол, — пояснил Дима самодовольно.

— Ствол? — не поняла Наташа.

— Ну да. Пистолет. Когда мы ночуем здесь, у нас всегда пистолет под рукой. Мало ли что. Кто вооружен, тот предупрежден.

— По-моему, наоборот.

— Это по-твоему, — пропыхтел Дима, пристраиваясь к Наташе.

— Нет, — возразила она. — Есть такое латинское выражение…

— Ну хватит, — рассердился он. — У нас любовь или мастер-класс по латыни?

Она замолчала, терпя причиняемые ей неудобства и обдумывая, что бы соврать родителям насчет завтрашней ночи. Дима уже не выглядел в Наташиных глазах принцем, но по-прежнему ей очень нравился. Несмотря на то, что он с ней проделывал на диване в чужом доме. А, может, и благодаря этому тоже. Секс с однокурсниками был у Наташи таким, что и вспомнить нечего. А тут она оказалась в руках опытных, искушенных, умеющих доставить и удовольствие, и немного боли, которая в малых дозах действовала, подобно острой приправе к вошедшему в привычку блюду. Правда, тревожные мысли и близость оружия не позволили Наташе насладиться близостью с Димой в полной мере.

— Откуда у вас пистолет? — спросила она, едва отдышавшись.

— Подарок, — ответ был настолько же кратким, насколько и неопределенным. — А тебе что за дело? Разве девочки с пистолетами играют?

И Дима насмешливо фыркнул.

— Я умею стрелять, — обиделась Наташа. — Меня отец учил.

— Зачем? Вы что, банк грабить собирались?

— Для самозащиты.

— Береги честь смолоду, — понимающе кивнул Дима. — Это правильно. Но теперь у тебя есть я, и ты в полной безопасности.

После такого завершения свидания Наташа не просто позвонила на следующий день, а едва дождалась пяти часов и все боялась, что компания укатит за город без нее.

Но нет, Дима ждал ее звонка и даже обрадовался. Правда, в машине выяснилось, что подружки Саши и Андрея (так звали на самом деле Алекса и Эндрю) чем-то заняты, так что веселиться придется маленькой компанией.

— Мужской, — уточнила Наташа, услышав об этом от Димы.

— Какая тебе разница? — задушевно произнес он. — Ведь я буду с тобой.

Это сработало. Выпив и сделав несколько дурманящих затяжек, Наташа расслабилась и перестала тревожиться. Парни так лихо сорили деньгами и вели себя до того непринужденно, что и она тоже сделалась бесшабашной, готовой на любые авантюры. В результате она не только отключила телефон, решив ничего не говорить родителям, но и не стала протестовать против того, что Саша Тамонников сел за руль не просто навеселе, а уже довольно пьяный.

Добрались до поселка без приключений. Пока Саша и Андрей носили в дом вещи из багажника, Наташа и Дима целовались под ночным небом.

— Ты нравишься мне все больше, — пробормотал он, оторвавшись от ее губ. — Как тебе вечер?

— Класс! — оценила она.

— Скоро будет еще лучше, — пообещал Дима. — Пойдем в дом.

На столике возле дивана было совсем немного закусок, зато высилась литровая бутылка золотистого виски. Андрей занимался набиванием папирос табаком, смешанным с конопляным крошевом. Он ловко зачерпывал смесь бумажной гильзой, приминал пальцами и разглаживал губами.

— Я больше курить не буду, — предупредила Наташа. — У меня от «дури» только ноги слабнут и кашель.

— Это с непривычки, — пояснил Саша деловито. — Первый «косяк» вообще не в счет. Только со второго или третьего цепляет.

— Что значит «цепляет»?

— «Торкает», — объяснил Андрей.

Странное дело, этого слова Наташа никогда прежде не слышала, но сразу поняла. Наверное, потому, что отмалчивавшийся Дима вручил ей бокал шампанского и придержал пальцем стеклянную ножку, когда Наташа хотела остановиться, чтобы перевести дыхание.

Пузырьки словно весело побежали по венам, действуя на сознание подобно веселящему газу. Саша что-то сказал, и Наташа звонко расхохоталась. Он протянул ей уже раскуренную папиросу.

— Затягивайся и удерживай дым в легких, — посоветовал он.

— Сколько? — спросила она.

— Как можно дольше, — ответил ей Андрей.

Наташе вдруг стало не по себе. Почему с ней разговаривают эти двое, а Дима предпочитает отмалчиваться? И почему он безостановочно вливает в нее шампанское?

Наташа вяло отвела его руку с бокалом.

— Я больше не хочу, — пробормотала она.

Собственный голос доносился откуда-то издалека. Зато зрение потрясало четкостью. Комната и парни выглядели так, словно их обработали в «фотошопе». Краски сделались неправдоподобно яркими.

— Клиент дозрел, — объявил Андрей.

Парни расхохотались. Сашу прямо корежило от хохота. То наклоняясь вперед, то откидываясь на спинку дивана, он сучил ногами в оранжевых штанинах и топал своими девственно-белыми кроссовками.

— Тогда приступим, — заявил Дима, когда приступ веселья прошел. — Докурила, Ната?

— Да, — сказала она, ища взглядом пепельницу.

Та материализовалась перед ней прямо из пустоты, удерживаемая чьими-то пальцами. Наташа принялась старательно тушить папиросный окурок, который никак не желал гаснуть. Пепельница качалась, по дну рассыпались жирные черные угольки.

— Я вчера все снимал на камеру, — сообщил Наташе Дима.

— Что? — тупо спросила она, прилагая усилия, чтобы удерживать отяжелевшие веки открытыми.

— Ты настоящая порнозвезда, — сказал Саша.

— Не очень опытная, но старательная, — подхватил Андрей.

— Если разместить видео в «Ютюбе», ты прославишься на весь мир, — сказал Дима, ухмыляясь. — Все однокурсники увидят, преподы и родичи. Хочешь?

— Нет, — быстро произнесла Наташа.

Опьянение начало проходить, сменяясь чувством ужасающей опустошенности и леденящего страха.

— Тогда придется полюбить нас троих, — сказал Андрей. — Добровольно.

— А чтобы нас не обвинили в изнасиловании, я опять включу камеру, — решил Дима. — Ты будешь делать все сама. Задача понятна?

Он встал, слегка приподнял черный свитер с белым черепом и стал искать пальцами пуговицу джинсов.

— Как ты мог? — выдавила из себя Наташа.

— Дело нехитрое, — весело откликнулся Дима. — Камера сама по себе работала, ты тоже сама по себе. Мне оставалось только получать удовольствие.

Он подвигал тазом, давая понять, чего ожидает от Наташи.

— Давай, Ната, не скромничай. Открывай ротик. Эндрю? Ты снимаешь?

— Камера! — дурашливо выкрикнул Андрей. — Мотор! Начали!

Это был не дурной сон, не жестокая шутка. Все происходило на самом деле, происходило с ней, с Наташей Пампуриной. Ее любимый возвышался над ней, поощрительно улыбаясь. Он даже не предполагал отказа или сопротивления. Жертва находилась в его полной власти.

Так он думал.

Наташа рассуждала иначе. Отец иногда рассказывал о делах, которые вел. Из его слов Наташа сделала для себя некоторые выводы, которыми сейчас и руководствовалась.

Первое. За половину тяжких преступлений в тюрьме отдуваются невиновные, потому что настоящих преступников обнаружить не удалось. Второе. Убийства без ярко выраженных мотивов, как правило, вообще никогда не раскрываются. Ну, и третье: нельзя уступать шантажистам, потому что они никогда не останавливаются на достигнутом, а продолжают терроризировать жертву, пока не выжмут из нее все до последней капли. Наташа не собиралась превращаться в забитую рабыню троих подонков, заманивших ее в ловушку. И она не могла допустить, чтобы видео, снятое Димой, попало в интернет.

Теперь все зависело от того, на месте ли пистолет, на который она наткнулась накануне.

Не сводя глаз с Димы, Наташа запустила руку под подушку. Она не отличалась меткостью, но отец, обучая ее пользоваться огнестрельным оружием, любил повторять: «Пистолетных снайперов не бывает. В близком бою важно сохранять полное спокойствие, не суетиться и не позволять рукам трястись. В принципе, этого достаточно, чтобы попасть в противника с расстояния в несколько шагов. Не целься в голову или сердце. Просто бей в корпус. Две-три пули, и человек готов. Может, он и выживет, но до тебя не доберется. И еще. Достав оружие, пускай его в ход без раздумий. Пауза тебя погубит. У тебя отберут пистолет или подстрелят саму. Не медли. Взяла, сняла с предохранителя и стреляй. Второго шанса у тебя не будет».

Сейчас все эти наставления всплыли в Наташином мозгу разом, как будто их протараторили специально для нее с невероятной скоростью. Обычный ход времени изменился. Наташе все виделось как в замедленном кино, тогда как сама она действовала быстро, уверенно и четко.

Вот ее ладонь ощутила тяжесть и ребристую фактуру пистолетной рукоятки. Указательный палец нырнул внутрь предохранительной скобы, тогда как большой сдвинул рычажок предохранителя.

— Положи на место, — сказал Дима, увидев направленный на него ствол. — Тебе же хуже будет, сучка.

Он совсем не испугался, не успел. Даже когда загремели выстрелы.

Пистолет в Наташиной руке дважды дернулся, словно по нему ударили молотком. Она стреляла сидя, не тратя времени на вставание. Ее рука была полусогнута в локте и не слишком вытянута вперед, чтобы пистолет не отобрали и не выбили.

— Ах ты… — сказал Дима.

Это были его последние слова. Он сделал пару маленьких шажков, словно разминаясь перед танцем, потом бухнулся на колени, слепо посмотрел на Наташу и упал лицом вниз, нисколько не заботясь о том, что может расквасить нос или повредить губы.

Все это время Андрей продолжал снимать, стоя у дальнего конца дивана. Он был настолько поглощен происходящим на экране мобильника, что никак не увязывал это с действительностью. Наташа направила дуло на него и стала давить на спусковой крючок, зачем-то отсчитывая выстрелы:

— Раз… два… три… четыре…

Поначалу ей казалось, что Андрей заговоренный, и пули волшебным образом обходят его, попадая куда угодно, только не в цель. Но вдруг его глаз взорвался, а сам он повалился на ковер, как подрубленное дерево. От удара тела об пол на столе звякнули бокалы. Этот слабый звук вывел из ступора Сашу. Все это время он сидел неподвижно, словно восковая фигура, но сразу после падения Эндрю вскочил с дивана, одним прыжком перемахнул стол и выбежал из комнаты.

Немного замешкавшись, Наташа бросилась в погоню. Она не знала, зачем ей убивать Сашу. Она вообще ничего не знала, ни о чем не думала и ни о чем себя не спрашивала. Ее собирались унизить, растоптать, смешать с грязью. Она сумела постоять за себя. Все происходило спонтанно, без размышлений и колебаний.

Бах! Бах! Бах!

Как будто кто-то ломом колотил по железу. Саша задергался и провалился в дверной проем. Ноги в кроссовках остались внутри, верхняя часть туловища и голова оказались снаружи.

— Вот так, — сказала Наташа. — Проветрись.

Она уже собиралась переступить через мертвого Сашу и уйти, когда опомнилась и вернулась обратно. Никто не двигался, ничто не шевелилось. Наташа подняла Димин мобильник, отыскала там паскудное видео и, не просматривая до конца, удалила. Вытерла корпус рукавом кофты, вернула на место и пошла одеваться.

Все время, пока она шла через лужайку к калитке, ей мерещилось, что за ней следят, так что приходилось успокаивать себя и сдерживаться, чтобы не побежать. Кроме того Наташе не давала покоя мысль о том, что она чего-то не доделала, что-то забыла. Ее тянуло вернуться и проверить, однако ноги ее не послушались. Эти ноги, спотыкаясь и оскальзываясь в грязном месиве, уносили обладательницу все дальше.

— Пистолет я выбросила где-то неподалеку, — закончила рассказ Наташа. — По пути меня никто не видел, в автобусе, куда я села, было темно. Сначала я доехала до Марьяновки, а потом пересела в другой автобус и вернулась в город. Сапоги, как сумела, оттерла лежалым снегом. Ни с кем в дороге не разговаривала, ни на кого не смотрела. А дома… Ну, что было дома, ты сам знаешь, папа.

— Это все? — спросил Пампурин устало.

— Это все, — подтвердила Наташа. — Думаю, меня не найдут. Вот только я не знаю, как жить с этим.

— Ты заблуждаешься, дочка. Жить с этим можно. Но тебя не просто найдут, а уже нашли. Пока это я. А завтра?

— Не знаю, папа. Когда я задумываюсь, голова у меня начинает болеть так сильно, что все мысли выветриваются. Я не могу думать. Я вообще ничего не могу.

— И не надо, — решил Пампурин. — Ни о чем не думай, ни о чем не беспокойся, ничего не предпринимай. Думать и делать буду я. Ты сиди дома и выздоравливай, договорились?

Наташа посмотрела отцу в глаза, увидела там то, что ей было важно увидеть, и кивнула:

— Договорились.

Глава четвертая. Дочкин папа

Впервые за всю свою взрослую жизнь Пампурин пожалел, что не умеет плакать. Лицо кривилось, а слез не было. Он лежал на кровати спиной к жене и весь корчился от душевной боли, хотя тело его оставалось почти неподвижным.

Даже в самом страшном сне не могло ему привидеться такое. Его любимица, его Наташенька занималась мерзкими вещами с подонком, которому даже не пришлось прилагать особых усилий, чтобы совращать ее. Еще было бы понятно, если бы этот Дима Сочин чем-то прославился, чего-то достиг в жизни. Или вскружил бы девчонке голову щедрыми подарками и обещаниями золотых гор. Так ведь нет же, нет! Просто уложил ее в постель и добился всего только тем, что он, видите ли, смазливым уродился! Какое счастье, что никто не увидел и не увидит того, что этот ублюдок наснимал на свой мобильник!

Осуждая дочь, Пампурин не мог не восхищаться ее самообладанием в критической ситуации. С каким бесстрашием она пустила в ход оружие! Как хладнокровно уничтожила главную улику. Нашла в себе силы и мужество уйти трудным и долгим обходным путем, вместо того чтобы броситься к пропускному посту, где бы ее заметили и запомнили. Ничего не скажешь, молодец… Но как простить ей падение? Ведь не кинься Наташа в объятия Сочина, с ней не случилось бы того, что случилось. И не пришлось бы ее отцу сейчас мучительно гримасничать в темноте, пытаясь облегчить свои страдания хотя бы небольшим слезопусканием.

Три трупа. Если Наташу поймают, то она вряд ли выйдет из заключения до конца своих дней. Родители убитых парней сделают все, чтобы добиться для девочки максимальной меры наказания. Свидетелей-то не было, а Пампурин собственноручно уничтожил мобильник из-под дивана, на который записались не только первые выстрелы, но и предшествующие им угрозы. Бестолочь, бестолочь! Пампурин дважды стукнул себя кулаком по лбу.

— Что такое? — сонно спросила Мария за его спиной. — Почему ты не спишь, Валера?

— Я сплю, — пробормотал он.

— Неправда. Возишься и вздыхаешь. Что-то случилось? Неприятности на работе?

— Дело сложное попалось. Не дает покоя, — Пампурин сел на кровати. — Просто из головы не выходит. Пойду, пожалуй, лягу на диване.

— Нет-нет, — забеспокоилась жена. — Ты мне не мешаешь.

— Нужно подумать, — он встал. — Ты спи, мне на диване и правда удобнее будет.

Покинув спальню, Пампурин достал из-под дивана плед, пристроил подушку и лег. В одиночестве ему стало легче. В конце концов, дочь убила не просто каких-то абстрактных людей, а троих конкретных подонков, намеревавшихся надругаться не только над ее телом, но и над достоинством. Какой ужасный позор ожидал бы семью Пампуриных, если бы Сочин-младший исполнил свою угрозу! Наташа прямо не сказала, что вытворяла перед объективом, но догадаться было нетрудно.

«О времена, о нравы! — подумал Пампурин и добавил мысленно: — Проклятые времена, проклятые нравы».

Тут память услужливо подбросила ему несколько эпизодов из их с Машей молодости. Лавочка в парке. Лестничная площадка. Пляж.

Перевернувшись с боку на бок, Пампурин тихонько встал, извлек из-за шкафа двухсотграммовую бутылочку коньяка и не остановился, пока не осушил ее до дна. Осторожно выскользнув на лоджию, он отыскал там припрятанную сигаретную пачку и сделал несколько быстрых затяжек, пуская дым по ветру. Затем, крадучись, сходил на кухню, съел мандарин и вернулся под клетчатый мохнатый плед с кистями, лезущими в рот.

Был третий час ночи, а сон так и не шел. Пампурин переложил подушку на противоположную сторону и лег на другой бок, уткнувшись носом в велюровую спинку. Мысли продолжали вертеться вокруг Наташи и ее преступления, совершая свои обороты с неотвратимостью мельничных жерновов.

«Она просто девочка, — сказал себе он. — Маленькая запуганная девочка, натворившая бед. Как можно ее осуждать? И кто выручит ее, если не я? Мое дело отцовское — оберегать и помогать. И я не дам Наташу в обиду, никому не дам. Хоть с мэром придется схватиться, хоть с президентом, хоть с самим дьяволом. Не бойся, Наташенька. Папа тебя защитит».

От этих слов, произнесенных мысленно, Пампурину сделалось легче. Да и алкоголь наконец подействовал, неспешно растворяясь в крови. Практические раздумья сменились мечтательными воспоминаниями.

Вот годовалая Натулечка лежит в манежике, восторженно попискивает и сучит ножками, ожидая, когда папа дотянется до нее и возьмет на руки. А вот она чуть старше, уже на шатких ножках, но не веселая, а заплаканная, потому что ее ужалила злая бяка-пчела. Чтобы унять боль, приходится бережно дуть на распухший пальчик и прикасаться к нему губами, а потом дочурке это так понравится, что она станет протягивать и ручку, и пяточку: мол, поцелуй. И папа целует, куда же он денется. И учится волосики закалывать, и первую косичку заплетать, и любимые блюда готовить, и еще много чего.

Например, стрелять из пистолета.

А? Растрепанный, задыхающийся Пампурин сел на диване, ловя ртом воздух. Сердце болталось в груди, как боксерская груша, по которой беспорядочно молотили кулаками. За окном серело. Что-то было не так. Кто-то в доме не спал.

В одних трусах и босиком Пампурин устремился в Наташину комнату. Он успел вовремя. Она сидела на подоконнике, свесив голые ноги вниз.

— Дура! — сказал ей Пампурин, обхватив рукой за талию. — Третий этаж. Покалечишься и все. Хочешь остаток жизни в инвалидной коляске провести?

— Хорошо, — сказала Наташа. — В следующий раз заберусь куда-нибудь повыше.

— Нас с матерью в гроб загонишь, — предупредил он, унося дочь подальше от окна.

Она была легонькая, как в детстве, и волосы пахли так же. У Пампурина защипало в носу, когда он подумал о том, что было бы, если бы он не проснулся раньше.

— Это моя жизнь! — плаксиво выкрикнула Наташа. — Разбирайтесь со своими, а меня оставьте в покое!

Прежде чем она разрыдалась, свернувшись калачиком, Пампурин успел увидеть, что на ее ночной рубашке изображен умильный щеночек с бабочкой на голове. Несмотря ни на что, она была ребенком. Его ребенком.

— Ну-ну, будет, — прогудел он, водя ладонью по вздрагивающему плечу.

В комнате вспыхнул свет. Пампурин растерянно захлопал глазами, глядя на фигуру жены в дверном проеме. На ее рубашке никаких зверюшек и сердечек не было.

— Та-ак, — протянула она сурово. — Что здесь происходит?

Пампурин сделал страшные глаза и показал взглядом, чтобы она ушла. Вместо этого Мария указала на выход ему самому.

— И чтобы больше ни капли! — произнесла она ему вслед. — Ишь, взял моду мандаринами закусывать. Думаешь, я не учую?

Пампурин вернулся на диван и затих. Мария разбудила его прикосновением к спине. Закашлявшись, он приподнялся. Она поманила его за собой. Они вышли на кухню и закрылись там.

— Только недолго, — сказал он. — Я должен слушать.

— Видела я, как ты слушаешь.

Мария поставила вариться кофе. За окном было совсем светло, хотя шум транспорта пока еще не докучал.

— Ты же с ней была, — стал оправдываться Пампурин. — Вот я и позволил себе. Но теперь…

— Она больше не будет, — сказала Мария.

— Уверена?

— Уверена. Мы поговорили по душам. Все выяснили, все обсудили. Решили оставить прошлое в прошлом и двигаться дальше.

— И слава богу, — вздохнул Пампурин.

— Бог тут не участвует, — сказала Мария. — Только мы втроем. Скажи честно, какие шансы выкрутиться?

— Следствие поручено мне, — он пожал плечами. — Думаю, все под контролем.

— У тебя получится?

— Должно.

— Это не ответ.

— Я сделаю все, что в моих силах, — произнес Пампурин. — И сверх того.

— Тогда мы можем жить спокойно, — утешилась она. — Кофе сбежал! Черт!

В кухне потянуло жженым кофе. Неожиданно этот запах подействовал на супругов успокаивающе. Их окружали родные стены, они были заодно, с их дочерью ничего не случилось.

— Мы забудем, — тихо проговорил Пампурин, накрывая Машину руку своей ладонью.

— Что забудем?

Она посмотрела на него. Ее глаза были чисты и невинны.

— Ту ночь, когда… — забормотал он. — Ну, сама понимаешь.

— Мне нечего понимать, — отрезала она. — Ничего не было. Живем, как жили. Главное — как следует исполняй свои служебные обязанности. За Наташку не беспокойся. Она сильная. Как я.

Мария высвободила руку и взялась вытирать плиту, чтобы снова поставить кофе.

— Значит, ты бы тоже смогла? — спросил Пампурин.

— Эти сволочи еще легко отделались, — произнесла Мария жестко. — И давай закроем тему. Хватит драм на сегодня. Что будешь на завтрак? Овсянку или гречку?

— Гречку, — решил Пампурин. — Только масла побольше.

В кухню заглянуло солнце. Погода налаживалась. Жизнь тоже.

Глава пятая. При выясненных обстоятельствах

Выходные Пампурины провели за городом. Взяли свой раскладной (и очень нескладный) мангал, запаслись углем, жидкостью для разведения огня, купили три красивейших осетровых стейка. Пампурину пришлось удовлетвориться безалкогольным пивом, тогда как его женщины получили по две бутылки настоящего — и не какого-нибудь польского, а дорогущего английского. Сидели на ковриках для йоги, чтобы не простудиться на холодной земле. Болтали обо всем на свете, только не о страшной ночи, которая, подобно черной дыре, неотступно присутствовала в их жизнях, что бы они ни говорили, как бы ни притворялись.

— Спасибо, родители, — сказала Наташа, когда они закончили трапезу и сидели у остывающего мангала, каждый со своей бутылочкой.

— Глупости, — отмахнулся Пампурин.

— Мы одной крови, ты и мы, — сказала Мария.

— Я уже два дня хожу на занятия, — Наташа сделала маленький глоток из горлышка. — И знаете, мне вдруг понравилось учиться. Вот возьму и закончу инст с красным дипломом.

— Мы только рады будем, — сказал Пампурин.

— Счастливы, — поправила Мария.

И улыбнулась. Они все улыбались по пути домой, расслабленно и спокойно. А потом наступил черный понедельник.

Утром Пампурина вызвал Распопов и, не поднимая глаз от бумаг на столе, тихо спросил:

— Как продвигается расследование тройного убийства? Готов доложить?

— Докладывать особенно нечего, — покаялся Пампурин. — Похоже, вы были правы насчет ограбления. Я задействовал всех осведомителей в криминальных кругах. Будем ждать результатов.

— Ждать. Ага. Результатов, — Распопов принялся выкладывать башенку из коробок для файлов. — Слушай, а ведь версия с ограблением развалилась. На даче Тамонниковых не пропало ничего. Я просмотрел копию дела, а там черным по белому записано: владельцы исчезновения каких-либо ценных вещей не подтвердили.

— Да? — глупо спросил Пампурин.

Холодок пополз по его позвоночнику. Он эту страницу из протокола удалил, не учтя, что главный прокурор мог оставить себе второй экземпляр. Если кому-нибудь вздумается сравнить две версии, то возникнет большая проблема. И, судя по мине Распопова, это была еще не самая плохая новость.

— Да, — произнес он веско.

Словно дверь захлопнул, перекрыв доступ последнему лучику света. Распопов поднял тяжелый взгляд.

— Довольно странно, Валерий Константинович, что об этом сообщаю тебе я, а не наоборот. Ты что, не занимаешься делом?

Пампурин как раз думал о деле днем и ночью и делал все, чтобы выхолостить его даже от малейших намеков на истинные мотивы и обстоятельства преступления. Подшил кучу новых актов экспертизы, которые истину не проясняли, а хоронили — в изобилии бесполезных фактов. С этой же целью Пампурин опросил десятка полтора свидетелей, которые ничего не знали и не могли знать. Имитируя бурную деятельность, он постепенно раздувал объем дела, зная по своему опыту, как легко увязнуть в болоте лишней информации.

— Занимаюсь, Василий Петрович, — выдавил из себя Пампурин.

— Неужели? — саркастически спросил Распопов. — А результаты? Есть результаты?

— Пока собираю доказательную базу. Мотаюсь по дачному поселку, по окрестным селам…

Пампурин внутренне сжался, ожидая, что сейчас последует вопрос, опрошены ли водители местных автобусов. Вместо этого Распопов объявил, пренебрежительно выпячивая пунцовые губы:

— Пока ты собираешь и мотаешься, истина без тебя прояснилась.

— Истина?

Пампурину страстно захотелось вытереть испарину со лба, но он сдержался, опасаясь выдать свое волнение.

— Она самая, голубушка, — подтвердил Распопов. — Появился реальный свидетель. В данный момент дает показания Чакурову.

— Почему Чакурову?

Чувствуя, что пот вот-вот потечет по лицу градом, Пампурин провел рукавом по лбу.

— Взмок? — усмехнулся Распопов. — В жар бросило?

«Он знает, знает, — застучало в мозгу. — Играет, как кошка с мышью. Что же делать-то? Стукнуть по башке и бежать? Нет, не успеть. Наташа в институте, Машка на работе. За ними, наверное, выехали уже…»

— Правильно, что взмок, — продолжал Распопов, вальяжно откинувшись на спинку кресла. — Потому что ты не оправдал высокого доверия, Валерий Константинович. Со всеми вытекающими последствиями, так сказать. Понял, что я имею в виду?

— Нет.

Голова у Пампурина шла кругом. Он действительно не понимал, о чем ему толкует прокурор.

— Какой ты у нас непонятливый, — досадливо произнес Распопов. — Теперь я окончательно решил отстранить тебя от дела. Все, иди. Дальше Чакуров будет разбираться. Надо было ему сразу поручить. Бульдожья хватка. Не успокоится, пока своего не добьется, — начальственный палец указал на дверь. — Свободен. И помни: ты меня не просто разочаровал. Ты меня подвел, Валерий Константинович. Сочин беснуется, а тебе хоть бы хны. Ступай. Выводы сделаны.

Пампурин встал, чувствуя себя сомнамбулой.

— Василий Петрович…

Распопов вскинул массивную голову:

— Ты еще здесь? Чего тебе?

— Объясните хоть, что за свидетель! Откуда он взялся?

— Из народа, Валера, из народа. Родители мальчиков скинулись и назначили денежное вознаграждение тому, кто поможет следствию найти убийц. Сто тысяч баксов, между прочим, — Распопов смешливо фыркнул. — Но, правда, как ты определишь и как проверишь, пригодились твои показания или нет? Одним словом, отличная задумка. И свидетель сразу нашелся.

— Он был на месте преступления? — пожелал знать Пампурин.

— Это женщина. Она видела убийцу, покидавшую дом.

— А кто поручится, что она не выдумала все в надежде отхватить куш?

— Не твоя забота, — отрезал Распопов. — Со свидетельницей Чакуров работает, а ты давай подтягивай хвосты, какие там у тебя накопились. Спрошу строго. Ты у меня из доверия вышел.

Распопов опустил взгляд, а правую руку поднял. Указательный палец снова указывал на дверь. Недвусмысленно и безапелляционно.

Пампурин на плохо гнущихся ногах покинул кабинет. Секретарша, которая обычно охотно болтала с ним и даже предлагала чаю с домашним печеньем, поджала губы и забегала пальцами по клавишам компьютера, давая понять, что проштрафившимся здесь не рады. Пампурин вышел из приемной и медленно зашагал по коридору.

Что за свидетельница объявилась у Чакурова? Действительно ли она была на месте преступления или блефует? Если да, то видела ли Наташу? Сумеет ее опознать? Черт! Ночь была темная и, кажется, ненастная, но какая-нибудь местная жительница вполне могла идти по дороге. Например, возвращаться с работы. Или, наоборот, спешить в город по неотложным делам. Рано Пампурин расслабился. Вместо того чтобы возиться с бумагами, надо было все дома обойти, тогда бы он сам свидетельницу отыскал и повернул бы ее показания нужным для себя образом.

«Вам показалось, что незнакомка была молода? Но ведь было темно, и вы находились на приличном расстоянии, гражданка. Давайте не будем утверждать категорично. Запишем, что встреченной вами женщине было, скажем, от двадцати пяти до тридцати лет. А может, это вообще был молодой человек? Не подвело ли вас зрение? Давно вы у окулиста обследовались, гражданка? Не злоупотребляете ли алкогольными напитками?»

Теперь о подобном развитии событий можно было только мечтать. Теперь нужно принимать меры. И срочно.

* * *

— Так как насчет вознаграждения? — спросила тетка.

В десятый раз? В сотый?

Чакуров сделал строгое лицо и сказал:

— Вначале нужно будет информацию проверить. Если она подтвердится, вы на коне.

— На каком коне? — спросила тетка.

Фамилия ее была Кошкина. Со своими откровенно блядскими глазами в молодости она, должно быть, отбоя не знала от мужиков. Но годы скомкали и перекорежили все, кроме этих жирно подкрашенных глаз, лицо увяло и сморщилось, грудь обвисла, на руках выскочили темные веснушки. «Ей надо лифчик потуже затянуть, а не ресницами накладными хлопать», — подумал Чакуров брезгливо.

Ему еще не исполнилось сорока. Высокий брюнет так называемого атлетического сложения. С подвижными бровями и профилем в виде месяца.

— На том коне, — подмигнул он, — который баксы возит.

На самом деле вознаграждение, если пострадавшие не блефовали, полагалось ему. У Чакурова уже возник план, как установить личность подозреваемой. Во-первых, она была молода, скорее всего, ровесница убитых парней, так что искать ее следовало в их окружении. Опросить всех, наметить круг подозреваемых, устроить очные ставки, вытрясти из них все, что возможно вытрясти. Глядишь, там и мотив всплывет. А пока следовало еще разок порасспрашивать Кошкину. Как правило, при этом всплывают новые детали, потому что подсознание успевает просканировать воспоминания.

— А сейчас, Любовь Викторовна, давайте повторим показания, — заговорил Чакуров. — Итак, вы работаете продавцом в магазине «Березка», где, по вашим словам, остались ночевать ввиду плохих погодных условий. Что заставило вас покинуть магазин под утро и отправиться домой?

— Я ж говорила уже, — недовольно пробурчала Кошкина. — Соседи позвонили, сказали, что Пашка мой к ним скребся, да так на крыльце и прикемарил. А наутро заморозки обещали. Он, скотина такая, застудится, а работать кто будет? Мы и так в долгах, как в шелках.

— Разбудили Пашку? — скучно спросил Чакуров, а сам искоса взглянул на свидетельницу, проверяя, не выдумала ли она причину, не выдаст ли себя.

— Когда я воротилась, он уже домой приполз, — ответила Кошкина, насупившись. — Грязи нанес, что свинья. Вот говорят, алкоголизм людей убивает. А я лично так не думаю. Мужики, гады, от водки только живучее становятся.

— Давайте не будем растекаться мыслями по древу, Любовь Викторовна.

— По чему?

— Не будем уходить от темы, — поправился Чакуров. — Вы сумеете указать точное место, где заметили девушку?

— Без проблем, — пожала плечами Кошкина. — Она от Тамонниковых через мост перешла и к трассе юркнула. Шасть, быстрая такая. А ведь крюк с километр получается. И все по грязи да по лужам. Ну, думаю, лярва ты, прости господи. Отстрочила и восвояси. Только почему пешком? Неужто на иномарку еще не заработала?

— На каком расстоянии от вас она прошла?

— Да, почитай, рядом. Два метра. Три от силы.

— Как вам удалось остаться незамеченной, Любовь Викторовна?

— Сколько раз повторять? — засмущалась Кошкина. — По нужде я присела в кустах. А краля эта по сторонам не глядела, ноги в руки и ходу, и ходу.

— Любовь Викторовна, а ответьте-ка на такой вопрос… Почему вы сразу не сообщили о своих подозрениях?

Голос Чакурова опять сделался скучающим, а взгляд — цепким, схватывающим все мелочи.

— Объявление только теперь дали. Смотрим телевизор, а там такое… Меня как ошпарило.

— Значит, если бы не денежное вознаграждение…

— А я что, даром нанималась вам помогать? — перешла в наступление Кошкина. — Может, та девица отомстить захочет. Плеснет кислотой в глаза, вот вам и опознание. Или того лучше, ножом пырнет.

Это была беспроигрышная позиция. Под статью об укрывательстве преступников не попадают те, кто молчит из страха перед возмездием.

— Опишите мне эту особу, — попросил Чакуров, прикрывая глаза.

— Описывала уже, — буркнула Кошкина.

— Еще раз, пожалуйста. Может, всплывут мелочи, которых вы не упомянули.

— Ну… Молодая. На голове шапка вязаная. Колпак полосатый, как у буратины.

— Буратино, — машинально поправил Чакуров.

— Я и говорю: буратина. Из-под колпака волосы длинные висят. Вот досюда. — Кошкина отмерила ладонью сантиметров десять ниже плеча. Прямые, темные…

Чакуров, до того жмурившийся, открыл глаза.

— Во сколько первый автобус идет?

— Что? — опешила свидетельница.

— Автобусы когда ходить начинают?

— Со станции выходят в пять с минутами. У нас — в половине шестого.

«Нужно будет наведаться на автовокзалы, — сказал себе Чакуров. — Девица могла уехать в обе стороны. Могла попытаться запутать следы. Полосатая шапка, длинные волосы, светлая куртка, сумка через плечо. Если камеры наблюдения ее зафиксировали, то птичка попалась. Рано или поздно удастся выяснить, куда она с вокзала направилась».

Кошкина продолжала говорить, но он ее почти не слушал. Ничего нового эта жадная дура не вспомнила. И, оттараторив свое, опять завела разговор о вознаграждении.

— Опять двадцать пять! — раздраженно сказал Чакуров. — Сначала преступницу поймать нужно, а потом уже деньги требовать. А у вас, Любовь Викторовна, хвост впереди паровоза получается. Ждите. Сейчас подпишу вам пропуск, и поезжайте домой. С вами свяжутся, если ваши показания окажутся полезными.

— Нашел дуру! — прошипела Кошкина. Глаза ее полыхнули ненавистью. — Думаешь сам приз заграбастать? Не выйдет! Без меня ты девку эту не сыщешь.

— Но-но! — прикрикнул Чакуров и пальцем по столу деревянно пристукнул. — Вы тут не очень-то! Не в бане!

В кабинете стало так тихо, что если бы какая-нибудь весенняя муха проснулась и полетела, то было бы обязательно слышно. Но не пролетела муха. И не выгнал Чакуров зарвавшуюся свидетельницу. Он вдруг понял, что у нее есть козырь на руках. И душа его сладко заныла в предвкушении праздника. В случае удачного раскрытия преступления Чакурова ожидало повышение по службе и моментальное обогащение.

Кошкина встала.

— Раз нам больше говорить не о чем, то я пошла. Выписывайте свой пропуск.

— Сядьте, — он указал на покинутый ею стул.

— Насиделась, хватит.

— Сядь! — рявкнул Чакуров.

Кошкина рухнула на сиденье, вытаращив глаза. Ее рот сделался маленьким и круглым, как будто она коктейль сосала сквозь невидимую трубочку.

— Что там у вас, признавайтесь? — заговорил Чакуров, напустив на себя прежнюю вежливую личину. — Ведь есть что-то, верно? Признайтесь. Без этого вам вознаграждения не видать, даже не мечтайте.

— А я по объявлению позвоню, — сказала Кошкина. — В объявлении номерочек указан.

Он изобразил зевок, прикрыв рот ладонью.

— И на здоровье. Родители покойников с полученными сведениями ко мне обратятся. Я показания рассмотрю и признаю несущественными. Что дальше, Любовь Викторовна?

На лице ее проступило мучительное раздумье.

— А дальше вот что… — начала она.

Чакуров принял расслабленную позу и переплел пальцы выложенных перед собой рук.

— Я слушаю.

— Треть твоя, следователь.

— Половина, — быстро произнес он, прекрасно понимая, что не даст этой вредной бабе ни гроша.

Торговаться нужно было, чтобы не вызвать у нее подозрений слишком легкой уступкой.

— Хорошо, — неожиданно согласилась Кошкина.

Чакуров решил, что самое время зевнуть еще разок.

— Так что там у вас? — спросил он.

— Карта, — ответила она, понизив голос.

— Местности, что ли? — не понял он.

Вернее, это мозг еще не воспринял услышанное. Интуиция уже ликовала, колотя серебряными молоточками в висках. Удача, невероятная, потрясающая удача!

— Банковская карта, — сказала Кошкина.

Чакуров попытался зевнуть. У него это не получилось.

— Чья? — тупо спросил он.

— Лярвы этой, — был ответ. — Убийцы. Она телефон из кармана вытащила, чтобы подсвечивать. Карточка и выпала. Я подняла. Думала… Ладно, не важно.

— Четырехзначный код подобрать невозможно, — машинально произнес Чакуров. — Если не знать хотя бы элементарных сведений о владельце.

— Это я уже поняла, — Кошкина хихикнула. — Банкомат, зараза, чуть не съел карту.

Снова воцарилась тишина. Чакуров сделал значительное лицо и протянул руку:

— Ладно, давайте сюда, Любовь Викторовна. Попробуем по карте установить личность владельца. Если получится, конечно.

— Что вы там про паровоз говорили?

— А?

— У вас хвост впереди паровоза едет, — заявила Кошкина, щурясь. — Получу свою долю, отдам карту.

— Напрасно вы так, Любовь Викторовна, ой, напрасно, — скорбно покачал головой Чакуров. — Я ведь с вами по-хорошему, а могу и по-плохому. Пришлю группу с обыском, и все дела.

— Ну и присылай! — вызверилась она. — Не найдешь карту, хоть тресни. Я к другому следователю пойду. Пугает он!

— Если ты, Кошкина, выкинешь такой фортель, — предупредил он, — то я тебе отсидочку гарантирую. За сокрытие улик и введение следствия в заблуждение.

— А ты не пугай, не пугай! Не на ту напал, понял?

Чакурову стало ясно, что давить дальше на Кошкину бесполезно. Она за деньги удавится и от своего не отступит. Проклятая баба! Придется с ней, видно, как-то поладить.

— Ладно, — произнес он. — Вижу, вы женщина с характером. Уважаю.

— Мне ваше уважение до одного места, гражданин следователь. Мне деньги нужны.

— Получите вы свои деньги, — угрюмо пообещал Чакуров. — Я позвоню, и мы условимся о встрече.

— Пятьдесят тысяч мои, — заявила Кошкина.

Он кивнул молча. Аргументы у него закончились, а признавать свое поражение не хотелось.

Чакурова взяли в спортивном комплексе «Перфект лив». Он плавал там по средам, а по воскресеньям посещал зал тренажеров. Поплавать поплавал, а качаться ему еще долго было не суждено.

Сразу после ухода Кошкиной Чакуров позвонил по объявлению, представился и спросил, с кем говорит.

— Я просто дежурю на телефоне, — ответил женский голос. — Сейчас соединю вас с родственниками.

Прошло довольно много времени, прежде чем Чакуров услышал другой голос — мужской, молодой, бодрый. Оказалось, что это адвокат, через которого следовало вести все переговоры.

— Я предпочитаю действовать напрямую, — заявил Чакуров.

— Мне очень жаль, но это невозможно, — сказал адвокат. — Слишком много желающих нажиться на горе родителей.

— Я следователь областной прокуратуры. Это вам о чем-нибудь говорит?

— Извините, нет. В данный момент, насколько я понимаю, вы выступаете как частное лицо.

Чакуров закусил губу. Проклятый адвокатишка был прав. Не звонить же родителям парней напрямую, требуя у них денег. Официально Чакуров должен был искать убийцу совершенно бесплатно, точнее, за зарплату.

— Тут сложный случай, — сказал Чакуров.

— Вот как? — вежливо удивился адвокат.

— Да. На меня вышла женщина, утверждающая, что она собственными глазами видела убийцу.

— Вот как? — реплика была прежней, но интонация изменилась.

— Разумеется, ее показания занесены в протокол, — продолжал Чакуров, стараясь говорить веско и убедительно. — Однако есть одна щекотливая деталь…

— Я специалист по щекотливым деталям, — заверил его адвокат. — Продолжайте, пожалуйста.

— Свидетельница дала словесный портрет, который может продвинуть следствие, а может, и нет. В зависимости от того, как повернет фортуна.

— Но мы не из тех людей, которые полагаются на столь капризную особу, как фортуна… — сделав паузу, адвокат добавил: — Верно, Леонид Борисович?

— Э-э…

«Откуда ему известны мое имя и отчество? — подумал Чакуров. — Я ведь назвал только свою фамилию».

Это небольшое открытие неприятно удивило его. Выходило, что адвокат и лица, которых он представлял, знали о передаче дела Чакурову и следили за его продвижением. Пустяк, но неприятный пустяк. Следователь Чакуров привык знать о людях больше, чем они знают о нем.

— Итак? — напомнил о своем существовании адвокат.

— Ах, да. Тут вот какое дело. Свидетельница…

— Как ее фамилия, кстати?

— Не имею права разглашать, — быстро произнес Чакуров. — Тайна следствия.

«О Кошкиной пока, кроме меня и Распопова, никто не знает, — решил он. — Она не заинтересована в огласке. Ей главное деньги получить. Что касается прокурора, то он птица высокого полета. Вряд ли адвокат получает информацию от него напрямую».

— Тайна так тайна, — легко согласился адвокат. — Что за щекотливая деталь, которую вы упомянули, Леонид Борисович?

— Свидетельница утверждает, что владеет неким предметом, позволяющим идентифицировать личность преступницы.

— Ого! И что это за предмет?

— Служебная тайна, — сказал Чакуров и многозначительно добавил: — Пока.

— Кажется, я понимаю, — задумчиво произнес адвокат. — Вы хотите денег за свою улику.

— Во-первых, улика не моя. Во-вторых, денег хочу не я.

— Свидетельница.

— Вот именно.

— Что ж, думаю, это удобнее будет обсудить при личной встрече.

