Путешествие на абсолютный полдень

Глава 1

Памяти Лены Навроцкой

Путешествие на Абсолютный Полдень

Глава 1

В то несчастное утро посланник Нижнего Мира Тай, господин Фай Ли, бегал по своим покоям в императорской резиденции Ман Мирар, словно вошь по гребешку. Ему принесли завтрак, он перепутал соль и сахар, и пищу невозможно стало есть. Ему принесли чай, он пролил его на ковер. В окна стучалась первая четверть непонятного таргского лета. Ветер был пронзительный, восточный. Закроешь тяжелые оконные створки – жара и солнце во всех комнатах. Откроешь – падают вазы с цветами, взлетают скатерти и летят на пол столовые приборы. Невозможно решить, как сделать правильно. Вообще ничего невозможно решить.

Все нехорошее и вредное, что только могло с господином посланником случиться, уже случилось этой ночью. В утреннем разговоре с Маленьким Ли, своим семейным партнером, он во многом обвинил государя. Государь, де, имеет предвзятое мнение, всех инородцев таю считает мошенниками, а сам идет на поводу у первой встречной, такой же точно инородной сволочи-таю. Хотя Фай прекрасно понимал, что абсолютно во всем виноват сам. Беда его состояла в том, что он не царедворец. Не политик. Раньше, когда-то давно, почти не в этой жизни, он занимался наукой. Он совершил несколько важных и нужных открытий, поэтому покинул Нижний мир Тай и находится здесь, на Та Билане. И совсем недавно он сделал одну чудовищную, роковую ошибку. Это произошло минувшим вечером, когда он позволил главному врагу Нижнего мира Тай не только прибыть сюда, в императорскую резиденцию, но и остаться в живых. Поэтому есть шанс, что назад, домой Фай не вернется никогда. Или вернется, но так, что лучше бы ему туда не возвращаться.

Фаю было плохо, мутно на душе, и он мало понимал из происходящего. Вчера он пытался удержать ситуацию под контролем, но не преуспел. Случилось необъяснимое. Два врага, которые ругались и всерьез боролись каждый за интересы и стабильность собственного мира, после того, как один выиграл, а другой проиграл, посмотрели друга на друга, и попросили Фая выйти вон. Откуда между ними подобное согласие? Всемогущий Добрый Хозяин – человек, контролирующий орбитальные и планетарные комплексы, превосходящие по возможностям оба мира Тай сложенные и возведенные в степень, – и Лал, всего лишь таю, козыри которого биты по определению, а других у него нет. Что между ними общего? Что они вчера могли сказать друг другу? Чем дополнили опыт предыдущего неудачного общения? Зачем Фай вообще дал разрешение на эту встречу? Из жадности? Ради того, чтобы забрать на Бенеруф рудничное оборудование, парк роботов-копателей? Да справились бы сами. Для важности? Чтоб выглядеть перед Добрым Хозяином дипломатом, с которым возможно вести переговоры? Без этого тоже вполне можно было обойтись, не обращать на себя лишнего внимания, не делать широких жестов, и жить в результате спокойнее. По доброте? По слабости характера? Из страха? Из любопытства – поглядеть, что выйдет?.. Поглядел. Хоть локти теперь кусай, хоть по потолку бегай…

И ведь Фай до сегодняшнего утра был абсолютно уверен в разумности Доброго Хозяина. В тот единственный раз, когда государь и Лал говорили друг с другом по каналу Быстрого Света, они поссорились. Лал разочаровал государя Аджаннара своим упрямством и прямолинейностью, а государь наобещал в ответ Лалу гадостей. Наобещал, сделал, и на тебе, Фай, пирог с тараканами. Перепад манеры и уровня общения Фай испытал в тот вечер на собственной шкуре едва ли не до рукоприкладства – был перед Фаем Добрый Хозяин, а стал всесильный государь Аджаннар. Был человек, говорящий на одном с Фаем языке о проблемах планетарного масштаба, стал – дикарь, повелитель дикого феодального государства. Перемена была нелогичной, непонятной и страшной. С Добрым Хозяином сам Фай мог оставаться тем, кто он есть: ученый-физик, руководитель проекта по спасению Нижнего Мира, представитель пусть и не самой высокоразвитой технологически цивилизации, но все же вышедшей в космос. Перед государем он был та самая вошь, которую гоняют по гребешку, – даже не чиновник, инородец без места и звания, униженный проситель, который не может надеяться и на то, что его просьбу дослушают до конца. Смена масок произошла в одно мгновение, и в это же мгновение Фай полностью потерял над событиями контроль.

Все, что ему оставалось теперь – в уединении перебирать причины. Или поддаться панике и по стене взбежать на потолок. От второго Фая еще удерживал тонкий, готовый в любой момент порваться волосок привычки все раскладывать по полочкам.

Прилететь на Та Билан, чтоб умереть подальше от своих, от ближнего круга друзей и соратников, для полковника Лаллема было бы слишком нелогичным ходом. И слишком трусливым. Он не из слабых и не из глупых, вполне способен был решить проблему собственной смерти сам, быстро, точно и спокойно. Выторгованная им у Доброго Хозяина аудиенция просто не могла иметь никакой другой цели, кроме мести за срыв его далеко идущих замыслов, за крах карьеры, за исчезновение за пределами знаемых миров и освоенных пространств орбитальных баз Верхнего Мира Тай. Если Лал не отомстил сразу – значит, сделает это чуть позже. Значит, сейчас не время, и его план более изощрен, чем можно себе представить. Эти мотивы Фай рассмотреть и понять был способен. Но зачем нужна была встреча с Лалом Доброму Хозяину?..

Поводом для аудиенции послужило письмо. Завещание, как сам Лал сказал. Это была не выдумка. Письмо действительно пришло к Бенеруфу сквозь воронку перехода вместе с орбитальными базами, но базы стараниями Доброго Хозяина провалились в ловушку следующего перехода и исчезли, а письмо осталось. Фай проявил тактичность. Чужие письма, тем более, письма, адресованные государю Аджаннару, который оказал Нижнему Миру Тай неоценимую услугу, вышвырнув в неизвестность базы Верхних, Фай просматривать не стал. Или, правильней сказать, не смел. Тем более что бессовестный Лал записал это письмо, как самую конфиденциальную информацию, на одноразовую пластину, а оригинал стер. Сам-то он знал, что за послание везет.

Что было дальше? Лал отдал письмо. Они поговорили с государем и мирно разошлись. Фай стоял под дверью, ему нужно было знать, что все в порядке. Все и было в порядке. До определенного момента.

По предварительному уговору, у Фая имелось разрешение дальше делать с полковником, что посчитает нужным. Фай не собирался судить и уничтожать Лала публично. Но охране приказал так: если тот решит умереть, не мешать ему, а будет нужно – даже помочь. Здесь, на планете, Лал сказал Фаю только одну фразу: «Следи за выражением лица». Значит, их договор оставался в силе. И Фай просто отошел в сторону. Считая, что жесткая позиция в данном случае попросту гуманнее. И проще: нет человека – нет проблемы. Ничего против воли Лала не случилось бы. Только то, что он сам хотел и что сам решил. Но тут государь Аджаннар, тысячу лет его справедливому царствованию, снизошел до перемены собственного благоизволения. Взял и вернулся. Вытащил недотопленного офицерами охраны Лала из ванны, завернул в одеяло, поднял на плечо и унес в собственную спальню. А Лал позволил ему так собой распоряжаться. Почему?!! Против такого поворота событий у Фая не было способов борьбы. Он остолбенел. У него подкосились ноги. Потом он бросился выяснять, в чем дело. Ничего не выяснил, кроме того, что таю из охраны от государя крепко досталось. Фай метался по отведенным ему покоям, обставленным и оформленным с великоимперской роскошью, ронял вещи, кусал ногти и бессмысленно смотрел на потолочную лепнину.

Слуги сообщили: существует неписаная традиция – государев утренний доклад. Когда государь в Столице, он проводит его очень рано, на первой заре. Вчера доклад состоялся в положенное время. Сейчас время уже близится к полудню, а чиновников в приемной перед кабинетом даже не соизволили распустить по делам или по домам. Или забыли про них, или Небо ведает, что случилось. Когда государь уезжал, все, что угодно могло не соблюдаться. Но в присутствии Аджаннара всегда существовал железный распорядок.

Как он вляпался, во что он вляпался, Фай осознавать боялся. Догадывался только, что последствия всего этого простираются гораздо дальше морали и придворных дел. Минувшей бурной ночью он улучил момент и добыл из ковра наибольший кусок от растоптанного в суматохе письма, привезенного Аджаннару Лалом. Хотя пластинка и была для одноразового просмотра, тем не менее, пусть без звука, но Фай выковырял из обломка датировку записи: намного позже отправки в систему Та Билана их экспедиции “Золотой Дракон”, – и статичную картинку. Облик респондента, надиктовавшего таинственное письмо, без всякого сомнения соответствовал Верхнему Тай. На нем была форма капитана службы внешней разведки. Дело стоило того, чтобы открыть рот и оставшуюся половину ночи пытаться его закрыть, пялясь на изящного верхнего с новеньким блестящим наградным шевроном на плече. Возможность того, что государь когда-то водил или по сию пору водит шашни с неизвестными верхними таю из внешней разведки, ужасала вариативным взрывом мерзких последствий. Не только для Нижнего Мира Тай, но и для господина посланника Фай Ли лично.

Да если б Лал с государем даже убили друг друга, и то было бы лучше, чем так – ничего не понимать, кружа по комнатам, думал Фай. Прежде чем принимать любые меры, следовало знать, кто кому теперь друг, а кто враг. Чтобы не ошибаться в который раз.

Единственный известный Фаю союзник во дворце, господин Первый министр Дин, был нужен сейчас, как никогда, но пропал в суете последних дней. На разумную помощь Маленького Ли надежды никакой, он балабол и шалопай, и в экспедицию попал только из-за Фая. Нэль, любезный братец, вообще ушел от таю к полулюдям. Все остальные таю в Ман Мираре совсем или почти совсем не говорят по-таргски. Маленького Ли Фай в третий раз за утро посылал на поиски Дина. Позавчера, после разговора с государем, Дину было плохо с сердцем. После этого связь с ним оборвалась, хотя, определенно, Дин был жив и на ногах. Просто разговор с императором случился очень тяжелый, Дина возило по полу, как тряпку, и он то ли в себя приходит где-то в лабиринте канцелярий на первом этаже, то ли вовсе уехал из города.

Часы в покоях Фая стояли водяные, большие и красивые, с золочеными и фиолетовыми колбами, и чем больше воды там утекало, тем больше Фай бесился. Период, когда господин посланник просто нервничал, вначале слегка, затем значительно, миновал еще ночью. Сейчас, из-за вынужденного бездействия и отсутствия информации, Фаю хотелось разбить тяжелой чернильницей или зеркало, или злополучные часы.

Когда время перевалило за полдень, Фай перестал мечтать, будто государь проспал утренний доклад. Вчера, перед аудиенцией, Фай предупреждал самоуверенного Аджаннара, что полковник Лаллем на встречу напрашивается исключительно для мести. Лал обязан был убить себя сам, когда переброска орбитальных баз от Верхнего Мира Тай к Бенеруфу провалилась, но погибнуть вместе с тем, кто ему эту переброску сорвал – будет подвиг и дело чести. К сожалению, люди и полулюди одинаково глухи к предупреждениям, и это закреплено в них генетически.

Лезть в дворцовые протоколы со своим разумением Фаю не следовало, однако он собрался, как на парад, и отправился из правого, гостевого флигеля Ман Мирара в левый, государев. Часть территории там была открыта для доступа, к примеру, та приемная, где томились оставшиеся без утреннего доклада царедворцы. Вход во внутренние покои был строго ограничен, туда даже охрана не допускалась без особого вызова. Один единственный человек в государстве мог пройти внутрь без стука и без предупреждения: Первый министр Дин. Фай рассчитывал, что где-нибудь там его и встретит.

В левом флигеле Фая, как и следовало ожидать, остановили, развернули и сказали, что чиновников четверть стражи назад отправил восвояси Первый министр. Тогда Фай поспешил обратно к себе, поскольку Дину были отправлены уже две записки о необходимости срочной встречи. Фай успел. Дин появился по другую сторону гостевой галереи, когда Фай, почти бегом, запыхавшись на многочисленных лестницах, добрался до своих покоев.

Дин выглядел усталым, нездоровым и недовольным. Спешки и суетного беспокойства господина Фай Ли он не одобрил. Они раскланялись, зашли в небольшую приемную залу, и Дин, откинувшись, расположился на диване, а Фай, сдвинув в сторону десертный столик, чтоб не делил между ними пространство при разговоре, упал на неудобный стул с золочеными подлокотниками.

Полторы декады назад они делали общее дело, и у них установились неплохие доверительные отношения. Настолько доверительные, что Маленький Ли даже всерьез приревновал один раз – не от большого ума, конечно. На Фая еще не настолько повлияла эта планета, чтобы он забыл, кто он и зачем он здесь, как сделал это Нэль, и как время от времени тянуло сделать некоторых таю. Впрочем, в тот раз в Столицу быстро вернулся государь, и Дин стал какой-то стеклянный, словно живую жилку внутри у него перерезали. Так что поводов ревновать у Маленького Ли больше не случалось.

Посмотрев на Дина сейчас, Фай даже замялся с началом разговора. Первый министр был бледен и глядел куда-то в простенок за портьерами.

– Вы совершали когда-нибудь глобальные, вселенские, непоправимые ошибки, господин Дин? – спросил Фай.

Дин повернул лицо к нему.

– Ой-ой, – сказал он. – А то ты не видел, как я третьего дня на коленках перед государем ползал. И будто бы не знаешь, почему. Надеюсь, ты хотя бы молчишь об этом?

– Мне ползать не перед кем, – признался Фай. Он вынул из кармашка платок и вытер лоб и шею. Это было не очень вежливо, но необходимо. Фай взмок от жары, волнения и четырех огромных лестниц, которые несколько минут назад ему пришлось преодолеть.

Дин опять уставился на портьеру. Понятно было, что он отсутствует. И мысленно, и чувственно. Фаю трудно было вести разговор в таком ключе. Он расстегнул верхнюю защелку на вороте кителя и отпустил молнию на свободу. У Дина были свои заботы, у Фая свои…

– Я понимаю так, – наконец, сказал Дин. – То был тот самый враг, которым ты много дней пугал меня и государя. А государь его не испугался.

– Дин, ты видел государя?

– Видел.

– Сегодня?

– Четверть стражи назад.

– Что было ночью у государя в спальне?

Дин криво улыбнулся.

– Фай, – сказал он, – я очень уважаю и люблю государя. Я ему верю и я раскаиваюсь, я очень раскаиваюсь в том, что против него когда-то задумал сделать. Говорю это без всякой лести и надежды, что ты ему передашь мои слова: я никогда не встречал настолько великодушного и мудрого человека, как он. Я преданный Первый министр. И я не поставлю себя больше в положение, когда мне придется собирать рукавами пыль с пола, плакать и просить наказания или прощения. – Дин помолчал немного, перевел дыхание. – Я знаю наверняка, что государь побил кого-то из ваших, но это было не в его спальне. А что происходит в его спальне – личное дело императора Аджаннара, тысячу лет его справедливому царствованию.

– Дин, ты не понимаешь масштабов опасности, – в отчаянии в который раз повторил Фай.

Дин повел бровью.

– Я это неоднократно слышал. Коль скоро мы вернулись к тому, что обсудили еще пятнадцать дней назад, я, пожалуй, пойду. У меня дела. Не сочтите за невежливость, господин посланник. Встретимся как-нибудь в следующий раз.

Ничего другого не оставалось. Фай сполз со своего неудобного стула и встал перед Дином на колени.

– Дин, миленький, – сказал он со всей возможной силой убеждения, на какую только был способен. – Это же такая змея пригрета… Он уничтожит всех. И вас, и нас. Сам сдохнет, но и всем, кто рядом, не жить. Он же только за этим сюда прилетел…

Тут Дин вдруг наклонился к Фаю, ловко отогнул край рубашки у того на груди и заглянул внутрь.

– А у тебя есть титечки, Фай, – удивленно сказал он обомлевшему от такого жеста тайскому посланнику, и поднялся с дивана. – Это правильно. Раз титечки есть, их обязательно надо показывать. Должны приносить пользу. – Привстал и с преувеличенной вежливостью поклонился: – Прошу меня извинить, господин посланник. Я спешу.

Фай сел на пол и закрыл грудь руками. Титечки есть. Тоже мне, сделал открытие. Сын булочника. Дверь за Первым министром осталась незатворенной. Да лучше б со всей силы хлопнул.

Когда шаги в коридоре затихли, Фай отогнул рубашку примерно так, как сделал это Дин, и попытался оценить, чего и сколько было видно, и какое это могло произвести впечатление. То, что он спровоцировал, было не нарочно. Сам не подумал, и от Дина такого разворота не ожидал. Интересно живем, вздохнул он. Все всех понимают неверно. Хорошо, хоть Маленький Ли этого бреда не видел. Фаю не хватало только семейного скандала...

* * *

Однако убедительность посланника Фай Ли не пропала даром. Дин тоже желал бы знать, что было ночью у государя в спальне, и кто там находится, кроме самого государя. Интерес был государственной важности, а не для того, чтобы сплетни сводить. Прежней напористости и дотошности в добывании сведений Дин не проявлял только потому, что с того момента, как государь вернулся в Столицу и разбил пузырек Дина с пьяным грибом, велев на государственной службе всякую гадость не нюхать, Дин начал чувствовать за грудиной сердце. Он знал, что переработал, когда весь груз ответственности за порядок в Столице и за военные действия в Агиллее лежал на нем. За те неполных две декады он вымотался, как сукин сын. До потери мироощущения. Но не совсем надорвался же. Ноги отекли, но пока ходят. А вот в монастырь на Белый Север его не отпустили. Он надеялся уехать и найти там после всего пережитого отдых и покой. Вместо этого он снова с головой в государственных делах.

Утренняя, вернее, почти дневная встреча с государем его не порадовала. Дин в ночь приехал из Эгироссы, сорок лиг туда, сорок оттуда. Ехал в карете, немного спал, но все одно вернулся уставшим. Его перехватили возле самого дома и вызвали в Ман Мирар из-за того, что чиновники никак не могли дождаться доклада. Государь действительно проспал утренний доклад, как это ни странно. С Дином он почти не разговаривал. Высунулся из своих золоченых дверей нечесаный, с оттиском мятой подушки на скуле, в халате и босиком, помахал рукавом, чтоб на него не рассчитывали, и снова закрылся.

Личные покои государя устроены были так: приемная и кабинет, затем коридор с охраной, слева по коридору гардеробная, комната охраны, комната слуг, пост личной охраны непосредственно перед золочеными дверьми, и далее что-то вроде личной гостиной или столовой залы, довольно большой, с двумя высокими окнами и камином, из которой двери в две спальни справа и слева – в зеленую и белую. О цвете спален и их количестве Дин узнал всего дней пять назад. До коридора с охраной некоторым чиновникам доступ случался в самых чрезвычайных обстоятельствах, в том числе и Дину. Далее поста никто, кроме государя и немых слуг, которых в Ман Мираре называли “покойниками” из-за жизни внутри государевых покоев, никто никогда не входил. Говорили, будто и в самом деле покойный Первый министр кир Энигор за все семь или восемь лет верной службы там не бывал. Даже телохранителям без категорической надобности переступать порог возбранялось. Как тут узнаешь, кто у государя в спальне? И в которой из двух?..

Ман Мирар – не Царский Город. Если здесь и есть тайные ходы, то нет их четырехсотлетней карты в кармане у каждого лакея. О слуховых и смотровых оконцах ничего неизвестно даже Дину. Единственный способ – найти достойный предлог и нагло вломиться. Первый министр единственный человек в государстве, которому можно. На что Фай рассчитывал? Что Дин сходит и посмотрит? Или прямой вопрос государю задаст?.. Наивный Фай.

В кабинет Дину принесли письма. Он выбрал из стопки два. От царевича Ша с рассказом о военных успехах в Савр-Шаддате, и от жены с мягким упреком в том, что такого мужа, как Дин, пора бы из дома выгнать за непосещаемость. Жене он ответил и отослал ответ сразу же. Пообещал вечером навестить. Не так давно Дин понял, что жену свою он все-таки очень любит. Она, как истинная аристократка, многое ему прощала. И безродность, и непосещаемость, и прочих женщин, и много что еще. Затем Дин занялся документами и принял трех посетителей из тех, что не попали утром с важными делами к государю на доклад. А из головы у него все не шло: что за змею государь пригрел? Что за опасность недооценил? С какого перепугу посланник Фай Ли взмок, словно мышь под каблуком, и стал бросаться Дину в ноги? Покуда все ограничивалось одними страшными рассказами, не реагировать, не ввязываться в чужие конфликты, не поддерживать никакую сторону, кроме своей собственной, было возможно. Но вот появился живой человек, тот самый, про которого Дину столько плохого рассказано. Сказать «появился в опасной близости» – ничего не сказать. Никакого перехода из дальнего плана в ближний, никакого плавного движения по перспективе. Возник в один миг, сразу в центре государства, в спальне, и, значит, в центре государственных дел. Поглядеть бы на это диво хоть одном глазком…

Чуть позже незаметный человечек, значившийся на должности второго секретаря, но на самом деле исполнявший совсем другие поручения, доложил Дину все, что сумел разузнать.

В начале первой ночной стражи так называемую «змею» доставили вроде бы как из Большого Улья, но на самом деле из прибрежных скал возле Порта, где оная персона, по всей видимости, была тайно высажена с корабля. Государь немедля с ней переговорил и вышел. А молодчики Фая, если двуполых существ возможно считать молодчиками, вошли и стали топить «змею» в ванне. Тут государю вздумалось вернуться, он увидел свершающееся у него в доме неправое дело, кому-то разбил лицо, кому-то сломал руку, и унес заморскую гостью к себе в опочивальню. Дин отметил для себя любопытный факт: этот экземпляр таю дворцовая челядь единогласно идентифицировала для себя как женщину. С прочими таю по сию пору в точности никто определиться не мог. А потом настало самое интересное. Утром в мусор для сжигания бросили полотенца с кровью, а трубочист, которому летом делать нечего, но крышу обходить он все равно обязан, якобы слышал из вентиляционной трубы подозрительные звуки, словно выл кто-то. Слушать особенно трубочист не стал (так Дин и поверил, что через вентиляцию что-то услышишь, если до половины в нее не забраться), счел за благо удалиться, и на разговор незаметный человечек сумел вывести его только припугнув чиновничьим значком весьма высокого ранга.

На вторую дневную стражу у Дина было запланировано посещение Торговой Палаты. Там приготовили государю жалобы по всяческим несправедливостям, но работа по налогам и таможенным сборам была сейчас отписана Дину, стало быть, ему и заниматься. Обедать, брать под мышку “Торговое уложение” и отправляться на Гранитный остров, чтоб разобраться, какой чуши опять нанес государственный советник по торговле кир Мирамур, временно исполняющий обязанности министра. Дин бегло просмотрел оставшуюся корреспонденцию. Повод пойти в государевы покои среди бумаг не присутствовал. Письма отцу царевич Ша пишет отдельные, а больше ничего нет. Беспокойство посланника Фай Ли вряд ли можно считать оправдательной причиной. Видимо, это следствие двойственной натуры таю – сначала смело сделать дурацкий подарок, а потом впадать в истерику из-за последствий. Дин, конечно, не ожидал, что Фай грудью ринется на защиту государя. Ведь то, что Дин рассмотрел за отогнутой рубашкой, само выглядело очень нежно и беззащитно. Но, видимо, «змея» и впрямь была серьезной угрозой. Если не для государя, то для Фая – точно.

Никому нельзя верить, сказал себе Дин. Надо поступать, как государь: тот всегда сначала послушает, что ему насоветуют, а потом сделает, как захочет. Поискать, где сходятся интересы таю с интересами государя и государства, не торопиться с выводами и идти средним путем... Он захлопнул папку с письмами, слишком резко встал из-за стола и вынужден был сесть обратно. С памятного ночного похода в Большой Улей – а Дин подозревал, что именно тогда и был подписан указ о назначении его Первым министром – сердце взяло привычку то приостанавливаться, то колотиться как-то слишком, с болью. Особенно, когда что-нибудь назревало. Вроде нехорошего предчувствия.

И тут прислали от государя. Чтобы зашел во внутренние покои сам. Искать повод не стало нужды; Дин усилием воли выскреб себя из-за стола и, стараясь не замечать раскаленный гвоздь в плече и немеющую левую руку, поплелся в сторону таинственной опочивальни.

Глава 2

* * *

Государь сидел в личных покоях точнехонько в центре комнаты на белом атласном диване, скрестив руки на груди и закинув ногу на ногу. Он по-прежнему был в халате поверх ночной рубахи и босиком, хотя время подошло к обеду. Лицо его было мрачным. Хмурое настроение у государя случалось часто, однако Дин не припоминал таких времен, когда император Аджаннар настолько пренебрег бы государственными делами, чтоб босиком сидеть среди дня, проспать утренний доклад и забыть отпустить докладчиков.

За золотыми дверями неуловимо пахло лекарствами, и от этого намека на чью-то немощь Дину, всегда старавшемуся свои недомогания скрывать, стало не по себе. Вопросы государю не задавались, но государь молчал и пауза затягивалась, поэтому в конце концов Дин произнес полуутвердительно:

– Случились неприятности, мой государь?..

Государь вертел в пальцах маленький шарик, похожий на хрустальный. При этих словах он бросил его в чеканную вазу возле дверей, в которой вместо цветов стояли кудрявые белые перья, и не попал. Шарик откатился под порог.

– Пройди. Сядь, – велел император Дину.

Дин покосился на затворенные двери спален, ту и другую, и подошел. Император подвинулся на диване. Дин присел рядом, изобразил внимание.

Государь набрал в грудь воздух, чтобы что-то сказать, и не сказал. Потом повел пред собой рукой, уронил ладонь на колено, сжал кулак и спрятал в рукаве.

– С вами все хорошо? – наконец, решился нарушить все церемонии и приличия Дин, удивленный подобным поведением императора. Он не знал, видит ли сейчас новую для себя сторону жизни Ажаннара, лежавшую ранее за гранью обзора тайного советника Дина, или с государем действительно творится нечто странное.

– Со мной все хорошо, Дин, – и государь так улыбнулся, словно собирался укусить Дина и сбежать в окно. Если бы Дин сейчас стоял, он безотчетно сделал бы полшага назад. Фай выбил его все-таки из рационального восприятия событий, заразил дрожанием рук. – Просто я очень зол. Мне лучше никого не видеть. И молчать. Иначе я кого-нибудь задушу… Не обязательно виноватого. Я… не знаю. Не знаю, что делать, Дин. Выручи меня пока. Побудь сам за государя – тебе ведь не привыкать.

– Да, государь. – Поколебавшись мгновение, Дин переступил через внутреннее ощущение опасности, давя его в себе как глушат кашель на дворцовой церемонии, и опять задал вопрос: – Могу я осмелиться... помочь… чем-то еще?..

– Нет, – резко ответил Аджаннар.

Тут следовало растечься кляксой и не перечить.

– Как прикажете, государь, – Дин ниже наклонил голову, покорно переводя взгляд с дверей спальни на узоры ковра. Порог дозволенного лежит здесь, в гостиной. Вопрос: «Вы что, убили кого-то ночью?» – тем более нужно оставить при себе. Даже если и убили. Лучше не знать. Потому что там, на светлом ковре, ближе к камину, кровь. Цепочка капель…

Государь меж тем перечислял повеления:

– Посольство Тай не выпускать из города. Кто в Большом Улье, пусть сидит в Большом Улье. Кто в Ман Мираре, пусть здесь и остается. Печати возьми в кабинете, и забери их с собой. На доклады пусть ходят вниз. Не таскайтесь сюда и не топочите. Дня через два станет ясно, что дальше… или не станет, но я на что-нибудь решусь. Отчетов и докладов мне делать не нужно. Я отсюда выходить не буду. Я полностью тебе доверяю и полностью на тебя полагаюсь. Ступай.

– Да, государь.

Дин встал, поклонился, и чуть не бухнулся государю в ноги. Повело.

– Стоять, – велел Аджаннар и ухватил Дина за локоть и посадил обратно. – А ну-ка, смотри на меня. Прямо смотри. – И взял за воротник. – Ты меня видишь?

Дин сосредоточился, одновременно пытаясь как-то продолжить дышать.

– Д-да, государь…

– Пьяный гриб нюхаешь?.. Я же запретил.

– Нет. Простите. С сердцем нехорошо.

– Тебе в последние дни все время с сердцем нехорошо.

Дин сделал попытку все-таки встать и уйти. Для этого снова нужно было поклониться, а у Дина именно поклоны сегодня вообще не получались.

– Сиди. В могилу лечь не опоздаешь, – император стал подворачивать на халате рукава. – Не хватало еще и тебе на тот свет засобираться.

Через сотую часть стражи из зеленой, зашторенной наглухо (только это Дин сквозь туман в глазах и рассмотрел) спальни государь вынес коробку с книжечкой и какими-то погремушками.

– Что тебе врач говорит? – был задан Дину вопрос.

– Я не спрашивал. – Первым министром Дин стал, однако личным врачом не обзавелся.

– А почему? – удивился государь, разворачивая на маленьком столике костяную книжечку и какие-то усики на ней. – Хватит уже на пол сползать по всякому поводу и без. Ты нарочно уморить себя собрался? Что ты так смотришь на меня?.. Давай я проверю, пока я все это опять не собрал и не убрал далеко и надолго. – Государь расправил на книжечке последний ус и высыпал себе в ладонь мелкие, похожие на леденцы предметы. – Пожалуйста, сам расстегни одежду.

Несмотря на «пожалуйста» из уст государя, Дин заартачился. Он понял, что с ним намерены провести какие-то медицинские манипуляции. Лекарствами здесь пахло не просто так. Учитывая, что самый страшный день в своей жизни Дин пережил не в подвалах Царского Города, когда почти уверен был, что государь мертв и придется заживо идти в могилу с ним ему, Дину, и не когда просил себя казнить, обрубив руки, ноги и вымотав кишки, как полагается за государственную измену, а тогда, когда ему рвали зуб, испытание на верность государю медициной – это было наименьшее из всего, чего бы ему хотелось в жизни. Стой перед ним другой человек, не государь, Дин сам укусил бы его и сбежал в окно, даже не пытаясь сохранить видимость достоинства.

