Любовь Руднева

ВСТРЕЧИ И ВЕРНОСТЬ

РАССКАЗЫ

Много неожиданного, захватывающего узнает читатель, идя вслед за пытливым и великодушным Глебом Деевым. А тот отправляется по следам отца, который погиб в Великую Отечественную, когда был Глеб еще ребенком. Итак, из дня нынешнего мы шагнем в пору гражданской войны и сведем близкое знакомство с друзьями тогда совсем юного Тараса Деева, связиста, разведчика у самого Чапаева. Маршруты сына, нашего современника, приводят нас в степи Заволжья. Каждый рассказ — неповторимая примечательная судьба то сынов нашей земли: Ивана-Голубка, Ивана-Казачка, талантливого командира Ивана Плясункова, незабываемого комиссара Батурина и самого Чапаева, а то Петра из Чехии, Иштвана из Венгрии, китайца Ди, поляка Зденека и многих других. Странствия сына по следам отца объединяют все рассказы в удивительное повествование. И потому сближаются времена, и много раздумий возникает у нас, читателей.

Вторая часть книги — сражение за Севастополь и судьбы тех стойких людей, которые обороняли город в 1941/1942 годах.

Глеб находит младшего товарища отца, и мы как бы слышим и видим, как сражались, дружили, любили чапаевцы Отечественной.

Эта книга тем более достоверна, что написала ее участник освобождения Севастополя, известная писательница Любовь Руднева, автор многих произведений, таких, как «Сердце брата», «Никола», «Моя бухта», «Коронный свидетель», «Память и надежда» и других.

ПРЕДИСЛОВИЕ

В Севастополе, во время обороны города, я хорошо знал людей и боевые действия 25-й имени Чапаева дивизии, которая стояла на одном из самых трудных рубежей — на Мекензиевых горах. Я любил чапаевцев и часто бывал у них. В борьбе с врагом они проявляли стойкость и умение, всегда героически выполняя боевые задачи, возложенные на них.

В книге Любови Рудневой «Встречи и верность» показаны традиции чапаевцев — у дивизии своя большая история, она действительно поучительна и интересна. В Великую Отечественную войну, как и в гражданскую, Чапаевская дивизия прославилась и навсегда породнилась с Одессой и Севастополем.

Не случайно в рассказах Рудневой об обороне Севастополя почти все имена подлинные — мы ведь и сегодня гордимся подвигами этих людей. И, читая книгу, понимаем, как близки они нам своими мыслями, поступками, богатым духовным миром, скромностью.

Среди героев рассказов — командующий Приморской армией генерал Иван Ефимович Петров и сержант-пулеметчица Нина Онилова, военные корреспонденты Александр Хамадан и Лев Иш, начальник артиллерии дивизии полковник Фрол Гроссман, самоотверженные врачи и сражавшиеся бок о бок с армейцами морские пехотинцы. Я встречал их в боях, это были мужественные люди с большим сердцем, свою преданность Советской Родине они проявляли поистине самозабвенно. Многие из них отдали не только свою кровь, но и жизнь за нашу славную Родину.

Обстановка, сложившаяся в Севастополе в сорок первом — сорок втором годах, правильно воссоздана в этой книге: она была очень суровой. То, что испытали люди 25-й дивизии, во многом сходно с боевой жизнью, переживаниями других защитников Севастополя, поэтому мы узнаём в этой книге то, что было так характерно для людей обороны Севастополя.

Среди командиров дивизии, как и во многих других частях Приморской армии и флота, были люди, которые обладали богатым военным опытом, приобретенным в годы гражданской войны. Нам очень нужно глубоко осмыслить свои, советские, традиции — они придают людям особую силу и стойкость. Так было с чапаевцами, с защитниками Севастополя. В рассказах сила традиций показана искренне и правдиво[1].

Чапаевская дивизия сражалась до последнего часа обороны города — восемь месяцев без передышки, придя в Севастополь после обороны Одессы, где она так же доблестно выполняла свой долг. Мы никогда не забывали своих боевых товарищей, защитников Севастополя. Книга «Встречи и верность» — одно из свидетельств этого.

Война давно прошла, но то, что сделано людьми, годы не стирают, мужество и талант не старятся, поэтому читатели с волнением прочтут эту книгу о дружбе, любви и стойкости чапаевцев.

Мы боремся за мир и потому особенно дорожим памятью тех, кто отдал этой борьбе свой талант, умение, жизнь. Дивизия, созданная одним из самых любимых народных героев — Василием Ивановичем Чапаевым, свято пронесла через все испытания любовь к Советской Родине, свой интернационализм. В битве с фашизмом она проявила огромную силу духа, и дела ее людей не могут быть преданы забвению.

Пусть же люди новых поколений встретятся с этими героями, полюбят их и задумаются над их славной судьбой.

Генерал-полковник И. Чухнов,

бывший член Военного совета Приморской армии

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПАМЯТЬ

СЫН ТАРАСА

Сегодня из Пугачева пришло письмо. Дядя Данила писал Глебу: «Живем по-старому — ремонтируем сети, вяжем новые. Рыбалку закончил рано, в начале октября у нас испортилась погода — ветра, дожди, а в эту ночь, когда я двинулся в Пугачев, выпал снег. Лодку гнал на веслах тридцать пять километров, к тому же часть пути против сильного ветра и большой волны. Снег лепил в меня, в лодку, каруселил надо мной, иной раз я будто на месте колыхался между черной водой, средь белой прошивки. Хотел было заночевать в лесу, да не очень-то приятно на холоде.

На реке особенно сильно вспомнился твой отец, сколько раз петляли с ним по неприветному Большому Иргизу. Может, пора собраться тебе в отцовы места, да и я заждался. Зиму поработай, а летом приезжай на Иргиз. Жилье я ставлю у самого берега, все на одном месте, рыба будет и все остальное; отдохнешь, оглядишься. Помянем Тараса.

Не загоняй себя педагогией — и тракторы железные ломаются, если не давать им ни отдыха, ни ремонта. Шлют тебе привет все — я, ну и, конечно, бабушка Саша.

Пиши, как твои студенты, куда летом пошлет их техникум, не в нашу ли заволжскую целину?

Не забывай, что сохранились у меня отцовы бумаги с той поры, как учился он еще в Саратове, может, что-нибудь и тебе сгодится. Он вот тоже любил заниматься историей, а молодость наша для тебя-то и вовсе история, хоть на самом деле это только часть сегодняшней жизни, не такая уж давняя, как может показаться с первого молодого взгляда. Доброе, доброе пожелание тебе.

Дядя Данила».

Глеб положил письмо Данилы Тимофеевича на постель матери, чтобы сразу, как вернется с завода, увидела конверт — она любила получать письма с родины своего мужа. И решил до начала занятий проехать в охотничий магазин на Неглинку, купить дяде Даниле миллиметровую жилку, которую тот просил у племянника еще в прошлом письме.

Собственно, Данила Тимофеевич не приходился Глебу дядей в буквальном смысле этого слова.

Случилось так. В самом начале 1917 года солдат Данила Южин вернулся из госпиталя в город Николаев, нынешний Пугачев, и приютил у себя, назвав братом, осиротевшего Тараса — подростка из большого села Сулак. Через год Тарас вместе с названым братом пошел в чапаевский отряд. Маленький разведчик, потом связной, учился у Данилы ездить верхом, стрелять из пулемета — Данила был лихим пулеметчиком. Гражданская война иногда разлучала их, но братья старались не терять друг друга из виду. Окончились бои с бандами, и возмужавший Тарас, недолго пожив с Данилой, уехал сперва в Саратов, потом в Москву — работать и учиться. Пока не родился сын, Тарас навещал Данилу, потом звал к себе, но Южин был поглощен совхозными делами, и братья только переписывались.

В сорок первом Тарас находился в командировке под Одессой. Там и застала его война. Волей случая попал он в 25-ю Чапаевскую дивизию, стоявшую под Одессой.

Глеб помнил письма в конвертах, а потом и треугольнички со штампом «Просмотрено военной цензурой». Легкие, они ничего не весили, но, едва Глеб разворачивал их, комната у Сокола вплотную придвигалась к фронту. Мать читала письма вслух и много раз про себя. Комнату заполнял голос отца, его желания — здесь все просилось к нему, было связано с его жизнью.

Письма приходили с Черного моря, сперва из Одессы, потом из-под Севастополя. Над кроватью Глеба мать повесила большую карту — стена исчезла. Линия фронта иногда менялась в течение одного дня или ночи. Булавки впивались в города, флажки то наступали, то, пугая мальчика, отступали. Самый большой обозначал место, где находился отец. Этот флажок венчал Крымский полуостров, тонкую черную надпись «Севастополь». Глеб осторожно трогал его утром, даже, внезапно просыпаясь, ночью — он стоял неколебимо.

Севастополь сдали в июле сорок второго, и письма перестали приходить. Огрубевшая, усталая рука матери легла на карту — Нина Сергеевна медлила, потом сняла флажок. В тот день Глеб не отходил от матери.

Прошли недели. Рано утром мать уезжала на завод, Глеб уходил в школу. Об отце говорили все реже и реже, им казалось — разговорами можно спугнуть добрые вести.

В День Победы боялись выйти из дому, ждали чуда, даже не оставляя времени на то, чтобы оно успело свершиться. Но ни в тот день, ни даже через месяц никто не позвонил у дверей. Прошли годы, и все-таки под болью еще теплилось ожидание.

Как-то в летнюю пору в доме Деевых появились гости. «Мы на сельскохозяйственную, дай, думаем, заглянем на огонек к сынку Тараса», — говорил то один, то другой. Коренастые и стройные, веселые и озабоченные люди, они были очень заняты, но обязательно каждый считал долгом опрокинуть чашку чая за столом Деевых. Глеба забавляло и смутно волновало, что старики говорили матери: «Мы с твоим Тараской были закадычные друзья».

Тарас Деев уехал в Одессу в июне сорок первого совсем молодым — ему не было и сорока. С сыном вместе ходил на каток, как мальчишка, с гиканьем и свистом бегал на лыжах, и волосы у него на макушке расходились веселыми лучистыми хохолками. А теперь старики говорили про молодого Тараса, как однолетки. Видя, что сына это беспокоит, мать Глеба, улыбаясь, пояснила ему:

— Ведь чапаевцы были и люди средних лет и совсем комсомольского возраста. Тарасу тогда минуло пятнадцать, но вот деды говорят про него, как про ровню, потому, что все делили вместе — опасности и походы. Разница и стерлась.

Однажды она сказала Глебу, наклонив голову и внимательно следя за выражением его лица:

— Старики зовут нас в Заволжье, надо бы выбраться. Видишь, как они судят: «Заволжье — страна большая», а мы там ни разу не побывали.

— Побываем, мама, обязательно!

Она поняла — Глеб поедет.

Все чаще приходили письма от Данилы Южина, и он помогал Нине тянуть мальчика. В письмах называл он Глеба племянником, присылал своего засола рыбу, ушанки, валенки, мед и настойчиво звал московскую родню к себе. От лета к лету Данила Тимофеевич ожидал Глеба и теперь, загодя, едва наступила зима, снова об этом же извещал письмом. Но впервые Данила упоминал о каких-то отцовских бумагах.

«Может, я найду там дневник, о котором говорил отец, приучая меня записывать свои мысли?!» — раздумывал Глеб.

Кое-что из рассказов отца осталось в памяти. Было это вроде снов, будоражило воображение, но целой картины не складывалось — мал был сын и не сохранилось давнее.

— Вот подрастешь, — обещал тогда Тарас, — съездим в Пугачев, где впервые встретил я Василия Ивановича, в Сулак, из которого повелись многие командиры и бойцы нашей дивизии. Знаешь, как дружно весной пробивается трава — оглянешься, кругом зеленый свет, яркий. Так весной восемнадцатого поднялись сулачане. А может, махнем в Уральск? Постоим на высоком берегу в станице Лбищенской, поглядим на реку Урал — ведь в ней последнее живое дыхание Василия Ивановича.

И еще припоминал Глеб: смотрели фильм «Чапаев» — Глеб впервые, отец, наверное, раз в двадцатый, и Тарас сказал тогда жене:

— Влюбился я в Бабочкина — стремительная душа, стольких людей вобрал в себя, а получилась одна особенная личность, и притом заразительная. Такой с экрана соскочит — всех перебудоражит, кровный близнец Василия Ивановича!

Потом Тарас добавил, растирая ладонью лоб, что всегда у него было признаком волнения:

— Только мой Чапай, как знал его, как помню, еще и другой. Храбрости не меньше, чем в фильме, хотя на пленку ее, может, и не уложишь, но главное — был обширнее умом, чувством, что именно он коммунистический, народный командир. Горячий, душевный, притягивал магнитом тысячи распыленных до того степняков-крестьян, солдат, рабочих-волгарей, батрацкое воинство. Искра его прожигала нас любовью, белое казачье — ненавистью.

То ли с того разговора все запомнилось Глебу, то ли кому-то позднее мать повторяла эти слова, но они накрепко остались в памяти. Удивило, как сказал отец: «Мой Чапаев!» Спросил у него, что хотел этим выразить.

Отец ответил:

— Самый нужный, дорогой, если и гибнет ненароком раньше тебя, все равно не покидает. Как бы тебе это объяснить? Нет его, а я все помню: как решительно думал, в седло вскакивал, бросался в бой, меня жалел и потому трепку устраивал. С ним себя сверяю. Вот мама ставит часы по радио, человеку потруднее, но я стараюсь сверять себя с его сердцем, что ли. — И снова Тарас повторил: — Это совсем не так просто, как с часами, хоть и мудреный у них механизм, но и необходимее именно потому, что человек не винтик. Жизнь сложна: чапаевская отвага, горячая правда и сегодня нужны!

Тогда Глеб не уяснил отцовских слов, но постепенно их смысл открывался ему.

А старые друзья Тараса, заглядывая в карие, блестящие глаза юноши, говорили:

— Хороши твои светлые глаза, Нина, а приятно видеть у Глеба отцовский взгляд. И румяный он во всю смуглую щеку, как отец, и лобастый.

А Глебу более всего хотелось отцовской душевной самостоятельности, хватки. Много еще чего хотелось Глебу, и постепенно нарастало желание побывать в тех местах, где вырос Тарас. Впрочем, его манила и встреча с дядей Данилой. Он любил письма Южина, обстоятельные и немного беспокойные. Всегда с особым чувством надевал его теплые, уютные вязанки и валенки. Данила Тимофеевич шутил в письмах:

«Шлю тебе только валяное, вязаное, вяленое, а живое получишь на Иргизе, по почте не передается».

Было решено: после фестиваля Глеб едет в Пугачев.

ВСТРЕЧА С ДАНИЛОЙ

Степь посерела и присмирела от зноя. Поезд шел медленно, долго стоял на маленьких станциях: Римско-Корсаковка, Рукополь. В вагоне сухопарый, чернобровый старик пугачевец водил пальцем по пыльному, стеклу и приговаривал:

— Сейчас мы двигаемся параллельно реке Большой Узень.

Через час-другой он перешел к противоположному окну и опять водил пальцем по стеклу и пояснял:

— Слева, вдалеке, течет Сакма.

Он вел себя, как капитан буксира. Наверное, бухгалтер пугачевского райфо говорил о реках, чтобы смягчить сухую жару, захватившую в плен путешествующих по степи.

Глеб не отрываясь смотрел в окно и молчал. Он въезжал в заветные земли и чего-то ждал от степи. А она тянулась в зное, пыльная, после рязанских лесов, подсвеченных солнечной желтизной, какая-то блеклая.

В Пугачеве Глеба не встречали. Он не известил дядю Данилу о своем приезде — боялся оторвать его от рыбалки.

Старый автобус громыхал по прямым улицам мимо одноэтажных, реже в два этажа домов. Старокупеческие были каменно осанистые, мелькали деревянные, глинобитные. Что-то было в улицах одноликое, от военного поселения: прямые, они тянулись на двести номеров. Пыль и зной захватили дома, улицы, полдень — степь одолевала город.

Глеб, несмотря на жару, нахлобучил кепку, застегнул рубаху на все пуговки, спасаясь от взвихренной ветром пыли. Долго шел он в сторону от главной улицы и остановился перед домом с трехзначным номером. Серые тесовые ворота были полуприкрыты, и из-под них навстречу Глебу выскочил желтый, с коричневой подпушкой и роскошными мохнатыми шпорами цыпленок. Глеб шагнул во двор и наткнулся на груду подсолнухов. Слева, на обмазанной глиной завалинке, лежали мотки капроновых нитей. Напротив, в глубине двора, у сарая, пожилая курносая женщина в коричневом платке уминала в мешок сено. Из-под ее широкой юбки выглядывали мужские сапоги. Она внимательно посмотрела на Глеба, сунула в мешок поверх сена миски, еще какую-то утварь, насыпала картошку и кивнула в ответ на приветствие.

— Не скажете, здесь Данила Тимофеевич живет?

— В сарае нет, а в доме такой рыбу потрошит, — ответила она, улыбаясь, низким голосом.

Глеб двинулся к лестнице, ведущей на второй этаж, но из-под крыльца в маленькой двери показался сутулый, узколицый человек на костылях. Его коричневое лицо пересекали глубокие морщины, на обеих руках, упиравшихся в костыльные перекладины, не хватало пальцев.

— Вы не скажете, где…

— Эх, Глебушка, Глеб, а я тебя так сразу…

Глеб перепрыгнул через гору подсолнухов и обнял Данилу. Вблизи большие глаза Данилы Тимофеевича казались совсем темными, глазные яблоки желтели то ли от бессонницы, то ли от курева. Глеб хотел что-то сказать и не смог: брат отца был без ноги и почему-то никогда Тарас не говорил об этом сыну, наверное, помнил Данилу совсем молодым солдатом, каким повстречал, про такого и вправду не менявшегося душой Данилу рассказывал своим близким.

Через час втроем выходили на улицу; за плечами у Глеба вместо рюкзака висел тяжеленный мешок с картошкой, хлебом и утварью тети Саши, она несла сети, Данила Тимофеевич — рюкзачок Глеба. За углом свернули влево, миновали зернохранилище, спустились к реке. На пристани купил Глеб три билета, почему-то багажные, и поднялись на палубу теплохода «Чапаев».

— Видишь, кто встречает тебя на Большом Иргизе? Молодой, весь в голубом, ходкий, — сказал дядя Данила. — У нас теплоход молодец! Капитан, может, когда и подкачает, а «Чапаев» все выдюжит.

Данила понимал, что Глеб должен привыкнуть к его, Южина, увечью, поношенному пиджачку и долговечным галифе. Он давал племяннику время осмотреться и, как обновой, гордился нарядным, в бело-голубой окраске теплоходом.

На палубе, завидев Южина, женщины потеснились, они гостеприимно усадили и Глеба. Втащив в проход между скамьями и кормой свои мешки и свертки, подсели к Даниле рыбаки, подошел в замасленном комбинезоне парень из МТС.

Данила Тимофеевич приветливо кивал своим знакомым, попросил жену купить в буфете пряников и, рассказывая Глебу о норове Большого Иргиза, заметил:

— Выше Иргиз камышистей.

Теплоход разворачивался, на палубе все громко заговорили о своих делах.

Бородатый рыбак, ближе всех примостившийся к Южину, жаловался:

— Ниже плотины чувствуется обмеление. Плотины-то земляные, снежницей их стаскивает. Известно, что возмешь с вёшней воды? Берег уже обмыло метров на пять. Ах, вёшняя вода едучая.

Позади Глеба какая-то женщина жаловалась на пьющего свекра:

— А мой-то все помалкивает — больно смирён, не перечит свекру.

Седенький старичок, не слушая ее, решил поддержать разговор рыбака:

— Вот в тысяча девятьсот семнадцатом году, в разлив, пароход по улице ходил. Да-а, ходил по городу. И в тридцать втором тоже большая вода была. Наш брат и в засуху мается, и в разлив. Воюем или строим, а все люди! Потому и в природу грудью упираемся: степь свое, а река тебе — другое.

Дядя Данила улыбнулся, взглянул через плечо на реку, как на нашалившего парнишку:

— Иргиз часто выходит из берегов в луговую сторону, серьезная река, с партизанским наклоном.

Глеб, слушая дядю Данилу и бородатого рыболова, внимательно разглядывал берега этой узкой, норовисто извивающейся реки.

До него доносились обрывки разговоров то с кормы, то с носа.

Даже на час-другой соединяясь, пассажиры «Чапаева» жили какой-то общей жизнью: угощали друг друга из полулитровых банок водой, ситро, подсолнухами, сведениями о делах совхоза и поведении рыбы.

Глеба отвлек малыш: он подбежал к нему, доверчиво уткнулся в колени и приоткрыл крышку своей плетеной корзинки — в ней совершал путешествие воробей.

Пока Глеб мастерил для своего нового приятеля лодку из газеты и проволоки, Данила Тимофеевич вступил в спор с трактористом:

— Почему же это тебе ребята после десятого класса не годятся на тракторы? Что же ты машину от них отворачиваешь? Ты мне только дай простых смёртных, которые хотят учиться, я не только их на трактор посажу — на атом! И он повезет.

— Атом, известно, кого хочешь повезет, а трактор они поломают, — суетился тракторист, вытаскивая из-за пазухи какую-то «документацию».

В это время на палубу вышел парень с комсомольским значком на майке и в морской фуражке с крабом. Данила Тимофеевич его окликнул:

— Знакомься, это механик «Чапаева», — сказал он Глебу. — Моему племяннику нравится «Чапаев», — и Южин снова повернулся к недовольному трактористу.

— Еще бы! — сказал механик, откуда-то из-под скамейки вытащив пакетик с шелухой. — От ведь не жалеют помещение, бросают. — Он брезгливо, двумя пальцами, подобрал пакетик. — «Чапаев» — пассажирский пароход хоть куда, выстроен на Херсонском судостроительном заводе.

Механик покачал головой, и краб качнулся слева направо.

— Я и на приемку ездил, а наказ давали с обоих берегов и двух концов Иргиза: пусть начальство дозволит дать новому теплоходу имя «Чапаев». Ну, если шестьсот с лишком километров Большого Иргиза просят — кто ж возразит? Справедливо!

Механик выбросил пакетик за борт, обтер руки ветошью и стоял перед Глебом, гордясь своей вытатуированной рукой и крабом, а главное — тем, что он механик «Чапаева».

— Наш «Чапаев» с Коминтерн-завода, значит, уроженец Коминтерна — особенное дело совпадения.

Мальчишка с воробьем юркнул между широко расставленными ногами механика, прихватив бумажную лодочку, а седоголовый старик сзади подгуживал кому-то:

— Больно хороша на веники гелига, она тоже семейная акациям. И в холод держится, а зимой на базаре веник берут — оторви руками! Каждому погреться охота.

Механик осмотрел Глеба, его клетчатую рубаху навыпуск, парусиновый серый костюм и добавил снисходительно:

— Гнали мы теплоход с Херсона две недели, шли морем и Волгой, всего четыре человека было нас на «Чапаеве»; как говорится, с глазу на глаз.

Данила Тимофеевич в это время показывал бородатому рыбаку, как вяжут особо замысловатый узел для сетей. Он уже успел войти во все интересы попутчиков, обсудить их дела, советовал, спорил, чему-то научил.

Глеб чувствовал: все это время Данила хотел его, Глеба, поближе свести с населением «Чапаева», с Иргизом. И Глебу уже нравился и гордый теплоходом механик, и обеспокоенный нашествием десятиклассников парень в комбинезоне, и старик, знавший все про разливы и прибрежные акации.

Глеб простился за руку с механиком, вслед за дядей Данилой поклонился всем пассажирам «Чапаева» и спрыгнул прямо с палубы на крутой бережок, к которому на мгновение пришвартовался пароход. Дядя Данила и тетя Саша сошли на берег по сходням. «Чапаев» прогудел и плавно отвалил, а на берегу бело-черная дворняга от радости то лаяла, то поскуливала и лизала костыли Данилы Тимофеевича.

ИВАН-ЦВЕТОК И ИВАН-ЧУГУНОК

Поднялись к сторожке, отомкнули ее, и тетя Саша, бросив на землю охапку сена, сказала Глебу:

— Ляг отдохни, после дальней дороги не грех поспать, а я пойду наберу торна[2].

Но Данила Тимофеевич вытащил снаряжение, и уже через полчаса он выезжал с Глебом ставить сети.

— Девятую поставим, а в первой будет рыба для ухи, поужинаем.

Вечер на Иргизе, теплый, тихий, располагал к раздумью вслух. Данила спрашивал про Москву, фестиваль, потом разговор перешел на самую заветную для Глеба тему.

Глеб останавливал лодку то у камышей, то посредине реки. Данила Тимофеевич привязывал сеть к камышам, и, когда Глеб натягивал веревку, а Данила разворачивал сеть, камыши сердились, что-то в глубине булькало и шуршало. Быстро и ловко привязывал Данила камни к нижнему урезу[3], чтобы сеть коснулась дна, а Глеб оглядывал реку и видел, как вечерняя заря лимонным светом захватывала верхушки деревьев и высокого кустарника, опаляла воду Иргиза и вдруг, уступив темным, плотным облакам, гасла, и сразу поднималась густая синева — ночь шла с земли.

Проворно работая здоровыми пальцами, Данила Тимофеевич не терял нить своего рассказа и, видимо, полнее чувствовал присутствие Глеба, когда обращался к нему, как к слушателю былей. Ведь все они касались судьбы самого Данилы и Тараса. Иногда рассказ прерывался. Данила просил подгрести Глеба то левым, то правым веслом и опять возвращался к своему. Вспоминал, как, подрастая, Тарас завел толстую записную книжку.

— Подарил твоему отцу эту книжку Петька-Чех, бывший военнопленный, наш дружок. Вернемся в Пугачев, отдам эту книжку тебе; жалею, но отдам. Заглянул я в нее на прощание и все голову ломал — к чему такое записано? На первой страничке есть рассуждение Тараса, когда был он помале тебя, Глеб, годов девятнадцати:

«Иваном нас ругали, Иваном кликали. Ивана рубили. Про Ивана сказки сочиняли.

Иван-Цветок, Иван-Голубок, Иван-Чугунок, Иван-Казачок, Иван-Плясунок, Иван-Кутяк и Чапаев Иваныч».

И вспомнилось мне, как мы с Тараской в конной разведке служили. Одних Иванов в ней числилось пятеро. Чтобы различить, какого Ивана зовут, дали им прозвища: Иван-Голубок, Иван-Цветок, Иван-Чугунок, Иван-Казачок.

Другого фамилию сроду не знаешь, прижился он прозвищем. Никто не сердился за кличку. Жизнь протекала, как на войне надобно ей быть. Жили одной семьей, дышали одним духом. Иван-Цветок, как и Тараска, был меньшой, от разведки числился связным. Только Тараска родом был из Сулака, а Иван-Цветок с Красной речки, откуда родом и командир, Иван Кутяков.

Скажут Цветку: «Вези ночью пакет зашифрованный за двадцать верст». Он никогда не оспорит, не вспомянет про будущее — мол, меня убьют. Ведь он еще дитё, а степная ночь кишит конным казаком. Знает: надо вовремя доставить военную весть, и исчезнет одним духом. Вернется быстро. А ноги у него не ровня нашим; так мы ему стремена подвязывали, чтобы не болтались. Маленьким он вырастал, Цветок, светлый был, волос пушистый, и ямки на щеках.

Летом, как выберемся к реке, уйдет от нас и потихоньку венки плетет. Однажды поймали его за этим занятием; он чуть не в слезы, а мы обрядили Ваню девчонкой и послали в село, где кулаки подняли восстание. Он будто мать искал, а сам пересчитал все пулеметы, коней, вражью силу. Так его веночек украсил хорошую разведку, а мы Ваню только и звали, что Цветком. После того случая Ванюше это уже нравилось. У четырнадцатилетнего Цветка за плечами была, как он сам говорил, долгая, потому что трудная жизнь. Девяти лет он уже батрачил, за няньку управлялся, в степи табун пас. А раз угнали у него коня взрослые парни, так хозяин, кулак Голохвостов, раздавил ему сапогом на ноге два пальца — пастушонок-то босой был. После того случая Ваня закричал: «Я же не змея степная, чтоб меня давить!» — и подался к нам.

Другой Иван, Чугунок, был из солдат, всю первую мировую провоевал. Шрам через лицо — от виска до губ, рот чуть кривится. Меченый. На германском фронте однажды в плен его брали, рубанули, но Чугунок ушел. Всякую степную траву знал он в действии, себя подлечивал, случалось — подкармливал нас. Люто голодали мы, возвращаясь со второго похода на Уральск, летом восемнадцатого.

Довел бы нас Чапаев до окончательной цели, но подлец Ржевский, командующий армией, из бывших, продал. Не прикрыл тыла.

Белоказачий полковник со многими сотнями казаков взял у нас в тылу станции Деркул и Семиглавый Мар — ни обозов нам, ни подкрепления. Спасибо Василию Ивановичу, людей сохранил. Вовремя увел, сам прикрывал отступление всей армии, был он тогда за командующего.

Отбивались по нескольку раз в сутки. Кто в живых оставался — есть хотел, а кашу из зерна, бывало, и зубастый не прожует. Но Иван-солдат колдовал над казаном, даже камню горючему придавал съедобный запах. Какую-то травку подваривал и подкидывал для вкуса. Ну и прозвали мы его в благодарность Чугунком.

«Хоть горшком назови, только в печь не станови, — отвечал он и хвастался: — А чугунок-то мой варит!»

В девятнадцатом служил Чугунок вместе со мной в одном полку. Наш быстрый, находчивый командир приметил оборотистого солдата и назначил его фуражиром. Послал Ивана-Чугунка раздобыть в соседней деревне сенца для лошадей. Мы же отдыхали после тяжелых боев и немалых потерь.

Дорога Ивана-Чугунка в соседнее село лежала через поле и небольшую рощу, петляла меж кустов. А за теми самыми кустами расположились на отдых новоиспеченные колчаковцы — мобилизовали их из сел, что окрест расположены. Крестьяне эти, в большинстве пожилой народ, наслышаны были про силу Чапаева, горячность Кутякова и страшились нас. Опасались встречи, для них не секрет был, как лютовало матерое офицерье-колчаковцы над нашими бойцами.

Вдруг из-за кустов, прямо на них, спокойным манером выезжает детина со звездой. Высокий, широкий, в сбитой набок фуражке, шрам через лицо, у пояса нагайка. Едет. Поет.

Сразу смекнули бородачи: не иначе, за кустами залегла красноармейская подмога. Тут какой-то из бородачей не выдержал, вылез на дорогу и побежал навстречу Чугунку, руки поднял вверх, а за ним все односельчане, туда же, к небу, пальцы.

— В плен желаем! — А сами все озираются.

Ванька-Чугунок глядит на них — что за подвох? Решает: погибать, так с музыкой. Он уж им покажет свое спокойствие.

— Ладно, — говорит, — становитесь в стройный ряд и потопаем в штаб.

Колчаковцы и вовсе уверились в своей догадке, что красноармейцы их окружили, а теперь испытывают. Быстренько построились рядами в затылок друг дружке.

Чугунок же держит свою линию:

— Затягивай песню.

— Какую прикажешь?

— «…Эх, полным-полна моя коробушка…»

И, распевая про ситец и парчу, про любовь коробейника, все бородачи потянулись за Чугунком к нашему штабу.

Сидим мы в ту пору у штаба, и на голоса, что с дороги несутся, выходит командир бригады, Иван Кутяков.

Слышим, идет какая-то наша часть, горло дерет. И видим картину: впереди на коне Иван-Чугунок, безоружный, как был, с нагайкой у пояса, а позади человек так более ста. Идут мужики рядком да ладком, вроде строя, и поют: «Пожалей, душа моя зазнобушка…»

Пока мы раскусили, какая история приключилась, наш комбриг, Иван Кутяков, уже приказал оформить каждому, добровольно сдавшемуся в плен, отпускное свидетельство.

А нам смешно и досадно. Ведь такие лютые бои мы вели, живые души теряли, а тут вроде анекдот: сто человек Иван привел, как на аркане, без единого выстрела.

Только спрашивает у нас:

— Ну как? Чугунок мой варит?

ИВАН-ГОЛУБОК И ИВАН-КАЗАЧОК

Иван-Голубок был из старообрядцев села Преображении. Село это неподалеку от Пугачева, я там часто бывал. У старообрядцев не люди держатся обычаев, а обычаи держат людей, и оттого люди сами себя притесняют не жалеючи. Наш край в старину заселялся беглыми крестьянами, раскольниками, которые восставали, конечно, не за свое двуперстное крещение, а так, больше понимали свободу через религию.

Вот от тех упрямых старообрядцев вел свой род Голубок. Представь себе: красивый, видный парень с солдатской выправкой. Усы черные, глаза темные, бас такой, что рот откроет, его слышно за версту, а слушать приятно.

Первый раз попали мы с ним в переделку у села Липовки. Шли на нас белоказацкие кавалерийские части, офицеры защищали липовских кулаков. Февраль вьюжил от снега и пуль. Бой вели они остервенело и с умением. Когда сошлись мы лицом к лицу с казарой, Иван-Голубок был ранен в левое плечо, но шашку из рук не выпускал — один отбивался от двух казаков, пока мы не вызволили его из беды.

Но вот бой окончился, сделали ему перевязку, пришел он в избу, где я с Тараской остановился, привалился к стене — белый, ослаб. И вдруг запел псалом, потом другой. Мы решили — бредит. К нему.

Он глаза прикрыл и говорит:

— Не мешайте молиться.

И опять за псалом. Тянет и тянет. Мы с Тараской уже на пол повалились, спим, а сквозь сон слышу: Голубок все гудит, как домовой в трубе.

Проснулись, воду в глаза себе плеснули для свежести, а Иван поет и в псалме поминает раба божьего Василия, сына Иванова, по прозвищу — Чапай. Тараска прыснул, а Голубок двинулся на него. Тут уж не до смеха… С тех пор мы его окрестили Голубком — за святость.

А когда шли мы степью, отступая от Уральска, ночью видел я: Иван вынул иконушку медную, такой же пузырек. Зажег его и молился прямо среди степи. Ведь свежо, мокро, а он в землю лбом.

Потом спросил я его:

— Что ты, Голубок, так маешься? Вместо отдыха молитвой себя донимаешь, больно много поклонов бьешь.

Сказал он мне о «грехе» своем.

Мальчонкой, подростком насильно его женили на взрослой девушке — была она лет на восемь старше Голубка. Так заполучили бедняки работницу в дом, а несчастный мальчонка — беду. Когда шел из церкви со своей женой, дружки его, мальчишки лет двенадцати-тринадцати, бежали вслед и кричали, приплясывая:

— Иванка жанатый, Иванка жанатый!

Иван на глазах всей родни и разревись! И в ту же ночь бежал из своего села. Нанялся он в Пугачеве на мельницу, работал и на лесозаводе, а потом солдатчина, фронт — ни тебе детства, ни юности, одна маета кругом. Вернулся. Отец его помер, в Преображенке ни кола ни двора. Голубок ушел к Чапаеву.

Только втемяшили сызмальства Ивану, что за все с него спросится богом. И Иван все просил через бога прощения у своего покойного отца. Как был он ребенком, так и остался малым дитем. Верил в сказку с медным крестом и псалмами, но тверже его руки и спокойнее в бою человека я не видел.

Так, что ни прозвище — своя история, потому что дано оно человеку, а настоящий человек точного повторения не имеет, только что продолжение…

Данила Тимофеевич пересел на весла и повел лодку к первой сети. Он встряхивал ее, приподымал. Вытащил застрявших в мелких ячейках подлещиков и, разговаривая с ними, как с разумными существами, ругал за то, что они вот попались, а рыба покрупнее разленилась и лежит прохлаждается у самых камышей.

— Ленивый вы, лещи, народишко, можете и две недели кряду на боку проваляться.

Глеб слушал Данилу Тимофеевича, и его рассказы переносили Глеба во времена совсем здесь, на Иргизе, близкие, будто притаившиеся, заложенные за сгущающимися сумерками, за кустами, где-то совсем рядом за ночной темнотой.

— Что же до истории Ивана-Казачка, — сказал Данила, вылезая из лодки и нащупывая на берегу свои костыли, — то утречком переправься с тетей Сашей на ту сторону Иргиза, она покажет тебе дорогу. Отсюда километров с пять отойдешь, на дальней плантации Махорсовхоза встретишься с ним самим, он тебе с удовольствием кое-что про себя упомянет. Вот и считай тогда, что часть заметки отцовой ты прочел.

Наутро Глеб познакомился с высоким, сухощавым, подстриженным под челку стариком. Постукивая тростью, он ходил перед Глебом взад и вперед по маленькой площадке сторожки и рассказывал свою, как он сразу предупредил, нехитрую жизнь.

— Если бы ты не от Данилы Тимофеевича, не было б промеж нами этого разговору, так и знай, — строго заметил он Глебу.

Иван-Казачок действительно был уральским казаком, а как он рассказал Глебу, уральский казак был враг номер один Чапаеву. Но Иван, бедный казак, вернувшись в родной Уральск с фронта, отказался драться против большевиков. Его увещевали, он ответил:

— Жизнь мне после войны вдвойне дорога, не могу ее под пулю выставлять.

Вызвали его к казачьему полковнику. За строптивость заслужил Иван-Казачок наказание — полсотни розог. Пороли перед строем. Сперва Иван терпел, потом кричал, заплакал, умолк. Сволокли его в сарай на окраине Уральска, близ мусульманского кладбища, кинули на солому полуголым. Обещали в две недели без еды сгноить в том сарае. Сердобольные бабы подкинули Ивану сало. Ел жалостливое это сало Иван, чувствовал: вместе с кожей содрали с него старую казацкую шкуру. Спустя недели две, хромая, без лошади — ее отобрали у казака — выбрался он. Железнодорожники помогли ему доехать до Николаева.

Попал казак в Николаев поздно ночью. Встретил на улице кавалериста. Даже в темноте видно — необычайной красоты у него посадка.

И закричал Иван:

— Не с казацкой ли ты стороны пришлый?

— Нет, — отвечает ему всадник, — с противоположной. А ты что интересуешься? — спросил кавалерист и остановил коня около Ивана.

— Я беглый казак, — ответил Иван, — иду к Чапаеву.

— Значит, уже пришел, я Чапаев, — сказал всадник, и так просто, что поверил ему Иван. — А теперь, — продолжал Чапаев, — пройдешь три улицы, завернешь в угловой дом, там спросишь Вениамина Ермощенко, главного по Советской власти. С ним потолкуешь, он и снарядит тебя, как надо…

— Вошел я в комнату к тому Ермощенко, — вспоминал Иван-Казачок, — вижу: глазом густым, бровью темной, каштановым волосом, смуглым лицом, огнем в лице схож он с донским казаком.

Говорю ему о встрече с Чапаевым и заявляю:

— Доказательство убеждений имею пониже спины, чтобы не приняли меня за разведку.

Поворачиваюсь к Ермощенко спиной, скидаю порты. Потом быстро одеваюсь, но не могу повернуться — опротивело все.

Слышу, говорит Ермощенко:

— Страшно это человеку. Еще страшнее человеку-солдату, а еще того пуще казаку, ежели он человеком оказался.

После того разговора снабдили Ивана-Казачка конем, ружьем и ремнем…

И седой старик с челкой, постукивая палкой, глядя куда-то мимо Глеба, продолжал свой рассказ тише и раздумчивее:

— Вот как с уральской грани перешагнул я в степное большевистское войско… Запомнилась мне и вторая встреча с Ермощенко. Когда в августе восемнадцатого мы отбили Николаев от белочехов и наводили в городе порядок, повстречал меня на улице Ермощенко. И, хоть опечаленный был нашими потерями, узнал и окликнул:

— Иван-Казачок, ты хороший хозяин честному слову. — И посмотрел на меня темным, горячим глазом.

До чего же был хорошего взгляда человек! Будто и нету этих сорока лет, запомнился.

А с Чапаевым до того я дважды откатывался от Уральска. И вот что в нем сидело: убеждение, что возьмем Уральск. Мы откатываемся, а он уверен, что все еще получится наоборот. Но ведь как раз в это время в Семиглавом Маре казаки на нас турманом налетели… Чапаев постепенно отводил нас к Николаеву, и тут он повстречал меня. И подумать надо, меня же успокаивает. Помнит, что у меня с Уральском свои счеты.

— Отвоюешь, Иван-Казак, свой Урал, и они, белоказаки, провоюют его. Еще твои осетры в Урале и Чагане тебя дожидаются. А то кому первого осетра ловил?

— Царю, — отвечаю.

И вправду, первая ловля всегда для царя была.

— Ничего, теперь возьмем Уральск, и ты свое все сполна отполучишь. Сам назначишь в реке Урале революционный порядок…

Когда Глеб вернулся вечером к Даниле Тимофеевичу, он застал Южина сидящим у костра. На треноге висел казан, пахло ухой, а в большой миске лежал, величиной с вишню, матовый синий торн.

Глеб передал Даниле свой разговор с Иваном-Казаком.

— Видишь, как уберег он каждое слово Ермощенко и Чапаева. По два разговора с ними имел, а сохранил их, как другой именное оружие бережет. Суровый старик, но ничего не растерявший, — заметил дядя Данила, подбрасывая сухие ветки тальника в огонь.

ИШТВАН И ЗЕЛЬМА

В ту ночь, сидя у костра, дядя Данила рассказал Глебу историю одной встречи.

— Ну, а пятый Иван, может, вовсе и не Иван был, а попал в нашу степь и сделался им. Звали его Иштван, а мы кликали Иштваней. Пленный, работал он на николаевском кожевенном заводе. Много пленных в ту пору расселили по всей России: у заводчиков, мукомолов, в мастерских. После Октября каждый по-своему искал свою судьбу: Иштван и Петька-Чех пришли к Чапаеву. Переговоры вел Петька-Чех. Говорил похоже на русский, только некоторые слова перекувыркивал или тянул до невозможности, почище наших волжан.

Иштваня заявил свое:

— Говорю, мол, русским языком плохо, а пулеметом хорошо.

И право, после боя дружки только и могли ему сказать:

— Ишь, Ваня, всыпал ты казаре по первое число!

Как-то в штабе Плясункова, командира первого Николаевского полка, Иштва приметил Зельму. Маленькая, худощавенькая, она доставала Иштве до локтя.

Когда он хвастался ей про пулемет «максим», она ему только и ответила:

— У меня своя машина, она работает быстрее.

Восемнадцатилетняя латышка из рижских беженцев была полковой машинисткой, и с ее «ундервуда» выходили наши полковые приказы и много нужной тогда канители. Промеж бойцов ее машинку прозвали Тундрой-выдрой. Уж очень тарахтел «ундервуд» и был тяжелехонький.

Сколько раз в отступлении или когда мы наступали, Зельма заработается, не успевает уехать со штабом и бредет со своей махиной пешком.

Тянет машинку на себе, бережет, чтоб какая буковка в ней не похилилась. Иштваня очень жалел Зельму и не раз просил у нее разрешения поносить машинку, но Зельма была строгая и не позволяла. Она и командирам не давала потачки. Бывало, кто захочет попечатать, протянет к машинке руку — она сразу цоп по рукам. Ее боялись.

Как-то мы отступали. Она идет прямо по дороге, месит ногами грязь, лицо мокрое от пота и дождя, к животу прижимает свою Тундру-выдру, а мимо на лошади Иштва — видный, рыжий. Что плечи вразворот, что посадка — все в нем любо-дорого. И шапка на нем, как верх колокольни, всем нам далеко видна.

Поравнялся Иштва с Зельмой, наклонился к ней:

— Подвезу вас.

— Что пожалуйста? — Это у нее такая манера была, когда не хотела поддерживать разговор.

— Тороплюсь я, — горячится Иштва, — у меня задание спешное. Садитесь передо мной.

Она его как резанет:

— Бедри[4] Иштван, не мешайте идти.

Он с другого бока заезжает, наклоняется к ней.

— Не могу вас долго уговаривать.

Она ни в какую и перешла на свой, латышский:

— Ко лудзу?[5]

А мимо всё так и посвистывает — пули секут воздух.

Иштваня, вижу, нервничает. Я их обгоняю.

— Не дури, — говорю, — Зельма, езжай с парнем.

А она мне, будто Иштву и не знает:

— А «ундервуд» он тоже возьмет?

Иштва ей:

— Никого, кроме вас. Пусть ваш Унтервуд сам за вами бежит.

Она отвернулась от него и пытается уйти. Вижу, губы у нее от обиды дрожат.

Сунулся я было Иштве объяснить, а он и не слушает.

— Пусть, — говорит, — Иштван не обидит женщину, даже если она предпочитает ему другого.

Выхватывает у нее из рук машинку, кладет в грязь, Зельму сажает перед собой. Но Зельма ругнулась по-латышски, наклонилась с лошади и хвать за шиворот свой «ундервуд». Иштва хлестанул лошадь, и мы слышим — Зельма кричит:

— Держи «ундервуд», или я свалю тебя вместе с лошадкой!

— Больше никого не посажу! — кричит рыжий кавалер. — Хватит мне твоего барахла, еще захотела и парня туда же.

Мы смеялись, а их и след простыл.

Прошел месяц, другой. Мы иногда дразнили Иштваню. Ведь это я тебе, Глеб, разговор передаю приблизительно, а они язык обломали, пока друг дружку поняли.

Как-то заглядываю в избу, где Зельма при штабе жила, и вижу: что за чудеса? Она на «ундервуде» кого-то обучает. Удивился я: кто же в такое доверие к ней вошел? Сунул потихоньку нос в дверь, а это она Иштваню русским буквам учит и приговаривает:

— Теперь подберем на машинке слово «Будапешт».

И он наклонился, выискивает своими ручищами маленькие буковки, а ведь они не по порядку на машинке. Мучается, а ищет. Потом шепчет ей:

— Вы немного не обижайтесь — Будапешт красивее Пугачева, не на один дом, а на весь целый город.

Она и ухом не ведет, говорит ему:

— Теперь подберем на машинке мой родной город: Рига.

Он нашел, отстукал.

Тогда она ему:

— Рига очень уютный город, чистый, с голубями на площадях.

Потом опять диктант делает:

— Луг.

А он ей:

— И степь ваша не так красива, как мои луга, мои венгерские луга.

Она положила руку на машинку и совсем другим голосом запела:

— А Рижское взморье? Там и берега не видно… А Даугава?..

А Ивашка-то венгерский в ответ так и рубанул, забыв, что сам только что Будапештом хвастался:

— Удивляюсь я тебе, Зельмахен, — слово твое с делом расходится. Зачем же ты пылишь по степи, если свою Даугаву ни на какой Иргиз не променяешь?

— Почему тебе при рождении выдали такой длинный язык? И разве Чапаев велел менять мою Даугаву на наш Иргиз? Бедри Иштван, — сказала ему Зельма, — вот и шел бы ты прямо в свой Будапешт, а?

— Я и иду, с Чапаевым я обязательно дойду до своего советского Будапешта, Зельмахен. Ведь мы же договорились с ним не оставлять революцию до ее самого победного конца!

ПЕРЕПРАВА

Над Иргизом посветлело небо. Оно стало глубже, едва появилось робкое облачко. Облако медленно проплывало, розоватое свечение рождало в вышине голубые вспышки. Река притянула облако, и посредине Иргиза разгорелась утренняя заря.

Глеб догнал облако в реке, загорелой рукой разбил его зыбкое отражение, мерил саженками расстояние от берега до берега, на мгновение скрывался в густой тени камышей — глубокой, черно-зеленой.

— Переправа через реку легкая, хоть и зовется она Большой Иргиз! — воскликнул Глеб.

И его услышал Данила, стоявший на высоком берегу. Ведь утром так отчетливо разносится по реке каждый звук.

Глеб поднялся к сторожке, поздоровался с Данилой и снова повторил, радуясь новому погожему дню:

— Переправа легкая.

Данила возразил:

— Переправа — это для солдата. Что легко в мирный час, в войну каменная ноша. Переправа через глубокую реку, даже с таким узким горлом, тяжелее тяжкого, если берег, да еще правый, высокий, плюет на тебя огнем.

Была такая переправа у Пугачева, вернее — тогда еще у старого Николаева, в лето тысяча девятьсот восемнадцатого года… Переправа… — снова повторил Данила, глядя на Глеба, так напоминавшего ему в этот утренний час Тараса.

Глеб пригладил волосы. Глаза его блестели, и смотрел он на Данилу радостно и внимательно, выжидая. А Данила уже не мог уйти от воспоминаний.

— Гляди, — сказал он, расстилая на земле серое одеяло. — Перед тобой заволжская степь восемнадцатого года, с июля на август…

Он положил костыли на жесткую, пожухшую полынь, чуть размягченную утренней росой, сложил их крест-накрест, медленно уселся. Ловко сгибал Данила ветки тальника и, обламывая, разбрасывал по одеялу.

— Чтобы понять такого человека, как Василий Иванович, охвати хоть одну неделю августа того года. Вся степь на нас двинулась пришлым людом. Вон оттуда, — Данила чиркнул по одеялу прутиком, — с северо-запада, в одной Добровольческой армии шло тысяч десять офицерья и всяких эсеров. С юго-востока — белоказацкие волки, оренбургские, с северо-востока — пять тысяч белочехов, до макушки вооруженных, под командой Чечика.

Только вернулись мы из-под Уральска, донельзя вымотанные вторым походом, изголодавшиеся, только на отдых встали — быстро пошел на нас белочех. А дивизия-то растянута по широкому фронту на сто пятьдесят верст; не густо, не заслон это.

Данила раскинул руки и задумался, глядя на обломки веток. Видно, так было трудно в ту пору, что и сейчас он обжигался, притрагиваясь к давнему.

— Между прочим, Чапаев командовал тогда не всей дивизией, а бригадой в ней. Белые сделали бросок от Ивантеевки к Николаеву и прорвались ночью двадцатого августа в город. Вот как Иргиз увидел нашествие самой Центральной Европы!

Данила стряхнул с одеяла ветки и продолжал:

— Служили мы тогда в полку у Плясункова, держали село Порубежку — большое, у самой переправы через Иргиз. Переправой же завладели белочехи и гвоздили нас из тяжелых орудий. Стало известно, что командир дивизии велел отходить нашему полку через Давыдовку и в обход на Николаев. Уже два дня шел бой за переправу — оставлять ее врагу мы не хотели.

Рядом со мной, на окраине Порубежки, лежал в окопчике Петька-Чех, тот самый, который пришел с венгром Иштваней.

Когда наступала короткая, как глоток, передышка, Петька глядел на меня широкими девичьими глазами и хрипло шептал:

— Переправа снова будет нашей, честное тебе чешское слово!

Петя нажимал на «чешское» потому, что было ему стыдно: как же это его земляки, парни из Праги, с его Татр и Бескид, подняли оружие против нас.

Военнопленные чехи, еще до революции рвавшиеся в бой с германцами, были обмануты: их командиры сочинили, будто мы швабские души, первые помощники захватчиков-немцев. И по всей Волге и Сибири белочехи душили Советы, а такие чехи и словаки, как Петька, дрались против них. Нам худо было, а Петьке вдвойне. В тот вечер английская пуля задела Петькино плечо. Положил он кудлатую светловолосую голову на край окопчика, наморщил лоб и спросил:

— Где, ты думаешь, сейчас наш Чапаев?

— К тебе приехал, — раздалось над самым ухом, между чирканьем английских пуль, которые посылали в нас белочехи.

Я осторожно высунулся, гляжу: к тыну прижался Тараска. Глаза блестят, как у тебя, — озорные, ожидающие еще чего-то, чего никто и не ведает.

— С Чапаевым и я тут как тут, — прихвастнул братишка.

Впрочем, Тараска в самом деле был тут как тут.

Петька совсем ослабел и снова забормотал:

— Дал же я честное чешское, возьмем у них переправу.

Говорит — как шуршит, а у меня та же мысль сверлом через всю голову, будто на переправе этой замешана наша победа. Неужто отойдем от реки, неужто уступим? Ах ты, переправа!

Тарас дополз до Петьки, рванул ветхую его гимнастерку, оголил раненое плечо и, откромсав подол своей рубахи, ловко стянул рану.

А Петька, весь белее своих выгоревших кудрей, шепотком:

— Братичек, Тараска!

И каждое слово у него получается растянутое на чешский манер, длинное.

Мы вдвоем вытянули Петьку из окопа за тын, поволокли к медицинской избе. А по дороге Тарас доверил нам тайну.

Василий Иванович, через голову которого командир дивизии распорядился отходить от Порубежки, приказал нам, плясунковцам, не оставлять села и взять переправу обратно.

В избе, где Дуня, сестра, извлекла пулю из Петькиного плеча и сделала хорошую перевязку, появился Плясунков:

— Потерпите, в Николаеве мы подлечим вас.

И на просьбу Петьки отпустить его в окопчик, на передовую, ответил согласием. При этом Плясунков так сильно тряхнул своей круглой, стриженой головой, что фуражка откатилась в угол избы.

Иван Плясунков, наш командир, еще до встречи с Чапаевым правильно определил, что, если мы начнем отход, белочехи пойдут по пятам и расколошматят нас.

Теперь он объяснял нам коротко и ясно:

— Увидят спину и ударят пониже спины.

В глазах Плясункова Вспыхивали зеленые огоньки, зрачки сузились, видно было — он весь горит боем. А жарче его я не видывал человека — во все он вносил горячее упорство.

Маленькая Дуня суетилась вкруг Петьки, уговаривала отлежаться у нее, в чистой медицинской избе. Да куда там! Петька стеснялся — не мог сидеть перед ней в исподнем и все мучился, пока мы не увели его обратно, на самую передовую.

Тараска ускакал в полк к Ивану Кутякову. Чапаев велел Кутякову отказаться от лобовой атаки на белочехов; теперь должен был Кутяков пробраться через. Гусиху в тыл врага и с севера наброситься на него, а потом идти на Николаев.

Сам Василий Иванович и Плясунков только и ждали, когда Кутяков ударит по белочеху.

А пока мы не могли оторвать головы от земли-матушки. Чехи всё били в нас из своей тяжелой батареи, посылали огромные снаряды, осколки впивались в живую от людей землю. Вдруг чувствуем — захлебнулся белочех, и вовремя: уж мочи нашей не было.

Петька так тяжело дышал, что, когда замолкли орудия, слышно стало: свистит у Петьки в груди, будто тащит он на себе гаубицу в гору.

В это время, оказывается, Иван Кутяков с тыла подошел к чешской батарее и велел своим артиллеристам пройтись по ней беглым огнем. На полном галопе артиллеристы Кутякова вылетели вперед и прямой наводкой окатили картечью тяжелую батарею. Прислуга оставила орудия и бросилась к укрытию. Не давая им опомниться, с криком «ура», кутяковцы пошли в атаку и перебили артиллеристов этой самой Центральной Европы.

Тут Чапаев и Плясунков повели нас в лобовую атаку. Катились мы к переправе не чуя ног и одолели ее. Но отдыха нам не было: Чапаев приказал продолжать движение на Николаев.

Так прошел день, а к вечеру мы стали выдыхаться, утомление брало свое.

В час пополуночи застряли мы около деревни Пузанихи, прикрывались только ночной темнотой. А у Кутякова в это время стряслось такое, что могло всем нам жизни стоить.

Слышит командир батальона, Бубенец, скрип подвод — не одной, не двух, чует: подвод этих — сила. В полной темноте подходит к первой, спрашивает возницу:

— Кого везешь?

— Чиха, — отвечает возница-татарин.

Еще вопрос, еще другой, и выясняется: на подводе чешский полковник.

Бубенец, быстрый в решениях, как щелкнет каблуками, аж в темноте слышна белочеху такая офицерская вежливость. И недолго думая громко говорит:

— Имею честь, пан полковник, представиться: капитан Добровольческой армии Арзамасов. Необходимо доложить моему командованию, что вы на подходе к Николаеву. Я немедленно вернусь с разрешением и буду сопровождать вас, чтобы наши части, подошедшие из Балакова, не причинили вам, по недоразумению, ущерба.

Вот что-то вроде этого отрапортовал наш Бубенец полковнику белочехов. Тот обрадовался встрече с Добровольческой армией и разрешил Бубенцу удалиться, а сам, верно, соснул. Тем временем подходили все новые и новые подводы, белочехи спали, возницы — мобилизованные крестьяне — одни дремали, другие переругивались. А Кутяков, хоть и сильно контуженный в дневном бою, глаз не смыкал и, узнав об опасной встрече, сейчас же приказал подвести вплотную к обозу два батальона и в упор стрелять по белочехам.

Обалдевшие солдаты и офицеры в темноте избивали друг друга, а мы шли ускоренным маршем в Николаев и вышибли врага из родного города.

На самом деле Добровольческая армия при известии о взятии Николаева откатилась от Балакова. Всюду мы заняли свои прежние позиции.

Но что творилось в Николаеве! На улицах валялись зарубленные, исколотые — мальчики с разбитыми черепами, девчонки с изуродованными лицами; не пожалел враг и седин. Слышал я, как стонали наши ребята, обхватив своих мертвых дорогих людей.

Под утро на одной из улочек Николаева я наткнулся на нашего красноармейца. Он стоял, скорчившись над трупом. Подошел я к нему совсем близко, и странно мне было видеть, как согнулся солдат и не мог разогнуться, а лежал перед ним всего-навсего белочешский офицер — враг.

У убитого аккуратно натянута на голову чешская шапочка, из-под нее выбиваются вьющиеся светлые волосы.

Я заглянул в лицо нашего солдата и с трудом узнал Петьку-Чеха. Лицо у него отекло; покрытое темным слоем пыли, измазанное землей и потом, оно показалось мне совсем не молодым. Глаза запали. Петька будто окоченел, хотя была душная августовская ночь. И скрючило его, видно, от непереносимой боли.

— Что ты, Петька? Плечо схватило?

Он ничего не ответил, будто меня и не слышал, и глаз не мог отвести от того офицера.

— Уйдем, — говорю, — Петя. Отведу я тебя к нашей Дуне.

Может, имя ее пробило Петькину душу. Он поднял ко мне свое серое лицо и, будто под огнем белочешской тяжелой батареи, прохрипел:

— Я убил его, уже когда город был наш, убил!

Петька вдруг повалился на меня, повис на моих руках, потом очнулся и совсем шепотом сказал:

— Он целился в меня, а я убил младшего моего родного брата. Ладьо! — позвал он убитого. — Ладьо!!!

Я попытался увести Петьку, он отстранил меня и тихо так, медленно объясняет:

— Похороню. Брат ведь! — И добавил: — А переправу взяли, — и, уткнувшись в мое плечо, повторял все одно слово, но я плохо слышал и мешалось у меня, самого валившегося с ног: не то слово «переправа», не то «мама»…

Данила помолчал, а потом сказал:

— А ты думаешь, переправа — это легко!..

ПАМЯТЬ

Коричневая в кожаном переплете записная книжка лежала на ладонях, и Глеб не торопился ее раскрывать. Он сидел за дощатым столом Данилы Тимофеевича и рассматривал: в правом углу обложки выцарапана на коже забавная и давно знакомая фигурка.

Сколько раз отец чертил прутиком на песке этого веселого, похожего на бочонок человечка, с шишечкой-носиком, коротенькими ручками и ножками, в австрийской шапочке.

Теперь человечек шагал по переплету книжки к самому краю; еще шажок — и он завернет за угол, очутится на обороте.

Глеб открыл записную книжку, увидел надпись:

«От чапаевца Петьки-Чеха — Тарасу Дееву, 21 августа 1918 года».

Чернила выцвели, надпись походила на колечко дыма.

Сегодня Глеб вместе с тетей Сашей привез в Пугачев рыбу и получил обещанную записную книжку. В комнате с низким потолком, небольшими окнами во двор сейчас было тихо и прохладно. Тетя Саша в сарае потрошила рыбу: собиралась ее солить. Она оставила Глеба одного и не подозревала, какая встреча произойдет у племянника.

Среди записей отца Глеб обнаружил страничку о Петьке-Чехе:

«Петр Гржебик пришел к Василию Ивановичу весной восемнадцатого.

— Ты откуда, кто таков? — спросил Чапаев.

— Морав, — ответил Петр.

— Я не фамилию, я землю твою спрашиваю, — пояснил Чапаев.

— Моравия не фамилия, это край, — ответил Петька и удивился, что может найтись такой человек, который не знает лучшую часть света — его Моравию».

Напутствуя Глеба, Данила говорил:

— Возьми у нас дома Тарасову книжку, да и поезжай с ней в родной город Чапаева, он там из мальчишек вырос до взрослого человека.

В Балакове многое тебе приоткроется. А на Загородной улице разыщешь Авдотью Никитичну — нашу Дуню, вдову Петьки-Чеха. Она схоронила его после Уфы, в девятнадцатом. У Дуни вся Петькина история вписана в память, как на камне высечена.

Схоронила Петьку Гржебика, а вела себя так, будто Петька поселился с ней в Балакове. Совсем одна, но с ним душой воспитала его дочку. Ярослава Гржебикова теперь инженер, строит в Балакове Саратовскую ГРЭС.

Проехав сто километров степью, миновав село Сулак, в которое Глеб решил заехать на обратном пути, попал он в старый город Балаково. Громоздкие, тяжелой кладки купеческие дома в центре ничем не походили на новые, многоэтажные в поселках, разросшихся на бывших окраинах города.

На берегу Волги безмолвные краны плавно вздымали к небу и спускали на землю балки, кирпич и плиты. С земли непрерывно раздавалась команда, грохотали машины, сновали люди, а стальные жирафы, послушные их воле, продолжали поднимать и опускать тяжести. Железное стадо рыло берег. Землечерпалки то сжимали, то разжимали свои огромные добрые челюсти.

А Волга под вечерней зарей ежеминутно менялась, широкая, светящаяся, глубоководная. Еще ни один фонарь не вспыхнул на берегу, не замерцал на кране, а заря зажигала в реке яркие перебегающие огни, то вблизи, то вдалеке. И думалось — поднимаются они из глубины, а на поверхности растекаются малыми реками в большой Волге. Малиновые, фиолетовые, оранжевые блики то бледнели, то сгущались.

Глеб долго стоял на берегу. Сюда переместилось взбудораженное сердце города и молодо, гулко стучало, а Волга тянула и тянула к себе; вдруг померкли в ней яркие сполохи, и вся она, охваченная розовато-серым мерцанием, обещала долгую удивительную дорогу. Трудно было оторваться от нее, но, пока еще не погас день, нужно пройти по городу еще раз, внимательнее оглядеть памятные места.

Глеб медленно направился к центру.

Миновав большую серую старообрядческую церковь, украшенную вверху мозаичными образами богоматери, он вошел в узенькую улочку с приветливыми палисадниками у домиков. На одной из скамеек сидел старик с пышными белыми усами. Глеб подсел и разговорился. Искоса поглядывая на собеседника и отодвигаясь от него, чтобы получше разглядеть, балаковский старожил Степан Петрович охотно заговорил о себе, вернее — о своей жизни на машиностроительном заводе, где проработал более полувека. Несколько раз он сокрушенно произносил слово «пенсия», и видно было, как приятно ему хоть в разговоре вернуться к тому, что было сердцевиной всей его жизни.

— Так что изнутри понимаю пароход и трактор, — сказал он, внушительно взглянув на Глеба, и вытащил кофейного цвета кисет. — Даже не куришь, — разочарованно заметил он, когда Глеб отказался от лучшего угощения, и без всякой связи, но продолжая думать о своей стариковской доле, Степан Петрович добавил: — Руки мои до сих пор вполне крепкие.

Глеб взглянул на узловатые руки, потрескавшуюся, в мелких шрамиках кожу, совсем темную на кончиках пальцев, и сразу согласился, что еще никак нельзя «отходить на пенсию».

Свидетель той недавней поры, в которую хотел проникнуть Глеб, старик охотно вызвался быть его проводником:

— Прогуляемся вместе…

Он сводил Глеба к домику, где жила когда-то семья Чапаевых: Василий с отцом, матерью и братьями. Отсюда Чапаев, уже юноша, уходил в царскую армию, где отличился как лихой разведчик, а потом и командир.

Маленький домик с окнами, опущенными к земле, превратился в музей и с удивлением поглядывал на каменного Чапаева — памятник с запрокинутой головой.

Степан Петрович привел Глеба на бывшую Хлебную площадь — здесь в феврале восемнадцатого балаковские воротилы убили молодого военкома Гришу Чапаева, — теперь на этом месте стоял гранитный обелиск.

— Сюда, — сказал Степан Петрович, — на похороны приехал старший брат Григория. Лицо Василия почернело не то от снежного загара, не то от слез, — любил он младшего, а ведь ударили Гришу в спину, по-предательски. Василия знал я еще по кладбищенской школе, потом парнями вместе были заняты на репетициях, — важно заметил Степан Петрович и распушил усы. — Знаменитых он был способностей, ну просто актер. Степями бродил и пел, а как моего тезку, Степана Разина, представлял, так все гимназистки пугались.

Тут Степана Петровича окликнули.

Навстречу шел высокий, плотный старик, он казался вдвое старше Степана Петровича. Шел он вразвалку и, несмотря на жаркий день, надвинул на лоб большой черный картуз. До этого дня такие картузы Глеб видел только на старинных картинках. Борода у старика — черно-белая: седина еще боролась со смолистыми волосами — посредине расчесана на два ряда. Маленькие, не по возрасту быстрые глазки под сморщенными веками — хитрые и веселые.

— Степан, — поманил он рукой провожатого Глеба, — ты с кем это балясы точишь? А я-то путешествию окончил, только что с баржи.

И, обращаясь к Глебу, как к старому знакомому, пояснил:

— Правнук, моторист, возил меня по всей Волге. У него служба, а у меня на каждой пристани знакомство. На барже за полтора месяца раскормился, досыта поел арбузов, всласть попил жигулевского.

Старик погладил заметное даже под черной рубахой брюшко, подергал шелковый шнур с кисточкой, которым был подвязан.

— Распутешествовался до Москвы — первый раз навестил; большая, а хуже Сталинграда. Вот город: весь на Волге, новехонький, что там плотников, каменщиков, штукатуров перебывало…

— Сколько ж вам лет, если правнук уже моторист? — спросил Глеб, улыбаясь словоохотливому старику.

— Года свои путаю, но под девяносто, может, и будет, да кто ж разберется!

Степан Петрович, охраняя интересы Глеба, спросил:

— А что, дядя Паша, помнишь ли ты Чапаевых?