— Я тоже так считаю, — сказал Чакуров с облегчением.

— С вами свяжутся, — пообещал адвокат, прежде чем закончить разговор.

И с Чакуровым действительно связались. Он заканчивал километровую дистанцию, когда на его дорожке появилась девушка в белом купальнике. Плавала она любительским брассом, но купальник сразу привлек внимание Чакурова. Проплывая мимо по встречной полосе, он с удовольствием разглядывал соседку сквозь очки. Это позволяло ему беспрепятственно любоваться ее телом, делая вид, что он занят исключительно плаванием.

Закончилось все тем, что они столкнулись. В самый неподходящий момент пловчиха сместилась на полосу Чакурова, заставив его хлебнуть хлорированной воды от неожиданности.

— Ой, ноготь! — воскликнула она, бултыхаясь на месте. — Месяц отращивала.

— Я не виноват! — защищался Чакуров, высунувшийся из воды в метре от незнакомки.

Разговаривая, они энергично двигали ногами под водой, и это странным образом сближало их, как будто они действовали сообща, забыв о существовании остальных пловцов и инструкторов.

— Виноваты! — возразила девушка не зло, но решительно.

Полные груди ее едва умещались в чашечках купальника.

— В чем? — спросил Чакуров, придавая своему тону оттенок игривости.

— В том, что вы поплыли мне навстречу.

— Но это вы поплыли мне навстречу!

Вместо того чтобы спорить, девушка неожиданно улыбнулась:

— Будете это своей жене рассказывать. Она вас непременно спросит, откуда у вас эта царапина.

Опустив взгляд, Чакуров обнаружил на своей груди длинную красную рытвину, оставленную, надо полагать, обломившимся ногтем.

— Пустяки, — сказал он. — У меня нет жены.

Не прекращая разговаривать, они плыли плечом к плечу в конец бассейна. Их приглушенные голоса звучали интимно на фоне плеска и бодрых возгласов.

— А девушка? — спросила она.

— Ну… — он хотел пожать плечами, но вместо этого снова хлебнул воды. — По-всякому бывает.

— Как насчет сегодня?

Чакуров закашлялся:

— Сегодня?

— Ой, только не поймите меня превратно, — заторопилась новая знакомая. — Мой бойфренд выкупил для нас всю сауну, а сам улетел в Прагу. Одна я побаиваюсь туда идти, так что, может, составите мне компанию?

Чакуров составил. Правда, счастье его было коротким. Когда он спустился в подвальное помещение, пропитанное ароматами распаренной сосны и эвкалипта, там ожидала его не девушка в белом купальнике, а двое молодых людей, одетых почти официально, если не считать замены рубашек с галстуками темными водолазками. Напрасно они рассчитывали застать Чакурова врасплох. Всякое он повидал в этой жизни, ко всему был готов. Прежде чем отправиться в сауну, он наведался в раздевалку, а потом к сейфу, где оставил на хранение телефон, бумажник и пистолет. Сейчас «Стечкин» находился у него в руке под небрежно наброшенным полотенцем. Оставалось только высвободить его и взять наизготовку.

Что Чакуров и проделал с завидной оперативностью.

К чему он оказался не готов, так это к тому, что противники окажутся еще более расторопными. Один из них непостижимым образом очутился рядом с Чакуровым, пока тот отбрасывал полотенце. Его жесткие и холодные, как клещи, пальцы обхватили запястье руки с пистолетом. В тот же момент Чакуров ощутил ужасающую боль. Он услышал, как трещат его связки и хрустят кости. Пистолет перекочевал на ладонь молодого человека в водолазке. Что касается руки Чакурова, то она утратила подвижность и словно налилась огнем.

Подвывая, он согнулся в три погибели и получил локтем в затылок. Мир стремительно померк, а когда прояснился снова, Чакуров находился не в предбаннике, а в салоне микроавтобуса без окон и с перегородкой между кузовом и кабиной. Он толком не видел покалеченной руки, но на ощупь она была распухшей и горячей, а боль в сломанном запястье отдавалась в ушах, в голове и прочих частях тела.

— Твари, — пробормотал Чакуров.

Он понятия не имел, кто его похитил и зачем, но был уверен, что это как-то связано с телефонным разговором с адвокатом. Сидя в одних плавках на грязном полу, Чакуров мысленно пообещал себе, что разберется с похитителями, как только найдет способ освободиться. Не убивать же его везут, в самом деле. Значит, не все потеряно. Они просто не знают, с кем связались, сказал себе Чакуров.

На душе немного полегчало, но рука болела от тряски все сильнее и сильнее. Пришлось баюкать ее, как малое дитя, придерживая другой рукой. Тут автобус тряхнуло, Чакурова бросило вперед, он вскрикнул и, наверное, ненадолго отключился, потому что не помнил, как его выволакивали из фургона.

Он стоял посреди небольшого двора, выложенного каменными плитами. Со всех сторон высились высоченные кирпичные стены с лампами в зарешеченных колпаках, а автобус, пыхтя выхлопными газами, медленно заезжал в подземный гараж. Ночное небо над головой было затянуто маскировочной сеткой. Человек неискушенный решил бы, что хозяин дома опасается авиаударов, но Чакуров, по роду службы, знал, что такая мера оберегает от слежки с помощью дронов и перебрасывания гранат через забор. Из этого следовало, что владения принадлежат либо крупному бизнесмену, либо политику, либо криминальному авторитету… что обычно совпадает.

Чакуров ощупал себя здоровой рукой и спросил парня, изувечившего его в сауне:

— Где мои трусы?

— Заткнись, — был ответ. — Просто стой и жди.

— Чего? Или кого?

Не размахиваясь, парень нанес удар отставленным большим пальцем. Схватившись за горло, Чакуров закашлялся, захлебываясь слюной. Пока он приходил в себя, во двор вышел человек в наглухо застегнутом темном френче. Голова его и лицо представляли собой сплошной ожог. Местами неровная блестящая кожа обтягивала череп и лицо так туго, что глаза были скошены к вискам, а губы растянуты до самых скул. Вероятно, мужчина горел достаточно давно, но с тех пор на голове его не выросло ни единого волоска. Руки его были затянуты в эластичные черные перчатки. Глаза, как и та кожа, что находилась на виду, были розоватого оттенка.

По обе стороны от него стояли два охранника с жуткими грязно-белыми бультерьерами на длинных поводках. Их розовые свиноподобные рыла были нацелены в ту часть тела Чакурова, которую он прикрывал руками.

— У тебя перелом, — глухо произнес обгорелый. — Пока один. Если мне не понравится наш разговор, я велю сломать тебе ноги. Кузя, — распорядился он, не повышая голоса. — Пусть принесут кувалду.

— Кувалду сюда! — распорядился охранник в микрофон у рта.

— Потом, — размеренно продолжал обгорелый, — на тебя, легавый, натравят псов другой породы. Они натасканы отгрызать то, что ты сейчас прикрываешь. Теперь, когда я тебя предупредил, мы можем пообщаться.

У Чакурова не возникло и тени сомнения в том, что стоящий перед ним человек не просто пугает, а готов привести угрозу в исполнение.

— Это из-за моего звонка? — осторожно спросил он.

— Да, — подтвердил обгорелый. — Ты сказал, что у тебя есть свидетельница, а у нее есть важная улика. Это действительно так?

— Так, — подтвердил Чакуров.

— Хорошо, — кивнул обгорелый. — Выкладывай.

— Могу я… Гм! Могу я узнать, с кем говорю?

— Я Караван. Слыхал о таком? Коля Караван.

— Нет, — признался Чакуров.

— Плохо работаешь, мент, — сказал Караван. — Я в прошлом месяце город принял.

Чакурову не доводилось вести дела, связанные с преступлениями и разборками местных группировок. Организованной преступностью занимались другие следователи, плотно связанные с соответствующим управлением МВД. Однако до него доходили слухи о недавнем переделе сфер влияния в городе. Было много трупов и «посадок», а кое-кто из бандитов просто сбежал, не дожидаясь покушения или приговора. Теперь стало ясно, чем закончилась эта война.

— У меня с криминалом «терок» нет, — сказал Чакуров.

— Хочешь спросить, почему я тебя выцепил? — понимающе усмехнулся Караван. — Заясняю. Андрей Дышев — мой племяш. Его матушка — моя сеструха. Ее позавчера из петли вынули. Только поздно.

— Сочувствую, — пробормотал Чакуров, потупившись.

Искалеченная рука, прикрывающая пах, затекла. Хотелось поднять ее, чтобы поискать ей удобное положение, но близость свирепых бультерьеров заставляла мириться с болью. Один из псов все тянул морду к Чакурову, шумно принюхиваясь. Вероятно, решал, с какой стороны будет сподручней вцепиться в беззащитного человека.

— Мне на твое сочувствие… — Караван сплюнул. — Мне виновных наказать нужно. Не стой на пути. Раздавлю.

— Я все скажу, — заторопился Чакуров. — Свидетельницу зовут Кошкина Любовь Викторовна. Она живет не в самом дачном поселке, но рядом. Работает в местном магазине.

— Сбросишь полные данные на номер, по которому звонил. Что эта Кошкина? Реально видела убийцу?

— Похоже на то. Утверждает, что…

Чакуров замялся.

— Это будет ошибкой, — предупредил Караван.

По едва заметному знаку его руки охранники ослабили поводки, и Чакуров ощутил горячее дыхание бультерьеров на своей коже.

— Я ничего не собираюсь скрывать, — поспешил заверить он. — По словам Кошкиной, она подобрала банковскую карту, потерянную девушкой, вышедшей из дома.

— «Девушкой», — передразнил Караван. — Я этой соске глаз на темя натяну, на ремни ее порежу.

Не найдясь с ответом, Чакуров ограничился тем, что прочистил горло. Ближайший к нему пес воспринял это как вызов и тихо зарычал.

— Одежду можно? — спросил Чакуров, которому внезапно так страстно захотелось домой, что даже слезы на глазах выступили.

— Дадут тебя одежду, — кивнул Караван. — Только сперва в маленьком кино снимешься.

— В каком кино?

— Тебе объяснят.

С этими словами Караван в сопровождении охранников покинул двор. Чакурова тоже увели. В подвале его ожидала девушка из бассейна, но уже не в белом купальнике, а вообще без всего. Опрятный молодой человек, представившийся адвокатом, вежливо попросил следователя изобразить небольшую сцену насилия.

— Дергайте ее за волосы, заламывайте руки, в общем, ведите себя как можно брутальней. Видео никуда не пойдет, пока вы будете хранить молчание об обстоятельствах сегодняшней встречи.

— Какой из меня насильник, когда я пальцами пошевелить не могу, — процедил Чакуров, с ненавистью глядя на свиноподобных собак, которых притащили и сюда тоже.

— А вы постарайтесь, — сказал адвокат бесцветным голосом. — Приказано вас не отпускать, если не сыграете свою роль достаточно убедительно. Полагаю, вы понимаете, что это означает.

— Смелее, Леонид Борисович, — подзадорила девица. — Я не кусаюсь.

В этом она Чакурова обманула. И кусалась, и визжала, и царапалась, и сопротивлялась так яростно, что он незаметно вошел во вкус и не успел остановиться.

— Отлично, — кивнул адвокат, просматривая ролик. — В вас актер пропадает, Леонид Борисович. Или сексуальный маньяк, — он показал Чакурову свой мобильник. — Здесь ваша смерть, как в кощеевом ларце. Девушку сейчас повезут на экспертизу, она напишет заявление, все, как положено. А вы можете быть свободны. И помните: ваше будущее в ваших руках.

— Я хочу одеться, — буркнул Чакуров.

Недовольный тон — это все, что он мог позволить себе отныне при общении с бандитами.

* * *

Кошкины завтракали. Любовь Викторовна никуда не спешила. В магазине заступила на двухнедельную вахту сменщица. По дому дел было немного, в город ехать незачем.

— Что не ешь? — спросила Любовь, уминая оладьи с джемом. — Аппетита нет?

— Какой тут аппетит, нах, — проворчал Павел. — Голова, как бубен.

— Водку жри меньше.

— Ага, учить все мы умные…

Павел шмыгнул носом. Получилось у него это по-детски, жалостливо и трогательно. Внезапно Любовь вспомнила, что скоро разбогатеет, а этого забулдыгу бросит подыхать от пьянства, геморроя, язвы и прочих атрибутов настоящей мужской жизни.

— Хочешь, опохмелю? — спросила она.

— Люб… Любаша! — Павел приложил руки к седой груди. — Век не забуду.

Нельзя сказать, что жили они душа в душу. Всякое бывало: измены, ссоры, мордобой. Но выпадали и мирные, благостные периоды, когда, например, отдыхали в крымском санатории или ездили на воды в Трускавец. А то еще, бывало, Павел завязывал ненадолго, и тогда они, чин-чинарем, как все порядочные люди, сидели рядышком у телевизора, жевали что-нибудь и внимали ведущим ток-шоу и новостных блоков. Будучи трезвым, Павел ни разу на Любу руки не поднял. Случалось, обматерит в сердцах, но тем и ограничится. А до прошлого года еще и супружеский долг, хоть худо-бедно, но исполнял.

— Ладно, помни мою доброту, — сказала Люба, отлучилась во двор и вернулась с маленькой прозрачной бутылочкой, идентифицированной мозгом мужа как «чекушка», она же «мерзавчик» и просто «водочка».

— Ух ты! — сказал он и с шорохом потер ладони, как будто собирался взяться за какую-то нелегкую, но очень нужную и важную работу.

— Только не спеши, — попросила Люба. — А то сразу глаза зальешь и варнякать начнешь.

— Не волнуйся, — сказал он, обдирая пластик с горлышка. — Ты меня знаешь.

Вот именно, что она знала. Стоило Павлу перебрать хоть чуточку, как он давал волю сперва языку, потом ногам, а потом рукам. То есть, много и оживленно болтал, после чего отправлялся на поиски приключений, которые выражались в мордобое, причем, как правило, обоюдном. Засветив, допустим, кому-нибудь в глаз, Павел получал в нос или в лоб. Удивительно, но с годами хождение по этому порочному кругу ему не надоедало.

«Брошу, — думала Люба, подперев щеку извечным бабьим жестом. — На кой он мне сдался, весь провонявший и никчемный? Заведу себя хахаля. Не то чтобы совсем молодого, а сорокалетнего, в самом соку. Крепкого корня, обстоятельного. Такого, чтобы выпивал для аппетиту или с устатку. Сядем рядышком, опрокинем по чарочке, закусим как следует — и в койку. Уж я его одену-обую, машину куплю нестарую. Но без баловства. Поймаю на горячем — сразу вон. Состоятельная дама может себе позволить».

Пока она так мечтала, Павел выжрал водку, а потом отлучился в сарай под предлогом, что ему какой-то проводок нужно найти. Когда утратившая бдительность Люба спохватилась, было поздно. В сарае Павел не просто добавил, а залил зенки по самые брови и вернулся в дом без проводка, зато с твердым намерением продолжить банкет.

— Да пошел ты! — оскорбилась Люба и полетела к стене, где, схватившись за занавеску, села на пол вместе с карнизом.

— Водку давай! — потребовал Павел. — Думаешь, я не знаю, что ты из магазина тягаешь? Где прячешь, говори?

Дальнейшее было вполне предсказуемо, однако вмешался, как пишут в бульварной литературе, его величество случай. Он предстал в облике приятного молодого человека, умудрившегося войти в дом так, чтобы не побеспокоить голосистого дворового пса Рекса. Его сопровождал еще один человек, тоже молодой, но не такой приятный, а мрачный, с круглой головой и мощной шеей, до подбородка закрытый высоким горлом водолазки.

— Мир вашей хате, — церемонно произнес первый.

— Не рыпайтесь, — предупредил его мрачный спутник.

Вот чего не хватало Павлу для ощущения полноты жизни.

— Ты кто такой? — спросил он одновременно обоих гостей. — Тебе чего здесь нужно?

Приятный молодой человек назвался адвокатом. Неприятный решил отмалчиваться. Это настроило Павла не в его пользу. Упершись широко расставленными ногами в половицы, он соединил две пятерни в один огромный кулак, хорошенько размахнулся и нанес удар, рассчитывая припечатать противника в ухо и повалить его на пол. Парень в водолазке присел и снова выпрямился, легкий, как поплавок. Потом несильно развел руки и сделал ими хлопок, на мгновение коснувшись ушей Павла. Тот взвыл и, схватившись за голову, повалился на колени с таким грохотом, что посуда зазвенела по всему дому.

— Госпожа Кошкина? — обратился адвокат к Любе. — Мы пришли за банковской картой.

— А это видел?

Она показала ему то, что он, несомненно, видел каждый день по нескольку раз, когда мочился или спускал штаны еще за какой-то надобностью.

— Эдик, — сказал адвокат, — покажи тете собачку.

Прежде чем исполнить поручение, Эдик на всякий случай отправил Павла в нокаут. Потом вышел и вернулся с Рексом, насаженным на черенок лопаты, как кусок мяса на шампур. Окровавленное острие торчало из собачьей пасти, второй конец находился под хвостом.

Бросив Рекса перед онемевшей Любой, Эдик включил телевизор и стал ждать следующего поручения. Нетрудно догадаться, какого.

— Выбор у вас есть, Любовь Викторовна, — заговорил адвокат одновременно с диктором, задушевно вещавшим о начале посевных работ в южных регионах. — А это немало, поверьте. Бывает, человеку вообще выбора не остается. Только один вариант, да и тот прискорбный. А у вас их два: отдать карточку или сесть на этот самый кол, — он показал. — После чего карточка вам уже не понадобится.

— Деньги платите и забирайте, — сказала Люба, решившая, что не сдастся так легко.

— Мы заплатим, — пообещал адвокат. — Сколько?

— Сто тысяч, — сказала она с вызовом.

— Эдик, вынимай палку. И звук погромче.

— Удивительное и радостное событие произошло в родильном доме столицы, — вещал диктор. — Счастливая мама, тридцатилетняя Эльвира Бабекова, произвела на свет сразу четырех малышей, двух мальчиков и двух девочек. «Будет еще одна большая, дружная семья, — сказал нашему репортеру главврач больницы. — Все бы так. Тогда не было бы у страны демографических проблем».

Люба Кошкина слушала, зажмурившись, потому что ей вовсе не хотелось видеть, что проделывают с ее собакой и как выглядит черенок, извлеченный из внутренностей.

— Деньги вперед, — упрямо проговорила она, стараясь не стучать зубами.

Павел очнулся, завозился рядом, получил по голове и опять затих. Люба окончательно поняла, что никто ее не защитит, не спасет. Она была одна против двоих этих ужасных парней, которым было все равно, кого убивать, кого калечить.

— Деньги! — крикнула она. — Деньги!

— Какой сильный характер, — похвалил адвокат. — Молодец. Я дам тебе денег.

— Сколько?

— Торговаться будем, когда насадим тебя на треть. Или на четверть.

— Слышала? — с угрозой спросил Эдик, склонившись над Любой.

Она открыла глаза, посмотрела на заостренную палку и заплакала.

— Так не пойдет, — сказал адвокат. — У нас мало времени. Даю тебе минуту.

— Половину, — подал голос Эдик. — Время пошло.

Люба перестала плакать.

— Под скатеркой, — выговорила она с ненавистью.

— Отлично, — кивнул адвокат. — А скатерка где?

— В столовой.

— Я погляжу, — сказал Эдик.

Вернувшись, он протянул напарнику перламутровую карточку.

— Вот и все, — сказал адвокат Любе. — А вы боялись.

— Ты деньги обещал, — процедила она.

Он залез в карман, вытащил бумажник, бросил на пол несколько купюр разного достоинства. Потом обратился к спутнику:

— Засними здесь все, Эдик. Бутылку на столе захвати. Напились, взялись собаку разделывать на шашлыки и отрубились.

Любовь Викторовна Кошкина уронила голову на поднятые колени и разрыдалась. В ее жизни не осталось места мечте. Совсем.

Глава седьмая. Все пропало!

Наташа Пампурина хватилась банковской карты ранним утром. Вот уже третий день она отправлялась якобы на пробежку, а сама покупала в киоске длинную ароматную сигаретку, банку энергетического напитка и курила в укромном уголке.

Зависимость от никотина пришла столь стремительно, что нечего было даже пытаться противиться ей. Наташа была просто не в состоянии дождаться, когда отправится в институт, где можно будет покурить всласть, не запивая каждую сигарету порцией ароматизированной шипучки.

Но за все удовольствия приходится платить, а карманных денег давали Наташе в обрез. Понимая, что без табачного дыма ей со стрессом не справиться, она решилась на крайний шаг. На шестнадцатилетие родители подарили ей не слишком крупную, но кругленькую сумму, положив деньги на банковскую карточку. По идее, она была вольна распоряжаться ими, как заблагорассудится, но было ясно, что отец и мать будут весьма недовольны, если узнают, что дочка начала транжирить капиталец, да еще буквально пуская денежки на ветер.

Короче говоря, натянув спортивную одежду и сунув ноги в кроссовки, Наташа приготовилась покинуть квартиру в пятнадцать минут седьмого, но так и не переступила порог, растерянная и удрученная.

— Дождь моросит? — спросил отец, выходя из ванной комнаты.

— Нет, — ответила она, в сотый раз проверив все карманы куртки и сумки.

Наташа совершенно точно знала, что носила с собой карту постоянно. Наличие денег придавало девушке уверенности, которой ей так не хватало. Карточка всегда была при ней. Обычно она хранилась в том же кармане, что и мобильник. Вспомнив эту деталь, Наташа похолодела.

— Доброе утро, Наташенька, — поздоровалась мать, заглядывая в прихожую. — Уже побегала?

«Отбегалась», — подумала девушка. А вслух произнесла:

— Нет.

— Завидую тебе, — мать зевнула. — Мне бы твою решимость. Слушай, может и мне бегом заняться?

— А это идея, — подключился к разговору отец. — Будем бегать все вместе.

Он не подозревал, насколько он сам и его семья близки к воплощению этой идеи в жизнь. Губы Наташи горько скривились. Ничего не сказав, она отправилась в свою комнату и битый час рылась там в вещах, после чего опустилась в креслице, бессильно уронив руки.

— Завтракать, господа! — весело позвала мать из кухни.

— Сейчас! — так же весело откликнулся Пампурин, а сам заглянул в комнату дочери, и лицо его вовсе не выглядело жизнерадостным. — Что случилось?

— Ничего, — невыразительно произнесла Наташа.

— Потеряла что-то?

— Нет.

— Потеряла, — мрачно заключил Пампурин. — Так всегда бывает с… — он кашлянул. — На местах преступлений.

— Ты хотел сказать: так бывает с преступниками, — поправила Наташа.

— Завтракать! — снова позвала мать.

— Я сказал то, что хотел сказать, — буркнул Пампурин. — На моей памяти не было такого, чтобы кто-нибудь не обронил какую-то вещицу. Ключи, билет, украшение. Что в твоем случае?

— Банковская карта, — выговорила Наташа онемевшими губами.

— Ладно, потом поговорим. А сейчас сядем за стол и не будем пугать маму раньше времени. Может, еще найдется твоя карта.

— Ты же сам сказал…

— За стол, за стол.

Пампурин вышел, подавая пример. На завтрак были его любимые сырники, но он не ощущал их вкуса, поглощенный своими мыслями. И он, и Наташа едва дождались ухода матери на работу. Потом взялись за поиски вдвоем. На часах была половина девятого. До визита бандитов к Кошкиным оставалось каких-нибудь полтора часа.

* * *

— Сиди в машине и не высовывайся, — велел Пампурин.

Известие о бесследно пропавшей карточке состарило его лет на пять, если не больше. Под глазами его пролегли тени, которых там раньше не было. Он хорошо понимал, чем все это может кончиться. Если банковская карта окажется в распоряжении следствия, то ареста дочери ждать совсем недолго. Успокаивало немного только отсутствие слежки. По пути в прокуратуру Пампурин применил пару нехитрых трюков, позволивших убедиться в том, что «хвоста» за ним нет. Это означало, что банковская карта не была обнаружена или что дочь потеряла ее далеко от места преступления. Очень хотелось в это верить. Пампурин почти верил. Не может же быть все плохо, опять плохо, а потом хуже некуда. Говорят ведь, что любая черная полоса однажды заканчивается… забывая, что это касается лишь тех, кто двигается поперек, а не вдоль нее.

Заглянув в свой кабинет и покрутившись для виду в коридоре, Пампурин отправился к Чакурову. У них были сложные отношения, которые вполне можно было назвать неприязненными. Это осложняло задачу. Пампурин плохо представлял себе, какие доводы помогут убедить Чакурова рассказать, как продвигается следствие. С другой стороны, сделать это было совершенно необходимо.

— Привет, — сказал Пампурин с порога, постаравшись придать тону и выражению лица товарищескую симпатию, которой не испытывал. — Что с рукой? Ты, кажется, боксом занимаешься?

— Плаванием, — поправил Чакуров, искоса взглянув на загипсованную руку. — И еще немного качаюсь.

— На тренажере повредил?

— Да. На тренажере.

Чакуров насупился и принялся набирать левой рукой текст на клавиатуре. Это получалось у него плохо, потому что он постоянно шипел и матерился.

— Давай помогу, — вызвался Пампурин.

— Ну садись, — не стал спорить Чакуров и освободил крутящееся кресло.

— Постой… Ты заявление об уходе пишешь?

Не веря своим глазам, Пампурин приблизил лицо к экрану.

— Как видишь, — сказал Чакуров. — Знаешь, Валера, когда у тебя дело забрали и мне передали, я, дурак, обрадовался. А надо было бежать, как черту от ладана.

— Что-то случилось?

— Не будем об этом. Ты пиши.

Чакуров стал диктовать. Работа заняла две или три минуты. Закончив, Пампурин включил распечатку и повторил вопрос:

— Что случилось?

— Тебя это не касается, — проворчал Чакуров.

— Еще как касается.

— Каким боком, интересно знать?

— Если ты уволишься, Распопов дело мне вернет, — пояснил Пампурин. — Должен же я знать все подводные камни.

— Подводные камни тут такие, что с ходу расшибешься.

Чакуров сходил к двери и выглянул в коридор, проверяя, не подслушивают ли их. Этого времени ему хватило для того, чтобы, образно выражаясь, подобрать сопли и взять себя в руки. Конечно, хотелось поделиться с кем-нибудь своей бедой, но в данном случае это было не только бесполезно, но и опасно. Сотрудникам, даже бывшим, совсем не обязательно знать, как его, Чакурова, шантажируют бандиты. Обещания адвоката выеденного яйца не стоили. Он уже трижды звонил, требуя все новых и новых услуг, намекая, что может дать ход видео, на котором Чакуров якобы насилует незнакомку. Было ясно, что эта кабала — навсегда. Группировка Каравана уже никогда не отвяжется. Значит, рано или поздно о сотрудничестве Чакурова с бандитами станет известно, а там и сроки пойдут: за изнасилование, за разглашение служебных тайн, за участие в коррупционных схемах и так далее. Но Чакуров не собирался проводить остаток жизни за колючей проволокой. В Черногории у него жил брат, занимавшийся там строительным бизнесом. Если уволиться и осесть там, то ОПГ Каравана потеряет к нему всякий интерес. Не станут бандиты искать и преследовать следователя, лишь бы испортить ему жизнь. Так что главное сейчас — исчезнуть быстро и тихо, не привлекая к себе внимания.

— Ну? — поторопил Пампурин. — Что за подводные камни?

— Как везде и во всем, Валера. Ты думаешь, что у тебя все гладко идет, а тут вдруг начальство понесет по кочкам или сам под откос слетишь.

Такая образность не понравилась Пампурину. Ему нужны были конкретные факты, а не эпитеты и гиперболы.

— Распопов говорил, у тебя свидетельница появилась, — сказал он.

— Есть такая, — согласился Чакуров. — Кошкина. Ушлая баба. Вертится, как ёж на сковородке.

— Уж, — машинально поправил Пампурин.

— Мне без разницы.

Чакуров отложил в сторону распечатанное заявление и принялся неуклюже наводить порядок на столе и в ящиках, давая понять, что ему некогда. Пампурин понял, что нужно идти напролом.

— Карточку идентифицировал? — спросил он.

— Не успел, — брякнул Чакуров, после чего сделал большие глаза. — Какую карточку?

— Банковскую, — ответил Пампурин.

— Откуда ты про нее знаешь?

— Распопов сказал.

Чакуров опустил голову, глядя на свои пальцы, нервно барабанящие по крышке стола. «Вот зачем ты приперся, — подумал он с ненавистью. — Планы мои выведывать? Значит, на бандитов работаем, Валера? Не прокуратура, а «малина» воровская, будь она неладна».

— Не вешай мне лапшу на уши, дружок, — заговорил Чакуров. — Думаешь, я не понял, что тебя Караван прислал? Так вот, передай ему, пусть идет на… Нет! — он порывисто схватил сослуживца за руку. — Ничего не передавай, прошу тебя. Ничего им не говори, а? Я просто хочу уехать, Валера. Не губи меня.

Пампурин не очень хорошо понимал, о чем идет речь, но уже точно знал, что Наташину карточку нашли и что Чакуров по неизвестной причине боится бандитов.

— Я тебя не сдам, — успокоил его Пампурин. — Но ты должен рассказать мне все. Потому что ты уезжаешь, а я остаюсь расхлебывать все это дерьмо. Так будет справедливо.

Чакуров еще раз выглянул в коридор, после чего подвел коллегу к окну и сбивчиво заговорил. Время от времени он демонстрировал свою поломанную руку или дергал себя за воротник, как будто ему было трудно дышать. Пампурину его жалко не было. Уголовники про таких говорят: «Жадность фраера сгубила». Чакуров был именно что фраером и именно что жадным.

— Ну? — спросил он, закончив повествование. — Теперь ты видишь, что я влип в эту историю случайно?

— Нет, — произнес Пампурин. — Но это не имеет значения. Думаю, пару дней тебя не хватятся, если будешь отвечать на телефонные звонки. Может, даже больше. Но времени не теряй. Поспеши, Леня.

Коротко хлопнув Чакурова по плечу, Пампурин быстро вышел из кабинета и еще быстрее зашагал к машине.

Глава восьмая. Прятки с догонялками

Звонок мужа застал Марию Пампурину в кафетерии, где она выслушивала исповедь сотрудницы, застигнутой на брачном ложе с любовником.

— Что самое обидное, что я даже кончить не успела, — вздыхала она с нескрываем сожалением. — Уж если получать, то за дело. А так получается, что влетело ни за что.

— Ну уж и ни за что… — усомнилась Мария.

Они пили кофе с молоком и одним кексом на двоих. На улице было солнечно. По городу ходило все больше женщин, выставляющих ноги напоказ, и мужчины от этих ног просто шалели, сворачивали шеи и глупо улыбались. Посреди улицы возбужденные кобели крутились вокруг кривоногой сучки, и были готовы погибнуть под колесами проезжающих машин, лишь бы удовлетворить свою похоть.

— Да ничего не было толком, — отмахнулась подруга. — Только разделись, только легли, а тут Жора. Видела бы ты его глаза. Я думала, сейчас прямо убьет обоих.

— Но не убил?

— Нет, только ругался страшно и трясся весь. А потом как набросился…

— С кулаками? — спросила Мария, чтобы поддержать разговор.

У подруги вырвался смущенный и вместе с тем торжествующий смешок.

— С тем самым, — сказала она. — Моего Стасика выпроводил, а сам на меня полез. Я его таким еще никогда не видела. Весь трясется, лицо красное. Я боялась, что его удар хватит.

— Значит, его твоя измена возбудила, — понимающе кивнула Мария. — Я о таком недавно читала. Некоторым мужикам такое нравится. Бывает, так войдут во вкус, что сами жен к любовникам спроваживают.

— Серьезно?

— Так пишут.

— Меня бы долго уговаривать не пришлось, — решила подруга. — Главное, чтобы Жора сам налево не бегал, а уж я бы для него постаралась… — она мечтательно зажмурилась. — От меня не убудет. Даже наоборот.

Она засмеялась. Мария посмотрела в окно. Собачья свадьба дружно покинула дорогу, не обращая внимания на притормаживающие автомобили. Все носы, глаза и помыслы кобелей сосредоточились на крохотном пятачке под хвостом суки. Природа требовала своего.

— Ну что, пойдем? — предложила Мария, двигая губами перед зеркальцем. — А то шеф хватится. У меня куча заказов не обработанных. В Греции туроператор поменялся, теперь на этом направлении полный завал.

— Пойдем, — согласилась подруга, тоже доставая помаду. — Маш, как думаешь, может, ему подсказать?

— Кому? — не поняла Мария. — Что подсказать?

— Жорику. Может, он действительно из этих, о которых ты рассказывала?

— Знаешь, разбирайтесь сами. Это ваше личное дело.

— Да, ты права. Слушай, а где ты о таком отклонении читала?

— Не помню.

Мария спрятала косметичку и хотела встать, когда в сумке ожил мобильник. Это был муж.

— Ты где, Маша? — спросил он напряженным, незнакомым голосом.

— А что? — удивилась она.

— Я спрашиваю, где ты? Я у тебя в офисе. Тебя нет, и никто не может сказать, куда ты подевалась.

— Ты что, ревнуешь? — еще сильнее удивилась Мария.

— Не болтай ерунды. Дело очень серьезное.

У нее упало сердце. Буквально. Забилось в груди сильнее и провалилось куда-то вниз.

— Наташа? — спросила она слабеющим голосом.

Подруга уставилась на нее взглядом, в котором в равной степени смешались любопытство и тревога.

— Машина за сквером, через дорогу от твоего офиса, — отчеканил муж. — Там Наташа. Иди к ней, — его голос изменился. — Черт!

— Что? — быстро спросила Мария.

— Не вздумай заходить на работу. Ты одна?

Она покосилась на подругу:

— Не то чтобы…

— Никто не должен знать, где ты и куда направляешься. Это очень важно. Придумай что-нибудь. Наташа в опасности. Мы все в опасности.

Телефон умолк.

— Вот, кажется, и я влипла, — произнесла Мария, качая головой. — Валере стало известно о моем ухажере.

Глаза подруги сделались совершенно круглыми, бровки уползли под осветленную челку.

— Твоего ухажера? Ты же никогда не позволяла себе лишнего, Машка!

— Не ори, — строго произнесла Мария. — Прикрой меня на работе, ладно? Мне нужно срочно встретиться с… с Ахметом, чтобы его предупредить.

Имя вырвалось само собой и произвело на подругу ошеломляющий эффект.

— Он что, с востока? — восхитилась она. — И как темперамент? Говорят…

— Потом расскажу, — перебила Мария. — А сейчас, извини, мне надо спешить.

— Конечно, конечно, — поспешно закивала подруга.

Она уже витала в своих мыслях, прикидывая, как правильнее распорядиться полученной сегодня информацией.

* * *

Офис, в котором трудилась Мария, был небольшой — общий зал на десяток людей плюс пара-тройка кабинетов с закрытыми дверями, куда Пампурин не рвался. Ему было достаточно того, что он видел. Двое молодых людей, негромко беседующих с сотрудницей, искали Марию явно не для того, чтобы приобрести путевки или авиабилеты. Это можно было сделать за любым столом. Но им нужна была именно Пампурина, причем срочно. С какой стати?

Пампурин опустил мобильник в карман и сделал плавный шаг к двери. Его задача состояла в том, чтобы незаметно покинуть помещение, вернуться к машине и увезти своих женщин как можно дальше от нависшей опасности. Нетрудно было просчитать шаги противников. Им нужен был кто угодно из троих Пампуриных, чтобы в конечном итоге добраться до Наташи. Не получилось отыскать в институте ее саму, так бандиты прикатили за ее матерью. Возможно, они караулили также возле здания прокуратуры, дожидаясь отца семейства. Обычная тактика террористов. Бери заложников и ставь условия.

Стараясь не глядеть на бандитов прямо, Пампурин открыл дверь. Но этим он привлек внимание не бандитов, а сотрудницы. Подняв глаза, она кивнула им на Пампурина:

— Вот и муж Марию найти не может. Подождите, пожалуйста. Она должна быть с минуты на минуту.

Молодые люди одновременно повернулись. Один походил на обычного офисного клерка из богатой компании или банка. Второй был попроще и поспортивней. Если первый носил костюм в обтяжку и галстук под горло, то его спутник предпочитал пиджак и брюки свободного покроя с водолазкой черного цвета. Такая одежда не стесняла движений. Он был бойцом и смотрел на Пампурина пристально и оценивающе.

Немая сцена длилась доли секунды.

Пампурин покинул офис, аккуратно прикрыв за собой дверь. Он совершенно не представлял себе расположение здешних помещений и переходов. Похоже, когда-то в этом здании размещалось какое-то большое учреждение, а теперь оно было сдано в аренду разным фирмам и фирмочкам. Лифт отсутствовал. В вестибюль вели две лестницы, одна справа по коридору, другая слева.

Пампурин направился к дальнему выходу. Он не знал, почему принял такое решение, наверное, подчиняясь наитию. Все его чувства были обострены до предела. Он еще не знал, как сделает это, зато наверняка знал, что обязан избавиться от преследователей. Любым способом. Любой ценой. На кону стояла жизнь дочери. Теперь ей грозил не просто тюремный срок, а мучительная смерть от рук бандитов. Одна мысль об этом придавала Пампурину сил и решимости.

Парни двигались за ним на расстоянии четырех или пяти метров. По коридору прошла девушка в белой блузке и короткой юбчонке, позволяющей полюбоваться ее безупречными ножками в прозрачных колготках. Никто из троих на нее даже не взглянул, и, входя в какую-то дверь, она недоверчиво и несколько разочарованно оглянулась: неужели ее чары действуют не на всех представителей мужского пола?

Когда до выхода на лестницу оставалось метров пять, Пампурин сорвался с места и побежал. Он уже придумал, что делать дальше. Главное — не допустить ни малейшей оплошности, чтобы уловка сработала.

Преследователи немного замешкались, поэтому отстали еще на пару шагов. Это увеличивало шансы беглеца.

Он выскочил на лестничную площадку первым. Она была длинная и узкая, с перилами ограждения по пояс, пожарным брандспойтом в ящике и урной с окурками. Лестница отходила от площадки под прямым углом, потом совершала еще один поворот и еще, образуя прямоугольный колодец, идущий до самого низа. Пампурин не побежал туда, а, хлопнув дверью, прижался к стене, чтобы его не заметили сразу.

Дверь снова распахнулась, растянув пружину. На лестничную площадку, как и следовало ожидать, выбежал парень в водолазке. Он только начал поворачивать голову, уловив чужое присутствие, когда Пампурин изо всех сил толкнул его в твердую спину. Пожалуй, этого усилия не хватило бы, если бы парень успел остановиться. Но ему не удалось упереться подошвами в скользкие плиты и, раскинув руки, он взлетел над лестничным проемом.

Казалось, его фигура так и будет парить в воздухе, но тут сработало земное притяжение, и он устремился вниз, постепенно разворачиваясь в полете. Сначала он был виден весь, от макушки до пяток, потом перед глазами Пампурина возникли расставленные подошвы, потом появилось лицо с разинутым ртом. Крик вырвался лишь перед самым падением, поэтому был краток. Гораздо громче прозвучал удар тела об пол, донесшийся до ушей Пампурина. Вокруг головы парня образовался жидкий красный нимб. Он даже пальцем не пошевельнул. Две секунды назад он был полон сил и желания догнать жертву, а теперь никуда не спешил и ничего не хотел. Лично для него все было кончено.

Пампурин высунулся в коридор. Второй парень улепетывал во все лопатки, доставая на ходу мобильник. Пришлось идти за ним на другую лестницу. Пампурину вовсе не хотелось смотреть на труп вблизи. Того, что он успел увидеть, было вполне достаточно.

* * *

Наташа сидела на заднем сиденье, где ее было труднее заметить снаружи. В ее душе царил полный сумбур. Чудовищный водоворот событий увлек не только ее, но и самых близких людей — родителей. Что будет с ними всеми дальше? Неужели Наташе придется всю жизнь скрываться? А как же отец? Как мама? Не проще ли сдаться, пока не поздно? Говорят, за явку с повинной срок могут убавить чуть ли не вдвое. Значит, вместо пожизненного заключения получится…

«Так, — размышляла Наташа. — Допустим, люди живут в среднем до восьмидесяти лет. В таком случае, при вынесении приговора подразумевалось бы, что я проведу за решеткой шестьдесят лет. За явку с повинной мне дадут только тридцать. Выйду я из заключения почти пятидесятилетней бабой. Скорее всего, беззубой, больной, опустившейся. На работу такую не возьмут, разве что полы мыть. Нищета, прозябание, одиночество. Спрашивается, зачем такая жизнь нужна?»

Неизвестно, до чего довели бы Наташу подобные размышления, если бы они не были прерваны появлением матери. Увидев машину, она не села в нее сразу, а прошла мимо и вернулась, проверяя, все ли в порядке.

— Ты как шпионка, — сказала Наташа, когда мать юркнула в салон и устроилась рядом.

— Отец не появлялся? — спросила она.

— Нет. Пообещал скоро быть. И все.

— Не нравится мне все это. У него был такой голос…

— Какой? — спросила Наташа.

— Нехороший, — сказала мать. — Рассказывай быстро, что у тебя опять стряслось.

Это не заняло много времени. Выслушав дочь, Мария сказала:

— Запомни, Наташенька. Чем бы это ни кончилось, что бы ни случилось, мы с папой всегда будем на твоей стороне. И мы никогда не пожалеем об этом, не упрекнем тебя. Вот что ты должна знать совершенно твердо.

— Но, мама… Вы совсем не обязаны страдать из-за меня.

— Не говори так. Разве ты бросила бы меня или отца, если бы один из нас попал в беду?

Услышав этот вопрос, который она много раз задавала сама себе, Наташа не удержалась от слез. Она не знала, каким бы ее ответ был на самом деле. Стала бы она ломать свою жизнь, если бы на ее месте оказался кто-нибудь из родителей? Наташа плакала, потому что не была готова ответить утвердительно. Очень может быть, что в ней взял бы верх элементарный эгоизм.

Пока она шмыгала носом, позволяя матери обнимать себя и баюкать, как маленького ребенка, в поле зрения появился отец. Он дошел до середины сквера и опустился там на скамейку, проверяя, открыт ли путь к машине.

— Папа, — воскликнула Наташа, выпрямляясь. — Почему он там сидит? Я его позову!

— Нет! — Мария удержала дочь. — Наверное, так надо. Он опасается слежки, я думаю.

Так оно и было. Пампурин давно потерял из виду молодого человека из офиса, но не сомневался, что тот вызвал подмогу. А что если бандиты уже здесь и готовятся к захвату? Если так, то пусть берут его одного. Он не собирался подставлять жену и дочь.

Город казался мирным и безопасным. Все так же плыли безостановочные потоки машин, все так же спешили по своим делам люди, и прыгали воробьи, и неуклюже семенили голуби, и отражали все это окна домов. Ничто не говорило об опасности, и все же она могла таиться где угодно: в любом автомобиле, припаркованном вдоль дороги, за ближайшим углом и за дальним, в любой человеческой фигуре.