– Не надо, – Дин поднял ладонь. – Все обойдется. Я уже привык.

– Не вынуждайте меня опять на вас кричать, господин Дин.

Дин сдался. О медицине в этот день он узнал много нового. Он видел, как над раскрытой книжечкой вращается полупрозрачное человеческое сердце. Его сердце. Оно билось, изредка заикаясь, вместе с перепуганным сердцем Дина, а государь движением большого пальца по краю стола поворачивал его в воздухе и выражение лица у него было кислое и не обещающее ничего хорошего. Потом он захлопнул книжечку, и прозрачное сердце пропало. Собирая с Дина леденцы, прилепленные на что-то вроде рыбьего клея, государь спросил:

– Ты сегодня чем занят?

Дин наконец-то вздохнул.

– Еду в Торговую Палату, потом в казначейский совет, приму градоначальника по поводу Старой дамбы, потом, если все сложится, я обещал жене, домой.

– Старая дамба сорок пять лет ждала, и еще подождет. – Государь смотрел на Дина задумчиво. – На сегодня с тебя достаточно. Никакой Палаты, никакого совета. Сейчас поедешь домой. Вина и арданской водки не пей, к пьяному грибу на сто шагов не приближайся. Ужинай не поздно, на ночь прими слабительное. С утра голодный – слышишь меня? – голодный приедешь сюда. Чашку воды я тебе здесь налью. Запомнил? Жду тебя, – государь поочередно загнул к ладони четыре пальца, – в третьей четверти утренней стражи. – И, как бы между прочим, добавил: – Тебя нужно спасать, Дин. Чем скорее, тем лучше.

У Дина внутри похолодело почти до смерти, но тут ему под левую лопатку больно вкололась какая-то колючка из последнего леденца, и Дин прикусил язык. Государь вложил ему в ладонь рукав от снятой до пояса рубашки.

– Одевайся. Все будет хорошо, Дин.

Спросить, что с ним, Дин забыл. Сердце, покрутившись над столом, больше не болело. А вот руки и ноги слушались плохо. Разузнал, кто там в спальне, называется. Взвыла собака на свою голову… Помнится, покойному министру Энигору, смертельно раненому, доктора говорили «все будет хорошо». И когда кузену Дишу вырезали опухоль, тоже велели заранее ничего не пить и не есть, а уж как он орал, слышно было через три улицы. «Вот уже я через вентиляцию повою», – посетила Дина невеселая мысль.

* * *

Из внутренних покоев господин Первый министр вышел на галерею главного корпуса, словно пыльным мешком из-за угла пристукнутый, и прямо на Фая. Поглядел мимо, замогильным голосом сказал:

– Из Ман Мирара до особого распоряжения никому не выезжать, – и пошел дальше. По прямой линии, но слегка качаясь.

Фай догнал его, довольно бесцеремонно забежал наперед и остановил.

– Дин, что такое?

– Ничего такого. Помру скоро, – тяжело вздохнул Дин. – Плохо мне.

– Дин, ты обалдел, что ли? – испугался Фай.

Дин вытер лицо рукавом, отклонил Фая и пошел дальше. Шагов через десять вдруг остановился, обернулся и спросил:

– Слушай, Фай, у тебя слабительное есть?

Фай захлопал глазами.

– Есть… наверное…

Если бы господин Дин ответил: «Тогда пойди, съешь его, и тебе будет чем заняться, вместо того, чтоб морочить мне попусту голову», – Фай бы понял. Это была бы норма. Живой, настоящий Дин. Но Дин вместо этого сказал:

– Человеку моему дай, когда зайдет, а то я таких вещей дома не держу.

И Фай понял, что дальше говорить с ним бесполезно. Можно было гадать, что именно Дин проглотил: ключ от сейфа тайной канцелярии или большую государственную печать, но разговор сегодня с ним не получался ни в какую.

* * *

Вечером случился удивительно красивый закат, а утром удивительно красивый рассвет. Над океаном небо всегда бывает красивое, но разве у Первого министра есть время любоваться? Для этого нужно иметь незанятый делами вечер и бессонное утро.

Дин перебрал в памяти всех своих и чужих знакомых, близких и дальних, кто умер из-за сердца. Получался каждый третий, а Дин уже вынужден был признать, что он в том возрасте, когда счет ровесникам, опередившим его в очереди на тот свет, идет пополам с пребывающими на этом. Выходило, что этот умер, и этот умер, и тот тоже. Приходилось хоронить друзей по лицею, и бывших сослуживцев по Первой Префектуре и Царскому городу, сильных и молодых еще людей. И вообще, он, Дин, умереть должен, по-хорошему говоря, раньше государя, потому что Первого министра кладут с покойным государем в могилу живым. Так есть ли смысл что-то менять? Может, пусть будет все, как будет? Вот только бы сразу, долго не мучаться…

Но Дин, хоть так и думал, а лекарство, присланное Фаем, принял, и, сделав все, как велено, в середине утренней стражи голодный и с ледяным от беспокойства нутром стоял в государевых покоях. Верный Первый министр. Уж если он хвастался, что доверяет государю, надо было приводить дело в соответствие со словами. Проще говоря, ослушаться он не посмел.

Обе створки в белую спальню были приглашающе раскрыты. Там все устроено оказалось просто и красиво, хоть и не совсем обычно для спальни. Невысокая кровать без изголовий и балдахина, стены обиты белым шелком с мелким золотым рисунком, плотный парфенорский ковер на полу глушит шаги, нет зеркал, нет комодов и шкафов, тяжелые шторы на золотых кистях-подхватах разведены наполовину. За окном витая решетка балкона обросла трехцветным плющом. Рядом с кроватью тумбочка, на ней уже знакомая книжечка, «леденцы», блюдечко с похожей на рыбий клей пакостью и еще несколько незнакомых и, вроде бы, неопасных на вид предметов, но кто знает… У Дина предательски громко заскулил желудок.

Никого постороннего Дин в покоях опять не разглядел. Государь был сух и лаконичен, и лицо почти спокойное, только в углах рта залегла какая-то тень. Правда, он опять ходил босиком. Он принес Дину обещанную чашку, но не с водой. В чашке густо переливалась жидкость с металлическим отблеском. Такими на вид бывают либо яды, либо противоядия, подумал Дин. Но вкус у жидкости оказался приятный, кисло-сладкий. Потом государь велел Дину разуться, раздеться, лечь и укрыться простыней, как в покойницкой под префектурой. Сам он пошел в зеленую спальню, и по тому, как осторожно он открывает и закрывает дверь, можно было понять, что там, все-таки, кто-то спит. Дин снял с себя половину одежды, отпил из чашки, и остановился. Его откровенно мутило от страха. На перепутье между своими желаниями и приказами государя он застрял беспомощно, но всерьез, как осел на льду. Когда государь вернулся, Дин сидел на кровати в исподнем с чашкой в руке и глупо стучал зубами о фарфоровый край

– Не могу. Я боюсь боли, – сознался он. – Мне бы лучше уйти.

Государь нервно поджал губы. Сейчас он надо мной посмеется и прогонит, подумал Дин. Аджаннар отнял у него недопитую чашку.

– Молодец, – сказал он Дину. – Герой. – И рывком расстегнул ему пуговицы на вороте, оторвав половину. – Под Царским городом Имина учил смелым быть – сам не боялся. – Распущен шнурок на портках. – В могилу со мной собирался живым идти. Не боялся ничего. – Скатаны и сняты чулки. – Мне стыдно тебя слушать. О чем ты думаешь? Ты жить хочешь? Тогда ложись и успокойся. – Рубашка потянута через голову и застряла на локтях.

Дин покрылся холодным потом и ухватился за рукава. Это что же с ним случиться должно было, что государь с него чулки снимает?.. На десять неверных ударов сердца государь рукавами скрутил Дину запутанные локти и придержал.

– Тихо. Спокойно. Себе операцию на сердце я сделал. И тебе сделаю. Я не хочу, чтоб ты пошел отсюда, вон там на ступеньку сел и больше не встал никогда. С таким пороком, как у тебя, люди не доживают до тридцати. Тебе уже сколько? Тридцать восемь?

– Тридцать семь.

Государь Дина отпустил, и тот сам выбрался из рубахи.

– Ты старше меня, Дин. Ты все понимаешь. Ты знаешь, что надо и как надо. Ты видишь, какая у нас страна. Чтобы править этим столпотворением, нужны способности и силы. Поверь мне, ты жив только чудом, я не знаю, каким. Ничего не бойся. Не будет больно. Ты заснешь, а когда проснешься, все будет уже позади. Потом я тебе покажу и расскажу, что с тобой было. Это не страшно. Ну?

– Да что же я, кокетничаю разве! – Дин в отчаянии и злости скомкал одежду в руках. Уж лучше б, честно, сразу умереть. Без разговоров. – Я боюсь! Я правда боюсь...

Государь вдруг в самом деле засмеялся:

– Давай, ложись.

Дин смотал с себя остатки одежды и сделал, как его просили. Будь, что будет. Ради государя.

На руку выше и ниже локтя к нему присосались две холодные бляшки с пульсирующими трубочками, идущими к тумбочке и, на миг скосив глаза, Дин увидел в прозрачной трубочке свою кровь. И еще раз чуть не умер от этого зрелища.

– Дин, – окликнул его государь, перебив все его нехорошие мысли. – Ты посланнику Фай Ли за пазуху зачем лазил?

– Донесли, сволочи?.. – удивился Дин, и упал в темноту.

* * *

Когда Дин проснулся, ему показалось, что было все то же утро. Глаза закрыл, глаза открыл. Из воспоминаний – один только страх. Броду по колено, а страху по горло. Как просто…Однако на обеих руках присоски. И от шеи что-то тянется. И из-под простыни на животе… Дин шевельнулся, и за головой у него звякнул колокольчик.

Дверь сразу приоткрылась. В гостиной слышны были голоса. Дин вслушался. Государь с кем-то разговаривал:

– То, что пряник сладкий, не есть причина. Это способ описания, а способ описания причиной не является. Если появляется предмет, то появляются и свойства предмета, а не наоборот.

– Конечно, однако, если бы пряник не был сладкий, разве он бы появился? В нашем случае первопричина появления пряника заключается в том, что он сладкий, значит, его свойство и есть его причина.

– В чем-то ты не прав, Сафа, но в чем, я не пойму, – отвечал государь. – Эта логика неверна. Возьми чернильницу и опиши пряник на бумаге.

– Э, государь, чернильница есть и у осьминога, – хихикнул некто в ответ. – Жизнь сложнее логики, хотя данное утверждение антинаучно. Вот эти стаканы здесь нужны? Я унесу.

Государь зашел в спальню к Дину, почти улыбаясь.

– Сегодня на кухне пекут пряники, – объяснил он.

У Дина спросонья были легкие затруднения с формулированием мыслей. Он спросил:

– «Сегодня» это… вчерашний день или… следующий?

Государь слегка задумался:

– Не очень понимаю, что ты имеешь в виду, но, скорее следующий, чем вчерашний. Ты пришел вчера. Сегодня следующий. Так?.. Извини, у меня сейчас тоже с логикой проблемы… Давай посмотрим, что получилось. – Он скатал простыню на Дине до пояса.

– Я замерз, или мне кажется? – спросил Дин.

– Замерз, наверное. Сафа, закрой окно!

Маленького роста старичок вошел в спальню, отодвинул штору, потянул возле окна за шнур и поглядел на Дина.

– День добрый, господин, – кивнул он.

Окно захлопнулось где-то сверху. Дедушка, похоже, не знал должности Дина при дворе. Дин вымучил в ответ улыбку. Он думал, слуги здесь немые. А они просто философы. В окно, пробиваясь сквозь балконный плющ, прямо светило солнце. Куда выходят эти окна, Дин забыл. Южная это сторона или восточная? Утро или вечер?

– Дела налаживаются? – спросил у государя Дин.

– Все замечательно. Не считая, что проснулся ты на полстражи раньше, чем должен был.

Но Дин спрашивал не о своих делах. Он поморщился. От шеи и нижних ребер присоски отлипали больно. На руке присоски остались, а трубочки были сняты.

– Мне можно встать?

– Тебе это надо? Может, полежи пока?

– Я не привык лежать днем, государь. Кто в Царском Городе занимается делами?

– Мой отец вернулся с Ходжера.

Комната крутанулась вокруг Дина, но он удержался и поставил ноги на пол. Выглядел он теперь интересно. Два сухих до белесости небольших надреза на груди – один под самым соском и вывернут уголком вверх, другой прямой и ниже. Под нижними ребрами тоже разрезано, и изнутри Дина торчит холодящая разум прозрачная веревочка с завязанным на хвостике узелком. Все надрезы скреплены скобками, то ли железными, то ли стеклянными, а под скобками круглые свинцовые пластинки с пупырышком посередине. От этого зрелища Дин покрылся гусиной кожей и едва не потерял сознание. Пришлось обратно лечь.

– Видишь, – сказал государь. – Совсем не страшно. И не болит ничего. Мне в свое время пришлось хуже. Через стражу будет ужин. Я приказал на двоих. – На мгновение приложил ладонь Дину ко лбу и ушел.

Дин посмотрел ему вслед. И понимайте этих «двоих» как хотите. Но хотя бы причесался и обулся на этот раз, и рубаха ночная из-под халата не торчит, тысячу лет его справедливому царствованию. «Господи, во что я влип, куда меня занесло...» - стучало в голове.

* * *

Одежду Дину положили на край кровати не его. Похоже, просто какую-то новую. А обуви не дали. Теперь и Дин гулял по государевым покоям в ночной рубахе, парчовом халате, нечесаный и босиком. Хорошо, что умыться нашел где. Ванная комната при белой спальне была самым роскошным местом не только из виденных Дином в Ман Мираре, но, пожалуй, и вообще в пределах цивилизованного мира. Там были теплые полы, загадочное освещение, загорающееся, когда человек входил, и гаснущее, когда выходил, мрамор, золотая мозаика, и тому подобные изыски. А Дин подумал было, что государь предпочитает жить скромно. Хотя, может, это роскошество осталось в наследство от кира Хагиннора Джела. Ман Мирар раньше принадлежал ему, и в императорскую резиденцию превратился всего пятнадцать лет назад, когда сын кира Хагиннора стал императором.

Дин, насколько это было возможно в его положении, привел себя в порядок, и вышел к ужину, чуть-чуть по дороге не сбив лбом дверной косяк. Тело было ватное, слушалось не во всем и не всегда. Скобки на груди ощущались, но почти не мешали. Гораздо хуже вела себя под одеждой завязанная узелком веревочка. Дин очень нервничал, когда она цеплялась к рубахе при любом движении.

Государь сидел на своем любимом месте ровно в центре комнаты, держал в руке какую-то бумажку и грыз кончик стила. На столике с кручеными звериными лапками Сафа расставил тарелки, заглянул в пыхающий на жаровне чайник и исчез. На этот раз государь избавил Дина от греха опять задать вопрос, и спросил первым:

– Ну, что?

Дин слегка пожал плечами и поправил халат, чтоб ненароком не увидеть на себе скобок. Он затруднялся с ответом. Государь скомкал бумажку и отправил ее в жаровню.

– Тебя домогался господин Фай Ли, – сказал государь.

– Он вызнал, что я здесь? – почти не выдавая вопросительной интонации, проговорил Дин.

– Ну, люди-то видели, что ты сюда зашел. И не видели, как вышел. Я его, в общем-то... послал.

– Куда? – Вот тут вопрос скрыть было невозможно. И задавать его не стоило. Но государь, кажется, не обращал внимания на тонкости придворного этикета, и Дин решил, что сегодня можно себе позволить спрашивать дальше.

– Куда, по-твоему, посылают людей, которых не хотят видеть?

– Кто как. Вы обычно посылаете в ссылку в округ Дэм. С условием, не приближаться ближе пятиста лиг к Столице.

– Скажи лучше, господин шутник, что ты ему наобещал?

– Не знаю. Ничего, – Дин вспомнил про вопрос, который государь ему задал прежде, чем Дину заснуть, и потер кончик носа.

– Мне нужно будет, чтоб ты с ним поговорил потом, – сказал государь. – Я не желаю с ним встречаться, и у меня на это есть причины. А на тебя он рассчитывает, как на последнюю опору и надежду. И хватит задавать мне вопросы. Я сам скажу все, что нужно. Садись, поешь. На меня не смотри, я не голоден. И, вот еще что…

Заметно было, что к вечеру у государя опять переменилось настроение. Он перестал договаривать фразы. По придворным приметам – не очень хороший знак. Дин сел ужинать. Через некоторое время государь продолжил:

– Я обещал рассказать, что в тебе требовало исправления.

Аппетита у Дина и так не было. Не хватало еще добить его жалкие остатки. Он сказал:

– Я догадался. Я мог скоро умереть.

– Не скоро. В любой момент. Чтобы ты знал, Дин, и не вообразил себе лишнего. Я не жалею тебя и не подкупаю. Да, мне нравится, как ты работаешь, как ты думаешь, как ты относишься к государю и государству. Как ты принимаешь то, что видишь. Я тобой дорожу, но причина не в этом. Я делаю для тебя то, что делаю, только потому, что не хочу потом жалеть о том, что я этого не сделал. Я совершал в жизни ошибки, которые мне нельзя повторять. Я сейчас исправляю свое прошлое. Насколько могу и так, как могу. Мне кажется…

Государь замолчал. Дин ждал, зачерпывая ложечкой творог со свежими ягодами. Под кружевной салфеткой ждали обещанные пряники. Он выбрал себе с белой глазурью. Государь не торопился продолжать. Наконец, Дин решил напомнить о деле.

– Три дня проходит, государь Аджаннар. Вы собирались принять решение.

– Сиди и молча жуй, – неожиданно зло осек его Аджаннар. – У меня решения нет. Задача эта не решается.

Он посмотрел на дверь зеленой спальни и сломал заметно покусанное стило, которое до сих пор держал в руках. Огрызки бросил на пол. Дин доел ужин и выпил чай. Государь сидел рядом на диване угрюмо, как нагорелая свеча. В комнате, обращенной окнами в сад, начинало темнеть. Зажигать лампы никто не торопился. Они с государем так и остались в сумерках. Дин уже подумывал испросить разрешения и пойти прилечь. Боли он не чувствовал, но была какая-то ни на что не похожая натянутость во всем теле, которая не слишком ему нравилась.

– Хорошо. Я тебе расскажу, что случилось, – вдруг услышал Дин тихий голос государя. – Если ты сейчас клятвенно пообещаешь, что ни слова без моего ведома никому не передашь. Никогда и ни при каких обстоятельствах.

И, не дождавшись от Дина обещания молчать, указал на зеленую спальню и стал говорить полушепотом, останавливаясь почти после каждой фразы:

– Вот там тот враг… о котором господин Фай Ли все время говорит тебе и мне. Я не уверен, что Фай поставлен в известность обо всем с самого начала и до конца. Он мне привез его сюда для разговора о моем прошлом. Этот разговор никакого отношения ни к миру Тай, ни к Тарген Тау Тарсис, ни к мести лично мне или кому другому не имеет. Лал всего лишь выполнял волю покойного. За это я обещал Фаю рудничное оборудование, и для него это… много значит. Что будет после разговора, мы не обсуждали, но он якобы сам захотел умереть. Я… У меня не получается, Дин…

Взгляд государя остановился на нетронутом столовом приборе, поставленном для него, и государь медленно вырвал у себя из головы клок волос. Прежнее сердце Дина, наверное, заикнулось бы в этот момент. Потому что такое Дин видел впервые за пятнадцать лет личного знакомства с Аджаннаром. Государь посмотрел на Дина и отвернулся.

– Понимаешь, Дин, они его топили в ванне прямо в одежде, чтобы быстрее. Потом они забрали бы тело, и я бы ничего не узнал. По-другому им было нельзя, они торопились. А я вернулся… Я не знаю, как говорить Дин. У меня нет слов, чтобы рассказывать. Зачем я его забрал, я не знаю. Я его просто увидел… Я не собирался ничего менять в течении событий. Я думал в тот момент о себе. Будто бы я исправлю такую ошибку, которую невозможно исправить. Я его забрал у них… Я не знал, что все так плохо… По-моему, ты мне как-то сказал: не тяни за хвост, не зная, что с другой стороны… Первый раз он потерял сознание там, в правом флигеле. Ненадолго. У него или повышенный болевой порог, или шок, или он настолько хорошо собой владеет, что ждал смерти спокойно. Я подозревал, что ему досталось от других таю на Бо или еще на Бенеруфе…

Тут Дин, очень внимательно следивший за каждым словом и малейшим движением государя, откинулся на спинку дивана. Бенеруф – маленькая рассветная звезда, яркий красный огонек на небосклоне. Так вот они откуда взялись, такие похожие и непохожие на обитателей Та Билана... С тех пор, как стал Первым министром, Дин научился ценить и понимать любую информацию, какой бы запредельной она не казалась, – может быть, не на полную глубину осознавая, но навсегда откладывая в памяти. Что ж. Пусть будет так. Хорошее, наверное, местечко: Бенеруф.

Государь снова было взялся за волосы, но опустил руку и продолжил рассказ:

– Держался он отлично, улыбался Фаю в лицо. Ни тени не допустил в разговоре со мной. Жаловаться у них не принято… У него на спине татуировка такая красивая – цветной дракон. От затылка до копчика. Я мокрую одежду с него снял и сразу подумал, что бить его удобно, на драконе синяков будет не видно. На первый взгляд, вроде, цел, а так – кто знает… Спрашиваю – били? Молчит. А я же вижу, что все плохо. Я диагностику достал, только провел по спине – слева почка отбита. Опять спрашиваю – куда еще били? Он все равно молчит. Только дрожит без звука, губу насквозь прокусил. Я повернуть его хотел, чтоб проверять удобнее, а у меня на руке кровь. И не понять, откуда. Я грешным делом подумал – он же наполовину баба, всякое бывает… А потом… оно как потечет. Я испугался. На спину его кладу, он себе коленки разнять не дает… Дин, я не знал, что люди, зовущие себя цивилизованными, на такое способны… Я никогда в жизни не плакал. Я близких терял, я в каторжной тюрьме клеймен был, меня предавали, меня продавали как раба для развлечений, мне выбили глаз, ломали кости, мне воткнули в сердце шило. Я не плакал ни разу… Я не знаю, сколько их было. Не один, не два, не три. Даже не пять, наверное. Больше. Им показалось мало просто унизить и показать свою власть. После того, как с ним развлекались, они еще натолкали всюду битого стекла. Понимаешь, о чем я?.. А он Фаю улыбался, и мне улыбался… Доказал всем, что сломать его невозможно. Никак и никому… Я и разревелся, как корова, у меня слезы, сопли, руки трясутся, он из-за меня тоже, кровь, не поймешь, где чья, потому что я этим стеклом себе все руки перерезал... Пока я все достал, где замазал, где зашил, утро наступило. Ему плохо, снотворное его не берет, обезболивающее его не берет, пьяный гриб его не берет, больно, дрожит, плачет. Я догадался ему полстакана спирта налить, хоть и нельзя в таком состоянии, и на руках его держал, пока он не уснул… Уйти, оставить его не могу. Спать с ним рядом не могу, он шевельнется – я вскакиваю. Своей крови ему перелил пол-литра. Потом, когда получше стало, лошадиную дозу снотворного в вену вкатил, он третьи сутки спит под капельницей. Завтра проснется, дольше нельзя. Какое я должен принять решение, Дин? Я себе успокоительного сейчас колю столько, сколько тебе и ему вместе взятым, и мне не помогает. Я не ем, не сплю, и выйти из этого состояния я рад бы, но не могу. Бутылка, Дин, местная, ишулланская. Это здесь, на Бо все происходило… Мне его жалко безумно, мне и себя жалко, как все вспомню… Я не знаю, что будет, когда он проснется. И что скажет мне. Он мой враг, я его враг. Исправить… все-таки, невозможно. Ни прошлое, ни настоящее. Я не любитель плакаться. Но меня трясет, как никогда со мною не было. Спасибо, ты меня отвлек немного на искусственный клапан в твое сердце. А то бы я рехнулся. Или сам пошел и убил бы кого-нибудь. Наверное…

Дин пристально смотрел на человека, которому вначале воспитывал сына, которого потом хотел предать, потом его боялся, затем им восхищался и боготворил, чье право на всемогущество признал, и, наконец, которому стал доверять, почти как самому себе. Ему и хотелось бы обнадежить государя, только он не знал, чем. Понятно, что с людьми случаются вещи и похуже рассказанных. Но это само по себе не утешение, и происходить имеет право где-нибудь на войне или в диких землях, а не в государевой спальне. Когда человек, известный своим твердым характером, теряет самообладание, когда человек с хлестким чувством юмора и ядовитой иронией не может приложить эти качества к собственным обстоятельствам, значит, положение его действительно тяжело. Даже если это положение он придумал себе сам.

Государь держался за лицо руками так, будто его сейчас вывернет наизнанку, или он закричит. Дин морально приготовился даже дать императору пощечину, если у того сейчас случится истерика. Пощечина или стакан холодной воды за шиворот помогают в таких ситуациях лучше всего. К счастью, не пришлось. Наверное, легче стало, когда выговорился. Государь вздохнул. И Дин вздохнул. Дину тоже было худо. И самому по себе, и от увиденного-услышанного, но он молча налил государю чаю и почти силой заставил его отнять руки от лица, взять чашку и пить. Не то, чтобы Дина вся эта история особенно глубоко тронула или ужаснула. Но он видел искренность и просьбу о помощи – такие вещи, которые всерьез от императора-загадки Аджаннара не видел никто и никогда. Ну, не был устроен этот человек так, чтобы делиться с кем-нибудь душевным теплом или болью, что поделаешь. Ему же хуже. И хорошо это или плохо, что теперь правила изменились?.. Кто его знает.

– Знаете сказку про то, как осел осла в долг почесал? – спросил по прошествии некоторого времени Дин. – Большего я для вас все равно сделать сейчас не смогу. Я скажу вам, что я про это думаю. Не понравится – велите мне заткнуться.

Он перекинул подушку со своей стороны дивана на государеву, на подлокотник, подтолкнул к подлокотнику круглый стул и похлопал по подушке рукой, предлагая государю класть голову. Его научила так успокаивать людей старая нянька, и он частенько применял метод к царевичу Ша, когда того обижал вот этот самый государь Аджаннар. Вытащил костяной гребень из волос у государя, распутал свернутый на затылке узел и стал пальцами растирать ему шею под волосами, затылок и темя. Нащупал заодно пару шрамов и костяной нарост, похожий на давнюю травму. Вероятно, повествование о ломаных костях и каторжной тюрьме было скорее сокращенной версией событий, нежели преувеличением собственных заслуг. Каторжная тюрьма запала Дину в память. Про клеймо Дин не знал. Он вообще, оказывается, многого о государе не знал.

– А думаю я вот что, – начал Дин. – Во-первых, живучие сразу не умирают, и, раз человек жив, значит, не просто так, а нужно зачем-то. Во-вторых, живая кость мясом обрастает обязательно, все заживет, все срастется… Руку из-под подушки уберите… Расслабиться не умеете, так хотя бы просто лежать и не вздрагивать я могу попросить?.. Раз подставили мне свою шею – доверяйте. Я же вам доверял.

– Понимаешь, Дин…

Дин уткнул государя лицом обратно в подушку. Говорить он старался как можно ровнее. Эмоций за сегодняшний вечер и без участия Дина хватало:

– Я понимаю больше, чем вам хочется. Я понимаю, что непозволительные вещи сейчас делаю и говорю. Я понимаю, что понимаю лишнее. Я понимаю, что железными скобками можно починить тело, но не душу. Я понимаю, что некоторых хочется убить немедленно, а под рукой только господин Фай Ли, который, может быть, ничего о происшедшем на Бо не знает. Ведь он был здесь, в Ман Мираре. Я понимаю, что, потянув за хвост, поздно думать о том, что с другой стороны. Я понимаю, как жалко и как жутко. Я понимаю, что плакать не грех. Грех проплакать всю жизнь и ничего не сделать. У вас было три дня на жалость и отчаяние. Вполне достаточно. На свете все, абсолютно все можно победить терпением и любовью. Слышите меня? Терпением и любовью. А красавице своей, когда проснется, вы скажете: не надо погружаться в обстоятельства. Поднимись над ними. Нужно себя беречь. Ничего этого не было. Не было. Не было, и все. Вы оба сильные и упрямые люди. Вы друг друга поймете… И все будет хорошо… Давным-давно, еще при префекте Ваваде, в Третьей Префектуре в Приречье жили-были два осла. Белый и черный. Белого все любили и угощали, а черный кусался…

Позвать бы теперь кого-нибудь чесать затылок мне, подумал Дин, когда государь заснул. Все будет хорошо. Все лечится. Терпением и любовью. Любовью и терпением. Чего нам не хватает, что у нас так плохо-то все постоянно? Любви? Терпения? Того и другого разом. А сам-то ты, Дин, веришь в то, что проповедуешь?.. Эх, жизнь, воровка, довела…

Глава 3

* * *

Дружить можно было бы с господином Фай Ли, например. Дружить с государем Дин никогда бы не решился. Ни до того, как в сердце ему вставлен был искусственный кусок, ни после. Дин четко осознавал дистанцию. Это невозможно, в том-то и дело. У Первого министра свои функции при дворе и ответственность за отрезок предоставленной ему работы. Дин далек был от того, чтоб претендовать на большее. Вчерашнее нарушение дистанции, когда недотрога Аджаннар, который на церемониях, вручая указы, старался даже рукавом никого не коснуться, который сына собственного обнял всего раз за семнадцать лет, вдруг погладил Дина по лбу, а Дин в уплату долга почесал ему затылок, вышло случайно, как тот приступ откровенности о слезах и каторжном клейме. Порыв души, и более ничто. Хотя его нельзя не ценить. Но Дин не хотел бы снова подходить так же близко. Не в искренности дело.

Прежний Дин, прослуживший при государе простым тайным советником девять лет, посчитал бы государеву дружбу привлекательной, но опасной. Нынешний Дин, всего месяц назад назначенный Первым министром, уже слишком много знал такого, что устраняло любую опасность при верном соблюдении определенных условий, но, в то же время, исключало участие человеческих чувств во взаимоотношениях при дворе. Не только из требований дворцового протокола, но и по внутреннему ощущению. Быть министром-функцией много проще и спокойнее, нежели министром-человеком. Говорить с императором функцией тоже. Может быть, поэтому покойный Первый министр Энигор так ни разу и не переступил порога государевых внутренних комнат. Да и вообще, дружить это – труд. Порой, весьма обременительный и непростой.