— Артельных-то? Как не помнить. Иван Чапаев дельный был плотник, я с ним не одну церкву сладил, а избы наши до сей поры по селам стоят — не гниют. И парень его, Васька, дюже спорый в работе, но с одним делом выходил у него промах: не мог компанию поддержать, не умел заложить по-плотницки, выпивку не уважал. А какой же после этого из него артельный? Так только, коснется стопки, как баба, языком, а не глоткой. А вот фуки, что ж, руки у него легкие были, у Василия Иванова. То-то после и говорили мне, что шашка у него дюже верткая была, так и кипела в бою. Отчего же все происходило? Он на топор, на пилу, на рубанок мастер был — иртуоз своего дела, так потом ему и шашка была пустяк. А вы ему родня какая? — полюбопытствовал старик. — Вот у знаменитых всегда много родни сыщется, — но, разочарованный ответом Глеба, вдруг стал поспешно прощаться, приподнял картуз, показав аккуратную лысину в серовато-белом венчике, и объяснил: — Делов у меня много. Я еще до дому не дошел, а с вами задержался. Слыхал на пристани — будут всю мою улицу под Волгу затоплять. Дожил до потопу собственного дома, переезжаю в громадный, каменный — на мне будут люди, подо мной; никогда так не жил. Всегда в землю ногами упирался и под доской ее чувствовал. Правда, теперь к небу ближе, а мне пора в рай, — подмигнул дядя Паша и хихикнул. — Но в саду у меня деревья, вроде детей. Сам сажал. Одному дубку лет под шестьдесят, куда их прикажешь Жевать? Ведь кровные они мне.

В красно-кирпичном домике на Загородной улице, куда Глеб направился, простившись со своими новыми знакомыми, в дверях встретила его пышноволосая маленькая женщина. В темных сенях Глеб принял ее за молодую, в комнате увидел: седая, темные глаза окружены морщинками. Это и была жена Петьки-Чеха, Авдотья Никитична.

Гржебикова ввела Глеба в просторную комнату. Под матовым абажуром в центре комнаты стоял круглый стол, покрытый скатертью, вышитой розами. На стенах, оклеенных голубоватыми обоями, висели фотографии: в стекле и без стекла, засиженные мухами и с трещинками посреди лица. Видно, кочевали они много лет по разным избам и лачугам, пока не попали в эту чистую, уютную комнату.

Внимание Глеба сразу привлекла большая фотография. На ней был снят высокий парень с девичьи наивными глазами. Из-под папахи выбивались русые кудри, пиджак перепоясан ремнем, сбоку висела шашка. Петька-Чех, а это был он, хоть и умер в девятнадцатом году, неизменно оставался здесь, в домике на Загородной улице.

Рядом с фотографией Петра Гржебика висел рисунок — человечек в австрийской шапочке, с коротенькими ножками и носиком шишечкой. Над рисунком была сделана энергичным почерком надпись по-немецки и по-чешски: «Этот парень не так глуп, как может показаться».

Ведь эта же фигурка, выцарапанная на обложке записной книжки, путешествовала теперь вместе с Глебом.

Авдотья Никитична усадила Глеба на диван под фотографией мужа и ушла разогревать чайник. Она быстро вернулась, поставила на стол вазу с вареньем, ватрушки, и через несколько минут Глеб с удовольствием тянул из большой синей чашки с цветочками крепкий чай.

Темные, грустные глаза внимательно смотрели на юношу, пришедшего в гости даже не к ней, Авдотье Никитичне, а к самому Петру Гржебику. Она понимала это и именно этому радовалась. Сперва разговор зашел о жизни Данилы, о его здоровье и семье, потом, естественно, перекинулся на балаковские дела. Авдотья Никитична хорошо знала, что творится на стройке, где день и ночь пропадала ее Ярослава, — дочь жила со своей семьей поблизости от матери и часто наведывалась.

Гржебикова вдруг прервала себя на полуслове:

— Вы очень похожи на Тараса, только он, как и Петя, лохматый был, а вы такой причесанный. — И Авдотья Никитична, тронув маленькой ладонью макушку Глеба, дружески улыбнулась ему. Потом, захватив рукой край вышитой скатерти, опустила голову. Волосы, собранные на затылке в большой пучок, блестели при свете лампы, и, когда она подняла свое круглое, милое лицо, он увидел, что разговор этот, хотя и приятен Авдотье Никитичне, дается ей не легко.

Она продолжала:

— Подумать надо, Тарас был подростком, да и я совсем еще девчонкой, а считали себя взрослыми, знающими жизнь людьми. А о Пете и говорить нечего. Попал он к нам из совсем тогда неведомой Чехии. В свои двадцать три года он мнил себя пожилым человеком. На фронте особый счет, побыл год в армии — вот ты и старичок.

Вы спрашиваете, как попал Петя к Чапаеву? Да и в этом нет ничего удивительного. У Чапаева в девятнадцатом был интернациональный полк и в нем много земляков Гржебика.

Пожалуй, все началось еще в Чехии. Работал Петя на военном заводе Шкоды и не поладил с австрияками; упекли его на фронт, ну а кто из чехов, да еще рабочих, хотел воевать за австро-венгерскую империю? Он добровольно сдался в плен — не мог же Петя стрелять в русских, не мог и австрийские погоны носить. А самое главное началось для него в плену.

И хотя давно уже медицинская сестра Дуня была известна в Балакове как доктор Гржебикова, перед Глебом сидела все та же Дуня, которую знал его отец и любил молодой механик с завода Шкоды. Авдотья Никитична преобразилась на глазах Глеба. Румянец залил ее щеки, волосы распушились вокруг лба, она рассказывала, и лицо ее ежеминутно менялось. В этом таился секрет красоты, никогда не увядающей: душа просвечивала во взгляде, в мимике, в движениях рук.

Глеб не только слышал прежнюю Дуню, но она помогла ему увидеть то, о чем рассказывала.

— Долго везли Петю по нашим путям-дорогам. Какие во время войны дороги — известно. Не езда, черепаший шаг, а расстояния большие. Техникой Петю нельзя было удивить, но пространством? Он спросил у конвоира:

— Через сколько стран меня провезли?

Русский солдат ответил:

— Только через половину России.

Так доехал Гржебик до Самары, очутился в тоцких лагерях для военнопленных. Волгу он знал давно — учил в гимназии, только эта река и оказалась знакомой, ко всему остальному надо было привыкать. В лагерях земляки собрались пестрые: кто чванился офицерским званием, кто даже в эти дальние края притащил свой скарб и дрожал над каждой хламинкой. Все метались, и только один человек не терял головы; с ним Петя сошелся близко.

Был Ярослав, товарищ Пети, не очень видной наружности: коренастый, круглолицый, с маленькими, все запоминающими глазами. Говорил так, что Петя мог его слушать ночи напролет. У земляка этого оказалась с собою книжечка, ее Петя читал еще до войны, много смеялся и запомнил рассказ: «Бравый солдат Швейк перед войной».

Петя мне потом часто говорил:

— Надо побывать в плену, на дальней стороне, чтобы понять, какая это радость читать на родном языке да еще полюбившиеся истории. Много ли надо солдату в плену, чтобы вспомнить запах родного дома, деревья под окнами, шутки близких людей? Эта книжечка из числа таких радостей.

И вот в лагерях, беседуя с Ярославом, Петя как-то размечтался:

— А чтоб написать здесь кому-нибудь Швейка, да еще в плену!

Ярослав ему ответил:

— Может, я напишу сперва «Швейка на войне».

Мог ли подумать Петя, что его товарищ по плену, такой же, как и он, бездомный мечтатель, — тот самый Ярослав Гашек, писатель.

Сперва опешивший, Гржебик набросился на товарища с восклицанием:

— Что ты, Ярек?

А потом умолк, удрученный. Как мало он разбирался в людях, если сразу не раскусил, что его Ярек и есть тот Гашек, про которого еще в Праге он слышал так много хорошего и плохого. Еще бы! Если человек умеет смеяться над пошляками и тупицами, они потом не оставят его в покое ни до гроба, ни за гробовой доской.

Ярека и Петра швыряли в разные края России. История нескольких тысяч пленных чехословаков не проста, и в ней замешана жизнь Гашека и Гржебика. В шестнадцатом году они оба вступили в чехословацкий легион — надеялись схватиться с врагом за независимую родину, позабыли даже, что их полковники хотели совсем иной Чехословакии, чем они.

В Киеве, где собрались легионеры, в семнадцатом году появился новый Швейк в газете «Чехослован» — «Бравый солдат Швейк в плену». Петр был самым внимательным читателем Гашека. Вместе бродили они, беседуя о Швейке, по холмам Киева и все вспоминали пражские холмы; стоя над Днепром, грустили по водам Влтавы. В Киеве и застала их весть об Октябрьской революции. И тут чешские полковники показали Гашеку свои клыки: он ведь посмел обрадоваться.

— А! — кричали они. — Только мы добились права стрелять в немца, как большевики попросили мира! Это предательство, будем бить большевиков!

Что творилось с Петей? Он не знал, как вырваться, куда ступить. Тянуло на родину, думалось о свободной Чехии. А тут все запуталось в один клубок. Многие чехословаки еще раньше в плену ожесточились. Их обещали пустить на фронт и обманывали; накипевшее они теперь хотели выместить на большевиках, про которых слышали от своих командиров только клевету.

Петю спас Ярослав. Он вышиб из него всю дребедень.

И Авдотья Никитична повторила слова Гашека — ведь их так часто произносил ее муж:

— «Мы должны остаться здесь! Здесь должен остаться каждый из нас, который знает, что мы потомки таборитов, первых в Европе социалистов-коммунистов. А это знает каждый чех! Наше политическое значение здесь, а ни в коем случае не на Западе. Мы должны помочь России».

Петр вместе с Ярославом уехал в Москву, потом снова они попали в Самару, работали среди земляков и — так случилось — потеряли друг друга из виду. Петр, услышав про Чапаева, пошел к нему, а Ярослав, когда в мае восемнадцатого белогвардейцы учредилки захватили Самару, скитался. Пробираясь к красным, выдавал себя за полоумного сына немецкого колониста. Чешские патрули пропускали его.

— Что бы Ярек ни делал, он делал это с мастерством, — говорил Петя, узнав о мытарствах Гашека.

А при встречах с земляками Петр выспрашивал: нет ли вестей от Ярека? И вести приходили. Мы сближались с Пятой армией, потом вошли в нее, а Гашек работал в политотделе армии то инструктором, то начальником отдела.

Нам показывали венгры и корейцы, китайцы и чехи газеты на своих языках — их выпускал комиссар Гашек.

Летом тысяча девятьсот девятнадцатого года после боев на реке Белой мы взяли у колчаковцев Уфу. Я не знала, что с Петей: жив ли он, жив ли и твой отец Тараска, «наш братичек», как звал его Петя. Раненые прибывали и приносили вести об убитых.

Вдруг приходит мой Петя, с перевязанной головой. Еще в дверях он закричал:

— Легко, легко поцарапало.

Авдотья Никитична на мгновение умолкла, она будто наново все пережила — тогда ее тревога была ложной: Петя вернулся к ней, еще не настигло ее самое большое несчастье.

— Но вижу: он сам не свой, повторяет:

— Дуня, Дуня, я встретил Ярослава, дорогого Ярека.

И, как всегда, волнуясь, Петя мешает русские и чешские слова, не замечая, что думает уже на своем языке. Петя почти кричал:

— Ярек — директор типографии Пятой армии, он здесь, в Уфе. Теперь и ты познакомишься с Яреком, с нашим Яреком. Он так изменился, похудел, очень обрадовался встрече, тому, что я у Чапаева. Ах, Ярек, Ярек, он, наверное, более полумиллиона пленных тащит за собой.

И мы встретились с Гашеком. Он сам разыскал нас. О чем тогда говорили — не помню, все шутил. Только одну фразу забыть не могу.

Глядя на меня внимательно и дружелюбно, Ярослав вдруг спросил у Пети:

— Ты теперь понял, как земля становится родной, если ты на ней добываешь свою правду, если она выносила и выкормила для тебя любимую девушку?

Петя рассмеялся и перебил Гашека:

— Оказывается, ты и поэт.

Но Ярек продолжал:

— Вместе даже в огне быть — счастье. Даже если огонь одного унесет.

Он хорошо говорил по-русски, хотя сразу можно было догадаться, что перед вами чех — они будто поют русские слова.

После Уфы мы снова двинулись к Уральску, и огонь унес Петю. Ярослав пережил его всего на три года. Ему пришлось вернуться на родину, там Гашека травили, но все-таки он написал свою большую книгу о приключениях Швейка. А глаза Яреку закрыла наша русская, Шура, его жена…

Авдотья Никитична умолкла, а над ней неторопливо куда-то шагал бравый солдат Швейк, проживающий ныне в Балакове.

Глеб уже несколько минут вертел в руках большую записную книжку отца, ему хотелось рассказать о ней Авдотье Никитичне, но она опередила его — протянула руку и взяла книжицу.

Посмотрев на маленького человечка, выцарапанного в верхнем уголке обложки, улыбнулась и заметила:

— Должно быть, Тараска уже много лет спустя нацарапал этого парня, в память о ее прежнем владельце. Ведь еще в лагерях военнопленных эту записную книжку Ярек подарил Пете и сказал:

— Береги, чешская!

И наверное, Петя никогда бы не расстался с подарком Ярека, но после взятия Николаева, летом восемнадцатого года, с Петей стряслась беда. Он столкнулся со своим младшим братом — они не виделись долгих пять лет. Петя окликнул его, но, прижавшись к калитке чужого дома, младший выстрелил в Петю. Промазал — и опять. Защищаясь, Петя убил его и тогда чуть ума не решился. Тарас ни на шаг не отходил от своего друга, ко мне приводил. Ничего не помогало. Тарас увидел, что не может Гржебик совладать с собою, и однажды закричал на него:

— Скажи мне, Петька-Чех, сознаешь ли ты себя чапаевцем?

Позднее Петя признался мне:

— Я будто проснулся; вижу: кричит на меня маленький, добрый мальчишка, выброшенный на улицу, научившийся жестоко драться, потому что сам он стосковался по дому, ласке, тишине.

И часто мне Петя повторял:

— Тараса я тогда пожалел больше, чем себя. И в тот день совершился у меня в душе перелом, и душа правильно срослась. А самое памятное — Гашекову книжку — подарил я русскому братичку…

Это Глебу могло показаться, что сорок лет — большой срок, но не Авдотье Никитичне, не ее чувству было считаться со временем. И она говорила долго, долго, а Глеб боялся проронить хоть слово.

А потом они читали записи в книжке Гашека, сделанные рукой взрослеющего Тараса:

«Думал ли комиссар Гашек, что его товарищ по плену, Петя Гржебик, попадет к Чапаеву? Нет, конечно, не думал. Но он пустил в жизнь своего Швейка и толкнул на сопротивление многих земляков. И пошли они в разные стороны, но к одной цели. Толчок дал Ярослав Гашек, и Гржебик пришел к Василию Ивановичу».

А на обороте странички, уже другим почерком, видимо, позднее, Тарас приписал:

«Бывает и так: из Праги в Николаев путь более короткий, чем за порог соседнего дома»…

ДЕТИ СУЛАКА

В Сулак привез Глеба на райкомовской «Победе» шофер Алексей. Познакомились они случайно в столовой ремесленного училища, куда оба зашли перекусить.

Разговорчивая буфетчица, накладывая Глебу красноватый винегрет, спросила:

— Вы не здешние, не балаковские? Или определились на ГРЭС? Ах, проездом, собираетесь в Сулак! Так на автобус уже опоздали. Минуточки. — Молодая женщина вдруг громко позвала: — Алексей!

И в столовой, где множество мальчишеских рук выбивали дробь жестяными кружками, наступила тишина. К стойке не спеша подходил высокий мужчина лет сорока пяти, в легкой темной куртке и кепке.

— Звали? — спросил он улыбаясь.

Гостеприимная женщина отрекомендовала его:

— Шофер райкома, секретаря отвозил к пароходу. — Она добавила, обращаясь к Алексею: — Попутчик до Сулака, — и, уже не обращая никакого внимания на Глеба и шофера, занялась другими посетителями.

Ночная степь открывалась не сразу, сзади и с боков машины она простиралась неоглядно темная. «Победа» шла быстро, и по обочинам в свете фар загоралась лебеда, вспыхивала полынь, и вдруг, застигнутый огнями, посреди дороги кружился маленький степной зверек с трепещущими длинными ушами. Машину то подбрасывало, то она петляла.

Алексей, не отводя глаз от дороги, говорил неторопливо, чувствуя себя в давнем сродстве с дорогой, со степью и тем, что крылось за темнотой:

— Сулак просторный, а кругом разбросаны среди степей леса, за Иргизом Братский, Круглый, к Пугачеву Степной гай, Разбойничий — все леса со степью встречаются.

Въехали в уснувшее село, только на почте светился огонек. Глеб увидел в окне русокосую девушку, вытряхивавшую содержимое огромного брезентового мешка. По селу машина двигалась медленно.

Алексей сказал:

— Едем по Топорковской улице, был такой красавец, из солдат, первый командир Сулацкого красногвардейского отряда. Вот не судьба — молодого высекла из жизни пуля, а его мамаша еще живая, правда, не в твердой памяти… А это Плясунковская, — с какой-то скрытой нежностью в голосе произнес Алексей.

Глеб удивился: обычно названия так примелькаются, что уже не вызывают в памяти старожила живого образа; другое дело приезжий, для него все примета, любопытство его обострено.

В окнах просторного деревянного дома маячила чья-то тень. Алексей пояснил:

— У нас в райкоме дежурный не спит, всю ночь телефоны стережет; район-то большой, чуть что — сигналят в свой центр.

Поблизости от райкома стояла изба шофера. Въехали во двор; Алексей провел гостя в небольшой летний домик.

— Отдыхайте, тут вам будет самостоятельнее, а то у меня ребятни много, облепят.

Когда лампа, зажженная хозяином, разгорелась, Глеб увидел на стенах, сбоку от большой русской печи, над дощатым столом, картины, написанные маслом. Зимний лес на заре, прикрытый сумерками, деревья, утопающие в снегу, потревоженные бураном. А в углу, над обтрепанным узким диваном, висел холст: деревянная церковка с высокой колокольней, воткнувшейся в светящееся, в перистых облаках небо.

Вошла жена Алексея, полная, статная женщина, в пестром платке на рыжих волосах. Она принесла крынку молока, картошку с огурцами, приветливо поздоровалась и усадила гостя за стол.

Алексей ушел ставить машину, и Глеб полюбопытствовал:

— Кто же у вас такой охотник писать маслом?

Усталое, веснушчатое лицо хозяйки оживилось.

— Это сам все рисует. Его и хлебом не корми, как почует запах холста и красок — все брось! А зимнее больше потому, что с весны до поздней осени на колесах, гоняет по району с секретарем, зимой же отпуск, тогда Лешку моего и забирает. Бегает с карандашиком и бумагой в лес, на ту сторону реки, мерзнет, а сидит на пеньке и чегой-то примеривает. Сперва я ссорилась, потом бросила. Какой-то приезжал в Сулак, к секретарю, и сказал про Лешку: «Артист он». А я думаю — пусть пачкает; все лучше, чем пить. Знаете, шоферы есть балованные.

Алексей вернулся умытый, в чистой рубахе, по-домашнему выпущенной поверх брюк. Дома, рядом с женой, он выглядел моложе. Поймав взгляд Глеба, устремленный на картину, и разливая по кружкам молоко, заговорил:

— Еще мальчишкой вместе с дружком, Колькой Плясунковым, пристрастился слушать колокольный звон; надежный был колокол, грудной. Заметет кого в степи, что спасет в беде? Звон сулацкого колокола. На него и засыпающий побредет — тянет он за душу. Зааукает, гулкий, басовитый, перед ним и метелий вой что комариная тоненькая гуделка. Но разве бас впихнешь в холст? Помню: дерево дрожит от колокольного перезвона.

Алексей махнул рукой, уселся рядом с Глебом.

— Колокол всегда звонил, когда мы беду одолевали. В восемнадцатом в селе Березове восстали кулаки — сулачане бросают отряд, по бедным избам перебегает тревога, а колокол не переставая звонит.

Убили в Балакове чапаевского брата, комиссара Григория, — сулачане шлют свою сельскую гвардию, и колокол наш бьет тревогу, меж степью и небом наливает гудение, степь притягивает басовым медом.

Алексея томила память. Прихлебывая из кружки молоко, подливая себе и Глебу, никак не мог он наговориться. Потом Алексей и жена его пытались вспомнить, кто жил на соседней улице. «Да разве сохранишь все через такую пропасть лет», — огорчались они.

Но именно там, на соседней улице, и стоял сорок лет назад ветхий домик Деевых — улица давно сгорела дотла. У Данилы же, как и у самого Глеба, никаких родственников на селе не водилось, и так само собой получилось, что Глеб о своей родне ничего нового не узнал.

Но, припоминая давнее, детское, Алексей заговорил о своей улице и поулочных дружках.

— Вот хорошо знал Плясунковых, соседствовали, — пояснил он. — Глазан, сын Ивана Михайловича, первый мой приятель. Теперь, говорят, в Москве живет, учитель, а в Отечественную командиром был, в отца, значит.

Вы, конечно, про Ивана Плясункова многое слыхали. Кто в здешних местах не знает, как вместе с Чапаевым и Кутяковым гнал он из Николаева белочехов, громил под Самарой войска учредилки, от батальона до командования бригадой дошел! Вместе с Кутяковым брал он Уральск и лично руководил взятием казацкой столицы, когда заболел Кутяков. Много за Плясунковым подвигов, а вот про один, кроме Глазана и меня, никто вам не расскажет. Потому что тот подвиг безоружный, сердечный, что ли. Был Иван Михайлович первый друг солдатским сыновьям. Сколько ж нас здесь, в Сулаке, прозванном Красным или Степным Петроградом, оставалось круглых сирот?!

Схватилась голодная степь с богатой, и ожесточился самый добрый, столкнувшись грудь о грудь с кровным врагом. Даже в горячке восемнадцатого года Иван Плясунков своей резкостью и бесстрашием пугал людей и неробкого десятка. По огромной степной округе из боя в бой кидала его революция. А вырвется в село, каждому пареньку-безотцовщине свою ласку притащит, в сыне и вовсе души не чаял.

Все кажется мне: без жалости пуская беляков под откос, думал он о босых, тощих ногах сулацких малышей. Ведь по себе знал: каково по замерзшей земле босиком топать, в чужих руках видеть сытную краюху, когда у самого только одна росинка на языке и две соленые в глазах. А по всей России тогда миллионы маленьких голодных людей жались по избам.

Алексей вдруг спохватился, как далеко увел его разговор о тревожном сердце Сулака, и оборвал свой рассказ.

— Пора спать, еще наговоримся… Всего! — И он, кивнув на постель, постланную Глебу на диване, вышел вслед за женой.

Наутро, получив разрешение в райкоме, Алексей повез Глеба в село Березово, а на обратном пути решено было остановиться в Перекопной Луке. Как и прошлой ночью, Алексей вел машину и рассказывал:

— Подвиг Плясункова ни в какое жизнеописание не входит, да про Ивана Михайловича и книги нет, но есть его имени улица в Сулаке и колхоз в Перекопной Луке… Впрочем, я не про это.

Приезжал Плясунков к сыну всегда неожиданно, только ночью. Иной раз слышишь конский топот, выбежишь на улицу — всадник. С коня долой и бежит Иван Михайлович к своей избе, будто на пожар — так невтерпеж ему.

Видел я: вынесет сына на руках, целует, сам чуть не приплясывает, недаром друзья прозвали его Плясунком. Обнимет сына, что-то приговаривает. Думает, наверное: никто меня за этим занятием, кроме родной жены, Анюты, и не увидит. А я видел, потому что завидовал. Сам скучал по отцу. Прижмусь к стенке, смотрю и ух как завидую!

Но Иван Михайлович на месте, как конь норовистый, не устоит. Ходит и мальчишку с рук не спускает, а если и поставит его на землю, то скорее к своей лошади: он ведь отмахал верст пятьдесят, а может, — и более. Лошадь понимал и очень жалел. Слыхал я, у Плясункова с Чапаевым это одна черта была.

И пока отец убирает коня, Глазан стоит не шелохнувшись, а Плясунок к нему все обращается, как к взрослому. Глазан же слушает, завороженный, хотя по малолетству ничего, наверное, не смыслит. Я-то постарше был, поэтому кое-что мне и запомнилось из тех коротких ночных приездов.

Скажет что важное Иван Михайлович, тень его замрет, а то вытянется, — лунные тени очень яркие, заметили? Привычка у него вслух рассуждать; ведь и торопливый и усталый, а всё мысли его одолевали, и о самом разном.

Когда мне рассказывали старики, как доходил Плясунков до жестокости с врагами или какой был ругатель лихой, отчаянного нетерпения человек, вспоминаю другое: ночные разговоры. Добрый, иногда растерянный голос, — он и сам был с Глазаном как ребенок. А я так понимаю: если человек, совсем взрослый, способен на детское удивление, значит, есть в нем горячее зернышко.

Сын Плясункова — копия отец, только что маленький и без рябинок. А прозвище имел от глаз, они у него большие, любопытные…

Алексей прервал рассказ, помахал рукой шоферу встречной полуторки, груженной зерном.

— Видали? Зерно из колхоза Плясункова, Перекопной Луки; там еще найдете стариков чапаевцев. Вот вам: лихой командир в каждом зрелом колосе живет.

И без всякого перехода Алексей продолжал свой рассказ о свидании Плясункова со своим сыном.

— Иван Михайлович расседлывал кобылу Клавку и жаловался Глазану:

— Думаешь, просто сбить врага с ног? Как у тебя с Лешкой в драке на кулачках? Лешка раз, и ты летишь…

Глазан засопел и обиделся, тоненьким голоском возразил:

— Ты не видел, я Лешку раз, а не он меня.

— Нет, Коленыш, — перебил его Иван Михайлович, — не однажды мы одолевали казака, а Уральск нам не давался. Больно много у казака было свежей, сытой силы. Конный, он быстр. Трижды почти доходил Чапай до Уральска, но подводило снабжение, не хватало боеприпасов, пополнений. Прошлой осенью Василий Иванович попал в окружение и вовсе далеко от нас — в Нижней Покровке; нынче, такой лютой зимой, мы одолели Уральск, — Чапаеву в тот час пришлось быть в академии.

Плясунков снял седло с Клавки, потряс им над собой, и сразу выросла тень его на три головы.

— Вошли в Уральск, но мало расставили дозоров, казак обратно вполз и начал жалить.

— Змея? — в испуге закричал Глазан.

— Змея, — согласился Плясунков.

И тень, на которую я уставился, затрясла руками, и они вытянулись длинные. Лихо гикнув, Плясунков перепрыгнул светлый, лунный островок, схватил Глазана, успокаивал, чему-то смеялся. Я же, стоя у своей избы, всего и разглядеть не мог, только видел — трепыхалась белая рубаха Кольки; это отец его кружил. Потом Иван Михайлович долго растирал сеном холку лошади и все толковал про казаков и Уральск.

— В снегу казак верховой теряет силу, нет простору, нет ему и наскоку. Вот мы и открутились от казары, защемили ей хвост. Но я-то оплошал, допустил их обратно в Уральск да скользкую личность командира Двадцать второй дивизии не обезвредил.

Я тогда не понял жалобы Плясункова, только позднее услышал о героическом взятии Уральска в январе тысяча девятьсот девятнадцатого года и о том, что не хватало нашим людям опыта, дисциплины и ссоры лихорадили их.

Плясунков растер лошади снизу вверх каждую ногу, ощупал ее копыта, потом вырезал ножом пласт земли из-под куста, там, где влаги больше, и привязал к холке как компресс, чтобы оттянуло жар.

Только после этого, взяв сына в охапку, Иван Михайлович скрылся в избе.

Под утро, сквозь сон, я почуял — Плясунков уже в седле. Выскочил на улицу, и верно: он на лошади, как влитой, перед собой держит Николашку, на прощание его катает, а Глазан испуганно оглядывается, болтает ногами. Кобыла же — загляденье: каряя, во лбу белая звезда, на ногах белые чулки, видимо, донского завода. А за ней ходит Нюрка, жена Ивана Михайловича, и просит его:

— Ты бы хоть со мной перемолвился, а то все с этим несмышленышем.

Плясунков в ответ:

— Ежели вырубит меня из жизни беляк, должен Колька отца запомнить? Кто таков? Зачем оставил родное село, сына? А то вот и я сиротствовал… — Иван Михайлович не договорил. Потом, обняв сына, засматриваясь в его светлые глаза, спросил напоследок: — Не забудешь?

И так мне подступило крикнуть Ивану Михайловичу, чтобы не маялся понапрасну.

А вместо того с другой стороны улицы повисла брань, и баба с богатого двора полоснула его:

— Рази ты отец? Леший ты, а не отец. Все село готов на щепу пустить. Тебе надо за твою революцию, трижды проклятую, народу настрелять, покалечиться. Рази такой перелетный гож к отцовскому делу? Бездомный ты, бездомного и народил.

Иван Михайлович сидел не шелохнувшись, а брань летела мимо, но вдруг он резко повернулся к той бабе и громко ей отвесил:

— Не тот отец, кто жирные куски для сына готовит, а тот отец…

Плясунков в сердцах махнул рукой, выругался, что, мол, с такой вражьей силой разговаривать, и ускакал, а Нюрка, жена его, еще долго переругивалась через улицу.

Ведь вот про него, Ивана Михайловича, отзыв дают: башковитый, решительный, таланта военного человек, а был он способен и на богатую тоску, но не ослабляла она его. Жалел мальчишку, жалел, понимая, что скорее всего будет его сын сиротой. Знал: кто скачет впереди, тот, может, первый и поляжет. Но и раненный, не отходил от революции ни на миг. А сына всегда помнил, ведь для него и казару бил.

Сыном же ему приходится не только Глазан, но и я, Алешка соседский.

«И я, — подумал Глеб, — и я, может, не чужой этому удивительному человеку».

ДЕТСТВО ТАРАСА

Глебу не спалось. Он вынул записную книжку Тараса и открыл ее на странице, посвященной Судаку. Что же, если время унесло многих дружков Тараса, то книжечка спасла из большой реки, которая иногда называется временем, иной раз — забвением, историю одного из босоногих мальчишек.

«Я родился в русско-японскую войну, — писал Тарас, — и имел к ней самое прямое отношение, хотя наша изба стояла недалеко от Большого Иргиза, а не у Великого (он же Тихий) океана. В войне принимал участие матрос Деев, мой отец. Я помню его бритую, шишковатую голову и длинные усы, мягкие, очень добрые, щекотавшие мою шею и лицо.

Вместо сказок я слушал описание морского боя. Отец размахивал большими жилистыми руками, и мне казалось, что диковинные морские птицы залетали в нашу избу. В красном углу, прямо под святым Николой, висел у нас портрет адмирала Макарова, а над моей головой все взрывался крейсер, и я терпеливо ждал, когда же он наконец пойдет ко дну.

На улице мальчишки, ссорясь, обзывали друг друга микадой, японским императором, а много позже под окнами ненавистной мне старухи пел я шарманкину припевку:

Пой песенку, пой,

Порт-Артур уже не твой,

Маньчжурью отняли, тебя прогоняли,

Долой, Николай Второй.

Злобная Затирухина, откупившая сына от солдатчины, кричала:

— Достукаешься, голытьба перекатная!

Срамила отца, обзывала весь наш род испорченным. Отец только отмалчивался. Прожил с нами недолго: мне минуло десять лет, когда расстались, — снова отправили его на флот, только теперь уже на Балтийское море. Обожженный цусимским порохом, он боялся войны и не скрывал этого от меня, а я не понимал его страха. Мне казалось: нет ничего прекрасней сражения, грохота морской артиллерии, тонущих кораблей противника. И сколько мне отец ни толковал, что в войну обе стороны несут большие потери, я представлял тонущими только корабли противника. И хвастался на всю улицу, что мой отец не какая-то пехота, а морской волк.

Отец уехал, по ночам мать металась от печи к окну, плакала или подолгу стояла у окна, запрокинув голову; лицо ее становилось голубоватым. Я выбирался во двор и, зарывшись в сено, слушал скрип возов.

Ночью возы будто песню свою имели. Со всей степи тянулись они с зерном в Балаково, к большой хлебной пристани, к богатым амбарам красного кирпича. Однажды я видел это все: пристань, огромные волжские пароходы, купеческие хоромы и длинные, в целую улицу, одинаковые дома управляющих, присланных в Балаково самыми богатыми помещиками России. Возил меня в Балаково отец; я полюбил там яркую карусель на ярмарочной площади.

Мне казалось: только доберусь до Балакова, и дома все переменится — каждый день мама будет печь пшеничные хлебцы. Я убегал от плача и засыпал, жуя сохлую травинку. Снилось мне, что я гуртовщик, гоню видимо-невидимо овец в Балаково.

Степью мимо нас не только зерно текло. Заглушая скрип возов, доносилось блеяние овец, мычание коров, бычий рев.

И мерещилось мне, будто ухожу в большой город Балаково, подальше от плача и голода. Но к утру голод донимал меня. Я таскал воду, дрова Затирухиной, пас ее скот, и все за ломоть хлеба, за грош.

Сулак — большое село, дворов с тысячу в нем будет, но наш, деевский, наверное, один из самых бедных: ни коровы, ни лошади — все отдано за долги. Иногда, рано поутру, шел я с ведрами к Большому Иргизу. По-над берегом Иргиза росли осины, переплетались ветвями, и по верху этого приречного леса я и мои дружки ходили, как по пологой крыше. В кронах деревьев грачи вили гнезда — я дочиста обирал их. Грачи вились надо мной, шумно били крыльями, кричали, но меня ждала больная мать, и так много надо было очистить гнезд, чтобы накормить взрослого человека.

Как-то летним днем старик почтальон принес бумагу, прочел ее вслух.

— Твой кормилец отныне покоится в Балтийском море, — объяснил он матери.

Мать сорвала со стены фотографию взорванного крейсера, крикнула:

— Лучше бы глаза мои не глядели! — легла на скамью и так с нее не встала.

Мне уже не за чем было лезть на деревья к грачам. Наутро Затирухина ворвалась в избу и обозвала меня сиротой. Но в пустом сарае собрались мои приятели, и длинный Яшка подарил мне удочку.

— Не пропадешь, — сказал он уверенно. — Вот подпрапорщик Плясунков из сироты вырос, а теперь волостной писарь в Перекопной Луке. Как придет в наше село, так его да Рязанцева с Топорковым даже старики слушают. У Плясункова что ни слово, то выстрел, все сулацкие затирухины боятся его.

В ту пору возвращались уцелевшие на войне солдаты, они много спорили — ведь затирухины хотели другого, чем Плясунков или ссыльный Рязанцев, отсидевший в Варшавском централе.

Пока я побыл с дружками в сарае, жадная старуха все перетаскала из нашей избы к себе, поверх своего платка повязала серый, теплый — моей матери.

Пошел я с Яшкиной удочкой на Иргиз, наловил окуней, подлещиков, прижимаю жестянку к груди, чувствую — бьется живое: торк — отдается в груди, торк — молодой окунек вверх вывернулся и мне брызгами по губам. И рыбу стало жалко и себя, что ли. А за спиной слышу:

— Рыбачил, Тараска, матросский сын?

Обернулся, догоняет сам волостной писарь из Перекопной Луки, светлый, стриженый Плясунков; у него на плечах аккуратная шинель, ко мне приноравливает шаг. И откуда он знал, как зовут меня? Видно, через отца.

— Жди меня вечером, Тараска, на уху, — сказал Плясунков и провел горячей, сухой ладонью по моей шее.

Я сразу успокоился.

Вечером прибрался, первый раз после матери, поставил чугунок посреди стола, пододвинул лавку, только хлеба на стол не положил — не было его у меня.

Ждал Плясункова, не притрагивался к ухе, а она тянула к себе запахом, вело меня с голоду, а он все не шел. Ну, думаю, посмеялся надо мной солдатский офицер, наверное, я и есть тот самый сирота.

Совсем уже стемнело, и чугунок простыл; зажег я коптилку, но вдруг дверь настежь — входит Плясунков, а с ним такой же крепкий в плечах, с загорелым лицом его друг. Только у второго нос с горбинкой, глаза цвет меняют, добрые, а у Плясункова, когда он наклонился над столом, я увидел: темно-серые, будто Иргиз в непогоду, и легкие рябинки бегут по лицу.

Друг Плясункова вынул из-за пазухи сверток, развернул — горячий круглый хлеб. От духа его, невыносимо домашнего, снова мать припомнилась, да так ясно, что оглянулся я на печь.

Гости сели за стол. Плясунков похвалил уху, а чугунок придвинул поближе ко мне, я же хлебом набил рот, слова сказать не могу.

Заговорил Плясунков:

— Привел к тебе Данилу старшим братом, ты теперь живи в солдатском сродстве. У нас на фронте, в солдатчине, иной раз названый брат дороже кровного, время такое. И хлеб и совет от него возьмешь, как от своего, а там поглядите. Главное теперь — ты не какой-нибудь одинокий, вас двое, целая семья».

Глеб читал записи отца, помеченные давним, двадцать вторым годом, — видно, к этой книжке Тарас возвращался не однажды.

Глеб встал с дивана, задул лампу и вышел на притихшую улицу Сулака.

Ведь добрался же он до самого заветного места, откуда в восемнадцатом году навсегда ушел солдат Данила, забрав своего названого брата Тараса и устремившись к Чапаеву.

ЗВЕЗДА ВАНА

Так возвращаются домой. Сперва подлетел пес, поставил лапы на грудь Глеба и, признавая в нем родственника хозяина, лизнул в лицо. Из сторожки показалась обрадованная тетя Саша. Она быстро разобралась в гостинцах Глеба, повесила связку баранок на шесток у своего домика на курьих ножках, рядом с маленькой просыхающей сетью, согрела в чугунке воду.

— Ты намыливайся пенистей, с дороги пыли набрал; думаю — не африканский ли гость заехал к нам на Иргиз с фестиваля? А Данила на реке, по берегу спустишься, вправо, покличешь его — он так ожидает тебя, и сказать не могу.

Глеб долго шел по берегу, но Иргиз петлял, и поэтому за поворотом ничего не было видно. Река изгибалась, открывалась постепенно и манила за собой.

— Дядя Данила! — иногда взывал Глеб к Иргизу, и разносилось далеко:

«Дя… Да… дядя Да…»

Данила не откликался. Глеб увидел его неожиданно: лодочка пряталась в тени камышей, и рядом притулилась какая-то чужая. Седой кудлатый рыбак о чем-то спорил с Данилой.

Когда Глеб добрался до камышей, он услыхал:

— Самая буйная, сильная рыба — сазан, и умнее нет. Его трудно в сеть завлечь, обмануть, вот мало и ловим. Не сетная это рыба, потому живет он домом, отсюда досюда гуляет. И почему не гулять ему? Он вооруженный! Наверху у него пила, под нижним пером другая пила; захочет — как ножом режет. Ты пойми его, войди в его натуру, а потом и бери как надо.

Кудлатый старик долго не соглашался с Данилой, что-то ему возражал: мол, по-данилиному, получается, что всякая рыба характерная и Имеет свою рыбью политику, а это наверняка и сказки и дудки. Но Глеб так торопился, что угодил в воду, и разговор оборвался.

Данила втащил Глеба в лодку, велел ему разуться, ботинки подвесил к рулю — сушиться на жарком утреннем солнце.

Глеб взялся за весла, лодки разъехались. Он греб вдоль берега и удивлялся Иргизу: то тут, то там у борта лодки взбивались маленькие фонтаны, а берег обнажался глиняными боками, изрытыми, высокими.

Данила следил за взглядом Глеба и говорил:

— Родники здесь как вулканы. Иногда вода идет бугровато. Берега горюют, размываются. Вот, гляди, как большой размыв-сарма метра в два вышиной — все вёшние воды воюют.

А у ног Глеба, в садке, раскачивалась зеленоватая рыба с плавниками, завернутыми, как ракушки. Длинные усы ее струнами вытягивались вдоль лоснящегося, темнеющего туловища.

— Чуял хищник, кто домой возвращается: сам поймался.

Данила выхватил сома из воды, и под коричневеющим щитком вспыхнули на солнце розовые жабры.

— Ну, отбегался. Хищная рыба; хоть плачь, а бегать должна. Это тебе не лещ с карасем, руль у него на спине. А те в камышах лежат, как в кадушке…

Глеб передал все поклоны и приветы из Балакова, Сулака, Перекопной Луки. Данила слушал рассказ о его путешествии от Волги, от самого Балакова, до Сулака и внезапно, припоминая что-то, разгорался:

— Емельянов-то кладовщиком в колхозе Плясункова? Он же был колхозным председателем. Хорошо на той земле, где когда-то вместе воевали, зерно к зерну складывать.

Перекопная Лука, ты заметил, как остров: на три стороны опоясана Иргизом. Большой он — Иргиз, вытянул лебединую шею вокруг села. Отчего бы это им раньше не построить электростанцию? Плясунков вон в какой бедности электричество сверх меры уважал; даже в своей сумке таскал не одну учено-популярную книгу. И объявил нам прямо, на митинге:

— В солнце жить будем! В солнце, лично откованном советскими кузнецами!

Емельянов правильно это помнит, он с Иваном Михайловичем неразлучным был.

Сам Данила помнил великое множество людей:

— Значит, Яшина навестил, и Климовых, — очень душевные люди. Климов родня Плясункову, а Яшин ординарцем служил. Добрый человек, лицом смуглый, обветренный. Голова будто из крепкой коры вырезанная, теперь, уж конечно, седая — много принял человек. Он и в гражданскую из седла не выбивался, а в Отечественную всю надёжу свою потерял — фашисты убили сына.

Да, ежели Сулак тогда Чапаеву дал таких командиров, как Плясунков, Топорков, Рязанцев, и людей, вроде нас с Тараской, до тысячи личностей, то в Отечественную сулачане тоже поставили свой заслон. До сего дня по дальним местам лежат в земле наши парни…

Данила тяжело задумался…

Пообедав у сторожки и часок подремав, Глеб с Данилой снова ушли на реку.

Вечерняя заря вливалась в Иргиз, и река заколдовала Глеба, а Данила был в своем царстве и деловито улавливал в нем, выглядывал события, которые Глебу были и невдомек.

— Вечерняя заря гонит жереха за мелочью. В это время и щука гоняет. Когда мелочь из камышей выходит, шныряет и играет между сетей, щука хвать ее — и застряла.

Совсем стемнело, и звезды в реке можно было достать веслом, расплескать.

Данила, дослушав Глеба и следя за его игрой веслом, размышлял вслух:

— Звезды. Много ходячих звезд, как солнце. С земли только и гляди — вот выходят они, у каждой свое время. И без часов, взглядывая на них, скажу тебе, какой час наступает. Плясунков тоже охоч был до звезд — мог связаться со звездой, назначить ее почтальоном. До всего ему дело было. Кому до смелости далеко, а он впереди смелости находился.

Глеб слушал Данилу, и время давнее подплывало к нему по Иргизу почти вплотную. Зачерпывал его Данила звездным ковшом и подносил Глебу — только бери и пей.

Данила спросил:

— Теплая ночь?

Услышав подтверждение, он продолжал:

— В такую же ночь хорошего сентября мы торопились к Самаре. Я ехал за Плясунковым; чуть поодаль, верхами, шла конная разведка, потом тянулся полк. Разговоры сникли. Все чувствовали себя окруженными недоброй степью. Места были далекие от родных дворов, а чего стоит казакам подобраться к нам в темный час?! Да и усталость накопилась — из одного боя выходили, в новый бой вступали.

Кто задремывал в седле, кто задумывался.

Прикрою глаза и будто в лодке по тихому Иргизу плыву. Но вдруг слышу гул. Открыл глаза, а с неба вспышка бьет. Все остановились, не шелохнутся, вкопанные в степь. Кругом тревога, испуганные голоса:

— Видал? Сигналят.

— Окружают, а мы-то с ног валимся.

— Военная хитрость, не иначе.

Оторопь прихватила полк. И небо нам уж с овчинку — по нему, меж звезд, а скорее — впереди них, к нам с востока летел, сияя, яркоглазый, круглый и тихо шипел.

— Ракета! — вскрикнул кто-то бабьим голосом. — Сигналят!

— Бить нас будут!

— Окружают! От Иващенки и Самары!

— Зажмут без пощады!

Паника накатывала.

И вдруг, покрывая выкрики, собирая растерянный строй, Плясунков:

— Командиры, ко мне!

Быстро окружили его командиры. Плясунков обратился к ним, придерживая коня и встряхнув непокрытой головой — он и зимой шапку не уважал, в снег скачет без папахи, тем более по сентябрю.

— Какая это вам ракета? — крикнул он. — Да это ж метеор, болидом называется. А вы с паникой к бойцам: «Окружают!»

Командиры ворчат, возражают, но Плясунков опять повышает голос:

— Умирает, значит, звезда, — и ругнулся крепко, — а вы раскудахтались. Небо ж вам весть гонит самым курьерским манером. Может, среди звезд тоже революция, — засмеялся своей догадке Плясунков, и сразу пропало у него все зло. — Оно и большую звезду не жалеет, вас приветствует. А вы — «ракета!». А еще бывалые солдаты, звезду от ракеты не отличили.

И когда командиры поспешно разъехались, чтобы разъяснить оторопевшим бойцам, что произошло в небе, Плясунков продолжал говорить вслух:

— Звезду, даже падающую, понимать надо.

Уже исчез болид, мы, не без смущения, продолжали свой путь за Плясунковым.

— Вот если не вернусь от Самары, кто Николашку моего научит, чтобы войну со звездой не спутал?

И, немного гордясь, Иван Михайлович, понимая, что я прислушиваюсь к нему, как будто между прочим, прибавил:

— А я их знаю, что Орион созвездие, что ковш Большой Медведицы; или какую Венеру от Марса всегда отличу: Венера ярче, Марс пронзительнее. И каждая имеет свое место и свое время, например утренняя звезда.

И совсем тихо докончил свою мысль, — наверное, долго блуждала она по степи и далеко от тех дел, к которым мы приближались:

— Звезда, хоть и прохладный свет имеет, может понадобиться для тепла. Когда очень соскучишься по Николашке, она вместо почтальона. Знаю, я гляжу на нее отсюда, из-под Самары, а Николашка с Анютой — из Сулака.

И опять, видно, Плясунков возвращался душой к сыну, хотел соединить он степь вокруг нас с маленьким жильцом далекой в ту ночь заволжской стороны — Сулака.

* * *

А уж в году двадцатом, после Уральска и Оренбурга, одолевал Плясунков банды. Погаными грибами вырастали бандитские стайки. Отрава от них текла по селам: белогвардейская, анархистская.

Стоило заглянуть Ивану Михайловичу в родной Сулак, обнять мальчонку — и усталость с него как рукой снимало, а ведь был он уже весь переконтуженный, раненый.

Как-то привез он сына в Пугачев; заведено было — в городе стоянка его всегда в моем доме. Встал я рано утром, вошел в соседнюю комнатушку — сидит Плясунков с Колькой у окна, что-то вырисовывает на бумаге.

Тихо, чтобы не помешать, заглянул я через плечо Ивана Михайловича, вижу: на бумаге китаец, знакомый такой. Треугольная шапка соломенная, глаза прямыми линиями нарисованы, через плечо коромысло, а подвешены к нему не ведра — тюки, китайцы часто носили тяжести на коромыслах. У нас ведь в первую войну много китайцев работало — на железных дорогах, в портах. Приезжали целыми артелями со своими подлыми старшинками. Те похлеще наших подрядчиков пот из них жали.

Потом, вижу, рисует Иван точно такого же китайца, но уже в ушанке. Одно ухо ушаночное опущено, другое, как у сторожевого пса, поднято. У китайца в руках винтовка, а на ушанке звезда в пять лучей распускается.

— Видал такого? — спрашивает Плясунков у сына.

Рядом с китайцем Плясунков пристраивает киргизенка с верблюжонком, и у киргизенка винтовка и шапка с пятиконечной. А рядом мадьяр в высокой шапке, поляк в конфедератке, чех в расшитой жилетке, и у всех на головном уборе звезда.

— Ты, — говорит Плясунков, — выучи всех этих людей, Николашка. Они с твоим отцом, что значит командиром Плясунковым, и с Василием Чапаевым неразлучно вместе воевали… Вот китаец, — Плясунков тронул карандашом своего, нарисованного, — шел, ехал издалека-далёка, не с Волги-реки, а от самой Желтой, горячей слезами воды. Увидел: мы за ружье против помещиков, он с нами. Мы против заводчика или какого банкира, он с нами.

Плясунков отодвинул в сторону бумагу и опять про свое:

— Ел китаец Ван мало, надевал на себя и того меньше, ничего себе сроду не выгадывал. И далеко ему было пробираться до своей китайской стены и реки; кладет он жизнь за сибирскую реку, за уральскую гору, за степь нашу заволжскую. Свою единую жизнь Ван отдает. Говорит Ван мало, только если очень жмут нас, скажет нам для бодрости:

«Гэмин хао! Революция — это хорошо! Чапай хао!»

Ты, Николашка, пойми: Ван это просто по-китайски Ваня. Значит, китаец Ван со звездой тот же Ваня Плясунков, только китайский.

Так, на свой лад, рассказывал революцию Плясунков, а мальчонка все просил его:

— Еще расскажи мне сказку.

После того сын только еще один раз свиделся с отцом, да не так, как оба они ожидали.

Неподалеку от Ртищева случилась беда. Заскочил Иван Михайлович, не то с одним ординарцем, не то с головным отрядом, в расположение банды Попова. Долго отстреливался, а подмога не подоспела. То ли он последнюю пулю всадил в себя, и враги его мертвого рубили, то ли они посекли его насмерть, одно точно известно: рубили и мертвого белые звери. Погиб на чужих глазах наш единственный Плясунков.

Повезли други Ивана Михайловича в родной Сулак. Апрель был метелистый, белые мухи падали на дроги. День, второй Судак со своим сыном прощался — теперь уж не с командиром, просто своей земли человеком.

Колька от отца никуда не отходил, когда окликали — не слышал. Но не узнавал он Ивана-отца, не могла принять его детская душа, как это нет Плясункова.

Только раз спросил у меня:

— Это насовсем?

Так и не понял тогда, как родного, большого, всем командира сделал враг мертвым.

А потом народ нес Плясункова на руках. Несли и менялись. Каждое степное село выходило ему навстречу. Уже шли тысячи с Иваном Михайловичем до самого Пугачева.

Так и пришли в наш город два Плясункова: один живой, другой мертвый. А старшему в час гибели от роду было двадцать пять годов!..

И только теперь, когда дядя Данила умолк, Глеб снова увидел вокруг себя ночную реку, щедро освещенную луной.

А дядя Данила, подгребая одним веслом, сказал тихо:

— Между прочим, маленького Плясункова нес часть дороги какой-то китаец. И когда мы расходились с могилы, Колька плясунковский, осунувшийся, побелевший лицом, вцепился в этого китайца и все спрашивал:

— Дяденька, ты и есть Ван, Ван Плясунков?

И, не понимая мальчика, но разделяя с ним скорбь, китаец повторял, разбивая для себя фамилию нашего командира по-удобному:

— Пля-сун-ков всегда Пля-сун-ков!

Он снял со своей потрепанной ушанки звезду и протянул ее Коле и много-много раз повторил, то шепотом, то громко:

— Сяохайцзы, ни на хунди… Маленький мальчик, ты бери красную…

ДВЕ ИСПОВЕДИ

1

Печальную шутку сыграла со мною память. Служил я у Василия Ивановича телефонистом и на телеграфе. Продиктует он донесение, или прочту писанное его рукой, — все дословно запоминаю. Иду спать, а меня точит тревога: как дальше все сложится. Вслед за Чапаевым привыкал я обо всех делах думать.

Сызмальства из-за странной своей памяти слыл я ходячим анекдотом. Нужно не нужно, глаза не спрашивают — все до мельчайшей травинки хватают, не голова, а склад. Впрочем, у Чапаева так заведено было: у кого какая особенность — все на пользу оборачивал.

Осенью восемнадцатого пришлось Василию Ивановичу принять командование над вновь созданной Второй Николаевской дивизией, она выделилась как самостоятельная из Первой. До того он бригадой командовал, и была равна она дивизии, но теперь бывалые чапаевские полки Пугачевский, Разинский в новое формирование не вошли. Простился Чапаев и со своими командирами Кутиковым, Плясунковым и со многими другими близкими товарищами.

Среди небольшого числа прежних его бойцов с Чапаевым остался я и мой брат. Пошли мы с Василием Ивановичем на Уральск, отвлекая на себя угрозу от Первой дивизии, прикрывая ее тылы, левый фланг. На нас же набросилась вся белоказачья армия Мартынова. В иной день мы по шесть раз принимали бои, а у казаков сил раза в два больше и свежие пополнения. Мартыновцы окружили нас. Через это белоказацкое кольцо прорывались только наши донесения по телеграфу, телефону. Так мое дело оказалось первейшим: голос Василия Ивановича в целости и невредимости доносить до штабов и реввоенсоветов.

А казаки то и дело перерезали провода, и мы, связисты, выезжали под казацкие пули восстанавливать линию.

Три недели длилась осада, и какой бы злой бой ни заваривался, Василий Иванович хоть ночью, а появится у нас в избе, чтобы после сражения Лично передать свои донесения командованию Четвертой армии. Далеко же было тогда командование, чуть ли не за пятьсот верст…

Глеб сидел против Григория Михайловича и в сгущающихся сумерках едва различал его лицо. Волнистые седые волосы были откинуты назад с высокого, крутого лба, темные очки бросали тень на щеки. В хате свет не зажигали — Григорию Михайловичу он был не нужен.

Сидели у окна. Здесь, на окраине села, хозяйничал ветер, он ерошил листья подкленника, и легкий звон набегал через приоткрытые ставни.

Уже несколько часов Глеб отдыхал в этой гостеприимной хате, проехав от Пугачева более полутораста километров по степи. Вспомнились слова Данилы:

«Степь везде разная, и воевать в ней чапаевцам по-разному приходилось».

О том говорил и Григорий Михайлович:

— Печальнейшая история из-за моей памяти разыгралась, как раз когда из ловушки мы просвет увидели. Иногда Чапаев задыхался в этом капкане, но бойцы и не догадывались: Василий Иванович сам водил их в бой, устрашал врага. А в ту пору, в октябре, подмогу людьми, боеприпасами, продовольствием мы и вовсе не имели, и всю недостачу он собой покрывать должен был. Нет боеприпасов — есть Чапаев. Идет в атаку заместо пополнения. Но вырвется к нам на станцию и до боли, до хрипа спорит с командованием, да на таком расстоянии очень односторонний спор. Суть для Василия Ивановича одна — одолеть беляков, но жизнью красных бойцов понапрасну не рисковать. Не знал он равнодушного разговора, его донесения вроде исповеди.

Совсем стемнело в хате. Григорий Михайлович сидел склонив голову, будто чудились ему приближающиеся шаги командира. Вот они уже в сенях. Дверь настежь, и Чапаев на пороге, с ходу диктует…

Григорий Михайлович тихо рассказывал:

— Было это вот такой же осенью, только более поздней, и за стенами хаты насторожилась ночь. Чапаев говорит мне, говорит быстро, так, что я с трудом за ним поспеваю:

— Бой идет без останову четверо суток. Противник набросился на наш кавалерийский полк двумя тысячами кавалерии и одним батальоном пехоты. Наш кавалерийский полк не выдержал. Бросился в паническое бегство. Оставил противнику два орудия, весь обоз, два пулемета. Потери громадные, много убитых и раненых…

Василий Иванович берет из моих рук карандаш, вертит его в левой руке, правая у него висит на повязке, и снова возвращает мне. Продолжая ходить по избе, диктует.

Изба сотрясается, моргает огонек в лампе. Василий Иванович торопится закончить донесение командиру Четвертой армии. Вдруг оконные стекла заливает дождь, а может, река Камелик лижет их мутным языком — заволжская степь в сговоре с казарой.

Не повышая голоса, но энергичнее Чапаев говорит:

— На поддержку кавалерийскому полку я выступил с учебной командой. Кавалерийский полк был остановлен, спешен, и мы снова перешли в контратаку. Противник выбит из занятых позиций…

Чапаев оборвал диктовку, помолчал и глухо добавил:

— Но снаряды и обоз уведены.

Василий Иванович круто поворачивается к окну, различает по стрельбе, какая казацкая часть шурует.

Меня удивило: что же Чапаев про неравный, долгий бой обмолвился только двумя-тремя словами. Сытая казара на сильных конях вроде и убыли не знала. Один с коня долой, вместо него пятеро. Лошадь бьется на земле, через нее уже десять конников летят, и тяжелая артиллерия нас пепелит. Чапаев же только с одной учебной командой поперек стал — казаки ударились и откатились. Надолго ли? Нет, на часы. Но ведь их тьма, а нас?

Смотрю на Чапаева. Снова возвращается к столу, за которым я примостился. И пока шел Чапаев от окна к столу, за три шага, будто осунулся он. Темное от ветра и бессонницы лицо его сделалось меньше, пролысины на висках удлинились, губы пересохли. Он, верно, кожей чувствовал, как за темнотой накапливаются силы противника, а нашим людям и есть нечего было, и с ног они валились, так как некуда их было отвести на отдых и некем подменить.

— Пиши, Гриша, дальше, — приказал он. — Балашовский полк неоднократно переходил в атаку. Последний раз сбит с позиции, где противник забрал две роты в плен, два пулемета.

Чапаев стоит надо мной и заканчивает донесение, обрубая каждую фразу:

— Положение восстановлено. В Пензенском полку много убитых и раненых. Жду поддержки, положение критическое, противник силами превышает в пять раз. Необходим бронированный автомобиль.

Василий Иванович берет из моих ошалелых рук карандаш и подписывает левой рукой: «Чапаев». Своей рукой закрепляет самую невеселую правду. Отхлебывает из жестяной кружки холодную воду, на ходу пристегивает шашку, идет к дверям.

— Завтра снова будем передавать, только, думаю, не телеграфировать нам из этой деревни.

Его правда. На другой день мы размещаем свое хозяйство на новом месте.

Не знаю, как командир дивизии выдюживал, я же тосковал по своим, пугачевцам и разницам, они были далеко; может, и не чуяли, что всю зверскую силу уральского казака мы на себя оттягиваем. Если бы не наша Вторая Николаевская, по этому случаю сформированная дивизия, армия генерала Мартынова долбила бы их.

— Раз приказано: «Держись!» — держимся, — говорил накануне Чапаев. — А каждый боец у меня тут! — Он ткнул себя в грудь. — Скосила бойца пуля, и эта же свинцовая попала сюда. — И он снова ткнул себя в ребро.

Но видно, крепка была грудная клетка Чапаева!

Семнадцатого октября — ведь донесение имеет точное число — снова диктует мне Чапаев:

— Доношу, что после пятидневного боя, окруженные в кольце… Не получил никаких продуктов. Противника силы громадные. Шестнадцатого октября на моем участке в бою против моего отряда около десяти полков. На кавалерийский полк во встречном бою обрушились два полка кавалерии, один батальон пехоты. Наши два орудия достались в добычу противнику, тридцать человек изрублено казаками…

На этот раз Чапаев ходит по комнате медленно, чуть прихрамывая.

…Не любит он, чтоб расспрашивали про здоровье, и я удерживаюсь от вопроса. И какое значение имеет, спрошу его о самочувствии или не спрошу, ведь каждый день уносит людей. Одно название осталось — дивизия. А пополнений нет. Есть нечего. Раненых нечем перевязывать. Да и многие бойцы пришли вовсе не обстрелянные, не чета добровольцам Пугачева, Сулака, не знавшим удержу. Здесь рядом с удальцами из балашовцев, гарибальдийцев, пензенцев попадался иной раз и кое-какой люд, далекий от наших бедняцких масс. Ведь Чапаеву приходилось на местах проводить кустарную мобилизацию.

Василий Иванович останавливается, ищет короткое слово для донесения:

— С юго-восточной стороны, численностью до двух полков, накинулись на Балашовский полк…

Неужели, думаю, Чапаев без обиняков расскажет, как ошиблись балашовцы? Залюбовались кавалерией и, радуясь, подпустили к себе вплотную.

Чапаев так и продиктовал:

— …не узнали, думали, что свои. Казаки воспользовались случаем, врезались в ряды пехоты, где изрублено пехотинцев до двухсот человек. Убит ударом пики помощник командира полка, который сам десятерых убил… Положение было ужасное… Пензенский полк своевременно дать помощи не мог. На него наступали с восточной стороны два полка кавалерийских и полк пехоты…

Я за своей спиной чувствую Чапаева. И жалко, что в лицо его поглядеть не могу — как оторвешься от аппарата?

Опять Чапаев не обратил особого внимания командира на свои личные боевые действия. Не думает об этом, видно, не нуждается в разговоре о себе. Жалеет бойцов. Жалеет храброго помощника командира балашовцев.

Я торопливо отстукиваю.

— Лишь была оказана помощь Балашовскому и кавалерийскому полкам от штаба дивизии учебной командой и одной резервной ротой, чем положение восстановлено. После боя был послан отряд за хлебом; около Кугенбетова, устья реки Камелика и Таловой, был наш отряд окружен полком казаков… Противник наступает дальше, — говорит мне в спину, видимо уставший до изнеможения, Чапаев. — Решили все умереть на месте, но не отступить. Точка. Чапаев. Начдив.

2

И вот в ту пору решил я испытать мою Анну. Была такая Анна, чумацкого рода, голосистая, смешливая, со вздернутым носом и задумчивыми глазами. Села в этих местах переселенческие. Когда-то чумаки возили сюда с Украины соль. Приглянулась им степная землица, и лет семьдесят назад перекочевали в Заволжье. Куда ни кинь — украинские названия, горячие южные песни, сады среди степи.

Нагрянули мы, и одни нам обрадовались, другие ощерились волком, глядели, как на чужаков, донимали своих девушек запретами. Но какая беда б ни нависала над головой, все ж мы засматривались на девичью красоту. Так познакомился я с нашей соседкой по избе — Анной.

За ней же доглядывал один из кустарно мобилизованных — Шульгин; он приходился ей двоюродным братом. Полный, среднего роста, с наигранной улыбкой на красных губах, он глядел на меня с нескрываемой злобой.

Выезжаем из села — Шульгин азартный наездник, нет его храбрей; углубляемся в степь — глаза бегают трусами. Часто приходил он к нашей избе, как только заметит, что Анна несет нам кое-какую еду или постиранное бельишко. Она в сени — он поперек дороги. Ругал. Недобрый Шульгин со сливовыми глазами, видимо, и пустил шумок о моей памятливости.

— Этот, — грозил он, — если вздернуть его на дыбу, весь красный архив, все планы Чапаева подарит казацкому воинству.

Ну, думаю, Шульгин лает — ветер носит. Степь велика, всякую тварь она вмещает.

Но примечаю: как обрыв на линии и мне выезжать, кто-нибудь из дружков чернявого маячит поодаль. Следили и даже казацкой пули не боялись.

Была поздняя ночь, ушел со станции Чапаев, передал я по телеграфу его донесение и вышел повидаться с Анной.

Она холодными пальцами тронула мою шею, затревожилась:

— Больно часто в степь ездишь, как бы казакам на расправу не достался. Вон чернявый, с челкой, грозится.

— А я его, предателя, за человека не считаю.

И вдруг над ухом голос Шульгина:

— Это я из тебя сделаю предателя. Ты еще в другую сторону поплывешь, сам Чапаев плюнет в глаза твои, телеграфист.

Анна ко мне прижалась, слышу сквозь полушубок — дрожит.

Выволок бы я его из-за избы, да остановила меня глупость: примешалась в наши отношения Анна. Раз так — побоялся, что перепутаю, где кончается моя обида за нее и начинается ненависть к контрику. И еще думал, что он только языком мелет грязь и по трусости не пустится во все тяжкие. Анну же решил испытать.

Анна говорит шепотом, чтобы меня успокоить:

— Если бы дивизия не попала в осаду, разве встретились мы б с тобой, Гриша, так близко? Нет худа без добра. Правда?

— Нет, — говорю, — это слишком большое худо, даже для такого прекрасного случая. На тысячи людей выпало одно счастье; для дивизии этого маловато, хотя мне на всю жизнь хватит.

Разве Анна могла понять нашу беду — мы сидели у смерти на косе. Подкрепления к нам не прорывались или где-то медлили, и все туже затягивалось вкруг нас кольцо врагов.

И хоть все труднее было мне выбрать минуту, чтобы постоять с Анной даже в сенях, я назначил ей настоящее свидание в разбитой казацким снарядом избе. Сперва там вроде госпиталя было, потом разнесло стенку.

В ту ночь были мы как в лихорадке. Я торопился, нужно было вскоре вернуться на станцию. Обнял ее, потом оттолкнул:

— Кто тебя знает, Анна, как снесешь беду? Ты веселая, а что меня ждет — не ведаю, с каждым днем все меньше нас.

Она обняла меня, лицом уткнулась в мою ладонь.

Может, ей тогда хуже моего приходилось? Я-то на войне, а она вокруг маялась. Но тогда я об этом не догадывался. Спрашивал, донимал вопросами: будет ли ждать, а что, если меня поуродует снарядом?.. И еще, и еще. Она молчит, целует меня в глаза.

Сели мы на вырванное из стропил бревно, обнял ее и вдруг запел, тихо, хрипло, но все-таки я пел самую старую мордовскую песню, которую слышал от бабки. Наверное, пришла в эту развалюшку песня про женскую верность, так как заполнила меня до краев жалость: сколько Анна состирала с нас грязи, наслушалась солдатской ругани!

Говорит жена жестокой смерти,

Умоляет смерть не трогать мужа:

Не бери ты, смерть, его с собою,

Не губи ты молодого парня.

За него возьми ты мою душу,

За него погибнуть мне не страшно…

Хоть я и хриплый, а забираю все выше. Анна вдруг меня оборвала:

— Что ты похороны развел!

И уже никакой таинственности, один смех. Я же тоскую:

— Глупая, не понимаешь: эта развалюшка как остров…

Она же дотянулась до моих глаз, я уж встал, целует, и сквозь смех:

— Довелось мне небо синее целовать. А у нас на свадьбе, запомни, шутки шутят.

Возвратился я к себе. Ночь у аппарата, ранним утром на коне, в степи, восстанавливаю линию… И сколько же связистов у нас сменилось! Казаки в степи налетали внезапно, убивали. Многие ребята даже не успевали добраться до места обрыва. Везло по-прежнему только мне и Тарасу, который был в ту пору с нами. Или мы очень быстро действовали — не знаю.

Андрей, мой брат, на станции управлялся за старшего и часто говорил нам:

— Вы родились в сорочке и на войну ее приволокли.

Только каждый раз, как возвращался я из степи, видел: Анна стоит у своей избы, ждет.

3

Двадцать второго октября Чапаев объехал все части, говорил с бойцами. Каждый должен был понять: у нас одна воля, мы разожмем казачье кольцо, пойдем на Уральск. Уже год живет Советская власть, и взломаем мы белый Уральск!

Чапаев сам повел бойцов в атаку на Колокольцевку — казаки побежали, отступили они и на хуторе Чилижном, что в пяти верстах от Нижней Покровки.

После больших потерь, когда приходилось нам сообщать Чапаеву, что враги перехватили орудия, провиант, посланные для нашей дивизии, он радовался и малым трофеям.