Приходилось рисковать. Пампурин не был уверен на сто процентов, что бандиты не прибыли на место событий, однако не мог же он сидеть в сквере до бесконечности. Ему нужно было увезти семью подальше и придумать план спасения. Жизни жены и дочери зависели от этого. О себе Пампурин сейчас не думал. Это не было героизмом. Он был мужчиной, и его долг состоял в том, чтобы позаботиться о женщине и потомстве, вот и все.

Дорога, разделяющая сквер и противоположный тротуар, была четырехрядная. Час пик еще не наступил, но это был центр города, так что автомобили ползли неспешно, то и дело приостанавливаясь там, где движение было затруднено троллейбусами или неповоротливыми продуктовыми фурами. Сейчас как раз образовалась такая «тянучка», позволявшая пересечь проезжую часть прямо напротив его «Пежо», однако Пампурин предпочел сделать крюк и воспользоваться переходом у светофора. Он и сам не знал, было ли это мерой предосторожности или обычной привычкой соблюдать общепринятые правила. Но, как выяснилось вскоре, решение оказалось судьбоносным.

Шагая по белым полосам пешеходной дорожки, Пампурин поднял голову и встретился взглядом с незнакомым водителем. Тот быстро сказал что-то, и парень на пассажирском сиденье тоже уставился на Пампурина. Оба попытались одновременно распахнуть дверцы, но получилось это только у водителя — его спутнику помешала соседняя машина.

Инстинкт подстегнул Пампурина, побуждая его к бегству, но разум отдал прямо противоположный приказ. Не известно, сколько бандитов и на скольких машинах рыскали вблизи от Машиного офиса. Кроме того, совсем рядом завывали сирены машин, и можно было почти со стопроцентной уверенностью утверждать, что все они спешат к трупу в просторном костюме и облегающей водолазке.

Водителю, продолжавшему пялиться на Пампурина, было под сорок. Лихая молодость промелькнула, сменившись рассудительной зрелостью. Лицо его было умным и настороженным. Увидев, что Пампурин остановился на пешеходной «зебре», он начал выбираться из машины, одновременно запуская правую руку под пиджак.

Зеленый свет сменился красным, но Пампурин не покинул дорогу, а направился к бандитской машине. Видно было, как пассажир что-то сказал водителю, и тот не стал выхватывать оружие. Оно и понятно: Пампурин был нужен бандитам живым, а не мертвым. У трупа не выведаешь местонахождение дочери, труп не используешь в качестве заложника.

Поток машин стронулся с места, обтекая автомобиль, оставшийся стоять поперек течения. Водитель слегка прикрыл дверцу, чтобы протиснуться между двумя автомобильными бортами: собственным и чужим, двигающимся навстречу Пампурину.

Следующим ехал автобус, возвышавшийся над разноцветными крышами. Шофер подался вперед, опасаясь зацепить человека возле иномарки с приоткрытой дверью.

— Я сдаюсь, — сказал Пампурин, вытягивая перед собой сведенные вместе руки. — Наручники есть? Надевай.

Зрачки бандита недоуменно расширились, брови поползли вверх. На этом секундном замешательстве и строился расчет Пампурина. Схватившись за лацканы чужого пиджака, он рванул обладателя на себя, развернул и оттолкнул.

— Тля! — воскликнул бандит скорее изумленно, чем гневно.

Автобус утащил его, подобно руке, смахнувшей крошку со стола. Только что противник стоял перед Пампуриным, готовясь взять его в плен, а теперь удалялся против своей воли — сначала неуклюжими прыжками, потом на карачках и под конец — кубарем, все сильнее сминаемый низким бампером.

Проезжающие мимо ничего толком не увидели и не поняли. Но кто-то уже сигналил, кто-то тормозил, а один неравнодушный гражданин даже колотил кулаком в борт автобуса, требуя немедленно остановиться.

Пользуясь всеобщей неразберихой, Пампурин вплотную занялся вторым бандитом. Тот как раз перебрался на водительское сиденье и готовился вылезти на дорогу. Это было лишнее. Поднатужившись, Пампурин открыл дверцу пошире и изо всех сил захлопнул ее, с удовлетворением отметив сопротивление черепа. Во второй раз автомобильная дверца прихватила неудачно выставленные пальцы. А третьего раза не понадобилось. Оставив воющего бандита в покое, Пампурин, прошмыгнул между машинами на другую сторону и быстро направился к своему «Пежо».

— Что там было? — спрашивали его Мария и Наташа, пока он заводил двигатель. — За тобой гнались? Почему сирены?

— Привыкайте, — буркнул Пампурин. — Это только начало.

Хотелось бы ему сказать что-нибудь более обнадеживающее, да не получалось. Заехав на тротуар, он повел машину мимо пробки, образовавшейся на переходе. Автобус и то, что находилось под ним, успела окружить кучка зевак.

«Вот и я тоже стал убийцей, — подумал Пампурин. — Правда, Наташа пока что ведет со счетом 3: 2. Ну, это дело наживное».

Сдерживая нервный смешок, он прикусил губу. Времени на истерику не было. Даже на самую маленькую.

Глава девятая. Волк-одиночка

Предательство всегда совершают только близкие люди. Посторонние и враги не могут предать, потому что от них и не ждут верности.

Неделя с юных лет приучался не верить никому, но душа его, или сердце, или какая-то перемычка в башке были устроены неправильно. Стоило ему сойтись поближе с человеком, как он начинал считать его своим другом. Иногда сближение занимало месяц или даже больше, но после испытательного срока Неделя как бы открывал новичку кредит доверия… О чем очень скоро ему приходилось жалеть.

Так случалось постоянно.

На этот раз предала Неделю Галя Турчанка. Он жил у нее с Нового года и уже не ожидал никакого подвоха, когда, расстилая кровать, она буднично и как бы между делом сообщила ему, что сегодня они спят вместе в последний раз.

— Мне тридцать два, — сказала она. — Мой бабий век к концу подходит. Рожать пора, семью заводить. Покувыркались, хватит.

— Ты ж говорила, у тебя там пружина какая-то, — напомнил Неделя. — Трахайся, сколько влезет, все равно не залетишь.

— Спираль, — поправила Галя, нервно бросая подушку. — Завтра пойду вынимать. У меня жених появился, Сережа. Я замуж хочу.

— Ты мне совсем другое говорила…

— Мало ли что я кому говорила. А ты и уши развесил.

За спиной у Гали были две мелкие ходки и одно нераскрытое ограбление. Чуть полноватая, с добрыми коровьими глазами, она совершенно не походила на преступницу, хотя и по сей день могла незаметно вытащить «лопатник» или развести лоха на «бабки». Неделя купил ей ларек на оживленном перекрестке и до сегодняшнего дня полагал, что сделал очень выгодное вложение капитала. У Гали он жил, как у бога за пазухой: сытый, ухоженный, ни в чем не нуждающийся. И тут на тебе!

Неделя вспомнил, что уже год находится в бегах, и заскучал. Ни денег, ни ксивы, ни корешей верных. Неужели опять придется на дело идти? Вот чего не хотелось, так не хотелось.

— Будешь? — спросила Галя, имея в виду себя и свое роскошное тело, на котором не осталось никакой одежды, а только воспоминания о ней в виде розовых отметин на коже.

Задав вопрос, она опрокинулась на спину и призывно посмотрела на Неделю. Вместо желания он почувствовал обиду. Ему вдруг захотелось отхлестать подругу по щекам, а потом отыскать ее женишка и проделать с ним то, что он под настроение проделывал с Галей.

— Сама себя обслужишь, — сказал он и отправился собирать вещи.

— Ты из-за денег? — спросила она из спальни. — Так я все твои на тебя же и потратила, Сережа.

Говорить с ней не хотелось, потому что Неделя боялся не сдержаться. Собрал шмотки и отчалил. Недели две кантовался в посуточных квартирах, обдумывая, как быть дальше, куда податься. Как-то вечером чуть не «спалился», столкнувшись с прокурорским следаком Пампуриным. В свое время следак спас его от верной смерти, однако это не означало, что в этот раз не сдаст, догадавшись, что Неделя в бегах. И ведь догадался — прикинул что-то в мозгу своем прокурорском, завел разговор о явке с повинной и прочей лабуде. Нужно было линять молча, а Неделя в припадке благородства еще и номерок свой телефонный оставил. Несколько дней потом порывался сменить мобильник, чтобы не засветиться, а потом махнул рукой. Надумает Пампурин должок потребовать, а дозвониться не сможет. Решит, что пургу прогнал вор Неделя. Поморщится и сплюнет. А Неделя не для того погоняло свое носил, чтобы при его упоминании морды кривили и слюной брызгали. У него, по сути, кроме имени и не было ничего.

В бега он подался, чтобы мать по-человечески похоронить. Рак ее пожирал заживо. Не то чтобы блудный сын мог чем-то помочь или утешить, однако душа болела, и Неделя к ее голосу прислушался.

Лагерь был из разряда «строгачей» — в одиночку не выскользнешь. Неделя и так прикидывал, и сяк, но без помощников уйти не получалось. Пришлось собрать команду и готовиться вместе. А накануне «отрыва» Неделю позвал к себе смотрящий, Коля Караван.

На зоне его имя поминать всуе было не принято и опасно. Разные слухи ходили о Караване. Одни, например, рассказывали, что обгорел он, когда облился бензином и поджег себя, чтобы из «пресс-хаты» выломиться, другие утверждали, что его огнеметами из пещеры выкуривали, третьи вообще шептались, будто Караван до первой ходки то ли в Афгане, то ли еще где воевал и уже потом, после трибунала, из красной масти в черную перекрасился. Правда, последнюю версию озвучивать было опасно, потому что без доказательств она на оговор тянула, а клеветникам могли запросто язык укоротить, чтобы не болтали попусту.

Одним словом, Неделя напрягся, получив приглашение, которое фактически было вызовом. Он жил по воровским понятиям: исправно отстегивал долю в общак, принимал участие в сходках и заслужил у братвы авторитет, однако интерес к нему смотрящего за зоной ничего хорошего не сулил. Тем не менее заранее трястись и, как говорят зэки, «очковать» тоже не стоило. Все утро Неделя провел, как обычно, ничем не выдавая своей тревоги, а после развода отправился в барак смотрящего.

Тут сидельцев было раза в два меньше, чем в обычной «хате», но все равно половину составляли «мужики», потому что кому-то приходилось воров содержать и обслуживать. Апартаменты Каравана находились в дальнем конце, отгороженные парой одеял и незримой стеной, ощущавшейся как силовое поле.

— Мир вашему дому, — поздоровался Неделя, переступив через коврик, расстеленный для лохов, имеющих обыкновение вытирать ноги, прежде чем войти к начальству.

— Падай, — пригласил Караван, указав на шконку перед своим диваном.

Неделя сел. Надо четко знать, что из предложенного принимать, а от чего отказываться. Завтракать Неделя не стал, подметив, что Караван уже трапезу закончил и допивает то ли крепкий чай, то ли слабенький чифир. Сигарету взял, с удовольствием понюхав ароматный табак. Водки пить не стал. Показал всем своим видом, что готов выслушать смотрящего.

— Твои кореша ссученными оказались, — заявил Караван без вступления.

Он был одет в черную куртку, напоминавшую покроем робу и застегнутую до самого кадыка. Руки прятались в перчатках, а голова оставалась открытой и выглядела как сплошной затянувшийся шрам. Неделя подумал, что до этих ужасных ожогов Караван, должно быть, выглядел совсем иначе… да и по натуре был другим человеком. Увечья никогда не проходят бесследно, оставляя свой отпечаток не только на теле, но и на душе.

— Кто из них? — спросил Неделя, по опыту зная, что подобными обвинениями просто так не бросаются.

— Все, — коротко ответил Караван. — Сдали тебя с потрохами, Неделя. Фура, в которой вы на волю намылились, не под загрузку станет, а на КПП. Там вас примут. Крысят твоих по другим зонам раскидают, а тебя под вышку подведут. Не глянулся ты «куму». Он тебя на пожизненный курорт определить хочет.

— Могу я тебя чем-нибудь отблагодарить, Караван? — спросил Неделя.

— Нет, — был ответ. — Я пока для тебя не сделал ничего. Мне весточку принесли, я тебе передал. Эта тема закрыта.

— Лады. Как скажешь.

— Но, — продолжал Караван, — если ты все же в бега податься решишь, то разговор только начинается.

— Мне крыс наказать нужно, пока не смылись.

— Об этом позаботятся, Неделя. Ты мне для другого нужен. Хочу на пару с тобой уйти.

— О как! — сказал Неделя, не торопясь соглашаться или отказываться.

Караван отослал двух «торпед», охранявших его на расстоянии, и понизил голос.

— У меня на воле такой случай представился, которого потом не будет, — заговорил он, понизив голос. — Мне целую область отдают, если сумею взять. Я четыре года к этому готовился. Бойцы только приказа ждут. Но отсюда ничего не выйдет. Нужно личное присутствие.

— Понимаю, — сказал Неделя.

— Завтра все «мусора» соберутся наблюдать, как тебя брать будут, — продолжал Караван. — Самый удобный момент, другого такого не будет. Даже последний «попка» на вышке будет за фурой следить. Нам с тобой как раз в масть. Пока тебя ловить будут, мы с тобой по теплотрассе уйдем. Пацаны все приготовили, нычки в условных местах оставили. Годится?

— Почему я? — спросил Неделя напрямик.

— Больше никому довериться не могу, — признался Караван. — В зону малява зашла. Там говорится, что на меня заказ сделан. Есть люди, большие люди, которые не могут допустить, чтобы мне областной центр отошел. Серьезные бабки отвалили. Я думаю, меня в пути порешить задумали. Это должен сделать один из моих людей. А ты человек посторонний, к тому же мне жизнью и свободой обязанный. На тебя можно положиться, я проверял.

Неделя задумался. У него возникло подозрение, что история про ссученных подельников придумана специально, чтобы предложить ему побег с Караваном. Но даже если и так, отказываться Неделя не собирался. Мать ждала его, мучаясь от боли. Он и без того доставил ей достаточно страданий. Если ей непременно нужно увидеть своего Сереженьку перед смертью, то пусть будет так. Хотя он давно уже никакой не Сереженька…

Короче говоря, Неделя с Караваном испытали судьбу, и она им улыбнулась. Оторвались, ушли, добрались, куда хотели. Правда, Неделя успел только на похороны, да и те пришлось наблюдать издали, но он чувствовал, что душа мамина знает о его присутствии и это ей приятно.

А вот потом дела пошли хуже. Поползли слухи о том, что Неделя подставил на зоне корешей: подговорил бежать, а сам сдал начальству, за что получил свободу и чистую ксиву. Никто напрямую пока его не обвинял и предъяв ему не делал, но было ясно, что желающие найдутся. Замарать человека легко — попробуй потом отмойся.

Вот почему Неделя приехал к Гале Турчанке и обосновался у нее. Она жила в том самом городе, которым правил теперь Караван. По простоте душевной Неделя полагал, что будет достаточно перетереть с «папой» — и все уладится. А не тут-то было. Не захотел Караван «подписываться» за человека, с которым ушел в бега.

— Я тебя и знать-то толком не знаю, — сказал он при встрече. — Так, без году неделя.

Такое обыгрывание собственного погонялова Неделе не понравилось. Он три дня потратил на то, чтобы добраться до Каравана, с которым недавно делил поровну и харчи, и опасности.

— Зато я тебя знаю, — заявил Неделя, глядя авторитету в глаза. — Как облупленного.

Он не собирался лебезить и выпрашивать то, что ему полагалось по праву. Уважение.

Чтобы переговорить с Караваном, ему пришлось проникнуть в тщательно охраняемое кафе и слегка покалечить одного телохранителя. Это уже само по себе являлось вызовом, и нетрудно было догадаться, какие мысли бродят в обгорелой голове Каравана. Например: а не избавиться ли от назойливого напарника? Придушить тихо и закопать там, где никто не найдет. Ведь когда они были в бегах и выпили лишнего, Караван позволил себе некоторые откровения, признавшись, что в молодости действительно выполнял так называемый интернациональный долг, то есть воевал там, куда посылали, а посылали далеко и часто. Даже кличка досталась ему с той поры, когда старлей Караваев чуть ли не сгорел заживо в БТРе, сопровождавшем караван с горючим и боеприпасами. Такие подробности биографии могли стоить ему не только воровской короны, но и жизни.

— Ты мне угрожаешь? — тихо спросил Караван.

— Я сказал, что знаю тебя, — так же тихо ответил Неделя. — Мы с тобой почти полтора месяца кантовались на пару. Если за это время ты меня не узнал, так тому и быть.

Они сидели вдвоем в пустом зале и смотрели друг другу в глаза. Перед Караваном стояла тарелка с какой-то новомодной океанской дребеденью. Он не ел и не пил, а лишь крутил перед собой бокал, до краев наполненный красным вином. Вид этого бокала наводил на мысли о дешевизне человеческой крови и жизни.

Неделе не поставили ни тарелки, ни емкости для спиртного. Он явился без приглашения, был незваным гостем, которых никто не любит. Как и уколов совести.

— Ты меня позвал, я за тобой пошел, — снова заговорил Неделя. — Бросил корешей, поверил тебе. Не заставляй меня думать, что зря.

— Ты к матушке спешил, — неохотно процедил Караван. — И успел, насколько я знаю.

— Ты тоже не опоздал, Караван. Хотел город и получил его. А у меня проблемы.

— Они твои, Неделя. Только твои.

— Не согласен. Бывшие кореша на меня зуб имеют. Правда на их стороне. Выглядит так, будто это я скурвился, а не они. Я хочу, чтобы ты свое слово сказал.

— Он хочет! — произнес Караван с пренебрежительной миной. — Ты не по адресу, браток. Тебе к волшебнику нужно, который станет твои желания выполнять.

— Я тебя услышал, Караван, — процедил Неделя. — Но не понял.

Он встал.

— Ты куда?

— Волшебника искать.

Наступила зловещая тишина. Неделе казалось, что он читает мысли Каравана, как открытую книгу. Тот решал сейчас, как поступить. Отпустить с миром или избавиться от человека, который успел узнать лишнее? Вот начнется разборка, а Неделя там расскажет, кто и почему его в бега позвал. Или вообще про происхождение ожогов брякнет.

— Присядь, Неделя, — сказал Караван. — Я не закончил.

Он залпом выпил вино и наполнил бокал снова.

Неделя остался стоять, но не ушел. Этим он давал понять, что помыкать собой не позволит, но пока что к слову авторитета прислушивается.

— Я не господь бог, — заговорил Караван с задушевной, почти отеческой интонацией, которой владел ничуть не хуже, чем остальными. — И я не могу помогать всем, кто меня об этом просит…

— Я не «все», — напомнил Неделя.

— У меня своя братва, свои проблемы. Они на первом месте для меня. Ты даже не на десятом. Вот если бы…

Не закончив фразу, Караван умолк. На этот раз тишина не казалась зловещей. Неделя тоже хранил молчание. В среде, где они вращались, не было принято играть в молчанку. Начал говорить — договаривай до конца.

— Оставайся со мной, Неделя, — сказал Караван, не дождавшись наводящих вопросов. — В одиночку недолго побегаешь. А у меня сила. Будешь одним из нас, никто не посмеет на тебя жало поднять.

— И кем ты меня возле себя видишь, Караван? — спросил Неделя. — «Торпедой»? Бригадиром?

— Хочешь, для начала поставлю за телками присматривать? И душу отведешь, и работенка непыльная.

Кому-то такое предложение пришлось бы по душе, но Неделе вовсе не улыбалось контролировать проституток, разбираться с присвоившими бабки сутенерами и не заплатившими клиентами. Для него это было, как говорили в его кругах, «западло».

— Я не «кукольник», — сказал он, подразумевая под «куклами» зарабатывающих своим телом девок.

— Это временно, — успокоил его Караван. — Пока приглядимся друг к другу.

— Да я, вроде, вот он. Не прячусь.

— Не буду торопить тебя с ответом. Как надумаешь, подваливай. Ну или как припечет.

Караван усмехнулся, словно говоря: «Да куда ты денешься».

Ничего не пообещав, Неделя коротко попрощался и был таков.

* * *

Март сменился апрелем, весна окончательно вступила в свои права. Днем солнце пригревало почти по-летнему, хотя по утрам бывало прохладно.

Уже вовсю зазеленели газоны, а деревья в парках и бордюры радовали взоры прохожих свежей побелкой, когда на Неделю было совершено первое покушение.

Он жил в общаге у штукатурши Веры Малышевой, которая телом была круче любой порнозвезды, а по умственному развитию должна была еще учиться в школе — и даже не в старших классах. Веру он отбил у кучки гастарбайтеров, разыгрывавших ее в карты. Неделя остался на мели и несколько дней подряд ночевал на стройке, прикидывая, как жить дальше. Судьба упорно загоняла его в тот угол, где поджидал Караван.

Налаживать прежние связи было опасно, поскольку после побега Неделя считался нарушителем понятий, а это могло закончиться «правиловкой», после которой «исправленный» либо оправдывается перед Судом небесным, либо жарится на сковородке в пекле — это уж как кому повезет. Не спешил Неделя и в банду Каравана. Как бы высоко ни поднялся пахан, какими бы доверительными ни были их отношения в какой-то момент, а ощущался в его предложении подвох, чувствовалась недосказанность. После подлянки с побегом доверять Каравану было нельзя. Сегодня возьмет под крыло, по шерсти погладит, а завтра или опять кинет, или сдаст ментам, или на ножи поставит.

Размышляя так, Неделя не исключал вероятности того, что все же примет предложение. Ему нужны были документы, деньги, связи. Он находился в розыске, он был беглый и отверженный. Мусора и черная масть были для него опасны в равной степени. Вот если бы взять хороший куш, купить ксиву заграничную и к Средиземному морю податься на годик-другой… Только одному большое дело не провернуть. И что ему делать дальше? По стройкам прятаться? Бомжевать? На паперть идти с протянутой рукой?

Размышления Недели были прерваны голосами. Он спал прямо на полу, застеленном пустыми мешками из-под строительного мусора. Была ночь, но снизу брезжил свет — там о чем-то сговаривались, пересмеиваясь и перебрасываясь грязными шуточками. Сперва Неделя решил оставаться на месте, но потом любопытство взяло верх. Как не посмотреть, кто и зачем нарушил его покой, вломившись непрошеным? И что за скулеж разносится по пустой бетонной коробке? Бродяги готовятся полакомиться псиной? Или внизу плачет ребенок?

Натянув на ноги кроссовки, Неделя вышел из облюбованной комнаты и стал осторожно спускаться. Лестницу уже подмели начисто, так что ему удалось не выдать себя хрустом мусора под подошвами. В принципе, строительство было закончено, в здании устанавливали окна и сантехнику, поэтому по ночам здесь было тихо и спокойно. Неделя забирался через балкон второго этажа, когда рабочие расходились по бытовкам и домам. Это был первый случай, когда кто-то потревожил его покой.

Пройдя по коридору, он заглянул из темноты в комнату с голыми бетонными стенами и единственной лампой, подвешенной на шнуре через стремянку. На полу расположились трое картежников, развернув перед собой цветастые игральные веера. Рядом с ними сидела девушка с руками, заведенными за спину и лицом, обмотанным желтоватым скотчем. Ноги ее были свободны, но подняться самостоятельно она не пыталась. Ее глаза были полны слез и безысходности.

И тут она увидела Неделю. Он приложил палец к губам. Уйти незамеченным теперь было нельзя. Придется вмешиваться, хотя Неделя обычно старался не лезть в чужие дела.

Из реплик, которые он успел услышать, следовало, что девушку звали Верой и что ее хахаль задолжал картежникам несколько тысяч. Вместо того чтобы ответить за долг самостоятельно, по-мужски, он сбежал, подставив свою любушку. Ее взяли на испуг, затащили на стройку, а теперь кидали карты, кому в какой последовательности получать должок. Всем хотелось быть первопроходцами, потому что хмыри ходили с разными болячками и опасались подхватить друг от друга новую заразу. К тому же самый ушлый предложил прятать Веру днем в подвале, а по ночам сдавать в аренду другим желающим. Таким образом, по его мнению, она должна была очень скоро возместить долг и начать приносить прибыль.

Неделя рассудил иначе. Девушка ему приглянулась, а если бы даже и нет, то все равно было жаль отдавать ее на растерзание этой швали.

Один из картежников говорил, как ему казалось, «по фене» и вообще строил из себя крутого. Вот с него Неделя и начал. Рывком поднял на ноги, заставил пробежаться и впечатал харей в бетон. Пока противник выл и хватался за сломанную переносицу, двое других тоже получили свое и покинули поле боя так поспешно, что отделались лишь легким испугом.

Неделя достал нож, разрезал путы на Вериных руках, но избавляться от кляпа предоставил самостоятельно.

— Лента к волосам и губам прилипла, — пояснил он. — Больно будет. Ты уж лучше сама.

Она протестующе замычала, качая головой. Он заметил, что из ноздрей пленницы выдуваются пузыри, и понял, что все это время она почти не дышала.

— Ладно, — согласился он. — Как хочешь. Тогда терпи.

Процедура обошлась без визгов и рыданий, хотя когда Неделя закончил, глаза у Веры были мокры от слез.

— Домой дойдешь? — спросил он спасенную.

— Я живу в общежитии, — странно ответила та.

— Очень важное уточнение. Далеко твой курятник?

— Почему курятник? — обиделась Вера. — Очень хорошее общежитие. У меня своя комната — четыре на три и плита газовая. Я штукатурю здесь. Штукатуров на строительстве ценят.

— А эти? — поинтересовался Неделя, пнув ногой брошенные карты.

— Они с соседней стройки.

— Зачем ты с ними сюда приперлась? Дура, что ли?

— Они сказали, что Петя зовет, — пояснила Вера со вздохом.

— Петя — это тот петушок, из-за которого на тебя карты бросали? — догадался Неделя.

— Он не виноват, — сказала она. — Хотел кольцо мне купить и предложение сделать.

— Купил?

— Собирался.

— А бабки на что спустил?

— Мать у Пети заболела, — сказала Вера. — Пришлось срочно лекарства покупать. Дорогие.

— Ты их видела? — усмехнулся Неделя.

— Кого?

— Лекарства.

— Как же я их могла видеть, когда он с ними уехал? — удивилась Вера.

— А с тобой не соскучишься.

— Да, — обрадовалась она, — мне это часто говорят. И девчонки, и парни.

— Беги давай, — сказал Неделя.

— Ага, — кивнула Вера. — А то застужусь тут без… — она хихикнула и вдруг посерьезнела. — Послушай, а как тебя зовут?

— Серый, — буркнул он.

— Сергей? Переночуй сегодня у меня, Сережа. Пожалуйста.

Неделе стало тоскливо при мысли, что живут на свете такие простушки, которыми пользуются все, кому не лень. Недавнее приключение ничему Веру не научило. Она стояла в глухом месте с незнакомым мужчиной и звала его на ночлег.

— Хмырей боишься? — спросил Неделя.

— Боюсь, — призналась она.

— А меня? Меня не боишься?

— Чего же мне тебя бояться, когда ты меня спас? — хихикнула она.

Он поразмыслил и понял, что лучше варианта не найти. Строительная общага — конечно, не апартаменты люкс в шикарном отеле, но и не ночевки на голом полу. К тому же Вера выглядела весьма аппетитно. Нужно быть последним лохом, чтобы отказаться от фарта, который сам шел в руки.

Обосновавшись у Веры Малышевой, Неделя воспрянул духом, подкормился, отоспался, понежился рядом с молодым горячим телом. В общежитие он пробирался по пожарной лестнице и потом через туалет, как делали все, кто не хотел оставлять в залог деньги или документы. И это его вполне устраивало. Пока, проделав привычный путь на третий этаж, он не был атакован как раз тогда, когда собирался спрыгнуть с подоконника на кафельный пол.

Из кабинки выскочил мужчина и набросился на Неделю, стремясь столкнуть его вниз. Тот решил, что имеет дело с одним из обиженных картежников, который решил поквитаться таким образом за поражение на стройке. Однако чуть позже, извернувшись и перепрыгнув обратно на лестницу, Неделя узнал в нападавшем Замеса, с которым кантовался на нарах во время позапрошлой ходки. Кентами они не были, но и черные кошки между ними не пробегали.

— Что за непонятка? — спросил Неделя. — Ты что творишь, брат?

— Окунь тебе брат, — прошипел Замес. — Красноперый, как ты сам.

Поняв, что противника на лестнице ему не достать, нападавший выхватил откуда-то снизу нож с наборной рукояткой. Неделя обмер. На зоне Замес славился умением метать вот такие «финари» в мишень. Если кому-то нужно было отрегулировать нож таким образом, чтобы он неизменно втыкался в цель острием, то все шли не к кому-нибудь, а к Замесу.

— Я объясню, — быстро произнес Неделя. — Меня подставили.

— Никого не колышет, — сказал Замес. — Так воры постановили.

Он положил нож на ладонь, словно примеряясь к его тяжести. Изнутри дверь в сортир была заложена шваброй, так что никто не мог помешать Замесу выполнить поручение. Неделя, уцепившийся за ржавые перекладины, почувствовал себя мишенью. Сейчас последует взмах, потом — бросок, а потом только и останется, что кувыркаться до земли со стальным жалом, торчащим то ли из кадыка, то ли из глазницы.

Вместо того чтобы ожидать, когда Замес прицелится, Неделя оттолкнулся от лестницы ногами и руками и полетел спиной в ночь, видя, как быстро отдаляется от него окно с человеческим силуэтом. Потом перед глазами возникло звездное небо с маленьким полукружьем луны, потому что, отталкиваясь, Неделя подгадал переворот через голову — в противном случае отчаянный прыжок все равно завершился бы плачевно.

Пару последних метров пришлось пролететь вниз головой. Следя за стремительно надвигающейся кроной тополя, Неделя выставил перед собой руки. Последовал жестокий удар, едва не вывернувший плечи из суставов. Подобно огромной летучей мыши, совершающей головокружительный акробатический трюк, Неделя поймал торчащие ветки, схватился за них и совершил еще один кувырок, на мгновение зависнув в пустоте. Затем, сдирая кожу, ветки проскользнули сквозь кулаки, и последовал вынужденный прыжок с шестиметровой высоты.

Будь приземление достаточно жестким, это могло бы закончиться переломами ног, но Неделе повезло: прежде чем соприкоснуться с землей, он замедлил свое падение на бельевых веревках, и остался цел. Весь ободранный и исцарапанный, как после схватки с рысью, он поспешно вскочил на ноги и изобразил паническое бегство, хотя на самом деле затаился в кустах возле детской площадки.

Долго ждать не пришлось. Замес спустился из окна следом за Неделей и устремился в противоположном направлении, торопясь скрыться в темноте. Вместо того чтобы искать себе новое пристанище, Неделя провел в кустах еще около получаса, убедился, что все спокойно, и опять полез наверх.

С расцарапанной физиономией и в порванной одежде все равно идти было некуда. В таком виде нормального пристанища не найдешь, зато запросто угодишь в лапы полицейского патруля. Нет, уж лучше отлежаться у Веры. Неделя был уверен, что второй раз его в общежитии искать не станут, а за время передышки он решит, куда ему деваться.

Выбора, похоже, ему не оставляли.

Глава десятая. По законам выживания

Две ночи Пампурины провели в машине, и этого вполне хватило, чтобы прийти к выводу: долго они так не протянут. Особенно страдали женщины, оставшиеся без горячей воды и прочих привычных удобств. Они стали раздражительными, постоянно цеплялись к Пампурину и сами ссорились по пустякам.

— Так больше продолжаться не может, — подвела черту Мария, когда утром с большим трудом разодрала щеткой спутанные волосы. — Мы или свихнемся от тесноты и антисанитарии, или на нас донесут какие-нибудь бдительные соседи.

Пампурин промолчал. Ему было нечего возразить.

«Пежо» стоял во дворе, образованном тремя жилыми многоэтажными домами. Один из них, судя по отделке и планировке территории, был элитным, два других были возведены еще где-то в восьмидесятых годах, когда любая кооперативная многоэтажка представлялась советским людям пределом мечтаний. Пампурин загнал машину в тупичок между детской площадкой и трансформаторной будкой, надеясь, что здесь она не привлечет к себе внимания. Но последние новости свидетельствовали о том, что вся семья объявлена в розыск, так что номер «Пежо», вне всякого сомнения, фигурировал в полицейских сводках. Кто-нибудь обратит внимание на номерные знаки по пути к мусорным бакам или во время выгуливания собаки. Кто-то заметит, что обитатели машины справляют нужду в кустах, и позвонит куда следует. Может случиться что угодно, причем в подобных ситуациях сюрпризы, как правило, бывают только неприятные.

Пампурин напряг слух и некоторое время внимал раздраженным репликам жены и дочери. Он тоже не был в восторге от жизни в тесном автомобильном салоне, однако понимал, что им приходится труднее. Слабый пол, как-никак. Что бы там умники ни рассказывали о выносливости и неприхотливости женщин, а жизнь показывает обратное. В форс-мажорной ситуации, лишенные привычного комфорта и средств личной гигиены, они ломаются быстрее мужчин.

— Вот что, леди, — заговорил Пампурин, когда стало ясно, что диспут готов перейти в банальную ссору. — Сейчас я вкратце обрисую вам ситуацию, а вы подумаете, стоит ли так убиваться из-за нынешних жилищных условий.

Он откинулся на дверцу, чтобы лучше видеть сидевших рядом жену и дочку на заднем сиденье. Обе смотрели на него выжидательно, и недовольство в их взглядах постепенно сменялось интересом. Без косметики Мария выглядела моложе своих лет, а осунувшаяся Наташа словно на годы постарела за каких-нибудь несколько дней.

— После известных событий, — безжалостно продолжал Пампурин, — всем нам грозит тюремное заключение и потом различные сроки в исправительно-трудовых учреждениях. Там, скажу я вам, леди, будет намного, намного хуже. Поэтому прошу не забывать об этом и не воспринимать досадные мелочи как трагедию.

— Папа, — перебила его Наташа. — А маму за что посадят?

— Не посадят, а могут посадить, — поправил Пампурин. — И мы втроем сделаем все, чтобы этого не произошло.

— Я укрывательница преступников, — проговорила Мария, с отвращением разглядывая свои облупившиеся ногти. — Значит, сама преступница.

— А я убийца, — пролепетала Наташа таким несчастным голосом, будто до нее только сейчас это дошло окончательно.

— И я, — напомнил Пампурин. — Правда, счет пока что 3: 2 в твою пользу. Но папа постарается…

— Прекрати свои дурацкие шуточки, Валера! — выкрикнула Мария.

— Извини. Я просто хочу, чтобы вы как следует осознали: обратного пути у нас нет. Мы не можем вернуться домой и снова быть теми Пампуриными, которых знали родственники, соседи и сослуживцы. Нам нельзя к родителям, нам нельзя на работу и просто в знакомые места нельзя.

— И теперь так будет всегда, — пробормотала Наташа, уставившись в пространство перед собой.

— И да, и нет, — сказал Пампурин, стараясь излучать оптимизм, которого не было и в помине. — Нужно перетерпеть. Если действовать упорно и осторожно, то, думаю, через год у нас будет другая фамилия, другая жизнь — все другое. Иными словами, мы начнем с чистого листа.

— С нуля, — сказала Мария. — В сорок с лишним лет. Ни своего угла, ни крыши над головой.

— Все образуется…

— Да? Что именно? — ее голос задрожал. — Может, объяснишь мне, что именно образуется и как?

— Я скажу, — неожиданно подала голос Наташа. — Ты, мама, можешь уходить прямо сейчас. Мы не обидимся, правда, папа?

— Правда, — подтвердил Пампурин без колебаний. — И в самом деле, Маша. Ты можешь сказать, что ничего не знаешь, ничего не понимаешь. Подозревала что-то плохое, но даже предположить не могла, что твои близкие натворили такого. Не думаю, что к тебе будут очень уж цепляться. Им мы с Наташей нужны. Мэру Сочину и дяде этого… — Пампурин досадливо поморщился и щелкнул пальцами. — …этого Дышева. Лидеру ОПГ Каравану. Ты, Маша, здесь вообще ни при чем.

— За кого ты меня принимаешь? — возмутилась Мария. — Неужели ты допускаешь мысль, что я брошу дочь или тебя? Ну спаси-ибо. Не думала я, что вы обо мне такого мнения.

— Мама! — воскликнула Наташа. — Мамочка! — они обнялись. — Прости меня за все. Это я твою жизнь поломала. И папину тоже. Одна я во всем виновата.

— Пока мы живы и на свободе, все в порядке, — бодро произнес Пампурин. — Мой опыт поможет нам. Человек, который ловил преступников, знает, какие ошибки они совершают. Мы будем действовать иначе. Взвешенно и предельно аккуратно. Итак… — он деловито переплел руки на груди. — Сейчас всем нам предстоят вылазки в город. Первым пойду я. Отъеду подальше, сниму все деньги со всех карточек, потом приведу себя в порядок, переоденусь, накуплю провизии и вернусь.

— А дальше? — спросила Наташа.

— Дальше настанет ваш черед, леди. Вместе вам ходить нельзя, проще будет опознать. Разойдетесь в разные стороны, пострижетесь, перекраситесь, смените одежду. Короче говоря, измените внешность самым кардинальным образом, понятно?

— Не лучше ли нам заняться всем этим в каком-нибудь другом городе? — осторожно поинтересовалась Мария.

— Ни в коем случае, — отрезал Пампурин. — На дорогах наверняка выставлены посты, разосланы ориентировки на нас троих. План «Перехват» в действии. Разумнее всего оставаться здесь. Как правило, преступников берут при попытке вырваться из зоны поисков. Это как с зайцами. Охотники их не видят, пока они сами не выскакивают из своего укрытия.

— Зайцы, — повторила Мария печально. — Дожили.

— Пиф-паф, ой-ой-ой, умирает зайчик мой, — продекламировала Наташа.

Правда, тоже без особого энтузиазма.

— Это пройдет, — постарался успокоить их Пампурин. — Обычно активная фаза поисков длится не дольше трех недель. «Перехват» — недешевое удовольствие. Если он не срабатывает, делается вывод, что беглым преступникам все же удалось ускользнуть, и…

— Беглые преступники — это мы? — уточнила Мария.

— Да, — жестко подтвердил Пампурин. — Когда отменят аврал, нас будут искать только оперативники, участковые и патрульные.

— Только!

Голос Марии был преисполнен сарказма.

— Да, Маша. Но у полиции каждый день открываются новые дела и поступают новые ориентировки. Всех разыскиваемых лиц попросту не упомнить. Слишком большой объем информации. Это означает, что постепенно наши персоны будут вытеснены другими. И тогда можно будет немного расслабиться. Но не сейчас. Поэтому просьба соблюдать максимальную осторожность. — Пампурин многозначительно поднял палец. — Даже не просьба, а приказ. Оставляя вас одних, я должен быть уверен, что вы не натворите никаких глупостей.

— Мы будем сидеть тихо, как мышки, — заверила его Наташа.

Добившись такого же обещания от Марии, Пампурин покинул машину. Нельзя сказать, что со спокойной душой. Но все же и не в состоянии тревоги, которое, похоже, уже начало становиться привычным.

* * *

Василий Петрович Распопов не любил собаку жены, но любил саму жену.

— Вася, — попросила она, — выгуляй сегодня Робика, пожалуйста. Я просто зашиваюсь. Войди в положение.

— Мы много раз говорили на эту тему, — заговорил Распопов тем безапелляционным тоном, который вкупе со многими другими качествами привел его в высокое прокурорское кресло. — Когда ты, милая, изъявила желание завести собаку…

Галина Распопова, конечно, занимала не столь высокую должность и не сосредотачивала в своих холеных пальчиках такого количества нитей власти, однако мужа она держала в ежовых рукавицах, искусно замаскированных под бархатные, что позволяло вертеть им как захочется.

— Васечка, — сказала она. — Я знаю, что ты всегда прав. Вот буквально во всем, — приблизившись, она обняла его за шею и прижалась к нему всем своим не молодым, но все еще сочным и свежим телом. — Я не говорю, что ты должен выводить Робби. Я всего лишь прошу об одолжении. Речь идет о разовой услуге.

— На прошлой неделе я трижды гулял с твоим милым Робиком утром и два раза — вечером, — сухо напомнил Распопов. — А на этой ты уже во второй раз…

— Васечка! — она запечатала его рот поцелуем. — Ничего не говори. Я все знаю, все понимаю. Я пользуюсь твоим благородством. Это нечестно. Но что же делать, если у меня сегодня индивидуальные занятия? Ты ведь хочешь, чтобы я оставалась красивой и молодой?

Ответ на этот вопрос мог быть только утвердительным. Супруги Распоповы вот уже несколько месяцев переживали вторую молодость. С тех пор как Галина приобрела годовой абонемент в спортивный комплекс, она сделалась необычайно страстной и требовательной женщиной, что не могло не сказаться на половой потенции Распопова. Он не догадывался о шашнях супруги с тренером по кардиотанцам, а если бы и узнал, то, возможно, предпочел бы оставить все, как есть. До этих пор Галина не позволяла ему в постели никаких вольностей, кроме той единственной, общеизвестной, когда мужчина раздевает женщину и ложится на нее сверху, ну, в крайнем случае, пристраивается как-нибудь рядышком. Регулярные спортивные тренировки изменили все кардинально. Галина Распопова раскрепостилась до такой степени, что дальше некуда. Перед благодарным супругом раскрылись все таинства и прелести секса, известные ему ранее лишь по сауне и командировкам. Что в сравнении с этим измены! И даже утренние прогулки со вздорным и своенравным Робби!!

— Ладно, — строго произнес Распопов. — Но учти: это в последний раз. Должность не позволяет мне опаздывать. Я должен быть на рабочем месте, а не с собаками гулять.

— Робби один, — резонно возразила Галина, чмокая мужа в нос. — И он очень, очень мне дорог.

— В отличие от меня, — нахмурился Распопов.

Ему хотелось услышать возражения, и они последовали:

— Что ты, что ты, Вася! Ты для меня все. Самый любимый, самый дорогой человек на свете!

Правда, от спонтанного исполнения супружеских обязанностей Галина уклонилась.

— Не сейчас, не сейчас! — хохотала она, уворачиваясь, пятясь и шутливо грозя пальцем.

— Но почему, почему? — томно вопрошал Распопов, преследуя ее по всей квартире, пока не загнал в ванную комнату, где она предусмотрительно заперлась.

Он еще немного потоптался возле двери, бубня и дуясь, как возбужденный голубь, не получивший своего, но в конечном итоге смирился с вынужденным воздержанием и отправился одеваться.

Вначале Распопов выводил пса в костюме, чтобы сразу после этого сесть в машину и отправиться в прокуратуру, но Робби имел обыкновение тереться о штанины и пачкать их лапами, поэтому пришлось сменить тактику. Этим утром Распопов вышел на прогулку в джинсах и спортивной куртке, которая скрадывала контраст между его большой головой и неказистым телом на коротких кривоватых ногах.

Выскочив из парадного, Робби облаял кошку, напугал школьницу и сгоряча кинулся на соседского мастифа, после чего бросился искать защиты у хозяина. Питомец Распоповых был золотистым кокер-спаниелем с ушами до земли и такой длинной шерстью, что приходилось либо ежедневно его купать, либо мириться с вечно грязными брюхом и лапами. Хозяева научились не замечать грязи. Так было удобнее.

