Васильев Ярослав

Каторжный легион

Зима триста двадцатого года пришла в Каллева Атребатум удивительно ранняя и холодная. Год назад в первую декаду ноября ещё облетали последние листья и солнце нет-нет да и поглядывало на город, заставляя мужчин ходить лишь в шерстяной тунике поверх тонкой льняной, а женщин развязывать узлы тёплых платков. Но нынче север поспешил заявить свои права на щедрые земли южного Альбиона побыстрее. Ударил непривычными за последний десяток лет морозами, сковал лужи корочками льда, выстудил без разбора и лачуги бедняков, и особняки знати, загоняя свободный народ в горячие термы, а рабов и колонов заставляя проклинать свою горькую судьбу. Даже городские дома, кажется, замёрзли — и потому, словно обожжённые внезапным холодом, навевали тоску облупившейся штукатуркой и потускневшей черепицей. Радовались нежданной зиме лишь дети: после нескольких дней стужи ветрам словно надоели пустые озябшие улицы и скованные заморозками грязь осенних дождей и мусор, поэтому северные гости поспешили нагнать туч и укрыть всё толстым белым покрывалом, приглашая поиграть в снежные забавы.

Хозяин трактира Кима ребёнком не был уже давно, но погоде радовался тоже. Не пугало его и то, что через несколько дней всё растает, затопив улицы слякотью — поток посетителей в трактир только увеличится. Ведь любой согласится, что сидеть в уютном зале и любоваться стоящей перед тобой кружкой согревающего питья куда приятнее, чем мёрзнуть на улице. А там и закажут одно, второе, третье… Бывало, конечно, что иногда с холоду переберёт какой-нибудь посетитель подогретого вина — так на вышибалах Кима не экономил никогда. Да и расположено заведение удачно, рядом казармы легиона. А солдаты и офицеры мало того что всегда денежные клиенты — так и зарвавшегося буяна голыми руками успокоят. Оно, кстати, руками даже лучше, чем кинжалом али мечом. Или дубиной вышибалы. Без смертоубийства, значится, точно обойдётся — а пустой крови Христос заповедовал не лить.

Трактирщик с гордостью оглядел из-за стойки своё заведение: всё-таки не зря он считает его одним из лучших в городе. Утро только, а зал наполовину полон. Даже один офицер уже сидит, и не какая-то тыловая крыса! Optio, да ещё и награждённый золотым венком. Знающему человеку сразу понятно, что этот худой, уже наполовину седой мужчина оттоптал немало дорог, повидал немало сражений и земель. Ему есть с чем сравнивать, и если он выбрал именно «Веселого поросёнка» — значит, заведение Кимы и правда лучшее во всей округе!

Дверь звякнула колокольчиками и открылась, впуская очередного клиента… Кима тяжело вздохнул. Причём дважды. Сначала позавидовав объёмам высокого смуглого чужака — трактирщик о таких мечтал не первый год. Стыдно сказать, за стойкой два десятка лет, внуки скоро пойдут — всё худой как жердь. Второй раз — потому что у вошедшего живот был отнюдь не пивным, наверняка сплошные мускулы, наёмникам никак нельзя иначе. А никем другим мужик быть не мог: вместе со штанами тогу поверх туники ни один уважающий себя свободный римлянин из провинции Британия не наденет. Так носят только какие-нибудь галлы или германцы. Но только торговый люд с мечом или секирой, как у этого здоровяка, по городу не ходит. Вышибала было при виде гостя напрягся, от таких клиентов можно ждать любого: и кутежа, когда за вечер заведение больше чем за неделю выручит, и драки на пустом месте. Но хозяин подал знак не беспокоиться. При легионере не станет. Солдаты удачи на армейцев, конечно, посматривают свысока — как-никак сами себе хозяева — но и с уважением. Легионер — это тебе не охранник какого-нибудь патриция, купившего себе патрицианство вместе с предками за деньги и постаравшегося забыть, что он бритт или галл. Охрана у таких только бахвалиться умеет да юбки задирать горазда.

Опыт подсказал, за какой столик сядет пришелец — чтобы и место солидное, и не рядом с Optio. Но на середине пути наёмник вдруг словно споткнулся и с радостным возгласом встал перед легионером. А тот, к удивлению Кимы, не отогнал нахала, а вскочил и крепко обнял:

— Здорово, Сервий! Вот уж кого не ожидал здесь встретить! Да ещё в таком виде!

— И тебе не болеть, Луций! Какими судьбами?! Надолго?! — полетели по таверне громкие голоса.