Но противник, потесненный в одном месте, снова наступал в другом.

Василий Иванович, заканчивая свое очередное донесение, передавал:

— На все требования от штаба Четвертой армии о подкреплении дивизии — остается голос вопиющего в пустыне. — И, сам себя поправляя, после диктовки Чапаев добавил: — Голос вопиющего в степи, лучше ли это? Слышнее ль?

Теперь при встречах с Анной я уже не мечтал отпраздновать свадьбу в Уральске. Она приносила мне ломти хлеба с салом, я отказывался — ведь наши ребята на телеграфе и телефонисты голодали; один я есть не мог.

Подкрепления не подходили, а штаб Четвертой армии, уверенный, что к нам уже присоединились четвертый Малоузненский полк пехоты и полк уральской конницы, требовал вести наступление на Перелюб.

Чапаев впервые возражал штабу, и очень резко. Он возмущался малой осведомленностью штабистов, подозревал.

— Нецелесообразно деморализовать, — диктовал он, — лучше дайте пополнение.

Он категорически судил:

— Подобные телеграммы могут даваться только лицами, стоящими не в курсе своего дела.

В тот же день Чапаев продиктовал мне два донесения и с нами говорил о том, что мучило его:

— Уже двадцать первое донесение, а дело их помощи ни с места.

И снова обращался к штабу:

— Доношу, что противник занял с обходной стороны, в тылу, село Ново-Черниговку. Точка. Всякие подкрепления пусть не сомневаются — двигаются в село Нижнюю Покровку. Однако встречи быть не может, потому что находимся в кольце. Точка.

Сообщения с тылом все порваны. Прошу прекратить всю доставку. Все, что будет доставляться с тыла, перехватывают казаки. Спасти положение можно только добавкой полков, и надо пробиться к нам. Настроение солдат ужасное.

Жду два дня, если не придет подкрепление, буду пробиваться в тыл. До такого положения дивизию довел штаб Четвертой армии, получавший ежедневно по две телеграммы с требованием, просьбой помощи, и до сего времени нет ни одного солдата. Я сомневаюсь, нет ли той закваски в штабе Четвертой армии…

Чапаев в упор спрашивал: нет ли в штабе продажных шкур.

Как-то, в детстве, поздней ночью я оказался в степи вместе со своим отцом и дядьями. Шли мы долго, и вдруг я оглянулся: темень и в ней два красноватых уголька движутся, зло дрожат.

Я закричал. Отец взял меня на закорки и сказал:

— Разве можно бояться волков, ты ведь человек.

Чапаев был человек, и я никогда не видел его смятенным. Даже если стаи белоказаков подбирались к нам вплотную.

Но в тот день я увидел, каким тревожным, смятенным был взгляд моего командира — человек боялся лисьего предательства. Не врагов, нет! Ведь от них другого нельзя было и ожидать, а тех, кто подчас прикидывался друзьями.

— В штабе кто-то путает, верно, нарочно, — упрямо твердил он и страшился напрасной гибели дивизии.

Он кричал в нашей тесной комнатке, чтобы и через долгую степь его голос дошел к побратимам.

Чапаев жил не мгновенным удальством, его отвага была долгая, как степь, неутомимая и беспощадная.

Слова его прожигали темноту, как горящее дерево — сухое и жаркое:

— Всем начальникам дивизий и революционным советам… Я обманут. Стою в Нижней Покровке, со всех сторон окружен казаками…

Чапаев знал, что привлекает на себя всех воронов, армию контрреволюции, тем более он не хотел, чтобы они нашли мертвое поле. Поэтому и взывал: если вам дорога товарищеская кровь, не дайте ей напрасно пролиться. Нужна помощь, нужна!

С каким нетерпением ожидал Василий Иванович хоть небольшого подкрепления, это знали лучше всех мы, телеграфисты. Он появлялся у аппарата или посылал вместо себя начальника оперативной части — маленького быстрого человека с непонятно гулким голосом.

Уже двадцать четвертого октября мы передавали:

— Прошу подкрепления посылать радиотелеграфным извещением, чтобы я знал, где остановится полк, идущий мне на подкрепление. И прошу сообщать каждые четыре часа.

Но надежда опять обманута. Теперь Чапаев берег нас, он не разрешал мне покидать телефонную станцию, телеграф.

— Потеряем связь, пиши пропало, — говорил он.

В те дни дезертировало несколько человек, среди них был Шульгин.

Чапаев совершил, казалось бы, немыслимое: наша дивизия перешла в наступление. Бои шли между Нижней Покровкой и Солянкой, вкруг хуторов. Казаки швыряли в нас свежие части, только с хутора Павловского против нас выступили четыре полка.

Мы залегли, подпустили казаков поближе. Вязкая земля держала крепко. Стыло тело. Стыли руки. Заливал нас дождь. Всего из двух орудий могли мы вести огонь по казакам.

В том бою, ослушавшись Чапаева, я принимал участие. На телеграфе мне иногда казалось, что я уже тыловик — стыдно было на Анну глядеть, называться красным бойцом. Чапаев себя не жалел, а нас берег. Куда ж это годилось?

Получив еще подмогу, казачье без удержу теснило нас. Появился Чапаев с одним батальоном. Я видел его лишь мельком. Он перескочил через нашу залегшую цепь, и начался рукопашный бой.

В первый момент страшно было подняться с земли, я чувствовал — зябну, по телу поползли водяные жуки; тогда я не помнил ни себя, ни Анны. Но мелькнул передо мной Чапаев или я какого-то другого человека, не очень высокого, ловкого, в папахе, за него принял, потому что чапаевская отвага была уже у многих.

Тесный рукопашный бой до изнеможения. Я увертывался от казачьих смертоносных рук, от перекошенных злобой лиц. Казалось — мгновение, и рассвирепевший детина вцепится в твое горло зубами. Приклады, штыки — все пущено в ход; я сам, не помня ничего от ярости, отбивался, рвал чье-то плечо от материи до тела.

Три сотни оставил казак на поле. Своих мы счета не знали, даже в донесении не говорили о многих потерях, так нужна была нам победа.

Но казакам на подмогу снова спешили полки. Настала ночь. Обе стороны отступили. У врагов мы насчитали шесть орудий.

После того боя я несколько дней не видел Василия Ивановича. Сутки проспал, раненую руку мне подлечивал брат. Я ожил.

Октябрь был на исходе, наши силы тоже. Даже мы, почти не вылезавшие с телефонной станции, с телеграфа, голодные и падавшие от бессонницы, ни о чем другом, кроме как о подкреплении, и думать не могли. Чуть кто задремлет на минуту, приоткрыв глаза, спрашивает: не пропустил ли весточки о подходе наших.

Снова Чапаев шагает по избе, его голос, хрипловатый от усталости, настойчив:

— Доношу, что за неподходом подкреплений держаться более нет сил. Тридцатого октября, в шесть часов утра, открываю фронт на станции Алтата, что может быть катастрофой Уральской дивизии.

Все донесения уходили за двумя подписями: одна Чапаева, другая политкома. Немногословный, спокойный латыш, он и в бою старался не отставать от Чапаева. Бойцы уважали его за выдержку, смелость, всегда внимательно слушали. В самые трудные дни я дважды видел его радостным.

До нас дошли сообщения о восстании в Болгарии, об отречении кайзера Вильгельма, революции в Германии. Политком, скупой на слова, схватился за голову, воскликнул:

— Вот она, мировая!..

Мы поняли не договоренное им: революция.

После этого, с трудом подбирая слова, он говорил нам, что теперь-то мы обязательно должны вырваться из осады, этого от нас требует, ждет всемирный пролетариат. Мы и сами думали так.

Донесения шли одно за другим, а мне казалось, что нет уже и в природе более увесистых, беспокойных слов, чем чапаевские. И брала оторопь: как же на них не откликаются голоса идущих на подмогу?

— На фронте Николаевской дивизии противник лезет со всех сторон. Положение дивизии критическое. Жду две недели. Поддержки от штаба нет… Хлеб истек, снаряды и патроны на исходе. Малейшее ваше промедление в высылке поддержки, и все оружие попадет в руки противника и вся живая сила. Жду ответа срочно по радио. Точка. Держаться могу только не более двух дней, после чего получится полный крах. Точка.

Это донесение мы передавали уже за тремя подписями: Чапаева, начальника оперативной, политкома.

Мог ли я сказать Анне, что нас ждет полный крах? Нет! Это моя военная тайна, наша тайна. Но видно, село жило не без глаз и ушей. В минуту свидания Анна уже не шутила. Дезертиры бежали от нас.

В Балашовском полку дружки Шульгина сделали свое дело — взбаламутили весь полк, потребовали хлеба, а где его взять? Отвода на отдых, а как можно было отводить полк и куда, если были мы в окружении?

Чапаев выстроил полк:

— Зачинщики, выходите!

Никто не шелохнулся. Стояли долго. Молчали, как на похоронах.

И тут Чапаев сказал, что стыд и срам для революционных войск покрывать подручных белого казачья. Уральск еще белый, а вот на улицах Берлина красные флаги висят, в Болгарии стреляют в балканских беляков. Что же это? Мы целый год революцию продвигаем в своих степях, а находятся такие: ухо к брюху, и заснула в них красная честная совесть.

— Может, я на особом пайке состою? — спросил Чапаев. — Или отходил на отдых? Говорите! — гремел он. — Или из-за вышибленной руки в избе отлеживался? Чего языки проглотили? Говорите!

И тогда бойцы начали выкрикивать имена баламутов и трусов. Их вывели. Тут же, перед строем, Василий Иванович приказал расстрелять их. Обтянутые скулы Чапаева побелели.

Кто-то тихо сказал, но все тяжело молчали, и тихий голос прозвучал для всех:

— Могли в честном бою смерть или счастье пытать, а вздумали отыграться на общем горе. Разве родишь хлеб? Сегодня его штыком брать надо!

Я узнал говорившего. Он стоял в общем строю, такой же боец, как все. Шорохов был механик, и мы несколько раз просили его исправить наш маленький коммутатор. Он стоял сгорбившись, сжавшись, с потемневшим лицом, в разных ботинках, подвязанных веревкой, обросший.

Василий Иванович долго не отводил от него свой взгляд.

А донесения Чапаева, расталкивая вязкую осень, минуя казачье, продолжали идти. Впрочем, доходили ли они до места назначения, мы уже не знали. Я отправлял их теперь на станцию Озинки — в единственном направлении, где, казалось, связь еще должна быть. Озинки находились в семидесяти километрах от нас, но между нами и Озинками — казаки.

По приказу Чапаева я адресовал донесения так: «Командарму Четвертой армии, где бы он ни находился.

Подкрепления никакого до сего времени не получено. Четвертый Малоузенский полк стоит в Большой Глушице, формирует Самарскую бригаду. Первый Малоузенский полк неизвестно где. Восемьсот пять человек пополнений не прибыло. Настроение в Николаевской дивизии ужасное.

В Балашовском полку было восстание против командного состава. Положение удалось восстановить. Десять человек расстреляно. Точка. Связь восстановить не удается. Казаки в тылу. Тридцать первого октября выступаю из села Нижняя Покровка пробивать кольцо противника. Как удастся и в какую сторону — неизвестно. Точка. Начдив Чапаев».

Но, негодуя на то, что были мы безо всякой поддержки, сокрушаясь о том, Василий Иванович оставался дисциплинированным военачальником и о каждом шаге своей дивизии исправно докладывал сам или поручал это сделать начальнику оперативной части.

И прорыв начался!

4

Василий Иванович выступил из Нижней Покровки, нам же наказал оставаться на месте, поддерживать связь с Пугачевом.

Когда штаб двинулся, Анна прибежала, вся побелевшая, дрожащая — хотела проститься со мной. Я ее успокоил.

Тревожились об одном: пробьется ли дивизия? Но Чапаев, видимо, знал свою напористую военную силу, выглядел он даже отдохнувшим, хоть все последние ночи и глаз не смыкал.

На другой день начальник оперативной части, на сутки оставшийся в Нижней Покровке, передавал в штаб Четвертой:

«Доношу вам, что Николаевская дивизия перешла в решительное наступление. С первой позиции противника сбили. Застигла ночь — была рукопашная схватка. Ввиду темноты потери с обеих сторон не выяснены».

Бой длился восемь часов. В бою казаки потеряли убитыми четыреста человек и триста лошадей. Пять раз наши вступали в рукопашную схватку, бой не прекращался. Из Солянки прибыло небольшое пополнение. Заняли хутор Бенардак.

К четвертому ноября с боем заняли деревни Кугенбетово, Ишимбаево, отбили Харитоновку и Колокольцевку. Захваченный нами пленный казак сообщил, что против нас действуют семь казачьих полков: уральские, оренбургские, гурьевские. Но, несмотря на это, ставя перед вновь прибывшим первым Малоузенским полком задачу занять хутор Переметный, Чапаев уверенно заявлял:

— После чего нам легко удастся взять город Уральск.

Конечно, Василий Иванович не мог предполагать, что не он доведет полки до Уральска. Но именно Чапаев три раза прокладывал путь к этому городу: весной, летом и наконец в осень восемнадцатого года.

Наступление не утихало, и в боях встретила Вторая Николаевская дивизия первый год Советской власти.

Дивизия продвинулась в Таловую. До Уральска оставалось всего-навсего два перехода.

И тут со мной приключилась беда.

Помню ясно тот вечер. Анна принесла медовую коврижку, сказала в сенях:

— Мое вам поздравление со светлым праздником Октября.

Пугачев передал интересные лозунги про нас и мировую революцию.

В полночь брат обнаружил обрыв на линии Нижняя Покровка — Черниговка. Расстояние между селами было километров восемнадцать, и где-то казаки перерезали провода.

Брат связался с Таловой, попросил к телефону Чапаева. А у Василия Ивановича правило: если нужно — с постели подними его, он сейчас же подойдет к телефону. Андрей попросил у Чапаева помощи, так как выезжать без охраны в степь было невозможно.

И не прошло нескольких часов, подкатывает к нашей избе грузовик, вижу, на нем установлен пулемет «максим» и сидят шесть бойцов. Я и Тарас забрались в кузов, на ходу набросили на себя шинели, захватили телефонный аппарат «Эриксон».

Мы надели на стержень катушку кабеля и с ходу разматываем его, даже не закрепляя на колышках. Незаметно углубились в степь. Когда были мы уже далеко от Нижней Покровки, налетели казаки. Да где им угнаться за нашей, хоть и не быстрой, машиной: стреляли они нестройно, лошади шарахались от грузовика. Пулеметчик дал очередь. Тарас приложился к винтовке — казаки рассеялись. Одна лошадь у них пала, а своего раненого они подхватили и ускакали.

Нашли мы место повреждения и, наладив связь, с легкой душой возвращались в село. Чапаев уже мог разговаривать с Пугачевом.

Навстречу нам опять двигались верховые. Только мы приладились к пулемету, вскинули ружья, слышу — окликает меня знакомый голос. Остановили грузовик. Оказывается, попал наш кавэскадрон в окружение, еле вырвался, и теперь командир эскадрона, Сошкин, просил помочь ему:

— Зачем вам грузовик? Вернетесь к себе на станцию, все у вас в порядке, а мне до Таловой добираться.

И отдал я Сошкину машину с пулеметом и бойцами, пусть, думаю, его сопровождают. Доехали мы до Нижней Покровки, распрощались. Эскадрон, а за ним и грузовик исчезли в темноте.

Но едва я и Тарас дошли до телефонной станции, на нас набросился Андрей. Обычно спокойный и медлительный, теперь он рвал и метал, дергал себя за русую бороду:

— Почему опять обрыв линии? Сейчас же на машину, возвращайтесь в степь.

И тут я понял свою оплошность.

Резко зазвонил телефон, я подскочил к аппарату, услышал голос начдива:

— С кем вы шутки шутите? Опять нет связи с Пугачевом. Отрядили вам технику, а вы нас не обеспечиваете.

Андрей перехватил у меня трубку, объясняет, что уже и в помине нет ни машины, ни пулемета.

Василий Иванович был вне себя, обещал пострелять виновных и тут же вызвал Андрея в Таловую, для личного объяснения.

Мы сплоховали. И у брата, степенного, пожилого человека, душа ушла в пятки. Он тут же распорядился: я и Тарас верхами поскакали в степь, искать обрыва на линии.

Едем по еще темной степи — рассвет ведь поздний, туман виснет за плечом и перед тобой раскидывается. Слышим: за нами следом скачут, топот приближается.

Тарас крикнул:

— Гони что есть мочи! — И исчез в тумане.

Я рванулся за ним, но не тут-то было.

Меня кто-то туго-туго обхватил за плечи, и я с коня долой, больно ударился грудью и головой о землю. Одна мысль: «Уж лучше б пулей!» И потерял сознание.

Очнулся на скамье в сарае. Напротив сидит на табурете казачий офицер. Окружен свитой. Много народу, а мало людей, может, их и вовсе среди этой толпы не было.

И здесь же, рядом с офицером, чернявый с челкой, в казачьей сбруе. Я его сразу и не узнал — очень быстро отъелся, лицо лоснилось от злости и сытости.

— Вот эта мордовская рожа, — хрипел Шульгин, — все наизусть вам обскажет: сколько у Чапаева сабель, ружей, какая подмога и откуда идет, на что рассчитывает. У него в голове живой донос со всей цифирью и дробью. Только за язык потянем — посыплется!

Лежал я. Вытягивали мне ноги, соскабливали ногти, топили в студеной воде, ставили на угли, били голого нагайками, поили соленой бурдой, кровавые рубцы натирали солью — это казацкий допрос. За ночь пережил, что за десять лет.

Офицер ударил меня ногой в живот и распорядился:

— По башке не бить, — и вторым ударом срезал меня с ног.

Я боялся только одного — бреда.

Офицер возился долго, кажется, устал. Время тянулось, как мои жилы. Минута на углях в год показалась, а может, это и был год, превращенный в их минуту?! Они считали все вслух, чтобы я взвесил свой ужас, но у меня не было таких весов.

Шульгин придумывал самое пакостное и рот не закрывал:

— Мордовскую башку быстро не распечатаешь, его в три нагайки не возьмешь.

Офицер, видно, уже терял ко мне интерес. Велел:

— Вниз головой, — и отвернулся.

В секунду припомнился мне Василий Иванович.

Однажды вбежал он на станцию и закричал в сердцах:

— Я как вниз головой подвешенный: в ушах шумит, в глазах подмога, а где ноги — не разберусь!

Это он пытку чувствовал оттого, что дивизия была без помощи, без отдыха.

«Чапаев выдержал, — мелькнуло у меня, — а я?»

Схватил меня Шульгин, опрокинул навзничь… Потом я быстро в красную воду ушел. Помутилось все, и бред, что накипал на губах, застыл!

Очнулся от ужаснейшей боли.

— Выпороть ему голову, — слышу вой офицера, — теперь на нем хоть дрова коли.

И полосуют меня нагайкой со свинцовым кругляшом на кончике.

Шульгин свистит в самое ухо:

— Износил ты свою рожу, Гришка-телеграфист. Неужели тебя, ненавистного, Анна целовала?

Огонь вплеснулся в глаз, в другой, — я провалился в смерть.

Офицеру сообщили:

— Околел!

А я очнулся в темной ямине; все слышу. Сбросили в глубокую, а спьяну не закопали. Натекла вода, я отмок, пришел в себя. Когда все стихло, выполз. Светлее не становилось, но я тащился по грязи, посуху, часто терял сознание, приходил в себя, полз…

Подобрали меня какие-то бабы, видно, хорошие, отвезли в дивизию, да Василия Ивановича уже не было — направили его в Академию Генерального штаба, а мне б хоть одно его слово услышать! И горько так, что не дошел до Уральска, и ему, думаю, горько. Ведь два перехода — и мы были б у цели!

Оставили меня в избе у доброй женщины, но, видно, немой.

Я, как попал к ней на попечение, предупредил, чтобы девчат ко мне и близко не подпускали. Жить хочу, но без малейшей жалости. Анне просил сообщить, что мертвец я.

Знал теперь точно, хоть лицо мое и перевязали: нет на нем ни синих, небесного цвета, ни вообще каких-нибудь глаз. Глаза мои остались в сарае, на полу.

Но потому, как тосковал я без глаз, понял — буду жить. И так же, должно быть, думала немая старушка, к которой меня определили. Терпеливая, учила в рот попадать ложкой, все самому делать, чуть притронется к моей руке, незаметно поправит. Ко мне возвращались вещи, привычки, даже немножко глаза — по очертаниям я ощущал форму, по шероховатости — поверхность, по запахам, звукам восстанавливал цвет, игру.

Женщина ходила легко, но иногда дышала с трудом, будто что-то мешало ей.

В комнате у нее всегда свежо, белье белено — я узнавал это по хрусту. Несколько раз я пытался поблагодарить ее, пожать руку — она поспешно уходила. Я не знал, что и думать, брезгливости у нее не было, ведь много моих дел она приняла на себя безо всякого ропота.

Неожиданно приехал ко мне Тарас. Я уже без особого труда сам передвигался по комнате, даже пробовал вытачивать всякие безделки. За этим меня Тарас и застал.

Он ввалился шумный, не выразил никакого сочувствия и тем обрадовал меня. Возвращался из госпиталя в дивизию и сказал мне, что слышал, будто Чапаев расспрашивал о нашей судьбе у Андрея.

— А как же тогда обошлось все? — недоверчиво спросил я у Тараса. — Я же не знаю подробностей.

Мне нет-нет да мерещилось, что Чапаев расстрелял Андрея за оплошность, хоть и другие твердили, что Андрей цел и невредим, к тому же от него передавали поклоны.

А дело тогда обернулось так.

Приехал Андрей и докладывает Чапаеву:

— Телеграфист из Нижней Покровки по вашему вызову прибыл.

Чапаев ему:

— Вижу. А почему ты не выполнил приказ о соединении дивизии с тылом по линии Нижняя Покровка — Черниговка?

Андрей все рассказал Чапаеву и добавляет:

— Думал, мы за помощь эскадрону заслужим благодарность, а получилась оплошность.

Но Василий Иванович дернул ус, голос повысил:

— Я в твое распоряжение дал пулемет, грузовик. Знаешь ведь, дивизия в окружении, тут каждая минута дорога. А ты, шляпа, в благодетели подался, помог эскадрону. Мне дивизия дороже эскадрона, понимать должен! А Сошкин — курица. Командовал эскадроном, а не смог отбиться от горсточки белобандитов.

Брата отпустил, командира эскадрона снял.

Андрей возвратился в село, тут ему и сказали:

— Гришу-то казаки уволокли.

Андрей бросился к телефону.

Чапаев его выслушал, отрубил:

— Григорий и под ножом не заговорит. У него память золотая, а душа лучше — человеческая, и сталь не в сравнение. А наказание ты сам себе выбрал.

Бросил трубку, жаль ему было своего бойца.

Тарас у меня переночевал. Кормила его и спать укладывала бесшумная женщина.

Утром, после завтрака, только вышла она из комнаты, я Тарасу свою догадку выкладываю:

— Наверное, она из старообрядцев, упорная. У самой смерти выцарапала, я тут много чего набредил, так она немая — не проговорится.

— Немая она, может, по обету, — сказал после долгого раздумья Тарас. — Только не старая она, Гриша, и не чужая тебе.

Он выбежал, не дав мне опомниться, и я услышал легкие шаги женщины. Она заговорила, — меня поразил голос Анны, усталый и добрый. Так поняла она мордовскую песню, которую пел я в разбитой казацким снарядом избе.

На свадьбу приехал мой брат, Андрей. Он рассказал мне о последней телеграмме Чапаева, которую довелось ему передавать в ноябре восемнадцатого года. Диктовал Чапаев телеграмму, а у самого слезы в глазах. И казалось, что ж такого в ней было, в той телеграмме?!

Адресовал ее командирам своих полков: пензенцам, балашовцам, гарибальдийцам:

— Совместно с политкомом явитесь в штаб вверенной мне дивизии на совещание по поводу моего отъезда в Красную академию. Начдив Николаевской. Чапаев.

Продиктовал телеграмму Чапаев и говорит:

— Что, Андрей, дойдешь ты наконец до Уральска? Обязательно дойдешь. Так тому и быть. А вот как же я?

Так мне и запомнилась эта последняя, не мною, а братом отосланная телеграмма Василия Ивановича.

Прощаясь с Андреем, спросил он про меня, а потом крепко пожал руку…

Много лет прошло с той поры, еще больше событий, а все стоит перед моими глазами Чапаев, все слышу я Василия Ивановича в его долгой исповеди по телеграфу.

СПОР

Хотя ни в одном окошке не горел огонек, Нижняя Покровка зеленовато светилась белыми стенами мазанок, и оттого гуще чернели плетни, яркая тень ложилась на землю, припорошенную пылью. Иссохшая земля только ночью переводила дыхание, спадало напряжение осеннего зноя.

Глеб шагал рядом с Родановым, его быстрая тень обгоняла Глебову, казалось — по ночной дороге двое бегут вперегонки.

Они свели знакомство у слепого учителя, Григория Михайловича.

Из Москвы пришла по почте маленькая посылка, на радостях учитель собрал у себя друзей, и, неожиданно для Глеба, почти все друзья седого хозяина оказались людьми молодыми, говорливыми, любителями попеть, поспорить. Среди шумной компании симпатии Глеба сразу привлек молодой агроном совхоза.

Темнолицый, с чуть раскосыми глазами, в серой рубахе с распахнутым воротом, Родаков, увлеченно разговаривая с хозяином хаты, возился в дальнем углу комнаты с маленькими ящичками и вытаскивал из них зерна.

Слепой щупал их, разминал на ладони. Родаков допекал его расспросами. Издали Глеб не мог уследить за их беседой, но понял, что агроном советовался со старым другом, у которого когда-то и школу окончил. Он был нетерпелив среди праздничного веселья, радостно и торопливо выхватывал свое, именно ему, Родакову, нужное. Только немного странно было, как этот человек, с горячим, по-индусски темным лицом все выспрашивает слепого; быстрыми, ловкими пальцами Родаков притрагивался к его руке, что-то досказывая и соглашаясь.

За столом Анна Петровна потчевала всех галушками и чаем. Она рассказала, как в Ленинграде слепой учитель сдружился с Шароновым, который в восемнадцатом году учился с Чапаевым в Академии Генерального штаба. Григорий Михайлович, окончив педагогический институт, вернулся в Заволжье, но связь между новыми друзьями не оборвалась. Уже много лет спустя Шаронов написал свои воспоминания о Чапаеве и теперь прислал их.

Гости притихли — Анна Петровна оказалась мастерицей читать. Воспоминания Шаронова всех взволновали, а Глебу не терпелось самому еще раз пробежать их глазами, обдумать. Получив согласие хозяев, он взял рукопись с собою.

Взбудораженный всем, что довелось услышать в доме старого мордвина, Глеб вышел вместе с Родаковым.

Родаков шагал широко, деловито, можно было подумать, что он спешит в поле, а не под мирную кровлю своего крохотного домика, где он предложил переночевать и Глебу.

Вспоминал Юра Родаков сады, окружавшие Нижнюю Покровку в годы его детства.

— Да вот незадача, морозы сороковых годов все фруктовые деревья побили.

С увлечением он говорил о ленинградских ребятах, осевших на новых местах, ругал какого-то лоботряса, затесавшегося в начальники. И вдруг признался, что боится собственного отца. Родаков-старший воевал у Чапаева, теперь живет в Пугачеве и даже на расстоянии строго спрашивает со своего сына за все дела в Нижней Покровке.

— Ну, за горчицу, помидорные плантации, урожай зерновых я могу отвечать, но за все, что творится в совхозе и колхозе? А отец упрекает: «Еще не сравнялся след моего окопа, а ты хочешь снять с себя ответственность».

Когда Юра умолкал, Глеб слышал доносившееся из темноты, из теплой глубины дворов ржание лошадей, тихое блеяние сонных ягнят.

Мало что можно было разглядеть в ночи, да и в окна не заглянешь: они смежили свои веки-ставенки, но все казалось Глебу, что село это дышит глубоко и полно потому, что в нем не одну бессонную ночь провел Василий Иванович, на телеграфе бодрствовал молодой мордвин Гриша и его младший друг, Тарас Деев, а в окопе Родаков-старший.

И, поглядывая на все норовившего обогнать его Родакова, Глеб подумал:

«Вот шагает со мной рядом доктор земли, как шутливо называет Юру учитель, — агроном целинного совхоза, раскинувшего свои владения там, где живали помещики Столыпины, Мальцевы, Глуховы, Дохловы и куда осенью восемнадцатого года пришел Василий Чапаев со Второй дивизией, чтобы стереть даже след их с земли».

Родаков прервал размышления Глеба:

— Знаете, что мне дороже всего в воспоминаниях Шаронова? Уходят расстояния, я остро чувствую, люди рядом! Мальчишкой любил я слушать про Чапаева все анекдотическое, а теперь хочу понять, как захватывал он людей — безудержно и, пожалуй, сурово. И сам заражался от них силой. Ведь еще до революции он служил глубокой мысли, той, что открыто была заявлена Лениным. И это нужно мне не только ради того, чтобы лучше понять, как батька мой жил-был, но я в завтра не могу толкаться всерьез, если не найду всех ключей к этим бескорыстным сердцам.

Родаков остановился и притопнул ногой:

— Удивительно! Тут вот шагал Василий Иванович и рядом батя. — Родаков рассмеялся. — Дошел я в полуночный час до философии, грешен!

Но Глеб молчал. И к нему возвращался отец, в каждой судьбе была его доля. И все узнанное имело отношение к тому, как он, Глеб, жить собирался и как собирался воспитывать своих учеников.

Глеб отказался ночевать в домике агронома, ему хотелось побыть одному.

Во дворе Родакова стояла копна. Глеб с помощью Юры по лестнице взобрался на нее, прихватив с собой одеяло и подушку.

Долго лежал он и смотрел на ковш Большой Медведицы, никогда не оскудевающий, полный темно-синего сияния. С детства пристрастился он пить мечты из этого ковша.

И теперь он висел прямо над Глебом, невесомо устойчивый, и мигал неподалеку то одной, то другой звездой.

А внизу лежала все та же Нижняя Покровка, в ней слышался голос Чапаева, диктовавшего донесения, и, перебивая его, из домика Родакова доносился сонный плач полуторагодовалого сынишки агронома и веселый смех молодого отца.

Воспоминания Шаронова имели непосредственное отношение к этой ночи, заботливо укутавшей своим покоем Нижнюю Покровку, к людям, уснувшим в хатках, к большим каменным домам совхоза, видневшимся вдалеке, к машинам, отдыхающим близ домов, к Глебу, нашедшему друзей в далекой степи, в каждой встрече открывавшему что-то совсем новое об отце. И даже когда о нем никто не упоминал, следы его возникали перед Глебом явственно, они обозначались рядом со следами Чапаева.

Глеб зажег карманный фонарь и углубился в рукопись Шаронова.

* * *

«Снова вспыхивает спор между мной, Василием Ивановичем и латышом Эйкиным.

— Задаешься ты, слыхали мы про твой партизанский норов, — говорит не по летам грузный Эйкин, невольно поглядывая сверху вниз на Чапаева.

— Если меня на воспитание берешь, все предусмотри, — добродушно отшучивался Василий Иванович, расхаживая по комнате. — Про меня байка пущена, а ты ее не потушил. Даже наоборот — раздувать будешь. А я бы посмотрел, кто передо мной, и сам бы о нем свое мнение сложил.

— Про тебя сложишь, как же! — отмахнулся упрямый Эйкин. — Трудный ты орешек. Вот здесь дали нам учителей, профессоров, а ты горячку порешь, рвешься обратно на фронт.

— Знаешь, Эйкин, — возразил Чапаев, — каждый сам себе в такую пору находит учителей по уму-разуму и надеждам.

— Ой ли, Василий Иванович, — пошутил я, — невелик твой Николаев, чтоб сыскались в нем свои ученые.

— Хватил ты, Василий Иванович, лишку. Скажи спасибо, что после твоих двух-трех классов начальной школы посадили тебя на академическую скамью и слушаешь настоящих профессоров.

Эйкин сидел, притулясь к окну, и пришивал хлястик к своей шинели.

— Скажу, обязательно скажу, но не в декабре восемнадцатого. Отвоююсь — сам попрошу: дайте мне аз, буки, веди, сажайте за чертежи. Но сейчас ведь не древний француз Наполеон гонит на меня белочеха! Кровожадная английская винтовка наведена на меня, а я занимайся историей войн?

— Что же, тебя касается все международное положение? — проворчал Эйкин.

— Коснулось. Белочеха я уже выбивал из Николаева и Самары. А теперь вот тебе не международное, а мое положение. Я с тобой лясы точу, а в эту самую минуту, — Чапаев даже взглянул на часы, — ребята ложатся от пули-снаряда французского пулемета и английского ружья. Может, я бы тысячу этих снарядов от них отвел и плеснул свинца в беляков.

Я сидел за столом, листая большой военный атлас.

Чапаев высказывал то, что накопилось и у меня в душе, но, бывший командир эскадрона, я так живо не чувствовал острой необходимости своего присутствия на фронте, как этот степной полководец.

Меня мучило любопытство, хотелось понять, откуда у Чапаева было столько уверенности в своей правоте, да и очень уж он не походил на многих из нас, и это невольно настораживало.

— Кого, интересно знать, ты в учителя выбрал? Тот, мол, профессор тебе не гож, а этот с ним схож! Кто ж обучал тебя стратегии и тактике?

Я думал, что Василий Иванович ответит мне какой-нибудь резкостью: и с чего это, собственно, мы принялись его пытать?

Но он уселся против меня и спокойно возразил:

— Раскладывать на дисциплины все не смогу, а первую основу многое что составляет… Я ж с мировой войны вернулся не только битый, но и ученый кое-чему. Понял точно: в пятнадцатом году воевали иначе, чем в шестнадцатом, нынче — не так, как вчера. Четыре года фронта и год революции, чем не академия? В окопе научился читать, в семнадцатом уже узнал отличие революционной войны ото всякой другой. Первым профессором для меня оказался человек, никогда не носивший полковничьего или генеральского мундира. И я, очень недоверчивый, как и всякий солдат, четыре года провалявшийся в окопах, принял его науку. Принял не для того, чтобы щелкать языком, а идти без останову до самой мировой революции.

Эйкин засмеялся:

— А почему же, если ты такой сознательный, на фронте четырех георгиев схлопотал и прапорщика? Это мне известно, ты отличный был служака.

Чапаев вскочил, прошагал по комнате, круто остановился перед Эйкиным:

— Что делал разведчиком — мерить не буду ни георгиями, ни твоими подковырками. Если б не знал, как хорошо ты с контрой воевал в своей Риге, в Питере, я б тебя рубанул не таким словом. И Шаронову еще отвечу, чтобы вы потом не говорили: «Чапаева, мол, к стенке прижали»… С самого февральского начала революции повстречался мне настоящий друг. С ним более года делили каждую мысль, как в голодном походе двое делят корку. Он меня, товарищ Эйкин, брал на воспитание, только не объяснял мне это особо. Перед собой на парту не сажал, некогда было, а я иногда ночью собственной охотой лез за эту самую парту. С коня да за парту, хоть не просто это! Может, полтора года назад я и не такой быстрый был, так он меня на полный разворот подтолкнул жить.

— Из какой же академии друг твой? — не без иронии спросил Эйкин, посасывая потухшую самокрутку.

— Из донецкой.

— Казак?

— Родом, может, и принял казацкую кровь, только не подпорченную карателями, а ту, вольную, удалую, с которой зачинались казацкие дела.

Эйкин не унимался:

— Какого же звания был твой профессор?

— С девятого года подпольного, потом ссыльного, потом солдатского, а главное — большевистского.

Было заметно, что Василий Иванович уже не берет в расчет наше любопытство. Он сам чувствовал потребность говорить о человеке, видимо понимавшем его, Василия Ивановича, и ту необходимость, которой они оба служили.

— Интересно, — протянул Эйкин, — это он обучил тебя кавалерийским хитростям?

— Нет, тут я сам в учителя записался. Я не о военных знаниях его говорю, другим взял он меня. Сперва, после Февраля, сколотил ячейку в нашем Сто тридцать восьмом запасном полку, потом Советами Николаевского уезда руководил, а как мы завоевали там в декабре прошлого года власть, стал он председателем Совета народных комиссаров, — было и такое у нас…

Но то все должности, а он через них шел все к большему числу людей и с собой забирал все больше людей для революции. С ним Ленина статью читаешь, — он мою жизнь с ней свяжет так, что мне просторно становится. В эту весну я десять раз кряду одолевал «Коммунистический Манифест», — он над одним словом со мной иной раз ночь просидит. Да не в таком кабинете, с кожей, как здесь, а в том селе, где двое суток мы сбивали кулацкое восстание или белоказакам морду намыливали.

И понял я, что вот так и надо революционную войну вести, чтобы коммунизм, который в Европе еще только призрак по вине таких недругов, как наши анархисты, эсеры, меньшевики, — у нас в действительность превращался. И делаем это мы, от Ленина до Чапаева и Шаронова.

Василий Иванович забарабанил пальцами по столу.

— Имя у твоего друга есть? Познакомь, — уже не с любопытством, а крайне заинтересованный попросил Эйкин.

— Есть. Хорошее: Вениамин Ермощенко. Был он делегатом партийного съезда, еще полтора года назад, полулегального, на Выборгской стороне. Его же звали, чтобы всем вместе обдумать, как будет революция в подробностях происходить.

Чапаев махнул рукой и двинулся к двери.

— Нет, мне надо торопиться домой, в дивизию, а не то я совсем тут заболею — совесть мучает. Где я, а где люди мои?!

ЧАПАЕВСКИЕ КАННЫ

Снег поскрипывает у нас под ногами. Иней на усах, на ресницах, холодный ветер ледяными иголками сечет щеки. С тротуаров сгребают слежавшийся снег, скалывают лед: мужчина в бобровой шапке, непривычный к лопате, парень в распахнутом армяке, женщина в длинной шубе и маленькая девчонка в красном шерстяном платке. Она вытирает курносый нос кулачком, и через улицу хромающий солдат в обтрепанной шинели кричит ей приветливо:

— Мы, смуленские, упарились ай нет?

Он с трудом везет санки, нагруженные досками, видимо отодранными от какого-то забора. Навстречу мне и Чапаеву бредет длинноволосый старик, несет за плечами связку поломанных стульев.

— Должно быть, для буржуйки, — замечает Чапаев.

Вдруг из форточки, приоткрывшейся на втором этаже небольшого розового особнячка, высунулась обнаженная женская рука с жестянкой и выплеснула на мостовую густую жирную жидкость — остро запахло сажей.

В подъезде дома с колоннами швейцар придирчиво смотрит, как я и Василий Иванович отряхиваем бекеши, обметаем с сапог снег.

Предлагаю:

— Пойдем согреемся чайком.

В столовой Василий Иванович смотрит с любопытством, как, пуская фонтанчиком пузырьки, в морковном спитом чае тает сахаринная таблетка. Приторный чай пахнет химией, и Василий Иванович, отпив глоток-другой, отставляет кружку.

— Может, попросим еще порцию карих глазок? — несмело спрашиваю я.

— Раз съели в обед, нечего по второму разу клянчить, — ворчливо отвечает Чапаев.

А в столовой аппетитно пахнет распаренной воблой, нежно прозываемой «карими глазками».

Поднялись по просторной мраморной лестнице. Большой бурый медведь у входа выглядит как-то грустно.

Чапаев ласково проводит рукой по голове бурого и тихо спрашивает:

— Скучаешь, брат? Охота тебе в лес вернуться?

Проходим по фойе бывшего охотничьего клуба; стены здесь украшены кабаньими головами, рогами оленей.

Василий Иванович бросает на ходу:

— Вот наставили эти благородные рога, а мне еще тяжелее. Уж больно много здесь всего бывшего, как ты думаешь, кавалерист?

В театральный зал энергичной походкой входит преподаватель истории военного искусства, бывший полковник Свечин. Высокий, стройный, сравнительно молодой, он тщательно следил за своей внешностью. На ходу еле заметным движением Свечин поправляет сахарно-белые манжеты и, быстро оглянув развешанные по стенам схемы, стремительно начинает:

— Битва при Каннах…

Его плавная речь густо пересыпана французскими, немецкими фразами. Он не снисходит до того, чтобы перевести нам хоть одно свое любимое изречение, а ведь наверняка знает, что многие из нас даже в гимназии не учились. Но читает Свечин интересно, только, мне кажется, слишком часто восклицает:

— Как утверждал Клаузевиц, как думали Мольтке и фон Шлиффен…

Сижу около Чапаева в первом ряду. Не моргая смотрит он на Свечина, ничто не отвлекает его внимание. Может, думаю, Василий Иванович, обладая горячим воображением, уже и не сидит рядом со мною, Шароновым, командиром эскадрона из Казани, в бывшем дворце Шереметьева на улице Воздвиженке. Наверное, он весь там, где развертывается сейчас битва.

Гляжу, суживаются глаза Чапаева, забрало его за живое.

Вот уже Ганнибал, карфагенский военачальник, совершил обход в полторы тысячи километров, пересек Пиренеи, перевалил через снежные Альпы и топчет Апеннинский полуостров. Так шагает он в своем третьем веке до рождества Христова и приближается к Риму.

Уже сойдясь близко с Василием Ивановичем, я не раз слышал полюбившиеся ему истории. Еще в окопах русско-германского фронта, пристрастившись к чтению книг, Чапаев зачитывался жизнеописаниями Суворова, Пугачева, Ганнибала. Вот впервые от Чапаева я и услышал об этом африканце. Мы толковали о нем и в долгие ночи — иногда вызывали нас по тревоге в город, где нет-нет, а враг с оружием в руках поднимал свою змеиную голову.

Теперь же Василий Иванович вместе со всеми слушает лекцию Свечина о битве при Каннах, и мы продираемся, чуть ли не пыхтя, через заграждения из французских и немецких фраз. Наверное, бывший полковник читал нам точно так же, как слушателям царской академии. Но мы упрямо пытаемся уследить за ходом мысли Свечина, и, кажется, нам это удается.

Ганнибал готовит свою армию к поединку с войсками римлян, а секундантом битвы у нас на глазах становится Свечин.

Произошло сражение на реке Требия, у Тразиманского озера. Ганнибал провел своих воинов через вязкие болота, шагая по трупам павших животных. Карфагенец позаимствовал у римлян вооружение, построение легионами, у них под носом более месяца обучал свое войско новому маневру, взаимодействию конницы и пехоты.

Чапаев иногда дергал себя за ухо, за усы, его руки уже ни на мгновение не оставались в покое, он будто сердился или пытался что-то ухватить, изрядно отвлекая меня.

Но вот Свечин вошел в 216 год до нашей эры так просто, как в нашу аудиторию. И вслед за ним все мы оказались в Каннах, где Ганнибал захватил продовольственные склады римской армии. События нарастали. Тяжеловооруженные римляне стали тремя линиями, в каждой по двенадцать шеренг — это тридцать шесть шеренг в глубину. Каково было им, закованным в латы, с тяжелыми щитами и громоздкими пиками, размахнуться?

— Получились консервы, — тихо, но отчетливо проговорил рядом со мной Чапаев. — Заковал их дурак Варрон, значит, дрались только первые шеренги.

Свечин продолжал. Слабая конница римлян стояла на флангах. У Ганнибала сил было почти вдвое меньше, в центре он поставил слабейших, по флангам отборную пехоту и конницу. Нумидийской конницей командовал его брат, Газдрубал.

Римляне ударили в центр карфагенского войска. Середина прогнулась, и римляне устремились в мешок. Боевой порядок войск Ганнибала принял вогнутую, охватывающую форму.

Рядом со мной Чапаев, как эхо, повторил:

— Двухсторонний охват противника.

Свечин со вкусом оценивал боевые качества нумидийской конницы, завершившей разгром римлян.

Чапаев на мгновение откинулся, а потом вытянул шею вперед, будто во что-то всматриваясь, а я досадовал на его горячность.

Свечин чуть повысил голос:

— Классическая операция на окружение противника вошла в историю военного искусства как непревзойденный образец и была повторена только великой прусской армией в тысяча восемьсот семидесятом году под Седаном.

— Нет, — перебил Свечина высокий, убежденный голос. — Нет! Военная операция не колодка, двух одинаковых битв по ней не сошьешь.

Я не сразу понял, что это всполошился Чапаев.

Но Василий Иванович уже вскочил на ноги и, повернувшись вполоборота к аудитории, заговорил страстно:

— Верно, Ганнибал герой, талант. Варрон против него пустой человек, римский банщик. Да разве герой двести шестнадцатого года до Христова численника нам указка? Карфагенец нам крест святой? Нет! Может, в одна тысяча девятьсот восемнадцатом году вся Россия вывернула наизнанку Канны и фон Шлиффена…

Свечин пытался оборвать эту странную импровизацию. Но Василий Иванович был закален на митингах той грозовой поры и, распалясь, не знал удержу.

— Так это? «Бой на уничтожение противника может быть дан и ныне по плану Ганнибала». Можно, хороший план да русскую смекалку не сравнять с Варроновой… Был со мной полтора месяца назад такой случай. Истрепанная долгими боями, не римская, а Вторая Николаевская — командовал ею Чапаев, — стояла окруженная. Не Ганнибал против римлян, а казачья армия генерала Мартынова сжимала нас, потому силы их было в пять раз больше нашей.

Чапаев называл количество полков, пушек, пулеметов и добавил с горечью:

— У них были хорошие, отдохнувшие кони с правильного ремонта, сами они ели от пуза. У нас же продовольствие изошло, боезапасы тоже. Выходит, армия Мартынова со своей трижды нумидийской конницей, она же казачья, затоптала нас? Нет! Три недели выбивались мы из окружения. Разжимали, разрезали казачью армию по частям, брали в обхват и вырвались на Таловую. Два перехода отделяли нас от Уральска, казачьего Рима. А между прочим…

Чапаев был уже около схем и своей тонкой, нервной рукой чертил резкие линии. Он быстро и четко разбирал наиболее значительные сражения революционной войны этого года.

Обладал он необычайной памятью. Восстанавливал весь ход боя, численность наших частей и противника, тут же ссылался на другие свои военные операции: против белочехов в Пугачеве, на пути к Самаре, битву под Ливенкой против Добровольческой армии, где он устроил ей «расклассические Канны» и уложил шесть тысяч врагов.

И будто исчез белый лепной потолок, стены, украшенные кабаньими головами. Перед нами была, неведомая еще час назад, Нижняя Покровка, большое заволжское село.

Свечин повернулся к Чапаеву спиной, он смотрел в окно. Лицо его казалось безучастным. Он пережидал, когда кончится эта, не слыханная в стенах Академии Генерального штаба, военная исповедь-наступление.

Но теперь Чапаев обращался к Свечину, и тот, как человек воспитанный, повернулся к Василию Ивановичу лицом. Красные пятна выступили на большом лбу Свечина. Это был по-своему честный, несомненно недюжинных знаний специалист. Он добровольно пришел в Красную академию. Запальчивость Василия Ивановича, видимо, возмущала его.

А Чапаев всю горечь, накопившуюся у него оттого, что был он оторван от дивизии и не смог продолжить наступление на Уральск, изливал теперь на Свечина.

— А тут, — горячился он, — фон Шлиффенов на красных командиров, как пушку, навели. Вот пусть мне голову оторвут — господа казачьи полковники и генералы наверняка учились по Шлиффену и видят себя Ганнибалами. Но они Варроны, а Варрон ворона и есть, будь она хоть в мундире Добровольческой армии, казачьего генерала или в чертовой шкурке. Конечно, у нас тут не сыщешь итальянских озер и рек. Ни тебе Требии, ни Тразиманского озера — одна Солянка-река, но мы и на Солянку памятливые.

Чапаев круто повернулся и так же внезапно, как начал, оборвал свою речь. Он вышел из зала, опережая Свечина, шедшего за ним, а мы, до того момента ошарашенно молчавшие, разом заспорили.

Слышались возгласы:

— Подумаешь, Ганнибал революционной армии!

— Эх, наломал он дров у Свечина под Каннами. Медведь и есть!

Но кто-то одобрительно басил:

— Медведь, а ловко расшвырял казачьих львов, как козявок.

Я же, вернувшись в общежитие, где моя койка стояла рядом с койкой Василия Ивановича, сказал ему:

— Чапаевские Канны — это здорово звучит. Так и напишем: «От Ганнибала до Чапаева».

Чапаев поддержал шутку, но, улыбаясь и успокаиваясь, заметил:

— Да хоть от Ганнибала до рыжего Шаронова! Но только, будь ты хоть командующим фронтом, история не любит жирной точки, ей давай продолжение…

Я часто вспоминал слова Чапаева, когда во время Великой Отечественной войны действительно стал командовать фронтом.

ПИСЬМО

Каракулевая папаха сбита набекрень, расстегнута синяя бекеша.

Василий Иванович подпрыгивает и встряхивает лапу большой ели. Разбуженный великан колышется и осыпает нас снегом, удивляя своей темно-зеленой мохнатой красотой.

— Сразимся, что ли? — громко спрашивает Чапаев и, не дожидаясь ответа, обрушивает на меня град снежков.

Попадает и Эйкину, я же верчусь, как белка. Но вот и с Чапаева сбита папаха, намокли и свисают усы.

Вдруг я лечу в сугроб, на мне верхом Чапаев. Вылезаю из-под него, наглотавшись снега, он барахтается. Это Эйкин сгреб нас и остудил.

— За дело, — говорит он, твердо произнося слова.

— Ты большой косолапый медведь, — дразнит его Чапаев.

— Медведь весь в академии остался, ожидает тебя из лесу. За дело, — назидательно повторяет Эйкин.

Мы оставляем на деревьях метки, но Чапаев сердится: — Размахались. Живые не рубите, на дрова хватит сухостоя.

Он прокладывает тропки, слегка прикасается к ветвям топором, отводя самые длинные в сторону. Крепкой рукой проводит по стволу старой ели, потом наклоняется над маленькой, светлой. Нас смешит его бережливость. Эйкин срубает стройную ель себе под рост.

В два прыжка около него Чапаев:

— Ты что? Какой храбрый сыскался! Это тебе не белогвардейцы какие-нибудь, не смей крушить сильные деревья.

Я возмущаюсь:

— Пойми тебя, Василий Иванович. Только что озорничал, а теперь чисто лесной поп — каждому деревцу поклоны бьешь, будто это твое поместье.

— И твое, медный лоб. И наплевать мне на то, чье, а раз дышит, зеленое — не трогай. Слышишь? Не балуй! — прикрикнул на меня Чапаев.

После перепалки сразу успокаиваемся. Отовсюду внимательно и сосредоточенно смотрят заснеженные сосны и ели, мы вслушиваемся в лес, с которым Чапаев явно в сговоре.

Медленно идем за Василием Ивановичем. Он улыбается, озираясь на нас.

— Мой отец начинал лесорубом, потом всей семьей плотничали, зря с деревом никогда не баловались.

Холодный, ясный день, а нам жарко.

Я и Эйкин подпиливаем деревья. Чапаев рубит. Он сменяет запыхавшегося Эйкина. Пила у него идет с песней, струя опилок становится гуще.

Василий Иванович насвистывает сквозь зубы. Ожидая, пока я скручу козью ножку, он садится верхом на ствол обрубленной ели и говорит:

— В мандатной комиссии дали мне анкету. Вопрос: «Ваше социальное положение». Отвечаю: «Рабочий». Седов, член комиссии, спорит: «Знаем, вы из крестьян». — «А если я сызмальства плотник, по селам избы ставил, кто же я буду?» — «И верно, говорит, рабочий».

Чапаев любовно вырубает из отпиленного нами чурбачка конек и напевает:

— Во субботник, день прекрасный, будем долго работать…

— Ловок ты песни переделывать, Василий Иванович.

Смеется:

— Это легче всего, а вот как свою придумать — не догадаюсь.

Издали доносятся голоса, пение, перестук топоров, хохот; видно, не мы одни опьянели от лесного приволья.

— О-хо-хо-хо! — раскатывается голос Чапаева по лесу. Но минута — и он на ногах, задумчиво говорит: — А какие леса на Волге!

Чапаев старше меня, только здесь в лесу он по-юношески ловок, сильный, порывистый. Может, первый раз отодвинулась от него тоска по фронту, вернулась юность.

А наутро в академии произошло у него тяжелое столкновение с одним из профессоров. Мы занимались тактикой и топографией по группам, я и Чапаев у старого, брюзгливого профессора Цеховича. Глядел он на Василия Ивановича недружелюбно, бычил короткую толстую шею, длинно, со шляхетской витиеватостью все что-то выговаривал ему.

Впервые встретившись с Чапаевым, Цехович не без гонора задал ему, как, наверное, и сам предполагал, каверзный вопрос:

— Слыхал я случайно, что вы, Чапаев, считаете себя партийным активистом, так как создали семь полков Красной Армии. Какое же отношение полки имеют к партийности?

— А это вы все равно не поймете, — отрубил Чапаев.

Я почувствовал себя крайне неловко. Анкеты заполняли мы с Василием Ивановичем одновременно, и я видел, как на этот вопрос ответил Чапаев. Меня поразил его ответ, и в споре со все тем же Эйкиным я и привел слова Чапаева. Было это в аудитории перед началом занятий, и Цехович меня случайно подслушал. Вопрос был не его компетенции, но негодование, наверное, пересилило осторожность и вызвало такую перепалку. Тогда Цехович наклонил в знак согласия свою желтую, блестящую голову и недвусмысленно обещал:

— Но я-то научу вас кое-что понимать.

Теперь он приступил к такому «учению», решив расквитаться с Чапаевым. И надо же, чтобы это случилось назавтра после рубки леса, когда Чапаев впервые воспрял духом.

— Чапаев, подойдите к карте и покажите реку Рейн.

Василий Иванович побагровел, встал, подошел к карте:

— А вы, профессор, покажите на карте реку Солянку. Ах, не слыхали?! Должны бы знать. Там дралась Вторая Николаевская дивизия против армии, превосходившей ее численностью в пять раз, там я и красные бойцы побили прусскую науку, которая думает, что Канны не переплюнуть даже моему внуку.

Позабыв военный язык, Цехович воскликнул:

— Как вы смеете?!

Чапаев перебил:

— Смею, потому что Рейн-река известна каждому мальцу, а тем более разведчику русско-германского фронта Василию Чапаеву.

В том, как произнес свой ответ Чапаев, было такое чувство собственного достоинства, что даже недобрый Цехович растерялся и оказался посрамленным.

А ночью Чапаева одолевала бессонница. Он сидел на своей койке и, положив на колени полевую сумку, писал письмо. Писал, сбиваясь, делая ошибки, но с доверием и надеждой. Я лежал наискосок от него и невольно следил за старательной рукой Василия Ивановича. Да, пожалуй, и особенных тайн между нами не могло быть — за последние недели мы сошлись близко.

Василий Иванович заметил, что я не сплю, но не отодвинулся, доверчиво поглядывая на меня, писал:

«Много уважаемому товарищу Линдову»…

— Может, вместе напишешь первые два слова?

— Нет, — уверенно ответил Чапаев, — потому Цеховичу я бы адресовал: «Мало уважаемому профессору Цеховичу»…

Комната общежития плохо освещена. Едва написав две фразы, Чапаев поднимается, ходит между койками. Он наклонился над настольной лампой, горящей вполнакала. Кладет на нее руку, удивляется:

— Даже кончик пальца не прогреет. — И тут же спрашивает заинтересованно: — Слыхал, что за человек Линдов?

— Слыхал, — отвечаю, — комиссар Реввоенсовета Четвертой армии — мы же соседи по фронту. Видел его в Самаре, выступал он на митинге. Оратор удивительный, перед ним несколько тысяч, а он беседует, будто с каждым у него разговор один на один. А ты его знаешь? — спрашиваю Чапаева.

— Не знал бы — и писать не стал.

— Почему же, по должности, бывает, и нужно обратиться.

— А я думаю, что должность без только ей подходящего человека — штука опасная. А у Линдова и жизнь, и душа — все для комиссара. Знаю, много ему на меня клепали штабисты из бывших, а он привык сам до всего докапываться, чтобы лучше для Революции выходило.

Был я у него раз-другой — поверил после первого разговора, все, что думал, выложил ему.

У него для себя нет хоромины. Хоть живет в Самаре, а как в походе. За ширмой в кабинете койка. Нет хлебов отдельных. Сахарком богат на кусочек, ты его и получишь, раз гость. Спрашивает с тебя, но и ты задай ему вопрос, ответит без утайки. Его касается и вся армия, и каждый в ней.

Жизнь его до седого волоса прошла на людях. Сызмальства он в Екатеринославе среди рабочих, выучился на врача, а революцией не переставая занимался с прошлого века и в Туле и в Париже, потому она всюду нужна. Под далеким городом Парижем у Линдова бывал Ленин. Подробно про комиссара армейского рассказала мне московская работница Клава, ей пришлось узнать близко и Линдова, и его детей, говорит: даже дочери в него — все для людей, ничего для себя.

Конечно, ему многие писали, ну и моя очередь пришла. Оказывается, Чапаю нужна помощь, и самая быстрая. Вот если бы все комиссары на него похожи были или на самарского Галактионова. Тот у нас комиссаром Первой дивизии был — тоже душа!

— Но нет для меня противнее человека, — сказал Чапаев, снова усаживаясь за письмо, — который должность во вред делу поворачивает… А вот Линдов!..

Чапаев задумался, потом написал страничку. Отложив письмо, снова зашагал по комнате и с ожесточением ткнул пальцем в тлеющую лампу:

— Даже не обожгла, проклятая!

И вышел из комнаты, нахлобучив папаху.

Со своей койки я видел письмо Василия Ивановича, оно лежало на подушке. Прямые буквы выведены просто, без выкрутас и только «Б» и «Д» чуть завивали мачты, как учили нас по правилам каллиграфии в начальных классах, — почерк доброй, открытой натуры.

Оно и сейчас перед моими глазами, то письмо: признание, просьба тоскующего в бездействии Чапаева.

Ему казалось кощунственным в ту военную зиму девятнадцатого года жить в Москве, далеко от фронта. Детская бесхитростность, даже беззащитность сквозили в каждой строке этого письма. И видимо, велико было доверие Чапаева к своему армейскому комиссару, если он так безоговорочно вверял ему себя.

«Прошу вас покорно отозвать меня в штаб Четвертой армии, на какую-нибудь должность — командиром или комиссаром в любой полк».

Нет, в этом письме не было и тени гордыни. Равно святой для Чапаева была любая служба в своей армии; как коммунист, он готов был нести ее в качестве комиссара; командовавший дивизией, он не просил такого же назначения — лишь бы быть в действующей части, других помыслов не было.

«Преподавание в академии мне не приносит никакой пользы: что преподают, я это прошел на практике. Вы знаете, что я нуждаюсь в общеобразовательном цензе, который здесь я не получаю. И томиться напрасно в стенах я не согласен, это мне кажется тюрьмой. И прошу еще покорно не морить меня в такой неволе. Я хочу работать, а не лежать… И если вы меня не отзовете, я пойду к доктору, который меня освободит и я буду лежать бесполезно, но я хочу работать и помогать вам.

Если вы хотите, чтобы я вам помогал, я с удовольствием буду к вашим услугам.

Так будьте любезны, выведите меня из этих каменных стен. Уважающий вас Чапаев».

Прошло несколько дней, и Василия Ивановича отозвали из академии. В суматохе я так и не узнал, кто отхлопотал его. Светлые глаза смеялись, он напевал свою любимую песню:

По морям, по волнам,

Нынче здесь, завтра там.

По морям, морям, морям, морям,

Эх, нынче здесь, а завтра там.

Я видел его таким счастливым только однажды — на рубке леса.

А весной и я был снова брошен на Восточный фронт, академию закончил спустя несколько лет.

На фронте я узнал, что в ту пору, когда Чапаев писал Линдову, стряслась с тем замечательным комиссаром беда.

Линдов выехал из Самары на станцию Озинки в восставший Орлово-Куриловский полк. Белогвардейщина засылала своих прислужников в нашу армию, эсеры совершали предательство за предательством. Линдов бесстрашно пришел к восставшим и сказал им правду в лицо.

Жестокие, как и все трусы, предатели с бронепоезда стреляли в Линдова и его друзей. Мертвыми упали Мяги, Майоров; раскинув руки, лежал в снегу у железнодорожного полотна Гаврила Линдов. Седина роднила его со снегом, он лежал у самых рельс, которые уходили к Уральску.

Когда мне рассказали эту трагическую историю, нечего греха таить, я с укором подумал, что, если бы Чапаева не поторопились отозвать с фронта, в новом соединении, в 22-й дивизии, куда влились и полки его Второй Николаевской, чувствовалась бы крепкая большевистская рука — не произошла бы и эта кровавая трагедия.

И снова передо мной возникли доверчивые, убеждающие строки письма Чапаева:

«Прошу вас покорно отозвать меня в штаб Четвертой армии, на какую-нибудь должность — командиром или комиссаром в любой полк.

…Если вы хотите, чтобы я вам помогал, я с удовольствием буду к вашим услугам…»

РЕКА СОЛЯНКА

Наутро, в пятом часу, во двор агронома въехал бензозаправщик. Простившись с гостеприимным хозяином, Глеб втиснулся в кабину шофера, и машина отправилась на станцию Озинки.

Водитель Сельванов, маленький, обросший бурой щетиной, сперва угрюмо молчал, щуря и без того небольшие глаза. Но, стряхнув сонливость, он охотно отвечал на вопросы Глеба, сокрушался, что исчезли хутора Павловка, Чилижный, хвалил тещу и не без гордости заметил, что она-то хорошо помнит Чапаева, именно у нее он и стоял в Нижней Покровке. Нравилось Василию Ивановичу ее гостеприимство — любил пить чай с вареньем, а уж варенье варить теща Сельванова умеет!

В каждом селе Глеб обязательно встречал очевидца чаепития Василия Ивановича, и в этом было надежное желание помнить Чапаева домовничающим, беседующим за чашкой чая о самых обыденных вещах.

Видно, и в самом деле Василий Иванович в какие-то минуты, вырванные у войны, умел чувствовать себя с людьми по-свойски, по-домашнему, умел слушать их незатейливые рассказы, опрокидывая с ними не одну чашку чая. Об этом Сельванов толковал до большого села, которое лежало на пути к Озинкам.

Глеб спросил:

— Не к Солянке ль подъезжаем?

— Именно к самой Солянке — знаменитое было торговое село. Ну и купцов сюда наезжало: из Саратова, Москвы, Самары, толкались здесь помещики и всякие управители. Самая торговля затевалась в зимний николин день, на успенье и в масляну. Скот гнали по степи, батраков в Солянке за гроши нанимали, брали их дешевле, чем скот, но, как это ни чудно, отсюда к Чапаеву пошло немного народу: кого богатые перекупили, а кого и стращали, до жестокого испугу.

Бензовоз въехал в людное село, пыльное и без единого деревца.

— Какие бури не заглядывали в Солянку! Что бури — трясение земли, вот что было тут! А все-таки и солянские бедняки тянулись в чапаевское войско. Можете тут сыскать Хатькова, и теперь старик при деле — колхозный конюх.

Бензовоз остановился около сельсовета. Сельванов обстоятельно расспросил, где искать конюха, но ни дома, ни в конюшне его не было. Машина медленно ехала по селу, и Сельванов опрашивал пожилых и молоденьких женщин, куда-то торопившихся с сумками и мешками. Все откликались на имя Хатькова, но не знали, куда он сегодня подевался со своим табунком.

— Что же сделаешь-поделаешь… — посетовал шофер, и бензовоз выехал из села.

Миновали узенькую, петляющую через каждые два метра речку Солянку, и Глеб подивился вслух:

— Вот те на?! И это Солянка?

— Чапаев не на одной Солянке был, он, может, и тезку Солянкину встретил и на ней воевал, — угадывая мысли Глеба, соображал вслух Сельванов. — Но наша Солянка видала виды, боевая, хоть и неширокая. Да разве широкая река во степу удержится?

А Глеб раздумывал: какая же Солянка оказалась для Чапаева соперницей Рейна? Наверное, все же эта. Она лежала на торном пути чапаевских войск к Уральску.

Вдруг флегматичный Сельванов толкнул Глеба в бок:

— Везучий ты; смотри, встречь нам табунок, а вон и всадник — не иначе сам Хатьков.

Издали Глеб принял «самого» Хатькова за мальчишку. Табунок приближался, Сельванов затормозил бензовоз, Хатьков и вблизи оказался невелик ростом. Сперва Глеб думал, что всадник лихо пригнулся к шее лошади, вблизи увидел, что он согнут в спине. Редкая бороденка не то свалялась, не то была в несмелых завитках, кепка низко надвинута на глаза.

Понимая серьезность положения — все же это его рекомендация, — Сельванов обратился к конюху немного даже официально:

— Здорóво, Хатьков, тебя вот ищем, исколесили все село: где Хатьков? Народ молчит, не знает, куда это ты отъехал с табунком. Поспешай теперь, а то нам к поезду нужно, а из-за тебя позадержались. Этому парню надо знать, какое ты с Чапаевым соприкосновение имел.

Лошадь Хатькова неспокойно перебирала ногами, отвертывала морду от бензовоза. Ей явно не нравился густой, все заглушающий запах, и ноздри ее мокро и черно трепетали, Хатьков смотрел на Глеба, ожидая, что скажет он. И Глеб заторопился. Он сказал, что давно мечтал увидеть реку Солянку и рад познакомиться с чапаевцем из такого известного села. Хорошо бы поговорить, но не на дороге же. Смеясь, он оглянулся на шофера.

Но Сельванов взял руководство беседой на себя:

— Выходить не дам. Видишь, и Хатьков не спешивается, он привык верхом да верхом, пусть и речь свою ведет на коне. Так и беседуйте, и время терять не будем, мне ж к поезду надо.

Разговор завязался, хотя Глебу казалось, что конюха вряд ли расположит слушатель, не вылезающий из кабины длинной, неуклюжей машины. Но с готовностью доброго и редко встречающегося с людьми человека Хатьков начал свой рассказ.

Он, перебирая поводья, еще больше пригнулся к спине лошади и, засматривая в глаза Глеба своими умными, смеющимися глазами из-под густых, нависших бровей, вел как будто еще один разговор — грустный и мудрый.

— Вот я, Хатьков Михаил Иванович, в апреле 1918 года еще бороду не имел, а решимость, какая ни была она, собрал. И вместе с дружками: Буторовым, Янанским, Козуевым и Томашиным — пошел к Чапаеву.

Его штаб стоял в нашем селе — был первый поход Чапаева на Уральск. Размещался штаб, где теперь, если вы заметили, сельпо.

У штаба — часовой, мы безо всякого спросу норовим мимо него пройти, говорим осерчавшему часовому, уже через плечо:

«Чапаев нам нужен».

На наши голоса выходит Чапаев, в рубахе, аккуратно подпоясан, стройный такой, волосы приглажены, а в глазах и днем видно — горит.