Утром Дин поднялся в решительном настроении идти принимать доклад. Чиновники каждый раз преданно собирались и ждали рассвета в приемной зале. В канцеляриях накопились стопки указов и прошений на прочтение, утверждение и подпись, толстые, как старые списки кодекса “Иктадор”. Ночью слуги тайком вернули Дину его одежду с новыми надушенными кисточками на углах воротника и принесли придворную маску белой рыси для официальных церемоний. Забыли оставить только расческу. И исчезли, невидимые, неслышимые и недосягаемые, как привидения. Дин вчера осваивал пространство своей роскошной ванной комнаты, потому что государь заснул, и света в покоях так никто и не зажег. Ванная была единственным независимым в этом отношении местом. Там все происходило само по себе. Сам загорался свет в матовых, похожих на перья лепестках светильников, сама лилась вода, если к кранам поднести руку, сами согревались в шкафу полотенца. Вечером Дин расплел и выполоскал свои волосы, и за ночь они почти высохли. Теперь он был лохмат, как черт, который под землей чеснок ест, и толку, что с надушенным воротником, если почти до полу висят нечесаные космы?.. А посредством чего здесь вызываются на помощь слуги, Дин пока не нашел.

Он выглянул прежде, чем выйти из белой спальни. Зеркальные лампы горели по всей центральной комнате; на улице еще было темно, и за открытой дверью балкона робко пробовала голосок какая-то заспанная пташка. Навстречу Дину из зеленой спальни почти сразу же появился государь с чайной чашкой в руке. Он был полностью одет, в туфлях и с аккуратно собранными под гребень и за вышитый пояс волосами. Дин посмотрел на государя. Государь – на Дина, погрозил Дину пальцем и прижал ладонь к губам.

Дин поклонился. Государь слегка кивнул, поставил чашку на сервировочный столик и вернулся в зеленую спальню. Там тоже горел свет. По глазам Аджаннара Дин догадался, что не так все плохо, как ожидалось.

Дин изменил направление шагов, подошел к каминной полке, прислонился возле нее к стене и стал подслушивать. Впрочем, слышно было только голос государя.

“Не надо… Нет… Я… Нет. Ты сам ничего не будешь делать… Да, я… Меня уже стыдиться незачем… У тебя температура тридцать пять и семь, давление на нуле, гемоглобин почти на нуле. Что ты хочешь сам? Что ты сможешь сделать? Ничего... Все-все-все, тихо. Тихо… Тихо… Все уже позади, не надо. Все хорошо… Бери меня за шею, я отнесу…”

Щелчком закрылась дверь ванной. Государственный интерес Дина был удовлетворен, а из ванной все равно ничего не слышно. Дин вернулся на исходную траекторию и ушел требовать себе расческу.

* * *

Сделал Враг, может быть, все правильно. Просто он не должен был оказаться усталым добрым человеком с грустными глазами. Он не должен был гладить Лалу лоб, брать его за руку. Он не должен был настолько хорошо знать о себе, что ни в чем не встретит отказа. И он не должен был вдруг смотреть на Лала так, будто это Лал его убивает, а не наоборот. Лал умел блокировать собственные болевые физические и моральные ощущения, но ровно до той минуты, пока кто-то не начинал его жалеть. От такого взгляда Лалу опять становилось плохо.

Враг снова положил Лалу ладонь на лоб, разгладил собравшиеся там унылые и хмурые морщинки и сказал, что все, что было до сегодняшнего дня, им надо забыть. Вдвоем. Лал знал, что он прав. Такие удивительные люди, как его Враг, всегда бывают правы.

Они молчали, пока Лал не спросил его, о чем он думает. Вместо ответа Враг дотронулся пальцами до браслета-переводчика, который надет был у Лала на запястье. И Лал услышал музыку, очень красивую, очень необычную, очень глубокую и очень совпадающую с его, Лала, внутренним состоянием. Лал посмотрел Врагу в глаза и понял, что это и есть его мысли. Он умеет думать так. Враг невесело улыбнулся, а Лал вернулся в другое и обновленное, но, все-таки, собственное «я». Музыка царапала душу и, вместе с тем, давала надежду и силы держаться. Это не было бессмысленное и пустое сочувствие. Из взгляда Врага ушла унизительная для Лала жалость. Враг у Лала был очень сильным и достойным. Проиграть такому не стыдно. Лал понял, что уже не считает его получеловеком. Он вообще больше никого не считает людьми или нелюдью. Ему было хорошо и плохо одновременно. Его Враг твердо держал его за руку и разрешал слышать свои мысли. Он сбрасывал Лала в пропасть, и поднимал его с самого дна самой страшной могилы. Он вырвал Лала из жизни и отобрал у смерти. Отнял сердце и отдал взамен свое. И все это он предлагал забыть. Как будто ничего этого не было. Не было, и все. Лал приближался к нему медленно. По миллиметру. Двигаться было трудно, но он полз навстречу, как умел. Прошлое действительно не имело значения. Да, Лал хотел бы забыть все на свете, лишь бы этот человек не отказался от своих слов. От обещания подхватить и удержать, если Лал начнет падать.

– Я столько лет тебя ждал, – сказал Враг. – Я удержу.

И когда он обнял Лала, Лал закрыл глаза и перестал дышать от ощущения, похожего на отчаяние. Только это было не отчаяние, а итог. Итог всего того многого, что надо забыть. Лал был умница. Из последних сил, но он дополз. И все, что нужно, держал в кулаке.

Вот только смысла в том было ноль. Лал не обладал способностью забывать. Как бы ему ни хотелось. Как бы он ни старался. И думать музыку, чтобы забить ею пережитое и по-другому настроить себя, способности тоже не было. У него не получалось совмещать несовместимое. Любить и ненавидеть сразу он не мог. Ненавидеть и любить – тоже. Таким уж уродом он появился на свет. Он разжал кулак, отдал припасенную с внутренней стороны щеки закапсулированную иглу с мгновенным ядом, который они должны были разделить на двоих. Положил Врагу в ладонь и сказал, что дарит.

* * *

Ближе к обеду Дину, сидевшему с бумагами в своем кабинете на канцелярском этаже центрального корпуса, принесли записку от государя. «Куда пропал? Все брось и иди назад», – было написано там. Все бросить было никак невозможно. Дин сгреб наиболее примечательные документы в отдельную папку, завязал в замшевый мешочек государственные печати, и поплелся обратно во внутренние покои. Секретарям, смотревшим вопросительно, ничего разъяснять не стал.

Господин Фай Ли в это утро никого не беспокоил. Очевидно, он был «послан» государем так далеко и крепко, что забыл дорогу из правого флигеля в левый. И это хорошо, потому что Дин не знал пока, простит государь тайского посланника за недогляд за подчиненными, или не простит. Указаний еще не поступало.

Обедать, вероятно, предстояло с государем. Дин притерпелся уже и к скобкам, и к присоскам на руке, и даже веревочка с узелком, торчащая из-под нижних ребер почти перестала его тревожить. На веревочке каким-то образом прикреплялись капсулы с лекарством, которые постепенно таяли, и потом, когда они все растворятся, веревочку можно будет вытянуть. Дин даже к перспективе вытягивания из него веревочки почти привык. Не хотелось ему одного – мешаться. Он ушел потому, что не хотел быть навязчивым.

Утром, когда он вышел из покоев в поисках слуг, помимо телохранителей на входном посту он встретил кира Улара; в Ман Мираре тот был начальником охраны резиденции, и, в принципе, псом довольно верным. По крайней мере в смуте недавних дней он государя не предал. Улар спал сидя, поставив локти на откидной столик. Изнутри наружу Дин прошел незамеченным. На пути назад Улар поджидал его возле золоченой двери и поставил Дину руку поперек дороги. Немая то ли рабыня, то ли служанка Ката, жестами обещавшая Дину расчесать и заплести ему волосы, от неожиданности стукнулась Дину в спину.

С Уларом Дин знаком был с детства. Они учились в Каменных Пристанях с разницей в два года. Дин закончил лицей раньше, но в императорскую резиденцию попал много позднее.

– Господин Первый министр, – далеко не самым смиренным тоном обратился к Дину начальник охраны. – Доложите государю, что я прошу позволения войти.

– Не могу, кир Улар.

– Почему?

– Я вам не секретарь, и государь сейчас занят.

– Что вы все там делаете молчком три дня?

– Даже если бы мы там пили мертвецки, то кому какое дело?

– Господин Первый министр, я говорю серьезно.

– И я говорю серьезно. Улар, не надо меня злить. Еще и с утра. Я к государю в спальню стучаться не намерен.

– У меня важный доклад.

– Что за глупая настойчивость? Там дама. Или ты думаешь, я здесь затем, чтоб им свечку держать? Государь тебя сейчас не примет. Хочешь – говори со мной. Не хочешь говорить со мной – жди.

Улар поджал тонкие брезгливые губы. Киру Улару очень не нравилось то, что Дин попал в ближайшие доверенные лица к государю. Дин хотел спросить: “Ты ревнуешь, что ли?” – но Ката подлезла вперед Дина, отцепила руку начальника охраны с резного наличника и открыла Первому министру дверь. Улар сунул им вслед голову, ни ничего полезного для себя не увидел и не узнал. Он тоже приходил на разведку. Будь дело действительно важным, он поговорил бы и с Дином.

Дин догадывался, кто его подослал. Тот, кто сейчас занимался государственными делами в Царском Городе. Арданский генерал-губернатор, кир Хагиннор Джел.

И, как оказалось позже, Дин угадал.

Папку с документами государь у Дина вынул из-под локтя, бегло просмотрел несколько листов, вернул, и сказал, что Дин почитает эту ерундень в спальне. Потом придержал Дина за локоть и сказал тихо: «Ты извини меня за сопли, ладно? Я знаю, что не должен позволять себе… такого». Дин кивнул. Наконец-то он дождался от императора нормальных слов и нормального внешнего вида. С выражением лица тоже все было в пределах нормы. Легкая вертикальная морщинка на лбу и строгие глаза – почти как всегда.

К присоскам на руке снова подцепились трубочки. Дин, которому на этой привязи оставалась некоторая свобода движения, разложил бумаги на постели в несколько рядов – так, как привык работать, погрузился в чтение и сравнение текстов, время от времени припасенным в рукаве красным карандашом делая пометки на полях, и стараясь не глядеть в сторону капающей в прозрачных трубочках крови, которая там с чем-то смешивалась и через что-то светящееся фильтровалась. Секретаря ему не хватало, но тут уж ничего не поделаешь. Превращать государевы покои еще и в канцелярию, помимо лазарета, который они сейчас из себя представляют, было бы наглостью.

Меньше, чем через четверть стражи загремели золотые двери – сквозь них шел отнюдь не аккуратный неслышный Сафа, неся обед. Акустика в гостиной была превосходная, а спальня Дина то ли прикрыта неплотно, то ли нарочно устроена так, чтоб быть в курсе всех происходящих в сопредельном помещении событий.

Дверь противоположной спальни открылась, закрылась, снова открылась и закрылась. Замки здесь работали со щелчками, а по количеству шагов легко было определить, кто куда идет.

– Будьте любезны, кир Хагиннор, туда больше не суйтесь, – послышался голос государя.

Дин очень живо представил себе, как папаша ему сейчас нарежет. Плевать кир Хагиннор хотел, что государь это государь. За ушко и на солнышко – за ним это никогда не залежится. Тем более, что Таргский Жезл Власти на самом деле должен был бы принадлежать прежде отцу, и только потом сыну. Когда кир Хагиннор Джел отказался от императорской власти в пользу кира Александра Джела, он знал, что делает. Знал он и сейчас.

Открылись двери спальни Дина. Кир Хагиннор в мгновение оценил обстановку внутри и сомкнул створки. Дин не успел с ним поздороваться. Из центральной комнаты резко зазвучал недовольный голос арданского генерал-губернатора:

– В Царском городе скромно и официально шепчутся, что государь, де, заболел, и господин Дин, де, заболел, опять, мол, с сердцем плохо. Я строчу в Царском Городе указы, подписываюсь под ними хвост знает кем, ставлю свою печать, надеясь, что это хотя бы в половину законно, беспокоюсь и жду, пока хоть кто из вас очухается. Жду зря. Время идет. Посланник Фай Ли пишет мне дикие письма, что он заперт в правом флигеле, а в государевой спальне содержится некое кровожадное чудовище. Не то тигр-ножезуб из Известковых Пустот, не то бескрылая птица форорак, ужас Мертвой пустыни. А время идет. Я беспокоюсь. Спешу сюда. Приезжаю в Ман Мирар. И что я слышу? Здешняя дерзкая челядь с порога мне заявляет, что вы тут пьете. Третий день. Оба. Внутрь никого не пускаете. Я начинаю грызть остатки ногтей остатками зубов. Наконец, приставляю нож киру Улару к горлу, и он меня сюда впускает – только не смей его наказывать за то, что я его продал! Ну, сына булочника я знаю. Кровожадное чудовище это вряд ли он. А что насчет цыпочки, до изумления похожей на типа, от которого судьба нас счастливо избавила пятнадцать лет назад? Только у новой красавицы грудь побольше, да глаз поострее. Объяснитесь, государь Аджаннар!

Дин замер, от избытка внимания приоткрыв рот. Кир Хагиннор, как всегда, был великолепен. Никто в Тарген Тау Тарсис не умел формулировать мысли так точно, как он. Даже «сына булочника» Дин ему прощал, не задумываясь. На самом-то деле Дин был сыном кондитера, человека почтенного и уважаемого.

– Господину Фай Ли я распоряжусь отрубить голову, – спокойно отвечал император. – А оправдываться я ни перед кем не обязан.

– Сынок, – голос арданского генерал-губернатора вдруг совершенно изменился. – Тебе не везет с женщинами. Я понимаю, почему. Небесному Посланнику трудно найти бабу, которая его хотя бы чуть-чуть понимала. Я согласен, что у государыни Яати не самый лучший в мире характер, но то, что она плодит капризных рыжих девчонок вместо того, чтобы родить тебе настоящего, законного наследника, не только ее вина. Ну чем тебе, хотя бы, плоха госпожа Шер Шерилар? Она любит тебя, и, мне кажется, что даже понимает неплохо…

– Зато я не люблю госпожу Шер Шерилар. И, кстати, во многом не понимаю.

– А вот таких персон, как этот… эта… эти… значит, понимаешь и готов любить?

– Они, по крайней мере, из одного со мной мира. Ничего не могу поделать, нас лепили в одной лабораторной колбе.

– Ну да. Вот только расу Аваллона лепили как трудолюбивых, честных и добросовестных людей, готовых выполнять любую работу, лишь бы данная им жизнь не проходило бесполезно. Я в этом убедился, и, в силу этого, полностью тебе доверяю и на тебя полагаюсь. А для чего налепили этих полубаб?

– Издеваешься? Чтобы позлить тебя их налепили.

– Я серьезно. Я хочу знать, для чего они коптят небо. Какой в этом смысл?

– Серьезно – они существуют, чтобы быстрее ассимилироваться с любой другой расой и в кратчайший срок создать вдвойне сильный и многочисленный народ. Они такие специально, чтобы нравиться всем. Со специфической регуляцией уровня нужных феромонов. У тебя, видимо, что-то с обонянием, если на тебя это не действует.

Последовала пауза. Кир Хагиннор опять непредсказуемо изменил интонацию:

– Деточка, мой разум идет впереди моего обоняния. И красивыми титьками меня тоже не заманишь. Любишь – люби. Только знаешь, жил когда-то в Ардане царь Асаана, которому всегда не везло на охоте. То олень в реку спрыгнет и уплывет, то гончие бегут не по тому следу, то лучшая лошадь в разгар погони захромает. Тогда царь велел собрать своих подданных, встал на холме, приказал им окружить лес и гнать на него всю дичь, которая там прячется. Дичи было так много – то слева, то справа, то сверху, что царь успевал только вертеть головой. Последним выскочил из-под куста тушканчик. И, так как он был последний, и царя больше никто не отвлекал, его-то Асаана и подстрелил. Вот так ему улыбнулась охотничья удача, и больше царь никогда не охотился, чтоб не портить успех разочарованиями. Это правдивая история.

– Я рад за Асаану, – отвечал император. – Хоть что-то у него получилось.

– Я тоже рад за тебя, сынок. Что-то действительно лучше, чем совсем ничего. Одному быть нехорошо, я по себе знаю. Я даже согласен смириться и благословить. Но одно только скажу, чтоб не вышло потом, будто я тебя не предупреждал. Люби, но не торопись доверять. Слишком велика твоя ответственность. Думаю, историю с арданским адмиралом Римеридом ты помнишь. Он не заблуждался, считая свои силы и свою власть огромными. Он просто недооценил одного единственного противника.

– Я не арданский адмирал, – сказал государь. – Да и Лал не тушканчик. Взгляни, что он мне подарил.

– Что это?

– Моя жизнь. Моя смерть. Противоядия не существует.

Кир Хагиннор ничего не ответил сыну на эти слова. Он поднялся, со скрипом сдвинув по паркету какую-то мебель и, сказав на прощание:

– Давай-ка, заканчивай свое затворничество, – покинул внутренние покои.

Глава 4

* * *

На четвертый день пребывания фактически под арестом на втором этаже правого флигеля, Фай находился в состоянии, близком к панике. Однако, что такое настоящая паника, он узнал только к вечеру, когда Дя Фэй, хотя и со сломанной челюстью, но все же сознался, что офицеры на Бо позволили себе с Лалом кое-что лишнее. Сам Дя в дезинфекционную камеру, предназначенную, чтобы пресечь бенеруфским песчаным блохам путь на Та Билан, опоздал, и к безобразию руку приложить не успел. Но, будто бы с Лалом с Бенеруфа прилетела парочка верхних, номинально находящихся сейчас под командованием Фая, а на деле преданных полковнику Лаллему. Они намеревались сопровождать своего прежнего командира до конечного пункта, несмотря на объявленные всем условия: Лал может быть только один и обязательно в наручниках. Эта троица верхних что-то такое сказала нижним, что во взвинченной обстановке с одной стороны и победной эйфории с другой, сошло за удачную провокацию, и нижним захотелось показать, кто теперь здесь командует, и где место бывшего командира верхних. Вроде бы, они Лала на глазах его бывших подчиненных избили.

Перед отправкой на Та Билан Лал дал Фаю слово чести, что не станет препятствовать возвращению всей экспедиции на Тай. И только с этим условием Фай дал согласие на посещение государя. Лал поклялся, что передаст Доброму Хозяину личное обращение третьего лица, а потом с ним, Лалом, можно будет делать все, что Фаю хочется. Без ограничения на полет фантазии. Это было смелое заявление. Но решать должен был Фай, а не солдатня на Бо.

Теперь получилось, что Фай не сдержал слова. На Нижнем Тай, в отличие от Верхнего, дисциплина слегка хромала. Последствия уже сказались – экспедиция «Золотого Дракона» разделена на четыре части. Все верхние на Бенеруфе; нижние частью на Бо, частью в Большом Улье; и он, Фай, с десятью нижними таю в императорской резиденции Ман Мирар. И сейчас им не хватает только междоусобной свары в лучших традициях феодального княжества. Но, кажется, все к тому идет.

Теоретически Фай мог бы применить силу и освободить себя сам. В принципе, выйти отсюда он был волен. Только похоже было, что он сильно разозлил государя, без помощи которого ни генераторы атмосферы на умирающую родную планету с Бенеруфа не перебросить, ни про Медленный Свет не узнать. Каждый день промедления ложился на плечи Фая тяжким грузом. Но выбора не было, приходилось ждать.

Согласно сведениям Хранителей из мира Тай, именно здесь, в системе Бенеруфа – Та Билана, было две тысячи лет назад скрыто самое страшное оружие из созданных Корпорацией Научно-Технического Развития – Медленный Свет, из-за которого погибли тысячи обитаемых миров. Либо здесь хранились точные координаты места, где его искать. Но по возможностям и подготовке того Хранителя, которого Фай встретил здесь, нетрудно было догадаться, что никуда отсюда на поиски лететь не нужно. Аджаннар не говорил напрямую, что и где он прячет. Фай и без того чувствовал, что цель совсем рядом. Он был готов уже протянуть руку и прикоснуться к ней. И теперь – такая глупость…

Лал сам сложил с себя полномочия командующего экспедицией. Задачи экспедиции верхних таю и нижних таю по прибытии на Бенеруф кардинально разошлись. Оказалось, что верхние и не собирались доставлять генераторы атмосферы на умирающую планету Тай. Их устраивал Бенеруф, на котором, запустив древние машины, уже через пол столетия можно было бы получить сносную атмосферу. И кто знает, чем обернулась бы для семисот нижних таю, выселенных на соседнюю планету, удачная реализация замысла верхних. Что было бы, не объявись в этой солнечной системе Хозяин...

Из верхних Лала если не все любили, то уважали все, и ни словом, ни взглядом не сомневались в его праве на командование. Он успешно справлялся с руководством. Он вообще был уверен в себе, умен и профессионален, что является эквивалентом везения. Беда всего предприятия, вину за неудачу которого Лал принял на себя, заключалась в отсутствии у верхних каких-либо иных сведений о системе, в которую они летят, кроме чисто физических параметров.

Таким образом, отправляя всех нижних таю на соседнюю планету, чтобы они не мешали осуществлять действия вне заявленной программы, несогласованные с Нижним Тай, Лал допустил просчет и позволил Фаю переиграть себя. Будучи сам Хранителем, Фай нашел одного из или даже главного Хранителя на Та Билане. На безжизненном Бенеруфе, где кроме песчаных блох нет других сколько-нибудь заметных обитателей, заключать союзы было не с кем. В результате силы оказались неравны. Планета-крепость против горстки оторванных от собственного мира верхних, располагающих только тем, что привезли с собой. База Корпорации, хранящая непостижимые тайны и технологии самой развитой в галактическом рукаве цивилизации – против дошедших до некоторых технических успехов своим умом таю, которые и сами-то были созданы в генетических лабораториях Корпорации и проданы Колониальному Управлению для заселения мира Тай. Всемогущий хозяин планеты, мыслью управляющий сотней боевых спутников – против Лала, чужого в чужом краю. До размолвки Добрый Хозяин сказал Фаю, что сканировал технический потенциал орбитальных баз Верхнего Тай, и, если бы дело дошло до открытого конфликта, против него верхние продержались бы секунд десять. Причин не верить в это у Фая не было. В короткое мгновение, когда направлявшиеся к Бенеруфу орбитальные базы вывалились из подготовленного для них Лалом перехода и неожиданно провалились в следующий переход, устроенный Добрым Хозяином и ведущий неизвестно куда, Фай получил все, что желал, и очень собой гордился.

Но с момента появления на Та Билане Лала дела пошли чем дальше, тем хуже. Когда Фай выменял десятиминутный разговор Доброго Хозяина с Лалом на рудничное оборудование, это выглядело очень выгодной сделкой. Потом оказалось, что у Лала есть письмо, а самого Лала перед разговором избили. В результате рудничного оборудования Фай не получил. Дин тоже оказался предателем. Стоили ему зайти повидаться с Лалом в государевы покои, как он стал смотреть на Фая, словно на пустое место, а ведь сам ему под рубашку только что заглядывал. Потом Дин, как и государь, ушел туда, где находится Лал, и канул там, словно камень под воду. А в правом флигеле выставили охрану с приказом с этажа на этаж и между корпусами никому не перемещаться. Фай обязан был узнать, что творится сейчас на Бо и на Бенеруфе. После того, как Дя поделился скудной информацией об инциденте на островной базе, необходимость срочно связаться, а, еще лучше, посетить Бо возросла стократно. Фай решил ждать еще двенадцать часов, а потом прорываться отсюда пусть даже вопреки государю. Душа у него была очень неспокойна. Он перестал есть и спать, и даже ругаться с Маленьким Ли.

В таком положении его застала новость о том, что к нему идет государев отец, арданский генерал-губернатор кир Хагиннор Джел. Человек, у которого Фай купил для своих таю остров Бо. Чтобы случайно не повторилась история с Дином, Фай защелкнул на форме все застежки, пригладил всклокоченные за беспокойный день волосы и внимательно посмотрел на себя в большое каминное зеркало. Щеки осунулись, глаза сухо блестят, губы ярко-красные оттого, что он все время их кусает. На Та Билане Фай сильно похудел, и привезенная с Бенеруфа форма стала ему велика. Справлюсь, сказал своему отражению Фай. Нечего рассчитывать на чью-то помощь. На какой-то договор. Все буду делать сам. Как Лал. Умру, но сделаю, как нужно мне.

Кира Хагиннора привел Маленький Ли. И, хитрец, сразу скользнул из гостиной залы в спальню – подслушивать.

Фай, как это принято было при дворе, поклонился. Кир Хагиннор же, вместо того, чтоб ответить на поклон, как из вежливости и этикета следовало бы, остался стоять в центре залы, держась двумя руками за черную трость с золотой собачьей головой вместо набалдашника, но не опираясь на нее. В возрасте он был довольно значительном, тем не менее, держался очень прямо и двигался легко. К удивлению Фая он не был единобожцем и не растил волосы для погребального обряда. Седые волнистые пряди зачесаны были назад и длину имели не бОльшую, чем принято стричь волосы на Тай. По характерному оттенку седины Фай заметил, что раньше кир Хагиннор был медно-рыжим и внешне с сыном-государем сходства у него очень мало. Разве что повадка держать плечи и двигаться неожиданно и по хищному точно. И еще то, что на Фая они оба смотрят одинаково свысока, хотя роста с ним одного.

– Ну, так что вы от меня ждете, господин посланник? – вместо приветствия спросил кир Хагиннор, надменно откинув голову.

– Помощи, кир Хагиннор, – Фай старался держаться с достоинством.

– Я уже однажды помог вам, уступив остров Бо.

– Я хочу понять, почему государь забыл про то, что обещал мне, едва увидел полковника Лаллема.

Кир Хагиннор вдруг невежливо фыркнул и подался вперед, надавив ладонями на трость.

– Почему? Барану ясно, почему. Одно лицо.

– Одно лицо… с кем?..

Фай быстро вынул из кармана проектор с уже вложенным обломком письма. Персонаж из службы внешней разведки безмолвно застыл над столом.

Кир Хагиннор насмешливо смотрел на Фая.

– Единственная любовь всей жизни, – сказал он, даже не присматриваясь к изображению. – Прощайте, господин Фай Ли. Удачи вам в вашем безнадежном деле.

Повернулся и ушел.

Фай на десять секунд зажмурился. Он все, что угодно передумал за эти четыре дня. Перебрал все возможные и невозможные причины и следствия. Только не те, на которые ему только что открыл глаза старый ходжерец.

Из спальни высунулась мордочка Ли.

– Что? – вопросительно качнул головой он.

Фай не улыбнулся, а оскалился.

– Господин Дин говорит: не мути водою, случится черпать. Он мудрый человек, хоть ты его не любишь. Я делаю последнюю попытку уйти отсюда по-хорошему. Если нет – мы пропали.

* * *

После прохода по этажам правого флигеля кира Хагиннора Джела охрана испарилась. Фай беспрепятственно попал в приемную залу в государевой половине дворца и подал прошение об аудиенции. И у него, как ни странно, приняли. Дверь в кабинет государя была на пару сантиметров открыта, но перед ней неподвижно стоял гвардеец, и Фай с полчаса маялся, издали заглядывая в эту щелочку, словно собака в кувшин. За окнами уже начинало темнеть. Полосатые облака расчертили небо с севера на юг разными цветами от бело-желтого до красно-фиолетового. Раньше перед встречей с государем у Фая коленки не тряслись, и сердце, как у господина Дина, не ёкало. Фай хотел этой встречи, потому что ему нужна была определенность для дальнейших действий. Боялся сейчас Фай государя как человека, а не как всемогущего хозяина планеты.

Наконец, из кабинета послышался легкий шорох. Фай вдохнул поглубже и медленно выдохнул. Гвардеец, скосив глаза на дверь, выбрал нужный момент и открыл ее перед Фаем.

Государь неподвижно стоял у шелковой карты государства Тарген Тау Тарсис и смотрел на пол в двух метрах от себя. Едва переступив порог, Фай был поставлен в трудное положение: хоть кланяйся, хоть крутись, а в поле зрения императора не попадаешь.

Прошла минута. Две. Один раз у государя на скулах выступили желваки. Но только раз. Говорить первым по протоколу было не положено. Делай, Фай, что хочешь. Лучше всего – беги.

Фай нарушил протокол. Терять ему было нечего.

– Я не имею связи с Бо, – сказал он хрипло.

Государь смерил его тяжелым взглядом и качнул головой вроде ответа: «Ну, надо же!»

– Ко мне не допускают никого из Большого Улья, – продолжил Фай. – Все, что я знаю, рассказал мне лейтенант охраны, которому вы сломали челюсть. Это немного и через десятые руки.

Государь молчал.

– Мои люди совершили ошибку, – признал Фай и склонил голову.

– Ошибку? – государь вздрогнул. В голосе его прозвучали возмущение и удивление: – Это у вас называется «ошибка»? В моей стране это зовется «преступление». И карается смертью через сечение кнутом.

Фай напряженно всматривался в лицо государя.

– Я не знаю… что они сделали. Я разберусь.

– Поезжайте, господин Фай Ли. Поезжайте на Бо и узнайте, – проговорил государь, делая к Фаю несколько шагов. – И чтобы ни одного из вас завтра не осталось в Большом Улье. На Бо и на Бенеруфе делайте, что хотите, но чтобы я вас не видел и не слышал, пока вы не разберетесь между собой и со своими вурдалаками!

Фай попятился от угрозы, звучавшей в голосе государя.

– А Нэль?..

– Оставьте Нэля в покое. Он единственный из вас, кто здесь точно ни при чем. Даю вам время до полудня, чтобы вывезти людей, найти и купить свободный фрахт и убраться из Столицы. И вот еще вам ваше имущество. Заберите.

С этими словами государь вынул из рукава сверток, сделанный из белого платка, подошел к Фаю, взял его за запястья, высыпал на ладони битое стекло и сжал его руки в своих так, что Фай запрокинул голову и стиснул зубы, чтоб не закричать. На светлый ковер часто закапала кровь. Дверь во внутренние покои закрылась за государем с грохотом. Фай не мог разжать ладоней.