— Да вот из Лютеции только сегодня, в торговой охране ходил. Ну, значит, как мешки сдали, ищу, где пообедать… и натыкаюсь на тебя. А как ребята…

Дальше разговор пошёл уже тише, но хороший слух и умение читать по губам не дали содержанию спрятаться от любопытного трактирщика.

— Хагивольф погиб…

— Как погиб? — ошеломленно переспросил Луций, и с лица исчезла весёлость.

— Летом. Про Ланкарти слышал?

Луций кивнул, история разлетелась далеко. Осада поместья, да ещё в глубине провинции! И ладно колоны восстали или какой из легионов мятеж поднял, как случалось во времена дедов после гибели Цезаря Флавия Севера — это было бы понятно. Но чтобы пикты и язычники-горцы прорвали линию фортов и вошли вглубь страны, как случалось до строительства ещё первого вала, при Цезаре Адриане… Правда, закончилось, по слухам, в принципе неплохо: тамошний патриций и спрятавшиеся за стенами поместья окрестные жители оказались не робкого десятка. И когда подоспели на помощь легионеры — укрепления ещё держались, сумев отбить несколько тяжёлых штурмов.

— Вот там он и полёг. А Камилл руки лишился…

— Выпьем за упокой хорошего друга и славного воина. Хозяин! Бутылку альбанского vinum nigrum!

— Две бутылки!

От неожиданности трактирщик несколько мгновений думал, что ослышался: две бутылки не просто дорогого вина! Это даже по нынешнему хлебному времени почти половина дневной выручки! Какое-то время Кима хлопотал на кухне, подгонял повара с закусками для столь важных клиентов, раза три или четыре приказал самой симпатичной служанке приготовить стол… и вообще выполнять желания только этих двоих по первому же требованию. Даже если они захотят посадить девчонку вместе с собой. Закончив суету, трактирщик опять вернулся за стойку и вслушался в разговор.

— …легионеры ушли, Эмилий Пацил у себя остаться звал. Доход с трёх дворов, место десятников в своей страже. А примипил его охраны намекнул, что года через два-три на покой собирается и потому не прочь подобрать себе замену. Чтобы, мол, человек надёжный и жизнью тёртый. Ну, Камилл, понятно, сразу согласился. Ему теперь как раз ко времени. Тирей с ним остался, сам знаешь — как из Никеи вместе ушли, так до сих пор не разлей вода. Да и возраст, обоим сорок уже. Пора и место искать, давно не сопляки по свету перекати-полем мотаться.

— А сам то? Ты-то как?

— Не могу я на месте сидеть.

— Неужто отказался? — изумился Луций. Потому что шанс стать десятником, да ещё, возможно, и примипилом охраны патриция — это то, от чего презрительно морщатся только едва ушедшие на дорогу наёмника юнцы. Да и род Пацил не из новоявленных богачей, известен ещё со времён первых Августов. — Тоже давно не мальчик, на год или два всего младше Тирея.

— Отказался. Говорю же — не могу сидеть на месте. Ну да не сразу уехал, меня тоже зацепило. Месяца три провалялся. А как оклемался, нашёл меня один из трибунов, который тогда помощью командовал. Ну и говорит. Мол, годовой ценз в чине декана в учебных когортах отходишь, как положено, сразу центурионом возьму. Надёжные люди, говорит, всегда на вес серебра, а уж с опытом как у тебя — вдвойне. Ну, я и согласился.

Луций присвистнул:

— Ну, Сервий, всегда считал, что ты — голова. Ради такого я бы тоже послал любого патриция не задумываясь.

Какое-то время мужчины почти молчали, пили вино и короткими тостами поминали погибшего друга. Наконец Луций спросил:

— А какой легион? Я всё смотрю, но знаки мне чего-то незнакомы.

— Пока да, — как-то странно усмехнулся Сервий. — Цезарь Флавий Юлий Крисп только недавно дал ему имя, крест и хоргувь. Двадцать четвёртый гэльский.

— Двадцать четвёртый, двадцать четвёртый … Это же штрафники! Каторжное отребье!