Заглянул я ему в глаза, как теперь вам, — ухмыляясь, заметил Хатьков, — костры! Маленькие. В зрачок. Чудное дело: и в левом, и в правом.

«В чем, ребятки, дело?»

«Хотим к вам».

А он посмотрел на нас серьезно — засомневался. Обошел каждого и будто повернул нас к себе не только лицом, но и душой. Потом с улыбкой, чтоб сильно не ушибить нас своими сомнениями, спросил:

«А в бой пойдем, плакать не будете?»

Конечно, мы были невидные — лет по шестнадцать да семнадцать. Харчи жидкие — вот ростом мы себя и не показали. Я сейчас уже дед, а еще не вырос до казака.

Отвечали мы невпопад, засовестились, а он поглядел на разутые наши ноги и драную одежонку и тут же быстро записку написал. Нам по той записке выдал его помощник обувку и шинелишки.

Хатьков повернулся на лошади боком, перекинул ноги на одну сторону и уселся как на высокой завалинке, кепку надвинул еще глубже, и глаза его совсем потонули под козырьком.

— В тот вечер нам очень весело сделалось: в своей молодой жизни мы первый раз столько дружков повстречали и те играли с нами песни, расспрашивали про наше солянское житье-бытье.

А шустрый паренек из Сулака сказал мне:

«Горемычные вы, несолоно хлебавши жили даже в самой Солянке».

Никогда до того восемнадцатого апреля меня никто не спрашивал, как я живу и чего мне желательно.

И вскоре пошли мы на казаков или, может, они на нас. Ни одного хутора, ни одного села казаки не уступали без трудного боя.

Первый бой по мне хорошо пришелся. Казаки бьют из орудия, а мне смешно сделалось. Я во весь рост держусь и ближе к своим дружкам, мы навалом и идем.

А откуда-то Чапаев голос подает:

«В цепь! Не сбегайтесь в кучу!»

Потом я уже испугался, после боя, вечером. И понять не мог, что меня так веселило в бою. Сомневался, может, это такой смешливый страх меня забрал, но все же в тот день пятеро солянских ребят одолели видного казака. Мы ж перед ним мелюзга, необстрелянные воробушки, а у него ручищи — кувалды и ноги с корнями — не сдвинешь.

Ввечеру Чапаев подходит к нам, шутит:

«Если я в бою не побываю, с аппетитом не покушаю».

И уселся с нами кашу доедать. Знал ведь, первый бой не шутка — чего только в душе не всколыхнет. Но об этом разговору не было, одно только понимание между нами. Так ведь для этого и нужны близкие сердцу люди.

А что другое рассказать могу — оно более печально. То был мой первый бой, а я помню и последний бой Чапаева. Да нужно ли это трогать?

* * *

На станции Озинки суматоха; командированные торопят кассиршу, осаждают ее отпускники, колхозники — казахи и русские образуют пеструю, шумливую толпу.

Глеб едва успел вскочить на подножку вагона, и поезд тронулся. Через несколько часов — Уральск.

Шофер Сельванов махнул Глебу своей замасленной шапкой, последний привет от села Нижняя Покровка.

Мелькнули смуглые лица маленьких казахов, выбежавших к поезду, казашек с белыми платками на черных волосах.

Глеб вошел в вагон. За окном степь, высокий сырт, вдалеке прорисовываются отроги гор. Глеб забрался на вторую полку, вытащил из рюкзака записную книжку отца.

Книжка Тараса, которую Глеб держал теперь в своих руках, существовала только в одном экземпляре, но с ее страниц возвращались люди. И первым среди них был сам Тарас. Он не покидал сына.

В ГОРОДСКОМ САДУ

У переправы через Белую ранило меня с воздуха.

Осколок вонзился в голову Чапаева, я стоял поодаль: только что привез ему донесение, секунда — и сам рухнул, как степной заяц, с подбитой ногой.

Несколько дней пролежал я под командой Дуни, жены Петьки-Чеха. А на высоком берегу Белой шли бои, оттуда притаскивали раненых, от них узнавал я подробности сражения, рвался обратно.

— Какой в тебе толк, в подбитом, — урезонивал меня обросший до глаз ивановец, — вот если бы ты был патроном — дело другое.

Я уже знал все, что произошло с Иваново-Вознесенским полком.

Снова и снова поднимались они, отбивая атаки каппелевцев, но не хватало патронов. Даже в бреду Ивановны оглушительно кричали: «В штыки!», умирающие просили пить и шепотом настаивали: «Подбрось огоньку»…

Я же не был ни патроном, ни снарядом, ни даже зарядным ящиком.

Потом наши взяли Уфу, и раненых перевезли в город.

Я удивлялся мирной сутолоке на его улицах, открытым окнам, веселеньким занавескам, хрипу граммофонной трубы, торчащей из окна облупленного розового домика. Через несколько дней, несмотря на протесты Дуни, я, вооружившись толстой тростью, где-то добытой для меня Петькой-Чехом, отправился в городской сад.

И кто только не гулял здесь: ребята с Волги, парни с Большого Иргиза, и я в их числе, сызранцы, Петька из Праги, Иштва из Будапешта, маленький китаец — всех и не перечислить. И девушки в светлых платьях — розовых и голубых, белых с оборочками, в кубовых юбках, с длинными косами, с лентами в волосах, смеющиеся, задиристые и тихие.

Городской сад гремел духовой музыкой, бегали уфимские мальчишки, пуская зеленоватых змеев, лузгая семечки, без умолку говорили уфимские кумушки, забредшие в сад поглазеть на веселье.

Совсем рядом, касаясь меня своими широкими юбками, локтями, проходят девушки. Обернулась большеротая, черноглазая и не то с любопытством, не то со страхом наблюдает, как я медленно бреду, припадая на правую ногу.

Я отказался от костылей. Знаю ведь по опыту — на них легче передвигаться: упор — и скок, упор — и сажень позади, а тут еле-еле ползешь и пот градом катится, но среди гуляющих мне тоже хочется иметь беспечный вид и я перемогаюсь. А слабость одолевает, и я почти валюсь на первую попавшуюся скамейку.

Растянуться б на траве — она здесь сочная, густая. Закрываю глаза, слушаю гул — это в ушах.

Рядом тихий, окающий голос:

— Смотри, раненый заснул.

Другой, чуть погрубее, ответил, так же окая:

— Умаялся, на одной ноге скакав.

Я открыл глаза. Рядом со мной присели двое парнишек: бритоголовые, синеглазые, схожие меж собой, в выгоревших, белесых гимнастерках и больших растрескавшихся сапогах.

У того, что повыше ростом, — шире плечи, крупнее черты, особенно нос с резко очерченными ноздрями, чуть оттопырены уши. Он слушает меньшого, не сводя с него глаз, да и я, признаюсь, уже заинтересован.

Круглая, мальчишеская голова, тонкая шея со светлым, золотящимся пушком на затылке, локти упер в колени, склонил голову, а сам одним правым глазом, синим, разглядывает меня. Неожиданно спрашивает — голос грудной:

— Больно ступить на ногу?

— Кого на фронте интересуют такие мелочи?!

Чувствую, бахвалюсь, а остановить себя не могу.

Паренек передернул плечами:

— Какой же здесь фронт? Там позавчера были, а сейчас самый тыл — глазей по сторонам да лечись.

Я же невежливо перебиваю:

— А этот твой брат?

— Шурка? Брат, видно ведь.

Замечаю у младшего на галифе аккуратную штопку и коленки обрисовываются детские, круглые.

— Я так мучаюсь с ногами, — вдруг вздохнул паренек.

Шурка, как услышал эту жалобу, присел у ног братишки, снял с него сапоги, хоть тот и сучил ногами, повторяя:

— Зачем же ты, я сейчас сам.

Под сапогами оказались чистые такие портянки, белющие, небольшие, просто неприличные для бойца ноги. Ну, если по ним судить, красноармейцу этому от силы лет тринадцать будет.

Я перевел глаза на его подвижное, курносое лицо, и, хотя бритая голова чаще всего глупит нашего брата, выглядел он лет на восемнадцать — смышленый.

Но таких жалостных ног я сроду не видел: маленькие, до чего же сбитые, бестолковые пятки и до мяса стертые пальцы.

Я скривился.

— Боец, — говорю, — узнается по умению носить портянки.

— А ты, — перебивает меня резко Шурка, поднимаясь с земли, — видишь, какие сапоги большие? Ты своими ножищами сделал пятьсот шагов и отмахал версту, а эти вот ноги, — он с сожалением посмотрел на брата, — топают полторы тысячи маленьких шажков.

Но мой сосед легкомысленно относился к своей беде, особенно с той минуты, как вытянул ноги на солнце.

Мимо нас шли и шли разные люди, но я уже ни на кого не обращал внимания. Кто-то окликнул братьев, и, обещав быстро вернуться, ушел Шура. Мы остались вдвоем.

Парнишка спросил:

— Так как же тебя ранило?

Смущение забыто, я рад, что паренек интересуется мной.

Возвратился я на переправу с пакетом для Чапаева.

— Ты говорил с Чапаевым?

— Что ж такого! Бывало, во время осады в Нижней Покровке и по два раза в день. Он часто наведывался на телеграф, а я служил тогда у него во Второй Николаевской дивизии.

— Везет же! — протянул паренек. — В бою иной раз Чапаев совсем рядом появится, но минута — и он уже в другом месте. Нас тут, поди, десятки тысяч. Как проскакал поблизости или на митинге выступил, каждый скажет, а вот чтоб в разговорах…

Я успокоил паренька:

— Конечно, в прошлом году в дивизии нас меньше было, каждый и на виду. А ты из какой части?

— Иваново-вознесенец. Слыхал про наш полк?

— В одном госпитале лежал с твоими, перезнакомился. Только думал раньше, что все иваново-вознесенцы здоровые дяди, ткачи.

— Не только дяди, но и парни вроде Шурки. — Ивановец, мягко улыбнулся. — И девушки. И не одни ткачи, но и ситцевики.

— Не все ли равно?

— Думаю, — возразил мой новый товарищ, — для такой войны важно, с чем пришел каждый.

Хочется ему, чтобы я понял его полк. На войне это семья, и, может, последняя.

Я успокаиваю его:

— Знаю, Василий Иванович уважает вашего брата — ивановского рабочего. И мне, — прибавляю я солидно, чтобы в грязь лицом не ударить, — нравятся ваши парни. В госпитале лежал твой однополчанин Степан. Кровь горлом хлынула, страшно, а он не застонал даже.

У Ивановна лицо грустное, задумчивое.

— Степку-палильщика хорошо знаю. Он из четвертой роты. Еще до фронта получил ранение в легкие от своей работы. У жаркой печи стоял. По валам, раскаленным в тысячу градусов, гнал ткань, задыхался. А материи ничего, быстро бежит и не дается огню. И так девять лет Степан не сводил глаз с раскаленных валов, угорал, а голову сберег, одним из самых первых пришел в отряд. Но чуял — с фронта ему дорога назад заказана: кашляет, выплевывает легкие. Жутко, и не перевяжешь.

Паренек вдруг зашмыгал носом, как бабенка на поминках, и сразу стал похож на наших сулацких, курносых и жалостливых. И удержу на него не было. Взялся перерассказать мне всю свою роту.

Так бывает после тяжелых боев. Припоминается вся жизнь до фронта. Иногда оборвется бой, а мне вдруг в нос бьет запах сулацкой степи. Иль соседский петух будит зорьку в станице, а мне чудится родное село. И хоть трудное было детство, но тянет меня туда, к Большому Иргизу, и будто вижу приятеля Яшку, подарившего мне свое богатство — удочку.

Обдумываешь свою жизнь и товарищей своих.

Хотел я отвлечь паренька от печального и спросил:

— Может, Федора знаешь? Его из-под Турбаслов принесли. Ранена рука, очень много крови потерял, но Дуня, медицинская сестра, говорит: никакой опасности нет.

Паренек выглядел озабоченным:

— Боимся, как бы Федина рука не потеряла силы. Каляльщик он, руки у него должны быть свободные. Война ж кончится, достанем хлопок, каждый захочет домой, и Федю потянет к детям, к работе — на свое место. А вдруг рука пропала?

Ивановец взмахнул руками, будто готов был их подарить искусному калильщику — Федору.

— А уж какой спорый был. Колдует над огромным чаном, материя непрерывно падает, и, чтобы ей аккуратно в чан угодить, Федя калял. Палочкой подхватит и укладывает. Так раз тысячу в день взмахнет, а от ленты пар валит, из чана шибает то кислотой, то щелочью.

Говорил Федор, вернувшись из германского плена (там пришлось ему работать на шахте), что ситцевику тяжело, как шахтеру. Многие и таскают в себе чахотку.

Я молчал, пристыженный. Что знал я до этой войны? Про отца, свой голод и обиды, как пас овец, про сулацкую голь перекатную да еще кое про что.

А малец со сбитыми ногами носил в себе свое Иваново — большущее, фабричное. В его улье судьба одного, видно, касалась всех ситцевых шахтеров.

Парень все вел и вел меня по ситцевому аду, не отпуская ни на миг. Будто хороший командир, он знал подноготную каждого красноармейца.

— Может, ты ротный? — пошутил я.

— Нет, — серьезно ответил он, — обычный политбоец, везучий только. Много наших полегло за Уфу, я ж и царапины не имею, а вот друг мой, пулеметчик Никита, принял в себя четыре пули каппелевцев. На войне и такая несправедливость получается. — Паренек повернулся ко мне всем чистым своим лицом, чуть-чуть веснушчатым у переносицы. — А ведь Никита — лучший пулеметчик. Когда за Турбаслами каппелевцы надвинулись офицерской цепью, он подпустил их вплотную. У каппелевцев, видно, уговор был — идти на нас молча, бить в упор. За первой цепью двигалась вторая, за нею — третья, и в жуткой тишине. Уже совсем рядом их лица: мокрые, бледные, пьяные. Никита не шелохнулся. И пулемет его выжидал. Выдержка роклиста — железо! Да ты ж его видал: Никиту унесли вместе с Федей, он кричал, в беспамятстве мерещились ему светящиеся жуки.

Я припомнил черноголового, худощавого бойца, он и в бреду требовал ленты для пулемета. Иногда кричал:

«Выключите мотор, опять жуки ползут…»

Ивановец убежденно говорил мне:

— Никита — человек особенный. В Уральске обучал его бывалый солдат и подшучивал: «Где тебе с узорчатого ситца на пулемет!» Никита отрезал: «Пулемет чувствует рабочие руки и послушается, а вот узор на ситце действительно души требует, так я б тебя даже в ученики не взял: больно смешлив и нелюбопытен, ругаешь то, о чем понятия не имеешь».

Роклист многое знает. День и вечер он простаивал у высокой машины. Заправит ее клеем, краской, маслом, а внизу у ног вертится во всем этом рыжий, медный, весь в гравировке вал. Ситец прижимается к валу и лентой уходит вверх. Никита глядит, глаз не сводит с рисунков, а материя тянется и тянется. И цветы тебе, и поля тебе, и бабочки, и горошек, и японская хризантема. А вал медный так и кипит в краске, и на материи, прижатой к валу и от него убегающей, все это расцветает желтым — и так, скажем, на двенадцать часов желтые кружочки расположились. А потом на все шестнадцать — красные горошинки.

Даже здесь на фронте, у Чишмы, Никита мне говорил: «Ночью глаза закрою, а передо мной тянется лента желтого, зеленого, красного — и ночью устаю. Одолевает узор: узор крапчатый, наливчатый, с переборами, с недоборами».

Лицо паренька мгновенно менялось: он то, хмурясь, щурил глаза, а то широко раскрывал их. Синие, они блестели. Морщил нос, вертел смешной бритой головой и тревожил меня своими рассказами.

Он тянул меня заглянуть куда-то за край войны.

— Даже израненный, бил Никита каппелевцев, и в глазах у него не рябило, когда они на пулемет налезали. Только в бреду ему мерещился страшный узор: светящиеся жуки, и он боялся их, просил, чтоб прогнали. Мы охрипли, крича, что ему мерещь в глаза набилась и нет уже каппелевских жуков, но Никита ничего не соображал — ты ведь слышал, как он бредил.

И всего не перескажешь, что наговорил мне ивановец. Хотелось ему, видно, домой, в свои края, но должны были мы взять в Туркестане хлопок и впрыснуть живую воду в его фабрики. А в том, что фабрики теперь его, паренек не сомневался.

— Слушай, — спросил я, — откуда ты все наизусть знаешь? Кто же ты сам? Может, роклист или еще кто на куваевской фабрике?

— Нет, сейчас я мало кто, всего-навсего боец, да и не с куваевской или грязновской фабрик. В нашем полку не все ивановцы, тут и кинешемские, шуйские, вычугские. Городские мы или деревенские, если не с фабрик, то вокруг них повырастали и знаем — все от этих рук! — Паренек вытянул передо мной две крепкие загорелые руки. — Слыхал, как нас Фрунзе зовет? Людьми русского Манчестера. — Паренек покраснел и душевно так попросил: — Отвоюемся, поедем к нам и все по-своему повернем.

Он провел небольшой ладошкой по бритой голове, обдернул гимнастерку, спросил, где я размещусь в Уфе, аккуратно обернул отдохнувшие ноги портянками и с сожалением всунул их в большие сапоги. Разговор оборвался.

Так вот на фронте и случается: ходит человек молчок-молчком, а потом вдруг прорывает плотину. И не сотрясение, извне пришедшее, не опасность, а тишина, отдых вышибают пробку молчания, и ты ходишь ходуном, распирают тебя всякие мысли. Топорщишься, как набитый карман, одолевают желания, ну и слова, конечно, про все, что знал, изведал или даже слышал.

— Слушай, Ситцевый, — сказал я, чувствуя, как паренек этот странный забирается мне в душу, — жалко будет, если мы больше не встретимся.

— Но ты ведь обещал приехать в наше Иваново, только не путай, у нас говорят не ситцевый, а ситцевик, а то, смотри, засмеют.

— Нет, — ответил я, — Ситцевый, это я от души тебя.

И про себя подумал: так поласковее. Было у меня такое чувство, будто вместе с ним воевал, спал под одной шинелью. Я даже о боли позабыл, хоть чертов коготь Колчака скребся в моей правой ноге.

Поглядел на паренька и рассмеялся. Уселся он опять боком ко мне, глядит на деревья, задумался. Над нами раскидистая старая липа замерла от жары, на противоположной стороне широкоствольная, ветвистая тоже стояла не шелохнувшись.

Сперва показалось мне смешным, как пялит паренек свои синие глаза на липу, но нога болела все сильнее и приходили мысли не то чтобы совсем грустные, но странные — оба могли мы стать частью уфимского холма, а через год-другой вошли бы в медовую силу липы. Тоже хорошо, может, но так, как сейчас, лучше: познакомились, поговорили, теперь молчим.

А мимо гуляет рабочая, мастеровая Уфа в обнимку с красноармейцами. И все гремит и гремит духовой оркестр «На сопках Маньчжурии» и еще марши, и вальсы, и всякое другое. И кружение медных труб, и летнего зноя, и листьев…

И я все улыбался, потому что паренек хоть и знает много и говорит удивительно складно, а зеленый-презеленый. То-то он все так и торопился выложить о друзьях-товарищах. Да и моложе меня он наверняка. Щеки у меня хоть и ни разу не бритые, а все же темные и покалываются, а у него гладкие, с прозрачной кожицей. И стало мне отчего-то неловко, будто я подглядываю за ним. Но странно: чем более неловко, тем приятнее, свежее на душе.

Вернулся Шурка, он появился неожиданно, сзади и затормошил нас:

— Пройдемся, а то закисли, подкованные.

— Куда это пугачевец пойдет? Посиди, а я мигом вернусь, только Марусю отыщу.

Шурка уселся, закурил самокрутку, я глядел вслед пареньку.

— Какую, — спрашиваю, — Марусю пошел искать твой братишка?

Шурка отвечал охотно, но голос у него не такой чистый и ясный, как у брата, и я это замечаю.

— Маруся — подруга, добрющая.

Непривычное слово, и беспокойно, что мои новые приятели интересуются подругами, а у меня никого нет, кого и я мог бы так назвать.

— Какая же у вас может быть подруга? — обижаюсь я уже вслух.

— Самая настоящая.

— Может, вы жениться собрались?

Шурка рассмеялся:

— Нам рано, Марусе поздно. И не для того мы здесь.

— Почему же ей поздно?

— Понимаешь, — сказал Шурка, жадно докуривая, обжигая себе пальцы, — лет ей не так много, но дома она оставила четырех детей. Вот и мается. В походе, как мы, и стрелок что надо, только сперва чуток мазала. Но ночью белугой ревет. Все спят да похрапывают, а она мечется. Мы и стараемся около нее держаться — ведь не чужие. Один раз я ей сморозил: «Мария, ты только скажи, тебя сразу домой, в Иваново, вернут, семья же большая и мужа нет». А она прикрыла мне рот рукой и так обидно ответила: «Да разве сам ты не ребенок еще, а ведь туда же в кровь да в смерть ступаешь, так неужели я слабее вас, детей, окажусь?!»

Добрая — ничего не жалеет. Пришли в село, разоренное казаками, там молодка — жена убитого сельсоветчика — разута, раздета. Маруся сняла свой платок с груди — в холодную-то пору! Рубаху чистую разорвала на бинты и свой паек оставила. И все тишком, даже мы еле приметили. А когда мы ушли из села, она мне сказала: «Вот, Шурка, колчаки рвут нас в клочья, детей в снегу замораживают, а я, по-твоему, сиди за печкой и соглашайся с этим?! А по-моему, раз ты коммунист — все лихо на себя принимай, ничего на чужое плечо не вали. Тогда нас никто не измызгает!»

— Чудные вы, — говорю, — и очень любопытные, — все чужие дела знаете.

Шурка посмотрел на меня снисходительно:

— Что с тебя, парень, возьмешь? Разве чужие это дела? Только наши. Мне вот иногда не так уж весело, а около Маруси Рагузиной побуду — и самое тяжелое как рукой сняло. Нет в ней ни одной жалобы, только жалость к людям. И Маруся Рябинина схожая с ней была, — добавил Шурка печально.

Бледность проступила на мальчишеском лице: видно, та Маруся ему дорога была.

— Подняла нас под Пилюгиным в атаку, и все тут для нее сразу кончилось — наповал ее пулей. Ткачихи — это такой народ!

Ну, думаю, никакие князья полтора года назад не гордились своим родом так, как эти два юных ивановца. Наверное, Шурке, как и его брату, с посторонним было легче говорить о заветном, чем с однополчанином. Душу отведешь, не стесняясь набежавшей слезы и своей юности, которая нас равняла, как и дальняя опасная дорога войны, конца которой мы еще не видели.

— Слушай, — говорю, — Шурка. А братишка у тебя чудачок, рассуждает по-взрослому, а сам на мальца похож. — Последние слова я произнес покровительственно.

Шурка лукаво стрельнул в меня синим глазом, как незадолго перед тем младший, но впечатление это произвело на меня какое-то раздражающее. И потому я добавил:

— И что такие ребята в роте делают? Ситцевый он, хрупковат.

Шурка покраснел, но отвечал не спеша, даже обстоятельно, видно боясь погорячиться:

— Ты слыхал, пугачевец, что первыми от полков сюда, на высокий берег реки Белой, переправились разведчики? Такое решение в Красном Яру приняли Фрунзе и Чапаев. Для того они и собирались в поповский домик на совещание со всеми старшими командирами.

Вызвались добровольцы, и среди ивановцев — Ситцевый.

Затемно переправились на лодках, рассыпались на том берегу. Берег лесной, тревожный. Вражеский. Вот и ищи, где проволочные заграждения колчаковцев, где окопы. Засекай все для нашего наступления и артиллерии. Известно, одному идти на невидимого врага не то что в цепи. Все тебе грозит, подстерегает. Я только в сторожевом охранении был и то душой измотался, а ему каково?

И уж до лесу он добрался, да на раннем утреннем холодке обнадежился удачной разведкой. Вдруг близко, за кустом, — топ-топ-топ, топ-топ-топ — двое всадников. Притаившись, Ситцевый увидел: один — офицер, другой, позади, — ординарец. Говорят тихо и вот-вот наедут на Ситцевого, а пеший куда уйдет от них?

Выбирать уж некогда, и Ситцевый приложился к нагану, в офицера пулю посылает, выстрелил и обмер. Показалось, офицер не шелохнулся. Но вот секунда — и тот завалился, а ординарец — наутек. Ситцевый успел схватить перепуганную лошадь офицера, а перед тем, трясясь от озноба — ведь жутко было, — осмотрел карманы колчаковца и бумаги прихватил с собой. Скачет к своим, а на берегу его не узнают; ведь разведка пешей уходила, и открывают огонь. Хорошо еще, не ранили.

Так что с портянками Ситцевый, может, и не справляется, но с офицерами лучше. А зовут этого Ситцевого, — медленно продолжал Шурка, не без злорадства, которое я ему тут же от души простил, — зовут его — Лида Челнокова. Фамилия наша самая ткацкая, от быстрого челнока, снующего с нитью, — сперва он тянет основу.

Я сидел пригвожденный к скамейке. Разве знаешь заранее, где и как тебя ранит?

В глубине аллеи появилась Челнокова. Теперь я понял, почему меня так мучило стеснение. И, глядя, как она, чуть прихрамывая, направляется к нам, я назвал ее словом, услышанным от Шурки, — Подруга.

И может, с того самого дня в Уфе сложилась моя будущая доля — захотелось мне самому быть самым что ни на есть ситцевым.

МЕЛОДИЯ ГЛЮКА

Ночью тоже хочется есть. Гложет внутри, просит кто-то мяса, морковку сырую, и пить хочется. С водой плохо, а я после ранения стал особенно охоч до воды.

Сидим у костра, кипятим какую-то затхлую воду с яблочками-дичками, чтобы освежить, окислить. Говорим. У костра собрались разные люди, порученцы из Интернационального, Сызранского полков, да я, кочевник-связист.

— Давайте, — предлагает сызранский, — расскажем друг другу…

— Что же?

— Ну, самое заветное для каждого, памятное.

Из темноты к костру подходит усатый кавалерист:

— Заветное сразу не определишь, меня сейчас все про воду и хлеб говорить тянет.

Я же подумал: встреча в Уфе, Ситцевая — да разве это захочешь рассказать? Нет.

Но нашлись охотники. Сызранский, высокий, с узкими восточными глазами Евлампий, заговорил:

— Я люблю гармошку, а мой друг, латыш из учительской семинарии, перекочевавший к нам из Риги, любил скрипку. Рослый, с широкой грудью, мускулистыми руками, силач, он носил ее с собой, запеленатую, маленькую, с тонким, нежным голоском.

Себя он не жалел. Меткий стрелок, неутомимый на марше, с жесткой рукой в штыковом бою, он не боялся ни сырости, ни жары, ни усталости. Про скрипку же говорил:

«Ей прохладно, она простудится, — и кутал ее в брезент, — она расстроится».

Мы сердились:

«Подумаешь, барыня какая: «простудится, расстроится…»

«Если я что-нибудь не понимаю, я или стараюсь понять, или молчу, а вы-то что?!» — сердился Янис.

«Да ты ж учитель — значит, и должен понять все, и растолковать, а мы в семинариях не учились».

«Чтобы ее понять, нигде не надо учиться». — И он вынимал ее, маленькую, по правде сказать, хорошенькую, и играл нам.

Он всегда объявлял, что играет, но уже после того как кончал исполнять вещь. Говорил он глухо, с акцентом и важно. Так важно, что мы не осмеливались шутить.

«Мелодия Глюка».

Эту мелодию я запомнил и научился высвистывать. Яниса это раздражало. Он меня обрывал и говорил:

«Мне тяжело, лучше пусть пулеметы лают».

У нас были разные вкусы.

Но постепенно мы тоже привыкали к скрипке. Напоемся на привале до хрипоты, напляшемся гудящими от ходьбы ногами и сразу рухнем. Тут Янис вынимал свою тонкоголосую. И слышали мы от него такие непонятные слова: ноктюрн, этюд, Шуберт, Мусоргский, Глинка.

У Чишмы Яниса смертельно ранило в живот. Он лежал в крови, весь в поту от боли. Скрипку размозжило. Янис видел это еще до ранения.

Мы не могли его стронуть с места, и смысла не было.

Я наклонился над ним, попробовал что-то соврать. Янис выругался и сказал:

«Заткнись!»

Он стонал и потом позвал меня.

«Слушай, — сказал, — свисти мне, свисти!..»

«Что?» — испугался я его бреда.

«Мелодию Глюка».

Я свистел. Он стонал. Но когда я замолкал, он, ругаясь, просил:

«Свисти же!..»

Так он и умер под мой свист.

МАДЬЯР

1

У костра, скрестив ноги, сидел уже немолодой боец, чернобровый, со смуглым продолговатым лицом и пышными усами. Он смотрел не отрываясь на огонь, чуть покачивался, и по его лицу пробегали блики.

Заговорил он неожиданно. Мы тянули из кружек кипяток, вспоминали про сахар и вдруг услышали:

— Есть корка.

Не торопясь боец вынул из сумки большой белый платок, развернув его, он ловко сильными пальцами надломил корку, разделил на равные части.

— По глотку сухого хлеба, — сказал он радушно, протягивая на чистом платке свое угощение.

Мы взяли молча.

Сызранский Евлампий рассмеялся и, проглотив птичью дозу, попросил:

— Теперь твоя очередь рассказывать.

— Не сумею. Если по порядку — многовато, а если вперемежку, то у меня ничего особенного нет. — Он показал на голову, потом на сердце.

— А ты валяй про себя, — предложил кавалерист. — Как-никак, лет за тридцать прожил, смерть за косу таскал, а живой!

Боец обвел всех глазами, кивнул головой, но, видимо, что-то мешало ему начать рассказ.

И снова пришел на помощь кавалерист:

— А ты сам откуда?

— Я из Иваново-Вознесенска, — ответил боец с тем особенным акцентом, по которому сразу отличишь венгра от поляка или чеха.

Мы переглянулись.

— Вы, ребята, не поняли; я был житель той стороны как военнопленный, бывший. Не из «бывших». — Тут он улыбнулся, неровные крупные зубы сверкнули из-под пышных усов. — К нам приходили ткачи, принесут то хлеб, то котелок супу и смотрят голодными глазами, как мы едим. Среди них была большая, сильная Мария. У нее в тряпице для меня и моего друга Фере было припасено несколько вареных картофелин. Она протягивала нам картофелины, и это волновало меня и его, как письмо из дому.

Сразу после февраля мы взяли у Марии красные ленты и прикрепили их к шапкам и сердцам — так мы стали красными гвардейцами. Однажды вечером принесли нам винтовки. Фере бросился к трехлинейке, проверил затвор, долго взвешивал на ладони патрон. И хотя керосиновая лампа горела тускло, я увидел на глазах у гонведа[6] слезы: ему доверили оружие.

Я сторожил железную дорогу, и две ночи вместе со мной несла караульную службу ткачиха Мария, высокая, полногрудая, с лицом курносой богоматери и очень крепкая на слова.

Когда кончилась вторая ночь и начинался рассвет, из-за насыпи показались четыре фигурки.

Я закричал:

«Стой, кто идет?»

Мария рассмеялась, а маленькие люди пригнулись и побежали к нам.

«Стрелять буду, стой!» — закричал я.

Но Маруся знала много крепких слов, и часть из них она успела сказать мне, а потом постучала себя кулаком в грудь и повторила несколько раз:

«Разве не видишь — дети, дети!»

Я понимал слово «дети», ведь интереснее этого слова я не знал ничего. У меня самого двое детей, они живут в Сигеде и давно уже не слышали обо мне, как и я о них.

Фигурки выросли перед нами, вблизи это оказались три мальчика и маленькая девочка. Они бросились обнимать Марию — я отвернулся: мне хотелось к своим детям, к жене.

Но кто-то дернул меня снизу за полу шинели, я вздрогнул от неожиданности и чуть не вскинул винтовку. Взглянул и увидел худенькую девочку. Она протягивала мне в тряпице картошку:

«На. Я тебе оставила мой обед, только чуть-чуть откусила…»

Четыре фигурки побежали вниз по насыпи.

И вот весной я и Фере очутились в поезде. Мария нас провожала. Мы не могли поверить своему счастью и твердили: «Домой, домой!»

Мария наклонилась к Фере, сидевшему на ступеньке вагона, и сказала:

«Мой муж в Венгрии, в плену. Если встретите — передайте…»

Мы уже выучились от нее многим словам, но что велела она передать мужу, я не понял. И Фере не понял. А поезд тронулся.

Фере смотрел на Марию, и она смотрела на него — наверное, в последний раз.

За семь дней мы добрались до русских окопов, совсем близко были окопы австро-венгерцев. Русские пропустили нас беспрепятственно. Что пропустили? Они еще подбадривали, совали трубки, кисеты, сахар, приговаривая:

«Поклон женушкам и деткам!»

Это была хорошая ночь, теплая. Пахло землей. Когда так пахнет самой жизнью, хочется обнять жену, прижать к себе детей. Фере меня обгонял. Его стройная фигура будто светилась, разрезая ночь, он шел легко, торопился. Для этого у него были все основания: женился он перед самой войной, и уже без него у Эльги родился Фере-младший. Потому-то друг обгонял меня на шаг-другой. Впрочем, я тоже спешил: ведь и я думал — еще день, обниму моих дорогих и вместе с молодой женой и матерью выйду в палисадник перед домом. Весной и крохотный клочок земли просит: вложи в меня семена. Я шофер, но разве я меньше люблю землю, чем мой отец — старый пахарь?!

Какие же мы с Фере счастливчики, что так быстро добрались до своих окопов! Я слышу частое дыхание моего друга, он чуть запыхался, не от быстрой ходьбы — от волнения, будоражащего кровь. Мы и капли вина не выпили, а чувство хмельное и стучит, стучит в висках: «Дом рядом, дом твой рядом».

«Стой, стой! Кругом!»

И снова немецкая команда:

«Назад!»

Но Фере радостно закричал над притихшими окопами:

«Свои, не стреляйте!»

«Назад!»

«Мы возвращаемся из плена, — продолжал кричать Фере на отличном немецком языке, — прапорщик Фере Петери и…»

Но его перебил пронзительный гортанный окрик:

«Назад!»

Фере не мог поверить этому голосу: слишком близко был дом, от которого еще недавно отделяли его тысячеверстные расстояния, изнурительные месяцы войны и плена. Как и я, Фере знал, что на фронте происходит братание солдат, он не мог поверить зловещему голосу и шел на него еще быстрее, чем раньше. Шел и говорил, громко объясняя окопам и ночи чудо своего возвращения на родину, к милой, к ребенку, единственному Фере-младшему:

«Я восемнадцать месяцев провалялся в этих окопах, теперь домой из русского плена. У меня…»

Он не докончил.

«Огонь!» — рявкнул немецкий офицер.

Грянул залп, за ним другой, третий. Я увидел яркий полет раскаленного свинца. Их было пятнадцать, может двадцать вспышек, и Фере рухнул рядом со мной. Я стоял во весь рост, пытаясь через ночь разглядеть окопы, за которыми была моя родина. Но у моих ног на земле бился Фере, и я опустился на колени, обнял его, прижал к своей груди. Это продолжалось одно мгновение.

«Аве Мария», — прошептал мой Фере.

Я бежал в обратную сторону от своего дома, проклиная нашу наивную веру в то, что можно мирной тропой дойти до своего порога. На этом пороге лежит убитый Фере. Назад! Я бежал и почему-то жаловался Марии, женщине с широко открытыми, грустными глазами.

Потом я отсыпался в русских окопах и, возвращаясь в Москву, все вспоминал, как, приходя к ограде нашего лагеря, Маруся протягивала Фере в серой тряпице картофелины и, пока он жадно ел, приговаривала:

«Ешь, горемычный, ешь, дитё».

Она, молодая женщина, называла его дитём. Теперь это венгерское дитё убито из немецких окопов, и я осиротел еще больше.

Я добрался до Москвы и поздним вечером разыскал нашего венгра Бела Куна. Он должен был дать мне хороший совет — ведь именно в этом я нуждался вдалеке от родины.

Мы ходили по плохо освещенным узким улицам. Бела слушал меня. Я рассказал ему все: про картошку Марии и смерть Фере.

Мы прощались с Бела под тускло горевшим старым фонарем, такие фонари освещали и мое детство. На меня внимательно глядели большие глаза, заполненные тревогой и этой ночью, — глубокие темные глаза Бела Куна.

«Я могу тебе посоветовать только то, что сам собираюсь сделать, — сказал он, — то, что сделал раньше нас поэт и солдат Шандор Петефи — надо ехать на фронт, фронт Революции. Ты согласен?»

Да, я и сам так думал. Один раз я уже покинул его, и больше это не повторится.

Так попал я в степи, в отряд Винермана.

2

Винерман походил на огненный шар. Неутомимый, он перекатывался по степи молнией. Заражая нас бесстрашием, даже казаков ошарашивал внезапностью. Он все делал быстро: говорил, принимал решения, вступал в схватку — в нем текла такая же огненная кровь, как в Чапаеве.

Мы были уже в составе Саратовского полка, когда после занятия Новоузенска командир повел с казаками переговоры — он просил вернуть двух наших товарищей в обмен на четырех белоказаков. Но казачьё, стоявшее близ Новоузенска, чуть не убило парламентера. Тогда Винерман посадил меня за руль машины, сам сел в другую, а за нами двигался броневик. На каждой машине мы установили пулемет «максим».

«Ну, — сказал Винерман, — помнишь, как говорил Бела Кун: «Каждый бой ты веди так, будто перед тобой Будапешт и ты должен его взять у врага, как будто это твой Сигед или мой Ясберен».

Мы разделились у села, занятого казаками. Подъехали с трех сторон одновременно — по часам — точно в два, когда казаки расположились на обед.

Они смеялись, смачно ругали кого-то, орали песни и уж никак не ожидали, что мы, измученные многодневными боями, наведем на них пулеметы.

При первых же выстрелах поднялась невообразимая паника. Они сталкивались друг с другом, как с врагами. И хоть день был ясный и погожий, в ярости не узнавали своих, и те, кто выбегал с противоположной стороны села, стрелял в бегущих им навстречу. Так заменили они действие нашей пехоты. Мы выручили своих товарищей, только в обмен уложили более сотни врагов.

Вечером меня вызвал Винерман. Я думал, он заговорит об удачном сражении, но о том и речи не было. Он сказал:

«Прослышав про наши дела, из лагерей военнопленных к нам бежало новое пополнение. Среди них, кроме земляков-венгров, два немца, два итальянца и один силач негр. Может, попытаешься с ним столковаться? Все ребята уже пробовали, но он не понимает ни одного языка. И откуда он взялся? На груди у него красная ленточка, он все время гладит ее своими большими руками и рвется в бой. С итальянцами только про это и толкует на пальцах — ты же знаешь, как хорошо они объясняются жестами. Правда, он что-то бубнит, а они, отчаявшись, даже кричат. Наверное, чтобы он их лучше понял».

Я подошел к негру, но, признаться, меня больше интересовали немцы: ведь моя последняя встреча с их соотечественником была так печальна для меня и Фере.

Через несколько дней погиб в бою Винерман. Я рвался за ним, и меня ранило в шею. Пуля прошла навылет, я истекал кровью, потерял сознание. Очнулся и увидел — двое меня тащат, обливаясь потом и спотыкаясь. Оба солдата, худенькие, малорослые, выбивались из сил. Ведь я ширококостный и высокий, у них же в руках были еще три винтовки, а за спиной котомки. Иногда они тихо переговаривались:

«Ты его удачно перевязал, рана чистая?»

«Да, пуля вышла, прострелив шею. Только большая потеря крови, но венгры — народ выносливый, мы его поставим на ноги».

Они говорили по-немецки, эти тощие, терпеливые ребята. Если б я был в силах говорить, мне было бы что сказать им, но я не мог произнести ни слова. А потом я снова потерял сознание и так никогда больше не увидел их, — они доставили меня в госпиталь.

3

Война иногда разлучает навсегда, но она может назначить самые невероятные встречи, и они сбываются.

В Уфе, в городском саду, я встретил женщину в шлеме Иваново-Вознесенского полка. Она была большая, ладная и таким характерным жестом поправляла на себе гимнастерку, что я остановился. Она быстро прошла мимо, я побежал вслед, не смея поверить, что у меня здесь найдутся такие давние друзья. Догнал, вгляделся — это была она, наша Мария. Да, так мы звали ее, я и Фере, когда меж собой толковали о ней.

У нас на дорогах, в храмах стоят деревянные фигурки, раскрашенные и простые. Я люблю этих сельских мадонн. Но лицо русской женщины неповторимо. Эти широко открытые глаза, удивленно приподнятые светлые брови, чуть вздернутый нос. Я увидел лицо курносой богоматери, и грустная радость охватила меня.

Я напомнил Марии про лагеря, Красную гвардию, Фере.

Она медленно покачала головой и сказала низким, хриплым голосом:

«Значит, убили дитё вслепую. — И тут же, вскипятившись, набросилась на меня: — А чего ж ты ожидал? Говорила вам, подождите. Мы ж не для одних себя стараемся…»

И вдруг степенно и торжественно, чуть поклонившись мне, добавила:

«А теперь с венгерской советской властью тебя!» — и крепко пожала мне руку.

Я вспомнил, что муж Марии оказался в плену, в Венгрии. Может, и он воевал там, как я здесь. И Бела Кун в Будапеште.

Будто почуяв мои грустные мысли, Мария сказала:

«А ты не горюй — что делать?! Тебе ближе к Уфе пришлось воевать, кому-нибудь выпала доля — в твоем крае. Потом разберемся. Лишь бы все живые к своим женам вернулись». — Она неожиданно всхлипнула и заторопилась.

И первый раз Мария не показалась мне такой большой. Я прижал ее к груди, повторяя:

«Дитё ты, дитё!»

И вспомнил, как в Москве, выслушав мой рассказ о Марии, Бела Кун задумчиво проговорил:

«Ты вернулся в Россию, радуйся. Ее настоящая душа как Мария. Четверо детей, а она тебе и Фере, стрелявшим из вражеских окопов в ее мужа, отдавала их обед, картофелины в серой тряпице… Принеси их домой, на нашу венгерскую землю, пусть их удивительный вкус узнают твоя жена и дети, наши дети. Ведь и у меня их двое — Агнешка и Миклош».

Но я ничего про это не сказал Марии.

И теперь я еще в этих степях. Говорят, венгры когда-то были кочевниками. Должно быть, так и есть. Я чувствую — это точно так и было: здесь у костра, в степи, я немножечко дома.

Ведь и Мария так думает. Она сказала на прощание:

«Может, еще свидимся. Не ровен час, опять в степи столкнемся, поговорим, вспомянем горемычного нашего Фере и твоих венгерских деточек. Но ведь кому-нибудь надо же, чтобы мы тут в степях так маялись! Вот какие мы с тобой кочевники!»

КОРОТКОЕ ИМЯ — ДОЛГАЯ ПАМЯТЬ

Поодаль от костра дремал, завернувшись в шинель, раненый. Иногда он стонал, приподнимался, щурил глаза и снова засыпал. Но видно, рассказ мадьяра его растревожил. Он подошел к костру и, поправляя повязку, на которой держалась его правая рука, присел рядом с мадьяром из Интернационального полка.

Оказывается, этот рыжеватый, взлохмаченный паренек тоже хотел поведать нам одну историю.

— Мой сказ невелик, — начал он хрипловатым голосом, — про парня с коротким именем Ли.

В нашей роте китайцев не было, и, когда появился Ли, мы обрадовались ему. Был он какой-то надежный, сухонький и легкий, смахивал сразу на мальчонку и мудрого старика, к тому же показывал фокусы: глотал палки и шарики, выплевывал веера и бумажные цветочки, не боялся танцевать на углях, и мы не могли на него надивиться.

Правда, Ли говорил, что на родине он был поваром, в Сибири лесорубом, но мы все равно считали его ротным волшебником.

Когда мы, голодные, вспоминали про вкусную еду, Ли рассказывал о трепангах, бамбуковых супах или о чем-то вроде этого, и у нас почти пропадал аппетит.

Ли умел ходить в кромешной тьме, среди грязи — посуху, у него была легкая и верная нога. А глаза? Очень зрячие, самого дальнего видения. В жару маленький китаец тащил на себе тяжеленную кладь, и лицо у него при этом было такое, будто не он несет трехпудовую ношу, а какой-то верблюд по соседству.

Но лучше всего он лазил по деревьям. Невеличка, худенький, с гибкими руками и почти такими же ловкими ногами, он единым духом взлетал на вершину самого высокого дерева. Вы знаете, к Уфе места идут лесистые, и наш Ли птицей перелетал с дерева на дерево. Потом замирал на самом густолиственном, высоком, как колокольня, глядел, не показался ли вражий конник.

Командир нашей роты часто назначал его в дозор, знал: Ли не зажмурится под дулом колчаковца и сон его не сморит. В далекой точке своими понимающими глазами он разгадает всадника и предупредит нас.

Верно, Ли говорил по-русски на свой лад. Слов знал много, но затейливо путал их и не сразу понимал все, что толковали ему. Однако с Шуркой-телефонистом договаривался сразу. В тот день после тяжелого боя мы расположились на отдых, ждали пополнений и обоза, а Ли, взобравшись на ольху, устроился со всеми удобствами — верхом на здоровенном суку.

Под деревом прилепился Шурка-телефонист, соединившись проводом с нашим командиром. Они вынесли свой наблюдательный пост версты на полторы вперед.

Ольха росла на пригорке, и с нее просматривались соседняя деревня, луга, тянувшиеся за ней. Время от времени скучным голосом Ли оповещал Шурку:

«Собака и мальчик пробежала. На луга вышел женщина».

Потом он сказал:

«Никого».

Прошел час, другой, Шурку сморил сон, но Ли громко окликнул его:

«Нельзя падать в сон, Шурика. Ветер гонит пыль и колчака. Крути ящик, хватай телефон: один колчак, два колчак, три. Моя думала — его разведка».

Шурка передает ротному:

«Обнаружена разведка противника».

Потом Ли говорит Шурке уже горячим голосом, а это у китайцев редкость:

«Колчаки скачут отрядом».

Шурка кричит ротному: так, мол, и так, отряд колчаковцев направляется в нашу сторону.

А Ли быстро говорит:

«Сотня штык, другой сотня».

Шурка и это торопливо передает ротному.

Сверху сыплется:

«Три сотня, четыре».

Ротный приказывает Шурке:

«Сворачивай свою катушку, отступаем».

И поднял всех по боевой тревоге.

Шурка кричит Ли:

«Слышь, Ли, отступаем! Слезай с дерева!»

«Ты труса, — отвечает Ли, — мой не слыхал приказа».

«Слезай, Ли, надо тикать».

«Тикает вода, а я Ли».

Шурка бесновался, плюнул в сердцах и пошел. А сам все оглядывается: может, Ли взялся за ум, слез с дерева, догоняет его. Но нет, по дороге уходил один Шурка, быстро сматывая провод.

Ли сидел не шелохнувшись на верхушке дерева. Он взвел курок и уже не сводил глаз с колчаковцев.

Шурка оборвал провод и вернулся.

«Ты в своем уме? — шипел он. — Колчаковец — верховой, враз зарубит!»

«Вот-вот, — прошелестел с дерева Ли. — Колчак верховой, наш рота пеший. Колчак ел, рота не ел. Колчак спал, рота не спал. Колчак нашпорит коня, зарубит вся рота».

«Идем, Ли, нельзя здесь оставаться».

«Нет, Шурика, нет, — уже тихо звенел Ли. — Верхом на дереве Ли высокий. Моя будет стрелять, задержит сотню колчака. Рота успеет далеко ходить, далеко…»

Так они остались — Шурка и Ли. Шурка стрелял из кустов и снял пятерых колчаковцев. Его ранили, ткнули штыком, решили: мол, прикончили. Но живучий Шурка сутки провалялся в кустах. Получив пополнение и отбросив казаков, мы наткнулись на полумертвого Шурку и подобрали его. А Ли так и остался на дереве.

Он, оказывается, был запасливым и даже при нашем голодном пайке на патроны набил ими полные карманы. Фокусник, он успевал во время боев подобрать все, что уже и не могло пригодиться врагу.

Рядом с Ли висела привязанная к ветвям шапчонка, в которую он вывалил все патроны из карманов. Теперь только один патрон лежал на донышке — Ли не успел вынуть этот последний из ветхой своей шапки.

Казаки изрешетили невеличку-китайца, но он не упал с дерева и висел вниз головой, намертво обвив своими ловкими ногами его верхушку.

Так он и уехал от нас на своем верном зеленом коне…

Раненый замолчал, и все мы уставились на него, догадываясь, что он-то и есть тот самый — живучий Шурка.

ТРИСТА

— Ну что ж, — сказал Саша Буков, белокурый, веселый комиссар, — теперь, пожалуй, пришел и мой черед припоминать. Я только не люблю печальные истории, хотя на войне с ними сталкиваешься на каждом шагу. Впрочем, ничего особенного я вам рассказать не сумею, так, просто один случай.

К нам в полк прибыло пополнение из трехсот уфимских татар. Ну и переполох у нас поднялся! Они ни на шаг не отходили друг от друга, сторожко ждали назначения командира и комиссара. Заводиловкой среди них был Исмет. Только начинал он говорить, они, как по команде, умолкали. Но про что шел разговор, мы и догадаться не могли: ведь никто из нас не знал татарской речи.

Комиссаром назначили меня, командиром — бывшего подпоручика, добрейшего и храброго Георгия Максимова.

Жорж ходил в гимнастерке с отложным воротником, в потрепанных штиблетах, я носил заплатанную гимнастерку с чужого плеча, эту вот самую.

Первое знакомство с новым батальоном чуть не кончилось плохо для нас обоих.

— Нет, — сказал самый говорливый из непрерывно гомонящих татар, Исмет. — Нет, обманщики пришли к нам, а не командиры. Командир, комиссар — кожаные галифе, сапоги, ремни, кони, а вы не лучше нас. Кому ж кого слушаться? — И он горделиво выставил вперед ногу, обутую в отличные сапоги, и вскинул свою гордую голову.

Не парень, а загляденье: длинная шея, красивое лицо с крутым изломом бровей, с крупными яркими губами и обжигающими глазами, смуглый, чуть скуластый, и ноздри от волнения вздрагивают. Огонь!

— Откуда, — говорю, — у вас такая любовь к кожаному обмундированию? В нашей бригаде такого богатства ни у кого и не сыщешь. Или ты сам метишь в командиры? — улыбнувшись, спросил я у Исмета.

— Э-э, хватит шутить! — закричал на меня Исмет. — Ты не комиссар, и сейчас не до шуток.

Они окружили нас тесным кольцом: кто-то уже взял меня за руки, кто-то дышал в спину, в лицо.

Но к счастью, в это время послышался стук копыт, татары расступились, и в круг въехал связной с пакетом для меня и Максимова. На большом пакете сияла огромная сургучная печать. Она произвела сильное впечатление на весь батальон: татары были наивны, как дети.

Но и признав нас, как этого требовал устав, они не переставали удивляться простоте обращения Максимова и задавали мне по тысяче вопросов на день.

В первом бою они вели себя чудно: вставали во весь рост, сбивались в кучу, причитали над ранеными, плакали над убитыми. Нетерпеливые, они не хотели рыть окопчики, и трудно было им сохранять спокойствие и молчание. Но уже во втором бою их нельзя было узнать — они беспрекословно слушались Максимова. И все-таки, хоть Исмет командовал только одним взводом, смотрели на него преданно и повиновались даже движению его бровей.

А Исмет, лежа рядом со мной в одной цепи, под обстрелом колчаковцев, придирчиво спрашивал:

— Ты, комиссар, коммунист?

— Коммунист.

— Ты давно коммунист?

— Давно, — отвечаю.

— Сколько месяцев?

— Семьдесят два месяца, Исмет.

— Ты где стал коммунистом?

— В Саратове, в депо. А что ты ко мне пристал, как на исповеди, Исмет? И норовишь допрос вести под пулями.

— Под пулями врать не будешь, комиссар, а мне это и надо.

— Разве комиссар врал тебе?

— Я ж с тобой не рос, комиссар, а ведь ты тоже человек как человек, я должен тебя проверить.

И хотя мне было не до смеху, я рассмеялся.

— Веселый ты, — говорю, — человек, Исмет.

А сам думаю: вот теперь в перестрелке и получу пулю в лоб или в затылок. Я ведь с Исметом не рос, кто его знает, чего он хочет.

Но Исмет и все его товарищи, как один, поднялись в атаку. Ко второму бою их было уже не триста, а меньше. После того боя наш батальон опять понес большие потери, но теперь татары вели себя с достоинством бывалых воинов.

В третьем бою их надо было уже сдерживать — так рвались они в атаку. А когда командир батареи Михайлов обстрелял цепи врагов, залегших в рощице, татары потребовали:

— Ну, товарищ военком, хади в атаку. Хадим быстро, берем казака, берем каней, и у-у-у-у верхом… всем батальоном на Колчака… у-у-у-у на большого бандита Колчака. Он еще не знает, как татарская рука его будет рубить: за Уфу, за казнь татарина Исмета, отца нашего Исмета. Мы же все — триста братьев, самых родных братьев, сына коммуниста Исмета — Исмета Исметова.

ГОЛОС КОМИССАРА

Поезд миновал Семиглавый Мар. Глеб увидел в окне вагона, как выгнулся высокий сырт, поднял свои головы-горы, безлесые, сиренево-дымчатые от жары. «Мар» по-казахски — волшебник, пропустил мимо себя поезд, и все оказалось просто: станция как станция — незатейливый домик, название «Семиглавый Мар», а не «Подступ к Уральску».

И все же недавно, всего несколько десятилетий назад, тут по степям вились армейские дороги к Уральску, и не раз, не два одолевали их люди, дорогие Глебу, а многие так и не одолели, и последнее, что увидали они, было семь голов Мара.

И за Уральском тянутся степи, где что ни шаг — жизнью плати: Лбищенск, Калмыково, Сахарная, Гурьев.

Ранним утром этого дня Глеб встретил на дороге к Озинкам конюха Хатькова. Сгорбленный, с коричневым морщинистым лицом старик сросся со степью, стал ее памятью и совестью. И хоть теперь Глеб ехал на поезде к Уральску, а конюх на карей кобылке возвращался в свою Солянку, будто все сопровождал он Глеба, хоть и не спешил, — лошадь его шла шагом, чуть впереди табунка.

Утром, сидя на лошади, перебирая поводья, Хатьков вдруг сказал Глебу:

— А что другое рассказать могу, про одну ночь — лбищенская она! Такая большая — и в год не обхватишь. Уж от нее откатило меня на тридцать восемь лет, а все нет-нет, припомнится, как нонешняя.

Близко в ту ночь столкнула меня беда с последним комиссаром Чапаева; всякие бывают знакомства, но это в смертный час пришло.

Хатьков вдруг сдернул шапчонку с головы, и его мягкие, тонкие волосы приподнялись вихрами на степном ветру.

Глеб увидел светлые маленькие глаза, затуманенные воспоминаниями.

— Дай представлю тебе все по порядку. Вел нас Чапаев от Уральска к Гурьеву совсем обгорелой степью. Казаки жгли ковыль, травили колодцы, падаль в них швыряли, угоняли живность. Сверху било нас солнце — от его ударов падал люд и скот. Одной перетрепанной дивизией растянулись мы на долгую степь: воевали и по правую сторону Урала и на Бухарской стороне.

Втянешь ноздрями воздух — степь гарью воняет. Пот разъедает тебя, вошь поедом ест. Губы трескаются — подай воды! А где ее напасешься?! Глаза налиты кровью — режет, и тиф через одного валит.

Казак за каждую станицу дает бой не на живот, а на смерть. Антанта ему в руки вкладывает новенькую английскую винтовку: «Убей красного армейца! Твоя, казак, степь, моя, антантина, нефть». У каждого врага свой барыш. А нам кругом смерть сеют. Ногтями вцепились казаки Толстова в станицу Сахарную — не оттащишь. Брала ту несладкую станицу кутяковская бригада, а в обход двигалась Семьдесят четвертая.

Бои вели, как в кипятке: август прожигал насквозь. Казак стервенел, а мы каждый патрон на счету держали.

В этой жаровне неотлучно шли с нами Чапаев и комиссар дивизии Павел Батурин. Он в ту пору в степном пекле сменил Фурманова.

Я видел его под Сахарной. Была в Батурине степенность и быстрота: одно, видно, от ума и опыта, другое от военной выправки. Запомнился большущий лоб, фуражка и та не могла прикрыть его, усы делали Батурина старше — свисали, глаза умные.

В атаку хорошо за собой людей тянул: не криком, а отвагой и тихим словом, чтобы все в памяти были, знали и в смертный час, какое дело у нас под защитой.

Так шли с нами в атаку Чапай и Батурин, один на левом, другой на правом фланге, и хоть в каждом из них невелика сила, а подпирали бригаду с двух сторон. Тогда мы думали: такие они несметные, нет им простого износу.

И голодные, полутифозные, послетифозные, с вошью, брели мы на казака, по восемь раз кряду в атаку ходили. Мертвые валились снопами. Раненые мертвели на глазах, не успевали их подбирать. Но Сахарную взяли. И даже в невиданном по трудности бою запомнили крепкую хватку Батурина.

А перед Сахарной таким же смертным трудом достался нам Лбищенск, который казаки почитали своей второй, после Уральска, столицей. В Лбищенске расположился штаб нашей дивизии, все хозяйство и политотдел.

Четвертого сентября приехал я в Лбищенск за обмундированием для полка. Добрался до станицы — темнеет, сентябрь день укорачивает. Пока туда-сюда, повидал кого нужно насчет обувки и одежки — ночь.

Устроился я в саманном сараюшке, на окраине. Разделся, разулся, лег в прохладу на полу — доволен; все считаю, чего привезу ребятам, совсем ведь они ободрались. И так тихо вокруг, а я в мечтах занят обувкой. Намаялся в дороге и незаметно задремал, а через ту дрему чувствую — еще кто-то прикорнул со мной рядом.

Я глаза приоткрыл. Вокруг меня, гляжу, тень ходит, а человека вроде нет. Луна в оконце влилась, вся что на небе была, шатается она по полу. И на том полу мается тень, но с ногами, вроде настоящими, потому слышно, прозрачная личность шаркает. Это тифозный вылез из угла и шепчет: «Врешь, жив я, от врешь». А потом зачастил, зачастил и понес свою околесицу, так мы его с заночевавшим в этой халупе казахом держали, чтобы он в бреду не вытряс свою душу.

Казах Алимджан, хоть и с Бухарской стороны пришлый, говорил по-русски понятно. Сон мы с ним растеряли, тифозный утих, у нас разговор завязался, конечно, перво-наперво о лошадях.

Хатьков потрепал свою кобылку по шее.

— Казах лошадь умнее себя почитает, и про Чапаева мне толковал, какой, мол, джигит и лошадям друг; а о Батурине, как о кровной родне, отозвался — я только подивился, откуда он узнал комиссара.

Вдруг около халупы — грохот, свист, гик — и мимо. Частая стрельба, хлещет пулемет, вой, стоны — то ближе, то дальше. Чувствую до дрожи в руках — охватил нас враг.

Я и Алимджан только порты натянули, схватили винтовки — вмиг нас вымело.

Задами, перебежками к центру станицы, на площадь перед церковью, потом протеснились к политотделу.

А жутко. Темно. Со всех сторон наваливается враг, стреляя и свистя. Свист доходит до самого нутра, как режущий кнут. И где тут в темени свои и где казачья наглая смерть?!

И среди воя и топа ясный голос подает команду.

Сквозь темь на него продираемся.

Алимджан хриплым шепотком мне почти в ухо:

«Батыр нас зовет, Батыр-комиссар».

И от этого горячего отзыва Алимджана, от близости Батурина пропала оторопь. Мы бросились к курсантам, они же грудились вокруг Батурина. А казаков предательская сила нанесла, как песку. В темноте стреляют, рубят. Раненые кони храпят и на дыбки, придавливают людей, бьют в живот копытами, дробят головы и ноги. А потом рукопашная. И все без зрения, все ненависть брала на ощупь, до самого рассвета, мутного от пара, дыхания, крови…

Рассветало. В какую-то минуту внесло меня боем в самую гущу, притиснуло к Батурину.

Рубаха на нем разорвана, окровавлена на груди, а прямо на нас по живым телам летит повозка с двумя пулеметами. Показалось: Батурин вот-вот упадет и прямо под ноги разыгравшимся, всхрапывающим лошадям. Но метким выстрелом он завалил ездового, снял пулеметчиков, мы оттеснили от повозки оголтелую казару, и комиссар, повернув тачанку, вскочил на нее и припал к пулемету.

Перед тем как отмело меня в сторону от Павла Батурина, я еще раз увидел его окровавленное лицо, разодранную одежду. Он сотрясался от толчков пулемета, который так и клокотал, будто то, что билось в груди комиссара, пулемет толчками выбрасывал из себя. И поэтому так опалял пулемет всю казацкую гущину, которая вихрилась ненавистью и заваривалась вкруг нас.

На какой-то момент показалось — есть просвет в живой, слоистой стене казары. Уж очень неожиданно и яро поливал комиссар прущего на него врага.

Я совсем ослаб от потери крови, но и не видя рядом Батурина, слышал его голос, захлебывающийся, раненый. Видно, изошли у него пулеметные ленты и одолевал казак, но голос еще вырывался из человеческой груди, и потому до сих пор он тут у меня дрожит…

Хатьков провел сухой, темной рукой по груди и снова погладил лошадь по морде, призывая ее в свидетели той правды, которую он носил в себе столько десятилетий.

«Держитесь! — просил нас Батурин. — Пробивайтесь к Чапаеву, сберегите его! — Это слышал я уже издалека. И снова донеслось до меня: — К Чапаеву!»

Мрет Батурин, а Чапаеву жизнь выкликает!

А вокруг падают курсанты и политотдельцы, молча и со стоном, и слышно даже через стрельбу, как всхлипывает тело, живое тело под шашкой.

И я уже никого не вижу. Глаза мои свечками оплывают, от слабости, что ли, от своей или чужой крови, залившей мне лицо.

Только глухо донеслось до меня, как последний всплеск:

«К Уралу… К Чапаю…»

И так мне жить захотелось, что вслепую я кого-то мял и крушил. Очнулся я на крутом берегу Урала, глянул вниз: широкая, быстрая река притягивает и пугает, а я и плавать не умел.

Хатьков повернулся, показал в сторону Солянки и сказал сокрушенно:

— Разве в такой реке научишься? Но толкало меня вперед — думаю: «Пускай меня лучше рыба съест, чем казак загрызет, — живым не дамся!»

Крут берег, да смерть еще круче — и я бросился в реку. Совсем обеспамятел, а Урал нес меня. Может, ногами я себе помогал, может, и руки гребли, только подробности моего спора с водой ушли в туман того страшного дня.

Дожил я до противоположного берега. Вылез. Ничего на мне нет, кроме ран. Голый, только на шее висит маузер. Так и пошел в чем мать родила, ноги плохо гнутся — мускулы застыли. Потрогал себя рукой — вроде и не солянский я Хатьков, а дикарь пустынный. Хватило меня на несколько шагов, потом залег в кусты, уснул. Проспал минуты две, вскочил. Увидел таких же горемык, как я сам. Набралось нас человек сто, все из разных частей, незнакомые.

Шли, а колючий кустарник за нас цеплялся, будто и он участник казацкого заговора.

Мы молчали, торопились к своим, и ничего меня так не тянуло за душу, как голос Батурина:

«К Чапаеву, друзья! Сберегите его!»

А где Чапаев? Про это вслух разговору не было, но каждый тогда думал: вырвался комдив, иначе и быть не может. Вырвался, перемахнул волжанин Чапаев через Урал. Ведь пловец он, как и кавалерист, был отменный, а сноровки чертовской, это даже казаки в своей лютой ненависти признавали.

Торопились мы, думали, вот-вот встретим Чапаева, пойдем обратно — поднимать раненых, хоронить мертвых.

И только наверняка чувствовал я: уже нет в живых Батурина. Но и полумертвый не о себе кричал он — о нас, о Василии Ивановиче.

Последний в жизни Чапаева комиссар изрублен. Но вся степь его слыхала: и те пять тысяч, что легли в Лбищенске — в степь вошли кожей и костьми, и те, что спасены были Уралом.

И, умирая, просил Батурин о верности, и через это никогда нельзя его забыть.

БАТЫР

Накануне Алимджан Аскеров позвонил в гостиницу «Уральск» и с едва заметным акцентом сказал:

— Получил я, Глеб Тарасович, весточку из Солянки, от Хатькова, просил он повидаться с вами, пожалуйста, я готов. Завтра суббота, встретимся за Ханской рощей, как Урал с Чаганом, — побродим, поговорим.

В Ханской роще хозяйничал октябрь. От ветра, что дул от реки, от птичьего взлета и взмаха руки пробегали шорохи. Вспыхивали красным и желтым опаленные зноем верхушки деревьев. Глеб услышал быстрые шаги, будто всплески. Алимджан шел навстречу — смуглая кожа, яркий блеск глаз, прямая спина. Он крепко пожал руку и метнул быстрый взгляд из-под седоватых широких бровей.

— Большое путешествие вы задумали. Выйдем к реке, — сказал он без перехода, увлекая Глеба за собой.

Они бродили до ночи и говорили, иногда молчали. Алимджан первым нарушал молчание, тихо, почти про себя, напевал по-казахски. Наверное, и не замечал, как начиналась в нем песня, — давняя привычка думать напевая.

Он понял, как затронула Глеба судьба Батурина, но, видно, про встречу с комиссаром говорить ему было трудно, и только, когда возвращались они в Уральск и Глеб уже не мог видеть лица своего собеседника, Алимджан неожиданно заговорил о себе, о своем детстве:

— Я вырос на Бухарской стороне, в маленькой юрте — темной и грязной.

У нас нет обычая вешать на стену портреты, фотографии, но все же в нашей семье бережно хранилось одно нацарапанное несмелым карандашом изображение.

Мой дед жил на Арале, и там повстречал он ссыльного солдата-украинца. Солдат изрядно рисовал и научил юного казаха водить карандашом по бумаге.

Судя по сохранившемуся рисунку, дед мой увлекся и, кажется, заслужил одобрение солдата.

Мало-помалу научился мальчик говорить по-русски, подпевая горемыке-ссыльному, запомнил и украинские песни, позировал художнику и привязался к нему всей душой. Еще бы! Не избалован был казашонок добрым словом, а тут привалило ему счастье удивительной дружбы.

Уехал тот солдат из Кос-Арала, а кусочек его души бродил вместе с мальчишкой по степям.

Портрет, нарисованный дедом и, как я подозреваю, подправленный самим солдатом, был знаком мне подробно, как лицо матери: выпуклый большой лоб, грустные, глубоко сидящие глаза, свисающие усы.