— Давай, давай, — подгонял пса Распопов. — Делай свои дела скорее. Некогда мне с тобой возиться.

Прокурор с надеждой остановился возле раскорячившегося кокера, но тот посидел немного и потрусил дальше, так и не совершив действия, ради которого его вывели из дома. Труся по газону, он был похож на огромную волосатую гусеницу, которая собирает весь сор на своем пути.

Распопов покорно потащился следом. Увидев знакомое лицо, он машинально кивнул и поздоровался, потом резко остановился и обернулся. Робби недовольно задергался на другом конце натянутого поводка. Распопов не обращал на него внимания. Все его внимание было сосредоточено на человеке, мимо которого он только что прошел.

— Это я, я, — кивнул Пампурин. — Вот так встреча. Надеюсь, вы не поднимете шум, Василий Петрович?

— Валерий Константинович? — строго спросил Распопов. — Вы что здесь делаете?

— Прогуливаю работу. По известным вам причинам.

— Вам следует немедленно явиться в прокуратуру для дачи показаний. Вы хоть понимаете, во что вляпались?

— Понимаю, — подтвердил Пампурин.

Он тоже еще не вполне оправился от неожиданной встречи и чувствовал себя не в своей тарелке. Меньше всего Пампурин ожидал столкнуться со своим начальником, да еще так буднично — во дворе, с глазу на глаз. Успокаивало, что машина осталась за зданием детского садика и была отсюда не видна. К тому же Распопов не походил на человека, способного применить силу.

— А вы пока не очень, Василий Петрович, — закончил мысль Пампурин.

— Что ты этим хочешь сказать? — нахмурился Распопов.

Раз он решил взять начальственный тон, то и Пампурину было незачем церемониться, «выкая» и обращаясь к прокурору по имени-отчеству.

— Этим я хочу сказать, что все гораздо сложнее, чем тебе кажется.

— Ты мне голову не морочь, не морочь! — прикрикнул Распопов. — Бери дочь и приходи. Дадите показания, потом разбираться будем.

— Не получится, — покачал головой Пампурин. — Меня и мою семь ищут бандиты.

— Какие бандиты?

— Насколько мне известно, группировка Каравана. Он приходится дядей Андрею Дышеву. Мать парня не пережила горя и свела счеты с жизнью. Караван хочет не правосудия, им движет чувство мести.

— Что ж, тогда вам тем более нужно как можно скорее сдаться в руки закона.

— Издеваешься? Думаешь, моя дочь долго проживет в КПЗ, когда ее крови жаждет главный бандит города?

Распопов помолчал, рассеянно поглядывая на Робби, который смирился с суровой необходимостью и выкладывал уже вторую кучку, подрагивая задранным обрубком хвоста.

— Кто тебе рассказал о Караване? — мрачно осведомился Распопов.

— Чакуров, — признался Пампурин.

— Нагадил и смылся, подлец.

Коккер-спаниель сел у хозяйских ног, давая понять, что лично он никуда смываться не собирается.

— Бандиты на него наехали, — сказал Пампурин. — Насколько я понял, этот Караван и мэр Сочин заодно. Они хотят расправиться с Наташей, а не отдать ее под суд. А ты, как главный прокурор, им потворствуешь.

От лица Распопова отхлынула кровь. Такого болезненного и внезапного удара по самолюбию он не ожидал. Правда подобно острому ножу вонзилась в его сердце и начала медленно проворачиваться там, вызывая почти непереносимые моральные страдания. Смысл жизни Распопова за пределами семьи состоял в том, чтобы доказывать свое превосходство — и окружающим, и себе самому. Больше всего ему хотелось выглядеть и быть значительным. Одной своей фразой Пампурин разрушил тот образ, который старательно и последовательно создавал Распопов долгие годы, пока сидел в своем высоком прокурорском кресле, возвышаясь над подчиненными.

— Мне бандиты не указ, — почти выкрикнул он, придвинувшись к Пампурину. — Заруби себе это на носу.

Он постучал себя пальцем по переносице.

— А мэр? — спросил Пампурин язвительно. — Разве не ради него ты стараешься?

— Что значит — ради него? Раскрывать преступления и карать преступников — мой долг. Я стою на страже закона, понятно?

— Пафосно звучит.

Распопов не заметил, как выпустил из рук поводок, и Робби с волочащимся за ним ремешком отправился исследовать ближайшие кусты. Пампурин забыл об осторожности и о том, что спор с прокурором может завершиться вызовом полицейского наряда или даже группы захвата специального назначения.

— Но если бы ты действительно был за справедливость, — продолжал он запальчиво, — ты бы оставил нас в покое, а на скамью подсудимых посадил… посадил…

Пампурин растерянно умолк, сообразив, что Наташины обидчики уже получили свое наказание. Высшую меру.

— Ага, — удовлетворенно кивнул Распопов. — Дошло, наконец? Три трупа. Твоя дочь убила троих, Валера. Что же, мне теперь ее по головке погладить, так получается?

— Один из этих мерзавцев, — глухо произнес Пампурин, — надругался над ней, а потом пригласил дружков, чтобы поизмываться над девочкой втроем. Они снимали видео и угрожали выложить его в интернет, если она кому-нибудь расскажет. Заводилой был сынок Сочина, которому ты так сочувствуешь. А теперь мы вне закона, потому что Сочину и Каравану, видите ли, жалко своих мальчиков. За нами охотятся бандиты, мы вне закона, который ты представляешь. Скажи, товарищ прокурор, это, по-твоему, честно? Это, по-твоему, справедливо?

Распопов посмотрел на своего коккера, но взгляд его остался безучастным, словно он видел перед собой чужую собаку. Когда он отыскал глазами лицо собеседника, во взгляде его проступили страдание и чувство вины. Никогда еще ему не приходилось стоять перед столь противоречивым выбором. Наплевать на долг и отпустить Пампурина на все четыре стороны? Или собрать волю в кулак и сделать то, что обязан сделать блюститель закона в столь непростой ситуации?

— Ты ничего не ответил, — тихо напомнил Пампурин.

— Иди, — сказал Распопов. — Я тебя не видел. Но…

— Что?

— Поговори со своими и убеди их, что нужно сдаваться. Вам не продержаться в подполье. Электроника повсюду. Она будет фиксировать каждый ваш шаг. Телефоны, банковские счета, интернет… Ваши данные известны, портреты разосланы всюду, — Распопов покачал массивной головой. — Вас найдут и арестуют очень скоро. Разве ты не понимаешь?

Пампурин ответил не сразу, думая о чем-то своем. Распопов с удивлением отметил, что увидел в глазах бывшего подчиненного нечто, похожее на проблеск надежды.

— Слушай, Василий Петрович, — заговорил Пампурин, приняв какое-то решение. — Я тебя о многом не прошу. Сними только наблюдение за нашей квартирой. Хотя бы на пару часов… Даже на час. А? Я бы собрал все необходимое, документы, заначки…

— Невозможно, Валерий Константинович, — ответил Распопов, невольно подлаживаясь под его тон. — Не в моей власти. Вас полиция ловит.

— Разве у тебя там нет связей?

— Сам знаешь, какие отношения у МВД и прокуратуры. Мы разве что только не на ножах. Вот обращусь я к начальнику уголовного розыска, допустим. Он меня для начала спросит: а ради каких таких целей наблюдение должно быть снято? А если и удастся его уговорить, то где гарантия, что квартиру не оцепят со всех сторон, чтобы взять вас тепленькими?

— Все так, — вздохнул Пампурин. — Тогда я пошел. Надеюсь, ты гончих по моему следу не пустишь?

— Легавых, — поправил Распопов с невеселым смешком. — Привыкай на уголовном жаргоне изъясняться, Валера. Ты теперь самый настоящий преступник, да еще в бегах.

Так оно и было. Что ж, с волками жить — по-волчьи выть. Пампурин уже знал, что делать дальше. Он свяжется с вором Неделей и попросит помощи. Это единственный шанс выпутаться. У Недели есть связи в криминальном мире, он подскажет, как обзавестись фальшивыми документами и покинуть страну. Должно быть, это стоит немало, но для Пампурина нет ничего невозможного, когда речь идет о спасении дочери и жены.

— Прощай, Василий, — сказал он и повернулся, готовясь идти дальше.

— Погоди, Валера, — окликнул Распопов. — Не знаю, правильно ли я поступаю, но…

— Да?

Пампурин настороженно посмотрел через плечо.

— Я хочу тебе помочь, — сказал прокурор.

— Чем?

— Прошлой осенью мы с Галиной прикупили кое-какую недвижимость, — заговорил Распопов. — В том числе дом в Алексеевке. Знаешь, где это?

— Алексеевок в области много, — осторожно сказал Пампурин.

— Селидовский район. Километров тридцать отсюда. Мы надумали там новый дом построить. Загородный.

— Хочешь нанять нас в качестве строительной бригады?

Распопов фыркнул, хотя лицо его оставалось серьезным.

— Хочу тебе убежище предоставить, — сказал он. — Временное. Соглашаться или нет, решай сам.

Пампурин долго смотрел ему в глаза. Потом спросил:

— За что такая честь?

— Жалко тебя, дурака.

— Это не подстава, Василий Петрович?

— Что бы я тебе ни ответил, это может быть как правдой, так и ложью. Не буду тебя ни в чем убеждать. Я предложил, а ты сам думай.

— Как туда попасть? — спросил Пампурин.

— Поедешь по селидовской трассе, на двадцатом километре увидишь поворот на Никольское, — стал объяснять Распопов. — Проедешь Никольское, потом через мост и километров пять вдоль реки. Мой дом в самом конце деревни, фактически уже на опушке.

Он повторил сказанное и добавил несколько примет и деталей, облегчавших поиски. Увидев, что Пампурин собирается что-то спросить, остановил его властным движением ладони:

— Я все сказал, Валера. Ключ в щели под порогом. Деревня глухая, половина стариков вымерла, остальные из ума выжили, так что вряд ли вами заинтересуются. Если сунется кто-то с вопросами, скажешь, что купил дом еще в октябре, а теперь вот вселился. У Красильниковых покупал, запомнил? Они к сыну в столицу перебрались.

— Спасибо, — хрипло сказал Пампурин, судорожно сглотнув от волнения, перехватившего горло.

— Пользуйся, — проворчал Распопов. — Но в мае вас там уже быть не должно. И не подведи меня, Валерий Константинович. Я не просто должностное преступление совершаю, я соучастником становлюсь. Гляди мне! — он потряс перед собой указательным пальцем. — Чтобы ни одна живая душа…

— Василий Петрович!..

— Разговор окончен. Проваливай. Я тебя не видел, ты меня тоже.

Мужчины коротко попрощались и разошлись в разные стороны, догадываясь, что другого доверительного разговора у них уже не будет. По пути домой Василий Петрович Распопов мысленно журил себя за мягкотелость и неосмотрительность, но на самом деле был доволен собой и своим поступком. Давно уже он не поступал по совести, без оглядки на начальство, без прицела на карьерный рост. Теперь можно было гордиться собой, а для мужчины это многое значит. Распопов был мужчиной и сегодня ощущал это в полной мере. Несмотря на вполне объяснимую тревогу, настроение его было приподнятым.

Глава одиннадцатая. Киллер, киллер, где ты был?

— Но почему, почему? — спросила Вера с надрывом.

Неделя поморщился. Достала она его этим «почему». Уже сто или тысячу раз повторила.

— Потому, — сказал он.

Тоже далеко не в первый раз. Такая вот увлекательная игра. Она спрашивала его «почему?» и, сидя на полу, крепко держала за ногу. Он стоял над ней в неудобной позе и ждал момента, когда можно будет освободиться и уйти. Еще не рассвело, поэтому оба говорили приглушенными голосами. При включенном свете и с отражением лампочки в черном провале окна это создавало атмосферу тревоги. Ни Сергей Неделин, ни Вера Малышева никогда не бывали в театре, иначе им пришло бы в голову, что разыгрываемая ими сцена напоминает спектакль.

Неделя был полностью одет да еще и с рюкзаком за спиной. Рюкзак пришлось позаимствовать у Веры, а вещички были собственные — скудный набор беглого зэка, которого несет по жизни, как перекати-поле. Она была в белых хлопчатобумажных трусиках, наверняка испачкавшихся во время ерзания по полу. Ей бы спать в них мирно под одеялом, так нет же — проснулась, подхватилась, в ноги повалилась, вцепилась, как клещ: никуда не отпущу, никому не отдам.

Да еще эти бесконечные «почему». Охренеть можно.

— Это не ответ, — сказала Вера, глядя на Неделю снизу вверх. — Почему ты решил уйти, даже не попрощавшись? Я тебе чем-то не угодила? Я плохая? Что со мной не так?

Она была хорошая. Глуповатая, но ласковая, заботливая, милая. А уж фигура такая, что, как в том анекдоте: «Ничего не делай, девушка, просто ходи туда-сюда. Раздетой».

— Ты мне надоела, — сказал Неделя, с тоской глядя в пустоту. — Отпусти. Я все равно уйду.

— Надоела?

В ее голосе послышались плаксивые нотки. Не хотелось обижать эту славную девушку, но иначе было нельзя. Вчера вечером Неделя подвергся новому нападению. На этот раз казнь поручили не Замесу, а молодым незнакомым ворам, поэтому Неделя сплоховал — позволил приблизиться к себе вплотную. Уже были сумерки, когда он возвращался из магазина в общагу. Вера попросила его купить шестикилограммовую упаковку стирального порошка, выброшенного в продажу с какой-то невероятной скидкой. Кроме того, в пакете были хлеб, молоко, крупа, пиво и всякая всячина, тянувшая еще кило на четыре. Волоча эту тяжелую ношу, Неделя как бы сердился, говорил себе, что он не нанимался, а на самом деле испытывал умиление от того, что живет такой простой, обычной и безмятежной жизнью. Вот вернется он домой, а там Вера в халатике. Они поужинают, попьют пивка перед телевизором, а потом разойдутся по разным душевым, чтобы затем лечь на узкую койку вдвоем. И там — чистые, влажные, пахнущие мылом, — примутся ласкать и любить друг друга, пока сон не сморит.

Разумеется, находясь в таком размягченном, благостном состоянии, Неделя утратил всякую бдительность, перестал посматривать по сторонам и не оглянулся, пересекая строительную площадку.

Не один он пользовался брешью в ограде, чтобы сократить путь. Днем сторожа еще гоняли посторонних, а ночью жались поближе к бытовке, ограничиваясь охраной стройматериалов и подъездов. Пользуясь этим, окрестные жители вовсю осваивали стройплощадки. Их тут было около десятка, и все они принадлежали компании «Аркадия», где, кстати говоря, трудились Вера Малышева и те гниды, которые пытались сделать ее своей наложницей. Памятуя о том случае, сама она больше никогда не ходила по опасным тропам, но Неделя чувствовал себя в полной безопасности.

Как выяснилось, напрасно.

Он понял это, когда услышал за спиной шаги и, оглянувшись, увидел две мужские фигуры. Небо еще сохраняло синий оттенок, но внизу было почти темно, и силуэты выглядели черными на фоне светлой многоэтажки. Асфальт еще не положили, но щебень уже насыпали — именно его хруст предупредил Неделю об опасности.

Внутри у него похолодело. Чтобы спастись бегством, ему пришлось бы пересечь довольно широкую полосу земли, разрыхленной бульдозерами, а потом либо сигануть в котлован, либо обогнуть его, чтобы успеть добраться до дыры в заборе и выскочить на улицу. Правда, даже наличие прохожих не давало гарантий, что преследователи отвяжутся. О серьезности их намерений свидетельствовало то, что они замедлили шаг и разошлись в стороны, захватывая Неделю в клещи.

«Может, это просто налетчики? — промелькнуло у него в голове. — Берут на понт? Гоп-стоп готовят? Надо проверить».

— Братва, — сказал Неделя. — Если вы насчет закурить-прикурить, то не по адресу. Я не барыга голимый, так что не костопыжьтесь тут, а то все равно шняга вам обломится. Лопата пуста, душа чиста. Хиляйте дальше.

Вместо того чтобы признать своего или, как было предложено, поискать другую жертву, парни продолжали сходиться. Чтобы держать их в поле зрения одновременно, Неделе пришлось попятиться, и он это сделал. При этом он зацепился за что-то, покачнулся, взмахнул руками и чуть не упал.

Решив, что они имеют дело с деморализованным и бестолковым противником, противники перестали осторожничать и бросились вперед, одновременно вытряхнув из рукавов заточенные пруты арматуры. Этого Неделя и добивался. Он опять сделал вид, что оступился. Это позволило ему взмахнуть тяжелым пакетом и беспрепятственно опустить его на голову парня, который находился по правую руку от него.

Не тратя времени на поворот в другую сторону, Неделя попросту ничком рухнул под ноги второго врага. Тот, надо отдать ему должное, не споткнулся, а вовремя сориентировался и перепрыгнул через препятствие. Правда, прыгая, он не учел того, что сразу за лежащим телом стоит, покачиваясь, оглушенный напарник. Они столкнулись, издав сдавленные возгласы от боли и неожиданности.

Неделя был уже на ногах. Подхватив с земли кирпич, он врезал по обращенному к нему затылку. Удар был так силен, что кирпич развалился на две половинки. Парень с глухим мычанием повалился ничком. Второй, отбросив напарника, как неодушевленный предмет, ринулся на Неделю.

Острый прут проткнул полу ветровки, лишь слегка задев ребро. Однако делать новый замах было некогда. Следующий выпад стальной «шпаги» мог стать роковым.

Уронив пакет с покупками, Неделя прыгнул спиной вперед, но в воздухе развернулся на сто восемьдесят градусов и, едва коснувшись подошвами земли, во все лопатки припустил прочь. Враг, замешкавшись на доли секунды, устремился следом. Неделя бежал вдоль незаселенного дома, пока не увидел башню строительного крана. Похоже, это был единственный способ оторваться от преследователя. Тот был моложе и, похоже, превосходил Неделю в скорости, практически наступая ему на пятки и в любой момент грозя воткнуть заостренный прут между его лопаток.

Неожиданно изменив направление бега, Неделя метнулся к стальной конструкции, выкрашенной в желтый цвет. Он не только успел к лестнице первым, но и взлетел на трехметровую высоту, когда преследователь только схватился за первую перекладину.

Стремительно перебирая руками и ногами, Неделя принялся карабкаться наверх. Примерно на высоте пятого этажа он заподозрил, что принял ошибочное решение. Первоначальный замысел состоял в том, чтобы подпустить парня поближе, а потом обрушиться на него сверху, пользуясь тем, что ограждение не даст рухнуть на землю. Удар ногами в голову противника должен был или свернуть ему шею, или, по крайней мере, оглушить до такой степени, чтобы покончить с ним любым из доступных способов. Однако Неделю ожидал неприятный сюрприз. Несмотря на то, что оружие мешало убийце подниматься достаточно проворно, он не выпускал его из руки, готовый воткнуть острие в ступню Неделина, как только дистанция между ними сократится.

Оставалось лишь подниматься все выше, пока мозг лихорадочно искал выход из создавшейся ситуации. Осложняя ее, второй противник уже очухался и теперь тоже карабкался по скобам крана. У одного из них, кстати, мог иметься пистолет. Если они не стреляли до сих пор, то лишь из опасения привлечь внимание или быть сброшенными вниз свалившимся на них трупом. Но продолжаться так до бесконечности не могло. Это понимали и преследователи, и Неделя.

Бросая взгляды вниз, он видел две бледные физиономии, обращенные к нему. Ближняя была азиатской, с высокими скулами и миндалевидными глазами. Этот тип носил длинные волосы, зализывая их назад с помощью геля. Теперь прическа растрепалась, распавшись на беспорядочные жирные пряди. В другой ситуации парень мог бы показаться комичным, но не на вертикальной башне строительного крана и не с заточенной арматурой, которой он норовил дотянуться до убегающих от него ног Неделина.

У второго преследователя натекла на верхнюю губу кровь, образовав нечто вроде жирных усов, обрамлявших губы и подбородок. Настоящие усы у него, наверное, пока не росли. Ему было лет восемнадцать или даже меньше. Молодняк. Эти двое не были убийцами, но сегодняшняя ночь могла резко изменить их статус в воровской иерархии. Они старались, очень старались. Правда, не так сильно, как Неделя, боровшийся за собственную жизнь.

Добравшись до одной из двух железных лап, соединявших кран со стеной здания, Неделя, не раздумывая ни секунды, перебрался на нее и, расставив руки, подобно канатоходцу, пошел мелкими шажками вперед. Опора представляла собой коричневую металлическую балку, на которой свободно помещалась стопа, поставленная наискось.

Стоило Неделе добраться до стены и нырнуть внутрь здания, как он получал массу преимуществ над врагами. Можно было сбросить с опоры идущего следом, а можно было просто сбежать вниз по ступеням, опередив парня с кровавыми усами. Или, наоборот, подняться на крышу, чтобы перебраться в другой отсек. А еще в строящемся доме наверняка имелись всякие лебедки, кабели и рукава для сброса мусора, позволявшие воспользоваться любым другим путем отступления. Одним словом, Неделя уже не сомневался, что ему удастся выпутаться, когда оказалось, что на самом деле он влип по полной программе.

Прут, брошенный сзади, не успел совершить полного оборота и ударил по спине плашмя, но этого оказалось достаточно, чтобы Неделя сбился с шага и сел на ребристую балку верхом. Оберегая мужское достоинство от болезненной травмы, он успел выставить между ногами руки, однако удержаться в сидячем положении не сумел. Из-за лишнего движения его качнуло и опрокинуло вниз головой. Высокая фигура, чернеющая на фоне ночного неба, приближалась к нему. Это была его смерть.

Неделя, обхвативший ногами балку, качнулся в сторону, попытавшись рывком принять сидячее положение. Ему это не удалось — не хватило силы инерции, способной преодолеть земное притяжение.

— Отбегался, сука, — сказал парень, доставая из-под штанины нож с коротким широким лезвием.

Для этого ему пришлось присесть, что он проделал без колебаний. Балка была достаточно широкой, чтобы совершать на ней и не такие трюки.

— Кто меня заказал? — спросил Неделя.

— А тебе не все равно, бэтмен?

Сравнение с Человеком — летучей мышью свидетельствовало о наличии у бандита не только ножа, но и чувства юмора. Ведь Неделя продолжал висеть вниз головой, беспомощный и беззащитный. Парень занес лезвие, готовясь полоснуть ему острием по пальцам. Неделя передвинул пятерню выше.

— Да не дергайся ты, — усмехнулся парень.

Пока внимание преследователя было сконцентрировано на левой руке, правая рука Недели беспрепятственно добралась до его лодыжки, сгребла в кулак штанину и дернула изо всех сил.

Повисший на балке Неделя отчетливо увидел, как изменилось лицо врага за те доли секунды, когда его уверенность в легкой победе сменилась обреченностью и ужасом перед неотвратимой гибелью. Как ни махал парень руками, как ни изгибал туловище, а его все сильнее клонило в сторону — не в ту, откуда его дернули, а в другую — туда, куда он инстинктивно перегнулся, противясь рывку.

— Глядь! — произнес он напоследок.

Ну или что-то очень похожее.

Его туфли оторвались от балки. Продолжая махать руками, словно мечтая взлететь, он свалился вниз. Свесив голову, Неделя машинально проследил за его полетом. Тело стремительно уменьшалось, пока не ударилось о борт большого корыта для бетона. Неделе показалось, что оно развалилось пополам, хотя всматриваться он не стал. Второй убийца, дожидавшийся исхода схватки на башне крана, уже лез по перекладинам выше, чтобы успеть к Неделе, пока тот продолжал висеть на балке, как беспомощное большое насекомое.

Земля внизу была далекой, как небо. Даже представить страшно, как долго туда придется лететь, если что.

Преследователь уже добрался до уровня балки. Не теряя времени на гимнастические упражнения, Неделя быстро пополз в сторону дома, по-обезьяньи перебирая руками и ногами. Он преодолел примерно половину расстояния, когда прозвучал выстрел. Пуля ударила в сталь, как молоток по рельсу. Благодаря тому, что Неделя не взобрался на балку, а полз по ней снизу, он находился в сравнительной безопасности. Дальнейшее зависело от действий стрелка. Тот мог спуститься по лестнице, чтобы постараться достать беглеца снизу, а мог погнаться за ним, ступив на балку.

Пока враг принимал решение, Неделя успел преодолеть еще метра два. До стены было почти рукой подать. Это заметил и стрелок. Передвигаясь мелкими шажками по балке, он открыл огонь.

Одна пуля опять отрикошетила от металла. Вторая клюнула бетон, осыпав крошкой лицо Недели. Третья прожужжала у самого уха, когда, закончив путь, он заполз в оконный проем.

— Стой! — заорал одураченный убийца.

На что он рассчитывал? Неужели полагал, что беглец задержится, давая ему возможность прицелиться тщательнее?

— Гудбай! — крикнул ему Неделя, скрывшись из виду.

Но стрелок не собирался прощаться. Ускорив шажки, он приближался к зданию, намереваясь продолжить преследование. Так бы он и сделал, если бы Неделя обратился в бегство. Однако он рассудил иначе. Он притаился за стеной, чтобы внезапно выскочить из темноты перед самым носом балансирующего врага.

Появление было не только совершенно неожиданным, но и сопровождалось душераздирающим воплем. Ошеломленный убийца сделал бессмысленный выстрел куда-то в ночь, а сам камнем полетел вниз. Он не издал ни единого крика, когда обрушился на кучу строительного мусора, сделавшись таким же неодушевленным и бесполезным на этом свете.

Добравшись до общаги, Неделя не праздновал победу. Он не испытывал торжества и эйфории от того, что снова вышел из смертельной переделки живым. Ему было не понаслышке известно, что приговоренному воровской сходкой практически невозможно избежать смерти. Облажались эти киллеры — пошлют других и не успокоятся, пока не добьются своего, иначе авторитет паханов будет подорван.

Только равный им по положению мог замолвить слово за Неделю и взять его под свою защиту.

Караван.

— Почему ты мне не отвечаешь, Сережа? — спросила Вера звенящим голосом. — Я тебе надоела, да? Ты уходишь к другой?

Неделя, очнувшийся от своих дум и воспоминаний, посмотрел на нее с высоты своего роста. Она по-прежнему держала его ногу, надеясь, что сумеет удержать. Может быть, действительно чувствовала, что на самом деле ему хочется остаться?

Но, поддавшись чувствам, Неделя подверг бы ее смертельному риску. Киллеры перехватили его неподалеку от общежития, значит, им было известно, где он обитает. Выяснить, у кого, проще простого. Потом Веру возьмут и предложат Неделе выбор: отдать ее жизнь или свою собственную. Он не хотел выбирать. Он хотел жить сам и предоставить такую же возможность Вере.

Но как объяснить ей все это? А главное, зачем? Это ведь ничего не изменит. Расставание неизбежно. И, пожалуй, ей будет легче смириться с этим, если она разочаруется в партнере.

— Да, — сказал он, отрывая ее пальцы от своей ноги. — Ухожу. А куда, не твое дело. Я тобой воспользовался, вот и все. Теперь пришло время расстаться.

Он попятился, хотя Вера не сделала новой попытки удержать его.

— Ты такой же, как все, — пробормотала она, тяжело вставая. — А я думала…

Вместо продолжения фразы последовал взмах рукой. Неделя понял, что добился своей цели. Вера смирилась с его уходом. Тогда почему так сжалось сердце у него самого?

Отвернувшись, он вышел. Походка у него была деревянная, как у вырезанного из дуба истукана. И чувствовал он себя соответственно.

Глава двенадцатая. Прятки и поиски

Путь в Алексеевку проделали без сучка без задоринки. Запасшись подробной картой, Пампурин при первой возможности съезжал с оживленных трасс и двигался окольными дорогами.

Банковские счета были опустошены еще в городе. Подозревая, что банкоматы выдадут местонахождение семьи, Пампурин привез своих женщин к большому торговому центру и сказал:

— Снимать наличные будем все одновременно, чтобы получилось быстрее. Коды помните? Вперед. Тебе, Маша, «Сбербанк», Наташа возьмет на себя «Альфу», а я к «Первому».

Управились за считанные минуты, после чего поспешно отъехали от центра и затерялись на соседних улочках. Счета в «Сбербанке» оказались заблокированы, но остальные банкоматы сработали, так что на руках у Пампуриных оказалась вполне приличная сумма. Это обнадеживало. С деньгами всегда чувствуешь себя увереннее.

Наличие жилья тоже внушало оптимизм. Мария усомнилась, стоит ли ехать в дом, предоставленный не кем-нибудь, а прокурором, обязанным искать их по роду службы, но Пампурин сказал:

— Распопов неплохой мужик. Со своими заскоками, но подлых поступков за ним не водилось. Да, брал взятки. Да, всегда готов лизнуть начальству. Но здесь особый случай. Затронута его профессиональная честь. Он в курсе, что нас ищут бандиты, и не собирается оказывать им услуги. С бандюганами у него свои счеты. Василию Петровичу элементарная гордость не позволит пойти у них на поводу.

— Хорошо, если так, — сказала Мария. — Потому что если ты ошибаешься…

— Пока что ни разу не ошибся, если ты заметила. Я отвечаю за вас. И я делаю все, чтобы мы выпутались из этой передряги.

Так оно и было. Пампурин гордился собой, и не без оснований. Ему удалось собственноручно сменить автомобильные номера и вывезти семью из города. По его настоянию жена и дочь изменили внешность. Он сумел найти для них убежище. Одним словом, проявил себя настоящим мужчиной, воином и защитником.

Впервые в жизни женщины слушались его так беспрекословно и дружно. Они полностью доверились ему и оставили глупую привычку спорить по любому поводу, большинство из которых не стоило выеденного яйца. Это придавало уверенности. А еще Пампурина возбуждало то, как выглядела его жена после изменения внешности. Она словно стала другой женщиной. Глядя на нее, он не мог дождаться момента, когда они лягут в постель.

Мария не остригла волосы, но перекрасила их в светло-каштановый цвет с осветленными прядками и уложила в непривычную прическу, явно потребовавшую химической завивки. Глаза ее были накрашены непривычно густо и словно удлинились. Помаду она сменила на розовую, да и общий тон лица поменяла. Одетая во все черное, она стала просто неузнаваемой. Пампурин подозревал, что сам мог бы пройти совсем рядом, не узнав жену. Хотя нет, вряд ли он прошел бы мимо такой женщины. Когда Пампурин смотрел на нее, мысленно уже обладая ею, он как бы изменял своей прежней Маше, но не испытывал раскаяния, и в этом заключалась особая прелесть перевоплощения супруги.

Внешность Наташи тоже изменилась радикально. Она коротко обрезала волосы и укоротила челку, отчего лицо ее удлинилось и сделалось взрослее. Новый образ дополняли круглые темные очки, придающие их обладательнице вид отстраненный, холодный и равнодушный. Пестрый шарф на шее не скрывал округлых форм под кофтой. Да, она была уже совсем взрослой и очень красивой девушкой. И если привлекательность жены приятно щекотало самолюбие Пампурина, то это же качество в дочери его ужасно раздражало. При мысли о том, что кто-то может смотреть на Наташу с вожделением, у Пампурина сами собой сжимались кулаки и стискивались зубы.

Но по прибытии в Алексеевку стало ясно, что здесь ревновать будет не к кому. Въехав в деревню, Пампурины не увидели вокруг ни единой живой души, если не брать в расчет те, которые пребывали в телах мохнатых и пернатых. Пробежала перед машиной какая-то драная кошка, тявкнула пару раз невидимая дворняжка, всполошились куры в бурьяне вдоль покосившегося забора. Вот и все. Тишь да гладь да божья благодать. Только где те, на кого эта благодать должна, по идее, нисходить? Не видать. Вот и славно.

Как и говорил Распопов, нужный дом стоял на отшибе, словно попытался вырваться за околицу и скрыться в лесу, прежде чем был заколдован и застыл на опушке, потемневший и неприветливый. Ворота открывать не пришлось — они оказались лишь прикрытыми. Судя по обилию следов телеги или тачки, кто-то вывозил отсюда добро по раскисшей земле. С тех пор минуло не меньше месяца. Колеи и отпечатки ног засохли, сараи стояли открытые, а под навесом серели щепки и опилки, свидетельствуя о том, что когда-то там хранились дрова, которые, по всей видимости, и сперли.

— Сад цветет, — завороженно произнесла Наташа, выбравшаяся из машины. — Пахнет как! — она потянула носом. — Что это? Яблони? Вишни?

— Не знаю, — признался Пампурин. — Надо будет на листики поближе поглядеть.

«Листики, — подумал он насмешливо. — Надо же, как трогательно. Стоило выехать на природу, и уже размяк. Может, взять и обосноваться в такой вот деревне? Что мы забыли в городе? Давку нам подавай, пробки, смог, всякие сомнительные продукты».

При этом Пампурин отлично понимал, что в глуши, где нет даже интернета, он попросту зачахнет. Любоваться природой скоро надоест, на глаза начнут попадаться мыши, навозные кучи и прочая пакость. А походы в уборную превратятся в ежедневную пытку, как и многие другие обыденные дела. Одно дело жить в комфортабельном загородном доме, и совсем другое — прозябать в какой-нибудь деревне без горячей воды и газа. Пампурины были жители городские.

Они стояли возле дома, не решаясь подняться на крыльцо. Это было чужое жилище, и оно явно не радовалось появлению незнакомцев. Давно не мытые окна смотрели тускло, дверь стояла плотно закрытая, стены излучали холодную неприязнь. Судя по всему, дом был построен в семидесятых или восьмидесятых годах прошлого столетия, когда прежние владельцы, Красильниковы, считались людьми состоятельными и даже богатыми. В те времена, чтобы закупить такое количество стройматериалов и доставить их за десятки километров от города, нужно было пойти на большие расходы. Правда, глава семейства мог быть директором какого-нибудь строительного треста, и тогда задача упрощалась, если не считать постоянного риска быть пойманным на горячем и отправиться в места не столь отдаленные за расхищение социалистической собственности. Могли и к стенке поставить. Не к такой, оштукатуренной, как у возведенного на участке дома. А к одной из тех, что существовали в советских тюрьмах до введения моратория на смертную казнь.

— Ключ на месте? — нарушила тишину Мария.

Пампурин поднялся по ступенькам, пошарил под порогом и показал связку ключей.

— Милости прошу, — сказал он.

— А что, если там…

Наташа осеклась.

— Если нас ждут, то все равно поздно, — сказала Мария и направилась к двери, подавая дочери пример.

Внутри пахло мышами и воспоминаниями о чужой жизни, которая протекала в этих стенах когда-то. Почти всю мебель вывезли, оставив всякую рухлядь. Кровать была только одна, железная, с панцирной сеткой, на которой красовался полосатый матрас с желтыми разводами.

— Я здесь не лягу, — быстро сказала Наташа.

— Тогда тебе придется спать на полу, — предупредил Пампурин. — Ты как к мышам относишься?

— Плохо, — пробормотала она, передернувшись.

— Тогда рекомендую спать с мамой на кровати.

— А ты? — спросила Мария, брезгливо осматриваясь.

— Найду что-нибудь, — отмахнулся Пампурин. — Потом решим. Сейчас нужно поискать, чем завесить окна, разложить вещи и позаботиться об ужине. Через пару часов стемнеет. За дело!

Все втроем отправились к машине и занесли в дом сумки и пакеты. Потом женщины занялись стряпней и уборкой, а Пампурин осмотрел сарай и кладовые, после чего притащил в гостиную массу полезных предметов: начиная с пыльных одеял и заканчивая древней керосиновой лампой. К его облегчению, прежние хозяева оставили в кухне рабочий газовый баллон, присоединенный к двухкомфорочной плите. А вот электричества в доме не было.

— Как же мы подзарядим телефоны? — обеспокоилась Мария.

— Телефоны? — вкрадчиво переспросил Пампурин. — Разве мы не договорились избавиться от них? Я попросил вас уничтожить чип-карты и сломать трубки.

— Но…

— Что «но»? — еще вкрадчивее спросил Пампурин и перевел взгляд с жены на дочь. — Наташа? Я вижу, что ты тоже меня не послушалась?

— Я подумала, а вдруг нужно будет кому-нибудь позвонить. У меня с мобильника вход в интернет, там куча фото и разных приложений…

— В тюрьме тебе все это не понадобится, — жестко произнес он. — Там телефоны конфискуют.

— Валера! — укоризненно воскликнула Мария.

Пампурин смерил ее уничтожающим взглядом.

— От тебя я такого не ожидал, Маша. Неужели ты не понимаешь? Включая мобильник или входя в интернет, любой из нас отправляет сигнал тем, кто нас ищет. Это все равно, что позвонить прямо в полицию и сообщить о своем местонахождении. Или бандитам.

— Я никому не звонила, — начала оправдываться Мария.

— Я тоже, — виновато сказала Наташа.

— И не позвоните, — сказал Пампурин. — Все гаджеты сюда. — Он поставил перед женщинами алюминиевую миску.

Когда они со вздохами подчинились, он вышел во двор, вооружился ржавым колуном и безжалостно расколотил импортные штучки на тысячу осколков. Свой мобильный телефон он раскурочил и выбросил еще по дороге.

— Предусмотрительность и еще раз предусмотрительность, — пробормотал он себе под нос, готовясь вернуться в дом.

Но вместо этого он вдруг сел на колоду и выругался голосом смертельно усталого человека. Он только сейчас осознал собственную катастрофическую, непоправимую ошибку. Уничтожив телефон, Пампурин оборвал единственную ниточку, связывавшую его с уголовником Неделей. Надежды обзавестись новыми документами и начать новую жизнь рухнули в одночасье. У Пампурина не было других связей с преступным миром, а телефонный номер Недели он, естественно не запомнил, положившись на электронную память. Как и все мы, хранящие в мобильниках и компьютерах сотни адресов, которые не удастся восстановить, если аппаратура выйдет из строя.

Пампурин встал. Идя через двор, он чувствовал себя состарившимся сразу лет на десять.

* * *

— Я сегодня норму перевыполнила! — радостно сообщила Галина с порога.

— Какую норму? — не понял Распопов.

Вот уже третий час кряду он играл с компьютером в преферанс и чувствовал себя одуревшим.

— Спортивную, какую же еще, — прощебетала Галина, целуя его в редеющую макушку. — Добавила в программу новый кардиотанец, а это пятнадцать лишних минут. Ну и разучивать движения пришлось.

— Который час? — пробормотал Распопов. — Ого! Половина десятого.

— Я сорокаминутный перерыв делала. Чтобы передохнуть.

— Не слишком увлекайся этим, — сказал он. — Излишние нагрузки в нашем возрасте ни к чему.

— Все под контролем, — успокоила его Галина.

Этим вечером они сбежали из зала и вместо индивидуальных занятий поужинали в уютном ресторане «Желтое море». Спиртного, конечно, не употребляли. Галина — чтобы не выдать себя по возвращении домой, а тренер — в силу своих принципов. Его звали Аркадием. Он говорил:

— Некоторые мужчины снимают стресс алкоголем. Другим нужно покурить или вкусно поесть. А мне необходима хорошая физическая разрядка. В спортзале, в постели — без разницы.

Конечно, «постель» произносилась здесь для красного словца. Галина и Аркадий прекрасно обходились без традиционной кровати. Этим вечером, например, они отрабатывали позу стоя. Для этого Галине пришлось остаться в сапогах на каблуке, чтобы компенсировать разницу в росте. Но усилия того стоили. Без труда не выловишь и рыбку из пруда, как они шутили потом, когда пришли в себя после одновременного ослепительного оргазма.

— Ужинать будем? — спросил Распопов, сладко потянувшись.

— Нет, — испугалась Галина. — Поздно уже.

— Все фигуру бережешь?

— Конечно. Для тебя стараюсь.

— М-м? Тогда, может…

— Нет, нет, — испугалась Галина еще сильнее. — Знаешь, я мышцу на бедре сегодня потянула. Теперь даже ходить больно.

Это было чистой правдой, поэтому Распопов сразу поверил.

— Бедненькая, — протянул он. — Но я ходить не предлагаю. Совсем даже наоборот.

— А не выпить ли нам вина? — воскликнула Галина с преувеличенной бодростью.

Этим предложением она убивала сразу двух зайцев. Во-первых, муж был любителем выпить в домашней обстановке, так что секс для него сразу отступил на второй план. Во-вторых, после небольших доз он быстро соловел и мог задремать прямо за столом или перед телевизором. Это называлось у него «расслабляться». Галине же импонировал активный образ жизни. Такой, какой вел ее Аркаша…

— Вина? — переспросил Распопов с кислой миной. — Сухого?

— Ты, если хочешь, можешь выпить чего-нибудь покрепче, — милостиво разрешила Галина. — А мне открой бутылочку калифорнийского. И фруктов намой, ладно? Я пока быстренько душ приму.

— Ты ведь обычно после тренировок принимаешь, — удивился он.

— Сегодня не получилось, — сказала она, не моргнув глазом. — Воду горячую отключили.

— И за что им только такие деньги платят, — покачал головой Распопов.

«Какая она у него большая», — отметила про себя Галина.

— Ну, обычно у них все в полном порядке, — произнесла она вслух. — На высшем уровне.

— Я вот тоже запишусь, — пообещал Распопов. — Надо и себя в норму привести.

— Ты в отличной форме, — быстро сказала Галина.

— Ну, поплавать или на велотренажере позаниматься мне бы не помешало.

— У нас уже беговая дорожка есть. И что? Часто ты на нее становишься?

— В зале, наверное, другое дело, — произнес Распопов. — Когда вокруг все занимаются, то и самому отлынивать нельзя.

— Чаще всего, — заявила Галина, — люди купят абонемент на год, сходят пару раз, а потом бросают. В спорте система нужна. А у тебя на работе вечно авралы. Когда же ты заниматься станешь?

Похоже, она переусердствовала. Распопов насупился и выпятил нижнюю губу, как делал всегда, когда упрямился.

— Такое впечатление, что ты меня отговариваешься, — проворчал он.

— Ошибаешься! — воскликнула Галина. — Я буду только рада, если мы станем заниматься вместе. Если хочешь, можем обсудить. Ну, накрывай на стол. Я скоро.

Когда она вернулась из ванной комнаты, кутаясь в голубой халат, Распопов уже поджидал ее на диване перед низким массивным столом, на котором стояли две бутылки, бокалы и кое-какая закуска. Фрукты были навалены на блюдо как попало, кисть винограда вывалилась на стол, но Галина воздержалась от замечания.

— Ну, наливай! — распорядилась она, потирая ладони с напускным вожделением.

Пока Распопов открывал бутылки и наполнял бокалы, она забросила в рот лепесток ветчины с его тарелки, сжевала кусок ржаного хлеба и очистила себе апельсин. Робби выбравшийся из спальни, где продрых весь вечер, улегся у ног хозяйки и стал преданно глядеть на нее, ожидая подачки. Она скормила ему два кусочка колбасы.