В правом флигеле, когда сбежались все таю в Ман Мираре, и Маленький Ли, наконец, заставил бледного, как полотно, Фая выпустить из кулаков бутылочные осколки, Фая прорвало; он заорал, схватил окровавленной рукой бронзовую чернильницу с бюро и со всей силы запустил ее в фиолетово-золотые часы. Фейерверком разлетелись чернила и тонкие водяные колбы. Таю шарахнулись кто куда. На бледном шелке стены расплывалось черная мокрая клякса. Время из часов брызнуло в разные стороны, спасаясь бегством – все эти проклятые четыре дня, которые тупо капали у Фая перед глазами.

Время вышло. Время истекло.

* * *

Остров Бо встретил Фая пылевой бурей. Крошечная верхушка погасшего вулкана на южной оконечности архипелага Ходжер, выкупленная у Патриарха островного Дома за двадцать восемь золотых слитков, была безжизненной и сухой. Ни деревьев, ни травы, только чахлый кустарник у дальних холмов. На месте брошенной обитателями лет двести назад деревни сейчас располагались ангары и кубы жилых блоков, между кладбищем и старинной береговой башней поместилось летное поле. На кургане за бывшей деревней висела сеть энергоустановки, а еще дальше виднелись антенны пункта космической связи. На Бо пыль почти всегда кружилась в воздухе. Откуда она здесь бралась, если вокруг океан, непонятно.

Амфибия с Бо брала на борт двенадцать пассажиров и пол тонны груза. Все остальные таю и имущество посольства из Большого Улья плыли на остров на остроносом хофрском паруснике. Фай был зол на Тарген Тау Тарсис в целом, и все его составляющие по отдельности, поэтому отказался иметь дело с таргскими, мемнорскими, арданскими и ходжерскими судами. Во фрахтовой конторе он заказал самый дорогой из возможных, но иностранный корабль – «Летящую» под командой капитана Глаара. Бумага с описанием площади и состава парусного вооружения, водоизмещения, валовой вместимости в регистровых единицах, осадки и скорости в морских лигах ничего Фаю не говорила. А вот запись в журнале рекордов, где «Летящая» все три года после спуска на воду занимала по скорости первую строчку, стала решающим фактором. Хотя в Порту фрахтовой агент с опаской, но и восторгом признался, что корабль Фай выбрал странный, что капитан Глаар отчаянный безумец, ставит максимум прямых парусов на грани переворота судна, выжимая из ветра бешеную, по здешним меркам, скорость, а когда идет круто к ветру, не меняет курс и не маневрирует галсами, а разворачивает реи почти вдоль борта, прижимая их к вантам. Фай только отмахнулся. Неважны детали, важен результат. Красавица «Летящая» готова принять фрахт. Тридцать четыре паруса, три мачты, двадцать восемь человек команды; обещание затратить на путь от Порт-Таргена до Бо не более шести суток, вне зависимости от ветра или дойти за четверо при попутном, против прошлого, тяжкого двухнедельного путешествия на перегруженной «Звезде морей», выглядели очень привлекательно. Капитан тоже Фаю понравился. Отправляясь в экспедицию на Бенеруф и на Та Билан, Фай мог бы считать себя таким же отчаянным безумцем. Фрахт был оплачен, груз и пассажиры разместились на борту. «Летящая» немедленно покинула гавань и, когда она легла на курс, Фай, наблюдавший за отплытием с дальнего мола, с удивлением обнаружил, что самого-то корабля он и не видит – одни сплошные паруса, вдруг распустившиеся над водой, словно неведомый цветок. Ничего лучше придумать было нельзя.

Сам Фай прибыл на Бо после полудня. Первое же, с ходу полученное впечатление об обстановке здесь у него возникло странное. Среди офицеров – будто эти люди глубоко поссорились между собой и не разговаривают друг с другом. Гражданские специалисты вели себя попроще: они одичали. Они ловили рыбу и добывали на отмели мидий и морскую крапиву. Раньше у таю был хороший театр. Кое-кто рисовал. Другие занимались музыкой. В свободное от работы и вахт время они развлекали друг друга весьма неплохо. Куда-то это все девалось.

Прознав, что Бо теперь густо населен, обитатели соседних островов и проплывающие мимо купцы наладили сюда дорогу и развернули бойкую торговлю. В общем, на Бо творилось что попало. Еще хуже, чем у таю в Столице вскоре после переезда в город, когда в один прекрасный день половина посольства из Большого Улья разбежалась по Приречью, и кое-кто вернулся в Улей лишь под утро и пьяный. Несмотря на жесткое ограничение небольшими размерами острова, таю почувствовали здесь небывалую свободу. Субординация соблюдалась плохо – видимо, из-за отсутствия рядом положительного примера верхних, а также собственной верхушки командования; многие вопросы отчего-то решались совещательно, а, проще говоря, базарным образом. В журнале станции в графе “происшествия” записаны были две драки между собой, две с местными, шесть распавшихся семейных пар (за почти четыре года на «Золотом Драконе» и год на Бенеруфе не распалось ни одной), а еще побег на остров Круглый трех таю на целых две недели, откуда один вернулся беременным – от таю или получеловека, неизвестно, и наотрез отказался избавиться от будущего ребенка.

Фай провел разъяснительную беседу с теми, кто жил с ним четверо суток в Ман Мираре, особенно тщательно – с Маленьким Ли. Насчет его поганого языка. Доносить до чьего-либо сведения, будто Фай рассорился с государем, и думать надо было не сметь.

Но всю глубину происшедших здесь изменений Фай постиг только когда с докладом вызвал собственного начальника службы безопасности. Вечного соперника Лала, полковника Донга.

С Донгом у Лала был изначальный конфликт, обусловленный тем, что двум котам в одном мешке улежаться невозможно. Начальник службы безопасности Нижнего Тай и начальник службы безопасности Верхнего Тай никогда ничего открыто не делили, но всегда и все делали назло друг другу. Все четыре года, что прошли на борту “Золотого Дракона”, между ними существовало непримиримое противоречие и несогласие, и всегда не в пользу Донга. В тот год на Бенеруфе, когда Лал принял командование экспедицией у капитана «Дракона» Сеймура Сана, Донг вообще ходил в тоске и трауре. И сейчас он торжествовал победу. Спокойно и нагло. Он считал, что с Лалом покончено. Он был уверен, что полковник Лаллем мертв. Отчего полковник Донг был неприкрыто свободен и счастлив.

Фай молча выслушал его соображения насчет того, как распорядиться оставшимся после Лала наследством, ничего не сказал, только быстро, чтоб не встали на дыбы другие островные таю, велел надеть на Донга наручники и подцепить его к скобе откидного стола в командном пункте.

Следующим номером доставили обретающихся на гауптвахте двух верхних, прибывших, в нарушение приказа, вместе с Лалом. Один был из охраны, и здорово побит. Другой – капитан оставшегося на орбите Бенеруфа корабля “Золотой Дракон”, Сеймур Сан – почти нет. Слишком важная птица. И слишком полезная, чтоб попусту распускать ей по ветру перья. Его поберечь у кого-то ума хватило. Эти двое стояли против Фая плечом к плечу и откровенничать не торопились. Фай оглянулся на недобро сузившего глаза Донга и приказал отвести на гауптвахту его. И выставить пост охраны. Хоть охранять, вроде бы, и не от кого, замка на дверях более чем хватит. Два месяца – срок недостаточный, чтобы окончательно потерять все ориентиры и полностью распуститься, поэтому островные таю удивились, но приказание выполнили.

Раздумывать у Фая времени не было. Выправлять ситуацию следовало быстро и решительно.

Верхних освободили от наручников, и младший по званию тут же кинулся Фая душить. Его оттащили. Фай наорал на своих подчиненных. На верхних тоже наорал. Через четверть часа грубого внушения ему удалось пробить лютую ненависть, которую все они испытывали друг к другу, и донести мысль, что коллегиальная заслуга всех таю состоит не только в том, что они подставили Фая, но и в том, что они подставили сами себя. Всю экспедицию. Нравится им в такой ситуации быть вместе, или нет.

– Ты знаешь, что они с ним сделали? – прошипел на его тираду капитан Сеймур. – Знаешь?

У Сеймура Сана не хватало слева сверху одного зуба, и в углу рта запеклась кровь.

– Что? – спросил Фай.

И капитан Сеймур рассказал, что. И как. И сколько. И кто.

По мере его рассказа волосы у Фая сначала начали шевелиться на затылке, а потом вовсе встали дыбом. Что же касается таю из островных, то присутствовавшие в командном пункте тихо расступались и отходили к стенам помещения, исчезая в тени по мере упоминавшихся в рассказе подробностей.

– Е….. вас …. в… . ..на . …. вместе с вашей е….ой службой безопасности, – тихо простонал до сегодняшнего дня неизменно корректный и выдержанный Фай, которого тоже испортила планета, и накрыл голову изрезанными руками.

Вот это подарок они отправили государю Аджаннару на материк. Кто был виноват в том, что все погибло? Нет, не государь. И даже не Лал. Безумие какое-то. Что нашло на этих людей?.. Это действительно не была ошибка. Это было преступление. И против смертной казни за такие дела Фаю впервые в жизни нечего было возразить. Верхние казнили бы провинившихся, не раздумывая. Аджаннар, вероятно, тоже. Перед каким выбором стоит теперь Фай?..

– Теперь мы сдохнем все на Бенеруфе к е..ням собачьим… – проговорил он.

И добавил еще несколько фраз, от которых верхние недоуменно переглянулись, а нижние расползлись еще глубже по углам.

Потом Фай взял себя в руки. Бросил заместителю Донга чистую пластину и корректор.

– Всех, кто его насиловал, поименно, – прохрипел он побледневшему таю. – И чья это была идея.

– Как Лал умер? – спросил Сеймур.

Фай оглянулся на него, дернул щекой, но не произнес: “Лал жив”, – вовремя одумался.

– Никто из нас не видел, – отвечал он.

Капитан Сеймур Сан в своем командире не сомневался.

– Мы верим, что он ушел достойно, – кивнул верхний.

Когда список из тринадцати имен во главе с Донгом был готов, Фай велел всем таю покинуть помещение и оставить его наедине с капитаном. Кое-кто пытался возразить. Фай снова гавкнул на них так, как научился в городе. Капитан Сеймур опять удивленно приподнял тонкую, красиво изогнутую бровь.

– Вам будет оказана медицинская помощь, – пообещал Фай.

– На Бенеруфе, – твердо сказал капитан. – Я никому здесь не доверяю.

– Я полечу на Бенеруф с вами, – сказал Фай.

– Я бы на вашем месте не совался. Не боитесь, что с вами там сделают то же самое, что ваши сделали с Лалом здесь?

Фай помолчал.

– Лал не умер, – сказал он. – Его забрал Добрый Хозяин.

Лицо Сеймура чуть посветлело.

– Я знаю, что он должен был убить Хозяина, – оборвал его радость Фай. – Но он этого не сделал.

Фай показал три шва на ладонях и два десятка более мелких порезов.

– Вот она, эта бутылка, – сказал он. – Погодите радоваться, Сеймур. Хозяин не различает верхних и нижних. В качестве кого Лал при нем, мне неизвестно. Хозяин… странный человек. В принципе, он дикарь. И планета эта дикая… – Фай поморщился, на секунду подумав, что таю ничем не лучше, и продолжил: – Подарить, продать, купить человека для него в порядке вещей. Он только открытым убийством руки не пачкает, а на все остальное очень даже способен. Вы знаете о письме?

– В некотором смысле, – уклонился от точного ответа капитан.

– А о Добром Хозяине?

– Мало.

– Нужно сворачивать базу на Та Билане, – сказал Фай. – И как можно скорее убираться с Бенеруфа. Пока не стало хуже. Пока нас терпят. Первое предупреждение я уже получил. Вы с орбитальными базами тоже предупреждены. Продолжения лучше не ждать.

– Я знаю про Медленный Свет, – не сразу, но все-таки, сказал Сеймур Сан. – Это где-то здесь.

– Я тоже знаю про Медленный Свет. Однако наш выбор на сегодняшний день таков: либо угодить в западню Хозяина, как ваши орбитальные базы, самим пропасть и родному миру не помочь, либо быстренько забрать с Бенеруфа генераторы атмосферы, сколько и как сможем, и скорее лететь на Тай, чтобы запустить их там, дома, и сидеть, никуда больше не высовываясь.

Капитан секунд на тридцать задумался. Он сказал:

– Понимаете ли, командор Фай Ли, – а вы ведь теперь наш командор, не так ли? – я не говорю, что сомневаюсь лично в вас, или что вы мне откровенно лжете. Я сомневаюсь в том, что вы верно оцениваете ситуацию. Я не имею информации, чтобы проверить правильность вашей оценки. Вы можете ошибаться.

– Давайте, Сеймур, без выканий и званий. Мне дорога моя жизнь. И жизнь моих детей, которых я оставил на Тай.

– Мои дети пропали вместе с орбитальными базами, – пожал плечами капитан. – Мне-то что делать с сознанием этого? Что мне теперь мир Тай, населенный детьми нижних? Я лучше здесь издохну, но найду Лала и то, что ему не удалось сделать, сделаю сам.

– Здесь говорят: не нужно раскачивать корабль в бурю. Не хотите думать о себе – о людях подумайте. Многие и многие погибнут, если вы не поведете “Золотой Дракон” обратно.

– Многие уже погибли. Почти все, кто был дорог мне.

– Орбитальные базы не уничтожены. Они переброшены к другой планете. К уже готовой для заселения, а не такой пустой и холодной, как Бенеруф.

– Но проверить это никак. Верно? Я не поверю, пока не увижу.

Фай ладонями загладил растрепанные волосы назад.

– Сан, как мне убедить тебя не пороть горячку, а помочь мне? Нам всем тяжело. И тебе, и мне, и другим. И от того, что ты откажешься повиноваться, ни тебе, ни мне, ни другим легче не станет.

– Найди Лала. Если он жив, я хочу, чтобы он сказал мне, что делать. Будет так, как скажет он. Это мое условие. Пусть он решит, возвращать мне вас домой, или взорвать “Золотой Дракон” вместе с собой и командой. Да, мы погорячились. Мы ничего не знали. Полковник Лаллем сказал, что вся вина на нем, и мы ему поверили. Потому что мы привыкли ему верить. Но все было не так. Он лучший из нас. Он самый достойный. Я никогда не прощу тем, кто так с ним поступил. Если он жив, найди его, Фай. Иначе тебе будет плохо. Всем вам, нижним, будет плохо. И нам, верхним, тоже. Ты заботишься о всеобщем благе? Вот и давай. Решай.

– Заключить хотя бы перемирие мы можем? – спросил Фай. – Без взаимных обвинений и подозрений во лжи? Я попробую сделать то, о чем ты просишь. Не гарантирую результат, но постараюсь. Только не сегодня и не завтра. Ситуация очень сложная. Добрый Хозяин – человек. Он зол на таю, мы мешаем ему, и он требует, чтоб мы убирались из его системы. Если не хочешь уходить сам, дай хотя бы время, чтобы он успокоился.

– Дам. Но учти, что бесконечно ждать я не намерен.

Глава 5

* * *

Днем Лал снял браслет-переводчик и забросил его подальше, на балкон. Пол дня провел так. Благо остался один. Ничего не изменилось. Он все равно ждал, когда Враг вернется. Зависимость сформировалась изнутри, внешние факторы мало что значили и мало на что влияли. Лал это и так чувствовал, но подверг проверке. Пришлось подобрать переводчик и снова надеть на руку.

Предыдущей ночью Лал решился и первый дотронулся до Врага. Провел рукой по его груди, чтобы послушать, есть ли сердце. Когда понял, что Враг не спит, руку отвел. Лал лежал поблизости от него, но не рядом. Под собственным золотистым шелковым одеялом, в пуховых подушках. Он изучал свою новую жизнь. Если кто-то ожидал, что его самолюбие не позволит ему пережить то, что он пережил, этот кто-то глубоко ошибся. В новой жизни многое было по-другому и многое происходило впервые.

Лал впервые находился на планете, где не надо прятаться от внешних условий под землю или бежать на орбиту. Впервые спал на перине и в вышитых золотом подушках. Впервые его носили на руках. Впервые он жил иными интересами. Вернее, позволял себе иные интересы. Впервые его интересовали человеческие взаимоотношения за рамками приказов и повиновения. Впервые в жизни он любовался кем-то. Может быть, Лал не замечал раньше подобных людей вокруг себя. Может быть, они просто никогда ему не встречались. Полулюди вблизи не встречались точно, но они и были на Тай не такие. Враг не делал ни одного случайного или неверного движения, не говорил лишних слов. У него были темные внимательные глаза, черные волосы, длинные настолько, что, если бы он запрокинул голову, то мог бы на них наступить, ухоженные легкие пальцы, очень красивые четко очерченные губы и, наверное, хорошая улыбка. Только он не улыбался. Внешность и поведение были иные, совершенно не такие, как у таю. Поэтому-то Лал и не мог оторвать от него взгляд. Смотрел, смотрел, смотрел. Когда не видел – вспоминал то, что видел. В этом человеке все было не так, как Лал привык, и, при этом, все абсолютно гармонично. Все удивительно. То, что он такой сильный; поднять Лала одной рукой ему ничего не стоило. То, что он почти все время молчит, но понимает Лала без слов. То, что он думает музыку. И, самое странное, что он рядом. Что он не боится реальной угрозы, которую Лал, даже полумертвый, из себя представляет. То, что Лал не смог убить его, тоже было удивительно. Не смог убить какого-то получеловека. У которого теплые руки и добрые глаза. Не испугался, не растерялся, не замешкался, и сил хватило бы. Просто не смог. Отказался даже пробовать; и, если быть честным перед самим собой, вовсе не после того, как Враг вернул его с того света, а сразу, как увидел. Сначала убедил себя, будто хочет получше рассмотреть такую примечательную фигуру, как Добрый Хозяин, а потом…

– Спи. Хватит меня разглядывать, – шепотом ответил Враг на мысли Лала. Читает он их, или угадывает, было неясно. – Ты мне доверяешь?

Вопрос о доверии между ними не обсуждался. Вообще-то, сложно было не доверять человеку, для которого запретных мест на теле и табуированных тем для разговора не существует. Но об этой части их отношений Лал старался не вспоминать, и вообще об этом не думать. Бойся, стесняйся, не доверяй, кутайся в одеяло, а выбора нет. Никто другой не поможет.

– Почти, – признался Лал.

– Тогда иди сюда. – Враг сам подвинулся, подсунул под подушки руку и повернул к себе Лала так, что голова того оказалась у него на плече. – Хочешь, придумаю для тебя сон?

– С музыкой?

– Обязательно. Закрой глаза. – Взял Лала за запястье с браслетом, и они птицами полетели над водой.

* * *

Дин соскучился по дому. Во внутренних покоях, под дверью государевой спальни ему было тоскливо. Сумерки следующего, четвертого по счету дня собственного пребывания здесь, он просидел на атласном диване один. От последней порции лекарства кружилась голова. Документы, разложенные в две стопочки – подписанные и неподписанные – не радовали глаз чиновника. Весь вчерашний день его мучил вопрос. Сегодня с утра он этот вопрос государю задал. Сможет ли государь вылечить Дину сына. Государь спросил, какого рода недуг. Дин рассказал. Государь отвел глаза. Объяснил, что может исправлять физические недостатки. Но за душевные болезни не берется. Такая уж вещь душа: уйдет – не вернешь, заболеет – не поправишь. Дин, впрочем, и не питал особых иллюзий. Просто государь сегодня был такой, как всегда. Доклад принимал утром сам. Потом даже уехал на Гранитный остров со свитой, прихватив маску Справедливого Государя, до этого времени сиротливо висевшую в очень неподходящем для нее положении – зацепившись серебряной сеткой за шишечку на резной каминной полке. Государь себя заставил вернуться в прежнее состояние. А Дин – нет. Всего на четверть стражи он спустился в канцелярию, потом вернулся, лег, и день провел зря, о делах почти не думая, чем снискал похвалу. Государь сказал, что, наконец-то, Дин ведет себя разумно. Впрочем, сегодня это было Дину несложно.

Дин прилежно болел. Ему на самом деле нездоровилось. Государь ему объяснил, что у него шалит давление, и надо отдыхать. Дин не знал, давление чего и на что, но отдыхать согласился. День он все равно растратил зря. Зато увидел того, кто в спальне. И, в какой-то мере, Дин испытал потрясение. Во-первых, это действительно была женщина, а не неопределенное существо из Большого Улья. Во-вторых, женщина очень красивая, с прекрасным лицом и гибкой кошачьей фигурой. То, что с ней сделали на Бо, Дину как-то вдруг очень стало не по сердцу. Когда он служил в Первой префектуре, вначале простым дознавателем, потом инспектором, ему приходилось расследовать разные дела. В том числе, такие, в деталях которых лучше было лишний раз не копаться. Сейчас Дин тоже постарался детали забыть; ему хотелось во всей этой истории лишь поддержать государя, не более того. Но увидел ее – и сразу вспомнил, насколько эта история получилась скверной.

Он стоял на балконе, глядя сквозь витую решетку вниз, где садовник подрезал траву по краям дорожки. Женщина вышла, держась обеими руками за стену. Дин оглянулся на легкий шорох и встретился с ней глазами. Впечатление у него сложилось двойственное. Она ему понравилась и не понравилась одновременно. С одной стороны, поразительная красота, с другой – очень жесткий взгляд, оценивающий и недобрый. Сразу ясно стало, что ничего хорошего ни от жизни, ни от встречных-поперечных эта красавица отродясь не ждала и не получала. Кажется, в первые мгновения Дин смотрел на нее так же. Не зря ему еще заранее вспоминались сегодня профессиональные привычки, нажитые в Первой префектуре. Встретились, как на допросе – кто кого переглядит. Через два удара сердца Дин опомнился и быстро напустил на себя придворную вежливость. Она задала вопрос в два слова. Дин поклонился и сказал, что не понимает. Впрочем, догадался, что она ищет браслет. Учтиво поднял оброненную вещь и положил в руку новой государевой избраннице. А между делом подумал, что, если такая баба станет государыней, многое изменится. И не факт, что в лучшую сторону. Она коротко поблагодарила и ушла, все так же держась за стены, оконные рамы и мебель, к себе, в зеленую спальню. Дин проводил ее взглядом. Да, действительно. Живучие сразу не умирают. И, если человек жив, значит, не просто так, а нужно зачем-то. Интересно было бы только знать, зачем.

Подозрения Дина оправдались в тот же день. Государь вернулся в Ман Мирар в конце второй дневной стражи.

– Я даю развод государыне Яати, – сообщил он.

– Ведь вы можете жениться, не разводясь с Первой государыней, – покачал головой Дин.

– Могу. Но не буду.

В этом есть резон, подумал Дин. Первая государыня, как и Первый министр, должна живой лечь в могилу покойного мужа. Особенно такая, какой станет эта. Ах, государь Аджаннар. Как же вас угораздило втюриться. Бесповоротно, словно рожей в лужу. Без памяти. Без рассуждения. Вы же государь. А она – жестокая стерва. И далеко не восемнадцати, насколько Дин успел заметить, лет. Она уже хорошо знает, чего в жизни хочет и как этого добиваются. Не зря господин Фай Ли ее до судорог боится. А вы здесь сопли вокруг нее размазываете. Жаль ее до безумия, никогда в жизни не плакал… Она-то отряхнется и пойдет себе дальше. С таких каменных все стекает, как с верблюжьего копыта песок. Себя бы пожалели и поберегли. А то и правда, никогда в жизни не плакали, а как начали, так остановиться не можете. Понесло по кочкам вскачь…

Ничего этого вслух Дин, разумеется, не сказал. Государь в любом случае поступит, как ему угодно. Советы ему сейчас давать бессмысленно. Даже кир Хагиннор Джел признал, что с этим делом справиться не может, и отступился. Да и вероятность, что первое впечатление Дина обмануло, все-таки, есть. Что, в сущности, Дин о ней знает? Страхи господина Фай Ли? Что ему не понравилось? Только взгляд. Холодный. Спокойный. Пронизывающий. Будто человек видит тебя насквозь, а ты цепенеешь перед ним, как курица перед змеей-птицеедом. Ну, так и что? Государь тоже любит так посмотреть на нерадивого чиновника. И Дин так смотреть умеет. Но только тогда, когда это необходимо. Не всегда и не на всех. Хотел бы Дин сыграть с ней в королевское войско. Впервые после того, как стал Первым министром, его потянуло за игральную доску. Не ради зарядки для ума, как прежде, а чтобы узнать, как на Бенеруфе дела со стратегией, тактикой и логикой. Если отлично – то трудновато государю придется…

Потом принесли около ста пятидесяти документов по внутренней деятельности Государственного Совета, читать – не перечитать, и Дин от мрачных размышлений отвлекся.

* * *

Учителем в том, как следует наводить порядок среди подчиненных, Фаю был Первый министр Таргена. С виду вежливый и мягкий, в нужный момент Дин умел схватить провинившегося за шиворот и бросить носом в землю, чтоб тот внимательно послушал, что ему сей же момент нужно сделать, и что с ним будет, если он не сделает. Сейчас на Бо по-другому было нельзя. Ничего не получилось бы, начни Фай увещевать таю, как раньше. Он развесил всем по заслугам. У него было тринадцать арестованных, семьдесят семь человек с дисциплинарными взысканиями, один публично и звонко отхлестан по лицу, а остальные тут же начали ходить по струнке, скромно прятать взгляд и разговаривать полушепотом. Они все сразу друг с другом помирились, никто не вспоминал про старые обиды и собственный гонор. Сеймур Сан, отпущенный на волю, подышать свежим воздухом, наблюдал за процессом, с нескрываемым удивлением на лице. Лучше Фая выстроить и выровнять семьсот с лишним человек за какой-то час не сумел бы и он сам. Во взгляде его появилась некая толика уважения.

Фай сам отвел верхних в медблок, персонал которого, в отличие от СБ, связистов, техников, экологов и прочих, сохранял некоторую адекватность восприятия и помощь оказал без вопросов и без претензий. Младшего по званию врачи оставили у себя. Сеймура Фай позвал вместе обедать. Рацион на Бо был кое-какой, уже на две трети адаптированный. С перепугу островные таю подали руководителю лучшее, что имели. Будь Фай на «Золотом Драконе», он отказался бы, желая быть наравне со всеми. После двух месяцев в Столице, Фай расценил такое отношение к себе, как должное. Сеймур Сан все еще нервничал. Рассматривая жареную рыбу с овощами в брюхе, он долго сомневался, можно ли ее есть, и, если да, то как. Фай тер ладонью лоб. Нужно было как-то начинать разговор. Капитан облегчил ему задачу. Он спросил прямо:

– Спирт есть?

Фай достал из сейфа личную заначку – бутылочку с диамирской виноградной водкой, лучшей, какую можно было найти в Столице. Выплеснул из посуды чай и налил чашки до половины – себе и ему. Они выпили, глядя друг другу в глаза.

– Хочу напиться, – сообщил Сеймур, – пока никто из наших не видит. Хорошее пойло. Налей еще.

Фай налил.

– Мне нужна твоя помощь, – сказал он Сеймуру после третьей чашки. – Я не могу вернуться на Бенеруф и обругать тех верхних, которые меня не послушают. Ты – можешь.

– Э, нет. Расскажи мне все с начала: что с Лалом?

– Я сам в ужасе от того, что с Лалом, – пожал плечами Фай. – Не знаю, что рассказывать. Мне же никто ничего не говорил, кроме тебя. Все в тихую делалось. А Лал… Он даже вида не показал. Да я бы и не поверил тогда… Думаешь, я сам не понимаю, какое это сумасшествие?.. Понимаю, Сеймур. Слишком хорошо понимаю.

– Кто тебе руки разрезал?

– Добрый Хозяин.

– Поделом тебе. Меньше надо быть в ужасе и больше всех держать под колпаком. Что ты хочешь, чтобы я сделал? Кроме того, чтобы обругать всех и вернуть корабль обратно на Тай?

– Пока ничего не говори про Лала верхним. Ты помнишь, на каких условиях он улетал с Бенеруфа?

– Ну… понятно было, что человек ищет смерти. Желательно, не в одиночку. Я не расслышал, каким образом твой Добрый Хозяин в нем заинтересован? Ему что от нас надо?

– Ничего. Чтоб отвязались.

– Тогда зачем ему Лал?

– Ты видел письмо?

– Предположим. И, тем не менее. Лал – носитель полной информации о нас самих и обо всем, что есть у нас.

– Умоляю, Сеймур. Хозяин занят здесь настолько, что мы ему нужны, как зуб в носу. Отставь свою паранойю, будто он хочет узнать твои секреты. Во-первых, он и так все знает.

– А во-вторых?

– Хватит одного во-первых. Он не дал Лалу умереть. Вспомни, как они переругались перед переброской орбитальных баз. С его стороны это уже громадная любезность. И не смотри на меня так. Мы квиты. Вы хотели обмануть нас, мы хотели наказать вас. Теперь весь этот пузырь лопнул. И вы, и мы оказались в ловушке, в которую сами себя загнали. Один мой знакомый получеловек с материка говорит: когда копаешь другому яму, на всякий случай рой ее по своему росту. Я бы тоже хотел воспользоваться возможностями обеих планет по максимуму. С Бенеруфа забрать генераторы атмосферы, не один и не два, как мы сумеем сами, а все. Здесь поглядеть на Медленный Свет и, может быть, на что-нибудь еще. Только кто нам это позволит сделать, Сеймур? Мы здесь непрошеные гости. Питаемся подачками. А Медленный Свет и Бенеруф – чужое имущество. Но неужели мы летели сюда зря? Неужели ты опустишь руки после того, как тебя постигла первая неудача? Ты офицер, ты всю жизнь выполнял приказы. Теперь над тобой командовать некому. Ты отвечаешь за жизни людей. Ты главный. И ты хочешь взорвать корабль вместе с командой? Это идиотизм, Сеймур. Это трусость. Я понимаю, что в состоянии стресса трудно классифицировать собственные побуждения, и любые поступки кажутся равнозначными. Но для того, чтобы совершить самоубийство, смелость и чувство офицерского долга не нужны. Нужно только состояние аффекта. Пойми, наконец, что ты в первую очередь человек. И тебе должно быть стыдно. Так, как стыдно сегодня мне за все, что между всеми нами до сегодняшнего дня происходило.

Сеймур подставил пустую чашку.

– Они молодцы, что назначили командором тебя, – сказал он. – Ты умеешь надавить на больное место.

– А разве я не прав? По сути, Сеймур, где нам искать других виноватых? Только ты и я. И Вселенная, энтропия в которой всегда растет. Мир хаоса, в котором на протяжении развития происходит лишь потеря информации. И мы никогда не скажем, какая информация находится за горизонтом видимости. Вселенная – она большая. И только из-за этого вы сами отправили своего командира на смерть, а теперь вот закатываете мне истерику с угрозой массового самоубийства?..