Этот рисунок перешел ко мне от деда, и какой-то исковерканный запас слов, и еще песни, которые я не совсем понимал, но почему-то связывал со своей неважной долей.

Когда же весть о воюющем Чапаеве докатилась до Бухарской стороны, я поспешил к нему. Хотелось драться за свою долю, и я упрямо связывал образ Чапаева с великодушным солдатом из времен юности моего древнего прародителя.

Так попал я в кавалерийский эскадрон Домашкинского полка.

В августе 1919 года комиссар полка послал меня с пакетом в Лбищенск, к Павлу Батурину — комиссару дивизии.

Хоть и слыхал я, что казаки из станицы выброшены, — ехал с тяжелым чувством: ведь они встречали нас ненавистью, считали чем-то вроде псов шелудивых. Но, увидев, что станица и впрямь заполнена красноармейцами, я приободрился.

Разыскал избу, где жил Батурин, спешился и с разлету подскочил к человеку, неторопливо умывавшемуся во дворе.

Через плечо висело у него белое полотенце, он нагнулся над тазом, под его руками вспыхивали розовые и голубые пузыри, и я загляделся на пенящуюся воду, сбивчиво объясняя при этом, что мне нужен военком.

Пока я искал слова, человек распрямился, насухо вытер полотенцем лицо, и я увидел необычайное его сходство с портретом солдата. Я смущенно замолчал, а он засмеялся и сразу постарел — так много морщин легло вкруг его глаз и рта.

Лоб широкий с выпуклинами, пролысина, глаза под припухшими веками глубокие, с грустинкой, с умом, и усы — вислые, густые.

Я медленно соображал: неужели это приятель деда как ни в чем не бывало стоит передо мной?

«Ты, — говорю, — Сивче́нко?»

«Нет», — отвечает он и снова смеется.

«А почему так похож на Тараса, солдата-художника?» «Да откуда ты его знаешь?» — спрашивает меня смеющийся человек.

Я смутился и вдруг слышу:

«Я военком Батурин, мальчик».

Испугался я. И наверное, это было заметно. Батурин подошел ко мне, обнял, прижал к груди, и я запрокинул голову, чтобы лучше разглядеть его лицо. Вижу: в глазах у него что-то дрожит.

Потом доложил я по порядку, что прибыл из полка красноармеец Алимджан Аскеров, вручил пакет и добавил:

«Простите, что обознался».

Батурин озабоченно оглядел меня и сказал, что выеду я в полк завтра, а нынче вечером нужно прийти к нему.

Мы проговорили всю ночь. Он расспрашивал меня про деда, как водил он знакомство с ссыльным Тарасом, про отца и мою короткую жизнь пастушонка.

Мой дед умер, но я говорил о нем как о живом, потому что старик был добрым, гордился своей степной жизнью и объяснял, что останется жить в каждой былинке, и, когда я буду смотреть на парящую птицу, должен думать о нем.

Только не мог свыкнуться старик с тем, что казаки брезговали нами. Ведь кружки воды не дадут, но, бывало, купишь у казачки хлеб, она грязный грош положит за щеку — деньги казались ей чище, чем мы.

Дед был мудрым и памятливым. Как много историй знал он, таких древних, как сама степь, таких же длинных, как степь моя, таких же удивительных, освещенных солнцем.

Батурин долго слушал меня, а потом задумчиво сказал:

«Ты деда любишь сильно, а я свою бабушку. Ты не удивляйся, человек даже с сединой, вот тут, — Батурин показал рукой на сердце, — всегда остается ребенком. Но никому об этом не рассказывает, может, лишь однажды намекнет, как я тебе.

Бабушка далеко отсюда живет, в старом городе Владимире. Но знаю, едва приоткроет глаза, взглянет в окно, и покажется ей, что она увидала, где я и что делаю».

И рассказал мне Батурин о своем детстве. Только теперь я понял, что с полуюношей-полуребенком можно быть таким откровенным, как с любимой женщиной; скинуть груз лет и, распахнув душу, заглянуть в самое заветное. Так случилось в ту ночь с Батуриным. Он говорил о доверии, сам щедро оказывая его.

«Однажды ко мне, гимназисту, нагрянули жандармы с обыском. Бабушка спокойно ходила по дому, и я не услышал от нее ни слова упрека, когда уезжал в ссылку.

Там подружился я со своими учителями и вернулся повзрослев: хочу говорить ласковые слова — не могу, хочу поиграть — нет сил, тянет к книгам, к людям, которых преследовали.

И я сказал бабушке, что теперь главное не родной дом, а те товарищи, из-за которых меня сослали, — всего и объяснить не мог, но ведь на то и существует любовь, чтобы понимать недосказанное. И снова она поняла, не попрекнула.

Бывало, возвращаюсь с тайной встречи домой под утро, — она не спит. Положит седую голову на руки, сидит у окна, поджидает. Она же помогла мне учиться в Москве, шила на людей, иглы из рук не выпускала. Должно быть, и сейчас она слушает: не стукнет ли дверь в доме, не письмо ли это от меня…»

Только я один в дивизии знал, что у комиссара такое детское сердце, только я один, наверное, понимал, как любит он далекую семью, сестер своих: Ларису, Клавдию, Надежду.

И что-то приоткрыл мне этот разговор не только в Батурине, но и во мне самом, в судьбе всей дивизии. И это, быть может, было самым главным, к чему я прикоснулся, сидя бок о бок с комиссаром. Я слышал, как гулко бьется его верное сердце.

Неожиданно разговор вернулся к ссыльному солдату-художнику. Впрочем, все любят говорить о неожиданном в жизни, о совпадениях, а я думаю, что просто большая жизнь как большое море: омывает сразу много берегов и в него вливается много рек. Рассказал мне Батурин и о родине Шевченко: пришлось Павлу Степановичу во время первой мировой войны служить на Украине, в армии.

«Песни Шевченко пела мне дочь хозяина — подросток Галя, — говорил Батурин. — Она приносила в хату охапки цветов, травы и пела. Запах трав заглушал все армейские запахи, голос Гали — наши тяжелые солдатские думы.

Видишь, и у тебя, у Гали и у меня — одна привязанность. Много стихов сложил Шевченко и про казахскую долю, только ты теперь, Алимджан, — меняешь ее, и потому нам с тобой хорошо, мальчик. Правда?»

Он читал мне стихи по-украински, как поют у нас песни — широко и к сердцу.

В тех стихах кайсак-казах украл у бога секиру-топор. Топор вырвался из рук кайсака и сокрушил кругом все деревья:

И тьма легла, и от Урала

Вплоть до Тангиза, до Арала

В озерах пенилась вода.

Стихи похожи на дорогу: пока ее проедешь, многое увидишь, многое переживешь.

Батурин читал, склонив голову набок, будто вслушиваясь в то, как течет слово-музыка. Стихи были легендой, и в ней жило сочувствие к моим сородичам:

Одно в пустыне при долине

Встало дерево большое,

Покинуто богом.

Обойденное секирой,

Огнем непалимо,

О годах, давно минувших, шепчется с долиной.

И кайсаки почитают дерево святое,

На равнину приезжают,

Под листвой густою

Жертвы дереву приносят,

Просят, умоляют,

Чтобы поросли пустило в их убогом крае.

Я теперь сам научился читать Пушкина и Шевченко, Байрона и Хикмета, но я и сейчас помню, как впервые услышал настоящие стихи, смешанные с дыханием Батурина. Я то радовался, то пугался, видя его утомленное и взволнованное лицо. Мне кажется, хорошие люди делятся стихами на фронте только из большой любви.

И я взмок — слишком много сразу вошло в мою голову, а Батурин вытер платком мой лоб. Я впервые в жизни увидел носовой платок и очень удивился, что у мужчины в руках такая нежная, белая вещь.

Прощаясь, я спросил у комиссара:

«А кто в ваших краях назвал тебя Батыром?»

Батурин шел рядом со мной по станичной улице на совещание, которое созвал ранним утром. Он ответил:

«Все мы, Алимджан, роднились много раз, еще когда живы были деды твоего деда и бабки моей бабушки. Наверное, так я стал Батуриным. Только имя мне пришло по наследству, а тебе, Алимджан, желаю стать настоящим батыром, таким, каким не могли быть даже герои сказок твоего деда. До свидания, мальчик». — Он крепко пожал мне руку.

Я уехал в свой полк.

А в ночь на пятое сентября я встретил Батурина в последний раз, хотел поймать его взгляд, но он так и не увидел меня.

Вместе с Кутяковым мы вернулись в Лбищенск. Прошли летом двадцатого года от Киева до Холма, и на земле Тараса я вспомнил вопрос Батурина: «Ты знаешь, что такое одна семья?»

Вот и все.

Один разговор, одна ночь — и всю долгую жизнь память о Батыре, о стихах, о голосе…

* * *

В Уральске на аэродроме, ожидая самолета в Москву, Глеб дочитал последние рассказы Тараса, записанные в книжечку Петьки-Чеха.

НА СВЯТКАХ

Кутяков не мог устоять на месте, быстрым шагом он проходил перед нашим строем и громко не то читал, не то сочинял обращение к казакам. На жгучем декабрьском ветру он охрип, но все выхватывал из себя горячие слова, и видно было, как от них пар валил из его рта.

Мы стояли на площади станицы Калмыково, и, хотя ноги в рваной обувке мерзли, в голову ударял жар. Комдив Кутяков от нашего имени, от имени всей армии, диктовал условия сдачи уральским казакам. Он уже кричал:

— Вы, мечтавшие владеть нами, опрокинуты, выбиты из Лбищенска, Сломихинской. Наши уже Нижняя Казанка, Калмыково, Горская, и вся Бухарская сторона наша. Вы, уральские казаки, откатываетесь к Каспию. День, другой, — голос Кутякова звенел уже на такой высоте, что хотелось задрать голову и уставиться в белесое степное небо, — отберем Гурьев, нефтяные источники, скинем вас, казаки, в Каспий.

Это был наш взлет. Позади лежал долгий путь, впереди — короткий.

И Кутяков отрубил:

— Три дня даем на размышления, сложите оружие, остановите голодную смерть — она душит ваши семьи, и жрет вас поедом тиф.

Потом тише Кутяков с трудом протолкнул:

— Мы простим вас, казаки, именем Советской власти.

И все мы подумали: «А как же лбищенское побоище?!»

Иван Кутяков умолк и взглядом сразу охватил весь строй, он прищурился и неожиданно весело ударил широкой ладошкой по бумаге, которую держал в левой руке, — в ту бумагу он вроде ни разу и не заглянул.

— А слова наши не песок, глядите: все оттиснуто типографией, и подписи командующего армией и члена Реввоенсовета, а он тут перед вами, товарищ Сундуков.

Мы, как по команде, перевели свой взгляд на стоявшего неподвижно, будто впаянного в середину площади, рослого, затянутого в кожаную куртку питерца.

Но только оборвалась речь Кутякова, нам захотелось двигаться, озябли руки, ноги застыли, а Сундуков шагнул к Ивану Кутякову, стал с ним рядом и заговорил. Откинутая немного назад голова, сильный взмах руки, отзванивающий медью голос, и мы снова на какие-то минуты забыли о декабре, усталости и враждебно опустошенной станице.

Упрямая воля Сундукова звучала в каждом его слове.

— Мы дойдем до Гурьева, вышвырнем английских интервентов, — рубил Сундуков, и неслышное, но гулкое эхо его слов прокатывалось в груди каждого из нас.

И узнали мы от питерца, что уже фитильком чадит жизнь Колчака, доживает правитель омский последние часы, и больше не сосать нашу нефть британским палачам — воскреснут предательски убитые ими в песках Красноводска двадцать шесть бакинских комиссаров, как и наш Чапаев.

— Потому, что мы еще живы, черт возьми! — воскликнул Сундуков.

И слушали его живые — это мы, и слушали его мертвые — на окраине станицы лежали трупы, аккуратно уложенные штабелями; лежали казаки, умершие от тифа и собственной злобы, и никто не мог их похоронить, потому что смерзлась степь и не хотела без боя принять их в себя, а мы так устали и надо было нам спешить навстречу огрызающемуся врагу — впереди еще был Гурьев, сладковцы, толстовцы, бородинцы, британцы.

И снова перед строем зашагал Кутяков, он сбил на затылок высокую, светло-серого барашка папаху, и обнажился его крутой лоб. Только один хитрый светлый завиток упал на лоб, как короткая солнечная метка. Крепкого замесу был человек — широкоплечий, широкогрудый, он широко расставил свои чуть кривоватые ноги кавалериста.

— Только наши слова сами не дойдут до казаков. Генералы скроют наши предложения, надо их из рук в руки передать, для того отрядим двух надежных. Но с этой бумагой могут пристукнуть, может, рубить будут, а вдруг и отпустят. Потому назначать не буду, добровольцы пусть сделают шаг вперед.

Мы стояли на холодном степном ветру, он леденил даже кишки, и выбегать в одиночку навстречу смерти, уже перед самым Гурьевом, не хотелось. Но все-таки я несмело шагнул, пошевелился и мой сосед слева, и справа, но уже из строя выступили широким шагом восемь красноармейцев. Кутяков подозвал по именам двух: бородатого Отраднова — комиссара батареи и маленького, чернявенького комвзвода Терешина.

Ввечеру я увидел, как, вырядившись в белые рубахи, они натягивали сверху тепловатую рванину на плечи. И где они только достали такую нательную чистоту?! Видно, не пожалел кто-то смертникам свою обнову. Оба собирались степенно, и я слышал, как Отраднов, держа далеко от глаз листок, учил наизусть каждое слово, напевая его чуть-чуть гнусаво, как дьяк.

— Ты что же это? — перебил его я.

— Цыц, парень, а если бумагу вырвут, я же должен объявить этим дурам, что есть еще им спасение.

Дурами он презрительно называл казару.

И Отраднов снова выпевал каждое слово:

— «Однако мы понимаем, что мрачное прошлое лежит между нами и вами, что вы опасаетесь за свою участь, что ждете жестокой расправы за все сделанное.

Но рабоче-крестьянская власть, опираясь на широкий слой трудовых масс, не нуждается в мести».

Отраднов застегнул лохмотья на одну пуговицу, сохранившуюся у горла, и сказал не то ночи, не то мне — мальчишке, а скорее всего своей озябшей в тот час жизни:

— Нет тяжелее ноши слово прощения нести палачу Толстову. Но если Чапаев за правдой спустился на дно Урала и, может, дожидает нас в самом Каспии, разве мне трудно зайти на святках к тому генералу, сказать ему, а ведь растут же и у него на голове человеческие уши: «Сложи, генерал Толстов, оружие. Чапаев победил и прощает!» И в том будет моя свинцовая пуля генералу.

ПЕГАС

Горели Досорские промысла, метался комиссар Борис Таль, обожженные красноармейцы и рабочие ловили красного петуха, выпущенного против нас толстовцами, — это была последняя казачья месть.

А в Гурьеве в больнице суетились врачи, принимая раненых и тифозных.

Маленькая девушка из Реввоенсовета — блондинка с огромными голубыми глазами — бегала по складу и, размахивая блокнотом, до хрипоты спорила с дюжим кавалеристом Алексеем, забравшим на радостях все отрезы сукна.

Он уже распорядился собрать в одном помещении всех портных города, и тридцать стариков терпеливо и испуганно ждали, когда привезут малиновое сукно на галифе кавалеристам.

Девушка картавила, голосок у нее был слабенький, нежный, а спор требовал своего — хотя бы низкого, властного голоса, и Ольга Владимировна мучительно краснела, сердилась на себя, но не уступала:

— Это самоуправство — хватать со складов все только для одной кавбригады, а как же армия, ведь все оборваны?!

— Люди мои без порток, — наседал бравый Алексей; стараясь смутить Ольгу Владимировну своими прямыми грубоватыми словами, он поглядывал на нее озорным зеленым глазом так, что другая бы рукой махнула и сдалась…

— Хорошо, половина отрезов ваша, но остальные — на замок! Я вот тут все записала, другим тоже нужны портки. — Девушка старалась говорить медленно, но поторопилась, скартавила и поперхнулась непривычным словом.

Алексей расхохотался.

Уже были спасены миллионы пудов нефти, а политотдельцы и хозяйственники просили, чтобы им отпустили хоть немного горючего — стояли грузовики.

Я — порученец, в эти дни поступил в распоряжение комиссара бригады Бориса Таля, и, хоть загонял он меня, посылая то к Кутякову, то на склады, то в больницу, — мне нравилось все, что он делал, и его любовь к шутке. Я слышал, как о нем отзывался комдив Кутяков:

— Этот бакинец в своей нефти как рыба в воде.

Таль знал не только нефть, он с полуслова понимал, что гложет усталого бойца, сводил самых разных людей, и они в бою помогали друг другу.

А ночью, разбираясь в хламе богатого дома, отданного под госпиталь, Таль, теребя бородку, попросил меня:

— Тарас, маленькое личное поручение выполнишь? — Он смотрел на меня красными от бессонницы глазами, и под очками жила в них усталая, милая улыбка. — Наш начальник, та девушка из Реввоенсовета, что заменяет заболевшего Сундукова, Ольга Владимировна, уже третью ночь не спит, спасает хозяйство Гурьева. Отнеси ей от меня подарок. Жаль ведь ее, она девушка, не то что мы с тобой — солдаты.

Таль протянул мне крошечный сверток.

— Тут сидит, — продолжал он таинственным полушепотом, — человек, который ее развеселит, успокоит, объяснится в любви, — ей будет приятно с ним встретиться…

Я, удивленный, побрел.

Ольга Владимировна писала, сидя верхом на ящике в каком-то обшарпанном домике. Она внимательно выслушала напутствие Таля, переданное мной слово в слово, покраснела и развернула сверток.

Это была маленького формата, но очень пухлая книжечка в сафьяновом переплете с золотым обрезом, на обложке в золотом венце скакал золотой крылатый конь.

— Какой хорошенький Пегас! — удивилась Ольга Владимировна.

Под обложкой оказался портрет молодого мужчины, и Ольга Владимировна обрадованно засмеялась:

— Так это Генрих Гейне.

Она перевертывала страницы, я заглядывал в них, но буквы были нерусские.

Ольга Владимировна шевелила губами, задерживала взгляд то на одной, то на другой странице и так согласно кивала головой, как этого хотел бы кавалерист Алексей, все же не переспоривший девушку из Реввоенсовета.

Но сейчас у девушки был совсем домашний вид, и я понял — она ненамного старше меня, и, видимо, она и вправду любит того человека, который был так хорошо, с отложным воротником и в рубахе белого полотна или шелка, изображен на картинке.

А на первой страничке, под этим портретом, карандашом было написано крупными русскими буквами:

«ДА ЗДРАВСТВУЮТ ЧАПАЕВЦЫ!

Борис Таль».

ОДИН УМИРАЕТ — ДРУГОЙ РОЖДАЕТСЯ

Это была первая ночь украинского лета, и мы захватили ее у польских панов — они бежали от Киева. Степная дивизия Чапаева форсировала Днепр в горячую ночь, пропахшую конским потом и тополиным листом. Я запомнил местечко Горностайполь: отсюда стремительной атакой мы выбили польскую бригаду генерала Романовского.

Одурев от стрельбы, бессонницы, голода, я вбежал в чью-то хату, разыскивая Зденека Елинского, и тут меня полоснул бабий крик — долгий и низкий. То, что и не заметишь в бою, не вынести в мирной хате. Крик заполнил всю хату от низкого потолка до земляного пола, и закрытые окна не давали ему выплеснуться на улицу.

Посреди хаты стояла широкая лавка, покрытая тряпьем; на ней разметалась женщина, и Зденек Елинский крепко держал ее за плечи.

Я хотел убежать, но командир полка приказал разыскать Елинского — на допросе понадобился переводчик.

Я окликнул Зденека — он не повернулся ко мне. Я громко позвал его, будто были мы еще на темном Днепре, но мой голос упал до шепота, опять кричала и корчилась женщина, а Елинский приговаривал:

— Старайся, голуба, ну еще. Не отрывайся ж ты от лавки!.. Выйди, Тарас. Тут шуметь нельзя, пусть баба выкричится. Уйди. Говорят тебе, подожди у хаты.

Ужасный крик ударил мне в спину, я выскочил вон.

Елинский вышел, когда хата уже поголубела от сумерек. Продолговатое, бледное лицо Зденека было покрыто мелкими росинками пота, влажными были и гладко зачесанные назад волосы, мокрые пятна проступали на гимнастерке, аккуратно обдернутой на его худенькой, невысокой фигурке.

Он зашагал рядом со мной, и из-под полуприкрытых век влажно поблескивали его темные глаза.

— Чего оторопел, Тараска? Это ж хороший крик — от силы, которая ее разрывала. Только жаль бабу, одна рожает — солдатская вдова, я и помог немного, хлопчика принял.

Я было заикнулся:

— Ты и по фельдшерской части можешь?

— Только по отцовской, да вот пришлось: куда война не приведет солдата!

Я сбоку разглядывал Зденека-повитуху и заметил, как тяжело переставлял он свои усталые ноги.

— Едва вошел я в избу, повалился спать, а тут ее и забрало. Хотел выйти, да поздно, вижу — человек ей нужен, остался. А что? — вдруг переспросил Зденек самого себя. — Получила баба хлопчика из моих рук. Да как заругается на меня:

«Пошел, пошел отсюда, катюга!»

Будто не она мною командовала:

«Принеси воды, унеси тряпки, подай полотно!»

Выла в лицо мне, я ж для нее терпел. Но, когда я к дверям подался, она спросила:

«Як тебе клычуть?»

«Зденеком», — говорю.

«Так то паньске имя, а як сыну его дам?»

«Да зачем сыну давать?»

«Так это ж ты трудненького такого в свит вывел».

Разве бабу поймешь? Она и не вовремя всё справедливости ищет.

И опять слабым голосом переспрашивает:

«Так ты паньский?»

«Нет, — отвечаю ей. — Я внук польского повстанца, ссыльного, значит, а маты — украинская переселенка, и теперь я воюю на ее земле».

А баба меня перебивает:

«Ты ж не балабонь мени. И сам ты якый чудный, и имя у тебя трудненьке. А сынку его дам. Потому, одного вбывають, инший нарождуеться».

«Ничего, — отвечаю ей, — сам Василий Иванович Чапаев знал мое имя, а тебе чего ж не нравится?»

«А хто его знае, Чапая, он мне не указ», — сказала баба и уснула.

Зденек улыбнулся:

— А мне и не пришлось поспать через того хлопчика.

И видно было, не хотелось Елинскому идти в штаб на допрос пленного.

К вечеру на нас надвинулись свежие части польской дивизии, и бой не затихал два дня кряду. Я скакал из одной части в другую, выполняя поручения комдива Кутякова. Тылы наши остались за Днепром, и оттого нам приходилось особенно туго.

Только через несколько дней я узнал про Зденека Елинского. Он помогал допрашивать пленного офицера из дивизии легионеров, брошенной против нас генералом Рыдз-Смиглы. Дородный, широкогрудый легионер с обрюзгшим лицом отвечал грубо, смачно ругался и не сводил глаз со Зденека. Но постепенно офицер обмяк, стал выкладывать все, о чем у него спрашивали. Зденек переводил медленно, с трудом подыскивая слова. Вдруг легионер зачастил, белая пена накипала в уголках рта, он проклинал нас и выдавал своих панов, с крика переходил на шепот и с ненавистью глядел на Зденека, который упорно все складывал и складывал по-русски, то, что он пришепётывал по-польски.

Чтобы лучше разобраться в чехарде слов, которые наборматывал дергавшийся в истерике легионер, Зденек наклонился к нему, и вдруг легионер вскинул ногу и со всей силой ударил его носком сапога в висок.

— Пся мать! — взвизгнул легионер. — Продался красненьким, хлопская мелюзга! — Его глазки налились кровью.

Зденек осел на пол, усталые руки, которые еще час назад принимали новорожденного, вздрогнули и застыли.

— Встать, падло! — закричал побелевший от обиды и горя командир. — Такого поляка убил — и кто?!

Легионер о чем-то просил хриплым шепотом, но его увели.

А в местечке продолжал жить Зденек, только был он совсем маленьким… Его мать знала, что даже в самую суровую пору хоть «одного и вбывають, другий нарождуеться».

БРАТ

Наконец получил я весточку от Данилы. Под станицей Сахарной его ранило шрапнелью, и он долго перемогался на своей тачанке, не хотел расставаться ни с пулеметом, ни с лошадью, и увезли его от нас, когда он совсем ослаб, с посиневшей ногой.

Восемь месяцев я разыскивал его, писал в госпитали, расспрашивал всех встречных и поперечных, просил помощи у Кутякова, и только на реке Стырь, в Галиции, меня догнало его письмецо.

Мы быстро двигались к Западному Бугу, река кипела от пуль, сплавляли те реки уже не лес, а мертвых — наших и белополяков, и на реке Стырь у карчей, на песчаных мелях они встречались и больше не воевали друг с другом.

В эти дни я уже боялся думать о Даниле. «Пропал он», — говорили друзья, да и их становилось все меньше; люди приходили новые, а наших, как матросов, хоронила вода. И тут я получил письмо — жив! Я схватил махонький кусочек бумаги, прижал к щеке, потом смотрел на буквы, выведенные рукой Данилы: черные, четкие, они бежали наискосок.

Он писал, что получил только одно мое письмо — про долгий бой близ реки Убороть, где ранило меня.

«Хорошо, что та пуля прошла насквозь, через мякоть руки, главное — кость!»

Я медленно читал письмо брата, растягивая это удовольствие, будто в степи в распроклятую жару пил капельную порцию воды. Мысли мои бежали быстрее, чем обыкновенно, это письмо возвращало мне Данилу, ту глубину жизни, которая подвластна только истинной дружбе, сродству. Про себя Данила писал скупо, но глаза его выхватывали из жизни самое трепещущее, и он, как всегда, торопился оповестить меня об этом.

«Правильно ты сделал, что после ранения отказался уехать из дивизии. Я тоже не хотел, но, между прочим, ноги у меня теперь нет, и это на всю жизнь!

Тянет к Волге, и я долго сижу на берегу, смотрю — река живет. Сколько же ты форсировал галицийских рек: Уж и Убороть, Горынь и Стырь, и в каждой реке своя быстрина, своя рыба, свой шум — только за войною тебе не слышно всего этого, не видно. А я вот смотрю на Волгу, может, у реки лучше понимаешь, что делается в твоей собственной душе. Из Самары на польский фронт отправляли вам подмогу, Тарас. Тысячи полторы выстроилось на пристани. Фуражки со звездой на каждом аккуратные, но очень разномастные ноги: кто в опорках, в сапогах, многие и вовсе в лаптях — крестьяне, где им взять!

Стою на пристани, и худо мне, что остаюсь при костылях, а у ребят винтовки и все нужное для солдатского дела. А на пристани локоть о локоть со мной, откуда ни возьмись, француз, не молодой, в сединках и усатый. Нам его слова тут же пересказывали по-русски. Француз из смелых. Вон куда добрался из своего города Парижа, чтобы выкрикнуть тут, в Самаре:

— Мы с вами, ребята! Я коммунист!

И это получилось у него на французский манер, звонко, как птичья песня в несколько колен. Я удивился: он Марсель из Парижа, я Данила из Сулака, Кутяков и Чапаев — одно и то же!

И хотел я спросить у него, на какой речке стоит Париж и как там насчет рыбы, но Марсель заговорил снова:

— Я поеду еще дальше. Буду смотреть, буду шагать по земле, отданной народу.

От него узнали все, кто собрался на пристани, что французы-рабочие бастуют, не хотят выпускать винтовки и пулеметы для белых панов, задерживают пароходы.

И так поступают на английских островах, и даже в Германии.

Мне по сердцу пришелся этот француз Марсель. Он тронул мой костыль и спросил, ветеран ли я и какой войны. Я ответил ему, что моя нога пропала из-за белых казаков и англичан, которые вцепились в Эмба-нефть. Он крепко пожал мне руку:

— О, вы внуки Великой французской революции!

Между прочим, у Марселя нет отчества, этого у французов не полагается, но есть фамилия. — Кашен. Велел Кашен кланяться вам, и захотелось мне тут же уехать на фронт с ребятами. Но когда я один остался на пристани, не было со мной той тоски, с какой пришел я на проводы. Потому что пусть и одной ногой, но хорошо упираться в свою землю, из которой, как сказал мой знакомый — Марсель, прямо вырастает Мировая революция».

И Данила тут же спрашивал меня, вспоминаю ли я Петьку-Чеха:

«Ведь земля его сейчас поблизости от тебя, Тарас, и там нас с удовольствием поддержит вся его родня.

А ты оставайся живой и невредимый, помни, что я не чаю дожить до того часа, когда мы снова встретимся.

Есть у меня желание: махнем вместе на Большой Иргиз, сядем в лодку и всю ночь пройдем под веслами, меж родных берегов, а утром увидим, как брызгается солнце.

И, солдаты, мы услышим все, что скажет нам тишина».

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ОГОНЬ СЕВАСТОПОЛЯ

У СКАЛ

Я стоял на развалинах Херсонеса и смотрел в море. Я был неподвижен, а оно катило валы. И синь отступала перед глубокой зеленью вод, а потом снова издалека или из самой глубины водного гиганта поднималась сквозная синь и исчезала — меня захватило движение волн.

И белое, наполненное воздухом кипение то голубело, то становилось малиновым, море откликалось небу, вбирало всеми красками солнце — вечерний свет, перемещавшийся от ветра, играл в нем.

Я был один на развалинах Херсонеса таврического, и рука моя скользила по холодному камню. Но что перед морем эти столетия, отделявшие меня от рождения колонн? Всего пятнадцать веков минуло от того года, месяца, дня, когда глыба уступила молотку строителя.

Я снова перевел взгляд с колонн на море и увидел в волнах нырков.

С моря дул мартовский, чуть льдистый ветер, а они, маленькие охотники с крепкими клювами, снова и снова погружали головки в морскую, пенящуюся воду, и качались на волне, исчезали, и снова появлялись уже в другом месте.

Их не пробирал холод весеннего, только что ушедшего от зимы моря. Они то зеленели, то серели в волнах. И у меня, неотрывно следившего за ними, установилась какая-то живая связь с морем.

У нырков под теплым пухом бежала по тонким сосудам кровь, и они не боялись холодного прикосновения волн.

Неутомима птичья разведка: выгибается шея, исчезает на мгновение головка и снова возникает. Нырки и море неразлучны.

Я прошел мимо древней бани и неожиданно увидел трех парней и девушку в комбинезонах, измазанных известкой. Они облепили каменное строение и обменивались замечаниями:

— Смотри-ка, люди на полу — выложены цветными камушками, во-он плечи.

— Какие бедра длинные и ноги!

— Двое.

— И неужели им ни капельки не жалко было рисовать на полу?

— Да это женщины! — обрадованно выкрикнула девушка, дернув себя от восторга за край платочка. — Смешно, вот у нас бы на Корабелке сложить в бане такие полы?! Всё штукатурим да штукатурим, а тут красота даже под ногами.

Юноша, взглянув через голову девушки в оконце, удивленно заметил:

— Чуднó все-таки: древности — и уцелели! Пережили первую оборону Севастополя и хоть бы что! И вторую, и бомбежки, и бои лета сорок второго, когда наши подались сюда из города. И чего тут только не было, а древние — на тебе — выжили и как ни в чем не бывало пасутся в цветных камушках.

— И правда чудно, — ответила девушка. Отстранив парней, она вскочила на обломок колонны, оглядывала древние владения и море, а потом взмахнула руками: — Только что провели нас экскурсоводы по старым улицам пятого века. Даже жутко, как представила я: еще тогда здесь пили, ели, плакали! Но вот если б камушки заговорили о сорок втором! Это ж…

Я не расслышал, что сказала она, наклонясь к самому высокому из парней, глядевшему на нее, как я на море, только снова до меня донеслось:

— Если б камушки заговорили…

Я не был камушком. Тогда, в сорок втором, мне было столько же, сколько этой девушке сегодня. И выходит, что и теперь я прихожусь ей только старшим братом — недавно мне стукнуло тридцать четыре. Но я хотел бы забраться в древний погреб и оттуда говорить с ней, как оживший дух этих скал и камней.

Рассказать бы ей обо всем, что здесь творилось, и пусть бы эта измазанная известкой девушка с Корабелки — русая, задорная, уселась на плиту и притихла, отнесясь как к чуду к голосу и подвигу старшего брата; было же здесь ее братьев много — добрая сотня, помноженная на тысячу. Еще хорошо было б, чтобы никто и никогда не говорил ей наставительным тоном: «Вот какие богатыри были», — а приняла бы она как первую живую весть мой рассказ, открыв сердце этим былям.

Ребята-строители еще шумели вперебой морю у старых терм, а я шагал по шоссе к Севастополю. Потом вскочил на автобус, согреваясь от соседства новоселов с бухты Стрелецкой, вслушивался в разговоры.

В автобусе ехала компания молодых военных, видно, несли они свою службу тут поблизости, в районе старых укреплений.

Голубоглазый, до синьки в глазах, врач держал в руках топырившийся портфель и пояснял своим спутникам, что нашел он в районе Тридцать пятой батареи ну просто классный целенький череп.

— Теперь занятия по анатомии наладятся, основа есть, — очень авторитетно заметил он.

Все-таки командировка в Севастополь застала меня врасплох, хоть я и давно готовился к ней. После сорок второго года я здесь еще ни разу не был, и потому все, что я теперь видел, казалось значительным и нужным.

С наслаждением читал я вывески магазинов, разглядывал большие циферблаты уличных часов, заглядывал в лица матросов и девушек, спешивших на свидание, вслушивался в шелест автомобильных шин по асфальту, ловил глазами убегающие огни троллейбусов.

Я вышел на Большую Морскую, сбегающую с верхней террасы города вниз к Нахимовскому проспекту, снова и снова оглядывал просторные дома, светящиеся ввечеру благородной желтизной инкерманского камня. Город почти целиком был отстроен вновь, он стал совсем другим, но все так же дома поднимались по террасам, все так же рождался каждый дом из инкерманского камня, и потому возросший на скалах Севастополь оставался неповторимым. Его цвет и горы, несущие его, придавали ему то притягательное свойство, что удерживает глаз наш, не отпускает от себя.

Я вернулся в гостиницу, она стояла поблизости от памятника погибшим кораблям у Графской пристани, большая, вместительная, с просторным холлом, ковровой дорожкой, бегущей с этажа на этаж, с телефонами в каждом номере, с дежурными и горничными в белых наколках, как у боярышень, с ванными и уютным буфетом на первом этаже.

В квадратной комнате, уставленной множеством столов под накрахмаленными белыми скатертями, подавались пшеничные, осыпанные сахарной пудрой свежие слойки, янтарные от масла пончики, рассыпчатый хворост и сочащиеся жиром ароматные сосиски. Почему-то в Севастополе все казалось мне примечательным, будто не привык я к удобствам и изобилию мирного дня, такому отличному от скудного рациона войны, да еще осадной. После долгой разлуки попал я под севастопольское небо, к севастопольским бухтам, и потому было у меня только два измерения: сорок второго и пятьдесят восьмого года.

В буфете было шумно и тепло, за столиками сидели моряки и штатские — командированные, голодные, общительные люди. Как и вчера, к моему столику подсел высокий, дюжий, с широкими плечами и могучей грудью Остапенко. Пиджак у него на груди не сходился. Пышные усы не хотели свисать книзу, хотя Остапенко то и дело оттягивал кончики вниз; они топорщились, поблескивая золотистыми и чуть седоватыми волосами. Круглые, темные глаза ярко блестели, румяные и полные щеки говорили о добром здоровье командированного из колгоспа имени Щорса.

— Я приехав за черепицей, а главное — у меня здесь сердечное дело.

Остапенко пил чай стакан за стаканом и откровенно признавался в своем особом сердечном деле:

— Сын здесь в подводниках, хлопец весь в меня, могутний.

Остапенко говорил убежденно, горячо, то по-украински, то перескакивал на русское слово, и слушать его было приятно и интересно, потому что сам он радовался всему, что сообщал, хоть и признавался, что «так сильно соскучився по своей дитыне!».

— Имеет сынку такую силу, что тянет его замесить море, даже большое, Черное! Вырос-то в степу, а издалека почуял морской воздух и весь ушел с головой под воду. И ушел как раз тогда, когда колгосп стал красою всего района, да что района — области, да и область хороша, но по республике почета больше. Вы такого богатого, культурного колгоспа и не видали, приезжайте до меня в гости!

Он написал на бумажной салфетке свой адрес и простился:

— Собираюсь посмотреть новый фильм «Дело было в Пенькове», в командировке на все время хватает, а в колгоспе и поздно вечером есть хозяйственная думка.

Остапенко ушел, и к столику подсел молодой мужчина, скорее даже юноша, но три резкие морщинки на лбу и тонкая у губ говорили об уже не юношеских тревогах. Он поздоровался, улыбнулся, и на его смуглом продолговатом лице неожиданно появились веселые ямочки. Темный костюм облегал широкие плечи, узкую талию.

Мы разговорились. В гостинице, как и в поезде, можно прямо спросить:

— Откуда вы? Зачем? Надолго ль?

Что-то знакомое было в лице этого человека, более того — привычное, и все же, несомненно, я видел его впервые.

— У меня небольшой отпуск, вот и приехал на неделю, потянуло в Севастополь.

— Вы отсюда родом?

— Нет, отец тут воевал. Последнее письмо из Севастополя пришло, потом никаких известий.

— В освобождении или в обороне?

— В обороне, у Мекензиевых. — Он раскрошил ломтик хлеба, его загорелая рука дрожала. — Потянуло сюда, хоть, кажется, ничего и не узнаю о нем, если только не заговорят камни.

— Вы сказали, что отец ваш был на Мекензиевых. А у кого? У Потапова или чапаевцев?

— У них, — сказал мой новый знакомый и внимательно посмотрел на меня.

И хоть в Чапаевской, в ее полках, вместе с приданными ей морскими полками, вместе с артиллерийскими было много тысяч людей — я понял, откуда знаю это лицо. Я понял в тот момент, когда оно придвинулось ко мне и я увидел внимательный, сосредоточенный взгляд потемневших глаз.

— Вы сын комиссара Деева?

Он чуть приподнялся, и губы у него дрогнули:

— Да.

В этом ответе было столько ожидания, что я растерялся.

Глеб Деев не допил чай, мы вышли из гостиницы — хотелось бродить, всматриваться в ночной город вместе с этим вдумчивым, упорным человеком, который любил своих студентов, свою науку историю и своего действительно незабываемого отца.

Мы шли по ночному городу, скупо освещенному, продуваемому мартовскими холодными ветрами.

Глеб расспрашивал, что теперь я делаю в Севастополе и как семнадцать лет назад встретился с его отцом.

— Я кораблестроитель, командирован из Ленинграда, вот не был здесь с войны. А она застала меня на каникулах в Одессе, студентом первого курса кораблестроительного. Попал в Чапаевскую на Днестровском лимане. Потом Одесса, Крым, Севастополь. Знаю, что Деев дрался до конца обороны, его видели в самые последние дни у моря, в скалах. И тут след его обрывается, ничего больше я узнать не мог…

Людей из дивизии осталась горсточка, сражались до последнего часа, даже после него, когда немцы вошли в Севастополь, добрались до Херсонеса. А наши — последние — продержались у скал еще неделю: без еды, без надежды, без капли воды. Меня же увезли после ранения в середине июня сорок второго…

На попутной машине мы выехали на Симферопольское шоссе. Теперь мы направлялись туда, где были дальние подступы к городу. Миновали Инкерман. Тут мы и простились с шофером.

Глеб убыстрял шаг, будто надеясь на встречу с тем, кого так нетерпеливо искал и ждал много лет.

— Понимаете, — говорил он, и фонарик жужжал в его руке, а луч света падал нам под ноги, — отец приучил меня доискиваться, самому находить ответы на вопросы, которые ставит предо мной жизнь. Он рано научился так жить и, верно, этого же хотел от меня.

Теперь мне нужно найти тот перекресток, на котором он погиб. И как догадаться, о чем думал отец…

Фонарик то стихал, то снова жужжал в руке Глеба, освещая гладкую поверхность шоссе. Оно поблескивало то жирным пятном нефти, то луч выхватывал отпечаток автомобильных шин, и снова ровно струился асфальт, уводя нас все дальше и дальше от города.

Глеб думал вслух:

— Даже в горячке войны он умел вырываться к тому, что должно было произойти послезавтра, после него и меня. Об этом писал нам. Я вырастал и догадывался о многом, проехал в те места, где воевал он мальчишкой, рос, и все подтвердилось — в поступках его, в записях.

Глеб стремительно шел вперед и говорил, как человек, привыкший подолгу молча обдумывать взволновавшую его мысль и вдруг нашедший собеседника.

— И еще, — сказал он, вдруг направив на меня луч своего фонарика, чтоб увидеть, как я приму его слова, — слышать не могу, когда мои погодки говорят, что Отечественная — давняя история.

Вот был на целине, в местах, где в гражданскую воевал отец. Понял, если хотите — увидел, как и что происходило. Но едва заговорю, как отец мальчишкой одолевал с Чапаевым сотни километров, под пулями и вьюгой, ребята смеются:

«Так это преданья старины глубокой».

Говорю им про вашу подружку — Нину Онилову, как она по суткам не спала около своего пулемета, рыла сплавленную, неподатливую землю для укрытия, глядела не то что в лицо смерти, а хуже — в лица врагов. И на это отвечают:

«Ясное дело, мы бы на фронте тоже не жаловались. И кто бы там заикнулся о стертых пальцах, сбитых ногах. А тут тебе, Глеб Тарасович, мирное время, добрая охота».

И ведь ребята работали на целине не за страх, а за совесть, да раскачка нужна была — к равнодушным, неторопливым спокойно относились.

Я сумбурно говорю, — вдруг остановился Глеб, — но нельзя, чтобы всего через десяток-другой лет и про нас с вами мальчуган, которому сейчас лет восемь, сказал, что мы — «преданье старины глубокой». Это не обида за поколение, а потеря для идущих вслед.

Я рассмеялся:

— Но вот мы опровергаем это, не правда ли?

Мы шагали бок о бок по ночному шоссе. Раннее утро застало нас на Мекензиевых горах. Оно было туманное, небо расчищалось медленно, и постепенно проступали высоты.

Эти высоты занимали мы и морская бригада Потапова, а горы напротив — гитлеровцы.

— Вот тут, Глеб, стояла наша Чапаевская восемь месяцев. Она жила — то теснила врага, то враг прижимал нас, заявляя, что в четыре дня он достанет Гитлеру Севастополь. Тут мы спали, в наполненных водой окопах, мерзли, маялись от жары. Любили. Спорили… Здесь в горах последняя земля большинства моих товарищей.

Глеб провел ладонью по земле и подобрал ржавые, щербатые осколки.

Земля хранила память упрямо и смело. Воронки, следы окопов; вот у куста, на скате, — выемка, здесь было наше боевое охранение, а чуть позднее тут находилось пулеметное гнездо Нины Ониловой, когда наша разведка вместе с разведкой морской бригады Потапова шла в долину Камышлы за языком.

Мы спустились с горы, прошли под мостом, направились к бывшей водокачке. Тогда ее захватили гитлеровцы.

— Тут окопчик, видите? Они иногда умудрялись спать на перинах — вот тут взяли их капрала, а Нина прикрывала огнем наш отход. Я ведь разведчик.

Я вспомнил красноармейца Петра Засаду, доброго и удивительно смелого, вспомнил и командира полка, похожего на всех нас и ни на кого не похожего, любившего своих солдат и храброго, как они, — Матусевича; стремительного в управлении боем пограничника Касьяна Шейнина, комиссаров Ващука, Бердовского, Деева, сестру Шуру, которая жалела каждого раненого, как мать, и чуть-чуть презирала нас, как только мы выздоравливали, презирала так, на всякий случай, чтоб мы не воображали из себя и не позволяли чего-нибудь лишнего.

Они собрались здесь вокруг меня, молодые и непоправимо охрипшие от стужи и жажды, но сейчас все безгласные. И говорил за них один я — живой, пришедший этим мартовским утром пятьдесят восьмого года сюда, на Мекензиевы.

А рядом, присев на обломок камня, молодой Деев все гладил и гладил землю и подбирал осколки снарядов.

— Мы с вами давно знакомы, Глеб. Я помню, как, примостившись здесь на корточках, с головой вихрастой и удивительно молодой, Тарас Степанович писал вам в Москву, на Сокол. Он приговаривал, искоса поглядывая на меня: «У меня вот почти такой же мальчишка, как ты, только лет на восемь помоложе».

А теперь со мной говорит взрослый Глеб, чем-то в батьку, а чем-то, верно, в себя. Это хорошо, что вы ищете Тараса, — значит, вы его никогда не утратите.

Мы уходили с Мекензиевых, и я вспоминал насмешливый, глухой голос нашего солдатского генерала — Ивана Ефимовича Петрова. Он ведь командовал нашей дивизией под Одессой и здесь не забывал нас, появляясь на переднем крае.

— Горы снова вернутся к нам, стряхнут врагов. Не бойтесь, ребята, здесь сама земля помогает, море и скалы.

Тут же он отдавал приказы сухим солдатским языком и снова распахивал одним словом ворота в завтра…

И мы, протирая глаза, с удивлением видели, что все-таки есть гора, а не только высота 154, и это было необходимо, как глоток воздуха перед погружением в воду.

…Мы добрались до Севастополя «на попутке». Прошло несколько дней, каждый вечер я ходил с Глебом по городу и его окрестностям, а ранним утром в день отъезда мы поехали на мыс Херсонес. Мы бродили около 35-й батареи, вдоль Камышовой, Казацкой бухт.

Море шумело с запасом утренних сил, что-то перемещалось в нем, и казалось мне, что оно умеет хранить голоса, хоть однажды услышанные им. Оно шумело, разбиваясь о севастопольские скалы, и Глеб спросил, вернее, подумал вслух:

— Узнаю ли я когда-нибудь, что все-таки произошло здесь с отцом?

Александр Сушкевич и Глеб ходили по берегу. Глеб склонился над крутым обрывом и увидел, как о зубья малых скал дробится набегающая волна: одна, другая, третья. Каждая норовила прикоснуться, пораниться и вновь ожить, отбегая от скал. И не знал Глеб, что под одной из этих малых скал навеки похоронена вторая книжка Тараса Деева, обернутая в целлофан и брезент.

Она была завалена взрывом, сухая, сохранная, наполненная горячими мыслями и именами товарищей по Севастопольской обороне.

На первой страничке той подскальной книги было написано: «Сыну моему — Глебу».

И последняя запись была датирована необыкновенно — восьмым июля 1942 года…

Я ВЕРНУСЬ!

1

По тихой болградской улочке идут двое: светлоглазый, круглолицый юноша в гимнастерке и сапогах и высокая, черноволосая девушка с карими глазами. Они держатся за руки — кто их увидит?! Жара, на улице ни темного платка старухи, ни пестрого передника молодицы. У ворот белого одноэтажного дома стругает палку старый гагауз в высокой шапке, он складывает нож, медленно засовывает его за широкий красный пояс.

Лиляна поспешно выдергивает руку из пальцев Василия, говорит виновато:

— Добри ден, дядо Энвер!

Старик что-то бормочет под нос, уходит в сад, тщательно прикрывая калитку.

Вася щурит глаза, за густыми рыжеватыми ресницами прячется смех:

— Ты, кажется, стесняешься меня? Разве грех, что я оказался рядом?

Она доверчиво прикасается к широкой ладони Василия. Он понимает ее молчаливый ответ.

— В этом краю переселенцев, где мирно соседствуют болгары, молдаване, гагаузы и русские, уже привыкают и к доброму племени чапаевцев? Не так ли, милая?

Он снова берет ее за руку, теперь его голос срывается:

— Завтра уезжаю, Лиляна. Интересно и нужно, а все разлука, хоть и недолгая. Пришлешь мне весточку?

Темные глаза с тревогой смотрят на синеглазое, веснушчатое лицо.

— Ничего, правда? Месяц, другой, кончится моя чапаевская служба, вернусь за тобой, махнем в Рязань.

Девушка молчаливо кивает, губы ее едва шевелятся.

— На свадьбу позовем твою родню, друзей и прежде всего Бердовского, он такая душа!

— Ты ему уже рассказал про нас?

— Все, Лиляна, он понимает. Когда нашу дивизию перебросили сюда с Украины, я и подумать не мог, что тут может случиться со мной. Странно, в школе я по карте показывал Бессарабию, ты отделена была от меня каким-то грустным пунктиром. Казалось, схвати резинку и сотрешь этот зыбкий рубеж. Знал ли я, рязанский подсолнух, водя чернильным пальцем по карте, что под ним живой клад! Потом загадывал, как пройдут армейские годы. А кто мог бы представить?! Я сам меньше всего. Занесло меня к чапаевцам, нашел друга — Бердовского, потом тебя…

Василий наклонился и губами притронулся к густым волосам девушки. Они шли медленно, не укрываясь от солнца.

— Сыграем свадьбу, может, не очень шумную, нам тут и выпить лишнего не полагается, вдруг какой-нибудь Черномор украдет тебя. Граница — ничего не поделаешь…

— Васил, а как же с папой будет? Сердится. Я перед ним кругом виновата. Живу не в селе, в общежитии, учусь на заочном, для него и этого слишком много, требует венчания в церкви. Говорит: может, в Болгарии люди не так набожны, а у нас, переселенцев, сложились другие привычки.

Василий густо краснеет и останавливается, он не умеет спорить на ходу, да и в который раз наталкивается он на упрямство Лиляны.

— Ты ведь училась, понимаешь, нет его, нет…

— Согласна, что нет. Но для папы с мамой — есть. Я сама до шестнадцати лет верила, а веришь — страшно ослушаться. Все понимаю, вяжут они меня, но как ссора — мне и свет не мил, вот и уступаю. — Она выпускает руку Василия. — Сегодня крестят моего племянника. Ну, не в церковь, хоть к сестре поедем. Отец думал еще раз поговорить с тобой. Не серди его, съездим в Чишму?!

Василий спорит, потом решается:

— Хорошо, только повидаю Бердовского, скажу ему, куда и зачем отлучаюсь: он мне тут вроде батьки.

Через час встретились на автобусной остановке. Подошел милицейский уполномоченный, женщина с мальчишкой, высвистывавшим на дудочке пронзительный мотив. Василий говорил тихо, но резко, почти на ухо Лиляне, а женщина смотрела на них завистливо и неодобрительно:

— Пойми, ненавижу церковь. У меня, как на грех, бабка и дед лбы разбивали о паперть. И лупцевали за то, что я ни разу не перекрестил свой веснушчатый пионерский лоб. Ни разу я не переступил церковного порога, только любил пасхальную еду, но глотал слюни, а освященного в рот не брал. Терпел и гордился — все-таки шаг к стойкости. Вот Бердовский говорит, что всегда быть человеком очень трудно, но увлекательно. Наверное, я тогда начал это понимать.

Василий рассмеялся, Лиляна отвернулась.

— Милая, я же комсомольский руководитель, так значусь и у Бердовского, ребятам мозги прочищаю, могу ли я, даже тайком, оступиться?

— Упрямый, — с грустью сказала Лиляна.

— Верный, — возразил Василий.

Они ехали в автобусе. Девушка старалась глядеть в окно, чтобы Василий не заметил ее колебаний, а он не отрывал взгляда от ее смуглого, беспомощного лица.

— Совесть в человеке все: один раз ею поступлюсь, сам себе доверять не буду.

Он видел: у Лиляны глаза наполнились слезами. Оборвал разговор, вынул из кармана большой синий платок, уголком поймал слезу, скатившуюся по ее щеке.

— Разве солнце умеет плакать?

Она улыбнулась. Вложила свою руку в его ладонь.

— Я вот вернусь, все хорошо будет…

2

— Все уже пришли из церкви, обидятся, — упрекнула Лиляна.

Василий вслед за ней вошел в дом.

Вкруг низеньких столов — масичек — на циновках уселись гости, чинно переговариваясь, делали вид, что не заметили опоздавших. Ели руками праздничное блюдо — курбан, наливали вино в глиняные чашки.

Сестра Лиляны удобно сидела на кровати, держа на руках мальчика. На постели, на печке — грудой подарки: отрезы материи, платья, домотканые полотенца, вышитые рубахи.

Василий поздоровался с веселой, смешливой матерью и положил с ней рядом маленький костюмчик из шерсти.

— Это что же, Васил, — спросила Блага, — от политотдела?

— Конечно, будущему племяннику чапаевца, годится?

— Очень красиво.

В глубине комнаты за столом сидели родители Лиляны.

Старый Цанко Бочваров сурово смотрел, насупив густые брови, на Василия и дочь. Мать Рада кивнула им приветливо головой, потеснилась, посадила Василия рядом.

— Все служишь, — тихо сказал Бочваров, — а зачем? С кем воевать нужно? Такому здоровому парню надо виноград выращивать, за скотиной ходить, а ты время теряешь и живешь на народные деньги.

Старик говорил по-русски медленно, с трудом подбирая слова, мешая русские с болгарскими.

— Значит, служишь? — снова будто нехотя повторил он.

— Если вы, отец, научились думать не только о своем доме, но и о народных деньгах, вспомните: рядом королевская Румыния, ваш младший брат так и не вышел из сигуранцы — неужели это кажется вам малой платой? И фашисты в Болгарии не за тридевять земель, а им Гитлер только рукой махнет, откроют для него границы.

— Ну, с Гитлером договор и у нас.

— Вы большой политик, отец, а вот армию признавать не хотите.

— Я, парень, устал от военных, еще когда жили мы под румынским королем.

— Разве я похож на королевского офицера?

— То-то и горе, что ты и на офицера не похож. Парень как парень, а не у дел.

Рада Бочварова накладывала на тарелку курбан — рис с бараниной, пододвинула поближе блюдо с курицей, калачи с медом — у нее были щедрые, полные руки.

Разговор прервали две старухи — они затянули песню. Черные платки обтягивали головы, темные кофты, темные передники, потемневшие лица, как на иконах. Старухи сидели за столом напротив Бочварова и Василия.

Запели. Лиляна тихо переводила слова песни. Выходцами из Шумена были деды и бабки этих старух и Бочваровых. Их наделил тут землей генерал Инзов, тот самый, что благоволил к Пушкину во время его ссылки в Кишинев. История переплетала старух, Лиляну, Василия и маленького Ваню, заснувшего на руках молодой матери.

Высокие голоса, дрожащие, а старухи уверенные певуньи:

— Где же он, где же, дом твой высокий, где он, скажи?

Где, воевода, дом твой высокий, где он, скажи?

— Дом мой любимый — лес нелюдимый, вот он, мой дом!

Дом мой любимый — лес нелюдимый, вот он, мой дом.

— Где она, где же, Ангел, твоя ли старая мать?

Где, воевода, где же твоя старая мать?

— Ой ты, дружина, Стара-планина, — вот моя мать!

Ой ты, дружина, Стара-планина, — вот моя мать.

Старухи выводили грустный, однообразный мотив, после каждой строфы призадумывались, отдыхали. Потом вытирали краем платка углы губ. И опять откуда-то изнутри вытягивали вздрагивающую, но крепкую нить песни.

И в этой паузе Василий, меняя положение — у него затекли ноги от непривычного сидения на корточках, — тихо спросил у старого Бочварова:

— А что же песни-то болгарские — боевые? Народ и в песне себя защищал.

Но Бочваров оборвал Василия:

— Очень много агитируешь, может, дослушаем песню. — И пробормотал по-болгарски: — Не бие студено железо.

А старухи, покачиваясь, пели. И опять наступила пауза.

Василий встал, вышел из комнаты. Во дворе в самом углу у ограды он увидел черного стриженого барана, поодаль стоял черный мордатый бычок, с глазами-сливинами, а вокруг них прохаживалась белая утка. В воротах появился старик, он нес на плече кошулю с фруктами, его почтительно встретил старый Бочваров, — потом повернулся к Василию.

Темнолицый, со следами ожога на правой щеке, Бочваров стоял не сутулясь, широко расставив ноги, и, будто впервые, разглядывал Василия. А Василий гладил мягкую, теплую морду бычка и чувствовал под своей рукой его трепещущие большие ноздри.

Бочваров насупился:

— Очи пылни, руци праздни.

Василий покраснел от досады, но промолчал.

— Знаешь ли ты мой род, парень?

— Знаю, вы такой же кузнец, как и дед мой.

Бычок доверчиво терся мордой о его руку.

«До чего же трудно даже самое простое дается человеку!» — с грустью подумал Василий.

— Да, я был ковач, теперь рука сохнет, работают дети. Я свыкся с мыслью, что Лиляна пойдет за военного, но нарушать обычая не могу: только через церковь ты станешь ее мужем, или, как говорят, вон бог, а вон порог! Ты понял?

— Отец, никогда я не переступлю порога церкви, ведь я ношу вот это! — Василий показал на гимнастерку. — Солдатская одежда требует правды, поймите ж и вы меня.

— Даже ради Лиляны не пойдешь в церковь?

Бочваров вошел в дом. Заиграла гайда, на басовом фоне разбегались озорные голоса — высокие, переливчатые.

Из дому выбежала Лиляна, лицо ее раскраснелось от волнения и духоты, голос дрожал:

— Поссорились? Отец не велел сегодня возвращаться с тобой в Болград, а мне так хотелось!

Она стояла перед ним растерянная, беспомощная.

Он обнял ее за плечи:

— Я скоро вернусь, милая, и мы выиграем эту маленькую битву с отцом. Что делать? Видно, пунктир прошел не только по карте, но и через души, мы по-разному жили…

Субботний вечер угасал. Лиляна стояла у каменной ограды и смотрела вслед Василию, парню из Рязани, которого чапаевская служба закинула в этот далекий край и свела с ней. Она долго стояла в сгущавшихся сумерках и едва различала дорогу, на которой уже никого не было. А в ушах у нее все звучало: «Я вернусь, милая…»

3

Василий Казанцев крепко спал, но вдруг постель качнуло, стекла задребезжали, и ему приснился вулкан, выбрасывающий багровые клубы дыма. Земля поднялась волнами.

И во сне Василий подумал: «Какой противный сон!»

Комната ходуном ходила, выпала оконная рама, грохотало на земле и в небе. В секунду он был на ногах, оделся, пересек улочку. Над Болградом шел воздушный бой, кричали в домах испуганные женщины, по улицам бежали мужчины, военные. Ревели моторы, прожекторы холодными световыми пальцами притрагивались к клубку машин, ввинчивавшихся в небо.

В политотделе Бердовский спокойно отдавал приказания. Его то и дело вызывали к телефону, приходили посыльные, прибегали растерянные люди, он отвечал быстро, точно, только иногда останавливался на полуфразе, вслушиваясь в грохот зениток, — видно, оценивал их силу. Василия взял за плечо, подвел к карте. И тогда Василий увидел: под глазом у Бердовского пульсирует тонкая жилка, только она и говорила на его лице, что война — это страшная штука. Он, прошедший гражданскую, знал, как велики испытания, которые обрушатся на каждого солдата и офицера, и ни на мгновение не тешил себя иллюзиями.

Бердовский показал Василию по карте, что происходит на фронте 25-й дивизии в эти первые часы еще не объявленной в Советском Союзе, но уже шедшей войны.

— Некоторые командиры говорят о пограничном инциденте. Это не так. Бои идут у озера Кагул, туда в Тридцать первый полк ты и выедешь. Останешься в батальоне капитана Татьяна. У него, к сожалению, политработников маловато — людей пораспустили в отпуска. Двести шестьдесят третий полк спешит к Оанче, на Дунай, там враг форсировал реку, батальон Пятьдесят четвертого полка уже дерется бок о бок с пограничниками, они опрокидывают врага в Прут.

Коренастый, широкоплечий, с большим лбом, спокойным взглядом, он был готов к отражению любых напастей, и Василию в эту минуту тяжело было отрываться от него, надежного, сильного, к чьим советам и указаниям он так привык.

Бердовский подошел к столу.

— Вот пакет, передашь командиру полка, а Татьяну скажи: верю, что у него, горца, чапаевская хватка. В решающий момент толчок должен приходить изнутри, у нас есть традиция — живая, ощутимая…

Василий мчался на мотоцикле по битому стеклу, по искрошенным камням, мимо шагавших в походном строю бойцов, бледных, испуганных женщин. За один час люди проделали долгий путь из мирной ночи в тревожное, ранящее утро войны.

Василий думал о Лиляне: «Что будет с ней? Я вчера был слишком прав, в этом споре со старым Бочваровым. Слишком! Наверное, шестое чувство било во мне тревогу. Но, Лиляна моя, я ведь вернусь. Я не дам всякой вражине снова нарисовать нелепые линии на карте, я вернусь!»

Это было похоже на заклятие, но Василий ничего не мог поделать с собой.

4

Капитан лежал на дне небольшой воронки и пересохшими губами жадно ловил воздух. Большие, блестящие глаза Татьяна глубоко запали, он ослабел от потери крови.

— Казанцев, друг, пусть здесь останутся только люди из первой роты. Остальных отводи к церкви. Займите ее — все-таки крепость. Продержитесь до утра — и баста! И тогда, считай, приказ выполнен, ведь сутки на исходе. Значит, наши успеют переправиться через Царьградское гирло, окопаются у Днестровского лимана.

Он говорил с придыханием, чуть картавя, с трудом выталкивая каждое слово.

Лицо его, бледное, покрытое потом, обрамленное иссиня-черными волосами, вдруг осунулось — Татьян потерял сознание. Василий и двое бойцов выхватили его, беспомощного, легкого, прямо из-под снова лезшего врага.

Потом короткие перебежки под огнем. Отстреливались.

Казанцев, когда разом бросались на землю, прикрывал капитана своим телом.

В голове все путалось, на какое-то мгновение Василию показалось, что это он смертельно ранен и больше не поднимется. Касаясь осторожно головы Татьяна, он думал еще о том, что Татьян чем-то похож на Лиляну, она часто говорила: «Мы, болгары, схожи с кавказцами, не правда ли?» И читала вслух «Мцыри»…

Татьян приходил в сознание, говорил что-то, может, и по-русски, но невнятно, а может, на своем языке, и снова впадал в забытье. Его густые волосы слиплись на лбу от крови и пота, растрескавшиеся губы кровоточили.

Василий хотел пить, но если б у него был и один глоток воды, он бы влил его в рот умирающего командира.

Сколько атак сегодня отбито? Этого уже никто не знал…

Они заняли церковь, их охватила прохлада камня. Казанцев сразу протрезвел от зноя, стряхнул бред последних часов. Он отдавал приказания горсточке бойцов, пробившихся с ним в эту крепость. И вдруг мелькнуло: «Я все-таки пришел в церковь, но чтоб сразиться».

Татьян умирал. Василий стал перед ним на колени и приник к своему командиру, чтоб услышать его шепот.

— Подкова замкнулась — мы в кольце. Держитесь, ребята, это крепость. Окружили Чапаева, а он…

Татьян снова потерял сознание. Когда Василий спустя час подошел к нему, увидел: Татьян мертв.

Наступило утро. Василий очнулся от забытья. Сквозь узкие окна просачивался рассвет. Правая рука висела плетью и тянула вниз, левой он держал наган. Вчера он еще стрелял раненой рукой, за ночь она распухла, посинела.

Володя Ногаец, которому он после первых дней боев на берегу озера Кагул, всего четыре недели назад, вручал комсомольский билет, собирал для него патроны, у мертвых. Румыны обложили церковь со всех сторон.

Над ухом голос Ногайца:

— А что, лейтенант, чапаевцы им дорого обошлись! Идиоты — их тут тысячи, королевских холуев.

Маленький и ловкий, он, неведомо как, подобрался к высоко расположенному церковному окну.

— Тьма их, нас — раз, два и обчелся, а они топчутся. — И упал навзничь.

Автоматчик бил и бил в окно. Уже не в Володю, а в богоматерь или какую-то святую — вышиб у нее длинное око.

Василий сидел, прислонившись к стене. Он положил наган на каменный пол, подтянул к себе гранату. От церковного входа его отделяло всего несколько шагов.

Теперь он уже хотел, чтобы враги показались на паперти, в церкви оставались только мертвые да тяжелораненые. Кто-то хрипел, стонал — может, он сам. «Надо скорее кончать, иначе потеряю сознание. Только не это. Вот куда может привести война, куда даже свадьба не затянула!»

Он боялся пошевелиться, чтобы не усилилась и без того нестерпимая боль в руке. Он уже слышал голоса, грохот шагов — наверное, идиоты, волокут с собой пулемет.

Дверь заскрипела, он закричал:

— Я вернусь, Лиляна! — и метнул гранату.

Церковь загудела. Василий лежал простертый на полу.

* * *

Дивизия занимала позиции у Днестровского лимана. Бердовский молча выслушал известие о гибели Татьяна и его батальона. Он только на мгновение прижал маленькую жилку, которая дрожала под глазом.

В тот вечер новому пополнению он рассказывал о Татьяне и его людях:

— Ведь у каждого из них есть близкие, а они жизнь отдали, чтобы спасти дивизию! Как же после этого мы должны драться!

Потом Бердовский сказал несколько слов о Василии Казанцеве, долго говорить не мог: пополнение готовилось к бою… Но когда Бердовский умолк, он увидел живые, полные ожидания и надежд глаза Василия.

— Вы ранены, подполковник? — Он услыхал ломкий, мальчишеский голос.

— Может быть, — ответил Бердовский. Он не мог ничего поделать с этой предательской жилкой, ее приходилось придерживать пальцем.

Синие глаза на загорелом мальчишеском лице смотрели теперь строго.

Рядовой Александр Сушкевич сказал:

— Если бы вы меня послали к Татьяну и я знал, что там произойдет… Если бы вы приказали, я сейчас же…

Мальчишка из нового пополнения понял, что мучало Бердовского, понял и шагнул к нему навстречу, глядя с доверием в его лицо синими глазами рязанца…

СНОВА ИВАН

Темная степная ночь. Состав остановился посреди степи, дернулся раз-другой, лязгнули буфера. Раскрылись двери вагонов.

Сгружались в темноту. Прыгали на землю по двое, по трое, передавали ящики с патронами и снарядами из рук в руки.

И тогда услышали: степь звенит. Они, люди, шептались, а кузнечики, еще не расстрелянные королевскими войсками, не потоптанные немецким сапогом, хозяйничали в свежей ночи.

После духоты теплушек степная ночь ошеломляла. Приказания, отданные шепотом, звучали как просьбы.

Еще не освоились с темнотой, со степью, ухнули поблизости орудия, высверкнуло в небе яркое и мгновенно исчезло.

— Что это? — спрашивали друг друга. — Они или мы?

Пробегали мимо черные, мешковатые фигуры, говорили на бегу:

— Прибыло пополнение. С ходу в бой. Поскорее бы.

Хриплый высокий голос негромко, но отчетливо произнес:

— Нужно быстро вырыть окопы.

Роздали лопаты.

— С землей и в темноте столкуемся, своя все-таки!