— Копченое ему вредно, — напомнил Распопов. — Сама говорила…

Он налил себе изрядную порцию и, как определил опытный глаз Галины, успел причаститься, пока она мылась, но и тут она воздержалась от критики. Настроение было умиротворенное, расслабленное. Хотелось посидеть немного и лечь спать.

— Ничего, — сказала она. — Если чуточку, то можно.

— Угу, — согласился Распопов, осушил бокал и тотчас наполнил его снова.

— Спешишь, — заметила Галина.

— Я же не на пустой желудок.

— И все равно не налегай.

— Слушаюсь и повинуюсь, ха-ха…

Попивая каждый свой напиток, супруги лениво болтали о том о сем, не затрагивая никаких важных тем, потому что таковые, в общем-то, отсутствовали. Быт был налажен, проблем не имелось, будущее казалось вполне определенным. Даже старость не пугала Галину: пока Аркадий был рядом, она казалась себе молодой и желанной. Ей даже захотелось, чтобы супруг снова проявил к ней мужской интерес, но после минимум стакана виски он впал в состояние хвастливой болтливости, перестав замечать прелести сидящей рядом жены.

Причмокивая и сопя, он принялся рассказывать о том, как все его любят и уважают, а втайне — побаиваются, потому что прокурор вправе карать и миловать любого.

— Поэтому, — рассуждал Распопов, жуя бутерброд с икрой, — на таком месте должен сидеть человек умный, честный и справедливый.

— Как Соломон, — поддела Галина.

Супруг сделался ей неприятен. Он не смотрел на ее заманчиво оголившееся бедро, не заигрывал и вообще не интересовался ею. Чем она занимается, как проводит время, — ему, похоже, было все равно.

— Ну, до Соломона мне еще расти и расти, — признал Распопов. — Хотя… — он выпил и скривился, как будто хлебнул уксусу. — Хотя кое в чем и мы сильны, — его влажные красные губы зажевали сыр, накрытый зеленью. — Власть, она не для того дается, чтобы ею, как дубинкой, орудовать. Власть с умом применять надо. И с душой. В нашем деле без совести никак нельзя.

— Это точно, — рассеянно произнесла Галина.

Она уже собиралась допить вино и уединиться в туалете, чтобы без помех написать любовнику эсэмэску, но супруг все никак не умолкал, а встать посреди тирады и уйти было бы чересчур вызывающе. Галина прерывисто зевнула и отщипнула виноградину.

— Вот взять хотя бы сегодняшний случай, — разглагольствовал Распопов, под сурдинку добавляя себе виски. — Я мог одного человека на плаху отправить, а мог сохранить ему жизнь…

— На плаху? — изумилась Галина. — Значит, смертную казнь опять восстановили?

Взгляд ее был наивен и чист, как у ребенка.

— У нас никогда не рубили головы, — напомнил ей Распопов.

— Но ты сам сказал про плаху.

— Это я так образно выразился, понимаешь?

— А! — воскликнула Галина и поскучнела.

— В общем, я проявил милосердие к павшим, — сказал Распопов, состроил трагическую мину и выпил.

Первым делом жена убрала со стола бутылку. Потом приготовилась покинуть комнату, но любопытство, пусть даже легкое, удержало ее у выхода.

— И что это был за человек? — спросила она, обернувшись.

Распопов хотел обидеться, но заметил на столе недопитую бутылку вина и повеселел.

— Мой подчиненный, следователь, — сказал он. — Пампурин. Не только он влип, а все его семейство. Из-за дочери.

— Да-а? — заинтересовалась Галина. — И что же у них произошло?

В ожидании ответа она не заметила, как вернулась и поставила виски на место. Распопов понял, что история его должна быть как можно более увлекательна. Чтобы супруга забыла контролировать его и выпитые им дозы. Обычно он был довольно равнодушен к спиртному, удовлетворяясь двумя-тремя порциями крепкого напитка, но сегодня остановиться не получалось. Наверное, сказывалась встреча с Пампуриным и принятое решение. Что ни говори, а Василий Петрович Распопов сильно рисковал, предоставив жилье преступникам. Может быть, отправить в Алексеевку группу захвата и выдать свою уступчивость за военную хитрость? Ладно, об этом можно будет подумать завтра, на свежую голову. А пока нужно как следует контролировать язык, чтобы не проболтаться Галине, куда именно он направил беглецов. Ей очень не понравится, если она узнает, что Пампурины получили в свое распоряжение дом в деревне. Закатит такой скандал, что мало не покажется.

— И где они теперь, эти Пампурины? — требовательно спросила жена.

— Откуда мне знать, — пожал плечами Распопов. — Они мне не докладывают.

— Врешь. По глазам вижу. Ты что-то от меня скрываешь.

— Ничего я не скрываю.

Отводя взгляд, Распопов плавно взял бутылку и постарался так же плавно наполнить бокал. Стекло предательски звякнуло о стекло, но Галина лишь покосилась на нетвердую руку супруга.

— Продолжай, — велела она, хмуря тонкие брови.

— Да нечего особо продолжать, — вздохнул Распопов. — Отпустил я Валерия.

— Ты знаешь, как с ним связаться?

— Откуда?

— Можно подумать, ты не знаешь, где он прячется. Он ведь тебе доверился, признайся?

— Думаешь, он такой дурак?

— Думаю, дурак ты, — заявила Галина безапелляционно. — Что ты себе думаешь, Вася? Нет, ну что ты себе думаешь, а? Дочка твоего подчиненного убила трех человек. Трех юношей из приличных, уважаемых семей… Даже если она говорит правду, даже если бы они все изнасиловали ее в том доме, то кто дал право этой девчонке пускать в ход оружие? В любом случае это было превышением допустимой меры самообороны. Подумаешь, минет ей сделать предложили! А если это шутка была? Если все бабы начнут стрелять мужиков, которым что-нибудь приспичит?

— Но…

Это было единственное словечко, которое удалось вставить Распопову.

— А родители этой мрази ее покрывают, — пылко продолжала Галина. — Теперь и ты с ними заодно, Василий. Понимаешь, во что ты вляпался? Немедленно звони в полицию и скажи, что натолкнулся на Пампурина у нас во дворе. Пусть оцепят район и пусть арестуют этих Пампуриных. Не становись укрывателем убийц. Сообщи следствию, где они прячутся.

— Да не знаю я, Галя, не знаю!

— Все ты знаешь, Вася. Исполни свой долг, и дело с концом.

— Девочку убьют бандиты, — буркнул Распопов. — И когда ее схватят, она будет молиться о том, чтобы это произошло как можно скорее.

— Не наша забота, ясно?

— Почему это ты решаешь за нас?

— А ты почему? — парировала Галина. — Ты со мной посоветовался, когда отпустил преступников на все четыре стороны? Но тут уже ничего не поделаешь. Сделанного не воротишь, — она помолчала и добавила: — Теперь нужно решать, как тебя спасать.

— Ты о чем? — захлопал глазами Распопов.

Они у него были розовые и несчастные, как у больного кролика. Он уже жалел — жалел обо всем. И о дружеской беседе с Пампуриным, и о недавней исповеди, и о выпитом. Его мутило, по пищеводу поднималась изжога. Распопов представил, каким увидит себя завтра поутру в зеркале, и подобрал ноги, готовясь встать. Чем раньше ляжешь спать, тем меньше будет мучить похмелье. Главное — не забыть окно оставить приоткрытым на ночь. Свежий воздух лечит. В проветриваемом помещении алкогольные пары скорее улетучиваются.

— Насколько я поняла, — заговорила Галина, — эта распутная малолетняя дрянь убила сына мэра.

— Да, среди насильников был Дмитрий Сочин…

— Они не насильники. Это всего лишь домыслы девчонки, у которой на руках кровь невинных жертв. Она психопатка, разве не ясно? А ты ее выгораживаешь. Что о тебе подумают? Что скажет Сочин?

— Ему об этом знать совсем не обязательно, — поспешно вставил Распопов.

Галина его не слушала.

— Как ты мог, как мог? — она покачала головой. — Нельзя быть таким неблагодарным, Вася. Сочин к тебе всегда благоволил. Можно сказать, ты в свое кресло с его подачи попал.

Упреки, как все справедливые упреки, возымели обратный эффект. Вместо того чтобы признать ошибку и согласиться с правотой жены, Распопов вспылил:

— Ни с чьей подачи я никуда не попадал! Я не мяч и не шайба. Я человек, ясно тебе? Человек, который сделал себя сам, как говорят американцы. Все, что я имею… мы имеем… все это достигалось годами беспорочной службы и титанического труда.

— Ах, оставь эти красивые слова для других, — Галина махнула своей холеной рукой, как будто перед ней не глава семейства сидел, а ее вислоухий Робби. — Мы-то с тобой хорошо знаем цену этим сказочкам. Должность ты получил, как все. За умение ходить на задних лапках и прогибаться, когда надо. Что, скажешь, не так? Та-ак, милый мой, так!

Уже давно Распопова не били так жестоко и безжалостно, в самую болевую точку. Ему вспомнилось вдруг, как он заносил в кабинет Сочина свертки и сверточки разных размеров, как блеял радостно, когда большие люди приглашали его в сауну или на рыбалку, как в прошлом году чуть инфаркт не схватил, забыв поздравить мэра с днем рождения и не сумев дозвониться ему назавтра, потому что, как заподозрил Распопов, его телефонный номер был заблокирован. Но это были его личные воспоминания и переживания, о которых супруге не следовало рассуждать вслух, да еще в таком тоне. Распопов замкнулся. Выпитое сделало его более раздражительным и обидчивым, чем обычно.

— Вот, значит, как мы запели, — вкрадчиво начал он, пока что сдерживая рвущийся наружу гнев. — По-твоему, я подхалим? Ничтожество, способное лишь начальственные задницы лизать?

— Нет-нет, — всполошилась Галина, но было поздно.

— Я тебе этого никогда не прощу, не забуду, — произнес Распопов голосом трагика, читающего монолог со сцены областного театра. — И больше не смей совать нос в мои дела. Тебя они не касаются.

Галину подмывало возразить и напомнить, что у семейных людей все дела общие, но она заставила себя прикусить язык. С пьяными мужчинами лучше не спорить. Она поговорит с мужем завтра, когда воля его будет ослаблена похмельем и запоздалым раскаянием.

— По-моему, ты выпил лишнего, — холодно произнесла Галина. — Ложился бы спать, Вася. А то наговоришь лишнего, сам утром будешь жалеть.

— Никогда! — заявил он, выпил еще один бокал ей назло и отправился на боковую, ступая преувеличенно твердо и решительно, но задевая плечом то стену, то дверной косяк.

Галина подождала, пока он заснет, а потом закрылась в гостиной и включила телефон мужа. Поздновато для звонка, но дело экстренное. Галина не сомневалась, что мэр Сочин будет только рад ее звонку… если, конечно, слово «радость» применимо к подобным ситуациям.

Собираясь с мыслями и с духом, она откашлялась. Нельзя было оставлять все, как есть. Если этих Пампуриных, не приведи господь, обнаружат и арестуют, то карьере мужа конец. На первом же допросе выяснится, что он покрывал преступников. Как еще может быть расценено происшедшее? Да никак. Главный прокурор области встречает преступника и отпускает его, не сделав попытки задержать. И это еще не все, потому что обязательно всплывут всякие компрометирующие подробности. Например, окажется, что Василий общался с Пампуриным и знал, где именно тот скрывается со своей семейкой.

Ужас! Скандал! После такого муж не только не удержится на своей должности, но, скорее всего, сам пойдет под суд. И это еще не самый худший вариант, учитывая, что Пампуриных ищут не только полицейские, но и бандиты. Только этого Распоповым не хватало! Жили себе не тужили, и нате вам: у Василия благородство взыграло. А о том, что он подставляет под удар семью, он подумал? Нет. Об этом предстоит позаботиться Галине.

И она нажала кнопку вызова Сочина.

Глава тринадцатая. Синдромы и комплексы

Павел Антонович Сочин едва дождался утра. После трагической гибели сына ночи его стали долгими и бессонными. Дочь и жена, как ни странно, пережили горе легче. Отрыдали свое, отплакали и успокоились. Занимались своими бабьими делами, как ни в чем не бывало: делали маникюр, красились по утрам и мазались кремом на ночь, о чем-то вяло болтали за кофе, пялились в свои смартфоны. Можно было только позавидовать им, но Сочин не завидовал. Он не хотел, чтобы боль его отпустила. Это была единственная ниточка, связывавшая его с сыном. Ему казалось, что как только он сможет забыть, отвлечься от боли, Димы не станет. Словно сын продолжал существовать только благодаря концентрации на нем всех мыслей и чувств отца.

Когда тоска переставала быть острой и мучительной, Сочин приходил в Димину комнату. Это позволяло сохранять душевную рану открытой. Здесь все осталось так, как было до того рокового дня, который разделил всю жизнь Сочина на две неравные части. Первая, сроком в пятьдесят с лишним лет, представлялась короткой и нереальной, как сон. Та, что осталась, была сплошной пыткой. Сочину было все равно, сколько она продлится. Он не хотел жить. Все чаще посещала его мысль о самоубийстве.

Сочин примерил к голове пистолет и понял, что застрелиться не сумеет. Ему была отвратительна мысль о том, что придется разнести череп к чертовой матери и предстать перед близкими в столь отталкивающем, безобразном виде. По этой же причине он не обдумывал возможность сигануть с высоты или броситься под машину. Больше всего его пугала мысль о том, что он останется живым, но искалеченным и обезображенным. Если уж действовать, то наверняка. И чтобы потом не пришлось его собирать по кускам.

Придя к такому решению, Сочин поручил секретарше купить ему сильнодействующего снотворного. Он не спешил и заказал всего одну упаковку. Выждал немного и заказал еще одну — якобы для жены. Третью, чтобы не вызвать подозрений, Сочин заехал купить сам. Вечером он намеревался уединиться в одной из своих квартир и осуществить там задуманное. В багажнике лежала сумка с чистым бельем и литровой бутылкой бурбона.

«Все кончено, все кончено», — твердил он себе на протяжении всего рабочего дня, пока проводил какие-то ненужные совещания, ездил по строительным объектам и подписывал бумаги в папочках, подаваемых референтом.

Нельзя сказать, что он был хорошим отцом Диме. Пожалуй, даже плохим. Пока мальчик не повзрослел, они проводили достаточно много времени вместе, но Сочин вел себя скорее как старший друг, а не наставник и воспитатель. Они много дурачились, играли во всякие мальчишеские игры, придумывали розыгрыши, пугали друг друга страшными историями. По мнению Сочина, это было лучшее время в их жизни, но, понятное дело, Дима считал иначе. Он рос, мужал, обзаводился новыми интересами и друзьями, начинал приобретать сексуальный опыт и все больше отдалялся от отца. Сочин же, признаться, не слишком жалел об этом. У него, как у бегуна на дальние дистанции, открылось второе дыхание в сфере чувственных удовольствий. Он преуспевал на любовном фронте и редко проводил время в семье. Дима тоже не сидел дома. И лишь когда его не стало, Сочин осознал, какой важной частью его жизни был сын.

Почти каждую ночь ему снился сон, после которого жить не хотелось совсем. Всегда в этом сне маленький Дима терялся или кто-то его похищал. Сочин с новой силой переживал весь ужас утраты, но потом сынишка вдруг находился, и его появление сопровождалось приливом необычайного счастья… после которого наступало пробуждение. Сочин подозревал, что бог намеренно терзает его за многочисленные прегрешения, совершенные по долгу службы и по личной инициативе. Существовал лишь один способ избавиться от этих мук.

Прежде чем запереться в квартире, Сочин строго сказал телохранителю, проводившему его до двери:

— Смотри, Петя, чтобы ни одна живая душа не проведала, где я сегодня ночую. Проговоришься жене или кому-то еще — пеняй на себя.

— Что вы, Павел Антонович! — воскликнул парень. — Могила!

Вырвавшееся у него слово подействовало на Сочина, как удар под ложечку. На некоторое время у него перехватило дыхание и потемнело в глазах. Слово «могила» вызывало слишком много болезненных ассоциаций. Тем не менее, пересилив себя, Сочин изобразил улыбку и даже подмигнул:

— У меня сегодня гостья молодая, так что ночка предстоит ответственная. Не хочу, чтобы мне мешали, а утром отсыпаться буду. Раньше десяти не беспокоить, ясно?

— Ясно, Павел Антонович, — телохранитель плутовски осклабился. — Можете быть спокойны.

— Ну тогда ступай.

Прощаться не стал, просто захлопнул дверь. Как крышку гроба. Больше ничего не связывало мэра Сочина с миром живых. Раздевшись догола, он принялся облачаться в чистое белье. Когда телохранитель поднимет тревогу и дверь взломают, вошедшие увидят перед собой опрятного покойника, лежащего на кровати. Сочин просто уснет последним сном. Крепким и беспробудным. Вечным.

Поставив на ночной столик бутылку, Сочин сходил за стаканом и виноградным соком. Потом сел на кровать и принялся распечатывать таблетки, выкладывая их аккуратными рядами. Шестьдесят штук. Этого должно хватить. Но сначала нужно как следует выпить, чтобы заглушить инстинкт самосохранения. Все должно быть кончено сегодня. Раз и навсегда. Больше никаких снов, никаких терзаний.

Бурбон вливался в желудок как вода, даже запивать соком не приходилось. Сочин не заметил, как опустошил бутылку наполовину. Хмель не брал. Во всяком случае, так казалось.

Сочин сходил в гостиную, заглянул в бар и успокоился. Там имелся неплохой запас спиртного, пара упаковок орешков и конфеты. Если бурбона окажется мало, будет чем добавить. Главное не переусердствовать. Глупо получится, если сморит сон или подступит тошнота.

Наполнив стакан, Сочин забросил в рот десяток таблеток, разжевал и запил бурбоном. Язык словно одеревенел, щеки и нёбо изнутри онемели и потеряли чувствительность.

— Горько, — произнес Сочин, делая еще один глоток.

«Это я так венчаюсь со смертью», — торжественно подумал он и выпил снова.

Он успешно проглотил еще порцию таблеток и начал помаленьку отключаться, поэтому заставил себя встать и походить по квартире, потому что снотворное нужно было принять все, без остатка. Сочин не привык бросать начатое на середине. И он определенно не собирался возвращаться туда, откуда сбежал. Жизнь осталась за дверью. Здесь было царство мертвых.

«Мертвого», — хотел поправиться Сочин, когда мобильный телефон заиграл мелодию из фильма «Профессионал». До трагедии музыка трогала мэра чуть ли не до слез, но теперь оставляла абсолютно равнодушным. Отойдя от окна, он пошел к стулу, на котором оставил пиджак. По пути его покачивало.

— Сейчас отключу телефон, и к черту, — бормотал он, неуклюже переставляя ноги. — Катитесь все. Меня больше нет.

Взяв телефон, он поморгал глазами. Звонил Распопов. Учитывая поздний час, дело не терпело отлагательств. Неужели поймали убийцу? В таком случае смерть могла немного подождать. Сначала Сочин в полной мере насладится местью.

На поминках к нему подсел совершенно лысый человек с обгоревшим лицом, представился Караваном и объяснил, почему он здесь. Беседа была короткой. Оба сошлись во мнении, что обычной смерти для убийцы будет мало. Караван взял на себя приведение приговора в исполнение. Сочин пообещал тормошить полицию и прокуратуру. Потом мужчины обменялись телефонами, но тем дело и закончилось. Мэру и вору в законе незачем было созваниваться, нечего было обсуждать. Похоже, Караван сам напал на след и не нуждался в сотрудничестве.

Мысли проплывали в голове Сочина лениво и сонно, как рыбы за стеклом аквариума в рыбном отделе. Пока он готовился нажать кнопку ответа, мелодия рингтона оборвалась. Сочин стал размышлять, стоит ли перезвонить и как это сделать. Пока он стоял, тупо глядя на мобильник, тот засветился и заиграл опять.

— Да, — сказал Сочин в трубку.

Это было самое короткое и простое слово, которое он мог произнести, и он его произнес.

— Я Галина, Галина Распопова, — задребезжало в трубке. — Жена Василия Петровича, помните меня? Меня представили вам на детском новогоднем утреннике…

Все это было полнейшей бессмыслицей. Если бы Сочин мог соображать и двигаться быстрее, он давно бы отключил мобильник. Но как это делается? Ага, для начала нужно отнять трубку от уха, а потом нажать пальцем на клавишу внизу. Сочин привел в действие руку, когда услышал имя своего сына.

— Да? — повторил он.

Собственный голос донесся до него издалека, искаженный и почти неузнаваемый.

— Я говорю, что очень сочувствую вашему горю, Павел Антонович, — сказала Галина. — Я уверена, что Дима был прекрасным, достойным юношей…

Сочин снова начал опускать телефон, когда до него донесся обрывок фразы:

— …не только эта мерзавка, но и вся семья Пампуриных…

— Да? — сказал Сочин.

— Вся семья должна понести наказание, — закончила мысль Галина Распопова. — Пусть их немедленно арестуют. Я уверена, что они никуда не сбежали, а отсиживаются где-то поблизости.

— Где?

Чтобы задать этот простенький вопрос, Сочину пришлось укусить себя за мякоть ладони. Боль немного отрезвила его и очистила сознание от наплывающего тумана. Пока Галина объясняла, что ее муж сегодня столкнулся с Пампуриным у них во дворе, он несколько раз укусил себя за ту же руку, потом за другую. На губах появился вкус крови. Язык ворочался плохо, но уже не лежал во рту неподъемным грузом. Сочин не стал вникать, почему ему звонит не сам прокурор, а его жена, попросил только немедленно передать трубку мужу.

— Он спит, — сказала Галина.

— Не гнетет, — грубо ответил на это Сочин. — Буди этого мудака. Я перезвоню через минуту. Если не возьмет трубку, я его, паскуду, уничтожу. Так и передай.

Ярость, вскипевшая в груди, была столь сильна, что Сочин пришел в себя. К нему вернулась способность не только изъясняться связно, но и перемещаться ровно, не качаясь, как во время шторма на корабле. Воспользовавшись этим, Сочин перебрался в кухню, включил горелку и несколько раз поднес к ней прокушенную руку. Боль была такая, что он несколько раз вскрикнул, и слезы брызнули из его глаз. Но теперь он был в состоянии рассуждать логически и делать выводы.

Напившись воды, он позвонил Распопову.

— Говори.

— Мне нечего сказать, — забубнил прокурор. — Галина вечно все преувеличивает. Я рассказал ей, что видел сегодня какого-то человека, похожего на Пампурина, а она из мухи слона раздула. Баба!

— Я тебе не баба! — послышался в трубке визгливый голос Распоповой. — Ты сам признался, что вы общались и…

Заглушая ее, прокурор сбивчиво и быстро забормотал что-то, но Сочин его остановил:

— Молчи и слушай, прокурор. Мне нужна эта девка. Отдай мне ее и живи спокойно. Иначе раздавлю тебя, как клопа вонючего. Ты меня понял? Не выеживайся. Ты никто и звать тебя никак. В порошок разотру.

Если бы в этот момент он увидел исказившееся лицо Распопова, то понял бы свою оплошность и поспешил бы сменить кнут на пряник. Но Сочин находился не в том состоянии, когда обращают внимание на мелочи, взвешивают слова и анализируют свое поведение. Несмотря на укусы и ожоги на руках, сонная одурь вновь накатила, усугубленная опьянением. Сочин плохо соображал и держался на ногах лишь благодаря перевозбуждению.

Распопов же был просто нетрезв и оскорблен в лучших чувствах. Мэр только что подтвердил сказанное женой. Его, прокурора области, называли ничтожеством и ни во что не ставили! Он не собирался мириться с этим. Чувство собственного достоинства было слишком сильно в Распопове, чтобы позволять унижать себя и помыкать собою.

— Ты угрозами не разбрасывайся, Павел Антонович, — отчеканил он хриплым спросонок голосом. — Выбирай слова и выражения. А то возьму и проверю твои связи с известным тебе криминальным авторитетом. Тогда поглядим, кто из нас клоп и кто перед кем прогибаться должен.

Произнося эту тираду, Распопов увидел, как перепуганная жена сделала большие глаза и схватилась рукой за горло. Ему это понравилось. Пусть знает, что он не тварь дрожащая, а че-ло-век! Сильный, независимый, уверенный в себе мужчина.

Правда, его смутило, что Сочин никак не отреагировал на угрозу. Просто взял и сбросил вызов. Как будто услышанное никак его не касалось.

Распопов посмотрел на часы. «Ладно, — решил он, — завтра утром перезвоню. С работы».

Он еще не знал, что перезвонить не сможет, потому что до работы не доедет, а будет находиться совсем в другом месте.

* * *

У Сочина не было ни времени, ни сил на уговоры заартачившегося прокурора. Он чувствовал, что вот-вот отключится, а этого он позволить себе не мог. Не сейчас, когда близилось столь желанное возмездие.

Хватаясь за стены и мебель, Сочин доплелся до ванной, рухнул на колени перед унитазом и сунул пальцы в глотку так глубоко, словно собирался достать ими до желудка. Нужно было срочно избавиться от гремучей смеси спиртного и снотворного.

Долгое время Сочин лишь хрипел и корчился, но постепенно дело пошло на лад. Проблевавшись до пенящегося желудочного сока, он стащил с себя всю одежду и забрался под душ. Холодная вода довела его до лихорадочной дрожи и зубовного скрежета, но это было не страшно. Теперь Сочин мог мыслить и говорить связно. То, что требовалось в первую очередь.

Он добрался до спальни, залез голышом под покрывало и одеяло и позвонил Каравану.

— Даю наводку, — сказал он, стараясь не стучать зубами. — Пампурины в городе. Один человек знает, где именно, но не говорит. Нужны меры воздействия.

— Кто? — коротко спросил Караван.

— Главный прокурор.

— Распопов, что ли?

— Он самый.

— Понял.

— Сумеешь его убедить? Он упрямый баран.

— Что?

— Упрямый баран, — повторил Сочин и ужаснулся тому что получилось.

Ум-бум-бам-бам.

Язык опять не слушался. Губы сделались резиновые. Сочин их не чувствовал. Он и себя не чувствовал. У него не было тела. Только голова, лежащая на подушке. Лицевые мышцы еще действовали, но еле-еле.

— Ты бухой? — прозвучало в трубке.

Сочин не стал возражать. Проще всего было просто коротко подтвердить:

— Хой.

— Ладно, — сказал Караван. — Тогда задам вопрос. Ты за базар отвечаешь?

— Да, — выдавил из себя Сочин.

— Не по пьяни метлой метешь? С прокурором разбираться — не шутка. Если он не при делах, кто ответит?

Последнее, что смог произнести Сочин, было:

— Я.

— Ты сказал, я услышал. Порешаем. Отзвонюсь, когда дело сделаем.

Сочин этого уже не слышал. Телефон выпал из ослабевших пальцев и светился где-то за пределами поля зрения. Оно было очень узким, как будто Сочин смотрел в перевернутую подзорную трубу. Они так делали, когда Диме было лет пять. Превращались то в великанов, то в лилипутов. Игра была придумана по мотивам «Путешествий Гулливера». Саму книжку Сочин сынишке не читал, было рановато. Но в ней было множество великолепных цветных иллюстраций. Они их рассматривали вместе и придумывали разные истории. Как будто Гулливером был Дима. Это его связывали лилипуты, и это он сражался с гигантской осой.

Стоило подумать о ней, как мысль отозвалась гудением. Сочин поводил глазами по сторонам. Осы видно не было, но жужжание не прекращалось — низкое, оно отдавалось вибрацией в голове. Сочин поворочался, стараясь укрыться получше, но не понял, получилось ли у него это. Тело по-прежнему было бесчувственным и чужим. Все, что чувствовал Сочин, — это холод и ужасную тяжесть на своей груди. Жужжание сверлило мозг. Комната пульсировала, то погружаясь в полный мрак, то озаряясь приглушенным зеленоватым светом.

— Как гнилушка, — сказал Сочин. — Помнишь, Дима, я тебе в лесу показывал?

— Нет, — ответил сын. — Уходи отсюда, папа. Скорее. Пока еще можно.

— Дима? Ты где? Где ты, сынок? Покажись, пожалуйста. Я тебя совсем не вижу.

— Как же ты меня можешь увидеть, когда меня нет?

— Да? — удивился Сочин. — Тогда с кем я говорю?

Ответом было хихиканье. Жуткое, злорадное. Издаваемое отнюдь не сыном. Вообще не человеческим существом. Сочин поспешно сел, всматриваясь в сумрак. Освещение все еще барахлило, делаясь то ярче, то темнее. Там, где находился Сочин, было совершенно пусто. Исчезли стены, исчезло все.

«Я умер», — понял он. И умер.

Глава четырнадцатая. Одна голова — хорошо!

До поздней ночи Караван занимался важными делами. Люди звонили ему и докладывали лично, машины выезжали со двора и возвращались обратно. Караван любил такие ночи, когда готовилась очередная акция. В группировке слово «акция» имело особый смысл. Это мог быть и обычный «наезд», и рейдерский захват, и расстрел конкурентов. Завтрашним утром намечалось нечто особое. Решения приходилось принимать прямо на ходу, и покончив с делами, Караван еще долго не мог уснуть, потому что мозг никак не желал успокаиваться. Тогда он велел привести ему девочек, двоих поставил танцевать, а одну запустил на кровать и велел сделать ему приятно, но так, чтобы ее не замечать. Получив свое, он спровадил ее пинком под зад, и все три грации с облегчением покинули апартаменты криминального авторитета.

Караван забылся сном, пролетевшим незаметно. Позавтракал с приближенными. Дождался телефонного звонка, заставившего его удовлетворенно улыбнуться. И решительно махнул рукой:

— Понеслась!

Тотчас все пришло в движение, забегали боевики, зафырчали автомобильные моторы общей мощностью в несколько лошадиных табунов, залаяли потревоженные в своих вольерах псы: затевалась травля, в которой им тоже хотелось принять участие.

Караван вышел из дома при полном параде, собранный, жесткий, лаконичный. Отдал последние распоряжения, уточнил маршруты, порядок следования, время и место сбора, сигналы оповещения. Никто ничего не переспрашивал, не встревал с бестолковыми вопросами. Непонятливые оставались сторожить замок вместе с собаками, и долевое участие в общем котле имели соответствующее. Объедки вперемешку с подачками. Нет уж, лучше ловить хозяйские команды на лету и отхватывать жирные куски.

Караван щелкнул пальцами. Разъехались в стороны тяжелые створки ворот, выпуская многотонный пуленепробиваемый лимузин авторитета и две машины сопровождения. Механическая кавалькада понеслась по объездной дороге, то и дело петляя, неожиданно меняя курс, сбрасывая скорость и вновь разгоняясь до ста пятидесяти километров в час. Это делалось для того, чтобы отвязаться от возможных полицейских «хвостов» и дать время остальной братве выполнить поставленные перед ней задачи. На все про все отводился ровно час.

Одна бригада, грубо протискиваясь сквозь утренние потоки машин, добралась до нужного дома и заняла позиции. Дальнейшее зависело от человека, за которым братва приехала. Он мог выйти выгуливать собаку, мог сразу отправиться на работу, а мог и задержаться дома ввиду похмелья. При последнем раскладе следовало предупредить остальных о том, что операция откладывается на неопределенный срок.

Но «объект», как называли Распопова во время телефонных разговоров, появился в половине восьмого. Был он растрепанным, опухшим и явно нервным. «В таком настроении долго не гуляют, — поняли бандиты. — Даст собачонке помочиться под кустом и потянет обратно».

В этом они ошибались. Вызвавшись вывести Робби, Распопов не спешил домой. Ему было стыдно смотреть в глаза супруге и не хотелось выслушивать от нее нотации. Как ни странно, она не начала утро с выяснения отношений, а молча занималась своими делами, избегая встречаться с Распоповым взглядом. Подозревая, что это лишь затишье перед бурей, он улизнул из дома, волоча за собой на поводке кокера.

Что он наплел вчера за столом? Какого черта рассказал про встречу с Пампуриным? С какой стати взялся грубить мэру? История могла иметь очень и очень плохие последствия. Хуже всего, что подробностей разговора с Сочиным Распопов, хоть убей, не помнил. Злой, нетрезвый, отупевший спросонья, зачем-то полез в бутылку… Или иначе было нельзя? Наверное. Ведь Сочин, если не подводит память, хотел выяснить, где скрываются Пампурины. Надерзив ему, Распопов выгадал себе время для размышлений. Хотя размышлять, по большому счету, не о чем. Раз Сочину известно о встрече с Пампуриным, то лучше все переиграть, пока не поздно.

Сейчас Распопов позвонит мэру и принесет извинения. Объяснит, что вчера перебрал, это будет самая уважительная из всех уважительных причин. Похоже, Сочин тоже был нетрезв, если не сказать пьян. Оба мужики, с обоими иногда случается. Извинившись за хамское поведение, Распопов объяснит, где можно схватить Пампуриных. Он скажет, что направил их в Алексеевку умышленно, приготовив им там ловушку, а потом выпил на радостях и слетел с катушек.

— Вот, Павел Антонович, — пробормотал Распопов себе под нос, репетируя покаянную речь. — Теперь звоню, чтобы сказать: простите засранца. Занесло. Больше не повторится. — Распопов подумал и решил добавить еще пару подробностей, понятных любому мужчине. — Понимаете, вчера с супругой сцепился. Начала пилить, доставать, вот я и… того. А про Пампуриных забыл совсем. Но они никуда не делись, не беспокойтесь. Им некуда деваться, это мне сам Валерий Константинович…

Распопов не договорил, вынужденный отступить с асфальта в кусты, чтобы не быть задетым неизвестно откуда взявшейся иномаркой, тонированной и грязной, как будто въехавшей в наш мир из далекого прошлого, когда дороги были наводнены бритоголовыми молодчиками в спортивных костюмах.

— Эй, полегче! — крикнул Распопов. — Это пешеходная аллея.

Вторую часть тирады он произнес упавшим голосом. Машина не поехала дальше, а остановилась, не позволяя ему выбраться из кустов. Из распахнувшейся задней двери высунулась рука, схватила прокурора за грудки и заволокла в салон.

— Я… — начал он.

— Головка от буя, — сказал ему человек в балаклаве.

Возмутиться или дать достойную отповедь Распопов не успел. В лицо ему вылетел огромный кулак и заполнил собой все видимое пространство до такой степени, что стало темно.

* * *

Бандиты деловито покинули двор, по которому бестолково бегал осиротевший кокер-спаниель. Обмякший прокурор полулежал на заднем сиденье отъехавшего автомобиля. Как и все высокопоставленные чиновники, до этого дня он воображал, будто пост и должность дают ему какие-то особые привилегии. Но это было заблуждением. Василий Петрович Распопов был совершенно беспомощен перед насилием в его чистом виде. В данный момент он представлял собой такую же легкую добычу, как овца, утащенная волками из овчарни.

Между тем, он был не единственной добычей братвы Каравана. Другой дорогой с противоположного конца города к конечному пункту назначения спешил вторая машина, в багажнике которой пребывал в беспамятстве мужчина. Не такой солидный и представительный, как прокурор области, а попроще, значительно попроще. Если называть вещи своими именами, то самый настоящий оборванец — грязный бомж, схваченный в районе железнодорожного вокзала.

Все машины, отдаляясь от городской черты, съезжались к одной заранее намеченной точке на карте. Она находилась за лесополосой, протянувшейся вдоль трассы. Деревья еще только-только подернулись первой зеленью, но росли так густо, что представляли собой непроницаемую ограду.

Первым прибыл кортеж Каравана. Стихли моторы, из машин выбрались и рассредоточились бандиты с укороченными автоматами в руках. Их главарь пока что сидел в своем бронированном лимузине, посасывая пахучую коричневую сигару. Когда он затягивался, огонек разгорался ярче, отражаясь в лобовом стекле. Караван заворожено наблюдал за мерцаниями красной точки. Он думал о своем всесилии и могуществе. Ему нравилось распоряжаться людскими судьбами. Самое удивительное заключалось в том, что большинство людей вовсе не противились тому, что ими управляли, а наоборот, были этим вполне довольны.

Когда поступило донесение о том, что все готово, Караван стремительно выбрался наружу и углубился в заросли посадки. Несмотря на обилие торчащих веток и сучьев, он ни разу не зацепился и не поцарапался, ловко уворачиваясь, наклоняясь и пригибаясь. Сопровождавшие его бойцы, опасаясь отстать, с треском перли напролом, пропарывая одежду и кожу, получая хлесткие удары по сосредоточенным лицам.

На подготовленную поляну Караван вышел, как на сцену. Здесь уже находился Распопов, поставленный на колени возле косо спиленного пня. Увидев главаря группировки, он хотел предупредить о последствиях такого обращения с представителем закона, однако лишь молча вытаращился, не веря собственным глазам. В полуметре от его лица холодно блестел длинный металлический предмет. Предмет, которого не могло и не должно было быть здесь. Совершенно неуместный, а потому особенно жуткий в таком мрачном и уединенном месте, как лесополоса за чертой города.

— Знаешь, что это? — спросил Караван.

— Са… сабля? — предположил Распопов.

— Сосабля, — передразнил один из бандитов.

Не поворачиваясь к нему, Караван хлестнул его по лицу лезвием. Несмотря на то, что оно было повернуто плашмя, из рассеченной щеки потекла кровь. Наказанный не решился поднять руку к ране, только время от времени высовывал язык, подставляя его под струйку крови.

— Это катана, — пояснил Караван. — Самурайский меч.

Он снова взмахнул клинком, оставившим в воздухе призрачное серебристое сияние.

— Не бери меня на испуг, понял? — сказал Распопов. — Сам знаешь, что с тобой будет. Тебя из-под земли достанут.

— Гляди, чтобы из-под земли тебя доставать не пришлось, — усмехнулся Караван и бросил на землю ножны, которые до сих пор держал в руке.

Он не носил их на поясе, как не носил и самого пояса. Но шершавые ножны из настоящей японской магнолии были необходимы, чтобы случайно не пораниться о необычайно острое лезвие. Народный избранник Акимов, подаривший Каравану меч, объяснил, что это не какая-нибудь там современная подделка:

— Этой катане не меньше трехсот лет. Клинок выкован из слоистой стали. Его шлифовали в десять приемов и полировали древесной золой. А закаляли такие мечи с помощью жидкой глины. Видишь эту матовую полоску? А здесь поверхность зеркальная, видишь? Это потому что один край облепляли глиной, когда окунали в воду. Потом вытаскивали и наносили гравировку. В результате получался идеальный меч самурая. Владей!

Вручая меч Каравану, он добавил, что такой подарок считается в Японии почетным и означает дань уважения. Еще бы тому депутату не уважать Каравана! Благодаря сотрудничеству с криминальным авторитетом он сделался одним из богатейших людей страны. А меч, подаренный им, стоил не больше пяти штук баксов.

«Ничего, — подумал Караван. — Он мне еще заплатит. Они все мне заплатят».

После побега из зоны он твердо решил, что никогда туда больше не вернется. Лучше сдохнуть. Хотя нет, умирать Караван не собирался. У него были другие планы. Он поставил перед собой цель: в кратчайший срок добраться до таких высот, откуда его уже не сбросить. Если удалось другим, чем Караван хуже? Сегодня криминальный авторитет, завтра олигарх или даже глава влиятельной политической партии. Почему нет? Многие прошли этот путь и теперь глядят, усмехаясь, из телевизоров, как остальные корячатся по другую сторону экрана.

Караван тоже хотел так. И он знал, что ни перед чем не остановится ради настоящих денег и власти.

Получив от депутата меч, он долго любовался чуть изогнутым клинком и оглаживал рукоятку, обмотанную черной шелковой лентой. Потом велел привести любимого питбуля по кличке Шварц и испытал оружие на нем. Пса с одного удара развалило пополам. Было его немного жаль, но пес уже начал стареть, терять нюх и бойцовскую выучку.

Забава так понравилась Каравану, что он не поленился просмотреть ролики по технике обращения с катаной. Основная хитрость заключалась в том, что удар следовало наносить не под прямым углом, а наискосок. Центр тяжести меча был расположен таким образом, что его было легко вращать и перебрасывать, выбирая правильный наклон лезвия. Удлиненная рукоятка предназначалась для того, чтобы держать ее обеими руками — левой за конец, правой — выше, возле гарды. Один умелец на видео раскалывал катаной толстенное полено. Караван так не умел, но был способен легким движением руки рубить молоденькие деревца и приличные ветки.

Сегодня мастерство должно было ему пригодиться.

Клинок призывно померцал перед глазами Распопова, как бы требуя его внимания, а затем указал в сторону, призывая посмотреть туда. Руки Распопова были сцеплены за спиной наручниками, но в остальном его свобода действий ничем не ограничивалась, разве что все усиливающимся страхом. Чтобы проследить за направлением клинка, достаточно было слегка повернуть голову, что Распопов и сделал.

Там, куда указывало острие диковинного японского оружия, находился странный предмет, смахивающий на футбольный мяч, приготовленный для штрафного удара.

«Этот бандюга окончательно рехнулся, — тоскливо подумал Распопов. — Что он задумал? В футбол играть?»

Все выяснилось, когда «мяч», тронутый ногой одного из братков, вдруг зашевелился, задергался, засипел. Надеясь, что наваждение сгинет, рассеется, как страшный сон, перепуганный Распопов поспешно закрыл глаза. Тогда клинок шлепнул его по щеке.

— Открой зенки, — приказал Караван. — Я хочу, чтобы ты смотрел.

Пришлось смотреть на грязную, мокрую голову мужчины, по шею вкопанного в землю. Эта голова разинула редкозубый рот и натужно захрипела:

— Ребятушки, а, ребятушки?.. Миленькие!.. Вы что это задумали? За что? Я ж никому никакого вреда… я старый совсем, а, ребятушки? Отпустите меня. Христом-богом прошу…

— Не боись, больно не будет, — пообещал Караван. — Только головой не верти, понял? Промахнусь — тебе же хуже будет.

Гримасничая, бомж заплакал. Ему, как и всем вокруг, было понятно, что хуже уже быть не может. И лучше тоже не будет. Вообще никак не будет. И не будет уже ничего, кроме этой голой посадки, незнакомых людей и ворон, кружащих в сером небе.

— Я не хочу, — плакала голова, торчащая из земли на тонкой грязной шее. — Не хочу-у…

Караван отступил на шаг, сжимая в правой ладони теплую рукоять катаны.

— Головой не верти, — повторил он, приседая на полусогнутых ногах.

Голова замерла, но рот не закрыла:

— Нет! Нннннн… Нет!

— Заткнись! — потребовал Караван. — Слышишь, ханыга? Замри и не рыпайся!

Бомж, неизвестно почему, подчинился. Лишь слезы катились из его старческих глаз, оставляя светлые бороздки на серых щеках.

Некоторые бойцы осторожно отводили взгляды, боясь увидеть то, что произойдет дальше. Другие, напротив, смотрели во все глаза, боясь моргнуть, чтобы не пропустить главного.

Распопов зажмурился, но, вспомнив приказ Каравана, заставил себя поднять веки. Он попробовал смотреть немного в сторону или расфокусировать зрение, но из этого ничего не вышло. Какая-то часть Распопова желала увидеть все отчетливо и ясно. И он смотрел.