– Ну, кто же знал?..

– Я знал. Я. И ты знал. Или ты скажешь, что тебе неизвестно, будто весь мир – бардак? Все просто, Сеймур. Мир вышел из хаоса и в хаос вернётся. Во всех процессах заложено состояние неустойчивости. Неустойчивость привела к образованию связанных структур. Неустойчивость формирует из хаоса сложные системы, регулирует их и приводит в равновесие. И она же рушит их обратно в хаос. Идеальный порядок с идеальной логикой событий никогда не наступит. Не надо пытаться установить порядок там, где его не может быть. Не надо уничтожать степени свободы. Мы балансируем на грани хаоса и должны спокойно к этому относиться. И получать удовольствие от неожиданных флюктуаций… А не уходить по одному к Доброму Хозяину в поисках смерти из-за разочарования в подлой действительности.

– Если следовать твоим посылкам, то все еще хуже, чем казалось мне. Мы с тобой находимся в общем процессе, Фай. Если я глупо выгляжу, то и ты со всей твоей умностью и лекциями по упорядоченности информации тоже выглядишь сомнительно.

– Что ты, Сеймур. С какой умностью? Я поверхностная и лукавая особа. Легкомысленная, тщеславная, амбициозная. Когда я говорю перед нижними таю: «Таково мое решение», – это чаще всего значит, что я не знаю, что вообще сказать и чем себя оправдывать. Но ты со своей догмой о непогрешимости военного командования Верхнего Мира, действительно, ничем не лучше. Догма вообще страшная вещь. Ты изучаешь систему, врастаешь в нее и думаешь, будто она тебя возвышает. А на самом-то деле ты щенок, который плохо разбирается в жизни. Скажи, тебе страшно было, когда ты выводил «Золотой Дракон» на курс к Бенеруфу?

– Меня никто не спрашивал страшно мне или не страшно. Мне просто сказали, что нужно сделать, и я сделал.

– А мне знаешь, отчего было страшно? Оттого, что экспедицию ведет человек, неуверенный в себе. Подчиненный внешнему командованию. Без понимания, зачем он делает то, что ему велят. Нужно, прежде всего, знать себе цену, Сеймур. И не ставить перед собой цели, которые повергают тебя в состояние неуспеха. Адекватность уровня притязаний – вот что нужно изнутри выстраивать. Не позволяй ситуации овладеть собой. Какой ты свою жизнь видишь – такой ты ее и получаешь. Если неудача для тебя поражение, значит, ты пуглив и слаб. Ты плачешь, что ли?..

– Нет, – качнул головой Сеймур. Глаза у него странно блестели.

– Ты не плачь, потому что я тогда тоже сразу начну плакать. Я эмоциональный, к сожалению. Намного больше, чем положено командору. Я не признаю ваших запретов на жизнь воображения. Запретов говорить о чувствах – о любви, об агрессии. Я очень хочу быть человеком, которого ничего не волнует. А меня волнует все. Хоть мы и живем меж двух миров на уровне традиционного лицемерия. Ты обижаешься на меня, Сеймур?

– Я не обижаюсь. Я делаю выводы.

Фай протянул руку над столом и тыльной стороной ладони погладил Сеймура Сана по разбитой щеке. Он разлил остатки водки по чашкам, и говорил теперь вкрадчиво и тихо:

– Человек часто забывает о том, что у него с миром общая судьба. Люди думают, что время иллюзорно, а события последовательны и непротиворечивы. В физике есть такое понятие – момент бифуркации. Это условие существования сложных систем, когда их структура изменяется резко и непредсказуемо. Упрощение, равномерность, тепловая смерть Вселенной – не единственный вариант развития. В течение событий легко вмешивается случай. Это называется точка бифуркации. Благодаря ей у каждого из нас однажды возникает выбор – возможность сделать свою жизнь чем-то большим, нежели путь от рождения к смерти… Сеймур, с таким грустным лицом, как ты сейчас сидишь, вообще нельзя жить. Улыбнись. Я тоже готовился к серьезной работе, а оказался в балагане. Но мы люди профессиональные, мы бытовых пристрастий иметь не должны. А все остальное, как в песне – фигня, мой генерал, все то, что не война. Пойдем, я тебе открою каюту. Тут много свободных.

Фай привел капитана «Золотого Дракона» в спальный бокс Нэля, через стенку от собственного обиталища. Сеймур смотрел в круглый иллюминатор на ярко-синее небо, начинающее к вечеру обретать бездонную глубину. Выпили они поровну, но Фаю казалось, что сам он менее пьян. Он решил, что попросит сейчас заварить себе крепкого чая и через час придет в норму. И отправится давать распоряжения нижним таю дальше.

– Когда на Тай будет такое же небо? – спросил его Сеймур, садясь на застеленную серым одеялом кровать. – Сколько придется ждать?

– От двадцати до пятидесяти лет, – пожал плечами Фай. – Зависит от того, сколько генераторов возьмем с собой.

– Плюс четыре года на обратный перелет. Мне почти сорок. Я не доживу.

– Дети доживут.

– Мои дети на орбитальных базах, – напомнил Сеймур.

– Роди еще раз. Пока не поздно.

Фай умолк, поняв, что сказал бестактность и глупость. Семейный партнер Сеймура Сана погиб год назад, почти сразу после высадки на Бенеруфе, да и вообще произносить вслух такие вещи права у Фая не было.

– Извини, – сказал Фай.

Вместо ответа Сеймур взял Фая за руку и потянул к себе. В маленьком боксе некуда было отступать. Фай сел рядом с ним.

– Слушая тебя, понимаешь, что смысла у жизни все-таки нет, – проговорил Сеймур, расстегивая на себе китель. – Но он может быть назначен. В зависимости от допустимых нами степеней свободы… Я думал, ты тихоня, Фай. И заучка. А ты стал совсем другим…

За двенадцать лет семейной жизни Фай ни разу не изменял партнеру. И никогда не интересовался фактической верностью Маленького Ли. Даже когда они ссорились, по месяцу не разговаривали друг с другом и спали, отвернувшись каждый в свою сторону. Одежда верхнего таю упала на пол. Фай облизнул сухие губы. Хоть Маленький Ли и был моложе Сеймура почти на десять лет, но сравнивать их было все равно, что сравнивать воробья и райскую птицу.

– Ты не совсем правильно меня понял, – попробовал уклониться Фай.

-- Правильно, неправильно… Я давно один. Я не очень пьян и не то, чтобы изголодался. Мне просто год не с кем поговорить. Некого обнять… Останься. Ты не пожалеешь…

– А ты? Не пожалеешь?..

Сеймур наконец-то улыбнулся, прикрыв пальцами выбитый зуб.

Следующим утром, едва розовая рассветная дымка расплылась над восточным горизонтом, тот таю, что был беременным неизвестно от кого и бит за это Фаем по щекам на площади в центре поселка, и Маленький Ли вместе с ним сели в рыбачью лодочку, причалившую к пристани со свежим уловом, и сбежали с острова Бо.

Глава 6

* * *

Наконец-то скобки были сняты, присоски отлеплены, и даже мерзкая веревочка, из-за которой Дин переживал больше всего, извлечена на свет. Государь дал Дину с собой мешочек с “леденцами”, объяснил, куда их прикладывать и где нажимать, чтобы лекарство вошло под кожу, и написал бумажку с домашним адресом своего собственного врача (зачем ему-то врач, не понял Дин, при таких возможностях), господина Эргора – на случай, если станет плохо ночью, или еще случится что.

Вчера, на шестой и последний день своего пребывания во внутренних покоях, Дин сыграл с новой государыней в королевское войско. Он уже называл эту женщину государыней, потому что все было ясно без расспросов, объяснений и объявлений при дворе. Днем Дин расставил на доске простую игру “город”, и на половину стражи ушел по делам. Когда вернулся – обнаружил на прежнем месте расстановку “войско”. Это была не проба сил, а очевидное приглашение воевать всерьез. Дин пошумел немного в центральной комнате, она услышала, вышла, и они стали играть. По-таргски она не говорила, но, вроде бы, понимала, о чем речь. Дин для начала кинул хитрую приманку. Поддался и честно признался в том, что поддался. В поддавки она обыграла его мгновенно. Вторую игру, сыгранную по-настоящему, Дин, лучший мастер королевского войска в Столице, к ночи едва сумел свести вничью. И подумал, что Тарген погиб. Или вознесся. Но лучше бы ни того, ни другого с ним не происходило. Когда в государстве нет времени, а просто все идет своим чередом, это для государства предпочтительней всего. Потому, что времена преходчивы, и каждое “новое время”, являясь под предлогом перемен, водит, словно ведьма в лесу, то по кругу, то в болото, и когда ты такой дорогой выйдешь к сказочному кладу, и выйдешь ли, написано в гадательных книгах, да гадателей в смутный день всех на собственных кишках перевешали за то, что те наобещали жуть и чуму.

Государь был доволен, что его женщина развлекается. Вернувшись в середине вечерней стражи, к уже наполовину сыгранной партии, он молча присел сбоку от доски и стал смотреть. Потом, когда понял, что игра идет всерьез, и ни один из противников не хочет делать поспешных ходов только из-за того, что на него смотрит император, ушел в спальню, умылся, переоделся, и вернулся снова. Неслышно юркнул внутрь покоев Сафа, зажег лампы, выставил еще один столик, накрыл ужин, которым никто не поинтересовался. Дин кожей чувствовал каменное спокойствие и надменную уверенность новой государыни. На мгновение поддался давлению ее взгляда, и зевнул всадника. Недоглядел, недосчитал, недодумал. Да просто на доску надо было смотреть, а не ей в глаза. Хотел заметить, теплеет ли ее взгляд при появлении государя Аджаннара. Заметить ничего не заметил, зато едва не проиграл. Потом, когда партия закончилась взаимно невыгодной ситуацией, она вдруг позволила себе улыбнуться, и по-мужски прямо подала Дину руку. Дин пожал твердую и сильную ладонь над несколькими оставшимися в боевом строю фигурами. Государь обнял свою красавицу за плечи, и они затворились в зеленой спальне.

Оставшись в одиночестве, Дин глупо хихикнул над опустевшей доской. Уже лет восемь он не играл с другими людьми, поскольку ему неинтересно было всегда выигрывать. Неужели, наконец-то, в Столице у него появился достойный противник?..

* * *

Маленький Ли многому научился на Та Билане. Основной закон выживания здесь гласил: если хочешь что-то сделать, не рассусоливай. Делай сразу. Иначе или опоздаешь, или промахнешься. Он так и поступил. Товарища по бегству с Бо оставил на Круглом, поскольку у того там случилась неземная любовь, а сам, не обремененный лишними чувствами и ненавистью Фая к таргским кораблям, отбыл на Поворотный остров, где, обтекаемая широким рукавом Ланиньенского течения, находилась большая гавань с ремонтными доками. Там ему посчастливилось сразу сесть на нужный корабль, и он отправился ни много ни мало – на остров Джел, прямиком к Патриарху островного ходжерского Дома. Здесь Ли тоже успел вовремя. Кир Хагиннор Джел посещал собственное фамильное жилище нечасто, застать его было большой удачей. У Маленького Ли был красивый почерк, его прошение об аудиенции выгодно отличалось от прочих, и чернильная пиявка, сидевшая на приеме бумаг в нижней канцелярии дворца, оценив поданную бумагу по достоинству, положила ее поверх других. Утром Ли прибыл, вечером был приглашен на ужин в числе еще пятисот или шестисот гостей. Места за столом были пронумерованы, Ли оказался почти в самом хвосте стола, в дальнем углу огромной залы, не первой по счету из гостевых, но под его тарелкой лежала записка с указанием, как через половину стражи пройти в кабинет кира Хагиннора, и с вечерними паролями для внутренних галерей. Ли сжег записку над свечой и в назначенное время был в указанном месте.

Кабинет кира Хагиннора Джела был стилизован под корабельную каюту. На стенах висели звездные и морские карты, на широком письменном столе стоял золоченый глобус.

– Что ищете на этот раз в моих владениях, любезный господин Ли Фай? – ласково поинтересовался хозяин архипелага. – С каким вы поручением?

– Я без поручения, сиятельный кир, – ответствовал Маленький Ли. – Я покинул остров Бо и не намерен туда возвращаться.

Ли не был уверен, не ищут ли его и здесь в том числе. На путешествие он затратил шесть дней, и еще день пропал у него на всяческие ожидания – то нужного транспорта, то нужного человека, то аудиенции. За это время Фай мог успеть связаться с другими ходжерскими островами и учинить полицейскую облаву.

– Так что же вы не отправились в Столицу?

– Государь Аджаннар, тысячу лет его справедливому царствованию, велел всем таю удалиться из Столицы. Поэтому я решил нижайше просить вас, сиятельный кир, принять меня на службу, – Ли учтиво поклонился, взгляда, однако, не отводя.

Кир Хагиннор вдруг рассмеялся, взял свою трость под локоть и обошел Маленького Ли кругом, а потом потрепал его ладонью по загривку, наклонил к себе и вроде как понюхал – или это Ли показалось?

– Ну, ты лиса, – покачал головой он. – На службу, говоришь? А что ты умеешь, Маленький Ли?

– Видеть. Слышать. Запоминать. Передавать, не перевирая. Фантазировать или не фантазировать. Говорить правду. Лгать. Не сожалеть. Делать вид. Ну, и много еще что. Психолингвистика и социопсихология, как основные мои специальности, вряд ли вас заинтересуют с точки зрения пользы дела.

– Ну, почему же. Глаза, уши и фантазия есть у всех. А вот умения их применить людям часто не хватает. Значит, ты шпион?

– Да. Но после того, как государь Аджаннар закрыл проблему с орбитальными базами Верхнего Мира, целесообразность моей миссии резко устремилась к нулю. Мне нужна другая работа. Я хочу действовать. Быть дураком на посылках мне наскучило.

– Ты моя прелесть… – кир Хагиннор все ходил и ходил кругами вокруг Ли, то в одну, то в другую сторону, и что его так веселило при этом Ли не очень понимал. – Ты чудо. Даже я тебя дураком на посылках считал, уж извини, дружочек. Конечно, я тебя возьму. Ты идеальный шпион. Не знаю, как в Верхнем мире, но мне ты очень пригодишься. В закрытую для женщины дверь ты войдешь как мужчина, в закрытую для мужчины – как женщина… Приехал ты правильно. Но я сначала проверю твои способности, если не возражаешь. И твою готовность быть преданным мне и только мне. Согласен ты?

– Ничего не имею против, – пожал плечами Маленький Ли. – Сегодня мне нужно только новое имя и новые документы, чтобы меня не разыскали с Бо. И я в полном вашем распоряжении, кир Хагиннор.

* * *

Если бы не Сеймур Сан, Фай нового витка событий, может быть, и не пережил бы. Капитан многое сделал за Фая. Он поговорил с нижними на очень понятном, ясном и ласковом языке о беспрекословном повиновении, о том, что, если хоть что-то подобное уже происшедшему повторится, они будут выгребать с острова Бо на Тай в весельной шлюпке, что им и так многое прощается и списывается со счетов только потому, что они нижние, что «всё и сразу» скотский лозунг, и никто никогда ничего согласно ему еще не получал, и, если они хотят поговорить с капитаном «Золотого Дракона» по-другому, то это произойдет либо уже на Нижнем Тай, либо никогда, а съездить по зубам он сам может любому, только подойди. Потом он приходил к Фаю и, мало-помалу, возвращал того к нормальному руководству экспедицией.

– Ты ни в чем не виноват, – говорил он Фаю, присаживался в спальном боксе на кровать и брал ладони Фая в свои. – Ли должен был поговорить с тобой. Ты объяснил бы ему, что это всего лишь политика, и я бы не обиделся. Я понял бы все правильно. А так поступать нехорошо, нечестно. Раз он уехал, значит, на то у него были причины. Ты знаешь, он сделал это не просто так, не с истерики. Он спокойно собрал необходимые вещи и ушел. Значит, повода он ждал давно, и не вини себя. Ты сам говоришь, что жизни у вас никакой в последнее время не было. Так должно было случиться, и так случилось. Зря вообще над собой столько лет издевались. Раз он так выбрал, я теперь буду с тобой. Я не соберу вещи и не уйду. Я тебя не предам, не оставлю, не променяю. Ты замечательный, ты прекрасный, изумительный человек. Я тебя люблю. Давай будем вместе.

Тут он обычно начинал Фая целовать, и Фай во многом с ним соглашался. Фай удивлялся, до чего же ему, оказывается, не хватало в жизни обыкновенного человеческого тепла. И понимания - без подначек, насмешек, капризов. Чтобы спать обнявшись, чтобы держаться за руки, чтобы желать друг другу доброй ночи и доброго утра. Разве мог Фай неделю назад хотя бы предположить, что найдет подобное счастье с верхним? Да никогда. А с Маленьким Ли действительно в последнее время отношения складывались очень неудачно. Тот всегда находил, на что обидеться, к чему придраться, и, сколько бы Фай ни терпел его выверты, лучше от этого не становилось. Сеймур – красивый, умный, спокойный и понимающий, идеальный во всем, каким и должен быть настоящий верхний таю – казался Фаю полной противоположностью. И совершенством. Фай во многом пересмотрел свое отношение к верхним. С Сеймуром Саном было очень хорошо. Кроме всего, он был нужен. И наплевать, что он верхний. Нету теперь Верхнего мира и Нижнего. Сейчас Тай один единственный. Ли волен был бросить Фая. Но бросать мир Тай никому не было позволено.

Фай даже не подумал искать беглецов и посылать на Круглый амфибию. Взрослые люди. Одумаются – сами вернутся.

За три оставшихся до прибытия «Летящей» дня Сеймур Сан почти привел Фая в состояние работоспособности и адекватной реакции на окружающее.

Категорически не мог осознать Фай одного единственного: как он сам дошел до точки бифуркации в собственной судьбе таким образом, что не уловил предпосылок и не сделал вовремя выводов. В общем, Фай был бы счастлив, если б не был так несчастлив. Или наоборот, – сейчас пока сложно было разобрать. Он доверился Сеймуру больше, чем должен был открывать верхнему. Тот слушал внимательно, опять взял Фая за руку и ответил только: «Ли не был так прост, как тебе казалось. Когда ты успокоишься, я расскажу тебе подробнее». На этом они тему закрыли. Фаю надо было думать, что делать с арестованными. Увези он их на Бенеруф – и за их жизни никто не поручится, даже Сеймур Сан. Там свои правила и свой закон. Верхних таю в экспедиции три тысячи триста человек, против семисот нижних. Еще, чего доброго, и тем, кто не виноват, достанется. Отпустить их – и сразу станет ясно, что Фай боится Донга, и что всем таю можно продолжать чудить и безобразничать в любом направлении. Глядишь, Фай сам окажется в дезинфекционной камере. Не надо этого. Держать их под замком долго – опасно. Однажды Донг найдет способ выбраться. Он уже искал пути наружу, переговариваясь с теми, кто его охранял. На счастье, люди были верные и достаточно Фаем напуганные. Первым делом они сообщили Фаю, а Сеймур Сан, исполняя его обязанности, принял меры.

Слегка придя в себя, Фай вспомнил, что оставил Дину спутниковый коммуникатор – еще давно, когда они вдвоем топили армию внутренних обитателей в темных водах Шоша. Утром искать Дина оказалось бесполезно. Днем Дин взял коммуникатор на втором вызове. Спутники не всегда располагались удобно, поэтому поговорить надо было успеть в четко заданный интервал времени. Фай коротко изложил проблему, выпустив имена. Дин сказал ему, чтоб Фай не шифровался, дело уже ему известно во всех деталях. Фая передернуло. Он попросил совета. Дин спросил, какие гарантии Фай предоставит на соблюдение таргских законов со своей стороны и со стороны других таю. Фай спросил, какие гарантии предоставит Дин на сохранение пленникам жизни. Дин сказал, что речь идет не о пленниках, а о преступниках. Но другого выхода, кроме как переговорить с государем, попросту нет. Фай помялся, но надо было соглашаться. «Летящая» уже показалась на горизонте.

Дин сам вышел на связь через четыре часа, когда разгрузка трюмов шла полным ходом.

– Невольничий рынок в Северном Икте, – сказал Первый министр без предисловий. – Самое милосердное, что можно подобрать. Сначала суд в Столице, но это быстро. Затем клеймо на спину, на корабль, и на продажу. Но, по крайней мере, будут жить. У хороших хозяев – даже неплохо.

В центральных и северных провинциях торговли рабами не существовало. На островах тоже, хотя Островному Дому разрешено было приобретать и использовать рабов. Невольничьими рынками Диамира и Дартаикта Фай никогда не интересовался. Но нужно было делать шаг. Исправлять чужие грехи за счет собственной совести. Наверняка рынок лучше, чем казнь в Таргене или растерзание верхними на Бенеруфе.

– Сегодня я отправляю их в Столицу, – решился он. – Я не палач и не судья. Коль скоро мы приняли подданство империи и обязались соблюдать ее законы, пусть будет так. Доверяюсь твоим словам. Пообещай мне, Дин, что они будут жить.

– Я говорил с государем, – уверил Дин Фая. – Они будут жить. Он не станет вмешиваться в расследование. Если твои ребятки доедут до суда в полном порядке и признают свою вину – сможешь вернуться в Столицу. Может, он тебя и простит.

– Дин… – Фай замялся. – Расскажи мне про Лала. Что с ним?

– Не уверен, что уполномочен делать официальные заявления.

– А все-таки… Мне это нужно знать. Я теперь зависим от этой информации. И от его благополучия.

– Думаю, ваш полковник службы безопасности – наша новая государыня, и дело это уже решенное. Утешил?

– А что сам без радости в голосе?

– Кое в чем я тебя теперь понимаю.

– Подожди-ка. А если таю в Столице своей вины не признают?

– Пообещай им что-нибудь, чтоб признали. Кнута на Лобной площади, например. Каторги. Или отправь без переводчика. Сколько у тебя арестованных?

– Тринадцать. Я, наверное, сам поеду за переводчика, – сказал Фай. – Путных переводчиков у меня не осталось.

– Ну, приедешь – и поговорим, – закончил разговор Дин. – Я выпишу вам разрешение на тридцать пять человек. Большого Улья вам уже не дадут. Жить будете на Гранитном острове, в бывшем арданском посольстве. Там хорошие подвалы.

Фай подумал немного. Дело ему, кажется, предстояло тяжелое. Но он решил рискнуть еще раз. Не то, чтобы он спешил перед государем оправдаться. Просто камень на душе лежал очень тяжелый. Еще он тайно надеялся встретить в Столице Маленького Ли и хотя бы попытаться поговорить с ним. Куда еще было Ли отправиться, кроме Столицы? Он и мест-то других здесь не знал.

– Если хочешь встретиться с Лалом, едем со мной, – сказал Фай Сеймуру Сану. Сейчас, с прибытием бывшего посольства обратно на Бо, Фаю было кого оставить следить за порядком вместо себя.

Но капитан Глаар отказался брать новых пассажиров и возвращаться в Столицу. У него был уже оплаченный фрахт на главном ходжерском острове Джел. Пришлось ждать лодок с Круглого, чтоб связаться со следующим островом, Поворотным, и через фрахтовую контору заказать там другой корабль. На этот раз уж точно таргский.

Глава 7

* * *

Когда господин Дин был выселен из внутренних покоев, государь подвел Лала к зеркальной стене в ванной комнате за бывшей спальней министра, поскольку других больших зеркал в покоях не было, и спросил:

– Кто сказал тебе, что таю хорошо, а полулюди плохо? Кто сказал тебе, что ты создан для войны, а не для любви? Мне ничего не стоит разубедить тебя.

– Вылези из моей головы, – отвечал ему Лал.

– Хорошо, – государь снял с его запястья браслет-переводчик. – Тогда учись говорить по-таргски.

Лал улыбнулся ему в зеркале. Они хорошо смотрелись рядом. Одного роста, оба черноволосые и темноглазые, оба с очень светлой, не привыкшей к солнечному свету кожей, оба с белой ровной улыбкой, и с одинаковыми именами – Александр Лаллем, Александр Джел. Улыбка у Лала получилась холодной. Такой улыбкой люди дают понять, что презирают слова и не верят в них. Государь сказал Лалу что-то еще. Повернул его к себе лицом и повторил. Теперь Лал его не понимал. Он пожал плечами.

– Мне нравится твоя музыка, – сказал он.

Теперь государь развел руками и показал Лалу браслет. Либо браслет и музыка, либо выбирай, очевидно, говорил он. Ну что ж, пусть будет тишина. Лалу совсем не хотелось зависимости. Он уже глотнул свежего воздуха на балконе, и, если правда все то, что рассказывают о жизни на настоящей планете убогие нижние братья, то здесь должно быть очень и очень неплохо. И перспектива провести счастливую жизнь за золотой клеткой балкона внутренних покоев Лала отчего-то не прельщала.

Лал понемногу вставал в полный рост. Государь очень нравился ему. Это было что-то вроде помешательства, Лал надеялся, что временного. Когда он был рядом, Лал видел вот что: этого человека ему не переупрямить, не затмить, не задавить силой воли. Никогда. Бесполезно даже и пытаться. Там, изнутри добрых теплых глаз изредка вдруг проглядывало что-то жуткое. Безграничная власть. Единоличная власть, которая командованию Верхнего мира Тай даже и не снилась. Стоять за чьей-то спиной и находиться в чьей-то власти, увидев хоть краем глаза, что такое эта планета, Лал уже не хотел. Добрый-то Хозяин был добрый, да по-своему. Что такое счастье в его понимании, Лал тоже не знал. В разговорах на расстоянии он против государя вполне мог заедаться, спорить, отвечать, прикрываясь грубой солдатской маской. Но стоило тому подойти ближе, чем на метр, Лал умолкал и безотчетно позволял распоряжаться собой, как куклой. Даже без браслета. Влечение было неуправляемо и такое дело никуда не годилось. Если это продолжится, то зайдет так далеко, что точка возврата для Лала останется позади. Много лет назад он дал себе обещание не заводить больше в сердце новых привязанностей. Потому, что больно, когда они рвутся. Однажды он уже сдуру и по молодости любил, все очень плохо кончилось. Сколько можно начинать жизнь с начала? Вчера, сегодня. Этого достаточно. Сегодня – в последний раз. И все будет не так, как вчера. Не по воле обстоятельств. На этот раз Лал выберет, проверит и решит свою судьбу сам.

* * *

С севера, от армии, возглавляемой царевичем Ша, приходили только хорошие вести. У мальчика был талант полководца. Так, по крайней мере, утверждали сопровождавшие его в походе против захватчиков офицеры Военной Академии и государевы военные советники. Может, льстили, может быть, нет. По крайней мере, успехи Северная армия под его командованием делала значительные. Ша сумел соединить и восстановить разделенные противником таргские силы, и армия сейчас воевала в оба крыла, а не по отдельности, как раньше. Он отправил обратно в Столицу прибывшее оттуда пешее подкрепление, сказав, что городские мальчики ему в лесах и болотах не нужны. Как будто сам он мальчик лесной или болотный. Оставил при себе только чистопородных воинов – таргов из центральных и северных провинций. Те были заинтересованы в победе кровно и шкурно. У них были поместья на растоптанном саврами и внутренними обитателями таргском Севере. Здесь лежали их земли, жили или уже были убиты их родственники, сожжены их деревни, истреблены или переманены в стан мятежа их крестьяне и ремесленники. Северная армия всего в двадцать тысяч сабель, неполных двенадцать в Правом, восемь с половиной в Левом Крыле, успешно шла по пяткам отступающему, когда-то пятидесятитысячному войску царевича Галахара, ныне рассеявшемуся, наполовину потопшему во взбунтовавшемся Шоше, еще на пути туда разграбившему земли, по которым две декады спустя ему пришлось возвращаться, и теперь бросавшему по обочинам дорог неподъемную добычу. Вели имперскую армию два смелых мальчишки – восемнадцати и девятнадцати лет. Во главе Правого Крыла царевич Ша. Во главе Левого – новый хозяин Северной Агиллеи, кир Джуджелар Волк, который после возвращения из Столицы запрещал называть себя Волком. Бывало, что они взашей выгоняли умудренных возрастом военных советников из штабных шатров. Бывало, самолично вспарывали животы предателям и рубили головы шпионам. Но они не ссорились между собой. Люди говорили, будто они побратались кровью после первого же сражения на безымянном заболоченном лугу в верховьях Шоша, когда армия князя Внутренней Области еще не была измотана погоней и собиралась огрызнуться в полный голос.

– Ты стенка на стенку с ребятами дрался когда-нибудь? – спросил один молодой полководец другого, когда они ночью стояли над картой местности.

– Нет, – покачал головой царевич Ша.

– Смотри. Вот здесь болото, здесь и здесь. Так они строятся… – разведка уже донесла им порядок построений в противном лагере, а военные советники помогли упорядочить полученные сведения, объяснив, как будет выглядеть фронт, согласно саврским военным традициям. – Здесь у них, по-видимому, резерв. Место неудачное – дорога на северо-восток между топями их единственный путь к отступлению…

Место для битвы выбрали савры и князь Внутренней Области. Они же предложили принять бой. Выбирать было особенно негде, кругом сырая земля и торфяники. Единственная встреченная на пути широкая, длинная и относительно сухая луговина меж трех топей и непроходимой стены леса, более или менее похожая на поле для сражения, но негодная по сути, выглядела лучше, чем была на самом деле. По краям ограниченная топкой черной жижей, она годилась для наступления конницы лишь по центру, а оба войска состояли преимущественно из легкой кавалерии. По левому краю этой луговины шла широкая и грязная дорога, по которой войско внутренних обитателей прошло в Тарген, и по которой оно сейчас уходило из Таргена.

Сейчас внутренние обитатели встали лагерем на сухой подкове, на подъеме луга, болотами закрыв самим себе пути к отступлению. Может быть, сознательно, потому что князь подозревал, что его мокрое, едва спасшееся от наводнения войско может побежать перед лицом свежих и злых, только что прибывших по морю из центральных областей страны таргов. Оба войска были неполными. Треть внутренних обитателей уже успела отступить по грязной дороге. К таргам же прибыли не все подкрепления. Левое крыло было совершенно разукомплектовано и местные полководцы, привыкшие выстраивать боевой порядок по шаблону и линейке, находились в сильном недоумении, как им поступить, если их левый фланг, долженствующий противостоять лучшим и отборным частям савров, воюющих у внутреннего князя на правом, наполовину пуст. У противника было около двадцати тысяч воинов, из них только четыре тысячи пехоты и пятьсот наемных реннских стрелков. У таргов стрелков не было вовсе, а пехоты из тринадцати тысяч общей численности войска – всего около полутора тысяч.