Снова команда. Прошли несколько десятков шагов, выстроились в каре. Посредине стоял высокий человек, над ним чернело знамя. Командир у знамени заговорил: про великую войну, Отечественную. Каждое слово пружинила темнота, наполняла чистым воздухом ночной степи. Тарасу показалось, что это к нему обращается знакомый голос, окликает: «Слушай, старый чапаевец!»

Голос басовый, звучный, хоть говорит командир и не в полную силу.

— Может, знамя не видно вам, но я его наизусть знаю — выцветшее, продырявленное. Имя на нем Чапаева, он его в руки брал! Знамени этому столько же лет, сколько Революции. Клянитесь!..

Тарас улыбался, слушая голос старого степного воина. Двадцать лет минуло с той поры, как, еще мальчишкой, Тарас вернулся с Юго-Западного фронта, и вдруг в этой ночи растаяли годы — живучий народ!

А голос креп:

— Пробито пулей Колчака, белоказачьим свинцом. В него стреляли Толстов, Сладков, Бородин. На нем следы пороха пилсудчиков, Рыдз-Смиглы и самого черта. Оно все помнит, знамя!

Голос клеймил гитлеровцев и обращался к тем юным, что стояли рядом с Тарасом молча, неподвижно:

— Нельзя обмарать такое знамя.

Голос замолк. Он прозвучал сердито, почти грубо. И он был прав, этот честный служака.

После паузы, которая здесь без света луны или даже нескольких звезд показалась нестерпимо долгой, снова заговорил человек у знамени:

— Клянитесь Родине, Чапаю прогнать Гитлера с нашей земли!

И Тарас поклялся своему старому знамени. Поклялись: снайпер-сержант Люда Павличенко, Сева из Одессы, рядовой Леня Киценко — все, с кем Тарас уже свел знакомство в теплушках и кого еще не узнал по именам и судьбам, — не щадить своей жизни, как не щадил ее Чапай.

Тот же голос у знамени произнес:

— И помнить должны, какая вам оказана честь. Вы теперь бойцы и командиры Двадцать пятой, имени Василия Чапаева, дивизии… Она приняла бой в первую же ночь войны. Шла эта ночь через Кагул, Болград, Рени. Мы дрались на границе до восемнадцатого июля, держали сто шестьдесят километров на Дунае и Пруте. А теперь, — безо всякого перехода сказал тот же бас, — берите лопаты, пошли окопы рыть!

Тяжело поддавалась ссохшаяся степная земля, но кто из бойцов знал, что покажется она пухом по сравнению со скалами Севастополя!

Копали всю ночь, тихо переговаривались. Саднило руки, болела спина, хотелось пить и спать. Но копали. Только иногда слышалась жалоба:

— Неужто и закурить нельзя?!

А поблизости перекатывалось огромное и круглое, обрывалось в скрежете — это артиллерия раскалывала ночь.

На рассвете вглядывались друг в друга полуприкрытыми от усталости глазами. Волосы прилипли ко лбу, лица измазаны землей.

Тарас огляделся: что же, окопы были вырыты. Среди бойцов нового пополнения сновали командиры и показывали, как выровнять бруствер. Подкатывали пулеметы, подъехала полковая кухня. И тут Тараса, на минуту присевшего на край окопа, окликнул седой майор, с широкой грудью, большими руками.

— Тарас Деев?

— Слушаю. — Тарас встал, вытянулся.

— Не признали, значит.

Голос уже знаком Тарасу по этой непроглядной ночи, тот же рокочущий бас, только выполосканный утренним светом.

И вдруг команда:

— По окопам!

Тарас спрыгнул в окоп, майор вслед за ним.

— Пошли, товарищ капитан.

Они пробирались между наваленными ящиками и мешками, мимо людей, растянувшихся в изнеможении на дне окопа и присевших на корточки, майор говорил, видимо волнуясь, раздергивая седые усы:

— Перед вами человек, известный вам лично.

Тарас смотрел в светлые выцветшие глаза, на плешивую голову — майор снял фуражку, — и никого это простодушное, взволнованное лицо ему не напоминало. Только в походке, в массивной, большой фигуре, которая двигалась с ним рядом, было что-то давно знакомое.

— Не узнаю. Вы уж извините меня.

— Чего уж там, если меня так разукрасила история жизни. Даже ты не признал меня.

Тарас нес шинель и вещевой мешок, он еле поспевал за седым майором, а тот вел его все дальше и дальше по ходам сообщения.

— Никак не признаешь?

Он говорил неторопливо, но шагал быстро и широко.

— А если спрошу тебя: ты, брат, воевал в одна тысяча девятьсот восемнадцатом году в Уральских степях?

— Да.

— Знакома ли тебе река Большой Иргиз?

— Еще бы, я ведь родился на ее берегу!

Майор остановился и почти выкрикнул:

— А знал ли ты дурака, который днем воевал, а ночью богу молился?

— Иван! — закричал Тарас, швырнув на землю мешок и шинель, и обнял старого майора.

— Иван-то Иван, а вот какого прозвища? Чугунок, Цветок иль Казачок?

— Того самого, какое не слышу от тебя, Голубок ты, родняга! Смотрю, псалмы не поешь, но говорить торжественно большой мастер.

— А у тебя лицо ни капельки не изменилось. Только чуток морщинок под глаза набежало, да стал настоящим мужчиной, а не травинкой-былинкой, как тогда.

— Неужели, Голубок, ты с той поры все в дивизии?

— С той самой. После войны с белополяками мы осели на Полтавщине. Я занимался военным хозяйством, подучили меня изрядно, поездил, окончательно стал военным человеком. Женился, сыны у меня. Один воюет. А в дивизии есть еще несколько старых чапаевцев, не знаю только, знакомы ли тебе.

Они снова шагали рядом.

— Веду тебя к участнику гражданской войны, заместителю начальника политотдела Бердовскому, у него тебе и работать. Ума — палата, смелости не занимать. Тебе с ним хорошо будет, вот увидишь. Он вроде нашего комиссара Таля, голова. Помнишь?

И Тарас вспомнил, как молился старообрядец Голубок — смелый боец и наивная душа — посреди степи. Опять вокруг была степь, да другая.

— А псалмы забыл?

— Все помню, они красивые, теперь без веры тебе говорю, сильные псалмы. Сочиняли ведь их люди — не боги. Но до чего же я от них дурел…

— Ты меня не агитируй.

— Ну, агитировать будешь ты, Тараска. И в пятнадцать лет ты был смышленый, а под сорок наверняка чистый философ. У тебя и образования прибавилось высшего, и опыта. Я ведь тебя в списке нашел, много у тебя дельной биографии: инженер, коммунист — займешься своим политическим делом, а бывалого чапаевца, да еще сравнительно молодого, здесь примут всей душой. Так что поздравляю с возвращением в боевую семью, — неожиданно торжественно сказал седой, морщинистый Голубок.

Он поклонился Тарасу, степи и поднимавшемуся на горизонте яркому шару.

— Узнаю характер. — Тарас обнял старого товарища за плечи. — Говорят, война — разлучница, а ведь она и сводит старых друзей.

В это время первый снаряд просвистел над их головами и разорвался далеко за окопами. Тарас подался в сторону, побледнел, а Голубок тихо сказал:

— Пошли, друг, это не наш. Я вот уже и привык, а тебе еще в новинку. Что же, ты только начинаешь заново воевать. Так что она сводит, а если выйдет — и разведет в секунду. Вот почему я поторопился разыскать тебя и сам вызвался привести к Бердовскому. А то обидно было бы разбрестись, так и не поглядев, как ты подрос.

Голубок приглушенно засмеялся и тут же швырнул Тараса на дно окопа и навалился на него всем своим большим, тяжелым телом. Раздался грохот, разрывающий барабанные перепонки. Края окопа обвалились и засыпали Голубка и Тараса. Они поднялись оглушенные, выпачканные. Тарас в первые минуты плохо слышал, а Голубок растерянно развел руками. Его шатало.

— Ну вот, — сказал он наконец с трудом, — я и так контуженый, лишался языка, а теперь и вовсе разучусь команду подавать.

И они почти бегом направились туда, где находился блиндаж Бердовского.

АТАКА

— Вы заметили — у королевских войск появилась немецкая аккуратность. Атакуют в главном направлении по хронометру: завтрак — атака, обед — атака, середина дня, а вы отбиваете четвертую, капитан.

Фрол Гроссман за несколько минут обжился на НП Ковтуна, попыхивает трубкой, что-то высчитывает, звонит своим наблюдателям, опять высчитывает, кивает головой — он улыбается. Уверен подполковник: его артиллерия накроет наступающих. Сухощавый, небольшого роста, с пронзительно умными глазами, он очень подвижен, сгусток силы и энергии.

Ковтун переговаривается по телефону со своим начальником штаба Бровиаком. Положение крайне тревожное, второй батальон почти весь уничтожен, остатки его отходят, отстреливаясь, но даже патроны на исходе.

Уже вторые сутки не удается поспать, но у Ковтуна, как всегда, вид подтянутый, он тщательно побрит. Волевое лицо резко подчеркнуто несколькими глубокими морщинами — у губ, на лбу. Бывший штабист, он недавно назначен командиром 287-го полка, к людям уже пригляделся, но вот знают ли хорошо они своего командира? Иногда он чувствует на себе испытующий взгляд комиссара Балашова: «Как ты, новый, себя покажешь?»

Каждый день наведываются комдив Иван Петров и этот искусный артиллерист с необыкновенно звучным, красивым голосом и завидным чувством юмора.

Они-то ему доверяют, стараются помочь: ведь его полк, пришедший в Чапаевскую дивизию из 51-й, находится на главном направлении.

Ковтун знает: вслед за Гроссманом пожалует и генерал. Он всегда в полках.

Входит Петров, на пенсне густым слоем пыль, его «пикап» проскочил пристрелянную румынами дорогу, и сухая, поднятая взрывом земля, взвихрилась над комдивом, запорошила его плечи, фуражку, лицо. Он быстро протирает платком пенсне, вопросительно смотрит на Ковтуна.

— Вы заметили: когда солдат роет себе окопы сам, он их лучше держит. Легко отдают здесь, под Одессой, окопы, которые рыли колонисты.

Ковтун докладывает:

— Положение на участке второго батальона угрожающее, главный удар направлен против пятой роты. На каждого бойца приходится чуть ли не сотня румын. Осталось человек девять. Румыны уже в наших окопах, обороняться некому.

Петров слушает, разглядывая в бинокль, как румынские пехотинцы распространились по скату высоты.

Ковтун продолжает быстро и четко:

— Приказал контратаковать саперной роте и комендантской команде, других резервов не имею.

Шелестя пролетел снаряд. Петров продолжал рассматривать высоту. Гроссман спокойно переговаривался по телефону с командиром артдивизиона. Ковтун взглянул на Петрова. Снаряд разорвался, и дрогнули бревна наката, осыпалась земля.

Ковтун приложил бинокль к глазам. Снова грохнуло совсем рядом.

— Товарищ комдив, я очень прошу. На НП опасно. Мы с утра так сблизились с противником. Вам бы уехать.

— Избавиться хочешь, не выйдет.

Петров пристально смотрит в бинокль. Ясно видно: медленно отходит редкая цепочка — остатки второго батальона. Маленькие фигурки отстреливаются, падают. Вот упал еще один, рванулся назад другой, упал. У Петрова слегка подергивается голова. Старая контузия дает о себе знать.

Снова перелет. Гроссман говорит:

— Румыны — плохие артиллеристы. Да вот снарядов у них много.

Сквозь зубы Петров отрывисто бросает:

— Очень серьезное дело.

Еще трое из отходивших вскинули винтовки, но только один успел выстрелить. Серые мундиры затопили их — катились, как темноводная река, прорвавшая плотину.

— Задержите румын часа на два, и я что-нибудь подброшу вам. Надо удержать во что бы то ни стало. Отдадим высоту — все полетит к черту.

И подполковнику, который опять отдавал распоряжение по телефону:

— Гроссман, сюда переключайте огонь дивизии. И немедленно.

Сильный голос ответил:

— Я это уже делаю.

Прошла минута, другая, река наползала, серые мундиры катились вперед, но вот легли разрывы в самой гуще потока. Вырос столб земли, другой, поднял вверх фигурки врагов.

Ковтун схватил фуражку, отдал честь Петрову и, пробормотав: «Разрешите», покинул наблюдательный пункт.

Он выбежал стремительно, вскочил на уже оседланную лошадь, которая была привязана к шесту, — ординарец поспешно отвязал ее.

Капитан Ковтун галопом поскакал к развернувшейся для контратаки роте саперов. Рота шла быстрым, маршевым шагом. Он опередил ее. В этот момент он уже не думал о том, что Петров и Гроссман видят его и роту саперов; наверное, комдив недоумевает, куда это Ковтун бросился, оставив управление полком на него, Петрова.

Видел Ковтун только бойцов в выгоревших гимнастерках, потрескавшихся, запыленных сапогах, темно блестевших касках. Они шли все быстрее и быстрее, а он скакал вдоль цепи, говорил им:

— Ударим дружно! Пуле не кланяйся. Главное — напористо… Ошарашим! Чапаевцы, вперед!..

И вот саперы уже бегут, свистят пули, лошадь трудно удержать, ей дай только знак — и она понесет, ошалев от выстрелов, которые метят в Ковтуна, в его большую светло-серую кобылу.

Они бежали вперед, эти семьдесят человек, их становилось все меньше — то один, то другой падал. Но капитан подъезжал к командирам взводов и говорил:

— Ребята, ударим в штыки!

И когда должны были столкнуться сотни серых мундиров и несколько десятков саперов, румыны замедлили движение, передние ряды стали упираться, за ними приостановилось движение шедших сзади. Они все чаще припадали к земле, и, когда Ковтун что-то выкрикнул и поскакал, стреляя из винтовки, саперы бросились за ним и смяли растерявшихся румын.

И покатились вспять мутные, серые волны наступавших, они убыстряли свое движение назад, и тогда саперы очутились в окопах. Короткая схватка — и румыны оказались за редкой посадкой, на краю которой находились окопы второго батальона, почти целиком истребленного здесь.

Ковтун видел, как румыны в стремительном бегстве своем перехлестнули посадку. Отдав распоряжение засевшим в окопах саперам приготовиться к контратаке, он поскакал назад.

Вдогонку ему из-за посадки стрелял пулемет, но капитан уже подъезжал к своему наблюдательному пункту. Почему-то казалось ему, что прошло очень много времени и Петров, должно быть, уехал, хотя он понимал, что Иван Ефимович никак не мог уехать и наверняка вместе с Гроссманом видел все, что произошло на краю посадки.

Артиллерия Гроссмана громила румын до последнего момента подхода к ним саперов. И сам Фрол Гроссман корректировал эту стрельбу. Только теперь Ковтун понял, что натиск его саперов совпал с гигантским огневым ударом, который обрушил на противника подполковник. Поэтому семьдесят саперов и могли приостановить всю махину двухтысячного наступления.

Ковтун соскочил с лошади, ординарец принял ее. Тяжело вздымались бока, светло-серая кобыла взмокла, потемнела, глаза ее налились кровью. Лошадь вскидывала голову, всхрапывала, мелко дрожали мускулы на сухих ногах.

Ординарец Прохор Киселев сочувственно заметил:

— Ведь чуяла — смерть за гриву хватает. Теперь переживает, нервная.

Ковтун погладил морду кобылы. Его гимнастерка на груди и у ворота промокла от пота, хоть выжимай. Он обдернул ее, прошел на НП.

Генерал Петров говорил по телефону с соседом Ковтуна; положив трубку, резко спросил:

— Вы что, как Скобелев, на белом коне в атаку бросаетесь?!

И, не дожидаясь ответа, подошел к Ковтуну, посмотрел на него пристально: «Мол, как чувствуешь себя, герой?»

— За то, что восстановили положение, — спасибо. Но за то, что бросили полк и не доложили о своих намерениях, а мне пришлось брать управление на себя, — объявляю выговор.

В голубых глазах светилось удовольствие, но лицо было строгим, и Петров нервно пощипывал свои небольшие усы.

А Гроссман снова отдавал приказания своим артиллеристам. Теперь они били через посадку по отступающему противнику.

Петров сказал:

— Твой начальник штаба Бровчак тут доложил по телефону: наступала вторая гвардейская, имени короля Михая дивизия.

Когда Гроссман отошел от телефона, Петров обратился к нему:

— А ведь молодец капитан, ничего не скажешь! Как твое мнение, Гроссман?

— Ну, если мое, скажу: я бы выговора ему не объявлял, на его месте поступил бы так же.

— Это мне известно, ты и на своем так поступаешь.

— И вы, Иван Ефимович, даже сегодня сами так действовали, — рассмеялся Фрол Гроссман.

— До вечера, — сказал Петров, пропустив замечание Гроссмана мимо ушей. — Поехали, подполковник, к Мухамедьярову. Поехали. Там неблагополучно. — И дотронулся до плеча Ковтуна: — А солдаты вам теперь будут верить, как Чапаеву. Да, да… А то ведь в спину величали штабной крысой, — рассмеялся Петров. — Теперь ты им дал предметный урок, как одному против семерых не только устоять, но и опрокинуть врага на лопатки. Но прошу запомнить, что вы, капитан, командуете полком, а не ротой. Эксперимент не повторяйте.

Дружески кивнул Гроссман, сел в машину комдива. Петров вскочил на подножку «пикапа» и уехал — такая была у него странная манера ездить, стоя на подножке своей быстрой, юркой машины.

АНКА-ПУЛЕМЕТЧИЦА

1

— Так вы продаете билет?

— Почему — продаю? Сама хочу смотреть. Мне очень интересно, что будет.

— Может, вы видели пятнадцать раз?

— Откуда вы догадались?

— Сам ходил столько же, и каждый раз вы попадались мне на глаза.

Веселый, рыжеволосый протянул ей руку:

— Меня зовут Сева, а вас?

Стриженная под челку девчонка с каштановыми волосами и матовым круглым лицом очень довольна: такой большой парень к ней обращается на «вы». Но едва рыжего, долговязого оттерла прихлынувшая толпа зрителей, она юркнула в самую гущу, чтобы не продолжать никчемный разговор.

Растолкав всех корзиной и локтями, в середине толпы очутилась растрепанная, черноволосая женщина. Она ухватила за борт пиджака растерявшегося франтоватого парня, оттолкнула от девушки, с которой пришел он в кино, и затараторила:

— Я же вижу, вам нужны цветы. Вот розочка: красные, пышные розочки для вашей…

Нина уселась на свое место. Она любила ходить в кино одна, без подруг. И сразу вокруг изменялось все. Вместе со всадником в чернокрылой бурке она мчалась по степи — дух захватывало от полета!

Человек-душа, человек-огонь не спал ночь, и она не спала, обдумывая бой. И отражала психическую атаку каппелевцев — они шли во весь рост, держа наперевес винтовки с примкнутыми штыками. Отличное обмундирование, нарядные флажки, блестящие сапоги — лощеное офицерье, и потому особенно страшное. И хотя Нина родилась после революции и в Одессе про офицеров говорили: «Когда-то жили-были и такие», она все равно пугалась: сомкнув строй, надвигались беляки на лучшего чапаевского солдата — Анку.

Познакомилась с Анкой, когда жила еще в детдоме. Вместе с мальчишками Нина вбежала в зал, приплясывая и смеясь: новый фильм — это всегда забавно. Но кончился сеанс, зажгли свет и все разошлись, а она продолжала сидеть, глядя на экран. Думала впервые о себе и об Анке, милой, почти домашней.

Мальчишки охотно играли в Чапаева и в его ординарца Петьку, Нина ни в кого не хотела играть. Она полюбила отважную и пугливую женщину с экрана. Анна не кричала, не суетилась, только прищурила глаза, когда двинулись каппелевцы, и косила их очередями.

И все правда: ее пытливые руки пулеметчика, ее нежность к Петьке, такая затаенная, и мягкий овал лица, и длинные волосы.

Но было бы смешно завести прическу на небольшой, круглой, мальчишеской голове.

На уроке, неожиданно для самой себя, попросила учительницу рассказать об Анке. Учительница только руками развела. Потом отошла от доски, где писала тему сочинения, вытерла платком руки, мел набился под ногти, запудрил даже морщинки на лице, и Нина впервые подумала: что же делает старая учительница, уйдя из школы? А та отвечала:

— Ну что ты, Нинок?! В жизни все иначе. И не она отбивалась с Чапаевым от казаков в Лбищенске. Это придумано, и очень хорошо.

— Разве можно придумать человека? — огорчилась Нина.

Ребята насторожились, отодвинули учебники — слыханное ли дело, чтобы на уроке заговорили о фильме.

— Конечно, в гражданскую и у Чапаева санитарки, сестры были, даже женщины-стрелки, но такой вот Анки…

— Была, — тихо, почти про себя сказала девочка с челкой, а учительница продолжала:

— Про нее Дмитрий Фурманов в своей книге и не вспоминает. Он же был у Чапаева комиссаром, а в фильме назван Федором Клычковым…

Учительница говорила обстоятельно — видно, и ее фильм взял за живое. Но Нина решила сама все разузнать, она не могла смириться с тем, что вот Анки и вовсе не было.

Достала книгу Фурманова и в необыкновенно торжественном настроении отправилась на берег моря. Усевшись на большой круглый камень, долго листала книгу, водила пальцем по строчкам, чтобы не пропустить дорогое имя, — но Анку так и не нашла. Прочла повесть. Ее расстроила печальная участь Маруси Рябининой — умерла она совсем молодой, так мало повоевав.

Много воды утекло с той поры, как сидела Нина одна на берегу, раздумывая об Анке, но внесла она в жизнь Нины какое-то беспокойство — не случайно и Петька не мог обойтись без такой подруги. И всегда в решительную минуту Анка — родной человек — что-то очень важное подсказывала ей.

В начале тридцать девятого года так горько было — пала республиканская Испания, но вспомнилась Анка, и Нина научилась разбирать и собирать винтовку, стреляла из нее, все свободное время пропадала в подшефной воинской части и уговорила командира взвода подпустить ее к пулемету.

На фабрике, где теперь работала Нина, над ней добродушно потешались. Едва она появлялась в цехе, как подружка Ксана, высокая, зеленоглазая, кричала ей:

— Привет пулеметчику!

И все женщины смеялись. В спецовке Нина казалась еще меньше, она тонула в широком синем балахоне, и было непонятно, чего хотела маленькая фанговщица, почему не хватало ей всех одесских радостей и понадобился пулемет как наука и забава.

Ксана не унималась. Она любила комендора Сеньку и поучала Нину:

— Куда тебе, милочка, до Сеньки! — Ксана перекатывала во рту прозрачную конфету и от этого говорила со смаком: — У него служба флотская. Все-таки нам Черное море — это рыбка, луна и соревнование по гребле, а ему — служба! Черное море — граница, тут тебе и фашистская Болгария, и Турция — не игрушки! Комендор не последний человек на корабле, а в случае тревоги даже самый первый. У Сеньки на руках не мускулы, а загляденье, — бахвалилась Ксана, — он твою пушку выкатит одной рукой. А ты что? Пофорсить хочешь? Ни у тебя службы, ни от этого пулеметного дела толку. Айда со мной на курсы модного шитья. Такие фасончики оторвем!

Нина отмахнулась от Ксаны:

— Я уже навышивалась и накроилась в детдоме. И хватит рисовать мне важную птицу комендора.

Они спорили в обеденный перерыв и так гремели ложками, что все в столовой оборачивались, тогда они замолкали. В общежитии на них уже никто не обращал внимания, а Нина сердилась, что Ксана ко всему приплетала своего комендора, которому Нина втайне завидовала: артиллерист, морская форма, на бескозырке золотом имя корабля.

Ксана, рассказывая о Сеньке, зачем-то щурила, а то и вовсе закрывала глаза, и это очень раздражало Нину.

По вечерам Ксана часто исчезала из общежития — это означало, что корабль, на котором служил Сеня, пришел в Одессу.

Однажды Ксана после комсомольского собрания выкатила на стол президиума игрушечную пушку и громко объявила:

— Это нашей малявочке премия за отличную службу в цехе, стахановские нормы и…

Пушечка неожиданно громко выстрелила, на нитке выкатилось черное ядро, и все захлопали.

Нина сказала:

— Детский сад. Оставьте ваши одесские штучки.

И перестала говорить с Ксаной.

В подшефной части с ней занимался сам командир пулеметного взвода, потом ездила она за город, стреляла на полигоне. И осенью положила перед Ксаной бумажку об окончании курса наук и практических занятий пулеметчиком Ниной Ониловой.

Ксана неожиданно заговорила о другом:

— Ты же живешь в Одессе, можешь поинтересоваться, как девушки время проводят. У Сени есть друзья-комендоры, хотят говорить с тобой. Я им уши прожужжала, они уже знают, что ты объявила им соревнование по пушке. Уйдут в плавание — письмо получишь, с красивой маркой, придут в порт — потанцуешь, ведь тебе уже девятнадцать.

…Теперь Нина смотрела на экран: красивая большая Анна полюбила Петьку, а все-таки стеснялась его.

Снова шли цепи каппелевцев и растрепались на ветру волосы Анны, а она стреляла и стреляла. Хоть и страшно ей было за себя и Петьку, за Чапаева. И как же близко она подпустила к себе врагов! Ближе, чем полагалось по уставу, а может, тогда еще и устава не было?!

Нина уже подробно разбиралась в происходящем на экране, и еще больше нравилась ей Анка, даже страшные события не могли смять такую…

Нина привыкла к особому запаху металла, она знала — пулемет от работы нагревается, у каждого пулемета свой норов. Когда Анна стреляла по каппелевцам, Нина чувствовала в руках тяжесть, отдачу от выстрела, ее не так уже страшили каппелевцы и охватывала горячка боя…

Про себя каппелевцев она окрестила фашистами. Эти бушевали по всей Европе, иногда грязные волны их выкриков бились в приемнике, когда Ксана искала по всей шкале веселую музычку для танцев…

Уже полегли вражьи цепи, а Нина на мгновение почувствовала, что в зале ей кто-то мешает, перевела взгляд и встретилась глазами с долговязым парнем. Все-таки он попал в зал, устроился на какой-то приступочке и зачем-то таращит свои плошки на Нину, вместо того чтобы глядеть на экран.

А Сева видел: блестят у девочки с челкой глаза, темно разгорелись щеки, мелкие белые зубы прикусили нижнюю пухлую губу.

Но Нина о нем уже и позабыла. Кажется, глаз застилает большая слеза — поет последнюю песню Чапаев, поют его славные ребята, и никак нельзя предупредить их, что уже на казацких лошадях мчится по Лбищенску неминучая гибель. Если б в жизни, и заодно в фильме, был другой конец! И хочется ей быть вылитой Анкой, мчаться в час тревоги на лошади, и помогать такому, как Чапаев, и любить, да, любить такого, как Петька: озорного, верного, с душой широкой, как Урал…

А может, ее мать была как Анка? Ведь не знала ее, но всегда она чудилась, когда голова Нины прикасалась к вечерней подушке и наступала тишина.

Этой же ночью Нина пошла с подружками в Аркадию на пляж.

Медленно брели через парк. Ночью деревья растут как-то гуще и в дальних уголках парка, где шепчутся полуночные влюбленные, таинственно и жутко. Миновали грязелечебницу и вышли на берег — пахло ракушками, рыбой, солеными водорослями. Днем эти хорошие запахи исчезали — пахло духами, пудрой, болтовней приезжих и одесситов.

Нина быстро раздевается, отбегает подальше от девчонок — хорошо входить в море, когда совсем тихо и без купальника — бух в воду.

Ночное море не сравнишь с дневным: оно доброе, теплое и близко небо, такое же темное, как море, даже чуть-чуть темнее…

И Нина вдруг становится не Ниной, а всем морем и всем небом, и еще не знает она, что это и есть бесконечность и бессмертие.

Ночью Нине все нипочем, что загадала — исполнится. Ей хочется теперь быть испанской героиней и чапаевской Анкой, но вдруг она вспоминает, что далеко отплыла от девчонок, чего доброго еще уйдут без нее и придется одной идти через парк, где задираются матросы и слишком много людей хотят этой любви, про которую и ей хочется все знать и вовсе не хочется даже себе в том признаться.

2

Очереди, самые длинные, самые тяжелые очереди в Одессе к военкому. В несколько рядов очереди на улице, во дворе, на лестнице, в коридоре.

Нина второй день занимает очередь ранним утром, но не успевает до фабрики попасть к военкому, и вечером она снова в длинном хвосте бранящихся, спорящих одесситов.

Надо скоротать это тревожное время до встречи с всемогущим военкомом. Она читает приказ номер один:

«…с сего числа город Одесса и пригородные районы: Аркадия, Чубаевка, Димитриевка, х. Вышинского, Красная Слободка, Хаджибеевский лиман, Пересыпь, Лузановка, Лютсдорф, Большой Фонтан — объявляются на военном положении…»

Теперь и пляжи больше не пляжи, и ракушки, и камни, и водоросли, и дачи зелененькие, с красными крышами и флагштоками, и сады, и рыбацкие сети, и шаланды, и все фонари, каждый забор и каждый кустик там — тоже на военном положении. И все море на военном положении, оно кишит подводными шпионами, и минами, и военными тайнами.

У Нины Голова шла кругом. Ну хорошо, она знала, что жила-была Румыния, но чудно было и подумать, что не в сказке, а где-то неподалеку жил-был король румынский. И как это его войска — королевские — вступили на советскую землю, она и вовсе не могла взять в толк.

Она давно ненавидела Гитлера, но представить себе летчика из его райха над Одессой было немыслимо — фантастика почти такая же, как ее, Нины, полет на Луну. А теперь самолет с крючковатым клеймом — знаком фашистов — воет над Одессой, он летит с сиреной, с бомбами, выбирает, куда побольнее ударить…

А к военкому такая очередь!

Военком охрип, лицо синеватого оттенка, прокопченное табачным дымом. Заслышав девичий голос, он уже механически отвечает:

— Хватает, хватает медсестер, санитарок и прочего…

— Какого прочего? — с интересом и злобой спрашивает Нина.

Но он не слушает ее.

— Я уже тысячи, понимаете, — отчеканивает он, — тысячи направил на фронт. И другие районные военкомы столько же, куда же вас там девать?!

— Но, товарищ комиссар, — возражает полная женщина, вырастая за спиной у Нины и оттирая ее в сторону, — вы же можете послать меня на фронт кашеваром. Есть ведь всем хочется, тем более когда так много хлопот свалилось на головы наших мужчин.

— Вы не имеете права! — кричит возмущенно Нина и упирается кулаком в живот женщины.

— Что такое передо мной? Не вижу, — говорит кашевар, уперев руки в пышные бока и глядя на Нину сверху вниз. — Кто здесь стрекочет, или мне показалось? Чего я не имею права: жалеть мужчин, варить борщ, резать сало, что? Или разговаривать с товарищем военкомом?

— Все не имеете права, не ваша очередь.

Нина вдруг не узнаёт своего голоса. А ведь она никогда не ссорилась в магазине и не разделяла страсть Ксаны к шумным перебранкам на рынке, у лотков с арбузами и каштанами.

Военком, пользуясь передышкой, молчит. Пусть они поспорят, бедные женщины, у него уже язык распух, в глотке сухо.

— Вы свободны, — говорит он Нине. — Идите спать, — добавляет он совершенно серьезно, желая ей того, чего сам хочет всей душой, всем своим усталым — немолодым телом.

Но она кладет перед ним несколько скомканных бумажек. Военком сердится, Нина потными руками расправляет одну:

— Тут написано: я пулеметчик, — кричит она совсем как Ксана, — я пулеметчик, имею право быть красноармейцем, у меня есть воинская специальность.

Какое хорошее, уважительное, непреодолимое для отказа слово — специальность.

Но военком, кажется, оглох. Он встал со стула, снова рухнул на него и закричал:

— Хватит медсестер.

— Но я же пулеметчик! — совсем тихо прошептала Нина, и тогда он услышал ее голос.

Он поднял свои тяжелые, распухшие веки, и неожиданно на Нину внимательно взглянули два грустных, почти белесых глаза, обведенных красными ободками.

— Пулеметчики нам очень нужны.

И Нина уже с нежностью смотрит на усталого военкома и на женщину, которая, несомненно, будет кашеваром. Наверное, она будет варить знаменитые борщи с приправой, так у этой женщины горит язык от крепких выражений, будто натерли его горьким перцем. Она не может закрыть рот, и из него все вылетают и вылетают, как раскаленные ядра, всякие слова: про бога и душу, про военкома и козявку-пулеметчика…

И Нина понимает, что, наконец, произошло то, чего ждала она много лет, — пришел ее час быть Анкой.

НА МЕКЕНЗИЕВЫХ

1

Маленькие горные дубки с крепкими корнями изранены. Переломаны ветки, белеют обнаженные, расщепленные стволы.

Деревья не кричат, не ругаются, они не могут зарыться в окопы и выкатить пушки. Карликовые дубки не умеют даже стонать, как их большие сородичи. И только туман припадает к их ранам, в этот сумеречный час прикрывая их… Передышка.

Нина гладит жесткой, потемневшей ладонью перекрученное деревце. Бок, повернутый к горным немцам, у этого деревца обуглен, оно очень холодное и все-таки еще живое, у основания влитое в Мекензиевы горы.

Туманные сумерки. Туман лежит низко, он припал к карликовым дубам и к укрытому их ветками пулемету. Сырость заползает под стеганку. Нина вплотную придвигается к дубку, обнимает его правой рукой, ее охватывает дремота. Сквозь дрему слышит поблизости голос, чистый, шутливый.

«Кажется, пришел к нам Деев, — думает она сквозь сон, — хорошо бы…»

Она просыпается через две-три минуты. Ей холоднее прежнего, но зато она отдохнула. Сон на минуты такой освежающий. Нет, ей не приснилось. Деев правда пришел в ее роту. Он недавно после ранения вернулся с Большой земли, и его засыпают вопросами:

— Какие новости на Большой земле, что с Крымским фронтом?

— Подумать надо, до чего же он неподвижен! Там, говорят, сила, много дивизий, танки?

— Может, вдарят в хвост Манштейну, и тогда — от ворот поворот, он откатится от Севастополя, и мы зажмем его с двух сторон, — веско говорит Беда, второй номер ее пулеметного расчета.

Ну, пожалуй, на этот вопрос и сам Деев не ответит. Потому что боец о чем хочешь спросить может, а дела Крымского фронта наверняка военная тайна. И комиссар, если знает ее, на все и не может найти ответ, хотя, конечно, и Нина бы послушала…

А то со своим пулеметом от многого отрываешься, — она поежилась, спрятала руки, — и не охватываешь дел даже Крымского полуострова, а не то что всей Большой земли.

Тут на Мекензиевых, кажется, свет клином сошелся. А может, и сошелся, если гонят сюда немцы дивизии из Греции да из Франции, чтобы воевать с ней, с Ниной, с Деевым, с ее вторым номером — Бедой, с командиром дивизии Коломийцем и, конечно, с самим командующим Приморской армией, с Петровым.

«До чего же все-таки нас своих тут много, только жаль, что не еще больше», — думает Нина и задремывает, сидя все около того же обугленного дубка. Она втягивает запах мокрого уголька, который источает раненый бок деревца.

И сквозь дрему слышит — спрашивает Беда:

— Что думают американцы и, конечно, англичане насчет второго фронта?

Где-то, прогрызая туман, застрочил пулемет. И смолк. И снова Нина слышит голос Беды, хрипловатый, дотошный басок:

— Вот заперли мы от фрицев Севастополь, держимся на Мекензиевых — не столкнешь, не сдвинешь, но скучно мне без картошки. А весной, товарищ комиссар, разрешат ли здесь по соседству разбить огородишки — лучку бы зелененького, того-сего.

Деев согласен, и он бы в охотку поел какой хочешь картошки: в мундире, отварной или супу картофельного. И огороды с укропом, с луком, отчего же — хорошо бы разбить.

— И как вы в темноте орудуете иголкой? — интересуется Деев.

«Наверное, — думает Нина, — Беда зашивает свою шинель. Он ее утром распялил на деревьях, чтобы просушить, а мина изорвала шинелишку. Хорошо еще, что рукав не отгрызла. Беда не огорчился, а все разглядывал ее да приговаривал: «Вместо меня ранение приняла, вот голубушка».

Чуть поодаль от Нины зычно смеются трое кубанцев, слушая походный анекдот, и, наверное, не в первый раз. То один, то другой вставляет замечания, вышивая уже знакомый рассказ новыми подробностями, и непонятно, кто же рассказывает, кто слушает.

Но вот перед Ниной вырастает Деев: высокий, с юношеской фигурой, ловкий. Он усаживается рядом на пенек, и, хотя темнота сгущается, она видит: осунулось лицо комиссара, побледнело после болезни.

— Я рад, что вернулся в свою дивизию, Нина. Вроде вас волновался, что пошлют ненароком в другую часть.

— Вы-то волновались?! Да вы же очень нужный командир, могли не сомневаться. Помните, со мной вышло хуже: припечатало мне голову под Одессой, я же долго без сознания провалялась. Спохватилась — столько дней потеряно! Так писала, так просила, чтобы сюда направили! Пуще всего боялась: завернут в тыл или в чужую часть. Ну, а если опять ранение — снова хлопочи, а нас тут тысячи!

— Приморцы тебя не отдадут — вот спроси у Беды, — ты же прикипела к Чапаевской, — успокоил ее Деев, перейдя на привычное «ты». — Если уж с Большой земли повадились тебе писать: «Севастополь, Анке-пулеметчице», — значит, квартиру твою никто сменить не может. Среди чапаевцев ты самая первая, настоящая Анка-пулеметчица. Хоть такие были у нас в гражданскую женщины — слов не найти, — душевные, отважные: Лида Челнокова, Шура Рагузина, Маруся Рябинина. — Тарас усиленно растирал руки, после ранения они быстро замерзали. — Но столько боев, сколько ты выдюжила со своим пулеметом, да еще в современной войне, — это ж такой труд, Нина, что даже севастопольцы часто поминают тебя добрым словом, а их удивить мудрено.

Нина не искала ни похвал, ни упреков. Но ей, иззябшей, притулившейся у скособоченного дубка, очень хотелось слушать и слушать Деева. Потому что понимала — ночью будет тяжелый бой, и «Вездесущий» — так звали бойцы политотдельского Деева — появился на самом припеке, конечно, не случайно. Такой уж у него характер. Он душой и, если нужно, винтовкой всегда участвовал в самом трудном.

Деев как-то незаметно внушал уверенность каждому. И ей, Нине. Ой, как не сладко на первых порах приходилось в полку! Тогда под Одессой встретила она уже опытных бойцов. Шутка ли, с двадцать второго июня по восемнадцатое июля дивизия держала стошестидесятикилометровый фронт, вела бои на Дунае и Пруте. Когда Нина пришла в полк, там и молодые ребята считались уже ветеранами. И между прочим, в одной роте отказались от нее, едва только увидели.

— Нет впечатления, — сказал ей одессит Костя, прибывший с ней в пополнении. — Ни ростом вы не вышли, ни серьезностью лица. Ухватились не за свою профессию. Вам бы надо дальше по текстилю или, как там, по трикотажу развиваться. На фабриках, девочка, работы завались, тыл! Без него мы, фронт, не обойдемся. — Он покровительственно оглядывал ее.

У всех одесситов очень хорошо подвешен язык. Он, этот парень, даже стрелять не умел, поэтому так много говорил.

И тут появился Деев. Рассказал ей про свою подругу юности — Лиду Челнокову, как в разведке наткнулась на двух беляков и свалила офицера. Была меньше, чем Нина, или тютелька в тютельку, как она. И про себя: ему, Тарасу, в гражданскую войну было лет пятнадцать.

Разговор вели в блиндаже, поздним вечером, доверительный, и Нина, поправляя в гильзе фитилек, незаметно рассказала комиссару про себя.

Потом Нина участвовала в ночной атаке, и назавтра к ней пришли ребята — артиллеристы, винились, что не хотели зачислить ее в свою роту, дали маху. Среди них оказался рыжеволосый Сева, которого она встретила еще до войны у кинотеатра. Теперь это знакомство показалось давним.

В те августовские дни Деев говорил:

— Не убеждайте, Нина, ни себя, ни меня, что вы хорошо стреляли со страху, хотя, быть может, так и есть. Но в каждом деле надо сперва через самого себя перепрыгнуть, только потом высвобождается твоя настоящая сила. С вами и случилось это в ночном бою. Скоро румыны начнут за вами охотиться, как за снайпером Павличенко. Будут бояться. Вы одна им горше целой роты, а главное, вижу — для вас пулемет живой, вы к нему с заботой, и он вас не подведет.

«Максим» стоял за деревьями, в посадке, которую отбили у румын. Нина его чистила, а Деев смотрел и одобрял, у него была такая привычка — проверять пулемет. Сам отличный стрелок, он участвовал в тяжелейших боях и однажды, когда выбило всех командиров, повел батальон в атаку, вышел из окружения, поэтому и слова его ловили на лету.

«Старый чапаевец» — называли Вездесущего, а он был удивительно молод, ходил легко — сухощавый, ловкий, щеки его до ранения часто вспыхивали молодым румянцем, карие глаза лучились то смехом, то сочувствием.

И сейчас в темноте, даже не видя его лица, Нина чувствовала на себе его взгляд. С ней говорил давний, испытанный друг, он-то знает, что такое доброе напутствие перед схваткой…

А где-то совсем рядом напевал ее второй номер — Беда. Тихо пел, потаенно, и грустновато:

Когда вырастешь большая,

Отдадут тебя замуж…

2

Ночью рота должна была произвести разведку боем. Бесшумно спустились в лощину и стремительным ударом захватили окопы немцев, перекатились через них. Немцы контратаковали.

Все происходило уже на ощупь, на слух, в кромешной тьме, сгущенной туманом. Нина и Беда прикрывали правый фланг роты.

Вспыхивали огоньки выстрелов немецких пехотинцев — она била, к ней тянулись злые светящиеся трассы, она била, а когда сблизились вплотную, боязно было спутать и своих принять за противника. Немцы откатились, но темнота казалась начиненной их ненавистью, лазутчиками. Осталось очень мало пулеметных лент, подносчик не возвращался, и Нина послала второй номер — Беду за патронами.

— Ты только поостерегись, не шуми, ползком да нырком.

Он уходил в темноту, низко пригнувшись, будто бы нырял в глубокую темную воду. И даже всплеска нет.

Минуты ожидания тягучие, каждая холодит сердце, словно льдинку за льдинкой подкладывают под него, а само сердце близко у горла.

И вдруг крик разорвал тишину:

— Бей на голос, Анка-а, так их растак. Бей, схватили-и-и!

И крик совсем рядом. И пропал теперь Беда. Значит, немцы их окружили.

Услышала не только Нина. Короткая команда, приглушенная, издалека — это командир роты. И выстрелы. А Нина уже припала к своему «максиму», и руки вздрагивают от его ударов. Ночная стрельба на слух у нее удачная, слишком.

— У тебя точная координация, — говорил ей еще в Одессе прежний командир роты, — режешь прямо по цели, если оттуда даже кузнечик застрекочет.

В Севастополе и подавно — она уже стала не одесской девчонкой, а совой, берет ушами, как глазастая ночная птица своими плошками. И сейчас так.

Несутся проклятия:

— Ферфлухте, ротес швайн, цум тойфель!

Это кричат, раздирая развороченные рты, те, кто схватил ее Беду. Но ведь она угодила и в него! И больше от Беды никакого знака: ни крика, ни звука.

Она стреляла и стреляла до самого последнего патрона, и стучало в голове: «Я же и в него, а не только в ночного врага…»

Когда пулемет замер, Нина легла на землю и вытащила наган. Но было оглушительно тихо. И снова вернулось то, что выкрикнул Беда, и то, как оборвался его голос. Да, теперь она точно припомнила, он еще успел сказать: «Я тебя…»

Но видно, ему заткнули рот или оглушили ударом по голове, в темноте чего только не представишь, даже огненные колеса пошли перед глазами, а ей сейчас нужны сухие, спокойные глаза, в темноте-то.

До нее донеслись стоны, глухое мычание, хрипы, потом шорохи отбежали и снова наступила полная тишина.

И тогда она услышала: к ней кто-то ползет. Ползет именно к ней, к ее пулемету по мокрой холодной земле. Туман делал осклизлым даже камень, ветку.

Нина вытянула шею, взвела курок. Кто-то продвигался медленно, с остановками.

И вдруг она услышала тихий и ясный голос, спокойный голос, хотя за ним таилась тревога:

— Жива?

— Жива, товарищ комиссар, — выдохнула Нина.

— Не ранена? Цела?

— Ни царапины, но пропал мой второй номер — Беда. Прямо в лапы к этим. Пошел за патронами, — сбивчиво и спотыкаясь на каждом слове, зашептала Нина.

— А что пулемет оборвался, нет патронов?

— Нет, все, послать теперь некого, хоть самой ползти.

— Утром доставим и второй номер и патроны. Скоро рассвет, они опять будут контратаковать. Нам брать надо «Саблю», весь полк бросим. А у них свежие пополнения, горные-отборные. Сперва греков мучили, теперь мы им дались. Но гору возьмем.

Он говорил еще что-то, стараясь притушить ее мысли о гибели Беды. Нина чувствовала рядом своего комиссара, как защиту ото всех напастей. Устав от страшного напряжения и горя, уронила голову на руки и так заснула, уткнувшись носом в холодную сталь нагана.

Она дышала тяжело, посапывая во сне, в эту самую темную минуту ночи, которая особенно сгущает мрак перед началом медленного, тусклого рассвета.

Деева охватила жалость к этому ребенку, чувство не менее сильное, чем к сыну, к Глебу. Сухие глаза, а сердце будто ужалено печалью.

Нина посапывала в темноте, лежа на Мекензиевых, в нескольких десятках метров от немцев. Спала торопливо и жадно, как спит перемученный солдат, которого месяцами нельзя отвести в тыл на отдых, потому что уже некем его сменить. И во сне она не выпускает из рук свой наган, и никому не может она перепоручить защиту своего Севастополя, своих так и не совершенных девичьих радостей, маленьких, но, наверное, крылатых снов, защиту своих еще и не отыгранных игр.

И потому не может перепоручить, что еще до войны лила слезы над Чапаевым и считала себя обязанной возвратить долг тому славному командиру и его верному солдату — Анне. И навеки отразилось в ее глазах пламя, которое пожирало Мадрид, слишком удаленный от нас, чтобы мы могли его окончательно спасти.

Все это она сама рассказала Дееву под Одессой. И еще про то рассказала, как стояла она, подросток, на Одесской пристани, когда наши корабли уходили к берегам Испании. Они увозили на своем борту ее мечты, самые сильные желания. Потом она встречала в порту эти корабли и, когда на одесский берег сходили испанские дети, просила, чтобы ей, девчушке, дали на воспитание хоть какого-нибудь, пусть самого маленького, самого некрасивенького испанца, такого же круглого сироту, как она.

Но ведь тогда она еще жила в детском доме и было рано осуществиться ее порывам! Оставалось только запеть песню республиканцев, она запела…

Спала Нина Онилова, беззащитная во сне; она вздрагивала от холода и тоски ночного боя, которые, верно, пробирал даже ее, храбрую девчонку, хоть она и гнала от себя страшные мысли, что и ее в любое мгновение может постигнуть судьба Беды.

Дееву надо было спешить, но не мог он отползти от этого спящего ребенка. Верно, она сама скоро проснется от выстрела, который раздастся над самым ее ухом.

А на раннем рассвете Нина и Деев, лежа рядом, продрогнув, считали, сколько немцев скосил пулемет:

— Двадцать три.

Нина подползла к убитым, но Беды среди них не было. То ли утащили его мертвым, чтобы надругаться, то ли увели живым для дознания.

Деев ушел, и вскоре ей доставил патроны коренастый, хмурый боец с припухшим от бессонницы лицом.

— Снежко, второй номер, — коротко представился он. — Теперь у нас полный порядок. — И он протянул Нине свой хлеб.

3

За день они восемь раз меняли свои позиции. У Снежко была перевязана голова и левая рука. Повязку наложила Нина, ее же, как сказал этот неторопливый парень, «бог миловал».

Кругом лопались мины, и этот звук, ни на что не похожий, тоскливый, был отвратителен. Свистело и звенело, осколки сыпались на кожух пулемета, врезались в ленты и даже срезали край ушанки.

Нина не могла уже точно сказать, какое сегодня число и где враги. Они то исчезали, откатывались, то обложили роту с трех сторон, рота вырвалась, и ее остатки смешались с горсточкой бойцов другого батальона.

К Нине подбегал связной, или подавал команду сам командир роты, и снова ей представлялось, что она и Снежко одни отражают атаку взвода немцев. Смерть сновала мимо ее виска, ее маленького и верткого тела, сновала взад и вперед, иногда прикасаясь своими тяжелыми пальцами к затылку.

Вдруг осколок снаряда ударил прямо в ствол пулемета, пулемет заклинило. На мгновение у Нины прервалось дыхание. Снежко тормошил ее:

— Ранена?

— Нет, только ударило волной. Беги за мастером.

Как Снежко нашел этого пожилого сержанта, Нина не знала и так и не успела спросить.

Он полз, на спине у него, как горб, торчала сумка с инструментами. Но едва он дополз до ее наспех сделанного прикрытия и начал осматривать пулемет, застрочили немецкие автоматы. Мастер безмолвно упал навзничь, головой к Нине, только рука, зацепившаяся за ствол, еще несколько мгновений трепетала.

Нина, бледная, с перепачканным кровью лицом, тихо повторяла:

— Вместо меня, как же это, я всего на полшага отползла от «максимчика», а он мою принял.

Но тут же прикрикнула на опешившего Снежко, и они вместе поволокли пулемет влево, в выемку. Она лежала за тремя сваленными дубками и орудовала инструментом погибшего механика.

Через час пулемет заработал, и как раз вовремя. Снова они тащили его поближе к своим, поднимавшимся по склону горы, а пока тащили, Снежко говорил:

— Я, товарищ сержант Нина, сроду не женился б на такой бабе. Больно ты остро со всем управляешься и привыкла командовать. А баба она и есть женщина, второй, значит, номер.

— Успокойся, Снежко, выбьют меня фрицы, сам покомандуешь «максимкой», но не вздумай его запустить…

Она замолчала. Снова показались немецкие автоматчики.

Ночью все притихли. Нина спала в немецком блиндаже, и ее трясла лихорадка. Она сушила губы, пробегала по груди и коленям знобкой рябью. Наутро к ней забежала санинструктор Шура и сунула облатки. У Шуры очень добрые и разные глаза — один карий, другой зеленый с карими точками, поэтому лицо у неё необыкновенное.

Когда Нина вышла из блиндажика, она увидела Деева, он торопливо шел на КП батальона, но, заметив ее, остановился:

— Что с тобой?

— А я знаю?! Наверное, не ко времени малярия, спала в немецком блиндаже, а он только что от солнышка, продрогла я…

Деев расстегнул шинель, достал флягу и налил в кружку немного вина:

— Выпей, согреешься, а горячее ела?

— Да ночью, говорят, даже обед сюда дотащили, а я проспала.

Деев торопился, но, взглянув на Нину внимательно, сказал:

— А ты сегодня будешь совсем молодцом — видишь, как порозовела…

— Неужели вам даже это видно, товарищ комиссар? Мы так здесь уходились в грязи и смазке. «Максим» коптит, все-таки работает с перегрузкой.

Она попыталась засмеяться, но малярия одолевала, и мутило голову.

Третий день был самым тягостным. Меняя Огневую позицию, Нина залегла за грудой камней. Снежко что-то ворчал — видно, и ему недужилось.

И в то мгновение, когда они уже удачно отбили атаку немецкой роты, раздался взрыв, и острая боль, рвущая тело на части, отбросила Нину от «максима». Отбросила, ударила о землю и не отпустила. Нина потеряла сознание, но и тогда боль все глубже входила в ее маленькое тело.

И она не слышала, как склонился над ней долговязый, рыжий паренек, как пытался ее перевязывать, а потом понял — безнадежно. Она пролежала несколько часов, была вся изранена, и ее трудно было узнать — круглое, детское лицо вдруг стало взрослым, строгим, даже каким-то таинственным.

Сева нес ее, и будто навалилась на него вся тяжесть Мекензиевых гор — он задыхался. Казалось, он сам ранен осколками мины и это в его тело набились раздробленные взрывом камни…

4

Совсем недавно вместе со всеми чапаевцами, с Ниной, с Деевым, с бывшим командиром дивизии Петровым, праздновал он годовщину рождения дивизии. И как хорошо праздновал — не в штольне, не под землей, а в самом Севастополе.

Сейчас об этом Сева и не думал, но еще прошлой ночью припоминал он весь праздник, повторяя его про себя, мечтал еще хоть разок так провести время с Ниной.

Нет, повторить все и нельзя было.

Нина пришла в Дом флота в тельняшке, в форменке, ее наградили орденом Красного Знамени. Она влезла на стул, благодарила за то, что ей, одесской девчонке, дали такую высоченную награду. А сержант Люда Павличенко сидела в президиуме рядом с комдивом Коломийцем, с моряками. В хорошем доме, большом, благоустроенном, на главной улице. И никто не бомбил.

И Нина говорила быстро, иногда сбиваясь, но все свое: что дети есть дети и должны пойти в своих отцов. И вообще Сева еще раньше заметил, что она очень любила искать родню, девчонка, выросшая в детском доме.

— Отцы, — говорила она, — такие герои, мы и стараемся. Но очень трудно сразу выйти похожей на Чапаева и Нахимова.

Потом она затянула, а все подхватили:

Солдатские песни Суворов любил,

Бойцы помнят песню Чапая,

Споем же, друзья, пусть в боях прозвенит

Победная песня родная.

Она лежала сейчас на его руках, девочка, которую он заметил еще до войны в большой толпе у кинотеатра. Но тогда она не поддержала его интересный разговор: «Нет ли у вас лишнего билетика, ах нет? Продайте свой»…

Она таяла — Сева чувствовал это всем своим большим, одиноким телом.

…После праздника Нина сказала Севе:

— Если бы ты знал, кому я теперь письмо пишу, ни за что не догадаешься.

Она зажмурилась, улыбнулась и потом скосила на него глаза.

— Сталину?

— Нет, о чем я напишу ему?!

— Так кому же?

— Ни за что не скажу тебе.

…Он нес ее, а на груди у Нины, в кармане окровавленной и пробитой во многих местах гимнастерки, лежало письмо, написанное беглым почерком на листках ученической тетради.

«Настоящей Анке-пулеметчице из Чапаевской дивизии, которую я видела в кинокартине «Чапаев».

Нину мучило иногда, что слишком уж она дорожит своим прозвищем, ей писали ребята с кораблей, девочки из Москвы, пехотинцы Севастополя и адресовали свои письма Анке-пулеметчице. Нине казалось, что она забрала какую-то долю у той, что так страстно сыграла Анку, самую незабываемую. И Нина спрашивала себя: можно ли ей, обыкновенной девчонке, взять и присвоить себе такое имя — Анна. Правда, не она себе присвоила, а его дали ей вроде как звание, но…

Она писала:

«Я незнакома вам, товарищ, и вы меня извините за это письмо, но с самого начала войны я хотела написать Вам. Я знаю, что Вы ненастоящая чапаевская пулеметчица, но вы играли как настоящая, и я всегда Вам завидовала. Я мечтала стать пулеметчицей и так же храбро сражаться. Когда случилась война, я была уже готова, сдала на «отлично» пулеметное дело.

Я попала (какое это было счастье для меня!) в Чапаевскую дивизию, ту самую, настоящую.

Я со своим пулеметом защищала Одессу, а теперь защищаю Севастополь. С виду я, конечно, слабенькая, маленькая, худая. Но я вам скажу правду: у меня ни разу не дрогнула рука»…

Тут Нина остановилась, ей стало вдруг неловко. Выходило, что она похвалила себя. Писала в окопчике, на холоду, сидя на доске и поджав под себя ноги. И надо же было ей чем-нибудь согреться, ну вот этим необыкновенным разговором. Она представила себе Анку из кинофильма читающей ее, Нинино, письмо.

«Первое время я еще боялась, а потом все прошло». Нина торопилась. Слова сливались. Она писала, как уходила робость, как немота охватывала ее при виде врагов, но руки никогда не сковывала слабость.

«Когда защищаешь дорогую, родную землю и свою семью (у меня нет родной семьи, и потому весь народ моя семья), тогда делаешься очень храброй и не понимаешь, что такое трусость. Я вам хочу подробно написать о моей жизни и о том, как вместе с чапаевцами борюсь против фашистских…»

И как раз в это время, в час этот, фашисты пошли в наступление.

Нина не дописала письмо настоящей Анке из картины «Чапаев» — не вышло. Мало ли что в жизни не выходит, даже дожить до двадцати двух, куда там, до двадцати одного года…

А Сева нес Нину и думал: почему нельзя прийти в высший трибунал, где по твоему же ходатайству тебе присудят отдать жизнь вместо такой-то. И тогда перелезут все осколки и камни в твое большое, вовсе теперь ненужное тело, и снова вскочит Нинка на стул и обязательно скажет про братьев и сестер.

После праздника выдался всего-навсего один очень теплый денек.

Нина сказала:

— Ты посмотри, а вдруг это окончательная весна?

Но это было ненадолго. Всего один солнечный предвесенний день во все чистое, налитое голубизной небо.

И просохшие проплешины на горах.

Вдвоем они выбрались на прогалинку — полк на сутки отвели во второй эшелон.

Они лежали рядом, переплетя руки; Нина на спине, глядя в небо. И хотя две шинели служили ей подстилкой, камушки впивались в спину. И она, выгребая их из-под шинели, сказала:

— Это мои лопатки виноваты, очень худые.

— Какие лопатки? — не понял Сева. Блаженное бездумье охватило его подле Нины. Они оба разленились на целых два часа.

Сева спросил:

— Что мы будем делать потом?

Язык не поворачивался сказать: «после войны». «После», быть может, было уж слишком далеким, а все-таки хотелось в него заглянуть.

Нина ответила:

— Всегда рядышком.

Она села по-турецки и вдруг заметила, как лоснятся ее ватные брюки на коленях.

Потерла правую коленку и, выхватив из-под своей ноги крепкими пальцами три травинки, только что вытянувшиеся к весне, положила их на ладонь.

— Ослепительные, да? Сошью, Сева, платье, синее, как море, с розой у плеча, похожей на ту, что продавала цыганка у кинотеатра, где ты так глупо клянчил у меня билет.

— А тебе пойдет эта дребедень?

И кто мог подумать, что Нина так расстроится!

— Что же, — дрогнувшим голосом спросила она, — я пойду гулять с тобой по Одессе в этих ватных брюках?!

Нина сморщила короткий, задорный нос, и Сева заметил, что солнце расставило свои золотые точки на ее переносице — веселые искорки, метки этой весны тысяча девятьсот сорок второго года. «Ты мое доброе, доброе севастопольское солнышко», — будто говорили руки Нины.

Она ловила на траве отсветы солнца. Девочка играла, а лай пулеметов усиливался, и пора было спешить в свою роту. Мало ли что могло приключиться за два часа!

Сева наклонился и поцеловал маленькую ладонь.

— Это уже не твоя ладонь, Нинок, а пулеметная лапка, пахнет машиной.

А Нина прильнула к нему, к его груди, большой, вечной, как показалось ей в тот миг. И она почувствовала легкость, такую удивительную, как тогда, во время ночного купания в море, в Аркадии.

И теперь она лежала у него на руках, у его груди. Но даже не знала об этом. Не знала, что в последний раз она может услышать, как гулко бьется Севкино сердце.

ЗЕМЛЯ ПЛАЧЕТ

1

Тихие голоса. Ни выстрелов, ни разрывов, ни свиста ветра. Тарас приоткрыл глаза. Высокие своды, неровные каменные стены. Не пробьешь.

Утро, день или ночь — он не знает. Нога в свежих бинтах лежит на подушке. Большая нога, чужая, вроде бревна. Но болит — значит, своя.

Стены, наверное, древние, а маленькие электрические озера растекаются на стенах, на тумбочке, на смятых простынях. На стене появляется тень великана, он взмахнул палицей. Тарас услышал: звякнули инструменты, резкий шепот, и снова звякнули инструменты.

Всюду своя война. И даже здесь, в Инкерманских штольнях, под многометровым слоем камня, в операционной госпиталя.

Тарас шевельнулся. Подошла сестра Соня, наклонилась, он почувствовал запах накрахмаленного, чуть подпаленного утюгом белья.

— Терпение, Тарас Степанович, рана сквозная. Кость целехонька. Варшавский сказал: «Комиссар хоть и атеист, а заколдованный, у него ранения хорошие».

— Что же, Варшавский всегда шутит. Впрочем, ему виднее.

— Крови много потеряли, потому и обеспамятели. Вот сделаем переливание и скоро перенесем вас отсюда. Поспите.

Он прикрыл глаза. Можно и поспать. Ведь три дня длился бой. На чем сорвался? Припомнил: слева ребята наскочили на минное поле, а он напоролся на бегу на что-то острое, раскаленное. Там и рухнул.

— Поспите, — повторила сестра.

А нога не на подушке, на раскаленном листе и, кажется, дрожит от боли. Все-таки нехорошо, в бою вместе, а здесь оторван ото всех и пригвожден к койке, к больному бревну, которое было твоей ногой. Было и, быть может, еще будет. Вот ведь Варшавский обещал, а ему-то лучше знать — все-таки начальник санчасти.

Ко всему можно приладиться, и к боли. Он задремывает.

Кто-то рядом всхлипывает во сне, невнятно и прерывисто. Звякнули инструменты, отдалось в ноге.

Деев с трудом повернул голову. Увидел: у операционного стола сгрудились врачи и сестры. На столе худенькое тело, спина подростка, торчат лопатки. Высокий, полный врач долго копается в этом бедном теле, оно блестит, покрытое испариной страдания. И опять больно звякают инструменты, что-то шлепается в таз.

Тарасу кажется, все он чувствует ногой. Скажи об этом Варшавскому, и он сочинит добрый анекдот.

Снова пронзительное звяканье. Тарас отворачивается: как долго.

Сестра вытирает ему лоб, он сглатывает с ложки сладкую горечь.

— Что же это так долго кромсают? — спрашивает он беспомощно.

— Все тело набито осколками и камушками.

— Где ранили?

— Известно, на Мекензиевых.

— Как же?

— За пулеметом. Не признали, да это ж Нина Онилова.

— Нина?! — захлебнулся Тарас.

2

К ней пускали немногих, она была слишком слаба. Но когда пришел Хамадан, севастопольский корреспондент «Правды», Варшавский приказал:

— Дайте халат… Вы ее друг по Одессе — это крепкая нить. Теперь Нина — это молчание и терпение.

В палате тусклый свет, лампа окутана марлей. На койке под одеялом будто ребенок. Нину узнать трудно. Взгляд ярких глаз, освещавших задорное лицо, потух. Несмотря на загар, обветренные щеки бледны, губы стали тонкими. Синий налет лег на скулы, тронул веки.

Нина смотрит на лампочку, словно удивляясь электрическому чуду. Непонятно, дремлет ли с открытыми глазами или прислушивается к разрушительной боли, разгрызающей ее маленькое тело.

Хамадан подошел тихо. Остановился у ее ног. Он окликнул:

— Анка. — Потом еще раз: — Анка.

Она не сводила глаз с лампочки.

Варшавский рванул марлю — Нина не отвела глаза.

Он наклонился к ней:

— Неприятно, мешает?

Она не ответила, смотрела.

Хамадан вышел из палаты, он попросил проводить его к Дееву. Сел рядом с койкой.

— Нельзя к этому привыкнуть.

— И хорошо, что нельзя, — ответил Тарас, — привычка — это смирение.

Сегодня боль донимала его, не отпускала ни на минуту. Он видел, как прошел Хамадан в палату к Нине, ждал его. Если б знали здоровые, как приятно смотреть на них раненым. Красивый, темноголовый человек давно полюбился всем приморцам.

— У него самообладание дервиша и вулканический темперамент, — шутил генерал Петров. — А имя украл у персидского города — Хамадан. Недаром же исколесил он Восток. А все, что мы вобрали в те годы, теперь пригодилось в Севастополе.

Петров долго служил в Средней Азии и слыл знатоком Востока. Он часто встречал Хамадана на переднем крае, то в дивизии Гузя, то у Потапова, на Малаховом кургане, на кордоне Мекензи и охотно беседовал со смелым журналистом. Все это Тарас знал от самого Петрова.

Но с Хамаданом свела комиссара Нина, она притащила журналиста к Дееву еще под Одессой, сразу после тяжелого боя. Нина держала Хамадана за руку и просила Деева разрешить очень важный спор:

— Скажите Хамадану, что земля умеет плакать. Только надо прислушаться…

— Нет, плачут только девчонки, — отшучивался Хамадан.

— Неправда, на войне и взрослый мужчина иной раз уронит слезу. Ну, если друг его умрет, уронит или не уронит? А земля, я сама слыхала, плачет. Может, вы никогда не лежали на земле во время боя? Вы много ездите, были в разных странах. Интересно, как ведет себя китайская земля, когда идет бой? Или что слышно на американской, если выйти в ихнее поле и приложить ухо к земле? Конечно, вам неудобно было, кругом иностранцы, но здесь-то вы спали в окопах. Даже в сказках написано: «И он приложил ухо к земле и услышал…» Первый раз я услышала ее здесь, под Одессой. Может, хорошо слышно только свою землю? Я боялась взрыва мины, упала, прижалась ухом. А еще очень страшно плачет она, когда идут по ней танки. Тогда я ждала, вот-вот они выползут…

Тарас вспомнил тот спор — смешной и серьезный — и ответ Хамадана:

— Мы просто, Нина, это по-разному называем. Я тоже много раз чувствовал, как она содрогается.

— И было вам жутко?

— Да.

Но когда они, все трое, говорили уже о другом, Нина неожиданно перебила:

— Нет, наверное, я еще что-то слышу, чего вы не слышите.

— Обязательно еще что-то, Нина. Каждый и слышит и видит по-своему, — заметил Хамадан.

Тарас припомнил все и сказал Хамадану:

— Трудная у вас профессия. Вы узнаёте так много людей, быстро входите в их жизнь. Запоминаете даже мелочи, как они курят или спорят. Потом жизнь вас сталкивает с ними еще и еще раз, они становятся вам дорогими. Вы узнали, как они дружат, любят, дерутся, а война так много отнимает, и безвозвратно.

Говорить было трудно, боль поднималась к груди, заполняла ее. Тараса лихорадило. Но в соседней палате лежала Нина: она молчала, терпела, уходила, и это было самым главным.

Сейчас оттуда пришел Хамадан. Тарас видел: Хамадан стесняется даже его, Тараса. Стесняется своих целых, здоровых рук, неизраненной головы и не понимает, что очень приятно смотреть на него, даже сейчас полного энергии, на него, который скоро зашагает к выходу из подземелья, чтобы наперекор всему снова встречаться с людьми на передовой.