Караван, немного рисуясь, вбил левый каблук в прелую листву. Отклонился всем корпусом вправо, занося клинок параллельно земле. Японский меч замер. Дрогнул. Пришел в движение.

Шух-хх!

Шипящий звук стали, рассекшей воздух, был подхвачен всеобщим непроизвольным выдохом, вырвавшимся из глоток зрителей, когда клинок лишь чиркнул по макушке бомжа и шумно врезался в трухлявую березку, подрубив ее под корень. Взбешенный промахом, Караван без всякой подготовки нанес еще один удар, короткий и суетливый. Опять меч прошелся высоковато, но прицел был более точным — все услышали отчетливый хруст, с которым лезвие засело в скуле все еще живой головы.

— У-у… — выла она. — Бо… Бо-о…

— А вертеться не надо было, — зло сказал Караван, хотя бомж и не думал уворачиваться.

Он с трудом извлек окропленное кровью лезвие, пошевелил пальцами, прочнее обхватывая рукоятку, и с неожиданной ловкостью отсек голову от заранее погребенного туловища. То ли успел приловчиться, то ли злость помогла. Покончив с делом, Караван с облегчением сплюнул и, поигрывая катаной, сипло прокомментировал:

— С третьей попытки!

Свита зашлась нервным смехом, кто-то дурашливо присвистнул, улюлюкнул, захлопал в ладоши. А Распопов силился сделать вдох и не мог. Отрубленная голова лежала всего в полуметре от него и еще двигала губами, как будто собираясь шепнуть ему какую-то зловещую тайну. Выкаченный глаз, угасая, смотрел прямо на Распопова.

— Видал? — спросил Караван. — Теперь твоя очередь.

— Нет, — сказал Распопов и помотал головой, которая пока что оставалась у него на плечах.

Надолго ли?

— Да, — сказал Караван. — Сперва я хотел тебя припугнуть малехо, а потом спросить кое-что, а теперь передумал. Катана — это вещь. Мечом рубить — не из ствола шмалять. Мне понравилось.

Отрубленная голова больше не следила за Распоповым. Глаз потух, подернувшись матовой пеленой.

Караван неспешно развернулся к Распопову, который, подвывая, трясся в рабской коленопреклоненной позе. Он жалко кривил распухшее лицо, силился что-то вымолвить, но получалось только бесконечное:

— Я… я… я…

— Заткнись, — сказал Караван и несколько раз вогнал меч в сырую землю. Лезвие очистилась от крови, зато испачкалось грязью и облипло гнилыми листьями. Пришлось обтирать клинок об одежду прокурора. Обнаружив, что после этой процедуры он все еще жив, Распопов зашелся рыдающим смехом.

Караван ударил его развернутой плашмя катаной и прорычал:

— Сказано тебе — закрой пасть!

— Я… я.…

— Ты, ты! — подтвердил Караван язвительно. — Не мужик, а кусок дерьма! Жидкий понос, вот ты кто.

Братва сдержанно засмеялась, наслаждаясь унижением прокурора, который до сегодняшнего дня казался им недостижимым божеством. Вожак показал им, чего на самом деле стоит Распопов. Ничего. Ноль, помноженный на ноль. Сейчас он был готов валяться у бандитов в ногах и лизать им туфли, лишь бы его отпустили.

— Клади голову на плаху, — скомандовал ему Караван. — И тебе будет легче, и мне.

— Нет, — сказал Распопов и быстро повалился на спину, как будто это спасало его от острой стали.

Все шло так, как и было задумано. Каравану было важно не просто выведать у прокурора адрес Пампуриных, но и подчинить его своей воле — подчинить навсегда. Чтобы при одном воспоминании о поездке за город тот сразу вставал на цырлы и был готов служить новому хозяину. Платить за услуги, конечно, придется, но страх доходчивее выгоды. Отныне Распопов будет бледнеть и ходить под себя при одном упоминании имени Каравана. И никакого дела о сегодняшнем похищении он не заведет. Побоится снова очутиться здесь или в любом другом уединенном месте наедине с братвой.

— Не дашь голову рубить? — спросил Караван, водя мечом из стороны в сторону и не подозревая, что копирует стойку псевдосамураев из фильмов. — Ладно. Тогда я грабли тебе укорочу. — Клинок поочередно коснулся сначала левого локтя пленника, потом правого. — Ты не сдохнешь, я не дам. Тебя перевяжут и вылечат. Но ты превратишься в беспомощный чурбан. Ты даже отлить не сумеешь без посторонней помощи. И задницу подтереть самостоятельно. И пожрать. Будешь ходить с протезами для форсу. Но бабу больше никогда не пощупаешь. — Караван подумал и добавил: — Разве что носом. Хотя и эту кочерыжку можно… того.

— Я сделаю все, что ты хочешь, — сказал Распопов, продолжая лежать на спине. — Что ты хотел узнать? Где Наталья с родителями? Я скажу. Могу показать.

— Маловато будет.

— Что еще?

— Все, — сказал Караван. — Врубаешься, что это значит?

— Да, — покорно ответил Распопов.

— Для начала адресок черкни. Эй! Дайте ему ручку и бумагу.

Процедура не заняла много времени, потому что Распопов не размышлял и не колебался. Он принял решение. Он выбрал жизнь.

— Я знал, что мы с тобой скорешимся, — насмешливо произнес Караван, забирая исписанный листок. — И не вздумай поднимать тревогу, когда вернешься в кабинет и почувствуешь себя в безопасности. Никто тебе не поможет. Ни мусора, ни контора, ни твои прокурорские. Я на всех на вас клал. Мне никто не указ.

— Я понял, — сказал Распопов, вставая.

Внешне это был тот же самый человек, которого затащили сегодня в машину и увезли за город. Если не присматриваться слишком внимательно. Отряхиваясь, он бросил случайный взгляд на отрубленную голову и согнулся пополам, не в силах сдержать приступ рвоты.

— Кстати, — произнес Караван за его спиной, — твой дружок-мэр копыта откинул этой ночью. Так что тебе повезло. Живой, здоровый. Доволен?

— Да, — прохрипел Распопов, вытирая рот рукавом.

— Без обид?

— Без обид.

— Тогда прыгай к пацанам в тачку, они тебя обратно доставят. — Тут Караван грозно повысил голос. — Так, братва! Если кто чего видел, то забудьте. Перед вами уважаемый человек, Василий Петрович Распопов. Если он пожалуется мне, что кто-то скалился или просто глянул косо, будете иметь дело со мной.

Бандиты сделали серьезные лица и потупились, сдерживая ухмылки. А Распопов немного воспрянул духом и расправил плечи. Он не догадывался, что это стандартная подачка для всех опущенных. Караван умел и любил подслащивать горькие пилюли. Главное, чтобы они были проглочены и усвоены.

Глава пятнадцатая. Момент истины

Вначале новая жизнь Неделе понравилась. Его поселили в домике для гостей вместе с остальной братвой. «Домик» — это было только название. В двухэтажном строении помещалось двенадцать бойцов, бессменно пребывавших в непосредственной близости от хозяина. Остальные приезжали и уезжали, но эти находились на боевом дежурстве постоянно, поэтому имели некоторые привилегии. Например, раз в неделю можно было заказать жратву в ресторане, попариться в сауне или потрахаться с элитными проститутками. Как правило, бойцы объединяли эти мероприятия в одно. Главным условием было, чтобы развлекающиеся не отключали мобильники и не отключались сами. Пока шестеро оттягивались, остальные были начеку.

Неделя пока что не спешил воспользовался шансом элитно расслабиться. К женщинам его особо еще не тянуло, торчать в бане он по жизни не любил, а изысканные блюда оставляли его равнодушным. Он пришел на службу к Каравану только затем, чтобы его не порешили, пока он не найдет способ либо вернуть доверие воров, либо свалить за бугор с баблом и надежной ксивой. Таков был его план. Здешнее пристанище было временным. Неделя не собирался долго ходить под Караваном и тем более рвать пуп из-за него. Он не забыл, как и почему оказался изгоем в криминальном мере. Подбив Неделю на совместный побег, Караван обвел его вокруг пальца и крупно подставил. Прощать такие вещи можно, а забывать нельзя. Единожды предавший предаст снова — при первой же возможности. Неделя постоянно помнил об этом. И не обольщался тем обстоятельством, что у Каравана его приняли с почестями, обласкали и наобещали золотые горы. Он знал цену таким посулам. И Каравану тоже цену знал, хотя и не подавал виду.

— Определился, чем хочешь заниматься у меня? — спросил тот, когда Неделя приехал. — Может, все же присмотришь за девочками? Работенка непыльная, но там мне надежный человек нужен. Бабло большое вертится, так что муток хватает. Возьмешься?

— Я уже говорил, Караван, — сказал Неделя. — Не хочу возле телок тереться. Дай другую работу. Найдется?

Последовала пауза. Долгая. Караван молчал, уставившись на Неделю и давая понять, что ему не нравится такое упрямство. А может, еще чего хотел сказать своим красноречивым взглядом, только Неделе было на это плевать. Он давно усвоил, что если ты начал гнуться, то тебя в конечном итоге согнут в три погибели и поставят в известную позу на четырех костях. Нет уж, если так масть легла, то пусть лучше разом ломают. Быстро и без унижений.

— Найдется, — произнес, наконец, Караван, не переставая буравить собеседника тяжелым взглядом. — Только придется тебе, Неделя, руки кровью замарать. Это твой выбор. Сам напросился.

Вот что значит перетирать тему с настоящим вором! Караван повернул дело так, что отказываться теперь было нельзя. Получалось, что Неделя получил то, чего добивался. Неужели на этом и строился расчет? Неужели ушлый Караван с самого начала сватал Неделю в сутенеры, чтобы получить его отказ, поймать на слове и записать в мокрушники? Очень может быть, учитывая то, как был обставлен побег из зоны. Неделя согласился бежать на пару с Караваном только потому, что его предали кореша… якобы предали. В результате предателем посчитали его самого и теперь охотятся за ним, чтобы поставить на ножи по решению сходняка.

Лишний раз отметив все это в уме, Неделя медленно наклонил голову в знак согласия.

— Лады, — кивнул Караван в свою очередь. — Осматривайся пока, привыкай. Ты теперь наш, а мы пришли надолго. Как понадобишься, свистну. До тех пор побудешь на подхвате. Покатаешься с пацанами, познакомишься, войдешь в курс дела. Свободен. Тебя определят, я распоряжусь. Бабло дадут на первое время, ну и все остальное. Не менжуйся. У меня тут на широкую ногу поставлено.

Поселили Неделю с типом, погоняло которого было Карабас. Может, когда-то он бороду носил, а может, детей любил пугать, кто его знает. Но соседство с ним было не обременительным. Комната была достаточно просторная, чтобы держаться на расстоянии и пересекаться не слишком часто. Все свободное время Карабас проводил за ноутбуком. Сперва Неделя думал, что сосед блуждает по порносайтам или пользует на экране безотказных виртуальных подружек с огромными буферами. Однако, как выяснилось, Карабас был в прошлом спецом по компьютерам и подрабатывал изготовлением всяких справок, лицензий и прочих документов. Что побудило программиста пойти в бандиты, было тайной, покрытой мраком. К тому же Неделя не пылал желанием копаться в том мраке: достаточно того, что нынешний Карабас живет по законам братвы и говорит с ним на одном, понятном обоим, языке. Что касается «левых» заработков соседа, то Неделе это никак не мешало, поскольку, возясь с документами в «Фотошопе», Карабас помалкивал, слушал музон через наушники и нарушал тишину лишь сопением и почесыванием различных частей тела. Под его началом ходило три бригады, и пару раз Неделя прокатился с братвой по разным точкам. Своего ствола и тачки у него не было, поэтому парни смотрели на него несколько свысока, однако лишнего себе не позволяли.

Короче говоря, все было путем.

До казни в посадке.

Неделя не боялся крови — ни своей, ни чужой. Жизнь была устроена так, что без кровопролития никак не обходилось. Звери пожирали друг друга, и люди занимались тем же. Убил на войне десяток людей — ты герой. Сделал то же самое в мирное время — тебя определят в душегубы и упрячут за решетку или в психушку. Вот и вся разница.

Неделя никогда не считал, сколько чужих жизней оборвал. Много. Его и самого неоднократно пытались убить, но не вышло. Тут уж кому как повезет. Без обид. Или, как говорят мафиози в кино, ничего личного.

Кто не спрятался, я не виноват…

Однако обезглавленный бомж не оставил Неделю равнодушным. Понятное дело, что это был уже не человек, а доходяга, полное чмо. Коптил небо, пованивал, бухал, таскал объедки из мусорных баков. Но все же при этом никому вреда не причинял. Приличную публику обходил стороной, на рожон не лез, ходил, как тень, и сам держался в тени. Обидеть такого — проще простого. Если уж Каравану приспичило показательную казнь устраивать, то кончил бы кого-нибудь из врагов. Чтобы кровь за кровь, око за око и все такое. Так нет, Караван выбрал совершенно безобидное, забитое существо.

До последнего момента Неделя был уверен, что все это спектакль для устрашения прокурора. Он такие уже видел: сунут исполнителю за пазуху пузырь с кровью, а потом якобы зарежут на глазах у пленника; или самого пленника в могилу положат и начнут землей засыпать — обычно нескольких лопат хватало, чтобы человек слезно запросился обратно.

А вот у бомжа такой возможности не было. Его использовали, как бессловесную чурку. Закопали и отчекрыжили башку, как кочан капусты срезав. На прокурора Распопова, конечно, подействовало. Но только и на Неделю это произвело неизгладимое впечатление.

Направляясь к машине, он подумывал, не слинять ли ему из гостеприимного дома Каравана. Если тот собак и людей рубит без разбору, то в один прекрасный день и сам чего-нибудь недосчитаешься — башки или конечностей. Любая власть на человеческих костях строится. Где-то видел Неделя картинку, на которой целая гора черепов высится, а вокруг вороны летают. Все художник изобразил, как надо, а трон на вершине пририсовать забыл или побоялся. Скорее всего, все же второе, потому что за такую картину маслом его черепушку в ту же кучу пристроили бы, чтобы не возникал. Правители не любят, когда их в правдивом свете изображают.

Короче говоря, расхотелось Неделе Каравану служить. Заподозрил он, что поручат ему несколько мокрых дел, а потом самого в расход отправят. Получалось, что сунулся он из огня да в полымя. Зачем? Чтобы смерть свою на полгодика отсрочить? Но от такой жизни ни толку, ни радости. Уж лучше сразу, чтобы не мучиться в ожидании конца.

Естественно, этими мыслями Неделя ни с кем делиться не стал. Однако Караван, сука, измену сразу учуял.

— Неделя! — окликнул. — Карабас! Дело есть.

Они подошли, внимательные физиономии состроили. Карабас таким образом стал, чтобы плечом Неделю загораживать — пусть все видят, кто из двоих при делах, а кто на подхвате. Но Караван не к нему обратился. К Неделе.

— Держи, — сказал он, протягивая листок с адресом. — Возьмете еще двоих и туда. Их трое. Папа, мама и доченька Наташа. Так вот, родителей потеряете по дороге, а мочалку эту — ко мне.

— Может, предков прямо там положить? — предположил Карабас. — Чего их с собой таскать, светиться понапрасну?

Своим вопросом он напоминал, что из двоих он здесь главный, поэтому приказы следует отдавать все же ему.

Караван скользнул по нему безразличным прозрачным взглядом и пожал плечами:

— Не колышет. Мне без разницы, пацаны. Только Наташу не потеряйте по пути, а то самих наташами сделаю.

Это было неприкрытое оскорбление. Бросив его, Караван выжидающе взглянул на Неделю: стерпит ли? Пришлось сделать морду ящиком.

— Не потеряем, — поспешно ответил Карабас, чтобы опередить Неделю.

Выслуживался. Без вазелина на кол лез, самостоятельно булки раздвигая ладошками.

— Ну двигайте с богом, — кивнул Караван.

Как будто действительно считал, что Господь стал бы кому-то помогать в таких делах.

И вновь Неделя промолчал. Он в последнее время что-то шибко молчаливым стал. И это его угнетало. Получалось, что он все же помаленьку начинал-таки на цырлах перед старшим бегать. Хреново. Войдет в привычку — так и пробегаешь всю жизнь на задних лапках.

Обидно, даже если жизнь эта будет очень короткой.

* * *

Двоих бойцов, взятых на акцию, звали Томом и Джерри. Они были братьями — один постарше, другой помоложе. Братской любви между ними не наблюдалось. По малейшему поводу и даже без они были готовы вцепиться друг другу в глотки, и один раз такое уже произошло на глазах у Недели. Тогда эти двое что-то не поделили — то ли банку пива, то ли зажигалку. Никто ничего не успел понять, а братья уже катались по земле и гвоздили один другого немаленькими кулаками, норовя сломать нос или вышибить зубы. Тогда об инциденте донесли Каравану, и он вынес решение: если Том и Джерри еще раз вздумают выяснять отношения, то он устроит им настоящий гладиаторский бой со зрителями, оружием и смертельным исходом. Это подействовало. С тех пор братья старались не разговаривать и даже избегали смотреть друг на друга, чтобы не вспыхнула вечно тлеющая искра ненависти.

Чтобы не путать Тома с Джерри и наоборот, Неделя отметил про себя, что у Тома на подбородке есть белый шрам в виде скобки, а Джерри ходит без шрама, но зато со скособоченным носом. Как и Карабас, братья тяготели к темной одежде, коротким стрижкам и блестящей обуви. Плюс к этому золотые печатки, жгуты и все дела. Парни жили по-богатому. Во всяком случае, были в этом уверены.

— Твой ствол под сиденьем, — сообщил Карабас Неделе, когда, по прикидкам, до Алексеевки оставалось не больше десяти километров. — Караван велел, чтобы ты батю или мамашу пришил. На выбор.

— Что-то я такого не слышал, — буркнул Неделя.

— А ты много чего не слышал, брат, — вставил Том.

Неделя нахмурился. Настроение резко испортилось. Не из-за того, что Караван отдал приказ через плешивую голову Карабаса. Просто убивать никого не хотелось. Одно дело — расправиться с врагами, равными себе. Совсем другое — всадить пулю в беззащитного человека.

Неделя стал смотреть в окно. Солнце светило совсем по-летнему, только не припекало еще так сильно. Повсюду пробивалась зелень, а поля лежали черные, бескрайние, медленно прокручиваясь перед глазами. Понаблюдав немного за этим механическим вращением, Неделя отчеканил:

— У тебя брата Джерри зовут. Мне ты попутчик голимый.

Сзади стало тихо. Наверное, это был тот редкий случай, когда братья были заодно. Сейчас они ненавидели Неделю, и ему это было приятно. Потому что он действительно не хотел иметь таких братьев, как Том и Джерри.

— Борзеешь, Неделя? — протянул один из них сзади. — Ну борзей, борзей. Недолго осталось.

Браток хотел еще что-то добавить, но осекся, как будто его толкнули или ткнули локтем под ребра. Этого было достаточно, чтобы Неделю обожгло осознание смертельной опасности.

Недолго?

И в самом деле…

Неделе стало ясно, зачем его взяли на дело. Карабасу и братьям вовсе не нужна дополнительная боевая единица. Им нужен лох с пистолетом в руке. Этого лоха оставят мертвым на месте преступления, чтобы списать на него трупы родителей неизвестной Наташи. Якобы Неделя их застрелил, а один из них успел его огреть сковородой по башке или нож в спину всадить. Неважно. Менты потом придумают. Как надо жмуров разложат, позы им придадут соответствующие. А одним из жмуров будет он, Неделя. И пистолет под его сиденьем, скорее всего, не заряжен.

У следствия, которое будет проходить под чутким руководством Каравана, лишних вопросов не возникнет. Куда, например, делась девчонка убитых? А испугалась и сбежала, вот и все дела. Может, рехнулась, а может, в болоте утонула. Или прячется в лесу, опасаясь сообщников убийцы. У прокурора Распопова будет широкий простор для фантазии. Он отныне на Каравана работает, так что постарается придумать правдоподобную версию. Но его, Недели, место определено заранее. Где-нибудь на грязном полу, внутри силуэта, очерченного мелом.

Живым Неделя Каравану много пользы не принесет, а проблемы создать может. С теми же ворами, которые ссучившегося ищут. Взяв его к себе, Караван крупно подставился. Но ситуация обернется в его пользу, если он объявит ворам, что сам отдал приказ пришить Неделю. Вот и весь расклад. Как и при побеге, пахан оказался хитрее и коварнее. Он опять решил использовать Неделю. В последний раз, но по полной программе.

Что делать?

За деревьями впереди проступили крыши деревенских домов, а Неделя все лихорадочно искал выход и никак не находил его. Допустим, он сбежит или найдет способ справиться с бандитами, но куда деваться потом? Без ксивы, без денег? Вот если бы выбраться за кордон… В Эстонии у Недели жил дед, старый вор, давно отошедший от дел. Не то чтобы они поддерживали родственные отношения, но кровь у них в жилах текла-таки одна.

Воровской мир запрещал заводить семьи, поэтому дед редко наведывался к матери Сережи Неделина, приходившейся ему невесткой. Его родной сын, отец Недели, погиб в пьяной драке через три года после рождения первенца. Неделя его не помнил совсем, а вот появления деда всегда были обставлены так ярко, что не забудешь. То компьютер со всеми прибамбасами притащит, то горы заморской жратвы, то просто пачку денег оставит размером с кирпич. Когда Неделя пошел по той же скользкой дорожке, он узнал, что дед пользовался большим авторитетом в криминальных кругах. Погоняло его было Саша Черный — наверное, потому, что на самом деле он был белым, как лунь, поседев еще в ранней молодости.

Последняя встреча Недели с дедом состоялась в больнице, где медленно и страшно покидала этот мир Екатерина Неделина. Саша Черный уже был в городе, примчавшись из Пярну по просьбе невестки. Беглый зэк Неделя проник в больницу тайком, удачно обминув выставленный полицейский пост, а вот с дедом столкнулся нос к носу.

Они встретились после похорон, помянули Екатерину, которая приходилась одному матерью, а другому — снохой. Тогда дед и рассказал внуку о своем новом житье-бытье. Обещанию Недели приехать как-нибудь не обрадовался, буркнув, что стал настоящим отшельником и привык к уединению. Но координаты свои все же оставил, видимо, поддавшись чувствам потрясения и утраты. Он ведь, хотя и прожил всю жизнь вором, был уже немолод, одинок и не мог не думать о собственной одинокой смерти. Короче, ничто человеческое было ему не чуждо, и это человеческое проявилось в оброненной дедом фразе: «Если что, заглядывай, но на постоянное жилье губы не раскатывай. Погостил, и будь здоров».

Неделя тогда буркнул, что в Эстонии ему делать нечего, а теперь призадумался. Может, это и есть его единственный шанс? А что? Не откажется же дед на время приютить внука? Если пошустрить как следует, то и деньги найдутся, и документы. И заживет Неделя где-нибудь на берегу Балтийского моря под новой фамилией. Станет рыбу ловить, пивко попивать, за горячими эстонскими девицами ухаживать. Неплохая перспектива. Только хватило бы фарта до Пярну добраться.

Из приятных дум Неделю вывел металлический голос Карабаса, объявившего:

— Приехали.

— Ты прям как Гагарин! — восхитился Джерри.

— Юрок сказал «Поехали!» — поправил его Том.

— А ты там был? — вызверился брат. — Ты слышал, чего он сказал?

Еще немного, и Джерри с Томом сцепились бы по обыкновению, но вмешался Карабас.

— Харé! — прикрикнул он, что означало «хорош», то есть «хватит». — Дело у нас, а не пикники с шашлыками.

Братья насупились, но унялись. Все четверо выбрались из машины и, не хлопая дверцами, двинулись дальше пешком. К самому дому подъезжать не стали, чтобы не выдать себя раньше времени. По той же причине разделились на две группы, пробираясь к конечному пункту путешествия с разных сторон.

Неделе выпало идти с Карабасом. Пока тот перебирался через заборы и плетни первым, Неделя улучил момент и укрепился в своих подозрениях. Его допотопный «Стечкин» был разряжен, даже единственного патрона в стволе не оказалось. Неделю вели не в бой, а на убой.

— Мне шмалять сразу, как войдем? — спросил он с деланным безразличием. — Или сперва побазарим с предками?

Они стояли возле последнего забора, за которым высился дом будущих жертв. Вокруг было пусто и тихо, как будто деревня вымерла. Неподалеку лаяла собака, но людей Неделя не заметил. Должно быть, местные жители попрятались, наблюдая за подозрительными приезжими. Но показаний все равно никто не даст, а если и сыщется охотник, то распоповские следаки все равно запишут все так, как захотят, а до правды никто докапываться не станет.

— Сделаем так, — сказал Карабас, состроив такую физиономию, будто не наметил все заранее, а придумывает на ходу. — Том и Джерри останутся снаружи, чтобы никто из дома не выскочил. Мы с тобой заходим. Ты первый, я за тобой. Как только увидишь Пампуриных, бей в упор. Без разговоров.

— Пампуриных? — переспросил Неделя, постаравшись не выдать своего волнения.

Такую фамилию носил его знакомый следователь, с которым они недавно пересеклись в городе. Валерий Константинович нарезался тогда в кабаке по самые брови. Неделя, в память о прошлом, предложил Пампурину помощь, но тот, понятное дело, не перезвонил. На кой ему порочащие связи с беглым уголовником?

— Пампуриных, Пампуриных, — нетерпеливо ответил Карабас. — Погнали, Неделя. Некогда тут прохлаждаться.

— Батя этой девахи не легавый случайно? — пожелал знать Неделя.

— Был, — ответил Карабас, переминаясь с ноги на ногу. — Уволился, так что не очкуй, братан.

— Его Валерой зовут? Валерий Константинович?

— Ну. И что с того? Ты у всех имя спрашиваешь перед тем, как мочить?

И Карабас скабрезно ухмыльнулся.

— Ага, — подтвердил Неделя с серьезным видом. — Тебя, кстати, как звать?

В глазах собеседника произошло неуловимое изменение, но было уже поздно.

Глава шестнадцатая. Смерть не ходит одна

Неделя так и не выяснил имени безбородого Карабаса. Да и не было у него такого желания, если честно. Просто подколол врага напоследок.

Как только Карабас бросил руку за спину, собираясь выхватить собственный ствол, заряженный, Неделя всадил ему в глазницы расставленные вилкой пальцы, а другой рукой рубанул по кадыку, глуша готовый вырваться крик. Бывший программист, может, и поднаторел в наездах и терках, но драться по-настоящему, драться насмерть, как в крытках и зонах, не умел. Расправиться с ним не составило труда.

Ослепив Карабаса и сбив ему дыхание, Неделя не остановился на достигнутом. Развернув противника к себе спиной, он насадил его нижней челюстью на острую штакетину забора. Вес обмякшего немаленького тела помог довершить остальное.

Карабас еще дергался на заборе и захлебывался кровью, когда Неделя забрал его пистолет и начал шарить по карманам в поисках денег. В первые секунды его ожидало разочарование, зато потом — неожиданная радость. Наличности при Карабасе было совсем немного, зато во внутреннем кармане хранилось два новеньких загранпаспорта с заботливо вложенными в них справками. Фотографии вклеены не были. Хотя один был выписан на женское имя, второй предназначался некоему Кравченко Сергею Александровичу, так что даже имя совпадало. О такой удаче можно было только мечтать. Или это было не слепое везение? Неужто кто-то свыше решил позаботиться о Неделе?

Разложив трофеи по собственным карманам, он приподнял Карабаса и уложил его на траву. Истекающий кровью, тот больше не представлял угрозы. Оставив его наедине с предсмертными видениями, Неделя перемахнул через забор и перебежал к дому, где прислонился к стене, прислушиваясь.

— Что так долго? — спросил выглянувший из-за угла Том.

— Карабас к соседям двинул, — ответил Неделя шепотом. — Засекли, суки. Подкинули работенку.

— Гонишь? — не поверил Том. — Го-онишь, — произнес он с возрастающей уверенностью.

Пришлось стрелять. Времени на поиски какого-то другого решения просто не оставалось. Том уже целился в Неделю и тоже жал на спусковой крючок.

Гах! Гах!

Два выстрела почти слились в один, как будто два гигантских бича схлестнулись. Неделя ощутил струю раскаленного воздуха, шевельнувшую волосы на его голове. Том тоже что-то почувствовал, потому что застыл, прислушиваясь к ощущением. Было видно, что он пытается выстрелить снова, но указательный палец никак не мог преодолеть сопротивление спускового механизма. На его груди расплывалось и ширилось красное пятно.

Из-за угла высунулся Джерри, увидел стоящего к нему спиной брата, перевел взгляд на Неделю и выстрелил.

Дело приняло не только неожиданный, но и нежелательный оборот. Перестрелка не могла остаться незамеченной местными жителями. Но хуже всего, что выстрелы могли встревожить Пампуриных и погнать их прямо навстречу пулям Джерри.

Одна из них попала не в Неделю, а в Тома, который, покачнувшись, шагнул вперед и упал вниз лицом, явно не испытав при этом ни боли, ни даже просто неприятных ощущений. Как только пространство освободилось, Джерри пальнул еще раз, но наугад, выставив только руку из-за угла. Пользуясь этим, Неделя хотел броситься вперед, но остался на месте, заподозрив подвох.

Это оказалось ошибкой.

Из-за дома вылетела зеленая граната и, шлепнувшись на утоптанную землю, покатилась к Неделе. По пути она покачивалась и подпрыгивала на камушках и щепках, приковывая к себе взгляд. Неделя понимал, что с каждой долей секунды к нему приближается смерть, но продолжал стоять как вкопанный. Он никогда в жизни не имел дела с гранатами, и ее появление застигло его врасплох. Словно во сне, действуя бездумно и механически, он вытянул руку, схватил большое металлическое яйцо и что было сил швырнул обратно.

Бросок вышел не слишком удачный. Не расставшийся с пистолетом Неделя был вынужден действовать левой рукой. Граната описала нелепую кривую дугу и упала совсем недалеко, в каких-нибудь десяти метрах. Только тогда Неделя додумался сделать то, что следовало сделать с самого начала. Сорвавшись с места, он кинулся за дом, где врезался в сухой малинник одновременно с горячим всплеском взрыва. Несколько осколков пронизали кусты, срезая побеги, но ни один из них не задел Неделю.

Ободранный и исцарапанный, как драчливый кот, он не полез обратно, где рисковал нарваться на Джерри, а двинулся вперед. Тот, несомненно, поспешил на место взрыва, чтобы добить жертву. Подтверждением этому стали выстрелы над головой. К этому времени малинник надежно прикрыл беглеца, так что Джерри был вынужден палить наугад, ориентируясь по качанию верхушек кустов.

Наткнувшись на старые грабли, забытые здесь когда-то давно, Неделя вооружился и принялся ворошить ими заросли на безопасном расстоянии от себя. Джерри тотчас открыл почти непрерывный огонь, посылая в кусты пулю за пулей. Выстрелы следовали один за другим в одинаковом ритме, пока не наступила тишина. Неделя решительно поднялся во весь рост и, держа трофейную «беретту» двумя вытянутыми руками, направил ее на Джерри, суетливо запихивавшего обойму в рукоятку своего пистолета.

Увидев перед собой высунувшегося по грудь врага, он выронил оружие и побежал. Третья по счету пуля настигла его, клюнув под левую лопатку. Всплеснув руками, как бы в отчаянии, Джерри упал.

Раздвигая колючие ветки, Неделя выбрался из малинника и остановился, глядя на трупы братьев.

— Интересно, кто из вас кот, а кто мышь? — пробормотал он, смутно припоминая древний американский мультик.

Том и Джерри не ответили. Но если бы и ответили, Неделя бы их не услышал. Похолодев, он вскинул взгляд на окно, за которым уловил какое-то движение. Если бы там находился стрелок, то прикончить стоящего внизу ему не составило бы ни малейшего труда.

Выстрела не последовало. Движение за треснувшим стеклом прекратилось. Задрав голову, Неделя смотрел в глаза самой прекрасной девушки, которую видел когда-либо в своей жизни.

Ее силуэт был открыт его взору до середины туловища. Стоя у окна в одном черном бюстгальтере, она прикрывала грудь скрещенными руками. Ее мокрые волосы торчали иглами, но на лицо не падали, потому что впереди были подрезаны очень коротко. Неизвестно почему, но такая челка вызвала у Недели ассоциации со средневековой иконой.

Он не подозревал, что влюбился — влюбился с первого взгляда, влюбился без памяти и без оглядки.

Прежняя жизнь кончилась.

Навсегда.

Подтверждением тому стало оконное стекло, окончательно лопнувшее и обрушившееся вниз, словно под воздействием упершихся в него с двух сторон взглядов.

* * *

С раннего утра Наташу изводила смутная, тягостная тревога. Дом, в котором они жили, перестал представляться ей надежным убежищем. Переходя из комнаты в комнату, девушка выглядывала то в одно окно, то в другое и, хотя не замечала ничего настораживающего или угрожающего, никак не могла успокоиться.

— Что с тобой? — спросила мать, устроившаяся в старом продавленном кресле с кружкой чая в руке. — Ты себе места не находишь.

Чай был крепкий. Покупая продукты, Пампурины забыли о кофе, и теперь Мария пыталась как-то компенсировать недостаток привычного кофеина.

— Сон плохой приснился, — сказала Наташа.

— Расскажи, — предложила мать.

— Как будто ко мне большущий черный пес привязался. Я иду по пляжу, совсем раздетая, а он трусит следом. Я руки сделала вот так, — Наташа показала, — чтобы за зад не цапнул, а он мне ладонь придавил зубами.

— Больно?

— Нет, но сильно. И не отпускает, куда-то за собой тащит, а я не хочу, упираюсь.

— Собака — это друг, — авторитетно заявила мать.

— У меня было другое ощущение, — возразила Наташа. — Я проснулась от чувства опасности.

— И чем кончилось? — полюбопытствовал отец, войдя в комнату и прислонившись к стене с двумя отвертками в руках.

Он подключил электричество и, обнаружив на чердаке старый телевизор, пытался запустить его, чтобы быть в курсе последних новостей.

— Пес убежал, — ответила Наташа. — Я выдернула руку и прогнала его.

— Тогда все в порядке, — решил отец.

— Будут неприятности, но ты с ними справишься, — поддержала мать.

Делая глотки, она морщилась. Чай был невкусный и горький. Мария отдала бы десять последних лет жизни за возможность вернуться домой и продолжить привычное существование, где утро начиналось с чашки хорошего кофе.

— Неприятности, — повторила Наташа. — А что, у нас еще могут быть какие-то неприятности?

Родители подхватили ее нервный смех. Действительно, после всего, что стряслось с ними, было бы глупо бояться каких-то там еще неприятностей.

Мария готовила нехитрый суп с консервами, когда отец приволок в кухню тяжелый телевизор, взгромоздил на тумбу в углу и с гордым видом включил. По экрану побежала рябь, оттуда вынырнул синелицый диктор, похожий на утопленника, и принялся обстоятельно рассказывать о просчетах американских политиков.

— Антенна так и осталась на крыше, — прокомментировал отец. — Повезло.

— Да, уж повезло так повезло, — кивнула Наташа, щупая свои засалившиеся волосы. — Я так счастлива, что у нас есть телевизор.

В ее голосе прозвучала неприкрытая ирония, но на этот раз никто не засмеялся. Пампурины поели не слишком аппетитно пахнувший суп, немного посмотрели какой-то невнятный сериал об одинокой маме, набравшей из приютов кучу детей, и разошлись по комнатам. Отец завалился на матрас с кипой пыльных журналов «Юность», мать занялась маникюром, а Наташа принесла ведро воды и поставила греться на плиту.

Она не знала, зачем это делает. Ей ничего не хотелось, совсем ничего. Она перестала быть той Наташей Пампуриной, которой сознавала себя до той страшной ночи. Порой ей казалось, что она другая девушка, поселившаяся в прежнем теле. Хуже всего, что Наташа боялась позволить себе думать о том, что произошло и что будет дальше. Было слишком страшно. Приходилось занимать мысли всякими пустяками, ведь мозг не мог пребывать в бездействии. Но это постоянное прокручивание событий в голове изматывало и не давало нормально думать ни о чем другом.

Пока грелась вода, Наташа попробовала молиться, хотя, как и ожидала, из этой затеи опять ничего не вышло. Она не сумела заставить себя обратиться к богу. Наоборот, ей хотелось, чтобы он забыл о ее существовании и не проникал в ее мысли, потому что в них не было настоящего раскаяния или смирения. Наташа не только не сожалела о содеянном, но и точно знала, что снова поступила бы точно так же. А это означало, что с богом говорить ей было не о чем. Он призывал не убивать, а она убила. Он запрещал ненавидеть врагов, а Наташа ненавидела всем сердцем. Небеса закрылись для нее. Господь отвернулся. Она осталась совсем одна.

Поливая голову из дырявого ковша, она услышала какие-то громкие резкие звуки, но журчание воды, падающей в железный таз, не позволяло разобрать, что происходит. Прополоскав волосы, зажмурившаяся Наташа начала искать на ощупь полотенце, когда раздался не просто шум, а грохот, от которого задребезжала посуда. Звук, похожий на взрыв, донесся снаружи. Подняв голову, девушка увидела жирную волнистую трещину, перечеркнувшую окно. Осторожно приблизившись, она посмотрела вниз и встретилась взглядом с мужчиной, который пристально разглядывал ее.

Вокруг его фигуры стелился дым, придавая происходящему оттенок нереальности. Ему было под сорок, но точнее возраст определить Наташа не могла, потому что редко общалась с взрослыми мужчинами. Тот, которого она видела перед собой, казался сильным и опасным. Он был небрит, отчего его голубые глаза казались еще более яркими. На его лице все было прочерчено прямо — брови, нос, рот, вертикальные морщины на скулах.

Сообразив, что она почти раздета, Наташа отпрянула от окна. Ее сердце билось так сильно, что пришлось придержать грудь ладонью.

Что-то случилось.

Но что?

Что?

Глава семнадцатая. Навстречу неизвестности

— Почему я должен тебе верить? — спросил Пампурин.

Он и Неделя сидели на обрыве над зеленой лесной речкой. На отмели течение преграждали древесные стволы, и потоки воды с шумом огибали запруду, образуя пенящиеся водоворотики. Пампурин бросал туда ветки и щепки, следя за тем, как они то исчезают в воде, то выскакивают на поверхность среди бурунов. Это напоминало его собственную жизнь — такую, какой она стала.

— Не надо верить, — сказал Неделя. — Просто прими к сведению.

— Говоришь, Распопов нас сдал? — спросил Пампурин.

— Что ему еще оставалось? У него на глазах человеку башку отрубили.

— Средневековье какое-то. Просто оторопь берет…

— Ты словно с луны свалился. В какой стране, интересно, ты живешь? Может, в Голландии?

Нет, Пампурин жил не в Голландии. И его семья тоже. На них охотились бандиты, и помощи от правоохранительных органов ждать было нечего. Когда Неделя проверил телефон одного из убитых и обнаружил, что перед смертью тот успел вызвать подмогу, Пампуриным пришлось спасаться бегством. Побросав вещи в багажник, они, сколько вышло, ехали по бездорожью и редколесью, а потом часа два без передышки шли пешком, неся на себе поклажу. Теперь Пампурин с отвращением ощущал запах своего тела и старался не поднимать руки, чтобы не открывать влажные подмышки.

Женщины остались в лесу, переводя дух и приводя себя в порядок. Пампурин был рад этому обстоятельству. Он нервничал, когда Неделя общался с его женой и дочерью. В этом было что-то противоестественное — как если бы волк вилял хвостом перед козочками.

Пампурин ни на мгновение не забывал, кто сидит с ним рядом. Вор, бандит и убийца. Да, Пампурин когда-то помог ему из сострадания и чувства справедливости. Да, он собирался обратиться к Неделе за помощью, но это было прежде. Сегодня выяснилось, что Неделя состоит в группировке того самого Каравана, который охотится за Наташей. А что если бой в Алексеевке был лишь инсценировкой? Или, допустим, бандиты не поделили между собой что-то… например, награду за поимку Пампуриных. В этом случае Неделя давно позвонил своему новому боссу и теперь ждал появления сообщников.

— Я не в Голландии живу, — проворчал Пампурин. — И я тебе не верю, Сергей.

— А придется, — заявил Неделя.

— С какой стати? Скажешь, что перебил бандитов, которые за нами явились? Так это могли быть ваши разборки. Мало ли чего вы там не поделили.

— Мне обратного хода в банду нет, — сказал Неделя. — Меня Караван теперь самого ищет. И братва тоже. И мусора. Как говорится, между двух огней.

— Между трех, — поправил Пампурин машинально.

— Выходит, что так.

— Это еще одна причина держаться от тебя подальше. Разве не так?

— Не так, Валера, — сказал Неделя. — Я собираюсь за бугор. И дочку твою могу вывезти. Так что тебе все же придется мне поверить. У тебя нет другого выхода.

Пампурин бросил на него косой взгляд.

— С чего это ты о моей дочке беспокоишься?

— Я твой должник, забыл?

— Тогда, может, всех нас вывезешь?

— Нет. Всех не получится. Только Наташу. Гляди сюда.

Неделя достал из кармана паспорта и протянул их Пампурину.

— Чьи они?

— Один мой будет, — пожал плечами Неделя. — Стану Кравченко Сергеем Александровичем. А Наташа… — Он заглянул в паспорт, который раскрыл Пампурин. — Она тоже Кравченко. Елена Александровна, девяносто пятого года рождения. Ух ты! — Неделя присвистнул. — Выходит корочки готовили для мужа и жены. Бракосочетание состоялось всего неделю назад. С такой легендой мы без проблем в Эстонию попадем. Как нож сквозь масло. Подфартило. Осталось портреты налепить — и вперед.

— Дочь не отдам, — твердо заявил Пампурин.

Как всякий вор, Неделя был прирожденным актером. Ему ничего не стоило изобразить полнейшее равнодушие, и он это сделал.

— Ладно, — кивнул он, делая вид, что собирается встать. — Твоя воля. Я не навязываюсь. Разойдемся, и все дела.

— Погоди, — заволновался Пампурин. — Может, у тебя еще есть?

— Я тебе паспортная контора?

Неделя покачал головой и посмотрел в небо, точно призывая его в свидетели того, какими глупыми бывают некоторые люди.

Пампурин помолчал, кусая губу. Его подмывало попросить паспорт Кравченко для себя, но это было бы слишком. Все равно что сказать: «Слушай, Серега, отдай-ка ты мне свою жизнь». Или все же попросить? Неделя вроде сам должником назвался.

Словно читая его мысли, Неделя негромко произнес:

— Сами вы все равно с этими ксивами спалитесь, Валера. По-любому. Тут опыт нужен. И фарт воровской. И наглость. Много чего.

— Паспортов всего два? — уточнил Пампурин упавшим голосом.

— Думаешь, я бы не сказал?

Неделя зло сплюнул. Пампурин, что-то обдумывая, оглянулся на своих женщин. Наташа пыталась оттереть зелень с коленей, которые испачкала, когда нечаянно съехала по склону. Мария перекладывала вещи, проверяя запасы. Почувствовав взгляд мужа, она подняла голову.