– Лошадей седлать, не дожидаясь зари, пока темно, – распорядился кир Джуджелар. – Сюда, на островок, пошлем в лодках человек сорок с факелами, пусть они распределят их ровно, зажгут и быстро уплывают. Это будет наша пехота, и пусть думают о ней, что хотят. Нельзя с самого начала дать понять, что нас почти вполовину меньше.

– Но это нечестный ход, – попробовал встрять один из военных советников.

– А убивать мою беременную тетку, по-вашему, был честный ход? – спокойно спросил кир Джуджелар.

– Здесь плохая местность, нет ни одного холма, чтобы правильно расположить ставку, – посетовал другой военный советник.

Кир Джуджелар только посмотрел на него удивленным взглядом. Какой в болоте, к бесам, холм? Какая ставка?..

– Дорога для планомерного отступления у них есть. Здесь, между трясинами. Но она узка для панического бегства, – снова обратился он к царевичу и ткнул пальцем в карту. – Она у них ближе к правому флангу, и они постепенно уходят по ней все это время.

– Князь Внутренней Области не держит при себе тех, кто не хочет сражаться, – кивнул царевич. – Не любит трусов – так говорят.

– Или бережет силы на следующий раз, – пожал плечами Джу.

– Надеется на численное превосходство, – добавил по сию пору молчавший тысячник Правого Крыла, кир Негор. – Если бы здесь было, где нам подождать, через два дня их осталось бы столько же, сколько нас сейчас, а нас бы стало больше…

– Их отборные части стоят на правом фланге, – наконец-то по делу подали голос советники. – Нам следует выставить против их правого фланга ударную колонну.

– Которая благополучно потопнет в грязи и болоте, – кивнул царевич Ша.

Он закрыл карту чистым листом бумаги, и по краю нарисовал болота и построение вражеского войска. Савры и внутренние обитатели воевали в линию, равномерным фронтом, конницу ставили спереди пехоты, но на правом фланге традиционно стояли лучшие ударные части. Тарги воевали зеркально, иногда усиливая основное направление большей глубиной строя. Кир Джуджелар пририсовал грязную дорогу и сделал стрелку на отход внутренних обитателей.

– Нам надо только, чтобы они побежали, – сказал он. – А вот сюда… – он пририсовал стрелку обратно в Тарген, – им бежать незачем. Что они там встретят? Наш обоз? Наши подкрепления? Наш резерв? Нажать надо здесь…

Первоначальную расстановку собственных боевых порядков перерисовали раз семь, споря и перестраивая ударную колонну то влево, то в центр, опасаясь болотин, то обратно вправо, пока, наконец, не получился широкий косой клин с кривыми надписями “кони”, “люди”, “болото” и “лес”, в сорок шеренг глубиной максимально, четыре минимально и шириной по фронту в тысячу всадников. Бить этот неровный клин должен был, сместившись от центра ближе к левому флангу противника, потом развернуться плечом, и додавить к отходной грязной дороге и болотам. Таким образом надеялись избежать обходного маневра и попадания врага в тыл. Чтобы повернуть саврские части в нужном направлении, оставили в резерве пехоту и полторы тысячи всадников.

– Но так же нельзя, – стонали советники. – Клином нужно строить конницу против крестьянского ополчения, а не против саврских всадников… Они обойдут… Они разрежут…

– А по-другому мы увязнем в тине, – отказывались юные военачальники. – Какая атака по флангу, когда там на лодке впору плыть, а не конем скакать?

– Ну, не знаем, что из этого получится. Очень рискованно… Мы незамедлительно напишем государю, что не советовали вам, что вы нас не послушали… – отвечали советники.

Но все получилось. В утреннем тумане клин рассеял внутренних обитателей, как брошенный камень разгоняет стаю галок на помойке. Пехота их, заметив такое дело, сама попрыгала в болото, саврская конница неожиданно легко для себя проскакала по грязной дороге, однако разогнаться для хорошего удара на кислой и скользкой почве не смогла, напоролась на резерв и частокол, из-за недостатка скорости не проломила там обороны, попала лошадьми на копья и рогатки, и приняла резервных за еще одно десятитысячное войско. Савры вовремя сообразили, что остальной армии как единой силы уже не существует, развернуться по кругу и зайти в тыл не смогли или не захотели, снова вернулись на грязную дорогу и поскакали по ней домой, в Савр-Шаддат, оставив около трехсот человек убитыми и опрокинув по пути собственный резерв внутренних обитателей в болото. Потери в остальной армии внутреннего князя были значительно серьезнее. Тарги зажали противника в угол с узким горлом грязной дороги у края. Возникла паника и давка. Верные кони, недавно выносившие хозяев из бурлящего шошского потопа, сейчас отказывались идти в трясину, с визгом скидывали всадников в черный кисель почвы и втаптывали в грязь.

В половину стражи все было кончено. Пленных тарги не брали. За теми, кто уползал в болото, не гнались.

* * *

Несколькими днями позже Дин застал государя за очень странным занятием. То, что император Аджаннар в последние дни снова потерял интерес к обязанностям Справедливого Государя, было еще ничего. То, что Железный Имин, назначенный в дни неудавшегося переворота начальником Тайной Стражи взамен спившегося с круга Домового, отказался от поста и уехал домой, в Лиларос, тоже понятно. То, что вместо него прибыл человек, с одной стороны, новый для Столицы, а, с другой, хорошо известный Дину – арданский проконсул Мем Имирин, еще недавно правая рука генерал-губернатора – закономерно вполне. Но вот какого беса они с государем сидели сейчас под пальмами в зимнем саду и в две лютни и в два голоса выводили жуткую песню арданских галерников, называвшуюся «Никогда», а новый начальник личной охраны государя, личность совершенно уж темная, некто Халис Верзила, отстукивал им ритм по оплетенному крашеным тростником цветочному горшку? Причем, исполнение было ну очень проникновенное, с чувством и душой. Закрой глаза – увидишь прикованных к веслам рабов на боевой галере, услышишь хрип, стон и отсчитывающий ритм барабан. Увидишь так, как это выглядит снизу, под настилом палубы, а не сверху, где по ветру красиво струятся красно-черно-золотые стяги с арданским девизом «Меч и бич». Дин ничего не имел против пения. Ему не нравилось только присутствие арданских галерников в императорской резиденции. Кто такой Халис Верзила? Откуда он явился? Даже Дин, у которого информация была про всех и вся при дворе, ничего о нем не знал. Хотелось бы думать, что не с Бенеруфа… У кого-то из исполнителей от чрезмерного усердия со звоном лопнула струна. На рынке Диамира или Дартаикта в базарный день это трио, несомненно, имело бы большой успех…

Дин взял на себя смелость нарушить их выступление и вышел из-за обвитой пестрым плющом решетки.

– Дин! – обрадовался новый начальник Тайной Стражи. Будто и не ждал, что обнаружит в этом государстве Первого министра. – Дружище! Ты изменился.

Обрадовал, ага. Пятнадцать лет, между прочим, с той поры прошло. Дин поклонился вначале государю, потом придирчиво оглядел поднявшегося во весь свой огромный рост арданского проконсула.

– А ты все такой же, – сказал он. – Человек-башня. Задавишь пальцем и не заметишь…

– Замечу, замечу, – засмеялся господин Мем.

– Ну, вы тут поговорите, – произнес государь, смотав с колка испорченную струну и отложив лютню. – А мы пойдем.

Вообще-то Дин шел к государю. Но теперь заметил невдалеке и новую государыню. В Ман Мираре и в Царском Городе она носила женское платье, причем, довольно откровенное, все, чем можно похвастаться – напоказ. Разговоры среди придворных и челяди уже давно сводились исключительно к тому, какая у нее роскошная грудь, точеные плечи, тонкая талия, стройные ноги, и какая же она при всем этом великолепии неподражаемая стерва. А ей, похоже, нравилось себя представлять во всем блеске. Плечи и голову она не накрывала. Вместо этого придворный парикмахер укладывал ей в волосы венок из живых цветов, подкрашенных золотым лаком и блестками. Но Дин узнал, что гардероб ей шьют и женский, и мужской одновременно. Свадьбы с государем у них еще не было. Дин называл бенеруфскую красавицу государыней по собственной, уже утвердившейся привычке, а многие другие – потому, что искренне считали ее той самой государыней, которая стала женой Аджаннара за один вечер до неудавшегося переворота и сгинула в сумятице смутных дней. Для многих – бесследно. Государь этим слухам не препятствовал. Похоже, такое общественное мнение его полностью устраивало.

Категорически недовольных нашлось немного. В первую очередь, конечно, госпожа Шер Шерилар, старшая наставница государевых наложниц, два дня назад отстраненная от должности за то, что никак не могла угомониться, вовремя закрыть рот, и всюду подсылавшая с тайными записками своего пса. Дело решило столкновение лицом к лицу новой государыни и старшей наставницы государевых наложниц на смотровой площадке возле одного из садовых павильонов Царского Города.

Государь был занят в официальной церемонии, новая государыня гуляла, держа приданную ей свиту от себя на расстоянии. Дину потом рассказали, что Шер, в принципе, умевшая быть дипломатичной и осторожной, слегка сбилась с придворной линии поведения и решила выяснить отношения всерьез и до точки. Новая государыня по-таргски знала очень плохо, и ничего из сказанного ей не поняла. А, поскольку она при этом умела смотреть так, что человек обращался в бегство от одного ее взгляда, то подобная ее реакция на горячий монолог госпожой Шер Шерилар была воспринята как сильно недружественная. При этом госпожа Шерилар тоже была не из пугливых. Увидав, что все ее доводы разбиваются о ледяное нежелание понимать, как волна о прибрежный камень, она уперла руки в бока и еще раз попыталась доказать свои права на государя перед всякими залетными б… то есть, птицами. Государыня отвечала ей два непонятных, но, судя по интонации, несомненно грубых слова, отвернулась и пошла. Госпожа Шерилар ухватила ее за рукав и хотела, кажется, вцепиться ногтями в лицо, но получила такую затрещину, от которой перелетела через розовый куст и изорвала юбки. А большой остроухий пес, кинувшийся на защиту хозяйки, в мгновение ока был схвачен за горло и осажен о бордюрный камень площадки почитай, что намертво. Даже телохранители не успели подбежать и вмешаться ни с той стороны, ни с другой. Новая государыня сама дралась, как солдат, и женщина перед ней или мужчина, для нее не имело значения. Через десятую часть стражи госпожу Шерилар попросили из Царского Города и из Столицы. Не помогло ей ни то, что она валялась потом в ногах у государя, ни то, что с плачем целовала туфельки своей обидчицы (та только брезгливо оттолкнула ее носком туфли прочь). Все одно – выгнали.

Другими недовольными были родственники бывшей государыни Яати, сгоряча заявившие, что отныне резервы банка «Купеческий союз» для затыкания дыр в государственной казне закрыты на двойной эгиросский замок. С ними было еще проще. Их только попросили освободить здания, занимаемые банком на Гранитном острове и переехать куда-нибудь в Парфенор или Агиллею. Их даже из Таргена не гнали, всего лишь с Гранитного. Впрочем, их извинения за проявленную горячность не сразу, но были приняты, и комплекс банковских зданий с собственной пристанью на Гранитном, хоть со скрипом и доплатой, все же остался за ними; государыней Яати пожертвовать им оказалось проще.

Условно недовольных, таких, например, как сам Дин, или как кир Хагиннор Джел, было больше. Но они не торопились проявить свое недовольство. Сначала надо было посмотреть, что с того выйдет, а потом уж заявлять государю свое «я же вас предупреждал! отчего вы мне не вняли?» Как написано в одной старой мудрой книге: «Для всякого дела нужнее всего терпение»…

Обстановка в Ман Мираре и Царском Городе быстро и заметно менялась. Дин хотел того переворота? Он его практически и получил. К власти приходили новые люди, и он сам – первый из них. Государь рвал с прежней жизнью и начинал новую. В новом окружении.

Проводив государя и государыню взглядом, Дин снова повернулся к господину Мему. Тот, тоже глядя вслед удаляющейся паре и начальнику их телохранителей, наигрывал что-то приятное на лютне. Мем Имирин был из семьи богатых купцов, закончил, как и Дин, лицей Каменных Пристаней, сразу уехал в Ардан вместе с киром Хагиннором, и там его карьера стремительно взлетела вверх. Зная, какой человек сам кир Хагиннор и каковы его требования к людям, нельзя было сказать, что незаслуженно. Дураки и бездельники при нем не продвигались. Кроме этого господин Мем славился необыкновенной физической силой и пользовался большим успехом у женщин. Кожа у него почти дочерна загорела на южном солнце, черты лица были крупные, не сказать, чтобы породистые, но правильные, а глаза неожиданно светлые для потемневшего лица, серебряно-серые, с насмешливым прищуром. Господин Мем вообще легко смеялся, чем часто вводил беседующих с ним в заблуждение – его, огромного и смешливого, принимали за простака, добряка и увальня. И очень на этом ложном впечатлении обжигались.

– Как жизнь в Ардане? – задал дежурный вопрос Дин.

– Жарко, – так же предсказуемо отвечал Мем. И кивнул вслед государю: – Кто такой?

– Э-э… – Дин чуть не спросил “который?” Что-то он туго соображать стал в последнее время. – Новый начальник охраны из Царского Города?..

– Ну да.

– Понятия не имею. По твоему ведомству узнать проще всего, – ухмыльнулся Дин. – Что ж ты не позаботился?

– Позабочусь. Завтра узнаем.

– Меня не забудь поставить в известность. Я тоже хочу подробностей.

– Мужик, вроде, толковый. – Господин Мем прищурился. – Но скрытный. Галерные песни знает…

– Государь тоже галерные песни знает, – сказал Дин.

– Государя я научил.

– А тебя кто научил?

– Я, друг мой, четыре года галерным флотом командовал.

– Чего мы здесь стоим? – сказал Дин. – Идти обедать пора.

– Если б ты мне еще сказал, чего я вообще сюда приехал… – Мем все смотрел и смотрел в ту сторону, куда ушел государь. – Песни петь, что ли? Или просто так – показаться?.. Ты не обижайся, но я пока приглашений отобедать в Столице ни от кого не принимаю. Это ведь не приказ, господин Первый министр? Нет? Ну и хорошо. Потом как-нибудь. Позже. Сначала мне осмотреться надо.

Широко улыбнувшись на прощание и перехватив белую с травчатой росписью энленскую лютню, начальник Тайной Стражи двинулся в сторону оранжерей, где девушки из прислуги срезали цветы для букетов. Через некоторое время Дин с галереи второго этажа имел удовольствие наблюдать, как миловидные садовницы, раскрасневшись, отплясывают вокруг него какой-то деревенский танец, стуча под музыку каблуками и хлопая в ладоши. У Мема с детства была такая способность – хороводить вокруг себя девиц, сумасшедших и сыщиков Тайной Стражи. Бог даст, ему нелегкая работка в Столице придется по плечу. Знает ли он уже про то, что зачинщиком несостоявшегося переворота был Дин? Знает ли, что государь Дина простил? Что ему вообще известно?.. А на лютне играл и пел Мем очень даже хорошо. Не каждый придворный музыкант так умеет. И девки от него млеют и тают прямо на глазах…

Глава 8

* * *

В первый же вечер, когда спальня напротив освободилась, Лал попросился туда. Не то, чтобы ему неприятно было жить в одной комнате и спать в одной постели, пусть и под другим одеялом. Просто он пока не видел смысла. Здоровье его поправилось, а всего остального он боялся. По многим причинам. Во-первых, не следовало начинать то, в необходимости и в закономерности чего не уверен. Во-вторых, Враг вынул у него из-под кожи на предплечье капсулу с контрацептивом и сказал, что потерял ее. Только этого Лалу не хватало. В-третьих, Враг сам Лала как будто бы стеснялся. Это было труднообъяснимо и несколько странно, учитывая хоть и одностороннюю, но доверительность их отношений, и Лал это видел и чувствовал очень четко. Так что не только Лалу надо было преодолевать себя.

Не очень ему понравилось и то, что Враг без разговоров прогнал женщину, с которой, как потом Лалу стало известно, прожил шестнадцать или семнадцать лет. Когда Лал залепил по физиономии какой-то разъяренной рыжей фурии, налетевшей на него в саду, он не знал, с кем имеет дело и чего от него хотят, кроме как выцарапать ему глаза. Если бы он разобрался в ситуации, он повел бы себя по-другому. Легкость и простота, с которой государь удалил фурию за пределы собственных дворцов и садов, Лала поразила. Хотя, не ему судить. В таком деле он и сам был грешен. Его второй семейный партнер, данный ему на экспедицию, был изгнан самим Лалом так же просто и легко. Но Лал прожил с Нэлем всего четыре с половиной года, так и не найдя ничего общего между собой и смазливым и глупеньким нижним таю. К тому же, выбора для Лала в то время не существовало. Генетическая совместимость – вот все, что нужно верхнему для брака. А Враг?.. Половина жизни в никуда. При широчайшем выборе возможностей и полном отсутствии генетически обусловленных ограничений. Почему?.. Или мир здесь так устроен? Что все делается легко и просто. Просто прогнать старого друга. Просто взять совершенно чужого, опасного человека и прижать к себе… Хотя, нет. Второе Врагу вовсе не просто далось. Временами ему было еще хуже и тяжелей, чем самому Лалу. И это тоже Лал видел. Отчего тогда с рыжей он так поступил? Он же не себе жизнь перечеркнул, а ей. Значит, прогнать человека здесь, все-таки, проще, чем приблизить?..

Мир удивлял. Он был очень красивый, яркий и очень… огромный, что ли. Лал помнил собственный ужас, когда впервые после извечного заключения в коридоры и кластеры орбитальных баз и корабля «Золотой Дракон» он выбрался на дикие и голые равнины Бенеруфа. Тогда, в первый раз, от открывшегося перед ним вида и от внезапного понимания, что сам он является частью этого бескрайнего пространства, мельчайшей песчинкой на нем, Лал едва не потерял сознание. Привыкал к открытому пространству он долго. Все таю, и верхние, и даже нижние, поначалу испытывали перед планетой страх. У некоторых он так и не прошел. Лал себя заставил не бояться. Ему нужно было работать, не отвлекаясь на внешние детали. Но там, на Бенеруфе, пространство было не такое, как здесь. Оно везде было одинаковым. Желтым, серым, иногда красновато-коричневым, иногда всхолмленным, иногда гористым, но за холмами и горами опять лежала такая же равнина и такие же ущелья, как везде, а потом опять холмы и равнины, горы и ущелья, одинаковые до неразличимости. Впечатлениями Бенеруф не баловал. Здесь же, на Та Билане, за каждой кочкой или ручьем лежало открытие. Окультуренное или дикое, но все равно отличное от прочих. И здесь не было страшно. От взгляда вокруг захватывало дух совсем по иным причинам. Лал прекрасно себя чувствовал именно в этом мире. И его очень устраивало, что Хозяин мира не требует с него возврата каких-то долгов или исполнения обещаний. Обиделся ли Хозяин на Лала за то, что тот ушел? Скорее да, чем нет. Но вида старался не показывать.

Зато Лалу одному и в отдельной спальне стали сниться неприятности. Иногда нереальные, но все равно оставляющие тяжелый осадок после пробуждения. Какой-то неясный бунт на «Золотом Драконе», например, или вторжение полулюдей на Бенеруф. А иногда действительные, и от действительности неотличимые, не разобрать, где сон, где явь. Исчезновение орбитальных баз и истерика по этому поводу, закаченная верхними. Землетрясение, обрушившее скалу возле бенеруфской базы. В последнюю ночь был кошмар вообще до крика. Злополучная дезинфекционная камера на острове Бо, и все точно так, как случилось, только держали за руки и волосы взбесившиеся нижние таю не Сеймура Сана, чтоб тот смотрел и запоминал, а Доброго Хозяина. Лал резко сел среди скомканных простынь, даже толком еще не проснувшись. Минуты три дрожал, растирая руками виски и пытаясь прогнать нахлынувшие ощущения из кошмара. Эмоционально его зашкалило совершенно всерьез. Наяву. Даже дыхание не получалось выровнять. Потом не выдержал, скинул одеяло и почти бегом бросился в спальню напротив. Вдвоем он быть не мог. Один тоже. Хотя бы сейчас. Встретились они с Врагом на середине центральной комнаты. Тот ухватил Лала за плечи и спросил на языке таю:

– Что случилось?

Не дождавшись ответа, подхватил на руки и понес к себе. Там теплым золотистым светом струился ночник. Лал, намертво вцепился во Врага, и, едва стало что-то видно, начал судорожно распутывать завязки у того на воротнике рубахи. Враг намерение понял, сам снял с себя одежду, и одним движением раздел Лала. «Любовь, война… – подумал в тот момент Лал. – Какая разница, кто для чего создан. И на войне можно найти свою любовь. И из любви можно сделать войну, да еще какую…»

Кажется, на следующее утро государь снова проспал утренний доклад. Но теперь уже совсем по другим обстоятельствам.

* * *

Корабль, возвращавший таю в Столицу, оказался более чем примечательным. Капитан беспробудно пил, некоторые матросы с гордостью повествовали, как служили когда-то в пиратском флоте адмирала Римерида, а на борту было полным-полно крыс. Хорошо, хоть выправилась погода и с ветром повезло, а то неизвестно, как это корыто держалось бы на плаву в шторм. Впрочем, помощник у капитана был парень чуть менее пьющий и более толковый, а боцман гонял бывших пиратов так, что взгляд не успевал следить за их перемещениями. Поэтому шла посудина неподражаемыми галсами, но быстро.

Фай очень много думал о том, как ему поступить. Абсолютно правильным не казалось ему ни одно из возможных решений. Он выбрал некоторые шаги, как основную линию. Во-первых, он не порвет отношений с Сеймуром Саном. Даже если Ли вернется. Даже если все слова Сана о любви окажутся ложью. А если Сан согласится, Фай заключит с ним семейный контракт. Потому что так нужно для общего дела и этого хочется лично Фаю. Во-вторых, он оставит виновных на Та Билане, как бы ни перевернулась судьба других нижних таю и его собственная. Вернуть их на Бенеруф равнозначно подписать им смертный приговор. Если им суждено погибнуть, то Фай не желает нести за это ответственность. Тем более, он не желает отвечать своей шкурой за их самоуправство и дикость перед тремя с лишним тысячами таю на Бенеруфе, для которых Лал был олицетворением самоотверженности и верности долгу. В-третьих, никакой амфибии. Они все отправятся в Столицу на обычном корабле. Это даст Фаю время еще раз все обдумать, Доброму Хозяину успокоиться, Лалу выздороветь, а острову Бо восстановить внутренний порядок управления. У таю, оставшихся на Бо, еще были задачи, которые следовало выполнять, и амфибия нужна будет им самим. Они не завершили обследование первой экспедиции мира Тай к Та Билану – упавшего в приполярной области корабля “Летучий Змей”. И, если им что-то кажется неверным в поведении Фая, пусть снова слетают туда и убедятся, что с чужаками здесь не шутят. Пока известен единственный способ добиться здесь чего-то – безусловное подчинение. Та Билан – чужой мир. Не таю здесь решать даже собственные судьбы.

Потом Фай сделал еще одну вещь, которую давно подготовил. У него самого и кое у кого из таю была городская одежда, привезенная с материка. Перед тем, как садиться на корабль на Поворотном, он велел купить такую и всем остальным, кто ехал в этот раз в Столицу, кроме арестантов. Теперь таю не были посольством, и не считались даже чужеземцами. Незачем было слишком сильно отличаться и привлекать к себе внимание. Наоборот, раз они прибыли сюда соблюдать законы Тарген Тау Тарсис, значит, нужно делать это во всех подробностях. Отказался переодеваться только Сеймур. Но его Фай и не имел намерения принуждать. На встречу в Порту, как в прошлый приезд, Фай тоже не рассчитывал, хотя связался с Дином и предупредил, что к полудню следующего дня миссия прибудет.

Тем не менее, их встречали. Окованный железом возок с кандалами для тринадцати арестованных, три десятка солдат городской стражи для сопровождения и человек пять тех, кого Фай называл “агенты в штатском” – негласный надзор, люди из Тайной Стражи, наблюдающие за перемещениями издали, не вступая в контакт ни с новоприбывшими, ни с охраной городского порядка. Фай не спешил покинуть борт корабля, стоял на палубе, стиснув зубы. Он знал, что ведет себя жестоко. За одиннадцать дней морского путешествия он ни разу не спустился в трюм и не посмотрел, как там его бывшие подчиненные соседствуют с крысами. Не мог он не понимать и того, что идет сейчас вперед вслепую, на ощупь. С тем, что расположение Доброго Хозяина можно купить ценой полного раскаяния, он смирился и верил в это. Потому что не было ничего другого, во что сейчас ему можно было бы поверить. Теперь, при передаче узников в руки таргского правосудия, Фай даже не смотрел в их сторону. Он знал, что большинство из них растеряны, а некоторые в бешенстве. Но все они были на Бо, когда подписывался документ, удостоверяющий их новое подданство. Формально все было сделано верно. Заслужили – получат. Надо прежде думать, потом действовать. У каждого была своя голова на плечах и своя воля. Неужели они надеялись на безнаказанность? Случись то же самое дома, на Тай, им это совершенно точно не сошло бы с рук.

Гранитный остров был административным центром и миллионного города, и страны в целом. Там располагались Палата Правосудия, Государственный Совет, Торговый Совет, головной комплекс зданий крупнейшего в стране банка “Купеческий союз”, администрация столичного градоправителя, Государственное Казначейство, Военная Академия и множество других, не таких заметных, но не менее важных опорных пунктов управления империей. В свою очередь, центром Гранитного острова являлся так называемый Плац – мощеная гранитными плитами площадь между Палатой Правосудия, двумя Советами и зданием бывшего арданского посольства, которое сегодня превратилось в восемь этажей вспомогательных канцелярий для юридических, военных и казначейских ведомств.

– Ничего себе, – удивился Сеймур Сан, когда портовый обоз достиг Плаца. – А ты мне говоришь, что это дикая планета. Смотри, как здесь все красиво. Отстроено не хуже, чем у вас в Мегаполисе, а то даже и лучше…

Бывшее арданское посольство сверкало на солнце строгими рядами зеркальных стекол в высоких окнах и огромным витражным панно в центре, гигантский холл первого этажа был застелен коврами и блестел полированным мрамором и позолоченной каменной резьбой. Стеклянной бахромой свисали с краев каменных чаш струи фонтанов, а из-за мозаичных дверей распространял привлекательные запахи стилизованный под речные павильоны ресторан. У Фая было с полтора десятка пропусков для различных целей, внутрь, наружу, вверх и вниз, по всем восьми надземным этажам и нескольким подземным. Лошадей, доставивших имущество, охрана просила скорее убрать с Плаца – мол, тут вам не Порт и не Приречье, в старом городе на лошадях не ездят. Где арестованные, Фай еще не знал – тех завели внутрь не с парадного подъезда и отправили не на четвертый этаж, как Фая с товарищами, а в подвал. На сколько этажей здание углубляется вниз, в каменное тело острова, он пока не знал. Много дней на корабле Фай сознательно выдерживал паузу и занимался только тем, что заставлял тех, кто немного умел и тех, кто совсем не умел, учить таргский язык на уровне хотя бы бытового понимания. Теперь он все делал бегом. Покончить быстрее с этими малоприятными делами – вот чего ему больше всего хотелось.

Пока Фай был занят, Сеймур Сан тихонько улизнул из здания на площадь. Его внимание привлек обелиск из блестящего черного камня с тонкой и высокой золотой иглой в навершии. У подножия обелиска лежала черная же плита с вязью золотых букв, осыпанная лепестками живых цветов. Очевидно, Сану захотелось узнать, что означает здесь этот камень. Хорошо, что Фай догадался выглянуть в окно и заметил, что к капитану уже пристает какой-то получеловек, по наличию ожидающей его в сторонке свиты, несомненно, важный. Фай всплеснул руками. Вот так, отведи глаза хоть на секунду – и сразу кто-нибудь начудит. Уж от дисциплинированного Сеймура Сана Фай ожидал неподчинения меньше всего. Он махнул помощнику, чтоб тот проследил за порядком, а сам бросился вниз по лестнице. К счастью, ничего плохого на площади случиться не успело. Когда Фай приблизился, оказалось, что Сеймур Сан с получеловеком мирно беседуют ни о чем, и при этом каждый на своем языке. Кажется, получеловек вообще читал Сану стихи.

– Вот мой друг, он говорит по-таргски, – сказал Сан, завидев Фая. В руках у Сеймура Сана был цветок, лепестки с которого он аккуратно крошил на каменную стелу.

Огромный получеловек сделал к Фаю величественный разворот и поклонился. Очень вежливо, очень, если не сказать – преувеличенно, – учтиво.

– Господин Фай Ли? – полуутвердительно произнес он.

– Да, – кивнул Фай. – Но… я вас не знаю?..

– Не имел чести быть вам представленным, – улыбнулся гигант, блеснув белыми, как сахар, зубами на загорелом лице. Один из зубов, следующий за клыком у него был золотой. – Я Мем Имирин, начальник тайного сыска этой многогрешной страны.

Глаза начальника тайного сыска отчего-то смеялись. Фай прокрутил в голове знакомые ему имена и соответствующие им должности. Нет, господин Мем действительно был ему неизвестен.

– Я меньше декады назад прибыл из Ардана, – объяснил начальник Тайной Стражи свое неприсутствие при дворе параллельно с Фаем. – Но господин Дин мне про вас успел рассказать. Я как раз иду обедать в сиреневый павильон того здания, где вас разместили. Может быть, вы согласитесь составить мне компанию?

– Он зовет нас пообедать вместе, – перевел Фай Сеймуру Сану.

Фай уже узнавал – все павильоны до ночи включительно были заказаны, и максимум, на что сегодня можно было рассчитывать – что чуть попозже в ресторане наберут в корзины еды и отправят на четвертый этаж.

– Кто он такой? – спросил Сеймур Сан.

– Коллега Лала и Донга. Весьма важная птица, насколько я понимаю. Повезло тебе с первым встречным.

– Ну, так пойдем.

– Это неспроста, Сан. С таким человеком здесь случайно встретиться нельзя.