У Хамадана в руках маленький сверток.

— Что тут у вас?

— Имущество Нины. Принесли сюда, а мне дал посмотреть Борис Варшавский. Сказал: «Она вам доверяла, вы уже писали о ней, наверное, не будет греха, если подержите в руках ее дневничок, ее любимую книгу». А вы как думаете, Тарас Степанович? — Хамадан медленно развернул сверток.

— Эту книгу я ей принес, — тихо сказал Тарас. — В Севастополе все получает особое значение, даже самые обыкновенные поступки. Так и у Нины. Она напоминала мне то Петю Ростова, то порой и Наташу, а вот умирает, как Андрей Болконский, многовато для одного человека, тем более для маленькой одесской девчонки, как она любила называть себя.

Да, он говорил о ней в прошедшем времени, это заметил и Хамадан. Горевал. Чувствовал ее присутствие за стеной, а все-таки говорил так — Нина уходила. Пот крупными каплями выступил у него на лбу.

Хамадан встал, крепко пожал руку:

— Поправляйтесь, Тарас Степанович. Я зайду к Варшавскому, буду читать, хоть и не спросил Нину — ведь она ничего не говорит. А я должен, должен написать.

3

В кабинете Варшавского на столе грудой лежат его записи, карточки. Хамадан примостился с краю. Он листает страницы ученической тетради, детским почерком в нее вписаны слова Толстого, песня приморцев, черновик письма.

Он берет в руки книгу: маленькую, пахнущую смазкой, исчерканную карандашом, всю в сочувственных надписях пулеметчика.

Нина согласна с офицером четвертого бастиона, она повторяла его слова в дневнике и здесь, на полях книги, восклицает:

«Правильно!»

«Как это верно!»

«И у меня было такое же чувство!»

И дальше бежала карандашная скороговорка — ответы Нины Толстому. Разговор с ним. Солдатский. И чуть-чуть на повышенных нотах, потому что ей очень многое хотелось сказать ему, участнику первой севастопольской обороны.

Ведь это тот же Севастополь, но уже и другой и, может быть, совсем другой, а все-таки тот же самый.

А Толстой более всего любил солдата: простого, прямодушного, ибо в солдате видел сердце, смысл народа своего.

Вошел на минуту Варшавский, озабоченный, сменил халат, наклонился над дневником Нины:

— Мы кромсаем тело, чтобы помочь, вы зондируете душу, чтобы ее увидели другие. Закончим войну, вам придется еще Мекензиевы горы свернуть, чтобы ничего не пропало и остались в живых Кедринский, Нина, Кудюра…

Кто мог сказать в ту минуту Варшавскому, что и он падет здесь, потому что до последнего часа не оставит раненых Севастополя.

Хамадан попробовал пошутить:

— Вам-то придется писать мемуары — ведь севастопольский хирург Пирогов дал наглядный урок писателям.

И кто мог сказать Хамадану, что всего год отделяет его гибель от смертного часа Нины Ониловой. Когда будет уходить на Большую землю последний самолет, он отдаст свой корреспондентский талон раненому и скажет:

— Летите! Будьте здоровы!

А потом схватки на мысе Херсонес. Сопротивление…

Он прочитал вслух запись из дневника Нины:

— «…Не надо думать о смерти, тогда очень легко бороться. Надо понять, зачем ты жертвуешь своей жизнью. Если ради красоты подвига и славы — это очень плохо…»

И в это время оба они услышали быстрые и легкие шаги своего командующего. Встали и вышли ему навстречу.

Петров ходил совсем непохоже на всех окружающих его людей. Он снял свою каракулевую папаху, накинул халат, голова его подергивалась.

— Где она? Здравствуйте! — Он крепко пожал руку Хамадану и Борису Варшавскому. — Где она?

Темная рука командарма легла на подушку, он легко прикоснулся к ее щеке. Щека была холодная, слишком холодная, не девичья уже — щека уходящего воина: он свое сделал, ему пора.

И Петров это понял. Он встал. Склонился над Ниной, поцеловал:

— Спасибо тебе, дочка.

Сейчас она у него единственная. Еще есть сын — Юра, боевой парень, его адъютант. Но дочери у него нет, а эта маленькая нуждалась в том, чтобы ее проводил, напутствовал отец. Нуждалась всем своим существом, которое жить могло без родительской ласки, а в смертный час с благодарностью ее принимало. И вообще солдат нуждается в родителях, особенно такой.

Она неотрывно смотрела в глаза Петрова, и он снял пенсне. Без пенсне его большие голубые глаза беззащитны. У Нины дрогнули ресницы. Петров положил свою руку на ее большой лоб, и она прильнула к этой руке.

А он вспомнил всю ее недолгую жизнь. И храбрый вид, и краску смущения, когда он увидел ее на Мекензиевых, с закопченным лицом и перепачканными руками.

Он спросил тогда, как удалось ей скосить столько горных стрелков. Она тихо ответила, глядя в сторону:

— А я знаю?

И тут же поправилась и, спотыкаясь, объяснила:

— Ну, шли они, хотели смять нас, уверенно надвигались, я подпустила их поближе. Ну, еще поближе. И чуть-чуть еще. А второй номер подумал, что я струхнула, выругал, потом как закричит: «Что, не можешь? Слаба?» А они все-таки еще ближе подошли, и тогда я нажала на гашетку.

— На какое расстояние подпустили?

— А я знаю? Метров на пятьдесят, может, и меньше.

В его огромной памяти хранилось все, все, что сказал ему солдат. Он запоминал каждого, с кем хоть раз перемолвился словом, кого видел в деле, о ком докладывал командир. Запоминал и того командира и все обстоятельства, сопутствующие докладу.

К Нине наклонилась сестра и что-то зашептала. Она обрадовалась, увидя, что Нину покинуло странное выражение отчужденности.

Нина тихо и отчетливо сказала:

— Не говорите неправду.

И только голос Петрова ей был нужен — глухой, усталый голос…

— Спасибо, Нина, ото всех севастопольцев. От Севастополя, Анка.

Ей повезло, она дожила до прощания.

Умирала не в холодной реке, как Чапаев, не под чужим, ненавидящим взглядом.

Так вот он, конец, который тогда она не досмотрела в фильме, до него лежала дорога длиной во всю ее короткую жизнь.

В коридоре Петрова ожидали Хамадан и Варшавский. И как прошли все трое, опустив головы, видел из своей палаты Тарас Деев.

А сестра сказала ему:

— Иван Ефимович принял ее последний вздох. Нет ее…

— Есть! — выкрикнул Тарас.

Петров услышал крик Тараса и вернулся.

— А ты нам очень нужен, поправляйся скорей. На Мекензиевых трудно. Очень. Варшавский обещал быстро тебя вылечить. Ждут ребята на Мекензиевых…

ПРОСЛУШАЙТЕ ГОРИЗОНТ!

1

Хрустнула ветка. Владимир Евгеньевич прислушался — откуда среди осколков металла на разбитой дороге ветка? Только что перестал бить вражеский миномет, и вдруг он услышал в темноте, как она хрустнула. Наклонился, различил: дубок с вывороченными корнями. Его занесло сюда откуда-то сверху, силой взрывной волны.

Взрывные волны бились об Инкерманский камень, вздыбленный воздух, спрессованный воздух глушил людей и деревья.

Вход в Инкерманские штольни, дорога из госпиталя в Инкерманский монастырь, где находился штаб Чапаевской дивизии, давно были пристреляны горными стрелками и артиллеристами. Охота за ранеными и врачами происходила на заре, и когда разгорался день, ввечеру и ночью. Но все-таки ночью можно было двигаться.

Из госпиталя доктора Шевалева вызвал полковник Гроссман. Он сообщил:

— Тяжелая контузия у Иванова, помните его, наш артиллерист. Боимся стронуть его с места, нужна ваша консультация, сегодня утром он совсем ослеп.

Трассирующие огни жалили ночь, лопались мины. Владимир Евгеньевич шел пригнувшись, припадал к выступам скалы, иногда падал на землю, проваливался в воронки. Он ушибся, и его шатало. Уже больше недели он ни разу не выходил из штолен, и поэтому так ослабли ноги. Вчера во время операции он потерял сознание — хорошо, что его вовремя подхватил доктор Пишел-Гаек.

Дорога была долгой. Она шла мимо Черной речки, здесь двигаться было особенно опасно. Но немцы угомонились, и доктор почти бегом, преодолевая слабость, продолжал свой путь в монастырь.

Как-то ранней весной Владимир Евгеньевич был в монастыре — его вызвал тогда командир дивизии генерал Коломиец. В тесном дворе верхнего монастыря громоздились строения — двухэтажный дом, собор, но поразительна была церковь, высеченная в скале. Поднявшись по крутой каменной лестнице наверх, Владимир Евгеньевич попал в церковь, сделанную искусно и надежно. У высеченного в стене алтаря стоял большой стол, койка, и показалось доктору, что пятнадцать веков назад люди хорошо позаботились о штабистах Чапаевской дивизии.

— Только вот могли не осенять своим крестом, а так все было вполне подходящим…

Это ему сообщила подоспевшая тогда же невесть откуда говорливая девушка.

Сейчас, направляясь в монастырь, он вспомнил, как она вывела его наверх и он увидел далекий маяк и сверху долину речки Черной. Кругом были развалины старинной монастырской крепости и на ветру стояла женщина небольшого роста, в сиреневой полинялой блузке, с копной густых черных волос. Она говорила быстро и очень волновалась:

— Вы меня не узнаете, доктор, я ж дружинница, из вашего сорок седьмого медсанбата, вы ж хвалили меня, говорили: «Люба молодец, все поспевает, и за раненым прибрать, и письма складно сочиняет для бойцов». Только теперь в монастыре тоже много стирки — видите, сколько здесь бездомного брата поселилось, а все делом заняты. Одно слово — штаб. И поштопать надо, и накормить. Вот Ганиев, хоть и в начальниках, а не пригляжу — голодный всегда. Или огневики, их черт на хвосте носит, и вовсе от рук отбились. Они ж пропадают на своих батареях — а придут, так им тоже надо горяченького дать.

Она размахивала руками, Владимир Евгеньевич увидел широкие, огрубевшие ладони и большой шрам у кисти.

— Не смотрите, царапина. Стирала, а мне в корыто какой-то осколок — так, слегка разрезало: целых две недели не могла окунуть руку в корыто.

Потом, тронув его за рукав шинели, сказала тише:

— Доктор, вы ж мне теперь самый нужный — это вы заштопали моего мужа — Славу Ярошенко. Не помните? — разочарованно протянула она, провожая Владимира Евгеньевича вниз, в монастырский двор. — Ну как же? Его ранило еще осенью, когда подлодка привезла в Севастополь горючее. Сперва он отравился в лодке испарениями бензина, а потом, когда лодку разгружали, с воздуха подожгли цистерну, он спасал горючее и весь вспыхнул…

Шевалев тогда перебил ее:

— Ну конечно, знаю, Люба. Сразу как-то не сообразил, что он уже успел до войны жениться, молодой совсем хлопчик.

— Да и вы еще не старый, — вдруг решила Люба. — Ну, сколько ж вам годов? Может, тридцать, только что усы у вас серьезные, смотрите всегда наморщив лоб, а так и вы еще молодые… Как тогда потушили Славу, даже и не представляю, — продолжала Люба. — Он был живой факел. И все-таки — зажил, а лицо очень хорошо уцелело. Теперь воюет, — закончила она с гордостью, — тут рядышком, на Мекензиевых, иногда на часок забегает с батареи. Он же в морском полку у Гусарова вместе с чапаевцами.

Приближаясь к монастырю, Владимир Евгеньевич вспомнил захлебывающийся, ликующий голос молодой женщины, потому что еще тогда удивился: кругом война, все рвется в клочья — только не чувства, только не преданность.

Люба продолжала жить в Инкерманском монастыре, хотя его нещадно обстреливали пришельцы. Продолжала жить там, где выросла, встретила мужа, кряжистого парня, механика с подлодки…

Владимир Евгеньевич его запомнил, хотя и невдомек ему было, что Слава Ярошенко женатый. Это был терпеливый парень. Когда Владимир Евгеньевич его оперировал, Слава лежал, не шелохнувшись, сомкнув веки. Вдруг неожиданно громко, на всю операционную, он сказал:

— А вы здорово штопаете, доктор! Только мне нужно воевать, никуда меня не эвакуируйте. А то устрою так, — произнес он с угрозой в голосе, — что вам придется тридцать раз подряд мне снова первую и вторую помощь оказывать. Ясно, доктор?

Но пришлось Славу оперировать второй раз, и опять он лежал не шелохнувшись, только назавтра во время обхода заметил:

— Ну и терпеливый вы, доктор, не из подводников ли случайно?

Это было высшее одобрение, такая догадка.

— Нет, — ответил Владимир Евгеньевич, — я всего пять лет плавал — служил судовым врачом.

— Я ж понял — моряк! — торжествовал Слава.

Он говорил так, будто нет для него более главного интереса, как жизнь врача, оперировавшего его. Это было необычайно, тем более что Владимир Евгеньевич знал: обожженный и израненный Слава испытывал сильнейшие боли. А Слава говорил о нем даже покровительственно — все происходило шиворот-навыворот.

Потом, выписываясь, он обронил:

— Мне шабаш, буду на земле плавать. Но подводник свое дело знает, не беспокойтесь! Недаром у вас на лбу пот проступил, когда меня латали. Наша лодка имеет на счету пять побед, два транспорта и всякая там мелочь… Теперь подкую их на суше. Они сняли с меня, живого, шкуру, а вы меня обратно в жизнь втолкнули. Это чего-нибудь стоит!

Часовой пропустил Владимира Евгеньевича под арку, он входил в Инкерманский монастырь. Ночь здесь не отличалась от дня. Слышались голоса, шаги, женщины в темноте гремели ведрами. Владимира Евгеньевича встретил молоденький артиллерист — юношеская фигура, ломкий голос. Они прошли сперва в собор во дворе, там вповалку спали люди, потом поднялись в скальный монастырь. По узкой лестнице пробегали солдаты, моряки. Фонарик артиллериста выхватывал из темноты то ноги впереди идущих, то лицо спускавшегося навстречу — каждый уступал дорогу врачу, прижимаясь к стене.

…Когда Владимир Евгеньевич возвращался от Гроссмана, во дворе кто-то нагнал его. Горячая рука прикоснулась к его руке. Он остановился.

Перед ним стояла женщина. Закинув голову, она смотрела, широко раскрыв глаза, на Владимира Евгеньевича, и при скупом свете луны, прикрытой плотным облаком, он все-таки разглядел слезы. Они не выкатились из глаз, а дрожали, готовые вот-вот залить лицо молодой женщины. Она говорила сдавленным голосом:

— Так это ж я, Люба.

Он тронул ее ласково за плечо.

— Я узнал вас. Что случилось, Люба?

Она всхлипнула, но сдержалась:

— Слава опять у вас. Не знали? Так вы ж ему оперировали глаз, вынули. Только девочки мне, сестры передали, вы и разглядеть его не могли, он же под простыней лежал. А за ту ночь вы, кажется, целый взвод соперировали.

Он со своей батареей сбил «юнкерс», а зато на них все чугунное небо обрушили. Не знаю, может, он глядел в небо или еще как, только в глаз ему попал осколок. Теперь уж не только на подлодку, он и в полк не придет. Я его знаю, — говорила она, захлебываясь слезами, — он не согласится жить такой. И сестрам не велел объяснять вам, что он, Слава Ярошенко, снова попал к вам в руки. «Я, говорит, спишу себя в расход, балласт!» Да и сказал, говорят, так спокойно, будто между прочим.

Владимир Евгеньевич глухо ответил:

— Нервы, Люба, и у подводника не стальные. Сгоряча от боли и отчаяния так подумал, но вы…

Она перебила его и быстро, боясь упустить время этого неожиданного и самого необходимого ей свидания, заговорила:

— Шепните ему, хоть на перевязочке: я без него не могу. Вот и в меня, сюда в монастырь стреляют, так мне все нипочем, пока знаю, он какой ни есть, а живая душа! И шепните ему — что вам, доктору, это стоит, выбрать подходящий момент, — шепните, что в этом же сорок втором году у нас будет сын…

Немцы снова методически обстреливали монастырь. Владимир Евгеньевич вошел вслед за Любой в какую-то пещеру, где разместились связисты Гроссмана. Двое ребят, уткнувшись лицом в ладони, спали сидя, третий вышел навстречу.

…Рождения тысяча девятьсот сорок второго, совершеннолетия тысяча девятьсот шестидесятого — сын! И у него должен был родиться весной, там, в Одессе. Или, может быть, уже и не в Одессе, лучше бы не в его родном городе, теперь оккупированном, потонувшем для него в какой-то мгле…

Владимир Евгеньевич сел в машину Гроссмана — он торопился в штольни.

— Ну, ни пуха ни пера! — сказал молоденький артиллерист, а Люба осталась в пещере у связистов: так приказал ей Владимир Евгеньевич.

2

Над Славой склонилось смуглое лицо с резко очерченными изломанными бровями, темные, широко расставленные глаза смотрели доверчиво и вливали в больного силу. Вдумчивый взгляд покоился на Славе, и хотелось, чтобы эти большие глаза, мужественное лицо не исчезли, как это было уже несколько раз в бреду.

И тут Слава услышал голос Владимира Евгеньевича:

— Ты переломил болезнь, теперь ты хозяин положения…

Над добрым, энергичным ртом — небольшие густые усы, глаза миндалевидные: у Владимира Евгеньевича есть что-то восточное в лице, когда же он надевает белую шапочку, в нем проступает какой-то предок, диковатый и мудрый…

Слава думает об этом, потому что страшно думать о том, что нет глаза, и его не радует, что заживает рана.

— Очень вы и Пишел-Гаек храбрые люди; чудно, что я врачей считал досадным дополнением к нормальной жизни…

Владимир Евгеньевич передернул плечами, вскинул голову — была у него такая привычка — и рассмеялся.

— Почему же храбрые?

— Да я, если б работал у такого конвейера смерти, перестал бы людей чувствовать. А вы каждого стараетесь выцарапать ногтями и зубами. Тут же не просто леченье, а битва под землей.

— Есть, мой друг, такая команда на подлодке, перед погружением: «Осмотритесь в отсеках!» Советую тебе ее выполнять, никто не дал права сбежать с той лодки, на которую теперь попал.

Владимир Евгеньевич вышел из палаты — торопился в операционную. Он сказал, натягивая перчатки и покрывая их зеленкой, своему другу — добродушному чеху Пишел-Гаеку, с руками волшебника и душою ребенка:

— Этот подводник — чудо терпения, но срывается от тоски, мы его все-таки вытащим, Пишел, правда?

А Слава оглядывался — второй глаз видел плохо, но Владимир Евгеньевич обнадежил…

Рядом лежали ребята с кораблей, пехотинцы, артиллеристы — было душно, хотелось пить…

«А может, и правда, я попал на гигантскую подлодку «Инкерман»? Так как я смею ныть?!»

Ночью Слава не спал. Он вдруг услышал совсем рядом тихий голос Владимира Евгеньевича:

— Я не торопился тебе сообщать новость. В полубредовом состоянии ты бы мог ее не охватить…

В палате было темно, только у столика сестры горела маленькая, похожая на шахтерскую лампочка.

Владимир Евгеньевич сидел на койке у Славы.

— И еще на подлодке есть команда — признаюсь, я проходил стажировку и в твоем хозяйстве, удивительная… Для меня она как стихи, что ли. Вот люблю поэзию Блока и эту команду: «Прослушайте горизонт!»

Идет лодка, ребята превратились в слух, они не могут видеть горизонт, но они могут его ощутить…

У тебя в этом году будет помощник — Люба ждет сына! Будет в Севастополе еще труднее, но все равно в этом году родятся дети… Сыновья, Слава, у тебя и, наверное, у меня родился сын или девочка…

Слава не успел опомниться, а Владимира Евгеньевича уже не было в палате, и только звучала его команда: «Прослушайте горизонт!»

ВЫ ПОЛЕТИТЕ В АМЕРИКУ!

1

Младший лейтенант летел в Америку. В новой форме он чувствовал себя не совсем хорошо: на груди набегало слишком много складок, гимнастерка сзади чуть топорщилась. Была она не обмята, не простирана собственными руками, а он, по-своему человек избалованный, привык к своей выгоревшей, подштопанной на локтях.

И никак не мог он привыкнуть, что летит долго и все дальше от фронта.

Вызвали его из-под Белой Глины и приказали сдать снайперскую винтовку. Доставили в Москву, объяснили:

— Полетишь в Америку!

Объяснял генерал, который сам только что вернулся с фронта в стиснутый шкафами кабинет.

И прежде чем младший лейтенант сообразил, он выпалил в лицо седеющему генералу:

— Не могу, товарищ генерал!

И вытянулся. Больше ни слова. И так оплошал, ждал заслуженного наказания.

Но вдруг генерал предложил:

— Садись чай пить.

Принесли чай, густого настоя, пахучий, янтарно-прозрачный, со дна стакана поднимались чаинки.

Лейтенант уткнулся в стакан — не совсем удобно было звякать ложечкой, грызть пряники. Ни с того ни с сего не станут же поить чаем, да еще с пряниками — круглые, крепкие, как орехи, они залиты сахарной розовой глазурью.

Хотелось пить, но вовсе не хотелось снова услышать:

— А все-таки вы полетите в Америку.

И как раз в это время, сидя за зеленым столом, превращенным в чайный, генерал спросил:

— А почему ты, собственно, не хочешь? Ведь приглашает Элеонора Рузвельт и Международная ассоциация студентов. Интересно же перемахнуть Атлантику, с американцами потолковать.

Генерал пододвинул лейтенанту тарелку с пряниками, вытащил тяжелый портсигар и закурил.

— Привык лежать на земле — теперь полетишь.

Генерал встал, ссутулился у окна — он смотрел на площадь и, видно, обдумывал что-то свое, продолжая разговор:

— Встретишь там солдат, таких же, как ты: не забыл, что только вчера был сержантом? И найдется о чем поговорить, союзники же!

Шагнул к столу и снова уселся напротив лейтенанта, внимательно посмотрев на него:

— Что думает наш солдат, ты знаешь не хуже меня, даже подробнее. Скажешь все откровенно, если тебя, конечно, об этом попросят.

Вошел адъютант с кожаной папкой и за ним женщина в белом переднике, она быстро собрала пустые стаканы и унесла их. Генерал просматривал бумаги и толстым карандашом подписал одну из них. Едва за адъютантом закрылась дверь, лейтенант встал, ухватился за спинку массивного стула и опрометью заговорил:

— Меня взяли под Сталинградом — что же это такое, товарищ генерал?

Генерал рассмеялся и с досадой покачал головой:

— Но тебя ведь не пленили. Это мы взяли тебя и сказали: «Солдату нужна передышка». Так ведь сказали?

Положим, никто так не говорил лейтенанту.

— Товарищ генерал, я не могу уйти с фронта, для меня всё — смысл и честь — Севастополь. А они шляются по нему, наверняка уже обзывают главную улицу Гитлер-штрассе, рупора вопят по-немецки, все заляпано их клеймом, а там — Нина Онилова, Остряков, Гроссман. Я вам даже до ночи не перечислю всех, они там — в земле, в скалах, а я сижу вот здесь, в Москве. Хорошо мне, чай с пряниками пью. Кто же я после этого?

Голос — низкий, грудной, — дрогнул, большие карие глаза застлало влагой — вот уж этого не хватало! Что значит второй час почти штатской жизни, с чаепитием у генерала!

Вдруг лейтенант оттолкнул стул и почти шепотом закончил:

— Вернусь на Мекензиевы горы…

Генерал встал, придавил тяжелой рукой плечо лейтенанта:

— С-сядь.

Потом тронул густые волосы лейтенанта, упавшие на лоб:

— А седина на молодой голове? Слишком розовый — значит болезненный шрам, а под рубцом осколочек, так и не вытянутый из черепа. Да ты ж с материальной частью винтовки обращаешься более христиански, — ну, отнесись к себе хоть как добрый хозяин к лошади. Нет? Опять не согласен? С сединой считайся, ты же не год воевал, а солдатский век, вон что говорят твои волосы, такие же седые, как мои. Но у меня поседели в гражданскую, а тебе тогда было без году неделя. Быстро догоняешь нас, быстро. Тебе сколько лет?

— Не мало, — ответил лейтенант и присел к столу. — Мне уже двадцать пять, товарищ генерал.

— Да ты уж и не так молод, лейтенант. Такой вот худенький, что я подозревал за тобой лет двадцать.

Но когда лейтенант вновь принялся спорить, генерал перебил его:

— Встать. Выполняйте приказание.

И уже в спину:

— Все равно пора вам отдыхать, а в Америку путь далекий.

Лейтенант дошел до дверей и повернулся лицом к генералу. Тот продолжал говорить:

— Если объясните, что вас гложет, притащите с собой Севастополь — будет больше пользы, чем у Белой Глины. Кто знает, не потребует ли это от вас и большего мужества! Говорить о пережитом, и только что пережитом, очень трудно, младший лейтенант. Вы этого еще не понимаете, вам всего двадцать пять! Надо лететь — так считает и генерал Петров: я говорил с ним. А уж Иван Ефимович знает вас, не так ли?

Лейтенант повеселел, едва услышал имя своего бывшего командарма. Достаточно было узнать его мнение, и все соображения, высказанные гостеприимным и строгим генералом, оказались совсем убедительными. И не только для выполнения во имя долга, а потому что возникла другая готовность — была она прямо связана с душою обороны — Петровым, с судьбою города.

2

Теперь лейтенант был в пути, и не один. Рядом в самолете сидел ленинградский снайпер и не отрываясь смотрел в окно В Тегеране отдохнули. Лейтенант надел штатскую одежду. На аэродроме простились с советским экипажем, пересели в американский самолет.

Усаживаясь в кресло, младший лейтенант придирчиво и подозрительно рассматривал светлые туфли, красиво ложившееся вокруг колен платье. Это уже совсем непривычно — платье с открытым вырезом и короткими рукавами и туфли, все из какой-то другой жизни, была она давно, полтора года назад.

Младшего лейтенанта звали Люда, он досадовал, что пришлось возиться с тряпками, а времени не хватало обдумать все предстоящее и справиться с тревогой. «Улетаю все дальше и дальше от фронта…»

— Ну ничего, — сказал он снайперу из Ленинграда, — я-то им всем, особенно официальным лицам, скажу, что думаю. По-солдатски. Я не дипломат, не политик, не деятель, — к тому же один раз в жизни мне пригодится, что я дама, — тут младший лейтенант прыснул от такой нелепости. — А дамы все-таки могут кое-что себе позволить в разговоре, и даже неожиданную прямоту. Спрошу прямо: где второй фронт, где?

А про себя младший лейтенант думал:

«Я им скажу, как лежали мы в зимних окопах, на талом снегу, на льду, на камнях Мекензиевых и думали и вслух спрашивали друг друга: «Где он, черт побери, второй фронт?» Ведь мы имели право, сутками лежа с винтовкой в руках, интересоваться, что делают они — союзники».

Ленинградский снайпер кивал согласно головой, продолжая смотреть в окно, и тогда Люда поняла — думает она вслух.

С ней это случалось: слишком долго бывала одна, ведя снайперскую охоту. Что думала про себя, сказала товарищу, а тот, наверное, вспомнил свое, ленинградское, блокадное. И, по-мужски промолчав все, только мысленно отвечал севастопольскому напарнику.

А второй пилот из американского экипажа вышел из своей кабины и спросил у высокой женщины с задумчивыми карими глазами и тонкими бровями, нигде не тронутыми ни тушью, ни карандашом:

— Как вы себя чувствуете?

— Олл райт, — на всякий случай ответила женщина то, что знала по-английски наверняка.

— Не чувствуете слабости?

Ему нравились ее улыбка, даже тонкие морщинки у губ, и зубы — свежие, ровные, и мягко очерченный выразительный рот.

— Эх, не так учили язык. Дурака валяли в школе и даже в университете занимались через пень-колоду.

Повернулась к переводчику:

— Что спросил он?

Переводчик, сидевший сзади, наклонился к ней:

— Не чувствуете ли вы слабости?

Нашел у кого спрашивать!

Удивилась, что можно ее заподозрить в слабости. Она все еще чувствовала себя такой же собранной, как там, у Белой Глины, все такой же, как ей казалось, навсегда опечаленной гибелью друзей в Севастополе, пораженной горькой участью города.

Они летели в Каир. Прильнув к окну, Люда старалась разглядеть Средиземное море: она породнилась с Черным и искала сравнений.

С аэродрома их повезли в город. Все время хотелось спать, желание это накапливалось, наверное, постепенно, ото всех бессонных ночей или тех, в которые и сквозь сон она улавливала, откуда бьет пулеметчик.

Из Каира возили смотреть пирамиды. После полета над горами они не казались грандиозными, а пещеры уступали Инкерману. И Нил был не голубым, а грязно-желтым, и потряс своими нищими каирский базар. Величавые и смиренные, они шагали босиком, ослепшие, в язвах, облаченные в ветхие галабеи — длинные рубахи, подпоясанные шнурком.

Среди сумятицы лиц: смуглых, кофейных, цвета слоновой кости, среди разноголосья они были безмерно красноречивы, сосредоточенные на своем несчастье.

Кругом все было необыкновенным: и запах еды, и песенка уличного фокусника, яркие краски ковров, и фруктовые горы — даже названия их Люда не успевала спрашивать.

Но выходили из берегов озёра слез, накопленные нищетой. А победоносные вывески предпринимателей на улицах Каира она чувствовала как оплеухи и, даже зачарованная древними строениями, не эти храмы вспоминала потом, а измученные лица, повернутые к ней пустыми глазницами.

3

И снова полет — теперь над Африкой. А самолет был маленьким американским островом, его команда — первыми американцами, с которыми Люде довелось познакомиться.

«Америка — что я знала о ней? — спрашивала себя Люда. — Сейчас точно припомню».

Кажется, в ее жизнь ворвались сразу двое: Гекльберри Финн, дерзкий, как и она — девчонка из Богуслава, и Христофор Колумб. Узнавая тогда о мореплавателе разные разности, восклицала: «Здорово придумал: на паруснике, через океан, и открыл новый материк. Живи я в том, пятнадцатом веке, я б только так и поступала, настояла на своем и перед королем и корабельным сбродом, открыла б новый материк».

В это время шла игра, в индейцев. Фенимор Купер поднаторел на звериных тропах и историях, которые полюбились даже в Богуславе. Из-за стога сена на окраине Богуслава появлялся Кожаный Чулок. Лазая по деревьям, стреляя из лука, плавая, Люда и ее приятели — богуславские мальчишки — считали, что походят на индейцев.

Маленькая Люда иногда даже подумывала: не сыграть ли ей в вождя индейского племени оджибуэев или дакотов: ей нравилась «Песнь о Гайавате».

С той поры остались в памяти строфы, пахнущие удивительными травами:

С гор и тундр, болотных топей,

Где среди осоки бродит

Цапля сизая Шух-шухга

И глухарка Мушкодаза.

Тогда же выяснила, что тундра есть и у нас, и болота, и цапли — только нет индейцев; честные и воинственные, они определенно прижились бы у пионеров Богуслава. Это была для нее самая первая Америка, и никак не связывалась она с очень обидными, даже странными историями, рассказанными отцом. Американские офицеры стреляли в спину Советам. Захватили Архангельск. Посылали своих солдат душить Революцию. Снабжали оружием других интервентов. Отец Люды в двадцатом году видел американский корабль у Севастополя.

Потом Люда попала в Америку Джека Лондона.

Была она уже подростком, и что-то слишком долго ее занимал Мартин Иден. Но Мартин в конце концов сплоховал, и, если б можно было вбежать в книгу и схватить за руку погибающего гиганта, она это сделала бы.

А маленький и неожиданный Чаплин смешил ее как клоун и выхватывал сердце. Он дергался у конвейера, проваливался посредине улицы, взлетал в облака и так держал трагическую розу у рта, что Люда запомнила ее на всю жизнь.

И все это была Америка: пестрая, разная, иногда притягательная, иногда страшная — газеты приносили известия: богачи высыпают зерно в океан, жгут пшеницу, чудовищная — линчующая. И Люда читала на большом вечере в клубе поэму «Сакко и Ванцетти», думала: неужели там рабочие не могут навести порядок, такое терпят!

И запомнились мудрые слова Уолта Уитмена, его «Листья травы».

Потом был Мюнхен и много предательств и много надежд, когда всей воюющей страной, всей воюющей армией ожидали открытия второго фронта.

Самолет болтало — казалось, его завертел горный поток, какая-то африканского темперамента горная река хлынула с неба, а может, океан низвергался с него. И хотя самолет пилотировали опытные руки, он мог утонуть в этом небесном водопаде.

Большой дождь встретил Люду в Нигерии.

Накинув плащ с капюшоном, младший лейтенант опять почувствовал себя в своей тарелке. Его ничто не отвлекало от происходящего вверху, вокруг, под ногами — наступил час отдыха. И дождь другой, чем на Востоке, откуда он прилетел. И воздух.

Все другое, кроме нее, Володи из Ленинграда, переводчика.

Она села со своими спутниками в машину и поехала в Лагос в отель. Опять ванна, обед, слишком обильный для лейтенанта. За окном — Большой дождь. Он очень привлекал Люду и окраина этого европеизированного города: ведь окраины бывают так красноречивы!

Ее спросили: «Куда? В болото? Там только негры и желтая лихорадка!»

Асфальт оборвался. Болота подступали к городу, на зыбкой границе болот стояли тростниковые лачуги. Добродушный гид заметил:

— Не рискую выпускать вас из машины. Дождь. А здесь в некотором роде заповедник. Не забудьте, что вы находитесь на берегу Гвинейского залива. Во времена наших дедов тут был невольничий берег и эти, кто здравствует в хижинах, составляли начинку трюмов. Они плохо поддаются цивилизации. Но вот обратите внимание на пальмы — великолепная статья нашего экспорта: масло…

Люда внимательно посмотрела на белотелого сэра: он, этот говорящий справочник, был как у себя дома. Машина повернула обратно.

Путешествие по Нигерии закончилось.

4

Самолет доставил гостей в Америку, в Майами. Почему-то все в этой поездке начиналось с парадного хода, такова уж судьба гостя. Таким парадным входом была Флорида, юг штата, курорт Майами, пляж, отдых, заботы чужих радушных людей.

Пополнялся запас слов. Они прививались быстро, слова, прикрепленные к вещам, рождавшиеся из движения, жеста гостеприимных хозяев. Но и здесь, в Майами, к беспорядочно настроенным богатым отелям, к коттеджам, к вульгарным буржуа — Люда видела их в натуре впервые в жизни — подступали болота.

Пахло дымом лесных пожаров — горели джунгли, и в болотах хозяйничали крокодилы. На окраинах, как в Нигерии, стояли лачуги негров…

Из Майами поездка в Вашингтон, встреча дорогих гостей Международной ассоциации студентов: приемы, беседы с генералами, с артистами, с деловыми людьми.

— Вас пригласили выступить во всех штатах. — Дальше шел длинный список, чуть ли не в пятьдесят названий.

Да, старый генерал в Москве был прав, хоть и сам не подозревал, что ожидает младшего лейтенанта. Очень трудно все время говорить о Севастополе, слышать, как тускнеет твой голос, интонация, когда переводчики завладевают твоими переживаниями, словами.

Но был дом на зеленой улочке Сикстин-стрит, где она чувствовала себя свободно и просто. Тут, на втором этаже, в кабинете посла, она еще раз поняла, что никаким ветрам, климатам и обстоятельствам не подвластна большая, добрая воля человека.

Посол пожал руку, усадил в кресло, и, наконец, к Люде вернулось откуда-то издалека, из-за войны, с Богуслава неиспытанное чувство, что вот ты — маленькая девочка, можешь слушать и, слушая, можешь мечтать.

В комнате надежно оберегалась нежность к маленькому ребенку, и рассказ уводил во времена битвы гигантов, она была уж и не так давно, но все-таки происходила над твоей колыбелью. И помнишь только отблески зарева на потолке, в который упирался твой взгляд из колыбели.

На мгновение Люда забыла, что сама она — участник второй битвы гигантов добра и зла. И так необходимо ей хоть на час отступить в детство, довериться человеку, чья жизнь обнимает прошлое и будущее Люды и всех ее сверстников.

У посла давно знакомое по тысячам фотографий лицо, но впервые Люда видит его рядом и, волнуясь, вглядывается: очень мягкие черты, полная нижняя губа, умные, чуть выпуклые светлые глаза за очками. Ни одного суетливого жеста, слова, мысли. Рассказывает он об Америке, ее людях, военном дне; говорит просто, как о понятном и привычном, предупреждает:

— Завтра пресс-конференция. Вы будете вести ее сами, встретитесь с представителями пятидесяти двух газет. Вы уже ветеран этой войны — сумеете…

Люде показалось, что посол грустно улыбнулся, понимая, что вот и кончится для нее мгновенная передышка и снова надо принять всю меру тяжести войны…

Он продолжает:

— Соберутся люди очень разные — журналисты. Может, кто-то вам покажется циничным, но не бойтесь говорить то, что думаете… Недаром же Ассоциация студентов вас выбрала заместителем председателя военной секции. А впрочем, для них сейчас вы сенсация, но не в том суть — в вас Севастополь. И, сообщая о приезде севастопольского солдата, они должны будут рассказать о мужестве сражающихся с Гитлером, об их действенном, а не декларативном мужестве.

Она сидела в кресле, а он ходил по комнате, видимо подчиняясь ритму своей мысли. Иногда он взглядывал на нее и, хоть был этот взгляд быстрым, она чувствовала, как точно он охватывал ее внутреннее состояние и понимал, что она еще наивная, прямолинейная девчонка, и радовался тому, что ни страшный труд войны, ни лишения не отобрали у нее девчоночью наивность.

Люда догадывалась об этом, так как он, расспросив ее, вдруг стал подтрунивать, громко и задиристо смеялся и, усевшись в кресло, подперев кулаком голову, заговорил о своей юности.

Сразу нашел то, что сближало его с девчонкой, работавшей в Киеве.

Перед тем рассказала она, как рано утром бежала на завод Арсенал, гордилась, что арсенальцы признали ее квалифицированным токарем, потом послали учиться в университет.

Приглашая на заводские праздники, писали: «Приходи, историк, будет встреча трех поколений».

А посол вспоминал, что, задолго до рождения Люды, в том же самом Киеве он сидел в тюрьме и организовал побег одиннадцати искровцев и среди них находился Бауман. Готовился побег тщательно, все срепетировали заранее и обманули глупых тюремщиков.

— Словом, мы просили у них вечерней прохлады и получили ее, — сказал посол. — Я добрался до Цюриха, и оттуда, проявляя, может быть, и чудеса изобретательности, мы переправляли в Россию большевистскую «Искру».

Дорога из Киева привела в Цюрих, во Францию, тогда он ощутил, как обширно поле их деятельности, связь с людьми одних стремлений.

Интересно было не только то, что рассказывал посол, но и сама манера этого необыкновенно умного, сдержанного человека говорить. А улыбка, насмешливая и доброжелательная, трогала его немного упрямый рот.

Потом он слушал Люду, чуть наклонившись вперед, и его небольшие, красивые руки лежали спокойно — он умел слушать, отвечать коротко, каждое слово Максима Литвинова было емким.

Она смотрела в глаза: то темнеющие до синевы, то светлевшие, они меняли оттенок, жили какой-то особой жизнью на этом спокойном, чуть ироничном лице.

Выходя из кабинета посла, Люда чувствовала: еще много раз она вернется к тому, что было им сказано и приоткрылось ей. Вспомнила: в Севастополе, прокладывая по карте маршруты разведки, командир полка говорил:

«Это высота — тысяча метров над уровнем моря…»

5

В зале посольства на первом этаже собирались представители газетного мира Америки. Каждый вносил заряд нетерпения, любопытства. Некоторые корреспонденты были раздражены. Еще бы, в советском доме негры, лифтеры, уборщики входили с парадного хода, такая встреча казалась оскорбительной для «демократических» журналистов.

Зал битком набит фотоаппаратами, добротными костюмами, жестикулирующими людьми. Бросались в глаза вещи. И слишком бесцеремонно наставляли на нее фотоаппараты, протягивали авторучки — требовали автографы. Слышался энергичный, быстрый говор.

Пожилой переводчик с усталым и внимательным лицом выглядел рядом с газетчиками, как человек с другой планеты. Он придвинул кресло к Люде, она заметила: мебель старомодная. Обитые красным бархатом, инкрустированные золотом кресла, видимо, принадлежали бывшим владельцам особняка — Пульманам.

«Ампир и американская пресса — это для шутки Ильфа и Петрова, — мелькнуло в голове у Люды, — да вот их нет.

Петров приезжал в Севастополь, в труднейшие дни, и так и не успел дописать свой очерк. Начинаешь думать о шутке, а мысль упрямо возвращается к одному и тому же, к Севастополю».

Вопросы сыпались градом, иногда репортеры перебивали друг друга.

— Правда, что вы мастер меткой стрельбы? Точной? Сверхточной?

— Я снайпер.

— Вы убивали людей?

Наступила тишина, мгновенная и напряженная.

— Людей? — резко переспросила Люда.

— Нам сказали неправду? Вы не убивали немцев?

— Я дралась с гитлеровцами.

Ее ответы громко, без стеснения комментировали, взвешивали, оценивали, щелкали фотоаппараты. Было похоже на то, что в зале из рук в руки передают мяч недоброжелательства, а она вратарь и не должна позволить забить гол в свои ворота.

— Сколько дней вы были на фронте?

— Дней? — переспросила она с презрением.

И не так уж долго жила Люда в южных городах — лет пять в Киеве и Одессе, но интонация южанки проступала в ее речи, когда захлестывало волнение. Она могла оспорить, опровергнуть собеседника, только переспросив его, и в этом повторенном за ним вопросе выражалась вся сила ее возмущения, доказательство его неправоты. Так говорить умеют только на юге России. Иногда эта манера кажется анекдотической, но иной раз она приобретает неотразимую силу убеждения, даже патетики.

— Быть может, мы ошиблись, уточняю: сколько недель вы были на фронте?

— Недель?! — прозвучало насмешливым эхом.

— Значит, месяцы?

— Год.

— И вы остались живы?

— Как видите, до некоторой степени, если вы разрешите считать очевидным факт моего существования.

— У вас была охрана?

— Моя винтовка.

— Вам создавали условия? Вы были во втором эшелоне?

— Я уже слышу военную терминологию, заговорили о втором эшелоне — кстати, в Севастополе он был так же опасен, как и первый. Но я снайпер; как правило, выхожу на поиск за линию боевого охранения, на нейтральное поле.

— Скольких вы убили в бою?

— Я каждого фашиста уложила на фронте, а не в плену.

— Скольких?

— Триста девять.

— Скольких гитлеровских снайперов, асов винтовки вы имеете на своем счету?

— Тридцать шесть.

— Трудно?

— Откроете второй фронт, попробуйте, — засмеялась Люда, и лицо ее побледнело.

Тридцать шесть снайперских дуэлей, тридцать шесть подробных, многодневных поединков.

Иногда за ней охотилось сразу несколько гитлеровских автоматчиков, они устраивали засады, пытались выследить ее…

Высокий смуглый лоб стал влажным. Вопросы не иссякали, в них сквозило праздное любопытство и желание подзаработать на сенсации, иногда явное недоброжелательство и очень редко спокойное дружелюбие.

— В чем правила вашей снайперской охоты?

— Вы хотите научиться?

— А вы можете научить?

— Если вы готовы поторопить открытие второго фронта, пожалуйста. Ведь мы с вами союзники, не так ли?

Люда опять улыбнулась, хоть было ей скорей грустно, чем азартно, от этого большого дождя вопросов.

— Вы профессор снайперов?

— Я учила младших товарищей.

— Вы?

— Я.

— Где же, в военной школе?

— Нет, у нас время не терпит. На переднем крае.

Она помнит, как приходил на ее занятия Лева Иш. Он не боялся слепой пули, тяжелого всхлипа минометов.

Неожиданно появлялся он на Мекензиевых, иной раз и ранним утром, что было особенно опасным. Его приход веселил, как весточка из дома. И разговаривал Лева Иш просто, по-домашнему, хоть и толковали о делах военных.

Он был желанным гостем во всех частях, хороший, или как коротко и ясно тогда говорили, боевой журналист.

Любил он «шпарить» наизусть снайперскую науку.

— Люда, примите у меня экзамен.

Иш усаживался на камушек, поблизости от того места, где отдыхала Люда, и начинал сыпать скороговоркой:

— Самый обыкновенный снайпер в общем бою ведет огонь наравне со всеми через наземную мушку. Переходит на скорострельную стрельбу, когда серьезный бой.

А какой бой, скажите, Люда, на Мекензиевых горах несерьезный? Продолжаем. Около него два бойца заряжают винтовку. Огонь на поражение. В минуту выпускает тридцать пять — сорок патронов на дистанции сто пятьдесят — семьдесят пять метров.

Лева Иш делает паузу и говорит Люде:

— Слушайте, Люда, у меня хорошая память, но я даже не обыкновенный снайпер, я самый обыкновенный журналист.

«Ну, положим, — отмечает про себя Люда, — какой же ты обыкновенный, если забираешься на Мекензиевы, только чтобы уловить еще одну черточку нашей жизни, еще какую-нибудь одну, чтобы подбодрить усталых, и если ты сам, Иш, высидел под огнем гитлеровских автоматчиков на передовой».

— Как мне быть? — говорит Лева и разводит руками. — Все-таки, может ли совсем не снайпер написать о настоящем снайпере? Но я должен! Должен успеть здесь, на Мекензиевых, сдать вам настоящий экзамен, ну хотя бы по теории! Я вот слушал ваши объяснения и кое-что запомнил, а то и вовсе не сумел бы написать о вас очерк. Согласны? Надо в деталях понимать то, о чем пишешь, даже жить этим, согласны?

Он просто-напросто хитрец. Знает, что после охоты Люда приходит онемевшая, выпотрошенная, проклиная всех фашистов, и горные их войска, и что приклеились они к Мекензиевым.

— Итак, — продолжает Лева, — бывает, снайпер выходит в атаку. Когда опасно, грозит окружение, снайпер на фланге, там, где враг может нанести удар. Тогда снайпер глаза, уши… огонь.

Лева Иш весь подобрался. Его темные, ласковые глаза улыбаются, но на лице улыбки нет, а Людмила слушает с удивлением и любопытством. Действительно, он помнит все, что она говорила.

Лева вертит в руках ракушку и продолжает:

— Снайперская охота уже касается вас, и я запомнил все досконально.

Снайпер выходит на нейтральную зону, приближается к противнику и тем самым увеличивает длину выстрела. Он может обстрелять не только вражеский передний край, но и поразить более дальние цели. И в то же время убережет от артиллерии и минометного огня свою пехоту. Ему нужно увеличить глубину обстрела и обратить внимание на маскировку.

Когда линия фронта неподвижна, снайпер попадает в тяжелое положение, его пост все время под наблюдением. Возможно засесть правее или левее. Цель — вражеский наблюдатель, связной состав, офицерский, и только тогда можно поражать солдата, если необходимо посеять панику.

Лева Иш снял фуражку, вытер лицо и сказал:

— Ну как? Ученик что-нибудь понял?

— Если б вы не для дела, выругала б, уж очень хочется перестать думать об этом. Понимаете?

— Понимаю, Люда. Но вы знаете, время не терпит, а у кого же я сдам свой минимум, если взялся писать про Мекензиевы.

Люда видела — Лева Иш устал. Темные круги легли под глазами, шелушились пересохшие губы. Вдруг вспомнила, как неприветливо встретила его под Одессой:

«Берегитесь, случайно подстрелят, пропадут тридцать строк репортажа с кукурузного поля. А то хотите, зачислим в снайперский взвод. Хорошая стажировка для писателя».

Но Лева Иш забыл давнее, и она сказала:

— Что же делать, если вы — военный газетчик — должны быть универсалом.

Теперь перед ней пятьдесят два газетчика, но ни одного похожего на Леву Иша, а его уже не было ни в Севастополе, ни на свете — он остался в земле того города.

Люда почти не слышала, что отвечал ее товарищ из Ленинграда. Она только улавливала характер вопросов.

Но как это бывает у одних от опьянения, у других от похожей на опьянение усталости, сразу думалось о многом. Воспоминания наплывали вразнобой и были стянуты в один узел.

Пресс-конференция продолжалась. Володя умолк, и Люда почувствовала свое одиночество тем острее, чем больше людей столпилось вокруг, людей и не совсем людей, какая-то своя охота происходила у них, и не очень ей понятная.

— Вы ходили на снайперскую охоту, это опасно? Опаснее, чем охота на буйволов?

— Я никогда не охотилась, тем более на буйволов, у нас не бывает такой охоты. И это не сравнение. Вы все рассматриваете как спорт, но это страшный труд, смертный, смертельный… — Последние слова вслух и не произнесла.

Она выходила на охоту в дымке раннего утра и в дымке сумерек возвращалась. Стрелять можно только наверняка, и до выстрела иногда лежала дорога терпения длиной в день, два.

Ни одной ошибки — или обнаружишь себя. И уже не будет спасения. Тщательно бери цель. Как коротка мысль об этом, как все долго длится на войне.

Однажды на Безымянной вышли против нее в засаду шесть автоматчиков. Они заметили ее накануне, когда вела она неравный бой весь день и даже вечер. И напрасно ранним утром она опять возвращалась на прежнее место.

Нет, не напрасно. Гитлеровцы нависли над дорогой, по которой подвозили боеприпасы соседнему полку дивизии. Долго, по-пластунски, Люда поднималась в гору, болели локти и колени, пули со всхлипом впивались в деревца, то впереди, то сзади Люды, иногда они зарывались в землю, но уже не могли оттуда ее ужалить.

Пуля срезала ветку дуба у самого виска, другая пробила верх фуражки. И тогда Люда сделала два выстрела — замолчал тот, который едва не поразил ее в висок, и тот, кто почти угодил ей в лоб.

Истерично стреляли четверо живых, и снова, уползая, извиваясь, как змея, она била точно туда, откуда раздавался выстрел. Еще трое осталось на месте, только один убежал. Люда замерла, теперь нужно ждать. Нельзя приподняться, сдвинуться. Один из них мог притвориться мертвым, и, быть может, он выжидает, когда она шевельнется. Или тот, кто убежал, уже привел с собой других автоматчиков.

Сгустился туман, и казалось — то один, то другой шевелится в засаде, а быть может, все пятеро целятся в нее.

Вдруг явственно прозвучал выстрел, второй, правда, они слышались издалека. Выждав, Люда решила подползти к своим врагам.

Она снова ползла по-пластунски, на локтях и коленях. Взяла автомат убитого, нашла в укрытии ручной пулемет. Расположила оружие так, что пулемет оказался посредине. Приготовилась. Беспорядочная стрельба гитлеровцев, наползавших на нее из тумана, усилилась. Она отвечала то из пулемета, то из автомата, чтобы враги вообразили, будто здесь несколько бойцов.

Долгий неравный бой, но эти пятеро уже не поднимутся, и она почти забывает об их страшном соседстве.

К ночи поднялся ветер. Люда влезла в окопчик, который бросил утром один из автоматчиков, чтобы поближе подползти к ней. Стрельба прекратилась, немцы не отважились искать ее в темноте. Но когда темнота совсем сгустилась, она услышала чей-то говор. Ветер относил слова, и непонятно было, приближаются — свои или немцы.

Но вот кто-то выругался, окликнул. Люде показалось, что она закричала в ответ, но звук не вырвался из губ. Наконец один из разведчиков споткнулся о нее.

До рассвета лежала укрытая шинелями ребят — ее знобило. Вслушивалась в ночные шорохи. А на рассвете собрала остальные автоматы гитлеровцев, нести их уже не могла. Путешествие за четырьмя автоматами было самым тревожным во всей операции, опять показалось, что убитые шевелятся — ведь не было спасительного напряжения боя, только усталость.

Она смотрела на гитлеровцев, вшестером пришедших ее убивать, с жестокостью человека, который шесть раз готовился умереть и не хотел погибать от огня прокаженных. Ночная перестрелка была уже не в счет.

Потом у нее так устали глаза, что хотелось все время держать их закрытыми.

— Какое чувство для вас самое милое в бою?

— Ненависть — самое милое. Глубокая ненависть. Такая, как та бездонная яма, в которую гитлеровцы упрятали в Бабьем Яру мою учительницу, мою подругу, старика, чинившего мне обувь. Вы слыхали про Бабий Яр? В Киеве? Нам о нем рассказали украинские партизаны, попавшие на Большую землю.

Впрочем, разве эти репортеры ее поймут?! Ее поняли бы французы, обваренные огнем гитлеровцев, те, кто узнал тугую тоску оккупации, потерянного крова, потерянных кровных. Но эти собирались гнать из нее строки. Сенсация только одного часа: советская женщина — снайпер!

— Что самое страшное для вас?

— Убитые дети.

Она никогда не могла забыть Александровку. Ворвались в поселок, выскочила навстречу сержанту баба, растрепанная, с блуждающими глазами. Она говорила бессвязно, захлебываясь, потом присела и голову прикрыла крышкой от бака — боялась бомбежки, которой уже давно не было.

Баба вцепилась в сержанта и тянула его к крайней хате. Идти? Но бывали случаи — и под немецкую пулю подводили. Вот и белая хата, вся замызганная: грязь, рвань, разбитые бутылки, растерзанный матрас. Баба тянула сержанта за угол хаты. Тут лежал ее сын. Увидев его, она заговорила разумно, хотя сержанту Люде казалось, что она сама готова бессвязно бормотать при виде испуганного мертвого личика.

— За нóги и об угол, — прошептала мать.

На ребенке валялись игральные карты, одна карта — бубновый валет в синем берете — была зажата в руке мальчика. Ребенок взял ее со стола, когда немцы играли, и за это был наказан.

Безумная женщина протянула Люде бубновый валет…

— Вот карта. — Люда вынула ее из кармана. — Мне дала ее несчастная мать и сказала: «Все играют гитлеровские псы! А мальчика помяни, звали Вася», — и опять забормотала свою невнятицу.

— Вы замужем? — спросил черноволосый, похожий на итальянца, с нескрываемым интересом разглядывая женщину, которая так скупо и остро отвечала на каждый вопрос.

— Да, замужем.

Они оба, Леня Киценко и она, притаились в снайперском гнезде. Земля начинала оживать после слишком холодной для Севастополя зимы. Весеннее солнце иногда мешало, иногда помогало снайперам. Мешало, если весенний луч бил в глаза, вдруг вырываясь из-за облаков, помогало, когда солнечный зайчик выпрыгивал из бинокля врага, обнаруживая его тайник.

Леня был напарником Люды, он умел молчать, терпеть часами озноб уходящей зимы, по суткам забывать о еде. Он только не умел гнать тревогу за нее, свою жену-снайпера.

Потом они разделились, слишком уж тревожно было вдвоем, — он ушел в соседний полк. Но в тот день Леня вернулся и залег рядом. А солнце, разорвав облака, выдало их, и стелющийся минометный огонь, воющий и стенающий, настиг второго снайпера. В тот момент, когда второй снайпер Леня Киценко обнял Люду за плечи и спросил: «Ты очень устала?» — осколок мины оторвал руку, рука его повисла на плече жены, его кровь залила ее.

Она вынесла его из-под огня, стремительно, идя во весь рост. Его положили на носилки, обеспамятевшего. Она отстреливалась: гитлеровцы перешли в атаку.

Напрасно ночью она стучала в тяжелые двери подземного госпиталя, кричала, плакала. К умирающему ее не пустили, он не приходил в сознание.

Ее горе было тем глубже, чем сдержаннее они старались на фронте относиться друг к другу.

В ту ночь она охрипла и поседела.

Утром направилась на передовую, но ее остановили. В таком состоянии снайпера легко настигнет даже случайная пуля.

Леню похоронили.

Впервые весь снайперский взвод стрелял не в врага, а в воздух.

— Я замужем, — ответила она американскому корреспонденту с лицом итальянца.

Она пошла в засаду еще с двумя снайперами. Взяли немного хлеба и воды. Она изредка пересвистывалась со своими товарищами. С собой несла пулемет, у пояса подвесила две гранаты.

Вышли полвторого ночи, до того три дня Люда разведывала это место.

Отползли метров пятьсот от переднего края. Легла, втянув тело в складки горы. Лежала без каски, чтобы не вызвать лишнего шума и все слышать. Перед ней второй эшелон гитлеровцев, их надо ошарашить внезапным нападением, пусть хоть в этот день им неповадно будет лезть на наши позиции.

Подвезли кухню, немцы прохаживались вкруг нее: шутили, напевали. Быть может, тут были и те, кто всего несколько дней назад вел минометный огонь по ее снайперскому гнезду.

Возможно, офицер, раскуривавший сигарету, убил ее мужа — снайпера Киценко. Она первой из трех снайперов открыла огонь. Враги заметались, упал офицер, взмахнув сигаретой. Теперь Люда стреляла из пулемета.

Раздался истошный крик:

— Русские партизаны!

Стреляла Люда, стреляли двое ее товарищей. Потом они поспешно отползали.

Назавтра соседний полк попросил сержанта к себе. Слишком много бед принес им гитлеровский снайпер. Он уже убил двух снайперов полка.

Как правило, немецкие снайперы прятались за передним краем своих, тщательно маскировались, одевали пятнистый, с зелеными разводами халат — уже наступила весна. У этого был свой маневр: он выползал из гнезда и шел на сближение с противником.

Долго лежала Люда, ждала. С ней вышел наблюдатель, нетерпеливый паренек, он расположился метрах в пятидесяти от нее, все время шуршал, шевелился, и этого было достаточно, чтобы вызвать на себя огонь противника.

Люда тихо свистнула — приказала ему уйти. Сразу стало спокойнее.

День прошел, вражеский снайпер не подавал признаков жизни. Он заметил наблюдателя, но решил не бить, чтобы выследить ее, уложить на месте.

Осталась на ночь. Ведь немецкий снайпер наверняка привык спать в блиндаже и поэтому вымотается быстрее, чем она, если застрянет здесь на ночь.

Так лежали они сутки. Утром опять лег туман. Голова отяжелела, в горле першило, одежда пропиталась сыростью, и даже руки ломило…

Утро пропало, туман все закрыл. Но вот медленно, нехотя рассеялся, просветлело, и Люда увидела, как, прячась за макет коряги, снайпер передвигался едва заметными толчками. Все ближе и ближе к ней.

Она двинулась навстречу.

Одеревеневшее тело стало тяжелым и неповоротливым, и, сантиметр за сантиметром преодолевая холодную каменистую подстилку, держа винтовку перед собой, Люда не отрывала глаз от оптического прицела.

Секунда приобрела новую, почти бесконечную протяженность, и вдруг в прицел Люда уловила: водянистый глаз, желтые волосы, тяжелую челюсть.

Они увидели друг друга одновременно. Глаза встретились. Напряженное лицо исказила гримаса, он понял — женщина!

Мгновение решало жизнь, она спустила курок — выстрелы раздались почти одновременно. На спасительную долю секунды выстрел Люды опередил. Она вжалась в землю и еще успела увидеть в прицеле, как мелькнул полный ужаса глаз. Глаз заморгал.

Гитлеровские автоматчики молчали. Люда выждала, потом поползла к снайперу. Он лежал, все еще целясь в нее, скрючив пальцы на винтовке. Только теперь Люда почувствовала испуг: огромное тело рыжего хищника, крепко сомкнутая челюсть.

Она брезгливо вытянула снайперскую книжку гитлеровца.

В сафьяновый переплет втиснен металлический орел со свастикой, он обещал обладателю снайперской книжки мировое господство.

Люда опустилась на землю, кружилась голова. Она прочла: «Дюнкерк». Рядом стояла цифра. Еще и еще французские названия и цифры — более четырехсот французов и англичан приняли смерть от его руки.

Он открыл свой счет в Европе в 1940 году, сюда в Севастополь его перебросили в сорок втором, и цифра «сто» была прочерчена тушью, а рядом общий итог — пятьсот.

Люда взяла его винтовку, поползла к своему переднему краю. И уже все безразлично. Поднимается и во весь рост идет к своим. Кто-то жмет ее онемевшую руку, кто-то провожает ее в полк. Даже воды не хочется. Глаза закрываются от усталости. Кто-то кормит чем-то, укладывает.

Она шутит:

— Да что вы, ребята, отдохну в конце концов в госпитале, помоюсь там всласть.

— Скажите, а как часто вы принимали ванну?

Этот вопрос задан всерьез полным джентльменом с холеным лицом.

«Где? — хотела спросить она. — В Севастополе? Да что вы…»

Но она ответила с достоинством:

— Ну, раза три в день. Только у нас считается неприличным спрашивать даму о ее туалете.

Громкий смех, на этот раз одобрительный.

…А в Севастополе немцы захватили водокачку. Приходилось пить шампанское, в пулемет заливали шампанское, брились шампанским — оно опротивело, и даже от его запаха передергивало.

Зимой умывались снегом, потом шампанским, а мыться, мыться как следует можно было только тогда, когда брали в госпиталь.

Это было прекрасно: под землей, в Инкерманских штольнях, в госпитале 25-й дивизии. Хороший был госпиталь, отличный. А начальник санчасти был Борис Варшавский, умный человек, шутник. Он там где-то и остался, не то в штольнях, не то в земле.

— А какое у вас было белье?

Люда больше уже не могла отвечать на эти вопросы.

«Белье нам шили севастопольские старушки; они вязали для нас перчатки, шарфы, жилеты и стирали нам. И, отправляясь в госпиталь, мы получали свежее, пахнущее домом белье. А дом у старушек тоже был под землей или на окраине города, под обстрелом врага.

Но зачем об этом говорить сейчас, здесь?

Ведь меня спрашивают потому, что плотный, холеный журналист хочет понять, цивилизованное ли существо русская женщина. Он ведь своим глазам не верит».

Она уже стояла, а не сидела: гневная, красивая, с лицом, по которому пробегали сполохи, — глаза блестели, губы вздрагивали. С каким удовольствием она бы сказала им, что думает о них, об их воспитанности, осведомленности, об их дружественности.

Ничего, она обязательно расскажет про воду, про баню, про стирку ребятам на заводах — эти ее поймут.

Про воду, которой не было. Про стирку, которую перед смертью своей, от мины, устраивала Дарья Семеновна с Корабельной…

И вдруг Люда удивилась, что она в Америке и перед ней сидят и стоят люди, наверное с нежностью помышляющие о долларе, и, кажется, у них нет никакого представления о том мире, из которого она попала сюда.

Вот так бывает: добираешься, во что-то долго входишь, уже живешь в этом, но то, что произошло, до конца все-таки не осознаешь.

Теперь наступило нечто вроде пробуждения. И случилось оно на пресс-конференции, где толпилось пятьдесят два представителя газетного мира Америки.

Но все еще продолжалось, и Люда взяла себя в руки.

— Вы красите губы? Какие духи вы предпочитаете?

— Духи? «Манон». Крашу — иногда.

И все неправда. Но теперь она рассмеялась: какая чепуха эта игра в песочек непростительно скучных дядей. И она из-за них волновалась, возмущалась — было из-за кого!

Да, они все были живы, вполне здоровы, судя по их отличному виду, и по-своему предприимчивы. Каждый день они выбегали на поиски своего доллара, большего, меньшего, но сулящего им блага, казавшиеся им сутью жизни.

А Левы Иша здесь не было. И смешно подумать — ведь он коллега этим мистерам, которые задавали такие серьезные вопросы о духах.

Последнее, что она видела в Москве, было письмо от Левы. Он писал из Севастополя ее матери, с которой и вовсе не был знаком.

О существовании письма Люда узнала только недавно, когда увидела мать перед своим отъездом в Америку, — последний знак Левы: дружеский, сердечный, незадолго до его гибели. А севастопольский корреспондент «Красной звезды» был ведь очень занят, но помнил: на Мекензиевых осталась женщина, и она не может выпустить винтовку из рук.

Иш писал ее матери, зная, что Люда лежит в засаде и хочется ей самой все рассказать матери, и ничего не может снайпер. Все спеклось, и не страшно ли будет маме читать такое письмо там, далеко в Удмуртии. Часами на Мекензиевых схватывались две смерти, чья возьмет! А ночь после поиска? Даже во сне шевелится трава, как волосы, и душат кошмары. День — что год. Севастопольское время имело особый отсчет.

«Маме надо писать чаще, — говорил снайперу Лева Иш, — она ведь тоже считает часы и, даже получив от вас письмо, не знает, от живой или от мертвой оно пришло».

Он уговаривал ее и потом сам написал чужой матери — своей он уже не мог написать: семья его погибла в Днепропетровске.

«Уважаемая Елена Трофимовна! — писал Лева Иш. — Как корреспонденту газеты мне пришлось познакомиться с вашей дочерью Людмилой Михайловной. Хоть я Вас лично не знаю, но хочу от всей души поздравить с такой дочкой. Обычно поздравляют, когда ребенок рождается, но и у нас в горах, мне кажется, происходит рождение людей — великодушных и суровых.

Ваша Людмила отличный снайпер. Ее тут все знают и ценят, потому что Людмила не только сама хорошо стреляет, но и учит других. Она быстро привыкает к самой сложной обстановке, не любит хныкать, и это очень важно — ведь на войне всякое бывает.

Но пожурите ее: она не хочет лечиться, ее посылают в госпиталь — отказывается ехать. Отдохнет — вернется с новыми силами. Вы, при случае, по-матерински напутствуйте ее.

На войне дорог каждый человек, особенно такой, и пренебрегать здоровьем нельзя. Что же еще написать Вам? Когда Людмила рассказывала мне о своей жизни и о своих делах, она часто вспоминала Вас, вспоминала с большой теплотой и тревогой. Она зовет Вас Ленуся. Видно, у вас старая дружба, и хотя война многое меняет и отнимает, но настоящие чувства, привязанности углубляются.

На днях я написал статью о Людмиле. Может быть, Вам попадется на глаза газета «Красная звезда» — почитайте. Я сам тоже пришлю Вам вырезку из газеты. Конечно, в статье нет и сотой доли того, что сделала Людмила, но некоторое представление о ее делах она дает.

Сердечный привет.

Лев Иш.

Редакция газеты «Красный черноморец».

Обычное письмо из необычной жизни и почти странная фраза из войны, из осады: «На войне дорог каждый человек».

Пресс-конференция закончилась. Зал опустел. Люда сказала своему товарищу из Ленинграда:

— Небо и земля.

Он понял все без пояснений, потому что думал о своем и тоже именно так: «Небо и земля!»

6

Но случилось однажды иначе. В парке после митинга к Люде подошел светлоглазый, белокурый мужчина в легком спортивном костюме. Он поздоровался, наклонил голову, и Люда увидела седые виски. Она обратила внимание — на правой руке, у кисти, у него стянута кожа — след вынутой пули.