Неделя не повернул головы и не посмотрел на Пампурина, но все понял правильно.

— Не прокатит, — буркнул он. — Жена у тебя красивая, но на двадцатипятилетнюю никак не тянет, извини.

— Наташка тоже не в девяносто пятом родилась.

— Сколько ей? — спросил Неделя еще безразличней, чем это было возможно.

Пампурин впился в него острым взглядом:

— Двадцати нет, понял?

— Пяток лет прибавить не проблема. Побольше косметики и гонору, вот и все дела.

— Я вижу, ты на нее глаз положил?

Неделя встретился с Пампуриным взглядом.

— Не колоти понты, Валера. Я ее не обижу. Если надо, я за нее…

Оборвав фразу, он сунул в рот стебелек и принялся яростно его грызть.

— Влюбился, что ли? — не поверил Пампурин. — Когда успел?

— Когда надо. И не влюбился ничего. А просто…

Неделя снова не договорил, выбросил измочаленный стебель и заменил новым.

— Ты отдаешь себе отчет в том, что… что…

Пампурин захлебнулся слюной и был вынужден замолчать, чтобы ее проглотить.

Неделя уставился на него исподлобья.

— Хочешь сказать, что твоя дочь мне не пара? — спросил он мрачно. — Такая порядочная девушка не для вора, да? А я не навязываюсь, понял? Я Наташу твою спасти хочу, вот и все. Жалко деваху.

— Она тебе не деваха! — выкрикнул Пампурин.

Женщины одновременно вскинули головы, глядя в их сторону. Мария бросила сумку и подошла к дочери, готовая защищать ее при малейшей опасности.

— Ты не шибко гоношись, — скривился Неделя. — Видишь, женщин своих испугал понапрасну.

Пампурин понизил голос:

— Мы Наташу не для тебя растили, Неделин. Так что не раскатывай губу, друг ситцевый.

— Да, я вор, — жестко произнес Неделя. — Уголовник. Рецидивист. А вы кто? Дочь твоя, ты сам? Ты что, не врубаешься, в какую историю вы влипли? Вы же все на самом краю стоите. Один неверный шаг — и хана. Хочешь утянуть за собой Наташу? Давай. Только сперва у нее спроси.

— Она нас одних не бросит, — тихо сказал Пампурин. — Тут и спрашивать нечего.

— Так заставь. Или придумай что-нибудь.

— Что я придумаю?

— Да хотя бы что ваши документы будут позже готовы. Тогда она со спокойной душой в Эстонию отправится.

Пампурин покачал головой:

— Прежде чем я соглашусь, ты должен пообещать мне…

— Да сколько угодно, — перебил его Неделя. — Слова ничего не стоят, Валера. Ты лучше мне сюда загляни, — он ударил себя кулаком в грудь. — Не зря же говорят, что глаза — это зеркало души.

Он поднял взгляд. Пампурин долго смотрел ему в глаза, потом встал и проворчал:

— Пойду поговорю со своими.

— Постой, — окликнул его Неделя.

— Что? — насторожился Пампурин.

— Я тебе соврал.

— В чем?

— Сказал, что не влюбился в твою Наташу. Так вот, это неправда. Я ее люблю.

Пампурин постоял, меряя взглядом обращенную к нему спину, и пошел дальше.

* * *

Прощание было недолгим. Все, что Пампурины могли сказать друг другу, они уже сказали. Теперь пришло время расстаться, и никому не хотелось затягивать тягостную сцену.

— Погодите, а как же мы свяжемся? — спохватилась Наташа, оторвавшись от матери, с которой обнялась в четвертый или пятый раз. — Телефонами пользоваться нельзя, в интернет заходить нельзя…

— Все можно, — авторитетно заявил Неделя. — Нужно только новые мобильники купить, левые. С пакетами на другие имена. И звоните, сколько влезет.

— А номера? Как мы их узнаем?

— Придумала! — воскликнула Наташа. — Я зарегистрируюсь в разных сетях как Лена Кравченко…

— Знаешь, сколько на свете таких Лен? — осадил ее отец.

— Ладно. Я зарегистрируюсь как Елена… Елена…

— Прекрасная, — брякнул Неделя.

Неожиданно его предложение пригодилось.

— Пусть будет «Прекрасная», — согласилась Наташа. — Елена Кравченко Прекрасная. Ищите в «Фейсбуке» и «Инстаграме». Только скажите мне псевдонимы, чтобы я знала.

— Мапины, — решила Мария. — Помнишь, ты в детстве нас так звала? Мама и папа. Мапа.

— Помню, конечно. — Маша улыбнулась.

Тем временем Пампурин выяснял у Недели, хватит ли ему тех денег, которые он ему дал.

— Вам самим понадобятся, — отнекивался Неделя.

— Ты с Наташей, не забывай. И в первую очередь я должен позаботиться о ней.

— Я сам позабочусь.

— Без денег?

— Добуду. Есть способы.

— Ты это мне брось! — рассердился Пампурин. — Не хватало еще, чтобы вас за воровство схватили.

— Я довезу Наташу в Эстонию в целости и сохранности, — твердо произнес Неделя. — Помнишь, где живет мой дед?

— Пярну.

— Пярну. Самая окраина, как он мне писал. Александр Семенович Неделин. Кликуха — Саша Черный, но он ею уже не пользуется. Завязал.

— Слава богу, — буркнул Пампурин.

— Если мы у деда не задержимся, я ему наши новые координаты оставлю, — пообещал Неделя. — В общем, не потеряемся, если…

Он сжал губы в тонкую прямую линию с краями, опущенными вниз.

— Не потеряемся, — вмешалась Наташа. — Вы обещаете быть осторожными, дорогие родители? Потому что я не переживу, если с вами что-нибудь случится.

«Переживешь, — печально подумала Мария. — Все говорят, что не вынесут боль разлуки, но выносят. И живут дальше. И радуются жизни. Господи, как же я буду без моей девочки? Неужели мы никогда больше не увидимся?»

Она порывисто прижала дочь к себе, пряча мокрые глаза.

— Мама, ну, мама, — приговаривала Наташа, гладя ее по волосам. — Все будет хорошо, вот увидишь. Вы приедете, и мы снова будем вместе.

— Да, да, — кивала Мария, но лица не поворачивала.

— Не спеши нас хоронить, — негромко произнес Пампурин, глядя Неделе в глаза. — Пока что я на свободе и не собираюсь сдаваться. Что-нибудь придумаю.

— Слова мужчины, — одобрил Неделя.

— И если я узнаю, что ты хоть чем-то обидел Наташу…

— А вот это лишнее. С ее головы волос не упадет.

Произнеся эти слова, Неделя почувствовал себя персонажем какого-то исторического фильма, где обязательно изъясняются высокопарно и напыщенно.

— Не парься, короче, — сказал он.

— Мы с Машей вырвемся отсюда, — пообещал Пампурин. — Я придумаю, как.

«Фокус не в том, чтобы придумать, а в том, чтобы сделать, — заметил Неделя мысленно. — Хотя Валера действительно настроен решительно. Может, у него и получится… Черт! Почему меня это напрягает? Я что, такая сволочь, что желаю им сгинуть тут, чтобы не мешали мне Наташу обхаживать? Не будь падлой, Серый!»

— Придумаешь, — сказал он вслух. — Обязательно. Главное, не лезь на рожон, но и хвост не поджимай тоже. Когда человек боится, полицаи сразу чувствуют. Как те собаки. Держитесь уверенно. Не напрягайтесь. И вот еще что…

Неделя умолк.

— Ну? — поторопил его Пампурин.

Женщины уже попрощались и теперь стояли на расстоянии друг от друга, даже несколько отстраненно, словно не желая давать выход чувствам, переполнявшим их.

— В Эстонию лучше всего с дальнобойщиками рвануть, — решился Неделя. — Удовольствие примерно десять штук баксов стоит. С каждого. Так что вам башли понадобятся. Тут я не советчик. И с документами не помогу. Когда к таким специалистам обращаешься, рекомендация нужна, а мое имя сейчас вроде клейма.

— Понятное дело, — кивнул Пампурин.

— С дальнобойщиками не опасно? — спросила Мария.

— В этой жизни все опасно, — сказал Неделя. — Дорогу переходить, жратву магазинную есть, лекарства покупать. Однако приходится.

— Они в фургонах людей провозят? — заинтересовался Пампурин.

— Не в кабине. Удобств не обещаю. Но если приспичит, то харчами перебирать не станешь.

— В Эстонии нас никто не ищет, — пробормотал Пампурин. — Там можно своими документами обойтись. Лишь бы на границе не показывать. Все упирается в деньги.

— По знакомым и родственникам не ходите, — предупредил Неделя. — Или под колпаком, или заложат. Тут вам самим придется выкручиваться.

— Выкрутимся.

С этими словами Пампурин протянул руку. Мужчины обменялись крепким рукопожатием. Женщины еще раз обнялись напоследок, но быстро и отводя глаза.

— Идите, — сказала Мария, глядя себе под ноги. — Да хранит вас… — она судорожно сглотнула. — Скорее идите!

Наташа с Неделей, как по команде, повернулись и стали отдаляться. Ее родители двинулись в противоположном направлении. На душе у всех было тяжело. Даже у Недели, которому вроде бы надо было радоваться.

— Не плачь, — буркнул он, когда за их спинами сомкнулись деревья.

— Никто не плачет, — отрезала Наташа.

Несколько минут они шли молча, потом она спросила:

— Ты знаешь, за что меня ищут?

— В общих чертах, — ответил он.

— Тогда не вздумай лезть, — предупредила она. — Я таких вещей не прощаю. В общих чертах.

Он засмеялся. Наташа прошла пяток метров с преувеличенно серьезным, даже ожесточенным выражением лица, но не выдержала и улыбнулась. Даже в сочетании с нахмуренными бровями это получилось у нее удивительно светло и искренне.

«Я ее люблю, — сказал себе Неделя. — Люблю, люблю».

И тоже улыбнулся — глупо и счастливо.

Глава восемнадцатая. Медовый месяц по-эстонски

Когда Неделя вручил Наташе великолепный беленький смартфон последней модели, она только спросила:

— Мне его прятать?

— Не надо, — разрешил он. — Та фифа, что его обронила, на тачке укатила.

— Обронила, значит? — уточнила Наташа.

— Ага, — подтвердил Неделя с ухмылкой. — Так что пользуйся спокойно. Что упало, то пропало.

— У вас говорят: «Было ваше, стало наше», если не ошибаюсь.

Этим Наташа давала понять, что по-прежнему отделяет себя от преступного мира и не забыла, что Неделя — просто вор. Он понял и поскучнел. В его взгляде появилось выражение, которое можно увидеть в глазах волка за решеткой зоопарка. Независимость и гордость, помноженные на бесконечную звериную тоску.

— В любом случае спасибо, — сказала Наташа, проверяя телефон. — Ого, да тут на счету денег полно. И интернет подключен.

— Пользуйся, — кивнул Неделя. — Жди меня здесь и не скучай. Я скоро.

— Через час посадка, — напомнила она на всякий случай.

— Успею. Просто нужно захватить кое-что в дорогу.

Он растворился в толпе отъезжающих, приехавших и встречающих, без которых не бывает вокзалов. Из-за навеса над перроном здесь было сумрачно, но сразу за границей тени желтел солнечный свет, и люди там казались более оживленными, более нарядными, чем те, кто находился на затененном перроне. Мужчин было больше, чем женщин: они курили украдкой или потягивали пиво из банок и бутылок. Здесь им все прощалось. Они уже как бы находились в пути и временно обретали свободу, которой были лишены в будничной жизни.

Наташа покопалась в интернете и наткнулась там на текст следующего содержания:

«Эстония — древняя страна. Ее история окутана туманом мифов и сказаний, за которыми лишь смутно угадываются реальные события и факты. Якобы первая эстонская женщина вылупилась из птичьего яйца, ее муж прилетел из священной рощи на гигантском орле, а их сын ниоткуда не вылупился и не прилетел, но зато стал всенародно любимым могучим героем и защитником земли эстонской, известным как богатырь Калевипоэг. Где именно находилась его изначальная родина, никто не знает. Эсты мыкались по свету, пока однажды не наткнулись на придорожный камень. Волшебные руны, начертанные на его поверхности, гласили, что к северу от него водится в изобилии пушная дичь и кристально чистые озера переполнены рыбой, а к югу, во многих днях пути, радуют глаз изумрудные склоны холмов и сочатся сладким соком гроздья спелого винограда. Часть племени повернула на север — так появились финны. Часть ушла на юг — так появились венгры. Те же, кому было не по пути ни с теми, ни с другими, отправились прямо, уперлись в море и остались там, поскольку возвращаться назад им было неохота. Так возникла Эстония».

Наташа усмехнулась и перешла к более будничным текстам. Когда она составила приблизительное мнение о стране, куда они направлялись, перед ней, как из-под земли, возник Неделя.

Его было не узнать. Он где-то обзавелся ярко-зеленой ветровкой и новыми джинсами с элегантно подранными коленками. В одной руке он держал внушительную охапку роз, а в другой — продуктовый пакет, где что-то предательски звякнуло. Звук был характерный, стеклянный.

— Так, — сказала Наташа, вставая со скамьи. — Что это?

— Цветы, — пояснил он с улыбкой. — Букет.

— А в пакете бутылки?

На них начали коситься, поэтому она понизила голос до свистящего шепота.

— Одна, — ответил Неделя, продолжая скалиться. — Шампусик. И два бокала. Для форса.

— Ты решил передо мной форсить? — осведомилась Наташа шепотом. — Так вот, значит, почему ты взял билеты в спальный вагон. Вовсе не потому, что ночью безопасней границу пересекать. Ты не захотел скорым поездом ехать, потому что там шампанское не попьешь и ничего тебе не обломится.

Неделя почувствовал себя так, словно его отхлестали по щекам. Ему захотелось запихнуть цветы в урну, а кулек со всего размаху шарахнуть об асфальт. Он сдержался. Он не имел права терять контроль. От его выдержки зависело не только Наташино будущее, но и ее жизнь.

— По документам мы молодожены. Грех этим не воспользоваться. Погранцы не станут усердствовать, если увидят цветы с шампанским в нашем купе. Особенно, если ты не будешь зверем на меня смотреть.

— Я… — начала было Наташа.

Он остановил ее властным движением руки:

— Слушай сюда. Слушай внимательно. Уже третий день я рву задницу, чтобы мы выглядели со стороны влюбленной парой. Поцелуйчики, улыбочки, шоколадки. А ты все портишь, Ната. Вечно насупленная, шерсть торчком. Так не пойдет. Любой, кто на нас посмотрит, скажет, что в наших отношениях что-то не так. А у легавых глаз наметанный.

— Извини, — пробормотала Наташа. Подумала, вздохнула и добавила: — Сережа.

— Так лучше, — сказал он. — Не трясись ты, как кролик перед удавом. Я тебя не трону. Пока сама не захочешь.

— Этого никогда не будет, — быстро произнесла она. — Я понимаю, что ты для меня стараешься. Деньги достаешь, о нашей безопасности заботишься. Но этого мало, чтобы… чтобы я…

Неделя пришел ей на помощь, буркнув:

— Я ничего не жду взамен. И вообще я бы в Эстонию по-любому сорвался, хоть с тобой, хоть без тебя.

— Спасибо, Сережа, — произнесла Наташа с чувством. — Спасибо за все. Ты — настоящий друг.

Это были хорошие слова. Тогда почему от них у Недели сердце заныло в груди?

* * *

Перед тем как отправиться в Пярну, Наташа уговорила Неделю погулять по Таллинну.

— Стыдно сказать, но я еще никогда Европы не видела своими глазами. В Эмиратах была, в Турции, Таиланде… А в Европе — нет.

— И ничего не потеряла, — авторитетно заявил Неделя. — Чего тут смотреть?

— История все-таки.

— И чего все с историей носятся, не понимаю. Чего в ней хорошего было?

— Ну… — не найдясь с ответом, Наташа строго сказала: — Стыдно быть таким равнодушным, Сергей.

Он скосил на нее глаз и возразил:

— Не равнодушный я!

Наташа сразу вспомнила, как они сидели в купе совсем рядом, ощущая тепло друг друга. Нет, не тепло от Недели исходило, а самый настоящий жар. А шампанское было холодным — он попросил проводника подержать в морозильнике. И розы попались настоящие — запах от них исходил волшебный, опьяняющий. Но Наташино настроение было далеким от романтического. Ей было не по себе. С каждой минутой в ее душе усиливался страх. Даже скорое появление пограничников пугало ее не так сильно, как близость Недели.

Его сильное мужское тело неприятно волновало Наташу. Она ни на мгновение не забывала о том, что он в любое мгновение способен овладеть ею. Заломит руки, закроет рот и сделает с ней, что ему заблагорассудится. Учитывая его тюремное прошлое, он не стал бы церемониться. Наташа примерно представляла себе, как именно все произошло бы. И всем своим естеством противилась этому.

Близость с Димой Сочиным и то, что произошло потом в доме его друга, изменили Наташино отношение к сексу. Возможно, навсегда. Близость с мужчиной теперь ассоциировалась у нее с насилием или, по крайней мере, с обманом. Одна мысль о том, что она может оказаться совершенно голой и беззащитной в объятиях Недели или кого-нибудь другого, приводила Наташу в панический ужас.

Но ее смятение, к счастью, подействовало на пограничников должным образом. Они решили, что не вовремя нарушили покой молодоженов, и удалились после беглой проверки документов.

— Счастливого пути! — выговорил по-русски эстонец и подмигнул Неделе.

Это лишний раз покоробило и без того напряженную Наташу. Как только дверь в купе закрылась, она решительно отставила бокал с остатками шампанского и заявила:

— Спать хочу.

— Но еще рано, — огорчился Неделя. — Давай посидим еще немного.

Неожиданно для себя, Наташа залпом допила шампанское, позволила налить себе еще и спросила:

— Ты на что-то рассчитываешь?

— Ты о чем? — он отставил свой бокал.

— На мою благодарность, — тихо произнесла Наташа. — Если без этого никак нельзя, бери, что тебе причитается, и будем в расчете, — она посмотрела ему в глаза. — Мне надоело ждать и бояться.

Лицо Недели сделалось злым и неприязненным.

— Кажется, мы уже говорили на эту тему, — сказал он. — Я мужчина и привык отвечать за свои слова. Так что спи спокойно.

После этого он лег на свою полку, отвернулся к стене и ни разу не отозвался на оклики Наташи. Если честно, то она была этому только рада. Сегодня, находясь с Неделей не в замкнутом пространстве, а на просторе, среди людей, она чувствовала себя совсем иначе. Поначалу он немного дулся и держался отчужденно, но после того как Наташа взяла его за руку и прошла с ним так целую улицу, его настроение заметно улучшилось, и он снова стал прежним, немного разбитным, веселым и покладистым Неделей. Наташа не заметила, как и откуда, но в руках у него возник бумажник с тремя сотнями евро и кучей карточек и визиток, аккуратно разложенных по карманам. Не прикоснувшись к ним, Неделя сбросил бумажник в ближайшую урну, а деньги положил себе в карман.

— Живем, — произнес он довольно.

— Кто-то без всего остался, — сказала Наташа с упреком.

Не то, чтобы ей было действительно жаль незнакомого ей человека, но все ее воспитание и отработанные социальные роли требовали проявить возмущение, и она его проявила.

— Пусть не зевает, — беспечно произнес Неделя. — В другой раз не будет клювом щелкать.

— Откуда же ему было знать, что по европейской столице разгуливают воры.

Наташа умышленно употребила множественное число, смягчив тем самым свой выпад против Недели, но он прекрасно все понял и замкнулся в себе. Некоторое время они шли по Таллинну молча. Чем ближе к историческому центру, тем отчетливей проступал вокруг облик средневековья, кое-как замаскированный яркими рекламными щитами и разноцветными иномарками, понатыканными вдоль узких тротуаров. Островерхие крыши из красной черепицы и темные, засиженные голубями камни были такими же, как и сто, как и пятьсот лет назад. Поглядывая себе под ноги, Наташа мысленно радовалась тому, что ступает по булыжной мостовой в кроссовках, а не на каблуках. Она проследила за проехавшей машиной и подумала, что при такой тряске седоки внутри испытывают примерно такие же ощущения, как зерна в кофемолке.

Они прошли мимо храма, перед входом в который висел колокол. Внутри заливался орган, то срываясь на визгливые, страдальческие ноты, то переходя на грозные басы, от которых у Наташи ныло внизу живота.

Нырнув в арку, они прошлись по улочке, сплошь утыканной сувенирными лавочками, и попали на площадь, со всех сторон окруженную столами и тентами. Половина посетителей кафе цедила кофе из крохотных чашек, а вторая половина сосала пиво из больших бокалов. Фасады зданий казались декорациями какого-то исторического фильма, на фоне которых люди в современных нарядах выглядели не слишком уместно. По брусчатке бродили косолапые, как гуси, голуби. Туристы беспрестанно фотографировали все это и счастливо улыбались, словно на этой площади вдруг исполнились их заветные мечты.

— Пива? — спросил Неделя.

— Не хочу, — отказалась Наташа. — Потом голова будет тяжелая.

— А я выпью, — сказал он назло ей и расположился за столом, забросив ногу за ногу.

— Ну и пожалуйста, — бросила она, направляясь к кучке туристов, внимающих экскурсоводу.

Он стоял спиной к главному зданию площади, напоминающему мрачный каземат под остроугольной черепичной крышей. К торцу здания лепилась башня ратуши, высокая и тонкая, как фабричная труба. На ней красовался флюгер, который, как выяснилось, изображал Старого Тоомаса — символ Таллинна. Наташа услышала, что каждую весну в средневековом Таллинне, на площади возле Больших Морских ворот, устраивали состязания лучших лучников города. Самому меткому стрелку, которому удавалось поразить мишень (деревянного попугая, сидящего на верхушке высокого шеста), вручали большой серебряный кубок. И вот однажды, когда благородные рыцари только-только выстроились в ряд и натянули тетиву на луках, попугай вдруг свалился, пронзенный чьей-то стрелой. Метким стрелком оказался бедняк по имени Тоомас. Рыцари его почему-то не наказали за выходку, а назначили городским стражником, что по тем временам было огромной честью.

Все дружно задрали головы и еще раз посмотрели на флюгер, насаженный на острый шпиль.

Наташе сделалось скучно. Она вернулась, села напротив Недели и капризно сказала:

— Я тоже хочу пива.

— А я пока нет. Давай перекусим где-нибудь. Там и пивка дернем.

Наташа поняла, что таким образом он отыгрывается за уязвленное самолюбие. Обидеться означало углубить трещину в их отношениях. Наташе не хотелось этого делать. Она в чужой стране, без денег и настоящих документов. Что она станет делать, если покровитель ее бросит? На панель пойдет? На свалку? В полицию с повинной? Ни один из этих вариантов ее не устраивал. Ей хотелось, чтобы новый знакомый и дальше опекал ее, ничего не требуя взамен. Поскольку это было нечестно и даже унизительно, ее сознание тотчас выдвинуло предохранительный заслон в виде мысли о том, что она обидела Неделю и, как порядочная девушка, хочет загладить свою вину. Ничего больше. Просто она, Наташа, платит добром за добро.

— Как скажешь, — согласилась она. — Куда пойдем?

— Дальше, — сказал Неделя, вкладывая деньги в кожаную книжицу, принесенную официантом. — Но сперва погляди вокруг.

Наташа осторожно посмотрела по сторонам, опасаясь какого-то подвоха. Ничего и никого особенного она не увидела. Все те же раскормленные голуби и расслабленные люди за столами. Смеются, болтают, заняты своими чувствами, отношениями и проблемами.

— Ты назвала меня вором, — начал Неделя.

— Нет, вовсе нет, — поспешила вставить Наташа.

Как большинство женщин, она придавала слишком большое значение словам. Ей представлялось очень важным, что именно было сказано, с какой интонацией и в какой последовательности. Неделя не забивал себе голову подобными пустяками. Он схватывал суть. И поступки значили для него куда больше слов. Вместо того чтобы оценить его удачливость, ловкость и бесстрашие, Наташа плюнула ему в душу. Он любил ее. Но от этого было только обиднее.

— Ты назвала меня вором, — упрямо продолжал он, — но все люди, сидящие вокруг нас, тоже воры.

— Уж прямо-таки! — усомнилась Наташа.

— Да, — подтвердил Неделя. — Они воруют друг у друга время, покой и силы. Они зарабатывают тем, что надувают других людей, втюхивая им всякую дрянь. Или же пользуются наворованным до них. Политики жируют на чужие бабки. Коммерсы торгуют тухлой рыбой, левым пивом и фальшивыми лекарствами. Журналюги ездят всем по ушам, выдавая белое за черное и наоборот. Молодые объедают стариков. Старики коптят небо за счет близких. А я беру всего лишь деньги. Бумажки. У тех, кто от этого не подохнет с голоду. На то и щука в пруду, чтобы карась не дремал.

— Как же, как же, — усмехнулась Наташа. — Знаем. Волк — санитар леса, и все такое.

Язвительность вернулась к ней. Она привыкла считать себя правой.

— Ты теперь тоже волчица, — жестко произнес Неделя. — Не строй из себя овцу и не читай морали.

Его беспощадная жестокость больно ранила ее, но в то же время отрезвила. Она отчетливо осознала, почему находится здесь и что натворила в своем городе.

Ее глаза встретились с глазами Недели.

— Не буду, — сказала она. — Мы одной крови, ты и я.

— Ты тоже любишь этот мультик? — обрадовался Неделя, как маленький.

Наташа хотела сказать, что прочла «Книгу джунглей» до того, как увидела мультфильм, но промолчала. Это было бы новым камешком в огород спутника.

Идя плечом к плечу, они покинули людную площадь, поднырнули под очередную арку и остановились перед небольшим ресторанчиком «Олде Отто» со старичком из папье-маше в витрине.

Пока готовился заказ, Наташа включила мобильник и предложила Неделе ознакомиться с информацией о Пярну, куда им предстояло отправиться после обеда.

— Давай, — согласился он. — Хотя мне все равно, что ты будешь читать. У тебя красивый голос.

— Голос как голос, — отмахнулась Наташа и затараторила: «Популярный летний курорт Пярну расположен на побережье одноименного залива в 130 километрах южнее столицы…»

— Часа два автобусом пилить, — прокомментировал Неделя.

— Можно электричкой.

— Нет, автовокзал ближе. Ладно, читай дальше.

Он посмотрел на Наташу, изображая заинтересованность. Это давало ему повод любоваться ею сколько влезет.

«Город известен в летописях как Пернава с тринадцатого века, — продолжала Наташа. — Три столетия спустя он стал полноправным членом Ганзы, а с 1838 года приобрел славу летней столицы Эстонии. Кроме самых разнообразных оздоровительных учреждений и отменных пляжей, в Пярну множество архитектурных памятников, таких как храмы Святой Екатерины и Святой Елизаветы. Вызывают восхищение также городская ратуша, Таллиннские ворота, Красная башня, музей Лидии Койдула и Чаплиновский художественный центр…»

— Кто такая Койдула? — осведомился Неделя.

— Не знаю, — призналась Наташа.

— А Чаплиновский центр? Он в честь того кренделя с тросточкой и гитлеровскими усиками?

— Вряд ли.

— Тогда лучше стихи почитай, — предложил Неделя. — Или анекдоты. Пользы от всей этой трепотни — ноль. Мы что, в музей собрались? Или в центр этого Чаплина?

— Художественное чтение закончилось, — заявила Наташа. — Нам жрать несут.

Она испытала неожиданное удовольствие от того, что употребила столь грубое слово. Ей было приятно ощущать себя плохой.

Следующие тридцать минут прошли в сосредоточенном поглощении местных блюд. Обед, обошедшийся Неделе примерно в полсотни евро, насытил бы любого обжору. Он и Наташа перепробовали разные сорта пива — с корицей, с медом и с травами, отдававшими анисом. Слопали по огромному куску жареной свинины. Умяли картошку по-деревенски, заправленную жареным луком и сырыми яйцами. Наконец, добрались до горы пирожков из сдобного теста, начиненными печенкой, рисом, яблоками, клюквой и еще чем-то, не поддающимся определению. Запили все это ликером и кофе, поскольку места для пива в желудках уже не осталось.

— Автобусом до Пярну не доеду, — виновато сказала Наташа. — Сколько туда добираться? Часа два? Это выше моих сил. Я не выдержу. У меня лопнет…

Смутившись, она не договорила.

— Ладно, тогда двинем поездом, — согласился Неделя. — Только я сначала кое-куда загляну.

— Я первая, — возразила Наташа. — А ты вещи пока посторожи.

— Иди. И помни мою доброту.

Вернувшись из туалета, она застала Неделю в плохо сдерживаемом волнении.

— Что так долго? — пробормотал он, нетерпеливо переступая с ноги на ногу.

— Так приспичило? — хихикнула Наташа, в крови которой бродил хмель, солод и прочие веселящие ингредиенты.

Ничего не ответив, Неделя поспешно покинул зал ресторана. Не объяснять же любимой девушке, что у него прихватило живот.

Знай он, чем это обернется, он бы все-таки потерпел.

Глава девятнадцатая. Под небом Балтики

Ехать на машине было, конечно, гораздо удобнее, чем в вагоне или в автобусе, но Неделя так не считал. Всю дорогу он наливался глухим раздражением.

Ему отвели место на заднем сиденье, тогда как Наташа расположилась впереди рядом с этим выскочкой Айваром. Он был старше, но вместе с тем элегантнее и породистее Недели. Блондин с серыми глазами. Широкоплечий, хорошо одетый, уверенный в себе. Рост чуть ли не под два метра. Благоухает одеколонами и лосьонами, как парфюмерный магазин. И тачка крутая — белоснежная «Ауди», легкая и быстрая, как птица. Только Айвар не слишком ее разгонял. Тянул время, чтобы очаровать Наташу. Рассказывая о достоинствах Пярну, он обращался как бы к обоим попутчикам, но на самом деле — только к Наташе. И всякий раз, когда он поворачивался к ней, Неделе хотелось врезать ему по римскому профилю.

Он сдерживался. Не только потому, что в честном кулачном бою у Айвара были все преимущества. Неделя нашел бы способ, как уделать этого красавчика. Но, увы, было не за что. Внешне все выглядело чинно-благородно.

— Познакомься, это Айвар, — предложила Наташа, когда Неделя, наконец, слез с евротолчка и вернулся в зал.

— Какой еще Айдар? — неприятно удивился Неделя, разглядывая блондина.

— Айвар. Он тоже едет в Пярну. На своей машине. Предложил подвезти. Я согласилась.

— Подвезти кого?

— Обоих, — встрял в разговор эстонец. — Я случайно услышал обрывок вашего разговора. Поезд в Пярну будет только вечером, поэтому я взял на себя смелость предложить свои услуги. Вы меня нисколько не обремените, друзья. Я всегда рад хорошим попутчикам.

Он говорил очень правильно, но с металлическим акцентом, отлично сочетавшимся со стальными глазами на бронзовом лице.

— Откуда ты знаешь, что мы хорошие? — выступил Неделя.

— Наташа сказала, что вы молодожены, — улыбнулся Айвар. — Вам положено путешествовать с комфортом. У вас ведь медовый месяц, не так ли?

Своей вежливостью и доброжелательностью он обезоружил Неделю. А когда тот пришел в себя, было уже поздно: они катили по гладкому шоссе, изредка перестраиваясь в левый ряд, чтобы обогнать грузовой фургон.

— Подсказать вам хороший отель? — спросил Айвар, пялясь на Наташу. — Недорогой, но очень уютный.

— Нет, спасибо, — ответила она. — Мы остановимся у родственника Сережи.

— Кто он? Может быть, я его знаю?

— Нет, — отрезал Неделя со своего места на галерке. — И вообще это не твое дело, Айвар.

Эстонец лишь пожал плечами и с этой минуты общался исключительно с Наташей, игнорируя Неделю. Она, вместо того, чтобы проявить солидарность, щебетала, как птичка по весне. Ее глаза были все время устремлены на Айвара. Незнакомое прежде чувство ревности разлилось в душе Недели, подобно едкой кислоте. Он стал дожидаться, когда же эта мучительная поездка закончится, и наконец дождался.

Впереди появился городок, состоящий из низких домиков, раскрашенных в пастельные тона. Туда вела не широкая, но идеально гладкая дорога, покрытая свежим слоем гудрона. Округа дышала чинным спокойствием и благопристойностью. Велосипедистов по пути попадалось больше, чем машин.

— Адрес, пожалуйста, — произнес Айвар, не обернувшись.

— Чего? — не понял Неделя.

— Куда вас везти?

Вопрос застиг Неделю врасплох. Лихорадочно покопавшись в памяти, он сказал:

— Это на краю города. Там дорога доходит до моря и обрывается. И еще маяк неподалеку.

— А, — кивнул Айвар. — Знаю. Вы, наверное, к старине Александру. Он у нас особняком живет. Сколько ему лет?

— Чуть старше тебя, — мстительно произнес Неделя. — Под семьдесят.

— Мне сорок два, — сказал эстонец, не моргнув глазом. — Чуть старше тебя.

Это у него был эстонский юмор такой. На Неделю он подействовал негативно, а Наташа засмеялась. Она вообще часто смеялась в этой машине. А еще часто смотрела на водителя.

Ревность в душе Недели сменилась злостью. Если бы его взгляд мог жечь, то аккуратно подстриженный затылок Айвара превратился бы в дымящийся волдырь. Но, поскольку глаза Недели не обладали свойствами лазера, эстонец продолжал безмятежно вести «ауди», совершая поворот за поворотом, пока дорога не вывела их из города на простор.

По левую руку тянулся ухоженный парк с табличками и дорожками. Справа торчали редкие сосны, перечеркивающие морской пейзаж.

— Ой, море! — обрадовалась Наташа. — Так близко!

— Вода еще холодная, но я уже плаваю, — сообщил Айвар как бы между делом, а не для того, чтобы похвастаться. — После пробежки.

Неделя с ненавистью посмотрел на море. На фоне неправдоподобно белого песка оно казалось свинцовым.

— Ты бегаешь? — не переставала восхищаться Наташа.

— Конечно, — с достоинством отвечал Айвар. — Какой мужчина не занимается спортом в наше время?

— Я не занимаюсь, — сообщил Неделя. — Но рога обломаю любому.

Его попросту не услышали. Эти двое продолжали болтать как ни в чем не бывало, словно Неделя не сидел у них за спинами. Он уставился в окно, играя желваками.

Хорошая дорога закончилась, сменившись довольно криво лежащими бетонными плитами. На глаза Неделе попался кусок изгороди из ржавой колючей проволоки, которую, возможно, натянули еще во время Второй мировой войны. Впереди машины то и дело показывались симпатичные зверьки, похожие на нутрий. Завидев машину, они ловко ныряли в кюветы или скрывались в зарослях. Один раз дорогу пересекла белка, затем молнией взлетевшая на сосну. Еще одним представителем местной фауны были утки, с треском вспархивавшие над камышами.

— Там небольшое озеро, — пояснил Айвар, махнув рукой. — Обязательно погуляйте вокруг. Там очень красиво.

— Обойдемся, — сказал Неделя.

— А я погуляю, — сказала Наташа.

Нетрудно было представить себе эту прогулку. Она, небось, наденет не джинсы, а юбку покороче. И туфли на каблуке. Пойдет вокруг озера с сумочкой через плечо, а навстречу — вот те раз! — блондинистый Айвар собственной персоной. Вышагивает величаво, по-журавлиному переставляя свои длинные ноги. Нет, бежит в красивом спортивном костюме. Кроссовки дорогие, толстовка с капюшоном.

«Привет, Наташа, вот и я!»

«Ой, привет, Айвар. Какая неожиданность!»

«Приятная?» — спросит он, скаля свои белые зубы, не знакомые с чифирем и никотином.

«Конечно, — закивает Наташа. — Я так рада тебя видеть».

«Тогда, может, пойдем потрахаемся? Вот тут, в камышах. Утки нам не помешают».

— Останови-ка, — потребовал Неделя.

На этот раз он говорил совсем тихо, но его услышали.

— Еще рано, — сказал Айвар. — Примерно километр остался.

Он показал в сторону аккуратных песчаных дюн, поросших таким же аккуратным камышом. Над ними торчала башня маяка, сейчас размером примерно с гильзу.

— Стой, — сказал Неделя.

Айвар ударил по тормозам.

— Что-то случилось?

— Сейчас объясню, — пообещал Неделя. — Выйдем.

— Сережа! — обернувшись, Наташа сделала большие глаза. — Веди себя прилично.

— Сиди. У нас просто разговор.

— Не волнуйся, Наташа, — поддержал Айвар. — Небольшой мужской разговор. Сергей хочет что-то выяснить. Правда, Сергей?

— Как раз наоборот, — вежливо возразил Неделя. — Я хочу кое-что заяснить.

Они, двигаясь на расстоянии, отошли от машины метров на двадцать. Неделя оглянулся. Теперь их прикрывали молодые сосенки, высаженные вдоль леса. Это было хорошо. Находясь на виду у Наташи, Неделя никак не мог избавиться от ощущения, что она сравнивает их: рослого красавца Айвара и его, Неделю, доходящего спутнику до плеча. Обида и злоба душили его.

— Что ты хотел? — осведомился Айвар.

Свысока, разумеется. При его росте иначе и быть не могло.

— Я хотел напомнить, — ответил Неделя. — Наташа моя жена. И мне не нравится, когда к ней подбивают клинья.

— Мы просто общаемся, Сергей. И вы не молодожены. Вы даже не муж и жена.

— Откуда ты…

У Недели перехватило дыхание.

— Я имел неосторожность слышать ваш разговор в ресторане, — сухо пояснил Айвар. — Про волков и овец, про одну кровь и так далее. Вы не производите впечатления воркующих голубков, извините, Сергей. Я не намерен лезть в ваши тайны, но о медовом месяце у старого Александра рассказывать мне не нужно.

— Так ты подслушивал, — процедил Неделя, набычась.

— Слышал, Сергей, слышал. Улавливаешь разницу?

Таким снисходительным тоном можно разговаривать с умственно отсталыми, лохами и прочими терпилами. Неделя не принадлежал ни к одной из этих категорий. Он смерил соперника взглядом, решая, как начать и провести бой, не позволив эстонцу использовать свое преимущество в росте, массе и физической силе.

Тот отступил на шаг и предупредил:

— На твоем месте я бы не делал этого, Сергей. Посмотри на мои руки. Я же просто не подпущу тебя на расстояние удара. Упрусь ладонью тебе в лоб, и тогда маши кулаками, сколько влезет. Но предлагаю воздержаться. Наташе не понравится, если мы устроим драку.

Обернувшись, Неделя выругался сквозь зубы. Наташа покинула машину и теперь наблюдала за мужчинами поверх сосенок. Ее глаза были размером с блюдце.

— Отстань от нее, — тихо произнес Неделя.

— Только если она сама попросит, — так же тихо пробормотал Айвар. — Но этого не случится. Я ей нравлюсь.

— Вы скоро? — спросила Наташа с тревогой в голосе.

— Сейчас идем, — обронил Неделя.

Он уже жалел, что перед поездкой избавился от оружия. Сейчас бы оно очень пригодилось. Небось, увидев пистолет, этот долговязый блондин сбавил бы обороты.

— Ну что? — спросил Айвар. — Мир?

— Война, — отрезал Неделя.

— Тогда, думаю, еще увидимся. А на сегодня хватит, договорились?

— Долго вы еще? — нервно спросила Наташа.

— Идем, — ответили мужчины хором.

Это вовсе не означало, что они спелись или хотя бы смирились с существованием друг друга.

* * *

Жилище бывшего вора Саши Черного было немаленьким, но порядком замшелым и запущенным: черепичная крыша двухэтажного здания потемнела от времени, высокая труба недосчитывалась нескольких кирпичей, от каменных стен веяло сыростью. Под одним кустом сидел садовый гном с отбитой головой, под другим — глиняная собака в натуральную величину. Каменная дорожка, огибавшая дом, местами заросла травой. На площадке перед высокой крутой лестницей стояла женщина примерно лет пятидесяти в короткой не по возрасту юбке и готовилась развешивать постиранное белье из стоявшего у ее ног таза. При виде незнакомцев она явно насторожилась.

— Вам чего?

Уже только по одному взгляду и заданному вопросу можно было безошибочно определить, что перед вошедшими стоит не эстонка. Полосатые гетры по колено, мини-юбка и джинсовая безрукавка не скрывали того факта, что женщина родилась и долгое время жила значительно южнее и восточнее этих краев.

— Я к деду, — сказал Неделя, не поздоровавшись. — Скажи, Сергей приехал.

— Внук? — догадалась женщина.

— Ага. Зови деда.

— Сейчас.

Мелькая полосками на гетрах, женщина сбегала наверх и вернулась с жилистым стариком, показавшимся Наташе весьма колоритным и крепким.

Прямая осанка, эйнштейновская грива седых волос, черные живые глаза — он выглядел весьма импозантно для своего возраста. Его можно было бы принять за ученого или писателя, если бы не богатые татуировки, как нарочно открытые клетчатой рубахой с закатанными рукавами и расстегнутыми на груди пуговицами.

— Вот так сюрприз! — воскликнул он. — Не ожидал, не ожидал…

Голос его звучал молодо. И, что особенно приятно, без малейшего намека на блатной жаргон.

— Ты на ученого похож, дед, — сказал Неделя. — Знаешь, который язык высунул?

— Теория относительности, — кивнул старик, которого Наташа привыкла мысленно называть Сашей Черным.

Кличка ему не шла, но и по имени-отчеству называть его не получалось.

— Ты тут времени даром не теряешь, — одобрил Неделя, имея в виду то ли эрудицию деда, то ли его сожительницу, стоявшую наверху лестницы таким образом, что снизу были видны ее трусы.

— Это Ирина, — пояснил Черный, перехватив взгляд внука. — Моя домработница. А ты с кем?

— Моя личная секретарша, — осклабился Неделя.

Наташе шутка не понравилась. При всех своих достоинствах ее спутник по всем параметрам проигрывал Айвару. Впервые после истории с Сочиным и его дружками Наташа обнаружила, что ее еще могут интересовать и волновать мужчины. Неделя ее спас, а Айвар всего лишь подвез, но успел занять в ее сердце значительно больше места.

— Мы друзья, — сказала Наташа.

— Понятное дело, — кивнул Саша Черный. — Прошу в дом, молодые люди.

Он разговаривал и вел себя так, словно у него не было никакого уголовного прошлого. Почему же тогда выставлял напоказ свои наколки? Размышляя об этом, Наташа поднялась по ступеням между двумя мужчинами, молодым и старым. Ей вдруг представилось, что она идет на эшафот.

Комната, в которой они оказались, была темноватой, но очень чистой и без неприятных запахов. Старомодная дубовая мебель создавала ощущение покоя и благополучия. В камине весело полыхал огонь, на стене мерно тикали часы с маятником. За одним из окон виднелись сосны, за которыми угадывалась стальная морская гладь.

— Вы надолго? — спросил Саша Черный, когда все расселись — кто на диване, кто в креслах.

— Недельку перекантуемся, — сказал Неделя. — Или больше. Не возражаешь, дед? Сам звал в гости.