– Тем более, соглашайся.

– Мы принимаем ваше приглашение, – Фай тоже подпустил в глаза лукавую искру – собеседник действительно располагал к тому, чтобы сыграть с ним в эту игру. – Может быть, вы введете нас в общество этих закрытых павильонов, а то запахи там чудесные, но все места на год вперед расписаны? Мы больше двух декад не были в Столице, хотелось бы восстановить о ней приятные впечатления…

С огромным удовольствием новый знакомый станет это делать или вообще без удовольствия, Фая не интересовало. Ему нужно было знать, где Дин, как к нему попасть на разговор, минуя спутниковый коммуникатор, о чем думает государь и что с Лалом. На часть вопросов господин Мем ответил так, что Фаю почти не пришлось задавать вопросы. Государь третьего дня уехал на север к войскам. Новая государыня с ним. Новая государыня? Неужели не знаете, кто она? Ну, как же. Знаете. Обязательно знаете. Вы сами ее в Ман Мирар и привезли…

Фай проглотил новость, почти не подавившись. Они уже сидели на мягких диванах подле роскошно накрытого обеденного стола. Сиреневый павильон был просторным, от прочих мерно гудящих разговорами и звенящих столовыми приборами павильонов ресторана его отделяли занавеси из нанизанных на нитки костяных бус. Блюд на столе было явно больше, чем можно съесть троим. Вероятно, ждали еще кого-то. И этот кто-то не замедлил появиться. Сухо застучали костяшки занавеси, Дин обошел диван, где сидел Фай, перегнулся через спинку и поцеловал обернувшегося к нему Фая в щеку.

– Фай, радость моя, – сказал он. – Хорошо выглядишь. Таргская одежда тебе идет.

Фай скромно потупил глаза и поправил бархатные рукава вышитого мелким шелковым стежком темно-красного ходжерского кафтана. Щеки у Фая, наверное, покраснели под стать материи. Что будешь делать, господин министр ведет себя, как привык. То за пазуху полезет, то целоваться. Фай мельком глянул на Сеймура Сана. Тот изучал новоприбывшего с неподдельным интересом, но без злости или досады.

– Это Первый министр Дин, – объяснил Фай. – Мы давно знакомы, ты знаешь, я рассказывал…

Сан улыбнулся и сказал по-таргски: “Здравствуйте”. Дин двумя ладонями взял протянутую ему руку и поклонился. В отличие от Сана, Фая кольнула ревность. “Здоровается, как с женщиной”, – подумал он.

– Капитан Сеймур Сан, командир базы “Золотой Дракон”, – представил своего спутника Фай.

Все еще раз друг другу поулыбались, а потом пошел разговор, в течение которого Фаю рта почти не пришлось раскрыть.

– Не ты один в странном положении, – рассказал Фаю Дин. – Мы все в некой мере чувствуем себя не то одураченными, не то обиженными, не то совершенно неинформированными о чем-то важном, не знаю даже, как сказать и как к этому относиться. Уж услугу вы, таю, нам оказали, так услугу. Зато государь доволен. У него война на Севере, у него неспокойно в Столице и в провинциях – хоть беспорядки и не очень явные, но разве можно ожидать, что города, чуть не взбунтовавшись, в одну стражу, как ни в чем ни бывало, осядут обратно на дно? Муть и тина плавают посейчас. У меня нет половины министров в кабинете, кого убили, кто сбежал. Он никого мне не назначает, вот, кроме господина Мема, и я сам тащу на себе воз и политики, и экономики, и социального благополучия, и дворцовых церемоний, и всяких прочих радостей, как в новогоднем пироге. Да, он мне сделал подарок, вылечил сердце. Но это же не значит, что я теперь полностью буду вместо всех, включая его самого. Это непосильно. Я попросту не успеваю…

– Возят, друг мой, на том, кто везёт, – сделал веское примечание господин Мем.

– Пока он копыта не откинет, – кивнул на его реплику Дин. – У государя любовь. Всерьез и надолго. Я консультировался по этому вопросу с киром Хагиннором Джелом, он рассказал мне, что с государем такое уже было, и что вел государь себя точно так же – все забросил и про всех забыл. Теперь о тебе, любезный Фай. Твое положение надо исправлять. Почему? А вдруг ты потом сумеешь исправить мое. Ты же помог мне тогда, на Шоше. Я помню и очень благодарен тебе за помощь. Государя сейчас нет, и неизвестно, когда он вернется, поэтому я пока могу тебе обещать от своего имени что-нибудь такое, о чем ты попросишь. По закону за преступление, которое совершили ваши ребятки, у нас секут до смерти кнутом на Лобной площади. Я могу своей властью отдать дело на рассмотрение не городскому суду, а в трибунал Палаты Правосудия. Случай, вне сомнения, особый, огласке ни в коем случае не подлежит, значит, трибунал возьмется его провести. Хорошо в этом то, что трибунал не подчиняется ни государю, ни правительству, ни даже законам. Они судят не формально, по уголовному уложению, а по своей совести и, самое главное, по выгоде для государства. Плохо – я на них влияние имею весьма слабое. Выиграем мы, может быть, на том, что подсудимые не говорят по-таргски. Господин Мем даст нам следователя, который напишет протоколы допросов так, как это нужно для сохранения обвиняемым жизни. Ты, насколько я понимаю, сам будешь переводить на суде. Вот прочитаешь эти протоколы, запомнишь и переводить будешь слово в слово по ним, что бы там эти герои сами ни говорили. Свидетелей на процессе не будет, потерпевшего тоже. Обвиняемым нужно будет только признать вину и раскаяться в доступных для понимания судьями выражениях. Тогда все получится так, как ты хочешь. То есть, малой кровью, или вообще без крови. Хотя гарантировать я ничего, сам понимаешь, не могу. Согласен ты попробовать сделать так, как я предлагаю?

– Еще варианты есть? – спросил Фай.

– Лобная площадь. Следователям господина Мема, в отличие от других следователей, дозволено снимать показания вместе с кожей, если испытуемый заупрямится, так что идти по прямой линии не советую, тем более, что городской суд загружен делами, до рассмотрения дойдет где-нибудь через пол года, и в результате он тоже может спихнуть дело в трибунал. Могу дать на раздумье сутки.

– Не надо. Я все сделаю, как ты предлагаешь. Ждать пол года у меня времени нет. У меня вообще времени нет.

– Значит, завтра в это же время спускайтесь сюда обедать, я вам представлю следователя, – сказал Фаю господин Мем. – Начнем работать.

На том порешили, и принялись за еду.

– А что вдруг государь отправился к войскам, если ему ни до чего нет дела? – спросил через некоторое время Фай.

– Это вы у господина Дина спросите, как он о государево лицо чуть кулаком не ударился, – усмехнулся начальник Тайной Стражи.

– Можно, я не буду отвечать на подобные провокации, – сказал Дин. – Отправился и отправился. Нет у меня сейчас настроения дворцовые байки пересказывать.

Глава 9

* * *

В действительности дело было так. Дин получил письма из северных провинций, ничего срочного, просто отчеты и рассказы о происходящих вдоль границ Савр-Шаддата вещах. В том числе, находилось там и письмо царевича Ша, которому Дин когда-то служил воспитателем. В письме было кое-что толковое насчет возможного будущего северных земель, немного восторженной чепухи, короткое сетование, что отец видимо очень занят, раз от него уж месяц нет ни строчки, и упоминание, что его, Ша, ранили, и вот он, получив таким образом, отдых, пишет письмо, а то было совсем некогда…

Почему-то Дина это письмо взбесило. Буквально до слез на глазах. Столица, двор и государь жили себе так, будто никакой войны на севере не существует. А, между тем, там происходили серьезные события, от которых во многом зависела и политика, и экономика Тарген Тау Тарсис. Кампания, начавшаяся стремительно, затягивалась. Караванная торговля заглохла, сухопутные купцы беспокоились. Началась северная навигация, но на корабли, приходящие из Таргена, северяне косились с подозрением. Пока неясно было, отстоит Внутренняя Область свои земли, или не отстоит, и останется ли Савр-Шаддат в составе империи, или выйдет и обретет самостоятельность. От этого зависели цены не только на предметы северного товарооборота где-то там, за горами и морями, но и цена на зерно в самой Столице. И эта цена росла чуть заметнее, чем обычно в начале летнего года. Морские купцы беспокоились тоже, поэтому цены на перевозки взлетели. Ни армии, ни дипломатам, ни шпионам никак не удавалось взять или убить саврского князя. Прекрасно понимая, что за предательство подобного масштаба его положено потрошить на Лобной площади на потеху всем столичным жителям и заезжим зевакам, он вел себя осторожнее улитки, и таргских шпионов или людей, принятых за таковых, уничтожал десятками. Свои его не сдавали и не продавали, потому что их потрошить положено было тоже, а незамешанных в сваре людей на степных просторах Савр-Шаддата найти оказалось невозможно. Северные савры, так или иначе, замарались все, а те из савров, кто был прищемлен за хвост в Столице, боялись ехать на север, чтобы помогать в таком скользком и опасном деле, и всячески отказывались от родства и от знакомства с мятежным князем.

Государь же в это время играл на лютне в зимнем саду, новая государыня слушала, и ни до чего им не было забот. Прочитав письмо, Дин подавил в себе первую волну возмущения. Когда решил, что успокоился – пошел поговорить с государем, взяв письмо принца Ша с собой в рукаве. После попытки покушения на жизнь и власть, император Аджаннар Царский Город вниманием не жаловал. Он и раньше-то не любил этого места, а теперь и вовсе стал появляться там только по чрезвычайной необходимости. В последнее время церемонии, приемы, доклады и всевозможные бумажные и устные согласования стали происходить в Ман Мираре. Ман Мирар совершенно не был приспособлен для государственной работы, тем не менее, Дину здесь было удобнее – все рядом. Нужен государь – вот он, пожалуйста, двести шагов до него пройти. Сутолоки и сплетен не в пример меньше, людей лишних сюда не пускают. Надо спрятаться или подумать – ушел на государеву половину резиденции, и поди поймай там Первого министра, если сможешь. Стены пониже, да сады пожиже, зато охрана настоящая.

В этот раз Дин обнаружил государя чуть дальше, чем за двести шагов, в манеже за конюшнями. Государыня на рыжей кобылке рысью заезжала уголки, и получалось у нее очень неплохо для человека, севшего на лошадь всего лишь дня четыре как. Некоторым и через месяц такие фокусы чисто не удаются.

– Я хочу поговорить с вами о войне на Севере, – начал Дин.

Государь оглянулся на послушно разворачивающуюся в углах манежа лошадку и снял перчатки.

– Пойдем, – сказал он.

Они пошли сначала вдоль галереи внутреннего двора, мимо оранжерей и зимнего сада, мимо фонтана, через террасу с выставленными на солнце оранжерейными кадками, к центральному корпусу здания, где располагался целый этаж приемных, кабинетов и канцелярий. По пути Дин рассказывал о неустойчивости северных перевозок и о том, что Ренн сбрасывает цены на шелк, шерсть и пшеницу, а в Столице цены на хлеб неоправданно растут.

– Хорошо, что ты от меня хочешь? – выслушав его спросил император.

– Быстрее заканчивать с саврами и Внутренней Областью, – сказал Дин. – Наше войско предоставлено само себе. Так нельзя.

– Мы регулярно отправляем провиант и пополнения, – пожал плечами государь. – Жалование выплачивается в срок. Чего еще желать?

– Вы знаете, тарги воюют на севере не за жалование и не за добычу. Им нужна помощь другого рода. Им важно знать, что государь и Столица их поддерживают и ими гордятся. Иначе, освободив Северную Агиллею, армия встанет.

– С ними мой сын. Он знает, что делать.

– Вы читаете его письма?

– Да. Конечно.

– Когда последний раз царевич Ша вам написал?

– Декаду назад примерно. Там все хорошо. Он справляется.

– Разве сегодня вам письмо от него не приносили?

– Нет. В чем дело? Ты о чем меня пытаешь, Дин? Что хочешь выяснить? Кроме царевича у меня достаточно заслуживающих доверия информаторов, чтобы мне быть уверенным в том, что я говорю. Нет никакой необходимости вмешиваться в то, что исправно работает, иначе можно сделать хуже.

Перед ними отворили застекленные двери центрального корпуса. Дин с государем вступили под гулкие своды первого этажа. Прошелестела по коридорам команда охране. Перед кем-то неважным закрывали двери, кого-то ненужного оттесняли на всякий случай с дороги. Правила на первом этаже были строгие.

– Ша умный мальчик, мой государь. Но нельзя же все военные и политические задачи на Северных территориях возлагать исключительно на него.

– С ним полно советников, Дин. Или ты думаешь, я настолько безнадежен, как отец, что бросил его, словно слепого котенка в воду?

Дин чуть приостановился, пропуская государя вперед себя в отделенное еще одними стеклянными дверями левое крыло здания, и негромко сказал государю в спину:

– Думаю, что да. По-моему, вы хватитесь шапки, когда головы не станет.

Государь развернулся прямо в дверях, нехорошо сощурился и вздернул подбородок. Что-то он сегодня тоже был злой.

– Ты зачем меня привел сюда? Цирк на публике устраивать? Ты что, рехнулся, что ли?

Ну да, как будто это Дин решил идти в канцелярский корпус. Дин поговорил бы и в манеже. Упрек был не заслужен.

– Уж лучше б я рехнулся, государь, – тихо сказал Первый министр. – Я никогда вам не завидовал. Ни в чем. Кроме того, что вам дан клад, которым вы не умеете распорядиться – сын, умница и красавец. Глухому и слепому отцу радость.

– Ты соображаешь, что ты делаешь? – зашипел государь. – Что ты болтаешь? Завтра твои слова цитатой будут ходить по Столице, послезавтра по всей стране!

– Вас что заботит? Что о вас в Столице торгаши подумают? – возмутился Дин. – Вы хотели чтоб я был Первым министром? Ну так уважайте мое мнение и мою работу! Я шесть лет долбил вашему сыну, что у него великий отец, который забыл про собственного ребенка исключительно из-за государственных забот. Сколько царевичу Ша продолжать быть сиротой? Я стал ему воспитателем, но я не могу вместо вас быть в том месте сердца, где у сына должен быть отец!

Теперь и государь возмутился тоже:

– Ты как со мной разговариваешь, клякса ты чернильная?! С каких это пор ты решил, будто тебе все позволено? – повысил голос он, потом развел руками и сказал почти спокойно, очевидно, для той самой публики, тайком слушавшей из-за каждой двери: – У меня взбесился Первый министр. Как мне не повезло!

– Вам повезло, – горько сказал Дин. – Вам очень повезло. У вас чудесный сын, он не задает своему отцу вопросов, что делает тот, пока он, восемнадцатилетний мальчик, проливает кровь за своего государя. Он даже не написал вам, что ранен! Он не считает нужным сообщать, поскольку вы все равно не понимаете и не цените того, что он ради вас делает, и того, что он вообще у вас есть! Следующий заговор, если так и дальше пойдет, вы получите не от меня, а от него!

Тут государь схватил Первого министра за воротник и поволок за стеклянную дверь, а Дин толкнул государя от себя и бросил тому в лицо смятое в рукаве письмо.

– Я сам поеду на Север! – заявил Дин. – Интендантом, полковым писарем, извозчиком в обозе, кем угодно! Я не бесчувственный пень! Коли вам плевать, то и я здесь оставаться не могу!

Повернулся и зашагал к выходу.

– Я тебе поеду! – крикнул ему вслед государь. – Я тебе так поеду, что водой не отольют!.. Вернись, Дин! Вернись, кому говорю!.. Вот зараза… Дин!.. Люди, задержите его!

А люди перепугались, и даже гвардия у входа обомлела.

Потом оказалось, что известия с Севера государю доставляли исправно, просто читать он их не спешил. Отвлекся на другое.

– Я виноват, – коротко сказал он Дину, когда того силой затолкали в собственный кабинет, откуда, при виде рассерженного государя, развилистыми тараканами побежали в разные стороны секретари. – Зачем скандалить? Зачем балаган устраивать? Ты не мог сказать нормально, что ли?

– Он ваш сын, понимаете, – сказал Дин. – Простите меня, это не вы, это я виноват. Это у меня не так пошло. Просто грех сидеть и смотреть, когда идет слепой, а впереди него яма.

– Я уже понял все. Достаточно обзываться. Я поеду к войскам. Ты останешься в Столице. Это тебя устроит? Устроит?.. Ну, так не стой над душой. Выйди отсюда.

Дин закрыл за собой дверь и в коридоре прислонился к ней спиной. Государь возле окна расправлял скомканное письмо, чтобы прочесть. Вдалеке, в полутьме коридора столпились какие-то люди. Дин разогнал их, махнув в их сторону рукавом, и пошел в канцелярию к секретарям пить чай с виноградной водкой. Леденцов с лекарством он с собой не взял, а парочка из них сейчас ему пригодилась бы.

* * *

Фай ожидал, конечно, что будет трудно. Но не думал, что настолько. Господин Караш, назначенный начальником Тайной Стражи следователь, судя по безразличному поведению, человек ко многому привычный, краем глаза следил, как Фай мучается, когда на допросах вместо ответов на поставленные вопросы слышит от подследственных или то, что они о нем думают, или слезные мольбы простить и освободить. Провинившиеся таю сначала разделились почти поровну. Семь из них были согласны на что угодно, лишь бы избавиться от жути подвала под бывшим арданским посольством и последующей кары. Шестеро упрямых во главе с Донгом то стыдили Фая за предательство, то ругались на него последними словами. Караш, заметив среди них расслоение, велел содержать их раздельно, и к сознающимся постепенно, по одному, прибавлял упрямых. Таким образом через неделю раскаявшихся стало девять, оставшиеся четверо окончательно обозлились, и один вскрыл себе вены. Стража вовремя заметила, помереть ему не дали, да и не так он порезался, чтобы помереть. Но Фай, находившийся все это время в состоянии непрерывного кошмара, переживал настолько тяжело, что даже бесстрастный Караш смягчился и покормил Фая домашними пирожками с курицей, которые пекла ему на работу жена.

– Вам отдохнуть надо, – сказал в конце того тяжело дня следователь, складывая в стопочку бумаги. – Вы завтра не приходите, я никого вызывать не стану. Буду переписывать тут кое-что и к общему итогу подводить. Выспитесь или еще лучше напейтесь. Нельзя все близко принимать к сердцу и изводить себя. Так никаких нервов не хватит, заболеете еще. Ступайте отдыхать, послезавтра встретимся.

По широченной лестнице с коврами Фай поднялся на четвертый этаж. Было еще не поздно, всего-то конец второй дневной стражи. Из двадцати таю, приехавших в этот раз с Фаем в Столицу, на этаже он застал только двух, занятых друг другом. Остальные не сидели на месте; они гуляли по городу, ходили в театр, в зверинец, кататься на барже по каналам, на какую-то выставку камнерезов во дворе Академии Художеств, на ипподром, на праздник цветов, на фестиваль фонарей и шут знает, куда еще. Фай зашел в бывшие апартаменты посла, предоставленные сейчас им с Сеймуром. Расстегнул золоченые пуговицы на кафтане, присел к столу. Посидел минут десять. Тяжесть на душе не проходила. Хоть бы Сеймур был здесь, и то стало бы легче, но он болтался по праздникам и фестивалям вместе с другими таю – и правда, не торчать же день деньской в четырех стенах. Когда он теперь вернется, неизвестно. Сил и, самое главное, желания тоже пойти куда-нибудь, хотя бы в ресторан внизу, не было. Первое время, на Бо и в пути, Фай представлял себе, каково было Лалу. Потом – каково тем таю, которые закрыты в подвале. Сейчас он жалел уже сам себя. Ничем ему не лучше. Над Лалом издевались физически, а его, Фая, изнасиловали морально. Он хотел бы сейчас вызвать амфибию или флаер, и вернуться на остров. Но знал, что этого не сделает. Идти надо был до конца. Тем более, что две трети работы уже позади. Он достал из рукава платок и вытер лицо. В глазах предательски щипало. Жизнь опять шла наперекосяк и ломаным путем.

Скрипнула незакрытая створка окна. Фай, не любивший сквозняков, подошел и закрыл окно на задвижку. Заметил внизу каких-то людей и, кстати, лошадей, хоть в старом городе им находиться не положено, но особого значения не придал. Мало ли кто из столичных шишек приехал. Сегодня Фаю было на редкость пакостно и тошно, лишняя суета внизу и нарушение порядков не вызывали любопытства, а только раздражали. Он прижался сначала лбом, потом щекой к холодной, окрашенной в ненормально красный цвет стене. Стены в арданском посольстве были толстые и холода за долгий зимний год в них накопилось много…

Как Дин появился, почему без стука, Фай не услышал и не заметил. Застал его Первый министр империи в очень незавидном положении. Положив руку на выступ стены возле окна и уткнувшись лицом себе в сгиб локтя, Фай давился слезами. Ни здороваться, ни спрашивать о чем-то Фай был не в настроении. Дин это понял. По пути бросив на стол хлыст и перчатки, он быстро подошел, отнял Фая от стены, посадил его на широкий подоконник, прижал к себе и стал гладить по спине и бокам. Фай сначала уперся в Дина локтями, не позволяя тому по-настоящему приблизиться. Он Дина боялся, потому что подсознательно чувствовал, чего тот от него на самом деле хочет. Потом внутри Фая все поломалось, он разрыдался, повис на своем непрошеном утешителе и не обратил внимания, что тот уже водит под кафтаном – теплой рукой по тонкой рубашке. Очнулся Фай от поцелуя в губы. Отпрянул. Дин убрал ему волосы с лица и внимательно посмотрел в глаза.

– А я ведь к тебе с хорошими новостями ехал, – сказал он. – Я думал, вы работаете там, внизу. Что с тобой? Кто тебя обидел?

– Мне стало плохо, – всхлипнул Фай. – Сейчас… Извини. Я сейчас успокоюсь. – Он вытер глаза и нос платком. – Какие у тебя новости?

– Государь знает, что ты вернулся. Он велел по-настоящему наказать только одного. Сказал, ты знаешь, которого.

– Остальных отпустят сейчас?

– Нет. Отпускать будет трибунал. На суде с них просто снимут обвинения, как с подчинявшихся приказу.

– Это… Лал просил так распорядиться?

– Не знаю. – Дин ладонью поймал у Фая на щеке запоздалую слезу. – Эх ты… Ну, довольно. Все. Не плакать. – Помолчал и добавил: – Ты мне очень нравишься, Фай.

Подвернутые рукава у Дина пахли лошадью, а сам он – сладкими, с благородной горькой ноткой благовониями. Глаза у него были карие, необычного оттенка спелой вишни, очень выразительные, очень ласковые, и очень упрямые. Он все гладил и гладил Фая по виску, как будто бы закладывая ему за ухо прядь волос, а на самом деле просто ласкал. Фаю неудобна была привычка Дина смотреть, не мигая, в глаза, но взгляда отвести он не мог. Потом он собрался и стряхнул оцепенение. Он уже почти успокоился.

– Я не могу. Я… не такой, Дин, – сказал он и слез с подоконника.

– Ты такой, – с очень сложной интонацией отвечал на это Дин. Он по-прежнему смотрел, не мигая.

– Нет, не такой, – твердо ответил Фай и демонстративно отвернулся к окну. – Дин, уходи.

Дин обхватил его и прижал спиной к себе.

– Дин, если я разденусь, ты испугаешься, – честно сказал Фай то, что думал, через сопротивление чужих рук запахивая на себе кафтан и застегивая пуговицы. – Мы разные люди разных рас.

Дин отступил. Не сразу, но руки разжал и сделал два шага назад.

– Государь с государыней спит, и – ничего, – сказал он. – Никакой разницы не хочет знать. Не грех ведь, если от этого могут быть дети?..

– Это не государь с государыней спит, – отвечал Фай. – Это Лалу зачем-то понадобилось. Чтобы потом было хуже.

– Не знаю. – Дин отступил еще. – Мне не кажется, что это игра.

– Да пойми ты! Он для Лала даже не человек. Вы полулюди. Несовершенные, неполноценные. Не имеющие права на него, на абсолютный идеал, даже глаз поднять. А ты говоришь – «спит»…

Дин отступал все дальше. Забрал со стола перчатки и хлыст.

– Да, – сказал он. – Прошу извинить мою простонародную грубость. Происхождения мы низкого. Не нам посягать на абсолютный идеал. Коль так, прощайте, ваше совершенство.

– Дин, я объяснить хотел, а не обидеть тебя… – произнес Фай, но дверь за Первым министром уже закрылась.

И было плохо, а стало еще хуже…

Глава 10

* * *

– Никто не обещал, что со мной будет легко и просто, – сказал Врагу Лал ранним утром в день отъезда. – Ты действительно читаешь мои мысли? Я сомневаюсь. У тебя получается плохо. Я не могу знакомиться с людьми и открываться им навстречу с такой же непосредственностью, как если бы мне снова было пять лет. Чего ты ждал? Покорности? Благодарности? Может быть, любви?.. Я ценю тебя по достоинству, если сумеешь – будь счастлив этим. Я не привык оглядываться на других и подстраиваться под их ожидания. Я знаю, что ты думал. Ты боялся, что происшедшее изменит меня, что я согнусь, сломаюсь, лягу и больше не встану?.. Видишь, я умею читать мысли не хуже тебя – все они были написаны на твоем лице. Я не сломался. Я это я. И я всегда останусь собой. Не знаю, нравится тебе это, или нет.

Лал снова носил браслет. С некоторых пор у него появилась потребность не только самому говорить, но и убедиться, что его понимают. Он сейчас сидел верхом на животе своего Врага, но отводил в сторону любые попытки до себя дотронуться. Тот снова попытался погладить Лалу грудь или бедро. Лал поймал его руки за запястья и завел их ему за голову.

– Ты споришь, даже когда тебе не возражают, – усмехнулся Враг, дотянулся Лалу до выреза рубашки и потерся носом о его левую грудь. Не таким уж невыгодным было его положение. – Говори, я тебя внимательно слушаю.

– Я стараюсь судить справедливо, – сказал Лал, глядя ему в лицо. – По справедливости – ты победил меня нечестно. Я бы переиграл эту победу, если бы время можно было повернуть назад.

Враг качнул головой:

– Не обманывай себя. Я сильнее.

– Договаривай то, что хотел. Я знаю те слова, которые ты пропускаешь. «Ты в моей власти – был и будешь» – вот что хотел сказать мне ты. Да, ты меня сильнее. Но я-то знаю, что ничего на свете не бывает просто так за просто так. Я ничего хорошего пока для тебя не сделал. Ты же ждешь? Ждешь, что я теперь пойду навстречу? Поддамся? Я вижу тебя насквозь. А если я пойду в другую сторону? Вдруг у меня свои, совсем особенные интересы?

Враг лежал расслабленно. Янтарный свет ночника играл на матовой коже плеч и на блестящих смоляных волосах. А в глубине глаз мерцал свой собственный, темный, опасный огонь. Враг обманчиво мягко улыбался:

– Я все равно сильнее. Ты ошибся раз. Не боишься снова споткнуться в том же месте? Зачем загадывать, что было бы, если бы. Так, или иначе, ты все равно оказался бы здесь. Или я там, где ты. Судьба бы привела. Ты не веришь в судьбу, но, если человек человеку предназначен, он его и за печкой найдет. Хоть через сто лет.

Лал не ответил. Презрительно покривил краешком рта. Враг приподнял голову:

– Я читаю твои мысли, когда они сформированы четкой фразой и в один слой. Как тебе не совестно, Лал, думать про меня такие вещи. Ты же меня держишь, и я тебя не трогаю.

– Это ты притворяешься, будто я тебя держу. Ты же сильнее. Мысли мои понимай, как хочешь, скажи спасибо, что я сдерживаю себя в словах…

В следующее мгновение, ловко освободив руки, Враг пересадил Лала с живота себе на бедра, а Лал годами отработанным движением заломил ему кисть так, что затрещали кости. Враг, к чести своей, умел вывернуться даже из самого безнадежного захвата, и теперь уже Лал лежал носом в одеяло с завернутой за спину рукой.

– Я не понимаю, – сказал Враг. – Зачем ты все время вынуждаешь меня с собой драться? Может, тебе стоит, успокоиться, а?.. Нет, вот так не надо, сейчас ты думаешь фальшиво… – и со сдержанным вскриком отшатнулся в сторону, потому что Лал до крови укусил его за коленку.

– Ты попросту стервозная баба, Лал, – нервно сказал Враг чуть погодя, промокая простыней капли крови на ноге. – Тебя, как гадюку, надо сажать в корзину и закрывать крышкой. Ты делаешь, что хочешь. Когда тебе хорошо, ты кусаешься, когда тебе плохо, ты кусаешься и дерешься. Я не люблю этого в постели. Я не хочу все время держать тебя на расстоянии вытянутой руки. Все время бояться, что на меня дико будут смотреть придворные, когда я выйду к ним с искусанной шеей и с синяками на лице... Или, еще хуже, синяки будут у тебя. Я дошел до того, что пугаюсь, когда вижу в твоих руках простой столовый нож, потому что мне неизвестно, куда ты его воткнешь или бросишь. Я пытаюсь быть с тобой ласковым, но ты мне этого не позволяешь. Что происходит?.. Лал, я не могу так. Я не могу ударить тебя. Я не могу упасть в собственных глазах настолько, чтобы брать тебя силой так, как нравится мне. Десять дней назад ты был совсем другим. Ты позволял мне целовать себя – губы, плечи, грудь, глаза…

Лал перекатился на бок и свистящим, гадючьим шепотом отвечал:

– Вот еще. Слюней в глазах мне только не хватает…

Кулаки Врага, напряглись так, что побелели костяшки, но сам он не шелохнулся. Отвел взгляд и твердо сжал губы.

–Ты же меня ненавидишь, – почти равнодушно сказал он. – Уж лучше б ты… – и замолчал.

Смелость и ровный холодный голос давались Лалу не так легко, как могло показаться. Не легче, чем то, что он не сломался, не согнулся и не упал в бездонную пропасть безволия и жалости к самому себе. Остров Бо ему запомнился накрепко. До седого клока волос на виске. Он думал, что, после случившегося там, долго не позволит никому к себе притронуться, очень долго, может быть, никогда. Враг дал ему другие воспоминания, сумел заставить почти забыть. Лалу это было нужно, и он это получил. Теперь Лал помнил и хорошее, нежное тоже. И чувствовал, что режет сейчас Врага по живому, как ножницами. Скулил и бился под этими ножницами сам, но изнутри, не показывая ему. Как скрывать мысли, он понял, как скрывать чувства – знал с детства. Оставалось только выдержать собственную затею морально.