— Ты не прав, — попытался урезонить друга Сервий. — Да, это бывшие заключённые. Те, кому император недавно решил дать шанс. Вместо того чтобы сгнить в тюрьме, пусть, кто хочет, отслужит — и выйдет чистым. Да и нет у нас ходу душегубам. А остальные… пусть они оступились когда-то, но всё же это люди. И не стоит сразу жечь им клеймо…

— Это не люди, — отрезал Луций, задумчиво посмотрев на товарища. Ведь с одной стороны впереди должность центуриона, а, может, и старшего центуриона когорты. С другой — до этого несколько лет общаться со всяким помоями. — Может, когда-то они и были людьми. Только вот они давно продали себя Нечистому. А насчёт «душегубам ходу нет». Вспомни банду Когтя, и что мы выволокли после облавы из логова. Вспомни ту деревушку. А ведь в Лох-Монаре, откуда сбежала эта падаль, по первому сроку ворьё сидело. Начинаешь жалеть, что Цезарь Луций Септимий Север, когда Христос явился ему и велел принять святое крещение, запретил Игры на арене. Если бы каторжную дрянь скормили львам сразу — сколько народу в том, как его, Контине, осталось в живых? Ты меня не убедишь, насмотрелся. Нелюди они, и никак натуру не поправишь. Вот увидишь, император ещё поймёт, что ошибся. Заклеймит и загонит эти помои гнить в рудники Дакии.

Разговор Сервий вспомнил через несколько месяцев, в конце марта. Снег уже успел сойти, но заледеневшая земля не прогрелась, а убегающая зима ещё покрывала по ночам лужи корочками льда. И стоять на продуваемом ветром плацу, особенно в одних нижних туниках, было не сладко. В другой день декан, может, и пожалел бы новобранцев — но только не сегодня. Особенно двоих, отдельно перед строем. Справа стоит высокий крупный парень. Матти. Пудовые кулаки и полная бесхребетность, покорность даже не тому, кто сильнее — а любому, кто попытается им верховодить, кто хоть слегка припугнёт. И в тюрьму-то, балбес, угодил так же. Землёй долги платить сложно, ещё Цезарь Флавий Аврелий Константин установил: чтобы право на неё передать, надо одобрение судьи. Вот и нашли односельчане способ, как закон обойти, расплатиться за неудачную ссуду общинным лугом. Парня обвинили в краже занятых денег и отправили в тюрьму. А на его место приняли в общину клиента одолжившего деньги патриция и отдали тому луг в вечное владение. Что новый человек со своей собственностью сделает потом, когда из села уедет — никого уже не волнует. Главное — долга ни по каким записям нет. Дело было шито такими белыми нитками, что скажи парень на суде хоть слово — и староста сам бы пошёл на каторгу, вместе с патрицием. Слишком сурово следили за земельными делами. Но этот баран покорно со всем согласился! Хорошо, хоть ума хватило в легион записаться… Рядом второй. Невысокий, смуглый, подвижный как ртуть. Дайви. Когда-то мелкий вор, дважды получавший плетей за ерунду. И в третий раз схлопотавший лет десять каторги как неисправимый. Здесь вдруг возомнил себя «бывалым варнаком», который быстро наведёт «подходящий порядок». И начал с самого безответного, с Матти — заставляя себе прислуживать, издеваясь и избивая.

Остальные в учебной центурии знали о происходящем с самого начала, командир услышал только через неделю. И первое время не мог поверить. В обычных учебных центуриях мерзавца остановили бы свои — и традиции, и отношение к службе. В отрядах наёмников подобного быть не могло тем более: и народ туда шёл бойкий и жёсткий, из тех, кому по домам не место… И дураков напороться в бою спиной на меч было мало. А если и попадались, то при первом же доказанном случае помирали от отравления. Десятком ножей соседей по отряду. Здесь же на помощь парню не пришёл никто! Видели, но отворачивались. Некоторые даже начали делать заклады, как скоро Матти станет целовать сандалии «хозяину». А ведь Сервий интересовался каждым, знал, сколько из этих полутора сотен попали в тюрьму по случайности, по глупости или связавшись с дурной компанией. «И едва каторги раз хлебнут, никак ты натуру не поправишь…» Глубоко вздохнув, Сервий осмотрел шеренгу дрожащих от холода людей и зычно начал:

— Один из вас совершил самое страшное преступление из тех, какое может сделать взявший в руки оружие — он предал воинское братство. Предал тем, что попытался сделать себя хозяином своего товарища, попытался сделать из него раба. Но и вы виноваты! Виноваты тем, что не остановили его! Каждый забыл — держит меч рука, но направляет милосердие Господне. Каждый забыл — защищает его доспех, но крепче железного панциря плечо товарища и любовь к брату своему. Вы забыли, что сила — в единстве, в готовности отдать свою жизнь ради Господа нашего, императора и того, кто в строю вам больше чем брат! Вы забыли…

Несколько минут стояла мёртвая тишина, после чего Сервий продолжил.