— Вы были ранены?

— Пустяково, в руку и ногу. В Испании. Еще недавно нас называли «Преждевременные антифашисты»…

Мистер Кеннет, переводчица и Люда уселись на скамье. Спрашивала Люда, говорил о себе Кеннет. Он заметил:

— Вы мне напомнили испанских девушек: смуглолицая, темноглазая, страстная.

— Как я хотела быть в Испании, недавно все было и очень давно, прошло шесть лет. Как хотела, вы не представляете.

— Представляю, сам хотел быть там. А где же вы тогда жили, совсем еще девчонка?

— В Киеве, на юге. Улицы взбираются на холмы, идешь — и всегда перед тобой небо, сбегаешь вниз — как в море, в деревьях от ветра прибой. Работала я на Киевском Арсенале токарем, выйдешь с завода — руки пахнут железом, маслом, разотрешь тополиный лист на ладони — и в руках весна. Тогда мы помногу работали — в фонд Испании, а я еще поступила в снайперскую школу, хотелось воевать там, запоем читала об Испании, смотрела кинохронику о боях республиканцев и завидовала вам, людям Интернациональной бригады.

Они говорили непринужденно, будто было это давнее знакомство, просто прерванное на несколько лет.

— Я слышал, — сказал Кеннет, — вы рассказывали на митинге о традициях вашей дивизии — Чапаевской, вы попали в часть, которой когда-то командовал Василий Чапаев. А я видел его самого, — сказал Кеннет, и его резко очерченное лицо приобрело вдруг мягкое, чуть лукавое выражение.

— Кого? — вырвалось у Люды.

— Чапаева.

— Как? — Люда была поражена.

— На площади Мадрида. Там висела большая простыня — экран. Он мчался с экрана на улицу, и в осажденном Мадриде всадник в бурке, на коне, весь порыв, увлекал за собой людей. Испанцы кричали в восторге: «Мы пойдем за ним в огонь и в воду», — и они кидались в огонь и в воду!

И у нас в Интербригаде действовал батальон Чапаева, наверное, из этого батальона самоотверженных мало кто уцелел. И думаю, очень мало осталось в живых и людей вашей дивизии. Восемь месяцев активной обороны, сдача города с боями — слишком много для живых и даже для мертвых. В этом я немножко разбираюсь, ведь и я был живым и мертвым.

Я долго жил во французских лагерях интернированных, числился без вести пропавшим.

Он замолчал. Потом добавил, не сводя глаз с Люды:

— У вас мужественный герой, Обычно женщины подражают кинозвездам, изредка становятся ими. Как же вы нашли такого героя для себя?

— История долгая, и начало ее в моем детстве. Отец вернулся с фронта и любил рассказывать о людях, с которыми свела его гражданская война. Воевал он в Уральских степях и, должно быть, на перекрестках военных дорог встречался с Чапаевым. А потом рядом с нами, в городе оружейников — в Туле, поселился старый друг отца и бывший командующий армией, где служил Чапаев.

Бездетный и веселый человек принялся меня воспитывать на свой манер. Он учил маленькую девчонку прыгать и бегать, скакать на лошади, и было у него такое присловье: «Делай все, как Чапаев!» На мои вопросы он отвечал, что Василий Иванович обязательно приедет к нам в гости. Не хотел мне говорить Восканов, что нет уже Чапаева на белом свете, погиб он в реке Урал.

Иногда я очень сердилась на Чапаева и думала:

«Ладно, попадись, я скажу тебе, как надоело мне все делать так, как ты, Чапаев, делал».

А Восканов упрямо твердил: «Надо ездить на лошади, как Чапаев! Из рогатки стреляй так, чтобы без всякого промаха попасть в луну, видишь, как она скривила рожу? А Чапаев на скаку стрелял точно и без промаха».

Ночью я вылезала из окна, карабкалась на крышу конюшни и стреляла из рогатки в луну. А потом долго глядела на нее и видела темные черточки. Я была уверена, что это камушки из моей рогатки угодили в ее таинственную, скривившуюся физиономию.

Потом переезды: Богуслав, Киев. Стала я студенткой, но война вернула меня к Чапаеву. В Одессе я пошла на фронт добровольцем. И на Пруте попала в ту самую дивизию, что создал Чапаев. Как будто круг замкнулся, но вы его расширили. Между прочим, в нашей дивизии были и люди его поры, и совсем еще не старые.

— Вот как! — сказал Кеннет. — Значит, я в Испании воевал рядом с Чапаевым раньше, чем вы. Старшинство всегда приятно.

— Ну нет, — возразила Люда, — моя родословная ведется от отца и Восканова, преимущество на моей стороне.

Они рассмеялись, это был приятный спор.

7

Каждый день она распахивала новые двери, видела другие города, улицы. Митинги в парках, доках, на заводах. Как в калейдоскопе, вокзалы, аэродромы, отели, собрания матерей, моряков, студентов, рабочих.

Бессонница, которая мучила в Севастополе, возобновилась. Всюду: в Лос-Анджелесе, Чикаго, Сан-Франциско и Детройте — она шла по дороге в Севастополь, от имени его живых и мертвых защитников требовала открытия второго фронта.

Один репортер сказал ей:

— В общем, вы тот неизвестный солдат, которому ставят памятники, но вот вы ожили, что же — это здорово, я приветствую вас!

В старомодном городе с небольшими домами и густыми парками ее пригласили на собрание матерей. Молодые и пожилые женщины были общительны и откровенны, просили фотографию девушки из России и подарили ей мужской портфель с металлической планкой, на которой тонкими русскими буковками, с грамматическими ошибками, была выражена их материнская благодарность за «неимоверный подвиг терпения и мужества, за сражение с нацизмом»…

Люда ответила:

— И у меня есть сын, ему семь лет.

Женщины встали.

…Ей прислали билет на концерт Стоковского, исполнялась Седьмая симфония Шостаковича. Впервые она могла сидеть молча, не отвечать на вопросы, вглядываться в людей — они были рядом в зале, на эстраде.

Вышел Стоковский, и в зал, где играл Филадельфийский оркестр, как многопалубный, большой корабль, вплывал Севастополь. Он возникал, как видение, в вечернем Нью-Йорке, и в Детройте, и в Вашингтоне, — она его не покидала!

Генерал был прав. Трудное это было испытание идти по Америке и за собой чувствовать громаду Севастополя.

В Лос-Анджелесе консул повел Люду в дом к гостеприимному человеку.

— Он просил не говорить, к кому вы приглашены, чтобы представиться самому.

Дверь перед ней распахнул человек небольшого роста, в легком свитере. Красивое лицо и неправдоподобно яркие глаза, мгновенно менявшие свое выражение. Глаза, от которых нельзя оторвать взгляд.

И только когда он сказал несколько слов приветствия, Люда поняла, у кого она, и растерялась…

Чаплин ввел ее в просторный холл, представил своим гостям.

Но Люда была поглощена тем, что говорил, как ходил, смотрел, как улыбался и поворачивался Чаплин.

И глаза, в которых сразу было все: и мысль, и отношение, и игра, и усмешка…

— Вы смотрели мой фильм?

— Да, спасибо, у вас в студии.

— Понравилось?

— Очень.

И она по-юношески угловато и проще, чем хотелось бы, пыталась рассказать об игре актера Чаплина, о постановке режиссера Чаплина и о том, что без переворота нельзя скинуть Гитлера.

Чаплин улыбался и кивал головой. А потом стал на руки и ушел так просто, как Люда вошла в эту комнату на ногах.

Он вернулся, поставил перед ней бутылку вина и стаканы. Чаплин чокнулся с Людой, она смотрела в его глаза и думала о том, что вот неизвестный солдат и Чаплин хотят одного и того же — открытия второго фронта. Ведь и он, Чаплин, как и Кеннет, был, по выражению недальновидных, «преждевременным антифашистом» — «Диктатора» он выпустил на экраны еще в тридцать девятом году.

Кто-то в спину Люде сказал насмешливо:

— Это миссис Севастополь.

И она услышала, как другой голос возразил…

Уже покинув дом Чаплина, она узнала смысл ответа:

— Дорогая, у вас есть только внешность, а у этой молодой женщины еще и подвиг. Вы плакали, идя на эшафот, и после съемок были больны целый месяц — она сама стояла на эшафоте целый год, и вот поэтому она у нас в гостях.

А Чаплин снова стоял в дверях, и трудно было уйти от его глаз. И вдруг показалось Люде, что и он сейчас такой же странник, как она. Вот возьмет перешагнет через этот порог и уйдет из дому на ногах или руках так же просто, как переходил он из одной жизни в другую в своих фильмах, где все было изменчиво, кроме маленького, странного и до боли дорогого человека.

8

Снова митинги и приемы. Ее предупредил представитель Военной помощи России:

— На заводе в Нью-Джерси — это большой завод сельскохозяйственных машин — просили, чтобы вы выступали только полминуты, не больше. И потом сразу дадут гудок на работу. Вы выступите?

— Конечно.

Она знала: это необходимо. Ведь выступила б на ее месте Нина Онилова, если была бы жива, и молодой смелый командующий черноморской авиацией, прославивший себя еще в Испании, генерал Остряков, если бы он был жив, и Лева Иш, который умел кратко и обстоятельно в своих статьях обрисовать положение Севастополя, и красноармеец Петр Засада, и комиссар Деев.

Если б только они были живы.

И в эту ночь перед полуминутным выступлением бессонница ее не отпускала. Она была особенно мучительной в заокеанской стороне, в чужом городе, в комфортабельных номерах отеля — слишком много жилплощади для младшего лейтенанта, которого вывезли сюда из-под Сталинграда. Три комнаты: спальня, кабинет, гостиная. Уйма цветов. «Как на похоронах», — почему-то ожесточившись, подумала Люда. Розы, георгины и полевые, милые, но с какими-то другими запахами, чем цветы русских полей, и более крупные, яркие. Наверное, так пахнут дальневосточные.

На столе, где, изогнувшись обнаженным телом, бронзовая женщина несла лампу с зеленым колпачком в подвесках, лежала стопка бумаги, авторучка. Люда бережливо подумала: «Вот бы нашим севастопольским корреспондентам такие славные авторучки». И вспомнился Маяковский. Тоже, наверное, маялся по ночам в таком отеле, и все же написал «Кемп нит гедайге»…

Мне легче, я кое-что вижу воочию, что в двадцать пятом едва пробивалось; те, кто пели «Мы смело в бой пойдем» над Гудзоном, здорово дрались на Эбро, под Гвадалахарой. Испания — горная страна, она трижды сродни Севастополю и Чапаю.

Но ему сродни были многие.

В Детройте, на одном из собраний, к Люде подошла женщина с испуганными глазами ребенка и с дымчатой от седины головой.

— Все меняется, — сказала женщина. — Мой земляк был его учителем, — женщина коснулась ордена Ленина на груди у Люды, — теперь мы ваши ученики. Я работала с тельмановцами. Потом бежала от тех, кого вы уничтожали. Но их еще так много. Слишком. Мой кузен прислал сюда открытку из России, он знал, что делает больно, поэтому и прислал.

Она протянула открытку Люде.

Слева, вверху открытки, развевалось знамя со свастикой. Посередине жирными, черными линиями очерчен Крымский полуостров и латинскими буквами обозначены советские города, как часть райха. На самой оконечности полуострова крупными буквами: «Sewastopol».

Удивительно, как может ранить такой клочок бумаги. И всего три слова по-немецки «Привет из Севастополя».

— Возьмите, вы сумеете вернуть ему этот сувенир. И простите, но мне, пожалуй, тяжелее, чем вам.

Вместительны номера отеля. И двери открываются бесшумно. Люда не заметила, как вошел в комнату и уселся в кресло Василий Ковтун.

Они расстались давно, под Одессой. Но друзья — памятливые люди. Ковтун был первым фронтовым учителем Люды, командиром снайперского взвода. Он встречал ее, проверял, с ней выходил на посты, учил вести наблюдение. Ее учителю было двадцать два года, он был терпеливым и упорным, Вася Ковтун.

И теперь заглянул на огонек. Наверное, понял, что солдату не спится. Нет, это не было видением, просто голос дружбы. Ведь верят же люди в голос крови, родства, так вот это — посильнее. Жизнь ушедшего переходит в тебя, и ты ее бережешь.

Завтра за полминуты такое не расскажешь, но зато сегодня ночью они вернутся к тем дням.

Однажды под Гильдендорфом, близ Одессы, он зашел в блиндаж и сказал:

— Мы снайперским взводом прикроем отход полка, а ты уйдешь с полком.

— Как — уйду?

— Снайперы нужны, нельзя же всем здесь остаться.

Люда поняла — погибнуть…

Но она осталась, помог комиссар Деев. Старый чапаевец переспорил командира:

— Раз приняли солдата во взвод, не делай ему исключение, иначе он перестанет верить в себя.

Они засели в низинке у болота, и, хоть поблизости раскинулись посадки молодого леса, держать нужно было именно этот рубеж.

Немцы атаковали двумя батальонами, но горсточка снайперов продержалась весь долгий летний день.

Ночью хоронили товарищей, а рано утром Ковтун приказал нацепить пилотки на саперные лопаты и воткнуть их около себя:

— Пусть маячат две головы, нам будет легче, а немцам больше хлопот.

Против взвода Ковтуна немцы бросили свой снайперский взвод. Видно, решили быстро управиться с русскими стрелками. Массовая дуэль тянулась несколько часов, взвод Ковтуна потерял больше половины. Наступила тягостная пауза. Стемнело.

Над окопчиком показалась голова командира, синие глаза в сумерках казались черными.

— Слушай, Люда, твоя винтовка шалит, слышу по звуку. — Он занимал соседнюю ячейку. — Бери мою, заслужила. А я к пулемету, будете отходить — задержу.

— Не уйду от тебя, Василь!

— Приказываю.

— Не могу. Я же не бедняга Галя, не спроваживай меня до срока, забудь, что я не парень.

Кажется, это она приказывала, заклинала своего командира и помянула имя Гали, веселой девушки, которая была с ними всего неделю. После первых боев она, меткий стрелок, не могла справиться с дрожью в руках, ее лихорадило от стука пулемета, от крика раненых. Никто Галю не упрекнул, даже жалели, ведь понимали — она сразу надорвалась.

Ковтун сдался:

— Попробуем отходить вместе.

Но вдруг заработали минометы врага, и через полчаса командование взводом принял на себя уже другой — певун Марченко. Только теперь он подавал команду охрипшим голосом: уже сутки не было воды, и в голосе дрожала соленая влага, она рвала глотку. Пулемет Ковтуна перешел к Марченко, винтовка синеглазого украинца была в руках у Люды. Марченко дал приказ отходить. Немцы на мгновение угомонились, а у снайперов оставались только гранаты. Люда приподнялась, она должна была перешагнуть через тело Ковтуна, но не могла сдвинуться с места. Тогда к ней подполз Деев. Он взял ее, полуобеспамятевшую, в охапку и потащил.

Марченко и двое раненых снайперов зарыли тело Ковтуна.

А в сентябрьских боях, на окраине Татарки, когда отбивали атаку противника, погиб новый командир взвода, — Люда приняла командование на себя. Она бросилась к пулемету и положила винтовку Ковтуна на бруствер. Разорвался снаряд. Люду ударило о землю, винтовку Василия разнесло в щепы.

За окном рассветало, начинался ранний нью-йоркский день…

Люда одна сидела за большим письменным столом, перед ней лежала нетронутой аккуратная стопка бумаги.

Длинные корпуса завода в Нью-Джерси, обнесенные железным плетеным забором. Место вроде плохо застроенного пустыря, с кучами мусора, колдобинами.

Прошли в огромный механический цех, ряды станков: фрезерные, шлифовальные, токарные, револьверные. В главном цехе — сидят на полу, уселись на станках, а дальше стена людей — стоят на станках в несколько ярусов.

Все тянутся пожать руки младшего лейтенанта. Сегодня он в форме и даже одел ордена. Люди в комбинезонах — цветных, замасленных. По стенам негры с метелочками, они только что закончили уборку.

Цех гудел, как улей, но вошел младший лейтенант — и стало совсем тихо. Только руки, руки и лица. Лица улыбающиеся, открытые, мужественные. Лица техасцев и поляков, лица негров и канадцев, лица американцев — рабочих, инженеров.

Ее руки несли, она делала шаг — и руки ее плыли будто сами по себе, их передавали из рук в руки — ее руки.

А те, кто стоял выше, дотрагивались до ее головы. Кто гладил, кто слегка касался пальцами, очень бережно — у младшего лейтенанта в горле стоял комок.

Она хрипло начала, но не было отзвука в микрофоне.

— Наплевать, — сказала она переводчику, — вы сможете так же громко, как и я?

— Еще бы, я ваш ученик, — засмеялся этот неутомимый мастер американской речи.

— Друзья, дорогие друзья! Советский народ благодарит за помощь, за ваши отчисления. Но мы, воины Советской Армии, и я, севастопольский солдат, ждем открытия второго фронта. Советский народ шлет вам свой братский привет!

Она стояла, севастопольский снайпер, перед людьми, которых гудок звал к станкам, и каждый кивал головой и махал ей. Они понимали, что стоит она на палубе большого корабля, гордого и боевого, который называется Севастополем.

«Откройте второй фронт, и этот корабль вернется в родной советский порт, откройте!» — говорили ее глаза, и все парни, их было за тысячу, понимали ее солдатский разговор.

Люда ехала в отель и думала о том, что чапаевцем быть очень трудно, когда это уже не детская игра, и даже не фронт, когда слово снайпера должно попасть в человеческое сердце.

ДЫМКА

«Я писал вам о своей поездке на судоверфи в Братиславу и Комарно.

Уже через день забыл, что я приезжий, все вокруг было так привычно: дрожал под ногами корпус судна, я возился с чертежами, рядом стучали молотки, пахло пенькой, олифой, пронзительно вспыхивал огонь сварки.

За щитками и не разглядеть лиц сварщиков, в рукавицах спрятаны крепкие ладони, и они ведут огонь, точно соединяя листы обшивки. Шумное надежное хозяйство, где имеешь дело с моряками и сварщиками, водолазами и малярами.

Раздаются голоса крановщиков, а рядом на корме спорит упрямый бригадир электриков с инженером Томашем Кралем. Я слышу каждое слово и все понимаю — ведь я не впервые на этой земле.

В ноябре сорок четвертого, солдат в армии Петрова, я впервые перевалил Карпаты. Словакия лежала под снегом, со следами ожогов. В те дни я жадно вслушивался в степенную речь словацких крестьян — даже о своем горе они говорили сдержанно, и мы на каждом шагу обнаруживали сродство.

Всю зиму, весну мы шли по стране. В начале мая я жадно втянул запах пражской сирени, подумал: «Все-таки дожил севастополец до мира!» — а в этот момент из подвала старого, видавшего виды дома молоденький гитлеровец влепил мне последнюю пулю войны.

Его вытащили. Лежа на мостовой, я еще успел разглядеть его бледное перекошенное лицо. Меня выходил удивительный доктор Пишел-Гаек, чех по происхождению. Я знал его еще в оборону Севастополя. Мы проделали с ним нелегкий путь, и спустя пятнадцать лет я снова здесь и все остро припомнилось. Я рассказал об этом инженеру Томашу Кралу.

Он внимательно поглядел на меня своими чуть выпуклыми, зеленоватыми глазами и, вертя в тонких пальцах старую трубку, ответил:

— Значит, в ноябре сорок четвертого я слышал, как вы идете к моему дому, тогда я тоже лежал раненый. Что же, солдату всегда памятны дороги, по которым он однажды прошел, и люди, что повстречались на торных путях. Не так ли?

Мы еще не предполагали, куда заведут нас эти признания.

Томаш хорошо говорил по-русски, только чуть нараспев, медленно и вслушивался в каждое слово, как в песню, — от этого приобретало оно особое значение.

— А где же вы воевали? — спросил я.

— Партизанил в Восточной Словакии.

— Вы отлично говорите по-русски, специально учились?

— В войну, у советского офицера, бывшего военнопленного. Он бежал к нам из лагеря Мюнхен-Перлах, даже там входил он в боевую подпольную организацию. Она провалилась, многих замучили, он же вырвался, прошел огонь и воду и медные трубы. Буквально. А ведь до того только Иисусу Христу удавалось шагать по воде, медных труб Христос бы и вовсе не осилил, тем более огонь. Но Иван Дымка многое мог…

Томаш нервно провел рукой по своим белокурым волосам, приглаживая их.

Брови удивленно приподняты, глаза полуприкрыты — наверное, он что-то ищет в своей памяти, рассматривая темную трубку, которую всегда таскает с собой, хотя и не курит.

Его окликнул механик. Томаш кивнул мне, оставив одного с чертежами и телефонами, с невысказанными вопросами, в своей маленькой рубке.

В тот же вечер Томаш попросил заглянуть к нему на огонек.

Он жил на Рыбной площади, поблизости от костела, в небольшом доме, обсаженном деревьями.

Когда я шел к нему, из костела доносились звуки органа, голоса. Хорал Баха заполнил вечернюю площадь, в него вплетались мои мысли и первые огни, зажженные в окнах домов. Странно, я невольно подумал о Севастополе, о море времени, о море у скал…

А во дворе мальчишки высвистывали веселенький мотивчик, бегали, гремя жестянкой, и оглушительно орали, но волны хорала вливались и сюда, принимая в свой прибой детские голоса и шум большого города.

Я поднялся по лестнице и позвонил. Томаш гостеприимно распахнул передо мной дверь.

В его кабинете, над большим письменным столом, в простенке окна, висела модель деревянной трехмачтовой шхуны. Она наплывала на потемневшее окно.

— Видите, — сказал, улыбаясь, Томаш, — она идет курсом крутой бейдевинд левого галса. У каждого есть свой детский кораблик, на котором он умудряется совершить главный рейс в будущее, и, может быть, верность его выведет в большой океан.

Томаш хотел пошутить, но я все еще слышал хорал — окно кабинета выходило на площадь, и мне показалось: шхуну приподняли волны, бившие в окно.

Огляделся: полки уставлены русскими, немецкими книгами, атласами, словарями. Слева, в центре стены, — большой карандашный портрет. Горела только настольная лампа — я не мог его разглядеть.

Томаш придвинул мне кресло, положил на стол коробку сигарет и взялся за свою трубку. Он ходил по комнате, вытянутой, как каюта, — высокий, неторопливый.

На верфи я удивлялся его широкому шагу, теперь он ступал экономно, будто вышел в дальнюю дорогу.

— Вы рисуете, Томаш?

— Нет, мой друг был художником, там в горах работал.

Был — значит, его нет. Я не спрашивал больше, только поднял глаза на большой портрет — он показался мне странным. Томаш перехватил мой взгляд и повернул выключатель. Под потолком зажглась лампа, матовый ровный свет залил стены, теперь я уже отчетливо видел продолговатое лицо, рассеченную бровь, глубокий шрам на щеке и верхней губе. Правый глаз с большим темным зрачком смотрел на меня пытливо, тревожно. Зазубрина шрама нависала и над ним, портила высокий лоб, а левый, с парализованным веком, глядел грустно.

Он был красив, этот обезображенный человек: прямой нос с горбинкой, ярко очерченный рот, мягкая и в то же время решительная линия подбородка.

Я сказал:

— Хорошее лицо.

Томаш уронил:

— Ваш офицер, Дымка…

— Где же он?

Томаш горестно пожал плечами, сел напротив меня.

Я молчал, молчал и Томаш, он ведь отправился не в легкий рейс по своей жизни. Я ждал и, взглянув на портрет, снова увидел притягательное и незнакомое лицо.

Томаш положил трубку на стол, его длинные пальцы обхватили подлокотники кресла, и, глядя на нее, он заговорил:

— Я жил тогда в селе под Прешовым, учился в гимназии, каждый день ездил в город, к вечеру возвращался и в сарае мастерил эту шхуну. Я мечтал о Дунае, о море, душно было в Словакии, гардисты в гимназии отпускали усики а-ля Адольф, и его судорожное лицо и орущий рот мне мерещились на всех углах.

Однажды после обеда мать сказала:

«В селе появился русский, наверное из пленных: лицо исполосовано, на руках шрамы, а работник что надо. Помогает старому Адаму».

Было еще светло, и я заглянул к соседу во двор. У верстака, спиной ко мне, стоял обнаженный по пояс человек. Он был худ и бос. С шелестом падали на землю стружки, выбегавшие из-под его рубанка. Меня притягивал запах влажной древесины, я шагнул ближе. И увидел на спине и плечах русского глубокие шрамы. Он наклонялся и выпрямлялся, а я в ритм его работы думал:

«Битый, раненый, живучий…»

Он работал с жадностью — это было заметно по его рукам: они двигались ритмично, быстро, он весь ушел в движение, иногда поглаживал доску ладонью, будто она его понимала и ей была приятна его ласка. Он прочищал рубанок и снова стругал, наклонив голову набок.

Я долго стоял у него за спиной, пока меня не позвала мать:

«Томаш, иди делать уроки!»

Но в тот вечер я не решил ни одной задачи, я думал о русском.

«У него чистая совесть и потому легкие руки», — записал я на странице ученической тетради, потом спохватился и вырвал ее. Я вышел во двор, смотрел на дом Адама, окна темнели, все было тихо.

Он тут нашел крышу, а где-то в России самые родные ничего не знают о нем. Нет у него ни своей рубахи, ни колышка, и все начинай заново…

Дети умеют проникать под любую крышу, если крыло чужой жизни коснулось их и приворожило. Что ж, иной раз они могут охватить чувством большую жизнь и, пожалуй, ошибаются меньше, чем умудренные опытом. В этом я уверился позднее.

В ту ночь, глядя в темные окна Адамова дома, я многое передумал, но никак не мог взять в толк, почему с таким увлечением русский строгал доски и рубанок так и летал в его руках. Может, он плотник, крестьянский сын и рад заняться привычным делом?!

А вдруг и он сейчас не спит, слушает, как в соседнем дворе я топчусь и вздыхаю, будто стреноженная лошадь. Мне стало не по себе, и я пошел спать.

Назавтра хотел заговорить с ним, но не отважился. Заглянул к соседу в воскресенье, но Адам ушел со двора. С тех пор как скрутила его болезнь и сына взяли в армию, он усердно посещал костел.

Я пересек чисто прибранный двор, тихо взошел на крыльцо, приоткрыл дверь и услыхал позвякиванье челнока и сухой, отрывистый стук. Я знал, что после смерти жены у Адама никто не притрагивался к ткацкому станку. Сделал еще шаг и увидел, как сноровисто русский перекидывает челнок. Станок ни на минуту не умолкал, слушался русского, и ложилась нить к нити — доска подтягивала их, подравнивала. Он ткал с увлечением, никто не подгонял его, а он все работал. Вдруг русский повернулся ко мне, я невольно подался назад.

Меня испугало его лицо: остриженная голова, красный рубец от брови до губы, светлая борода, полуприкрытый глаз. Только потом я понял это лицо.

«Заходи, здравствуй», — сказал он приветливо.

Увидел, как я шарахнулся, но не рассердился.

«Мы давно уже соседи. Ты сегодня в Прешов не поедешь?»

Он говорил по-словацки.

«Потолкуем?»

Русский улыбнулся, не разжимая рта, но я уже заметил: у него не хватало нескольких передних зубов — наверное, выбили.

«Томаш, не бойся», — вдруг сказал он тихо.

Оказывается, он знал мое имя и что я мастерю в сарае.

«Как поживает шхуна? Что-то не ладится?»

«Да, — наконец ответил я, — погнулось рулевое перо».

«Хочешь, помогу?»

Я разговорился, русский продолжал работать. Он и вопросов почти не задавал, а мне хотелось выложить все: что творится в селе нашем, в гимназии, в Словакии.

И еще хотелось спросить, откуда он, но сдержался — может, как раз такой вопрос ему был бы неприятен. Всего только и спросил:

«А как вас зовут?»

«Как думаешь?»

«Иван».

«И старый Адам так меня назвал — считай, что окрестили. Верно, Иван, сын Ивана и весь Иванов».

Русский продолжал ткать суровину, потом прервал свою работу, вытащил из кармана трубку, бережно обтер ее, набил табаком из кожаного кисета, сунул в рот и зажег. Посасывая ее, пускал замысловатые кольца. Он любовно смотрел, прищурив здоровый глаз, на дымок трубки, и что-то тогда в нем искрилось. Я прозвал его за это Дымкой, так потом величали русского и другие — имя прижилось.

Я все чаще забегал к Дымке, он говорил со мной как со взрослым — доверял.

Как-то спросил:

«У вас есть приемник? Я хотел бы, если только не помешаю вам, слушать радио…»

Мы потихоньку ловили Москву.

Русский не мог нам помешать, и мать встретила его радушно. Сосредоточенно слушал Дымка советские передачи и всегда казался спокойным. Но когда освобождали какой-нибудь город, он покусывал мундштук, и его руки вели молчаливый разговор с трубкой. Он вынимал ее изо рта, гладил, постукивал по ней указательным пальцем правой руки.

Иногда Дымка посылал меня к нашему леснику или в Прешов, по самым неожиданным адресам — в казарму, в костел. Я приносил ему свертки, книги, рулоны.

«Тебе не трудно, Томаш?» — спрашивал он, заглядывая в мои глаза.

Он хотел узнать, не боюсь ли я. А я боялся только одного — что вдруг он может обойтись без меня.

По воскресеньям я и мои товарищи Марек и Павел ходили с Дымкой в горы. Марек рисовал, Павел собирал гербарий, но Дымка придумывал интересные игры, мы к ним пристрастились, часто забывали, что это всего-навсего игра: у Марека, художника, было необузданное воображение, и он так тузил слабенького коротышку Павла, что Дымка время от времени объявлял отбой.

Он учил нас ползать по-пластунски, искать друг друга по незаметным следам и не оставлять никаких следов. Мы учились борьбе, рукопашному бою, маскировке, рыли окопчики и упорно учили вовсе не легкий русский язык.

Писали диктанты о городе Севастополе и его удивительных защитниках, заучивали наизусть стихи Пушкина и Маяковского. Дымка смеялся, слушая, как мы сбивались в ударениях. Мы делали удобные лежаки из ветвей, строили шалаш и отдыхали в нем.

Дымка рассказал нам, что в таком немудрящем шалашике была написана книга о самом главном, о Революции, человеком, которого искали собаки-ищейки и убийцы, вроде гардистов, юнкера:

«Каждая страница книги пахла сеном, травой, была прогрета солнцем Севера — оно очень горячее!»

Я с тех пор не слышал лучшего рассказа о бесстрашии Ленина, быть может, потому, что был он самым первым в моей жизни, я лежал тогда на траве, глядя в лицо Дымке.

Дымка часто уходил из села на всю ночь, потом пропадал по два-три дня и, наконец, вовсе исчез.

Я тосковал, но заговорили горы, и я весь превратился в слух.

По железной дороге гнали солдат и военные грузы к восточной границе, но многие гитлеровцы так и не успели разрядить свои автоматы в головы наших друзей — им помешали партизаны…

А в гимназии директор требовал, чтобы мы, ученики, сообщали в полицию обо всех подозрительных людях. Я бы сообщил о пане директоре, но кому?

Лесорубы, смеясь, рассказывали, что средь бела дня партизаны остановили скорый поезд, прошли по вагонам, забрали в плен немецких солдат и офицеров, прихватив их снаряжение. А я думал: «Уж наверняка это сделал Дымка».

Обычно партизаны спускались с гор по ночам. Вчера разгромили большую станцию, этой ночью воинский эшелон. Через ночь — новое событие: освободили советских военнопленных, захватили автоколонну с военными грузами. И опять я подумал: «Там был Дымка».

Впрочем, если его там и не было, я не ошибался. Из разных лагерей пробирались в Словакию советские военнопленные, переходили границу партизаны, к ним присоединялись наши из подполья — все больше отрядов действовало в горах.

Вскоре и я нашел дорогу в партизанский отряд. Что же, пятнадцать лет — подходящий возраст для самостоятельных решений.

Перед уходом простился со шхуной, постоял около нее в сарае, думал о том, что вернусь и обязательно выстрою большой корабль, спущусь по свободному Дунаю в Черное море и поеду в гости к Дымке… Было раннее утро, я не выспался, и, наверное, какой-то хороший сон мне снился почти наяву.

Напрасно рассчитывал я сразу найти Дымку. В отряде, куда попал я, его не было, но и там я встретил советских партизан.

Захватила меня нелегкая партизанская жизнь. Только сперва кланялся я каждой пуле, заслышав над ухом ее сухой шепот: «для тебя, в тебя», и шевелились мои тонкие, еще детские волосы. Первый раз я выстрелил, почти зажмурившись, но, когда увидел, как упал гитлеровец, испугался еще больше. Меня несколько суток тряс озноб и лезла в голову молитвенная чертовщина, тогда я мысленно призывал в защитники Дымку.

Однажды весной мне поручил наш командир доставить пакет в отряд имени Чапаева. Я очень волновался, мне предстояло встретиться с Людовитом Кукорелли — о нем ходили легенды. Летчик, антифашист, он бежал в горы из Братиславской тюрьмы, его называли человеком без страха и упрека.

Ранним утром я поднялся на крутую гору, в расположение отряда чапаевцев. Продирался через густые заросли, несколько раз меня останавливали часовые, спрашивали пароль.

Наконец, обессилев от ночного перехода, я выбрался на поляну, где стояли палатки.

После ночной вылазки партизаны спали, в лагере было тихо, и я услышал, как бесцеремонно дятел долбил дерево, будто играл маленьким каменным молоточком.

Палатку Кукорелли мне показал паренек, разлегшийся на траве. Поодаль я увидел командира в ладно пригнанной гимнастерке — мне понравилась его фигура: тонкая талия, широкие плечи, стройные ноги в коротких немецких сапогах — я был тогда неравнодушен к партизанскому щегольству.

Командир чистил автомат и делал это тщательно, я бы сказал, со вкусом — я засмотрелся. Вдруг по особому характерному жесту правой руки, по наклону головы, какому-то внутреннему ритму, который был присущ Дымке, я понял, что это он на утренней лагерной полянке занят своим солдатским делом. Кажется, я крикнул. Перестал стучать дятел, в палатках зачертыхались десятки голосов, выглянули заспанные, злые лица, Дымка стремительно обернулся, прислонив автомат к дереву, шагнул мне навстречу. Обрадованный, он крепко обнял меня за плечи:

«Какой ты здоровенный вымахал, Томаш!»

«И вас не узнать, Дымка».

Не мог же я поцеловать дорогое лицо и сказать все нежные слова, которые накипали у меня на губах…

У него отросли красивые каштановые волосы, лицо загорело, в глазах не было прежней тревоги и напряжения. Будто что-то очень тяжелое сбросил Дымка со своих израненных плеч, со своей души, с высоты этой крутой словацкой горы вниз, на головы гитлеровцам. Впрочем, так и было на самом деле.

«Томаш, у меня радость, ты вовремя появился…»

Я подумал, что он получил весточку из дому.

«Такой праздник, а ты почувствовал и, как старый друг, взял и пришел. Представь себе, освобожден Севастополь».

Я вспомнил наши диктанты в лесу и четыре ошибки в одном только названии «Мекензиевы горы». Еще тогда Дымка сказал мне ласково:

«Пойми, пожалуйста, Томаш. Я там провоевал восемь месяцев без малого, ну что тебе стоит выучить такое красивое название? Это ж подступы к Севастополю».

«Мекензиевы», — написал он курсивом в моей ученической тетради.

И теперь я, как первый ученик, разделяя радость Дымки, выкрикнул: «Мекензиевы горы, Сапун-гора, Малахов курган, Херсонес, ура-а!»

Дымка отвернулся, я, дурак, потряс его, неожиданно назвав памятные рубежи, вот тут, в Словакии, за тысячу километров от Севастополя. Его схватила за горло тоска по друзьям.

«Было в дивизии много тысяч людей, осталась горсточка, и живые — мы раскиданы по всему свету».

Дымка вытащил трубку, бережно провел по ней пальцем, я понял — она живая.

А Дымка дал волю памяти, быть может, впервые.

«Был друг у меня, взглянешь на него — роста небольшого, волосы острижены коротко, черты крупные, казалось бы — что особенного? А чувствуешь — сила в нем огромная. И в глазах, в голосе, в раздумье его — особая печать. Командовал артиллерией нашей дивизии и всего третьего сектора обороны Севастополя. — В горле у Дымки будто перекатывались маленькие камушки, как на берегу горного ручья. — К третьему сектору тянулись бронированные кулаки фон Манштейна. Полковник Фрол Гроссман разбивал их броню — артиллеристы действовали слаженно с пехотой, были как на подбор — искусные, бесстрашные. Я сам видел, как начальник штаба артиллерии Шихерт и его заместитель Белоусов продолжали спокойно разрабатывать огневую операцию, а в это время горел верхний накат блиндажа, рвались снаряды, и стол, на котором были разложены карты, ходуном ходил.

Шихерт оставался верен себе до последнего дыхания. Мы были с ним вместе в страшном лагере Мюнхен-Перлах. Вместе с севастопольскими моряками и армейцами он создавал боевую организацию. Фашисты его мучили, потом казнили, но, как и Гроссман, он неистребим. Оба они вызывали безграничное доверие.

В Севастополе, как и в Одессе, Гроссман всегда был на линии огня, мог заменить в решающем бою убитого командира дивизиона, батареи, корректировщика, но не терял из виду того, что происходило по всей линии фронта.

Эта трубка, Томаш, принадлежит ему, она слышала его шутки, даже в последние, адские дни Севастополя он шутил, потому что жалел людей и знал — шутка им поможет.

Наверное, трубка впитала в себя и стихи про любовь итальянца Петрарки, страсть Маяковского: полковник Фрол в бессонные ночи, в штабе, вычерчивая свои расчеты, играл стихами, грустил стихами, носил с собой их музыку.

Дивизия почти вся легла на Мекензиевых, под конец она была сведена в один полк. Полк шел сквозь ад несколько дней. До Херсонеса не дошла и рота. Все орудия были изношены, исковерканы бомбами, минами, и не осталось ни одного снаряда — полковник пришел на Херсонес. Он принес спокойствие, трубку, привел живых, дотащил раненых артиллеристов — их было несколько человек, это все, что мог он собрать из артиллерийских полков. Потом мы еще отстреливались из винтовок.

«Вот и вся моя артиллерия», — улыбался полковник Фрол. На нас пикировали «юнкерсы». Они охотились за каждым, кто еще мог прижаться к скале, у кромки моря. Севастополь был уже сдан. У нас много дней не было куска хлеба и глотка пресной воды, но мы жили: раненые, без единого патрона, без надежды даже издали увидеть корабль. Море было блокировано у Севастополя.

И только тогда нас схватили. Полковник Гроссман сломал свою винтовку о голову гитлеровца, — ему выкрутили руки. Его имя назвал предатель, и полковника повели на расстрел. Фрол повернулся ко мне. Мы стояли уже в большой колонне пленных — раненых, истощенных, оглушенных голодом и солнцем людей. И я услышал спокойный голос:

«Мне повезло, я не пройду через Крым пленным. Возьми трубку, она тебе поможет. Затянешься, узнаешь, о чем я думал, может, еще и посмеешься, как знать!»

И тут обезьянья лапа ударила его в лицо. Я рванулся, упал без сознания — обезьяна ударила меня по голове».

Даже в час освобождения города любви и горя он думал только о друге, Дымка!

Он сам носил в себе так много людей и под пыткой не мог иссякнуть. Носил в себе миры, которые уже погасли, но существовали, были бессмертны в нем, в его волшебной трубке, трубке Фрола Гроссмана.

Дымка ее закурил и прищуренными глазами смотрел на кольца дыма.

«А вы знаете, о чем думал полковник Фрол?»

«И да и нет, Томаш. Я еще мало на него похожу. Да разве есть на земле два совсем схожих существа? Поэтому так неповторим каждый».

Он затянулся, мне показалось: первый раз — за полковника Фрола, а потом уже — за себя.

К нам подошел молодой офицер с выразительным, умным лицом. Он дружески окликнул Дымку:

«Я искал тебя, думал, ты уже вылетел в Севастополь, но ты еще очень нужен тут, чапаевец!»

Дымка быстро повернулся к нему, и я понял, что он связан с офицером не только узами долга.

«Что ж! И моя Словакия не бедна!» — хотел я сказать Дымке, но это было б вовсе неуместно, да, кроме того, я испытывал робость перед молодым командиром, который пытливо смотрел на меня, чуть сдвинув свои густые брови.

«Вот, Людовит, встретил старого товарища, с ним провел несколько месяцев там, внизу, когда еще не зажила моя нога».

Я поразился: значит, Дымка работал, бродил с нами по горам, тренируя свою больную, израненную ногу, и ни разу виду не подавал, каково ему терпеть боль…

Кукорелли, а это был он, пожал мне руку и улыбнулся: «Старый товарищ, тебе лет пятнадцать? Вовремя начинаешь жить. День проведешь у нас, — сказал он, принимая у меня пакет, — а вечером выберешься из лагеря, тебя проводят в долину. К тому времени мы подготовим материалы, ты передашь их своему командиру. Только прежде всего ты должен был вручить пакет», — добавил он строго.

Он увел с собой Дымку, а я остался ждать. Дымка вернулся быстро, мы углубились в лес и неожиданно для меня попали на маленькую, заросшую цветами поляну. У нее был такой мирный вид.

«Тут у меня рабочий кабинет, видишь, как удобно оборудован».

И верно: навес из ветвей, сваленное дерево, а перед ним большой, ровно срезанный пень.

Дымка бросил плащ-палатку на траву:

«Отдыхай, Томаш! — Он положил передо мной кусок хлеба с салом. — Это тебе до обеда. Управишься, расскажешь, привык ли ты к партизанской жизни. Ведь трудная она, мальчик? С кем дружишь?»

Я рассказывал долго, но не признался, как гнала меня в горы тоска и везде я ожидал только встречи с ним, с Дымкой.

«А теперь поспи, тебе ночью в путь».

Он вынул из планшета бумагу и карандаш, принялся писать, а я, съев хлеб с салом, решил, что полежу и насмотрюсь вдоволь на Дымку, но тут же заснул — ночной переход был нелегким, и меня разморило.

Когда открыл глаза, увидел: Дымка уже не писал, он держал в руках ромашку и, обрывая лепестки, тихо приговаривал:

«Помнит, не помнит, ждет иль не ждет. Помнит, не помнит. — Он говорил по-русски, совсем тихо: — Помнит, не помнит…»

Но я ведь понимал и это. Он смотрел на маленький цветок с надеждой и нежностью.

Мне стало неловко за себя, и я крепко зажмурился.

«Наверное, — думал я, — освобождение Севастополя — высвобождение из плена всех чувств Дымки, два года он жил, стиснув зубы…»

Вечером я уходил, на прощание Дымка сунул мне небольшой томик:

«Под переплетом найдешь море. Я же помню твою шхуну. Большого плавания, кораблестроитель Томаш. Ты ведь знаешь чешский. Ты рассказал мне сегодня, как директор гимназии науськивал вас на чехов. Волькер был чехом и коммунистом, он написал о человеческом море. Директор хотел заразить вас самой страшной болезнью, иногда она влезает в человека незаметно, но подобна проказе — ее разнесли по всему свету фашисты. Ее жертвой пал мой друг — полковник Фрол. С этой болезнью придется разделываться долго. Загляни в море Волькера, оно смоет любую скверну».

В темноте я не мог разглядеть заголовка книги, но увидел большие белые поля, — значит, стихи. В горах это был щедрый подарок.

Много дней прошло с той встречи, партизанская война захлестнула Словакию, я уже ничего не боялся, меня только беспокоила судьба Дымки: не ранен ли, не убит? Я носил в себе «Море» Волькера, и моим девизом стало: «Будь вечно в бою, никогда после боя!»

Наверное, потому мне, немудрящему мальчишке, удалось найти доступ к ребятам из казарм Первой словацкой дивизии. Им осточертела подневольная жизнь, и, наведываясь к землякам, я приносил с собой листовки, будоражившие их головы.

«Махнем в горы, к партизанам?» — простодушно предлагал я.

Сперва солдаты отшучивались, потом призадумались, но, наслышанные о подвигах бригады Чапаева, в которую входил теперь и мой отряд, однажды решились.

В тот день я принес им за пазухой чапаевскую листовку. Она мне очень нравилась — казалось, слышу голос Дымки:

«В этот решающий момент и вы должны решиться на активное содружество против немецких поработителей, врагов нашей страны. Присоединяйтесь к нашему войску, которое воюет на стороне русских. За несколько минут вы можете прийти к нам и… доказать, что хотите защищать свободу»…

Ночью я вел солдат к лесной сторожке, все дальше и дальше от их покорной жизни, к словацким чапаевцам. Нас должен был встретить представитель штаба Кукорелли.

Вдруг из темноты выступило несколько фигур, и я услышал:

«Здравствуйте, товарищи!»

Это был голос Дымки. Я бросился вперед:

«Теперь я с вами не расстанусь, не правда ли?»

«Томаш, друг, кто же загадывает на войне?!»

Миновала неделя. В сырую августовскую ночь мы собрались в лесу. Пахло привявшей травой. Прошел дождь, и поэтому кто примостился на корточках, кто стоял, прислонясь к стволу. Свет не зажигали, говорили тихо. Дымка беседовал с солдатами и офицерами нового пополнения.

Вдруг один из солдат, резко повысив голос, спросил:

«А как же в Советской Армии водятся генералы? Значит, и вы делите людей на простых смертных солдат и больших панов, на черную и белую кость? Разве справедливо?»

Дымка ответил с готовностью, которая не оставляла сомнения в его искренности: «Хотите я расскажу про генерала, идущего к нам на выручку?

Кем он был — Иван Петров? Народный учитель, как вы, Костра. — И Дымка сделал движение в сторону офицера, сидевшего на пеньке поблизости от него. — В гражданскую войну — кавалерист, лоб о лоб сшибался с белой гвардией. Потом долгие годы он провел в Средней Азии. Мы обзавелись мирной жизнью — учились, строили, а он нес тяжелый солдатский труд: походы в шестидесятиградусную жару, безводные, голые пространства, хитрый изворотливый враг. Через азиатскую границу к нам вползала банда за бандой, вооруженная новыми винтовками…»

Тот же голос, что задавал вопрос, перебил Дымку:

«Ты все это вычитал, комиссар?»

«И это бы не грех, — быстро возразил Дымка, — но я Петрова знаю так же хорошо, как теперь Людовита Кукорелли. Я служил под Одессой в Чапаевской дивизии — он командовал ею.

Больше всего Петров дорожил солдатом, знал каждого…

В Севастополе моя дивизия стояла на Мекензиевых горах, немцы штурмовали нас, непрерывно висели над нами самолеты противника, мы отбивали по восемь атак на день, каждые полчаса резко менялась картина боя, и вдруг появлялся Петров — худенький, в пенсне, с дергающейся от контузии головой.

Его бесстрашие и опыт придавали нам новые силы, каждый готов был горы сдвинуть, имея такого командарма. Да разве он был там единственным? Вы спросили бы моих товарищей севастопольцев, ведь такой же закалки был и генерал Чухнов, прибывший к нам после прорыва блокады из Ленинграда; генерал Остряков, герой Испании, летчик и командующий черноморской авиацией — он погиб в Севастополе; начальник штабарма Крылов. А вы говорите о панах!»

Над нами в эти дни летали советские самолеты, они сбрасывали оружие, обмундирование. В расположение бригады высаживались советские парашютисты и вливались в отряды. А однажды к Кукорелли пришел представитель штаба советского фронта.

Дымка каждую ночь делал еще один шаг к своему советскому фронту, мы — к свободе.

Да, каждую ночь мы кидались в бой. Я видел в штабе сводку наших побед. Я и Дымка действовали в разных отрядах, но теперь я уже знал; буду жив — увидимся, бригада ведь одна, Чапаевская.

Сегодня партизаны вместе с железнодорожниками на станции Павловце, в двадцати километрах северо-восточнее Прешова, столкнули два немецких воинских эшелона.

На следующую ночь наши ребята подорвали железнодорожный мост в районе Ганушевце, по направлению к селу Чемерне, и сожгли шоссейный мост между Ганушевцами и Гиральтовцами, в пятнадцати километрах северо-восточнее Прешова.

И снова ночь. Летит в воздух железнодорожный мост на участке Вранов — Чемерне. Наши нападают на охрану Ганушевского виадука, минируют его, пускают два встречных паровоза. Взрыв — виадук разрушен. В эти же дни идут бои за селение Обишевце, южнее Прешова, нападаем на автоколонну гитлеровцев.

Мы мешали противнику сосредоточить свои силы на восточной границе. Только отряды нашей бригады к исходу пятого сентября вышвырнули гитлеровцев из тридцати крупных селений, вычеркнули из жизни полтысячи убийц.

Мы не просто дрались с ними — мы открывали двери будущему, и потому сладок для меня был солдатский отдых и скупая мысль: «Я в бригаде Чапаева, я и Дымка».

Но за нами началась охота. Разбив партизан в Чертовских горах, гитлеровцы обложили нас с трех сторон. Их было восемь тысяч, они располагали тридцатью танками, артиллерийскими дивизионами.

Неся большие потери, мы тщетно пытались уйти от преследователей, они поднимались в горы, угрожали штабу бригады, — с огромным трудом мы вырвались на северо-восток, отбиваясь, двинулись к Карпатам.

Меня ранило в спину, я долго перемогался, и товарищи оставили меня в маленькой горной деревушке на попечение стариков — их сыновья тут же присоединились к партизанам. Они обещали разузнать о комиссаре Дымке и с первой оказией сообщили, что Дымка жив и невредим. Потом я долго ничего не знал о его судьбе, но отголоски боев бригады доходили и в нашу глушь.

А бригада наносила немцам тяжелые удары. Украинские, русские (и такие у нас есть!), словацкие села, где размещались партизанские отряды, расцвели праздниками. Слыханное ли это дело, чтобы в Словакии крестьяне свободно вышли на митинг Октябрьской революции! Партизаны действовали неожиданно и смело. В конце октября Кукорелли повел партизанскую сотню — с ним был и Дымка — в расположение штаба горной дивизии немцев, уничтожили охрану, генерала, захватили документы и ушли.

Но приходили и тревожные вести. Гитлеровцы начали теснить бригаду. В нашу деревушку добирались беженцы из сожженных сел, рассказывали: старики, женщины, дети бросились к партизанам, было решено выводить их к советскому фронту и прорываться.

Позднее я узнал все.

Бригаду громила тяжелая артиллерия, танки. Гитлеровское командование лютовало, оно хотело освободить для своих действий против русских прифронтовую полосу, гнало против партизан тысячи солдат, отборные эсэсовские части.

Выпал снег, бригада терпела лишения, холод, спасала крестьян.

Мне рассказали, как Дымка отдал свою теплую шапку, стеганку крестьянам, а идти приходилось в горах, где ветры вымораживают душу.

В горах, между деревнями Поляна и Ракитница, бригада заняла круговую оборону.

Дымка вместе с разведкой засек укрепления врага; было намечено место прорыва.

И в ночь на двадцать четвертое ноября чапаевцы прорвали немецкий фронт.

В двухкилометровую брешь устремились беженцы и партизаны. Чапаевцы за полчаса дошли до русских. Подумайте, за полчаса! Они соединились с Четвертым Украинским фронтом, которым командовал Иван Петров, с Чехословацким корпусом.

Говорят, плакали не только женщины, но и солдаты. Может быть, и так, я там не был. Обессиленный болезнью, лежа в чужой избе, я вслушивался в гром идущего к нам Четвертого Украинского фронта и думал о себе, Словакии, Дымке…

Томаш умолк. И снова я глядел на портрет, на притягательное странное лицо, исчерканное шрамами. Значит, он был в моей дивизии, но мы никогда не встречались…

Томаш вертел в руках трубку и глядел на нее или на свои руки — ведь они хранили крепкое пожатие Дымки.

Я нетерпеливо переспрашивал:

— А Дымка встретился с Иваном Петровым, с освободителями Севастополя? Ведь именно Четвертый фронт и очистил Крым, взял Севастополь. Дымка написал вам?

Томаш отрицательно покачал головой:

— Не встретился Дымка с Петровым и с людьми Четвертого Украинского фронта. Среди них были и вы, не правда ли?

Томаш посмотрел на меня и, наверное, увидел, что и я потрясен. Хоть и миновало с той поры полтора десятка лет, а все вернулось.

— И я, мой путь тоже лежал от Мекензиевых. Как же печально, что я тогда не знал этого человека!

Я снова взглянул на портрет. Мы помолчали. Но Томаш не все сказал мне, я больше не торопил его: я думал о том, как хорошо было бы познакомиться с Дымкой. Ведь и я знал полковника Фрола и многих дорогих людей, о которых сегодня так неожиданно услышал в далекой Словакии! Время всегда возвращает к жизни настоящих людей — это и происходило в кабинете Томаша Крала на Рыбной площади…

Снова заговорил Томаш:

— Дымка прикрывал отход бригады. Он был смертельно ранен в грудь и пережил Людовита Кукорелли только на десять минут. Рядом с Дымкой шел солдат, мой земляк. Солдат торопился, но не мог оставить комиссара. Дымка только успел ему сказать: «Отдай Томашу трубку. Пусть пошлет…» — и потерял сознание. Солдат уже думал, что комиссар умер, но тот вдруг приоткрыл глаза и что-то пробормотал по-русски. Солдат понял только три слова: «Томаш, Сокол, Глебу»… И вот столько лет я должник. Не знаю, что хотел сказать мне Дымка, кого он окликал, что значат два этих слова «Сокол, Глебу». Не перепутал ли солдат?

И снова мы долго молчали. Наконец я справился с собой и сказал Томашу:

— Солдат ничего не перепутал. Лежа на снегу там в Карпатах, Дымка позвал вас, Томаш, полковника Фрола. Он попросил сберечь его трубку, его память и написать в домик на Сокол, в Москву, сыну Глебу.

Мне очень больно, Томаш, я так долго не мог узнать своего друга — своего чапаевского комиссара Тараса Деева, фашисты изуродовали его лицо.

…Всю ночь я рассказывал Томашу о том, что знал… Вот и все, Глеб.

Море у Херсонеса нас не обмануло. К нам вернулся Тарас. И привел так много людей, чьи голоса я так хотел еще раз услышать.

Томаш вам напишет и приедет, я пригласил его. Я обнимаю вас, мой друг.

И боль победи, и не думай над болью.

Будь вечно в бою, никогда после боя… —

так просил, так думал наш Тарас-Дымка.

Дорогой, дорогой мой Глеб Тарасович! Мне кажется, верность — это самая большая человеческая доброта!

Ваш Александр Сушкевич».

1955–1960 гг.

ОТ АВТОРА

Жизнь полна неожиданностей, а чуть позднее догадываешься — ты оказался именно на этом перекрестке вовсе не случайно. Так произошло и со мною, когда вроде бы вдруг встретилась в середине пятидесятых годов с людьми, лично знавшими Чапаева, правдивыми, скромными, никогда раньше и не пытавшимися рассказывать о пережитом.

Чтобы помочь им вернуть время, я переворошила самые разные архивы в Москве, Иваново-Вознесенске, Пугачеве, Уральске, разыскала прямые и для нас неожиданные свидетельства в документах, пролившие на многое новый свет… Они-то с совсем новой стороны обрисовывали действия, обстановку, даже характеры тех, кто еще в 1917–1918 гг. пошел за Василием Чапаевым, да и самого Василия Ивановича и его последнего комиссара — личность примечательную, — погибшего вместе с ним в Лбищенске Степана Батурина. А потом я исколесила более полутора тысяч километров вне железной дороги по степям Заволжья и Западного Казахстана. Узнала и порой совсем близко сходилась с теми, кто шел за Чапаевым в ту пору, когда еще и не произошла его встреча с Дмитрием Фурмановым, и кто шел с Василием Ивановичем уже после того, как он расстался с этим комиссаром.

Эти обстоятельства побудили меня дорассказать доселе неизвестное, ранее не входившее в литературу. Четыре года продолжались странствия то по тем временам чапаевским, то собственные мои возвращения на дороги Великой Отечественной, когда я шла по следам Чапаевской дивизии, отстаивавшей Севастополь. Мне же довелось участвовать в его освобождении.

Я, шедшая к Севастополю весной 1944 года, чувствовала себя действительно кровно связанной с теми, кто восемь месяцев защищал город, с осени сорок первого по июль сорок второго, а среди них были люди 25-й Чапаевской дивизии, многих я уже знала не только по именам — по делам их! И постепенно выясняла: более ста человек командиров из этой дивизии, защищавшей Одессу, а потом и Севастополь, когда-то в ранней юности сражались под началом Чапаева. Да, тут на Мекензиевых горах, в 25-й Чапаевской, переплеталось севастопольское и чапаевское, и это стало конкретно осязаемым еще в войну, хотя тогда я и не предполагала, что много лет в мирное время буду возвращать и возвращать своим читателям встречи с этими людьми!

Так начал постепенно для меня разматываться удивительный клубок событий, и надо было следовать за ними как бы от конца к началу…

Сначала казалось, что рассказы о чапаевцах в Севастополе требуют небольшого введения, два-три рассказа о давнем прошлом. Но по мере того как окрупнялись и заново выстраивались передо мною обстоятельства жизни моих будущих героев, поняла: сама жизнь задала серьезнейший урок — заселить разные новеллы истинными судьбами самых контрастных людей, делавших общее благородное и смертельно опасное дело. На реке Большой Иргиз, далеко от Москвы, мне посчастливилось свести дружбу с бывшим пулеметчиком в бригаде младшего чапаевского друга Ивана Плясункова. Инвалид Данила Юхин в пору нашего знакомства был рыбаком. Обаятельный, умный, с очень тихим голосом, он отличался поразительной памятливостью и правдивостью. Я ходила с ним на неожиданно мужских правах, к чему обязывала меня далеко не женская профессия военного писателя, на его рыбачий промысел. И как-то само собою мой старший негромкий друг, душа-человек, в будущей книге обернулся основным рассказчиком. И это определило характер первого цикла новелл.

Дядя Даня был неотделим от природы тех мест, от времени, которое в нем как бы звучало множеством голосов его давно ушедших товарищей. У каждого времени, самого жестокого, решительного и решающего, есть своя полифония, свое многоголосье… Очень важно вслушаться в него.

Нет, не все, далеко не все на самом деле я услышала от дяди Данилы. Но его характер, невыдуманное, ничем себя не подчеркивающее мужество и доброта, душевность и ум подсказали многие мотивы рассказов, основную тональность первой части книги. С ним я невольно выверяла узнанное от других людей, он же существом своим придал подлинную достоверность и вместе с тем широту, не побоюсь сказать — некоторую эпичность всему повествованию.

В нем продолжало жить сочувствие к рано ушедшим из жизни товарищам, тревога за день нынешний и завтрашний, его совестливость не позволяла ничему настоящему уйти в забвение.

Были еще и еще встречи, более двухсот. Некоторые ошеломляли. Они подсказывали важные повороты судеб, ибо рассказы выстраивались так, что рождалось целостное повествование, но притом каждый жил как бы в отдельности.

Уже в Москве близко узнала и сдружилась с человеком цельным и чистым, сыном Ивана Плясункова, комбрига, погибшего в гражданскую войну совсем молодым. О нем и младшем Плясункове в книгу тоже вписались рассказы. Младший Плясунков одолел нелегкую сиротскую судьбу и стал одаренным преподавателем. Но к сожалению, неожиданно погиб в мирное время, подорвавшись на вражеской противопехотной мине, затаившейся в нашей земле.

Всего и не перескажешь, как сводили меня розыски с людьми примечательными, обладавшими надежной памятью и сильными душевными свойствами. Среди них особо значительным было общение с сестрами выдающегося комиссара Степана Батурина — участницей гражданской войны Клавдией и одной из создателей Пролеткульта Ларисой Батуриными.

Повстречала я и долгие годы общалась с бывшим членом Реввоенсовета 4-й армии Восточного фронта в годы гражданской войны Конкордией Комаровой. Она всегда готова была участвовать в розысках, в уточнении тех обстоятельств, без которых утрачивается достоверность не только документа, но и искусства.

Очень важные мотивы для некоторых новелл подсказали ранее неизвестные документы. Так, удалось мне разыскать подлинные чапаевские письма, анкеты, военные донесения и встретить его товарищей, которые одновременно с ним обучались в Военной академии Генерального штаба. Некоторые из них особо отличились в пору Великой Отечественной войны.

Многие из тех, с кем удалось не только повстречаться, но и сдружиться, сами оказались неповторными свидетелями событий, о которых мне довелось написать более четверти века назад в этой книге, изданной впервые в 1960 году. Рассказы не иллюстрация к их воспоминаниям, что-то они раскрывали, сводили воедино, обретая несколько иную протяженность, колорит. Возникали сложные вариации на темы, которые прорастали из самой давней, но вдруг и приблизившейся ко мне жгучей были…

Да, севастопольская дорога привела в совсем иные, казалось бы, края. Но я вновь вернулась на нее. Хождения по далеким Балакову, Пугачеву, Уральску, Сулаку завершились севастопольскими событиями. Впрочем, другие книги: «Коронный свидетель», «Память и надежда», «Моя бухта», «Сердце брата», «Странная земля», написанные позднее, тоже связались для меня с Великой Отечественной…

Очень многие факты, события очерчены тут впервые, но есть среди героев рассказов второго цикла и те, кто поселился на страницах этой книги как бы наново, хотя имена их уже появлялись в очерках таких талантливых журналистов, как Александр Хамадан и Лев Иш. Оба погибли в Севастополе, но мы обязаны им первыми портретами защитников Севастополя: генерала Петрова, пулеметчицы Нины Ониловой, снайпера Людмилы Павличенко. Но я-то должна была показать и встречи моих предшественников с этими героями, и главное — то, что доузнала, допоняла в пятидесятые годы, найдя и новые свидетельства и обретя более глубокое понимание случившегося. Именно оно и помогло более полно раскрыть суть и характер действий этих незабываемых людей, их психологию и особенности каждого. Так и сложились рассказы о Павличенко, об Ониловой. Мне даже посчастливилось найти участников митингов в Америке, на которых выступала Люда Павличенко в 1942 году, требуя от имени защитников Севастополя открытия второго фронта… Тема интернациональной дружбы наших людей проходит через всю книгу рассказов.

Уже в середине шестидесятых годов, пять лет спустя после выхода этой книги, удалось мне разыскать в Чехословакии хирурга из чапаевского медсанбата времен обороны Севастополя, доктора Пишел-Гаека. Чех по происхождению, он стал начальником госпиталя в Оломоуце, придя туда с советскими войсками освобождения. В ЧССР его труд врачевателя получил всенародное признание.

Мне довелось тогда рассказать в Оломоуце его коллегам об уникальных операциях Владимира Гаека в Инкерманских штольнях. По скромности он избегал говорить о себе. Я же упомянула об истории, которая получила широкую известность в нашей стране. Произошло вот что. Осмотрев тяжело раненного, Гаек шепотом приказал: немедленно вызвать в подземный госпиталь… сапера. «Сюда. В операционную. Он будет нам ассистировать».

Сапер, молодой солдат, оторопело поглядывал на большерукого доктора, склонившегося над оперируемым. Сапер стоял в дверях операционной в белом халате, марлевой маске и белых стерильных штанах.

Сделав разрез мягких тканей бедра, Гаек, как и предполагал, обнаружил невзорвавшуюся мину, выпущенную из ротного миномета противника. В марлевой салфетке мина была передана из рук в руки саперу, и тот бросился вон из штольни. Лишь отбежав на некоторое расстояние, сапер взорвал ее.

Гаек делал сложнейшие операции, сражался с газовой инфекцией, спас тысячи жизней. И одна из успешно оперированных им — Герой Советского Союза Людмила Павличенко, узнав от меня, что доктор «нашелся», отправилась к нему в Оломоуц.

«Счастливейшие часы встречи, — говорила она мне. — Доктор окружен учениками, а я — наглядное доказательство его севастопольского мастерства».

А позднее Владимир Гаек сказал мне: «Если мы, врачи, чему-нибудь удивлялись, то только терпеливой отваге тех, кто столько месяцев продержался на Мекензиевых горах. Мне кажется, чапаевцы — это особая традиция и судьба…»

И тогда же он подробно рассказал мне о своем друге — докторе Владимире Евгеньевиче Шевалеве.

Во время обороны он спас зрение и жизнь многим чапаевцам и морякам.

Я сдружилась с ним в конце 50-х годов. Тогда он был главным врачом знаменитой Филатовской больницы в Одессе — выдающийся ученый, врачеватель и человек редкостной доброты и образованности. В рассказах он назван доктором Тарховым. О его необыкновенной судьбе я писала и в своих романах…

Впрочем, всего не перескажешь, да, наверное, и не след пытаться это делать, потому что важно просто вчитаться в рассказы и почувствовать, что за ними стоит.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

По техническим причинам разрядка заменена болдом (Прим. верстальщика)

2

Терн.

3

Нижний край сети.

4

Товарищ.

5

Что пожалуйста?

6

Го́нвед — защитник отечества (венг.).

Content

Любовь Руднева
ВСТРЕЧИ И ВЕРНОСТЬ
РАССКАЗЫ

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ПАМЯТЬ

СЫН ТАРАСА

ВСТРЕЧА С ДАНИЛОЙ

ИВАН-ЦВЕТОК И ИВАН-ЧУГУНОК

ИВАН-ГОЛУБОК И ИВАН-КАЗАЧОК

ИШТВАН И ЗЕЛЬМА

ПЕРЕПРАВА

ПАМЯТЬ

ДЕТИ СУЛАКА

ДЕТСТВО ТАРАСА

ЗВЕЗДА ВАНА

ДВЕ ИСПОВЕДИ

1

2

3

4

СПОР

ЧАПАЕВСКИЕ КАННЫ

ПИСЬМО

РЕКА СОЛЯНКА

В ГОРОДСКОМ САДУ

МЕЛОДИЯ ГЛЮКА

МАДЬЯР

1

2

3

КОРОТКОЕ ИМЯ — ДОЛГАЯ ПАМЯТЬ

ТРИСТА

ГОЛОС КОМИССАРА

БАТЫР

НА СВЯТКАХ

ПЕГАС

ОДИН УМИРАЕТ — ДРУГОЙ РОЖДАЕТСЯ

БРАТ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ОГОНЬ СЕВАСТОПОЛЯ

У СКАЛ

Я ВЕРНУСЬ!

1

2

3

4

СНОВА ИВАН

АТАКА

АНКА-ПУЛЕМЕТЧИЦА

1

2

НА МЕКЕНЗИЕВЫХ

1

2

3

4

ЗЕМЛЯ ПЛАЧЕТ

1

2

3

ПРОСЛУШАЙТЕ ГОРИЗОНТ!

1

2

ВЫ ПОЛЕТИТЕ В АМЕРИКУ!

1

2

3

4

5

6

7

8

ДЫМКА

ОТ АВТОРА

Примечания