— Когда это было…

— Мы вас напрягать не станем. Пересидим, осмотримся.

— Ты в бегах? — нахмурился старик. — С легавыми на хвосте?

Стало ясно, что седая «профессорская» шевелюра и вежливые манеры не меняют его сущности, а лишь маскируют ее.

— Я чистый, — заверил его Неделя. — Ни одна падла не знает, где меня искать. Мусора не нанес — ни на хвосте, ни под хвостом.

— А твоя мару… твоя девушка? Как тебя зовут?

Взгляд Саши Черного уперся в Наташу. Она невольно поежилась. Никогда еще она не ощущала человеческий взгляд столь отчетливо. Ее словно насквозь проткнули.

— Наташа, — промямлила она.

— Теперь ты Лена Кравченко, — прикрикнул Неделя. — Привыкай.

— Не встревай, — осадил его дед.

Его глаза были по-прежнему устремлены на гостью, выворачивая ее наизнанку. Она чувствовала себя беззащитной и уязвимой, как на гинекологическом кресле.

— Пойдем-ка, — сказал Саша Черный.

— Куда? — испугалась Наташа.

— Потолкуем. Должен же я получше узнать девушку своего внука.

— Я не его девушка!

— Тем более, — заключил старик.

— Дед! — вмешался Неделя.

— Ты пока с Ириной поболтай.

По всей видимости, дед по-прежнему имел немалое влияние на внука, потому что последний смирился с неизбежным.

— Только без этих своих рентгеновских взглядов, — предупредил он. — А то запугаешь девушку, заикаться начнет.

— Не начну, — неожиданно осмелела Наташа. — Я, как ты помнишь, не трусиха. Могу за себя постоять.

— Вот это по-нашему, — одобрил Саша Черный. — Ну, пошли.

Они уединились в комнате, которая с равным успехом могла служить как кабинетом, так и мастерской. Старинный письменный стол соседствовал здесь с плохо оструганным верстаком, картины в рамах — с эротическими плакатиками, а окно было завешено клетчатым пледом.

— Сейчас я угощу тебя рюмочкой «Канну Кукк», — пообещал Саша Черный, устроив гостью за столом, накрытым допотопной плюшевой скатертью с кистями.

— Что такое «Канну Кукк»? — насторожилась Наташа.

— Превосходный малиновый ликер, после которого усталость как рукой снимет.

— Я не устала.

— Тогда просто для настроения.

С этими словами старик вытащил из буфета квадратную бутылку и наполнил две стопки ядовито-красной жидкостью.

— Нравится? — спросил он.

— Так я еще даже не попробовала, — сказала Наташа.

— Я про этот занюханный городишко, — пояснил Саша Черный. — И про дом свой.

— Очень уютно, — сказала Наташа, стараясь не обращать внимания на пятна плесени, проступившие сквозь побелку потолка.

— А вот я думаю, что молодая девушка здесь способна зачахнуть от тоски, — возразил старик. — Или удавиться. По доброй воле в такую дыру никто не запрется.

— Но вы же живете… Ваше здоровье!

Наташа лихо опрокинула рюмку. Во рту разлился приторный вкус малины.

— Вкусно, — сказала она, хрустя засахаренными кристалликами. — Напиток богов. Эстонских.

Саша Черный пропустил комплимент мимо волосатых ушей.

— Я поселился здесь, потому что был не в ладах с законом, — пояснил он. — Сдается мне, ты здесь по этой же причине.

— Почему вы так решили? — спросила Наташа, оттягивая время исповеди.

— По своей воле ты бы с моим внучком не связалась. Разные вы. Он вор, бандит, на нем клейма ставить негде. А ты, полагаю, студентка. Что у вас может быть общего?

То ли ликер подействовал, то ли доверительный, сочувственный тон старика. Его глаза были уже не пронизывающими, а мягкими и печальными. Такому человеку хотелось пожаловаться на свою судьбу и попросить совета, как жить дальше.

— Вы правы, — вздохнула Наташа. — Мы оба в бегах. Что там у Сергея приключилось, я не в курсе, а я… Можно мне еще ликеру?

— Зачем же травиться этой приторной гадостью, когда у меня есть кое-что получше, — с этими словами Саша Черный выставил на стол бутылку коньяка и две новые стопки, такие же мутные, как и предыдущие. — Угощайся, не стесняйся. Тебе необходимо снять стресс и выговориться хорошенько…

Так оно и было.

— Был у меня парень… — начала Наташа, выпив первую порцию.

Старик подпер щеку, приготовившись слушать.

Он был воплощением внимания и понимания.

Глава двадцатая. Эстонское гостеприимство

Мансарда, отведенная постояльцам, была обставлена с поистине спартанской простотой: квадратная кровать, шкаф из фанеры, оклеенный пленкой, застеленный скатертью столик с ламповым телевизором, вычурная этажерка, скособочившаяся под тяжестью собрания сочинений Льва Толстого, пара стульев, позаимствованных из разных гарнитуров, тюлевые занавески, узкая ваза с засушенными камышами, светильник на четыре рожка, выполненных в виде стеклянных тюльпанов. Все это создавало музейную атмосферу то ли семидесятых, то ли шестидесятых годов прошлого века. Только вполне современная кровать выпадала из общего стиля.

— Приляг, — предложил Неделя. — Здорово ты нарезалась.

— Я абсолютна трезвая, — с трудом выговорила Наташа.

Она побаивалась, что если ляжет подремать, то наверняка разомлеет и уснет, чем не замедлит воспользоваться спутник. Когда-то Наташа слышала, какие гадости проделывают уголовники со своими половыми членами, чтобы пронимать женщин до глубины души, и с ужасом представляла себе, что Неделя сотворил себе нечто подобное. Ей была неприятна мысль не только о настоящей близости с ним, но и о вынужденном соседстве.

Сколько времени им придется провести в этой пыльной комнате под скатом крыши? И как долго Неделя будет соблюдать приличия? Где гарантия, что он не овладеет Наташей силой? Говорит он красиво, но дед дал ему отличную характеристику: «Вор и бандит, на котором клейма ставить негде». Раз он с такой легкостью убивает мужчин, то почему бы ему не насиловать женщин? Ведь Наташе деваться некуда. Она не побежит в полицию жаловаться. Ей придется терпеть.

Или искать защиты… у Айвара.

Скрывая смятение, Наташа стала осматривать новое место обитания. Ванная комната, совмещенная с туалетом, размещалась рядом со спальней. Кроме того, на втором этаже имелось еще три двери. За двумя из них находились захламленные чуланы. Третья была заперта. Заглянув в замочную скважину, Наташа увидела лишь темноту.

— Что ты там забыла? — спросил Неделя.

Его голос, неожиданно прозвучавший за спиной, заставил Наташу подскочить на месте. Она поспешно повернулась к нему лицом. Краска залила ее лицо.

— Испугалась? — он засмеялся. — Правильно. Никогда не позволяй подкрадываться к себе сзади.

— Пошляк! — выпалила Наташа.

Его лицо вытянулось.

— Ты что, белены объелась? Я ничего такого не имел в виду.

Оставив его стоять в коридоре, Наташа отправилась в ванную комнату. Вода была едва теплой, но подкручивать колесико бойлера она не решилась. Приняв душ, она вернулась в спальню с махровым тюрбаном на голове. Одеяние ее состояло из просторной футболки и спортивных бриджей на голое тело. Постиранные вещи пришлось оставить сушиться в ванной, и Наташе было неприятно думать о том, что Неделя вздумает их разглядывать или даже трогать. Его присутствие раздражало ее все сильнее.

Неделя действительно принял душ после Наташи и, разумеется, не оставил без внимания белье и колготки, висящие на бечевке. Незатейливые вещицы тронули его. Они показались ему знаком доверия, оказываемого Наташей. Порой она была слишком капризной и раздражительной, но ее состояние было объяснимо. У девушки вся прежняя жизнь пошла прахом, она не знала, что с ее родителями и что ждет дальше ее саму. Для этого Неделя и находился рядом. Чтобы защитить, успокоить, поддержать.

И не спугнуть неосторожным взглядом или словом.

Отведя взгляд от Наташиных вещей, Неделя забрался в облупившуюся чугунную ванну и принял такой холодный душ, что в висках заломило, но зато из головы разом вышибло лишние мысли.

Когда он вошел в комнату, Наташа лежала лицом к стене, укрытая единственным одеялом. Не обнаружив нигде сброшенной футболки, Неделя сердито обругал себя за то, что продолжает думать о том, о чем думать не следует.

— Ты ему все рассказала? — спросил он, имея в виду деда.

— Все, — пробормотала Наташа глухо.

— А он?

— Сказал ни о чем не беспокоиться. Мы можем оставаться здесь, сколько понадобится.

— Я знал, что здесь будет классно, — кивнул Неделя. — Со мной не пропадешь.

— Это я уже поняла.

А что, если взять и забраться к ней под одеяло? Вдруг не откажет?

Взгляд Недели застыл, как у кота, подкрадывающегося к птичке. Он сделал маленький шажок вперед.

К счастью, в этот момент в дверь постучала Ирина и сообщила, что через десять минут гостей ждет торжественный ужин.

Спустившись вниз, Неделя и Наташа обнаружили накрытый стол и колдующую рядом Ирину в клетчатом фартуке и неизменных полосатых гетрах. Интригующе улыбаясь, она пообещала познакомить их с традиционной эстонской кухней, состоящей, по ее выражению, из простых, но сытных блюд.

— Как отдохнули? — игриво осведомился Саша Черный, вышедший к ужину в бежевом фетровом сюртуке с витыми шнурами на груди. От него пахло одеколоном и нафталином.

— Спасибо, прекрасно, — улыбнулась Наташа.

— Голова не болит?

— Если и так, то сейчас подлечимся, — подмигнула Ирина и покинула комнату.

Возвратилась она с подносом и принялась расставлять перед едоками дымящиеся тарелки с супом. Обмениваясь оживленными репликами, все дружно заработали ложками. Неделе суп не понравился. В нем было много чего намешано: и ячневая крупа, и перловка, и картофель, и горох, и даже клецки. Не доставало лишь соли и перца, отчего похлебка была совершенно безвкусной.

— Нравится? — спросила Ирина.

— Специй не хватает, — отметил Неделя, кривясь.

— А ты добавь кастмеда, — предложила Ирина, кивая на соусницу с подозрительной белесой жижей.

— Что это за хрень?

— Не хрень, а молочная подливка, без которой невозможно оценить по достоинству эстонскую кухню. Лей, лей, не жалей.

Неделя рискнул, и тотчас пожалел об этом. Похлебка сделалась мутной и кислой на вкус. Положение спасало лишь темное пиво «Сааре», выставленное на стол дедом.

— Настоящий эстонский ужин получился, — похвалила Наташа, когда с основными блюдами было покончено. — Ты, Ира, наверное, не только местную кухню, но и язык знаешь?

— Немного, — похвасталась Ирина. — Чтобы выучить эстонский, в первую очередь следует освоить произношение гласных. «А» звучит как в слове «сядь». «О» следует произносить как в слове «бьет». А «у» произносится со сложенными трубочкой губами. — Ирина сопроводила рекомендацию, протяжно протянув: «чу-у-уть».

— Скажи что-нибудь по-эстонски, — попросил Неделя, чтобы поддержать разговор.

— Хеад исту, харра Сергей и харра Наталья, — улыбнулась Ирина.

Отметив про себя, что все ударения падают на первый слог, Наташа заинтересованно приподняла брови:

— Что это значит?

— Она пожелала вам приятного аппетита, — рассеянно пробормотал Саша Черный, уставившись на дисплей своего мобильника.

Весь вечер ему приходили какие-то сообщения, на которые он изредка отвечал.

— Что пишут, дед? — не выдержал Неделя.

— Ерунду разную, — был ответ. — Один старинный приятель хочет дом в Литве купить, а за советами ко мне обращается. Как будто Литва и Эстония — это одно и то же.

— Для них вся Прибалтика одно и то же, — вставила Ирина с кислым видом.

— Пожалуй, мне пора на боковую, — сказал старик, зевая. — Для вас, может, еще время детское, а я, знаете, привык ложиться рано.

— День, ночь — сутки прочь, — вспомнил тюремную прибаутку Неделя. — Помню, по первой ходке я все старался спать подольше. Думал, так время быстрее идет.

Дед, покосившись на него, встал, пожелал всем доброй ночи и вышел.

— Не любит о прошлом, — пояснила Ирина вполголоса. — Он теперь совсем другой жизнью живет.

— Это я понял, — сказал Неделя и тоже зевнул, протяжно и с наслаждением. — Что-то и меня тоже в сон клонит. Пойдем, Наташа?

Ей показалось, что он обратился к ней тоном собственника.

— Я еще посижу, — сказала она.

— Поможешь со стола прибрать, — обрадовалась Ирина.

Моя посуду, они болтали о том о сем, а потом Наташа тихонько поднялась наверх. Неделя слегка похрапывал, в комнате пахло перегаром. Наташа, не привыкшая спать в непроветриваемом помещении, открыла окно. Глядя в ночь, она увидела, как открылась калитка и во двор вошел хозяин дома. Он сделал пару шагов, когда его окликнули снаружи, и он вернулся, чтобы переброситься с невидимым визитером еще парой фраз. Проходя по дорожке под окном, он что-то печатал на клавиатуре телефона.

Наташу это насторожила, но, поразмыслив, она решила, что у старика вполне могут быть дела, в которые он не хочет посвящать внука. Как ни крути, Неделя оставался бандитом, тогда как дед порвал с преступным прошлым и жил чинной благопристойной жизнью. Интересно, кем ему приходится Ирина? Ноги у нее еще ничего, не дряблые, но все же она напрасно носит короткие юбки, словно маленькая девочка.

Оглянувшись, Наташа постояла, прислушиваясь. Неделя уже не храпел, но и не шевелился. Может, затаился, чтобы ее не спугнуть? Наташа провела ногой по вытертому ковру. Нет, на полу она спать не ляжет. Во-первых, твердо, а во-вторых, в доме водились мыши, которых Наташа ужасно боялась. Одна выскочила сегодня из мусорного ведра под мойкой, другая пересекла коридор прямо перед ее носом. Если такая маленькая тварь пробежит по телу ночью, можно обмочиться от страха.

Не раздеваясь, Наташа подкралась к кровати и осторожно, медленно, движение за движением, улеглась на краю. Когда она, действуя так же осторожно, натянула на себя одеяло, Неделя повернулся к ней, наклонился и тронул за бок:

— Ты почему одета? Не…

Наташа резко ударила его локтем. Она целилась в подбородок, а попала в губы, которые тотчас потемнели и словно бы расплылись во мраке.

— Неудобно будет спать, — закончил Неделя, повернулся к Наташе спиной и затих.

Она уставилась в потолок, пережидая, пока перепуганное сердце перестанет рваться из груди.

* * *

Глянув на себя в зеркало во время утреннего бритья, Неделя увидел, что нижняя губа его лопнула. Так ему и надо. Какого черта он полез к Наташе ночью? Она ведь ему доверилась, не стала возражать против того, чтобы они жили в одной комнате. Правда, постоянно цепляется и огрызается, но это у нее самозащита такая. Гордая девушка, не может вот так сразу подчиниться чувствам и броситься в любовь, как в омут, с головой. Что ж, такое поведение заслуживает уважения.

Тронув себя за губу, Неделя улыбнулся. Если Наташа не подпускает к себе его, своего близкого человека, то остальных она отошьет так, что им мало не покажется. Те три жмура, которые ее домогались, узнали это перед смертью. О такой спутнице жизни можно только мечтать. Верная будет подруга.

Вернувшись в комнату, Неделя обнаружил, что Наташа переоделась, приобретя совершенно новый облик. На ней были великоватые голубые джинсы, подкатанные внизу, и байковая рубашка в черно-красную клетку, рукава которой девушке тоже пришлось закатать. Изменила она и прическу — зачесала волосы назад и надела сверху обруч с божьей коровкой, чтобы они не падали на лицо.

— Тебе идет, — одобрил Неделя.

— Не болтай ерунды, — откликнулась Наташа. — Я на чучело похожа.

— Ты самое красивое на свете чучело.

— Подлизываешься? Думаешь, это тебе поможет?

Неделя тронул себя за распухшую нижнюю губу.

— Здорово ты меня вчера.

— Ты еще легко отделался, — сказала Наташа. Она села на кровать, нервно переплела пальцы и спросила: — Мы что, так и будем здесь сидеть? Как в тюремной камере?

— Ты не знаешь, что такое тюремная камера, — усмехнулся Неделя.

— И не хочу знать! — внезапно сорвалась она на крик. — Я не собираюсь в тюрьму, ясно?

— Ясно, ясно, — примирительно произнес он. — Чего ты психуешь? Гулять хочешь? Пойдем погуляем.

— После завтрака, — сказала Наташа. — Твой дед повезет нас на экскурсию. Говорит, у него полный сарай велосипедов.

— Натырил где-то, — осклабился Неделя. — Узнаю деда.

— Тебе бы все тырить, — язвительно прокомментировала Наташа и включила телефон. — Интернет здесь ужасный. Каждая страница по минуте грузится.

— А ты плюнь. Зачем тебе интернет? Наслаждайся покоем и природой.

Она подняла на него укоризненный взгляд:

— Между прочим, у меня есть отец и мать. И я за них переживаю.

— Думаешь, я не понимаю?

Не ответив, Наташа погрузилась в интернет. Некоторое время ее лицо было просто сосредоточенным. Потом оно просияло.

— Что там? — оживился Неделя.

— Мама написала, — ответила Наташа. — В «Фейсбуке». Господи! Я так рада за нее! А папа… папа… — она зашмыгала носом. — Он пойдет под суд.

— Его взяли?

— Нет. Он сам явился в Верховный Суд и сдался. Как думаешь, его посадят?

— Скорее всего, — Неделя пожал плечами. — Если только не докажет, что действовал в порядке самозащиты.

— Докажет! — воскликнула Наташа. — Маме теперь не придется скрываться. Она обойдет всех знакомых, всех родственников и обязательно найдет деньги.

— Хорошо, если так.

— Сомневаешься? Напрасно. Моя мама всегда добивается цели.

Наташа дочитала и подняла голову, уставившись на Неделю прищуренными глазами:

— А Каравана твоего арестовали. И Распопова заодно. Их увезли в столицу. Там они не откупятся.

— Они мне не кореша, — сказал Неделя, задетый упоминанием Каравана как «его». — Мне плевать, что с ними будет.

— Распопов хотел нам помочь.

— Хотел и помог — разные вещи. Он обделался от страха и всех сдал.

— А ты на его месте не сдал бы? — спросила Наташа.

Она сделала это из духа противоречия. Ей нужно было дать выход своему раздражению, вызванному постоянным присутствием Недели.

Он внимательно посмотрел на нее, покачал головой и коротко произнес:

— Нет.

Это было правдой, и эта правда читалась в его взгляде.

Наташа отвела глаза.

— Пойдем завтракать, — сказала она. — Кушать хочется.

Глава двадцать первая. Дикая природа, дикий пляж

— А теперь в путь! — бодро воскликнул Саша Черный, когда тарелки опустели и какао осталось лишь на дне чашек. — Сегодня у нас велосипедная прогулка.

Он повернулся к Неделе:

— А потом я покажу тебе маяк.

— Почему только ему? — надула губы Наташа.

— Так надо, — туманно ответил старик. — Ну, собирайтесь. Через пять минут отправляемся.

— Дед, — тихо сказал Неделя, когда они остались вдвоем. — Я вообще-то сто лет на велике не катался. С детства.

— Перед девушкой неудобно? — Саша Черный подмигнул. — Так иди потренируйся, пока она возится. Наши пять минут для женщин — все пятнадцать, если не двадцать.

— Где лайбы? — деловито осведомился Неделя.

— Пойдем, покажу.

Они спустились во двор и поочередно выкатили четыре велосипеда из кладовой под лестницей. Неделя выбрал себе приземистый велосипед на толстых шинах.

— Это для горных дорог, — предупредил дед.

— А по дороге на нем нельзя?

— Можно. Просто передачу надо переключить…

Он показал принципы управления современным велосипедом.

— Как автомобиль прямо, — восхитился Неделя. — И остальные не хуже. Хозяева не засекут?

— Я не лох, чтобы воровать рядом со своим домом, — отрезал дед, впервые сделавшись похожим на прежнего Сашу Черного.

— Как ты, кстати, эту хату отхватил? Не купил же?

Задав вопрос, Неделя оседлал велосипед, приноравливаясь к его весу и конструкции.

— Добрые люди оставили, — ответил дед. — В знак любви и уважения.

— Померли, небось?

— Есть такое дело. Езжай. Хватит мне допрос устраивать.

Виляя передним колесом, Неделя поехал по лужайке, протянувшейся от входа до сада. Сделав пару разворотов, он освоился настолько, что смог думать не только о том, как сохранять равновесие, держать руль и притормаживать, не прокручивая педали назад, а используя ручной тормоз.

Сегодняшним утром дед словно бы несколько раз приоткрыл маску, которую носил с момента встречи. В Неделе росла уверенность, что эти седые лохмы, барские шмотки и витиеватая речь — лишь маскарад, чтобы скрывать свою истинную сущность. От кого и зачем? Зачем бы деду понадобилось пудрить мозги внуку, который его знал как облупленного и не имел ничего против. И не ради Наташи затевался этот спектакль. Что-то здесь было не так. Саша Черный оставался Сашей Черным, и его воровская натура никуда не делась. И местные жители не зря относились к «старине Александру» с опаской. На самом деле он был волком в овчарне.

Эти мысли напомнили Неделе о вчерашней стычке с Айваром. Он тут же потерял управление, въехал через куст роз на клумбу и запрыгал на расставленных ногах, уронив велосипед и удерживая его за вывернутый руль. Результатом была ушибленная лодыжка и сердитый окрик Ирины:

— Эй! Не смей цветы коцать! Я что, даром корячилась?

С ней тоже все стало ясно. Дед осадил подругу взглядом, но было поздно. Ирина тоже была воровкой, избравшей новую личину. Открытие не насторожило Неделю, а успокоило. Он не видел ничего странного, что эти двое не желали привлекать к себе внимание эстонцев. Скорее всего, домом они завладели хитростью и теперь желали прожить здесь остаток своих дней без осложнений. Неделя не мог их за это винить. Он и сам с радостью обосновался бы в таком же тихом уголке на пару с Наташей. Однажды это случится. Будут у них и детишки, и все остальное, что нужно для полного счастья. Неделя сделает все, чтобы так и было. Хоть самой Судьбе глотку перегрызет.

С такими мыслями он отправился в путешествие по окрестностям Пярну. Четверо велосипедистов резво прокатились по дороге, попетляли немного в парке и выехали на песчаный холм, возвышающийся над морем.

Здесь все четверо, не сговариваясь, остановились, упершись ногами в песок, чтобы удерживать под собой велосипеды. Вид с дюны был отличный. Вокруг, сколько хватало глаз, расстилалась серо-зеленая морская гладь, по которой катились белые валы прибоя. Сочетание прохладного ветра и горячего солнечного света было восхитительным. Пахло хвоей и йодом. Волны, набегая на пустынный пляж, уползали обратно, волоча за собой ажурные лохмотья пены и жгуты водорослей.

— До маяка чуть больше километра, — сказал Саша Черный, кивая на красно-коричневую башню в конце песчаной косы. — На велосипедах туда не доберешься — колеса вязнут. Придется идти пешком. Дамы остаются сторожить велосипеды.

— С удовольствием, — согласилась Ирина. — Нечего нам делать на вашем дурацком маяке.

Неделя отметил про себя, что она опять контролирует свою речь, не срываясь на «феню».

— Не возражаю, — решила Наташа. — Когда еще выпадет возможность искупаться в Балтийском море.

— Вода холодная, — предупредил Неделя. — Это север. Тут вода только к середине лета прогревается. Я бы на твоем месте воздержался.

— Это потому, что ты неженка, — сказала Наташа. — А я девушка решительная. Меня холодной водой не запугаешь.

Она говорила это лишь для того, чтобы поддеть Неделю. Но Ирина неожиданно ее поддержала.

— Составлю тебе компанию, — заявила она.

— Правильно, — одобрил Саша Черный. — Закаляйтесь. Жизнь впереди длинная. Много здоровья понадобится.

— Дед, — подал голос Неделя. — Мы собираемся бросить их одних?

— Кто-то должен сторожить велосипеды, — старик был неумолим.

Наташа заколебалась. Не слишком ли она беспечна? Может быть, лучше пойти с мужчинами?

— Да? А кто меня саму посторожит? — спросила она, озираясь по сторонам. — Совершенно безлюдное место.

— Я давно здесь живу, но на моей памяти нет ни одного преступления, совершенного в этих местах, — вмешалась Ирина.

— Если не считать угона велосипедов, — съехидничала Наташа.

Старый вор засмеялся, в очередной раз обнаружив сходство с великим Эйнштейном.

— Ты права, девочка. Но гулять по окрестностям можно без опаски. Здесь вас никто не увидит и тем более не обидит. Купайтесь на здоровье.

— Я без купальника, — пробормотала Наташа.

— И я тоже, — сказала Ирина. — Вот и славно. Купаться одетыми на диком пляже — дурной тон.

— Таким красавицам, как вы, нечего стыдиться, — подмигнул Саша Черный.

— Дед, — негромко, но очень внятно произнес Неделя, — ты смущаешь мою девушку, а меня нервируешь. Придержи помело… то есть язык.

— С каких пор я твоя девушка? — рассердилась Наташа. — Захочу купаться и буду.

Саша Черный опять засмеялся, но уже другим смехом — дребезжащим, неприятным. Его седые лохмы беспорядочно шевелились на ветру. Избавившись от воровского жаргона, он выглядел так, словно всю жизнь протирал штаны в каком-нибудь научно-исследовательском институте, пока не вышел на пенсию, чтобы насладиться отдыхом на свежем воздухе. Из-за этой перемены он казался Неделе почти незнакомым, чужим.

— Чур, на ходу не оглядываться, — предупредила Ирина. — Не поплаваем, так хотя бы позагораем. Вспомним молодость.

— Это у тебя все в прошлом, — сказал Саша Черный. — Наташа само воплощение молодости.

— Дед! — повторил Неделя, процедив короткое слово сквозь зубы.

Дед досадливо вздохнул.

— Я в том возрасте, когда мужчины уже не способны ни на что, кроме комплиментов, — сказал он. — А ты меня и этого последнего удовольствия лишаешь, Серега.

— Ладно, идите, — окончательно решилась Наташа. — Только недолго, ладно?

— Туда и назад, — пообещал старик. — Мы быстро. Пойдем, внучек. — Он выразительно посмотрел на Ирину. — Оставляем девушку на твою ответственность. Глядите, чтобы судорога не приключилась.

— Все будет в порядке, — пообещала сожительница.

Неделя переступил с ноги на ногу.

— Слушай, дед, а что мы на маяке забыли? — буркнул он. — Какого черта мы туда премся? Красотами природы любоваться?

— Не только, Сережа. Не только.

— Что еще?

Дед качнул головой, давая понять, что расскажет по пути.

— Так у вас от меня секреты? — крикнула Наташа им вслед.

Они не обернулись. Ветер унес ее слова в противоположном направлении. Туда, куда планировали чайки, похожие на клочья бумаги, подхваченные воздушным потоком.

* * *

Ирина не смотрела на чаек, они ей были не интересны.

— Раздеваемся? — задорно предложила она.

Наташа поежилась. Затея с купанием была неумной, однако и на попятный идти не хотелось. Наташа привыкла побеждать. Даже маленькая победа над собой ее радовала.

«Ничего страшного, — решила она. — Окунусь и сразу на берег. Вытираться, правда, нечем, но на ветру быстро обсохну».

Раздевшись до трусов, она обхватила себя руками, дожидаясь, пока спутница избавится от гетр и останется в чем мать родила. Грудь у нее была вислая, козья. Волос внизу слишком много.

— Трусы намочишь, — предупредила она, первой приближаясь к линии слабого прибоя. Мужчины успели перевалить через песчаный холм и скрылись из виду. Воровато посмотрев по сторонам, Наташа приспустила трусы и вышагнула из них, высоко поднимая ноги. По коже побежали щекочущие мурашки, вызванные не столько ветром, сколько собственным безрассудством.

Размахнувшись, она попыталась добросить скомканные трусы до остальных вещей, оставшихся на песке. Ветер развернул их и забросил метров на пять дальше. Испугавшись, Наташа побежала за ними, пока их совсем не унесло.

Когда она вошла в воду по колено, у нее уже зуб на зуб не попадал. Ирина сильными мужскими саженками плавала вдоль берега. Ее волосы были мокрыми и прилипли ко лбу.

— Смелей! — крикнула она. — С разбегу!

— Даже не знаю, — поежилась Наташа. — Я, наверное, воздержусь.

— Трусиха.

Протирая глаза, Ирина побрела к берегу. Удивительно, как ей удавалось плавать на этой отмели. Вода едва доходила ей до пояса.

Наташа повернулась, чтобы идти к одежде.

— Погоди, — окликнула ее Ирина. — Что-то острое в глаза попало. Больно.

— Что там?

— Как будто стекло. Погляди, глаз на месте?

Ирина остановилась, запрокинув голову. Наташа зашла в воду, чтобы стать рядом. В ту же секунду, победно хохоча, Ирина обхватила ее за туловище и, пятясь, потащила за собой. Все произошло так неожиданно, что Наташа не оказала сопротивления. Не успев даже издать протестующего возгласа, она упала вместе с Ириной, подняв тучу брызг.

«Дурацкая шутка!» — подумала она.

Но это была не шутка. Вместо того чтобы продолжать веселиться, Ирина навалилась на соперницу сверху, не позволяя ей высунуться на поверхность, чтобы глотнуть воздуха.

Наташа негодующе замычала под водой. Страшно не было. Просто очень хотелось дышать. В середине груди разгорался готовый лопнуть огненный шар.

Ирина не отпускала. Чувствуя, как слабеют ее руки, Наташа несколько раз попыталась сбросить с себя противницу, однако та была сильнее, решительнее и проворнее. В Наташину глотку хлынула вода. Она услышала далекий, совершенно ведьмовской крик Ирины, но слова были неразборчивы. В глазах потемнело, сознание начало угасать.

Следующее, что почувствовала Наташа, это ужасное, нестерпимое давление на грудь и что-то теплое, дурно пахнущее, льющееся из ее рта по щекам и ушам. Потом к ее губам прижались чужие, твердые губы и стали закачивать в нее свое дыхание.

«Неделя, — поняла Наташа. — Я голая на песке, а он пользуется моментом».

Оскалившись, она пустила в ход зубы, укусившие что-то податливое, теплое. Раздался хриплый вопль, заставивший Наташу поднять тяжелые веки. Над ней нависал мужской силуэт, неразличимый на фоне солнечного неба.

— Это же было искусственное дыхание! — воскликнул он, шепелявя.

Наташа напрягла зрение и различила над собой лицо, принадлежащее не кому иному, как Айвару.

— Извини, — сказала она.

Точнее, хотела сказать, потому что вместо речи из нее полилась вода.

— Ты целую вечность была без сознания! — сказал он. — Я уже думал, что не смогу привести тебя в чувство. Черт!

Сообразив, что его тирада звучит довольно невнятно, он поморщился и плюнул красным.

— Язык болит, — пожаловался он.

— Извини, — повторила Наташа. На этот раз без воды. Теперь внутри нее разливался только восхитительно чистый воздух.

— Ничего, — пробормотал он. — Как там у вас говорят? До свадьбы заживет.

— Это можно считать предложением руки и сердца?

Наташа хотела пошутить, но получилось неуклюже. Вместо того чтобы улыбнуться, Айвар нахмурился и кивнул:

— Конечно.

От неожиданности Наташа почувствовала себя так, будто снова очутилась под водой. Ей стало нечем дышать. Запас воздуха в легких неожиданно закончился, а сделать вдох не получилось.

— Только времени на размышления у тебя очень мало, Наташа, — предупредил Айвар. — Мне сегодня позвонили и сообщили, что завтра нужно срочно выходить в море. Если ты согласишься, мы поплывем вместе. Капитанская каюта большая. Поместимся.

Все было как в сказке, только обручального кольца не хватало.

Стоило подумать об этом, как оно появилось, заманчиво поблескивая в руке эстонца.

— Сразу после звонка я смотался в Таллинн и примчался обратно, чтобы найти тебя, — пояснил он. — Позволишь надеть его тебе на палец?

— Да, — ответила Наташа. — А куда мы поплывем?

— В Сингапур. Вокруг Африки. Это будет почти кругосветное путешествие.

— А где Ирина?

Наташа приподнялась, оглядываясь по сторонам.

— Та женщина, которая пыталась тебя утопить? — догадался Айвар. — Мне пришлось ее ударить как следует. Она упала, и тогда я занялся тобой.

— А она?

— Подхватила вещи и сбежала. Голая.

— Ой! — спохватилась Наташа. — Мне нужно одеться.

Она вскочила, но он ее удержал.

— Погоди. Это дело не требует отлагательств.

С этими словами Айвар завладел ее рукой и надел на подставленный палец золотое колечко со сверкающим камушком. Они стояли так близко, что он не мог видеть Наташу ниже плеч.

— Как ты угадал размер? — удивилась она, поворачивая руку так и этак.

— Я купил три кольца, — признался Айвар. — Чтобы наверняка.

— Это непозволительное расточительство!

— Нам все равно в Таллинн. Две штуки вернем.

— Ты предусмотрительный!

— Очень, — подтвердил он и деликатно сплюнул кровь на песок. — Теперь полагается поцеловать тебя, но с этим придется подождать.

Айвар с извиняющейся улыбкой поводил языком во рту.

— Тогда просто отвернись, — попросила Наташа.

Ей вдруг сделалось ужасно холодно. Поспешно одеваясь, путаясь в рукавах и штанинах, она догадывалась, что причина этого леденящего, смертельного холода кроется не в ветре, дующем с Балтики. Подняв голову и придерживая растрепавшиеся волосы, она посмотрела в сторону маяка. Никто не возвращался оттуда. Оба Неделиных, молодой и старый, как сквозь землю провалились.

При этой мысли Наташа похолодела еще сильнее.

— Пошли отсюда! — крикнула она Айвару. — Быстрей! Быстрей же!

И, не дожидаясь его, она побежала.

Когда Айвар последовал за ней, пляж опустел. Брошенные велосипеды громоздились на песке нелепой кучей.

Глава двадцать вторая. Никто не заплачет

В тени башни маяка было прохладно и сумрачно. От высокого фундамента, сложенного из обтесанных известняковых глыб, тянуло сыростью и тленом.

— Теперь скажешь, зачем мы сюда приперлись? — спросил Неделя, чувствовавший себя все неувереннее по мере отдаления от Наташи.

— Пошепчемся, — сказал дед, колдуя над огромным навесным замком. — Есть тема.

Он опять был прежним Сашей Черным, прожженным до мозга костей вором.

— Какая тема? У тебя там нычка?

— Ага. Волыны. Нужно перетереть, что с ними делать.

— Тут я не при делах, — предупредил Неделя.

— Не очкуй. Побазарим и все.

Тяжелая дверь распахнулась, выпуская запах затхлой сырости. Мужчины вошли и прищурились, привыкая к полумраку. Дневной свет, проникавший сверху, падал на ржавую винтовую лестницу, повторяя ее геометрические изгибы и изломы. Задрав голову, Неделя присвистнул. Эхо повторило свист и преумножило. Получилось звонко.

— Не учел, — пробормотал Саша Черный.

— Чего? — не расслышал Неделя.

— Эхо, тля. А я хотел по-тихому. Или не услышат, как считаешь?

Неделя заморгал, не веря глазам. Дед, отошедший на безопасное расстояние, держал перед собой пистолет. Ствол был недвусмысленно направлен в живот Недели.

— Такие дела, внучек, — вздохнул старый вор. — Придется тебя пришить. Не держи зла.

— За что, дед? — опешил Неделя.

— Думаешь, я просто так тут чалюсь? Общак на мне.

— Но ты говорил…

— Мало ли что я говорил. Такие вещи не для посторонних ушей.

— Зачем же ты сейчас сказал? — спросил Неделя, следя за дедовским пальцем внутри предохранительной скобы. — Молчал бы. Спровадил бы нас и все.

— Я так и хотел, — досадливо крякнул Саша Черный. — Но поздно было. От вас палево, Серега. Тебя воры ищут, шмару твою — мусора. Мне предложили самому тебя завалить и закрыть вопрос. Пришлось соглашаться. Иначе тут завтра толпы будут шариться, а мне общак держать надо.

В груди Недели стало тоскливо и пусто.

— Скажи, что мы слиняли, дед, — попросил он.

— Поздно, — повторил Саша Черный. — Ирка стукнула. Она не зря ко мне приставлена.

Неделя с усилием сделал вдох.

— Ты оставил ее с Наташей, чтобы…

— Она сама осталась. Так братва решила. Вчера маляву принесли.

— Паскуда, ты, дед.

— Нет, — возразил Саша Черный. — Я вор. Мне воровской закон дороже, чем…

Он не договорил. Неделя разговор продолжал не для того, чтобы деда пристыдить и пробудить в нем совесть. Он заговаривал старику зубы, чтобы спасти Наташу, которая осталась с глазу на глаз с Ириной. На пустынном пляже. Без свидетелей, без малейших шансов одолеть опытную воровку.

На слове «воровской» Неделя присел, пружиня ноги. На слове «чем» оттолкнулся от бетонного пола и прыгнул вперед. Пуля пронзила его в полете, но не помешала сделать новый толчок. Саша Черный выстрелил снова. Оранжевая вспышка погасла гораздо раньше, чем эхо, гуляющее внутри пустой башни.

А еще раньше Неделя врезался в старика, который больше не был его дедом. Они опрокинулись на пол, где Саша Черный умудрился вывернуться и оказаться сверху.

Неделя увидел черное дуло и резко мотнул головой. Он услышал удар пули в бетон, а в следующую секунду увидел, как из глазницы старика выплеснулась кровь. Уронив руку с пистолетом, он обмяк и упал.

Мгновенно оглянувшись, Неделя не увидел постороннего стрелка. Саша Черный убил себя сам. Рикошетом. Пуля вернулась прямиком в глаз, целившийся в Неделю. В полном соответствии с поговоркой о том, что не следует рыть другому яму.

Столкнув с себя отяжелевшую ногу покойника, Неделя заковылял к двери. Отдалившись от маяка метров на пятьдесят, он сообразил, что следовало прихватить с собой пистолет, но возвращаться было поздно. Счет шел на секунды. Сил у Недели хватало лишь на то, чтобы переставлять ноги, а ему нужно было успеть к Наташе.

Кровь наполняла его джинсы и противно плескалась там, прилипая к мошонке и ягодицам. Обе пули попали в живот, одна выше, другая ниже. Любая из них могла оказаться смертельной, но не сейчас. Сперва нужно было спасти Наташу.

А потом она спасет его, Неделю. Разве он может умереть, когда она рядом? Нет, конечно, нет. Одно ее присутствие сделает его бессмертным. С ее помощью он преодолеет боль, преодолеет любые испытания. Только бы успеть, только бы успеть!

Если бы чайки, кружащиеся над бегущим Неделей, могли рассуждать логически и мыслить связно, они бы решили, что он смертельно пьян, потому что при каждом шаге его бросало то в одну сторону, то в другую. Тем не менее он ухитрялся продвигаться по прямой, причем со скоростью, которой никак нельзя было ожидать от человека с двумя пулевыми ранениями в живот.

Труднее всего было взобраться на гребень песчаной дюны, но Неделя справился. Правда, здесь ему пришлось на пару секунд упасть на колени, но он твердо знал, что очень скоро встанет и побежит дальше. Это все ноги проклятые. Самому ему не требовалось передышки.

Приготовившись выпрямиться во весь рост, Неделя увидел Наташу. Она была совершенно раздетая и стояла вплотную к высокому мужчине в белых штанах и бордовой рубахе. Судя по росту, это был Айвар. В сравнении с ним Наташа казалась совсем крошечной.

Оставаясь на коленях, Неделя тщательно протер глаза, стараясь не запорошить их песком. До пляжа оставалось метров двести, и он вполне мог ошибиться. Лучше бы так. Потому что иначе весь мир рушился.

Неделя посмотрел еще раз. Эти двое стояли на прежнем месте. Светловолосый гигант и маленькая голая Наташа, доверчиво льнущая к нему. Стоит им повернуть головы, и они увидят Неделю, нелепо стоящего на коленях, как будто он собрался о чем-то молиться.

Но он не собирался молиться.

Он намеревался умереть.

Не заботясь о том, чтобы оберегать входные отверстия от песка, Неделя лег и отполз немного назад. Теперь ни он не видел пару на пляже, ни они не видели его. Вот и хорошо. Хотя, конечно, ничего хорошего больше не было.

Совсем ничего.

Повозившись, Неделя перевернулся на спину. Теперь можно было смотреть не в песок, а на небо, раскинувшееся так высоко, что дух захватывало. В этом небе кружили и кричали чайки, кружили и кричали, кричали и кружили. Крики походили на стоны. Как будто чайки страдали, переживая за умирающего внизу человека. И здесь, как во всем, крылся обман. Это были всего лишь птицы, предвкушавшие обильное пиршество. Красивые белые птицы с острыми-острыми клювами.

Неделя закрыл глаза. Кровь еще текла, но вяло, еле-еле. Ее оставалось в жилах совсем мало. Поэтому Неделе было холодно. Он словно бы замерзал на теплом песке под ярким солнцем.

Улегшись на живот, он взобрался выше и вытянул шею. Наташа уже не обнималась с Айваром, а поспешно одевалась, оступаясь и роняя вещи. Может быть, она опомнилась? Поняла, что натворила, и торопилась исправить ошибку?

— Наташа! — крикнул Неделя. — Я здесь!

Голос прозвучал только внутри его головы, которая, покачавшись на бессильной шее, тяжело упала на песок. Одна чайка, а потом вторая села рядом. Они пока что не решались приблизиться вплотную, но уже чувствовали себя в полной безопасности. Человек не двигался. Глупый, одинокий и мертвый.

Content

Сергей Майдуков
Любовь вне закона

Глава первая. Один пистолет, три трупа

Глава вторая. Под особым контролем

Глава третья. В тихом омуте

Глава четвертая. Дочкин папа

Глава пятая. При выясненных обстоятельствах

Глава седьмая. Все пропало!

Глава восьмая. Прятки с догонялками

Глава девятая. Волк-одиночка

Глава десятая. По законам выживания

Глава одиннадцатая. Киллер, киллер, где ты был?

Глава двенадцатая. Прятки и поиски

Глава тринадцатая. Синдромы и комплексы

Глава четырнадцатая. Одна голова — хорошо!

Глава пятнадцатая. Момент истины

Глава шестнадцатая. Смерть не ходит одна

Глава семнадцатая. Навстречу неизвестности

Глава восемнадцатая. Медовый месяц по-эстонски

Глава девятнадцатая. Под небом Балтики

Глава двадцатая. Эстонское гостеприимство

Глава двадцать первая. Дикая природа, дикий пляж

Глава двадцать вторая. Никто не заплачет