— Ради милосердия я не буду подавать рапорт о негодности новобранца к службе, — несмотря на команду «смирно», по строю прошло шевеление, а Дайви судорожно сглотнул. если в обычных учебных центуриях изгнанный мог сменить имя, попытаться затеряться от позора… То для штрафников подобная отставка означала даже не рудники или продажу в рабство, а казнь. — Для первого раза ограничусь тридцатью розгами.

Окончания наказания Сервий дождался с трудом. Еле сдерживаясь, чтобы не взорваться бешенством снова. И дело было не в порке, ерундовое зрелище. Но одним из трёх стегавших был Матти… злорадно нанося удары со всей силы. Мстя за неделю унижения и страха. Так зачем были слова о прощении, о воинской дружбе! Может, Луций всё-таки прав? А ещё вдруг на память пришла услышанная месяц назад новость: ещё один легион из италийцев расформировывают, превращая в резервный. Слишком мало юношей из патрициев и вольных граждан благословенных Апенин хотят нынче служить. И кто тогда будет хранить Империю? Вот это каторжное отребье? Или, как предлагают некоторые, отменить законы Септимия Севера и снова нанимать варваров-федератов? А, может, зря он согласился, зря он здесь? Может… Стоило пойти по велению судьбы и доживать свой век в тепле и довольстве поместья Эмилия Пацила?

Больше подобных случаев в когорте не повторилось, а пара повешенных в соседних отбила желание строить воровские порядки у всего учебного легиона. К тому же и отношения между будущими легионерами постепенно менялись. Ведь любая учебная часть — это не только искусство держать строй, владеть мечом и копьём: это обязательно ещё и Память. История легионов со времён язычников и до нынешнего дня, рассказы о тех, кто не жалея себя нерушимой стеной стоит между простыми людьми и набегами фракийцев, некрещёных германцев или идолопоклонников из Ираншахра. К тому же немало старался и полковой священник, отец Марк. Он не читал проповедей, к которым многие относились с усмешкой — но каждый вечер заходил в какую-то из казарм и заводил рассказ о прошлой жизни новобранцев, о том, что видел или слышал сам… До пострига оттоптавший немало дорог в гребенчатом шлеме центуриона, старик всегда мог понять любого и найти нужное слово каждому.

Люди менялись… вот только червячок сомнений у Сервия так и не захотел исчезать. Хотя и притих, почти замолк. Потому даже сейчас, когда уже месяц вместе с таким же полком их часть стояла в летнем лагере, отрабатывая занятия и перестроения «в поле», каждый раз он задавал себе вопрос: почему? Новобранец защитил в учебном бою соседа по строю. Почувствовал то самое боевое братство, загорелся общим делом? Или потому, что победившей центурии полагается полдня отдыха? А, может, просто боится окрика, а то и наказания от десятника за нерадивость?

Вот и сегодня, как и в прочие дни: новобранцы отрабатывают поединки на открытом месте, в доспехе. Кто-то равнодушно, кто-то раздражённо поглядывая на разлёгшегося в тени берёзы командира. Солнце, небо и река…Неширокую в верховьях Клифти с учебного поля не видно, но её властный голос твёрдо звенит из-за полосы леса, а влажное дыхание спасает от жара нагретой летней земли. Если же посмотреть на запад, можно увидеть, как над кромкой леса гордо возвышается Антрин. В родных Альпах он казался бы невысоким. Но здесь, на равнине — словно могучий богатырь, простёрший руки к небесам. Густой ельник тёмной шапкой накрыл старого красавца, от которого бегут в разные стороны зелёные холмы, покатые и острые. Точно волны реки, украшенные розовыми, лилово-алыми, белыми, жёлтыми и синими красками отцветающих кустарников, молодых ягодников и свежих лугов. Бегут, пока не сгладятся в равнину, оставив путника гадать, откуда взялся в этих краях каменный великан — ведь до Грампианских гор не один день пути.

Если спуститься по Клифти вниз до устья, то окажешься на многолюдном тракте, твоя дорога дальше пойдёт среди деревень, поместий, больших и малых городов Большого торгового пути… Но возле учебного лагеря царит лесное безмолвие — наполненное шумом леса, но не знающее человеческой речи. И если чуть расслабиться, то кажется, что нет ничего — ни Империи, ни мириадов людей… ничего, кроме этих вот парней, обливающихся сейчас потом под жгучим летним солнцем.

Внезапно загрохотало било, гулко созывая общий сбор. От резкого звука занятия мгновенно прекратились: словно все новобранцы были не живыми существами, а творением хитрого механикуса, и у них сломалась пружина. Удивлён был и Сервий, ведь до ежедневного обеденного построения ещё два часа. Но команда есть команда, это уже знали все — и потому без вопросов и понуканий, как было бы ещё пару месяцев назад, аккуратно сложили снаряжение и поспешили на плац. Когда подошли центурии с дальних стрельбищ, вышел легат. Следом за которым семенил незнакомый толстяк в тунике чиновника.

— Сегодня утром было обнаружено, что плотина, которая регулирует спуск воды из озера Лох-Стак, пошла трещинами. Она простоит до ночи, может быть, до утра…

Дальше в слова легата Сервий не вслушивался. В своё время он немало походил по Большому тракту, знал здешние места назубок. И потому сразу понял, про что именно пойдёт разговор: Каменные ворота. Самые дальние холмы из россыпи, которую щедро раскинул вокруг себя Антрин. Два поколения назад чуть ниже слияния с Клифти поставили плотину, разделяя стекающую с юго-западного склона А’Шейну на два русла: новое обегало теперь холмы с запада, а вдоль старого пошла дорога. Торговые караваны давно предпочитают день извилистого и каменистого, но безопасного спуска вдоль потока, оставшегося от прежнего полноводья реки, пути по лесному безлюдью. Где даже лесные сторожа появляются от силы раз в месяц. К тому же у выхода на равнину всех ждёт городок, живущий за счёт постоя утомлённых путников. Теперь все обречены: едва рухнет верхняя плотина, огромная масса озера сначала сомнёт перемычку, а затем устремится по старому руслу, сметая всё на своём пути. Людей почти наверняка успеют вывести… вот только для купцов и долинников потеря всего имущества — та же смерть. Только растянутая на несколько лет. О том же говорил и трибун.

— … помощь из города подойти не успеет, — закончил он. — Это не дело легионов, и потому, несмотря на особый статус нашей части, никому приказывать я не могу и не буду. На укрепление нижней плотины отправятся только добровольцы. Кто готов — семь шагов вперёд.

Строй заволновался. Чиновник рядом с командующим ничего не заметил — нервно, не скрывая переживаний, он переминался с ноги на ногу, протирал куском ткани лысину и мял рукой край тоги. Ожидая решения каменных лиц и неподвижных шеренг перед собой. Но офицерам всё было видно как на ладони: солдаты обдумывали слова трибуна. Своё начальство знали, и то, что отношение ни в случае отказа, ни в случае согласия не изменится, знали тоже. Как понимали все, что даже если марш-бросок (к тому же по жаре, таща на себе инструменты) начинать немедленно — всё равно подойдут к нужному месту они только к вечеру. А дальше, не дав себе отдохнуть, придётся валить лес, таскать и крепить камни, усиливая плотину. Рискуя второпях попасть под упавшую лесину, ошибиться от усталости… и каждое мгновение ожидая, что не успеют, что ревущий поток снесёт вместе с незаконченной постройкой. И всё ради чужих людей, которых они никогда не увидят и которые про их труд наверняка никогда не узнают… Едва истекло время, большая часть сделала заветные семь шагов. Сервий вдруг ощутил гордость за свою центурию — его парни вызвались все.

Остаток дня и ночь остались в памяти каким-то бесконечным хаосом. Сначала наполненным жарой и пылью дороги. Затем визгом пил, стуком топоров, криками, руганью и спешкой. Вот Сервий вместе с десятком мужиков одно за другим тащит огромные брёвна, а через непонятное время он при свете факелов подаёт эти брёвна наверх для крепежа. А ещё через несколько мгновений одна за другой лопаются верёвки, и бревно летит прямо на стоящих внизу, грозя раздавить самого ближнего к постройке человека в кровавую кашу… но пролетает мимо, потому что Дайви прыгает вперёд и своим весом успевает сбить и оттолкнуть с пути страшного снаряда стоящего спиной к плотине Матти…

Они успели. И когда чудовищный поток воды под утро дошёл до перемычки — оказался бессилен. Он лишь грозно гудел, шипел и рычал, хватал мусор, проносил мимо вырванные с корнем деревья, но сломать плотину не смог. А вскоре, словно испугавшись радостных криков победителей, река сначала притихла, а потом и вовсе вода пошла на убыль. Сервий, глядя на своих ребят, вдруг подумал: «Получу ценз — не буду я проситься в другое место. Наберу центурию здесь, из наших. Ты не прав, Луций. Они — люди. Да, когда-то оступившиеся, да, им нужно протянуть руку помощи и помочь вспомнить себя. Но всё-таки — люди! И, значит, Империя сможет выстоять против любого врага, а моё место — здесь!»

Content

Васильев Ярослав
Каторжный легион