– Уж лучше б я, – согласился он. – Лучше. Но я предупреждал тебя, что многое ты делаешь зря… Знаешь, давно-давно у мира Тай были соседи. Такая же мирная колония, как мы тогда. Хорошие, трудолюбивые и жизнерадостные люди. Они взорвали свою звезду, превратив ее в сверхновую, чтобы уничтожить идущий на них флот Корпорации. Мы, таю, тоже могли бы сделать это. Но не сделали. Мне очень жаль, что не сделали. Если бы я принимал решения тогда, я бы ни секунды не сомневался.

– Лал, – позвал его Враг.

И вдруг дотронулся до проклятого браслета, без которого было никак, и с которым тоже почти невозможно. Мелодия звучала та самая, которую Лал услышал в первый раз, после пробуждения. Воспоминания у них были разные, и понимание происшедшего у каждого своё, но единственное – одно на двоих. Когда Лал, раз за разом покрываясь волной холодного пота и давно забыв о существовании самоконтроля, кричит: «Мне больно!» – а Враг, удерживая его за липкое от испарины и крови, дрожащее от напряжения бедро, отвечает: «Я знаю, хороший мой, я знаю. Терпи, я осторожно…» У них одна группа крови, и кровь переливается сразу из вены в вену, горячей темной струйкой, пока лицо Врага не становится белее, чем еще одно чистое полотенце, которое он перекинул себе через плечо. «Держи меня крепче», – думает Лал и видит, что абсолютное понимание бывает возможно и без слов…

Почти как сейчас.

«Я не заставлю тебя делать то, чего тебе не хочется. Я не требую больше, чем ты можешь выдержать, – молча говорил ему Враг. – Ты застал меня врасплох в ту ночь, когда я увидел тебя. Я не был готов к тому, что случилось, и я не готов к тому, что происходит сейчас. Это я в твоей власти, а не ты в моей. Как заставить тебя поверить мне? Чем тебя убедить? Что сделать? Ты такой упрямый – еще хуже, чем я…»

– Я такой, какой я есть, – прошипел сквозь зубы Лал. – Я не сломался. Я не позволил себя искалечить и изменить...

– Я тоже родился не с серебряной ложечкой во рту. Событий моей жизни хватит на десятерых. Но есть вещи, которые я готов делать только для тебя.

Лал собрался с силами, и расчетливо плюнул в открытую перед ним душу:

– Да-а? А ночью ты ни на что такое не соглашался…

Враг вдруг наклонился вперед, закрыл глаза ладонью и начал смеяться – если это и не была истерика, то что-то очень близкое к ней. Схема того, как добиваться от него нужных реакций, Лалу, в общем-то, была ясна. И он собирался ею в полной мере воспользоваться.

* * *

Не хватало только, чтобы Дин пришел на следующий день. Со своими извинениями или требовать извинения от Фая. До полудня Фай лежал в постели и старательно пытался исполнить совет Караша – выспаться, но открывал глаза и поднимал голову от подушки каждые двадцать минут, от всякого шороха на этаже или шума под окнами на площади. А на прикроватной тумбочке в цветной эмалевой вазе благоухал букет прекрасных белых роз, переданный утром через прислугу.

Раскаяние за вчерашнюю случайность, которое Фай как будто бы испытывал, было не совсем искренним. Фай помнил, что остановил себя в последний момент. Что мог бы и не останавливать. Что допускал возможность того, что могло произойти. На этаже пусто, кровать в соседней комнате, да и Дин не из пугливых, что бы там Фай ему ни говорил. Он боялся смотреть Сеймуру в глаза. Сеймур, казалось, тоже что-то чувствовал и вел себя странно. Вчера шумная стайка таю появилась на четвертом этаже очень поздно. Рабежский колокол, который в центре города слышно было слишком хорошо, чтобы не обращать на него внимания, отбил первую ночную стражу сразу после их возвращения. Фай ничего не стал спрашивать, как никогда раньше не спрашивал, где задерживался допоздна Маленький Ли. Сеймур же, вопреки своему обыкновению честно отчитываться, тоже ничего не стал рассказывать и пояснять. От него слегка пахло вином и благовониями. Не теми духами, которыми пользовался он сам, а местными, масляными, тяжелыми и сладкими. Изображая из себя спящего, Фай заметил, как долго возится Сеймур в ванной, то выключит воду, то снова пустит, и подумал, что капитан, должно быть, пьян. Это было неосторожно, но кто такой Фай, чтобы отчитывать Сеймура Сана? Фай тяжело вздохнул и обнял друга, когда тот, стараясь не будить и быть осторожным, скользнул к нему под одеяло. Хорошо, что было темно, и Сеймур не видел при этом лица Фая.

Рано утром Сеймур Сан ушел работать. Спален в занимаемых ими покоях было две. Одна использовалась по назначению, в другой был устроен узел связи. Оттуда Сеймур управлял своим кораблем и Бенеруфом. В отличие от Фая, он не пренебрегал долгом руководителя, вставал затемно, сообразуясь с расписанием на Бенеруфе, и иногда сидел перед экраном коммуникатора по восемь-десять часов подряд, детально вникая в какие-то проблемы и выдавая указания, и только потом присоединялся к нижним и шел с ними обедать или развлекаться. Фай не мешал капитану и старался не показываться вблизи него, когда тот говорил с подчиненными ему бенеруфскими офицерами. На то, чтобы проверить и скорректировать обстановку на Бо, у самого Фая уходило не больше двадцати минут в день.

В начале первой дневной стражи Сеймур вдруг покинул свой командный пункт, явился к Фаю в спальню, присел рядом на кровать и ошарашил его вопросом:

– Что скажешь, если я постригусь налысо?

Фай скинул одеяло и сел рядом.

– Зачем? – только и сумел спросить он.

– Затем, что они принимают меня за женщину, – сказал капитан. – Мне неприятно, когда они ко мне липнут. – И пристально посмотрел на розы. – Предполагается, что я должен быть в восторге от комплиментов и подарков, да?

Фая на мгновение посетила мысль, что не он один грешен. Цветы могли предназначаться вовсе не ему.

– Так уж неприятно? – криво улыбнувшись поинтересовался Фай.

Сеймур нахмурился.

– Запрети походы в город вечером, – сказал он. – До добра они не доведут.

– Где вы были вчера?

– Черт его знает. Я плохо ориентируюсь в городе. Там, где колокол висит, на набережной. Как это называется – карнавал? Когда все в масках?

– Вы ходили на Веселый Бережок, – почти безразлично кивнул Фай. – Да. Пожалуй, такие походы надо запретить.

– Я даже не знаю, с кем я целовался, – признался Сеймур. – Вернее, догадываюсь, но… Я больше не сделаю такую глупость. Я решил, что буду с тобой, и мне надо было держаться своего обещания. Если ты осудишь меня, я соглашусь. Я обманул доверие, я виноват. Можешь меня… прогнать.

Фай взял его за плечо и повернул лицом к себе.

– Если тебе надоело и ты хочешь расстаться, мы вызовем флаер, ты вернешься на Бо и вечером улетишь на Бенеруф, – сказал он. – Тебе скучно здесь со мной – так зачем долго и трудно искать нужные слова? Мы не давали друг другу семейной клятвы. Я тоже… перед тобой не слишком честен.

– Тебе бывает передо мной стыдно? Из-за полулюдей? Или ты стыдишься перед своими что я верхний? – спросил Сеймур. – Ты ждешь, что вернется Маленький Ли?..

– А ты? Тебя наверняка на все лады обсуждают и осуждают на Бенеруфе.

– Фай. На самом деле я не нуждаюсь в советах и не желаю никому объяснять, как я дошел до такой жизни. Но я смотрю на тебя и вижу, что ты собой недоволен. Я давно это вижу. Просто я думал, что причина… другая.

Фай помолчал.

– Сан, – сказал он, – я до сих пор не понимаю многого. Как мы оказались вместе? Ты был далеким и холодным человеком, который никогда не глядел в мою сторону. – Фай еле удержался, чтобы виновато не заглянуть ему в глаза. – У нас все плохо, да? Пора заканчивать наш… мезальянс?

Сеймур Сан изучал свою руку, обдумывая ответ. Водил пальцем по линиям на ладони. Сейчас он скажет, что улетает вечером, думал Фай. Сейчас он мне об этом скажет.

Пауза затягивалась.

– Давай пройдем тест на генетическую совместимость, – вдруг предложил Сан. – Не хочу больше размениваться на маленькие удовольствия и давать повод мелочным сплетням. Что было, то было. С этого момента пусть все станет по-другому. Серьезно. Если согласишься. Один я не приму такого решения.

– А если тест покажет, что мы друг другу не подходим?

– Хорошо, мы не будем проходить тест. Мы вместе не потому, что были одиноки, случайно переспали и нам это понравилось, Фай. Мне просто показалось, что ты знаешь о жизни что-то такое, чего не знаю я, и за тобой можно идти. Ты меня убедил. Уговорил. Ты умеешь убеждать. Но если ты не хочешь, значит, не хочешь. Мне лучше в самом деле вернуться на “Дракон”.

Сеймур Сан хотел встать, но Фай его удержал за локоть. Потом взял ладонь, которую капитан так пристально изучал в течение всего разговора.

– Я умею держать обещания намного хуже, чем ты, – вздохнул Фай. – Я не хочу, чтоб ты улетал, но как ты сможешь доверять мне, если я сам себе не доверяю? Почему ты решил, что я действительно говорю то, что думаю? У меня заурядная внешность, сорванные нервы, путаные чувства и сил моих хватает ненадолго. Я занимаюсь хвост знает чем, Сан. Я считался когда-то перспективным ученым, многое умел, что-то делал, знал решение каких-то проблем, каких-то задач, а если не знал, то находил их с легкостью, с улыбкой, на зависть другим. Мне доверяли люди. Пока я не попал сюда. Теперь я ничего не знаю, ничем не занимаюсь и ничего не могу решить. Дурацкая планета, мне здесь попеременно хочется то размножаться, то издохнуть… Впервые в жизни здесь я понял, что на самом деле мозги – бесполезны. Жизнь у меня теперь странная и сам я... дурак. Когда я задумываюсь, что я делаю неправильно, меня посещает мысль, что я делаю неправильно все. И, хуже того, в моих стараниях нет никакого смысла. Ты можешь мне чем-нибудь помочь? Если да, то останься.

Сеймур Сан слегка пожал держащую его ладонь руку.

– Что мне в тебе нравится больше всего, Фай, – сказал он, – так это то, что мы друг друга стоим. И еще, Фай. Нам с тобой жаловаться некому. Если только друг другу. Либо мы продолжим делать то, что делаем, либо… не знаю. Так что насчет семейной клятвы?

– Я думаю, – тихо сказал Фай, – “Дракон” перевести на орбиту Та Билана нам, конечно, не позволят. Но мы можем перебазировать небольшой технический ресурс на Бо. По частям. База на Бенеруфе уже почти ничего не значит и существование ее там ничего не решает. Генераторы атмосферы найдены, обозначены, а запускать их мы не будем. Как считаешь, сумеем мы заставить моих и твоих таю ужиться вместе на одном острове, или одолжить у Ходжера еще один?

– Думаю, сумеем. Если у них будет серьезная общая задача и напряженный график занятости.

– Задачу и занятость я им обеспечу. А ты обеспечишь нам порядок. Здесь есть, что поискать и обозначить, кроме генераторов атмосферы. Мои болваны сами ленятся работать без положительного примера четкой дисциплины перед глазами. А я, чтобы приказывать им каждую минуту, слишком далеко.

– Ты помнишь, что еще обещал мне? Найти Лала.

– Не торопись с этим. Лал тоже кое-что нам обеспечит, – улыбнулся Фай. – Он сейчас занят и прекрасно справляется: отвлекает Доброго Хозяина на себя.

– А ты… смелый, – покачал головой Сеймур Сан. – Хочешь поиграть в чужие игрушки, пока Хозяин отвлекся?

– Смелый, да, – Фай продолжал улыбаться. – Как висельник, который с веревки сорвался. Но если ты пострижешься налысо, я этого не переживу и никакой клятвы тебе не дам. Лучше уж сними свою форму и оденься в чиновничий кафтан, меньше будешь смущать окружающих. – С этими словами он взял Сана поперек и повалил на постель.

А через час заверещал коммуникатор. Событие, не самое приятное для Фая на текущий момент. Он только что обговорил план рождения Сеймуром Саном ребенка от Фая, и только что вылез из ванны, не успев окончательно вытереться. Не говоря уже о том, что Дин, хоть и подлечил вчера Фаю комплекс неполноценности, заодно глобально испортив без того плохое настроение, сегодня вряд ли был бы желанным гостем в том же месте и в том же качестве. На звук найдя коммуникатор в неаккуратном ворохе своих вещей, Фай нерешительно поводил над ним мокрой рукой прежде, чем взять. Вызов не унимался. Тяжело вздохнув, Фай согласился на разговор.

– Фай, ты был прав, – без предисловий сказал Первый министр. – Эта гадина что-то сделала. Что-то отвратительное. Выручай нас с киром Хагиннором. Нам нужно в Северную Агиллею. Сейчас же.

Глава 11

Часть 2

Арданская ничья.

– Я могу, конечно, пить, но не столько, – с отвращением покачал головой высокорожденный хозяин почти всей Северной Агиллеи кир Джуджелар. – Это выше моих сил, Ша. Даже не проси.

Шатры командования располагались на высоком и обрывистом агиллейском берегу, в то время, как почти все войско еще пять дней назад переправилось через Ияш и раскинулось лагерем по берегу саврскому. Царевич Ша и кир Джуджелар сидели в тени у полога шатра на сваленных в кучу седлах. Кир Джуджелар пил воду из мятого серебряного кувшина. Под берегом, на заливном лугу, паслись стреноженные кони, отмахиваясь стрижеными хвостами от злых болотных мух.

– Вернись к нему, а? – заглядывал в лицо друга царевич. – Джу, он почему-то никого, кроме тебя, не может рядом видеть.

– Даже не проси, – повторил кир Джуджелар. – Мне жизнь дороже. Три дня подряд! Так долго я не пил даже в Третьей префектуре, а там компания очень способствует.

Ша пригорюнился, поставил локоть на коленку и подпер щеку кулаком. Кир Джуджелар подумал, подумал, да и перевернул себе остатки воды за шиворот.

– Что он тебе вчера рассказывал? – через некоторое время спросил Ша.

– Про мою жизнь, – отвечал его недовольный собеседник. – Говорил, будто я ни черта не понимаю в собственной жизни.

– А ты что?

– А я считаю, что он сам ни черта не понимает ни в моей жизни, ни в своей, раз с ним такое могло приключиться. Слушай, Ша, это, между прочим, твой отец. Иди к нему сам и обо всем договорись.

Ша махнул рукой, как будто речь шла о чем-то абсолютно невозможном:

– Я его боюсь.

– Он пьян и печален, чего его бояться?

– Со мной он не разговаривает ни о моей жизни, ни о своей, – потряс головой Ша. – Иногда я думаю, что мне этого не хватает. А когда он пытается поговорить, мне сразу кажется, что лучше б он не начинал, настолько у него плохо получается... – Ша помолчал и добавил: – Как только он приехал, я опять почувствовал себя ребенком. Глупо, но ничего не могу поделать. Как мы были тут без него? Решали сами, и все у нас выходило как надо…

– Ну и что мы теперь будем делать?

– Не знаю! Иди к государю, спроси.

– Добрый ты, Ша. Как похмелье. Я никуда не пойду. Я три дня его спрашивал. У меня уже башка как медный котел от этих... расспросов.

– Может быть, позже?..

– Замолчи. Ненавижу чужие слабости. Стократ хуже, чем свои, с ними не справиться простыми разговорами. Значит, будем здесь сидеть. А если он еще декаду пить станет? Или месяц? У нас и правда все хорошо выходило, пока он не явился, и эта сука с ним...

– Не забывайся, – строго вскинулся царевич. – Он государь, и это его страна. Захочет пропить все, что мы для него сделали – его воля. Захочет казнить нас с тобой – казнит. Не нам решать.

– Кто бы сомневался, – кир Джуджелар тяжко вздохнул и несколько последних капель растер по лицу. – Что меня в тебе порой пугает, Ша, так это твоя несгибаемая правильность. И почему, когда ты озвучиваешь свои принципы, я чувствую себя так, будто об меня вытерли ноги?..

– Ты не государственный человек, – неодобрительно покачал головой Ша. – Ты думаешь только о себе, в то время, как должен думать о благе страны и народа.

– Можешь мне приказать, – устало ответил кир Джуджелар. – Ты единственный сын своего отца, я – у тебя на побегушках. Ну?

– А знаешь, я рад, что она сбежала, – сменил тему царевич. – Отец бы на ней женился, это точно. И я бы стал старшим царевичем из ненаследующих престол. Знаешь, что это такое?

– Смерть.

– Да.

– И ты еще пеняешь мне, что я негосударственно думаю? Забочусь о себе? Сам-то…

Из-за плавного изгиба Ияша появился зеленый, как трава, парус и вскоре ветер донес мерный плеск погружающихся в воду весел.

Царевич Ша привстал.

– Кто это к нам?..

– Паруса ходжерские, флаги тоже…

Тут царевич, различив сочетание вывешенных на корабле штандартов, схватил товарища за плечо и безжалостно поволок его прочь от берега.

– Сматываемся, Джу, сматываемся, – забормотал он. – Ты свободен от разговоров с моим отцом, нам надо срочно скрыться!..

– Ша, кого ты там увидел? – схватился за больную голову кир Джуджелар, ковыля за спешащим подальше от реки царевичем. – Я думал, это я до чертей первый допьюсь с твоим папашей… Да пусти же меня, куда тащишь...

– Дед. Кир Хагиннор. Не знаю, как, но быстрее ветра. Мы письмо отправили три дня назад? Три. Голубь только вчера в Столицу долетел. У деда чутье работает без всякого нашего письма… Главное, не попасть ему на глаза первыми. Пусть сначала выдохнется на государе, а мы уже потом выйдем. Ой, что сейчас будет... Он государя Аджаннара знаешь, как зовет? “Детка”. Можешь представить?.. И таскает его за волосы – я, когда младше был, видел однажды. Берет в щепоть прядку и дергает, если его не послушались…

– Дружная у вас семья. Не знаю, кто из вас сегодня будет “детка”, но ты прав, пошли отсюда. Спрячемся в лазарете…

* * *

«Я не решаю такие вопросы единолично, но я бы попробовал вот что…»

Когда князь Внутренней Области швырнул маршальский жезл, рассчитывая, что тонкая женская рука не удержит тяжелый предмет, он не подумал, что вернуть обратно так неразумно брошенный символ военной власти будет не очень-то просто. Длиной металлический жезл был чуть короче гвардейского меча, толщиной почти в запястье Лала, украшен сглаженными фигурками, напаянным бронзовым орнаментом с прозеленью в пазах, и неопрятными красными и синими шелковыми кистями. Лал крутанул его так, чтобы кисти нарисовали в воздухе красивый узор, замер в стойке и холодно улыбнулся. Необходимый эффект был произведен. Этого от него не ждали. От бабы вообще не ждали ничего. Тем более, требования возглавить решающее сражение против таргов. И, уж конечно, никто это требование удовлетворить не поспешил. Положение нужно было завоевать. Что Лал и собирался сделать.

– Ну? – топнул князь на красноглазого генерала Ордеша Амрая, которому принадлежала идея насчет жезла. Кажется, мысль о том, что жезл будет использован, как оружие, в момент, когда генерал шептал князю на ухо совет, светлую голову командующего не посетила.

Тот нехотя встал из-за стола, вынул из ножен тонкий, покрытый письменами меч, но сам за свой жезл поначалу не вступился. Кивнул своим офицерам, стоявшим на приличествующем расстоянии. Сразу двум. Когда те, в фейерверке искр, десять секунд погодя оказались на земле и без оружия, а каменная плитка двора была проломлена жезлом в нескольких местах, Лал указал на самого Ордеша Амрая и даже слегка поманил его пальцами.

Амрай был быстр, силен и умел. Но недостаточно. Хотя фехтовал он намного лучше собственных подчиненных, однако и он минуты через три оказался посреди двора на коленях. И замер, отведя в сторону руку с оружием. Собственный жезл касался шеи генерала чуть сбоку под подбородком, и, будь у жезла режущая кромка, это означало бы смертельную угрозу. Лал улыбнулся, глядя прямо в прозрачные красные глаза альбиноса, но жезла не отдал. Над внутренним двором бывшей губернской управы, а ныне резиденцией военного совета, на несколько мгновений повисла необычная для этого места тишина. Амрай, вроде бы, не растерялся, и воспринял случившееся спокойно. Он вообще очень хорошо владел собой, и никаких других эмоций, кроме строго дозированного презрения в нужные моменты и в нужный адрес, Лал на его лице за полчаса их знакомства заметить еще не успел.

– По-вашему, это случайность? – спросил Лал и убрал жезл за спину. – Хотите повторить?

Амрай поднялся, брезгливо отряхнул полу кафтана и откинул голову. Лал гадал, сильно ли уязвлено генеральское самолюбие.

– Нет необходимости, – спокойно сказал Ордеш Амрай. – Благодарю за урок. Но, боюсь, что савров вы так просто не убедите.

Лал отметил ощутимый прогресс и изогнул бровь. К нему уже напрямую обратились, и даже на “вы”.

А князь в это время, оправившись от удивления, захлопал в ладоши.

– Я восхищен! – воскликнул он. – Так с эргром Амраем не шутил еще никто! Эргр Амрай! А я бы поверил. Я бы оставил ей ваш жезл! Вы сами с ним так ловко не справляетесь!

Амрай, возвращаясь к князю, прошипел ему что-то ругательное по-энленски. Браслет затруднился с переводом, но Лал и сам догадался, о чем речь. Князь хохотнул.

Лал шел с неясной целью в неизвестном направлении. Не заботясь о собственной безопасности, не боясь ничего потерять, не рассчитывая на чью-либо благодарность и светлый завтрашний день. Смерть сейчас его не страшила, совесть он потерял где-то по дороге сюда, честь требовала отыграться за проигрыш с орбитальными базами хотя бы так, душа саднила, как ободранная коленка, но сильно раненым себя Лал не считал. Он не тот, кем можно играть. Он не тот, с кем можно играть. Он разберется сам, с кем ему дружить, кому верить и кого любить, и не надо его ставить в изначально заданные жесткие рамки. Хватит ограничений. Они ему дома… осточертели.

Наемный генерал Внутреннего войска смотрел на Лала через плечо враз потемневшими кровавыми глазами. Ничего хорошего этот взгляд не обещал.

– Посмотрим, что скажет кир Иуркар, – бросил Амрай, сплюнув с губ имя саврского князя, словно оно было ядовитым.

Князь Внутренней области тоже глядел на Лала, но при этом улыбался, как будто знал что-то такое, чего никто вокруг не знает. Уж Лал не знает точно.

Полчаса назад Лала стащили с лошади посреди этого двора и проволокли на крытую галерею, где князь Внутренней области кир Нолар Дигон и командующий его войском эргр Ордеш Амрай пили вино и крошили хлеб на карту саврского берега. Вот так, в открытую, шпионы в саврский лагерь еще не приезжали. Тем более, роль шпиона никогда не исполняла таргская государыня.

– Это еще кто такая? – вопросил кир Нолар сопровождавших Лала лиц.

Один наклонился и быстро зашептал что-то на ухо князю. Брови на лице того поползли вверх. Лал стоял очень прямо, заложив руки за спину. Очевидно, князю излагалась история попадания пред его очи новой таргской императрицы.

– Бой-баба, – прокомментировал сказанное князь и обратился к Лалу. Подняться и поприветствовать высокую гостью, или хоть как-то проявить уважение, ни он, ни Амрай нужным не посчитали. Князь только спросил: – Чем наши скромные персоны обязаны высочайшему вниманию?

– Вы воюете бездарно, – отвечал Лал на своем плохом таргском. – Еще хуже, чем ваш противник.

– Неужели? – деланно удивился князь. – И что же, вы явились нам помочь?

– Да, – сказал Лал. – Позвольте мне перестроить и возглавить ваше войско. Я знаю, что делать. Иначе вас вышибут и с этого берега точно так же, как вышибли с таргского. Словно паршивых собак.

Ордеш Амрай медленно откинулся на высокую спинку стула. Из глаз его, казалось, сейчас брызнет кровь, настолько они пульсировали гневом – ведь командовал княжеской армией он. Но в остальном его лицо было каменно спокойно. Лал впервые в жизни видел абсолютного альбиноса. С белыми волосами, желтоватыми ногтями, совершенно лишенной пигмента кожей и рубиновыми глазами лабораторной крысы. Губы белесой твари пошевелились, однако вслух Амрай ничего не сказал. Лал выдержал этот взгляд. Противостояние, возникшее между ними, казалось, развлекло князя.

– Разрешите узнать, отчего же вы покинули свой лагерь и помогать решили нам, а не своему благоверному супругу? – поинтересовался он.

– Я его себе в супруги не выбирал, – сказал Лал.

– Тем не менее, то, что вы сейчас нам предлагаете, называется предательством. Какую цель, кроме как возглавить мое войско, вы преследуете, явившись сюда?

Лал высокомерно усмехнулся и стал расстегивать высокий воротник таргского военного кафтана и рубашку. Князь смотрел с видом человека, которого ничто на свете уже не может удивить. У Амрая слегка приоткрылся рот, но лишь на секунду. Потом, когда им стало понятно, что Лал хочет показать, Амрай сухо сглотнул и отвел взгляд.

– Бить женщину в любом случае недопустимо, – сказал он.

Государь Аджаннар очень боялся перестать уважать самого себя, подняв на Лала руку и наставив тому синяков – что ж, вот он и перестал. Лал добился того, что олицетворение справедливости, император Тарген Тау Тарсис окончательно взбесился. Вышел из себя. После того, как, государь взял Лала за шею, хорошенько потряс, оторвал от земли и, процедив сквозь зубы: “Кто я тебе? Да никто!” – вышвырнул его из своего шатра, отметины на шее и плечах Лала остались очень примечательные. Даже со следами ногтей и запекшейся кровью в одном месте. “Убирайся!” – крикнул государь ему вслед.

И Лал убрался. Взял первую попавшуюся лошадь и ускакал по свеженаведенному мосту на другую сторону Ияша. С таргской стороны задержать его не посмели, поразевали рты и дали уехать. Убить с саврской – не смогли.

– Я не женщина, – хрипло сказал Лал Амраю. – Я полковник армии Верхнего Мира Тай.

Генерал наклонился к князю и минуты две излагал тому в ухо какие-то свои мысли. Видимо, шептаться подобным образом здесь было принято.

– Месть? – спросил Лала с улыбкой внутренний князь.

– Реванш, – отвечал Лал. – Мне есть, за что с ним поквитаться.

– Я не решаю такие вопросы единолично, но я бы попробовал вот что…

* * *

Если бы не любопытство, Фай нипочем бы на подобный шаг не решился. Если бы не это чертово любопытство, и еще необходимость исполнять перед Сеймуром Саном свое обещание. “Я должен это сделать, – говорил он Сану, убеждая, в первую очередь, себя. – Я пойду на что угодно, лишь бы сдержать свое слово”.

Весь предыдущий опыт Фая говорил, что избежать сюрпризов при ведении дел на пару с господином Дином невозможно. Тем не менее, он летел с ним на берег Ияша и не собирался ограничивать себя тем, что только доставит Первого министра туда и оттуда. Много дней Фай уже кормил всех верхних в лице Сана завтраками насчет точной информации о полковнике Лаллеме. Теперь узнать о том, что же произошло между Лалом и таргским государем, было нужно ему самому – он просто не смог бы без этого спокойно спать, есть, и что-либо делать. Насколько, конечно же, его подвешенное между небом и землей состояние вообще можно было охарактеризовать как “спокойно”.

Капитан Сеймур Сан отчего-то был твердо уверен, что Лал Доброго Хозяина однажды убьет. Рассчитается с ним за все несчастья Верхнего Мира Тай, настоящие и мнимые. А вот Фай его убежденность с некоторых пор не разделял.

Так уж сложилось, что Фай очень долго не воспринимал Лала живым человеком. Для него это всегда была схема. Командир враждебного лагеря. Другой, чужой, плохой, злой. Карикатурное олицетворение врага, противника и недоброжелателя. В последние дни отношение Фая слегка сместилось в сторону понимания и сочувствия. Особенно ярко Фай сопереживал в тот момент, когда снова лопался незаживающий шов на правой ладони. Но это были временные наития, они лечились обычным носовым платком. От образа врага Фаю избавиться было непросто. Зато Фай считал, что хорошо знает государя, а чего не знает, может спросить у Дина. И вот тут все оказалось наоборот. Может, сыграла роль последовательность знакомства с ипостасями Доброго Хозяина. Ведь в первую очередь Фай увидел очень приятного в общении, спокойного, разумного и хорошо воспитанного человека космической поликультуры, и лишь затем фигуру под серебряной маской Справедливости, гнев которой был местного варварского разлива и обращен по адресу – к нему, Фаю.

Два часа наедине с Дином во время полета – это было бы испытание. По крайней мере, Фай поначалу так решил. Поэтому с Дином решил отправить Сеймура Сана, благо автопилот знал курс. Но потом подумал, что оставить Сана с Дином наедине хочет еще меньше. Поэтому Фай, нервно дергая себя за волосы, и, вместе с тем, оглядываясь, не видит ли кто такое глупое поведение на фоне летающего корыта, минут пять шагал туда-сюда вдоль флаера, пока Дин не появился из кустов. Импровизированное летное поле, как обычно, находилось в одном из заброшенных парков Приречья, диковинные названия которых Фай так и не выучил. Фай оглянулся в последний раз и полез на пилотское место в кабину.

– Ты уверен? – только и спросил его Сеймур Сан, провожавший до места посадки Первого министра.

– Ничего, справлюсь, – отвечал Фай, почти спокойно, к собственному удивлению, действительно справляясь с собой. – Выбрать незаметное место для посадки там сложнее, чем мы предполагали, поэтому лучше я, чем ты. У меня уже есть… опыт.

– У тебя руки дрожат, – заметил Сеймур Сан.

– Я немного замерз…

Сан пожал плечами. Он верил, будто Фай знает, что делает. В отличие от Фая, который деловито хмурился, но наверняка знал только то, что научился превосходно врать. Решение экзистенциальной проблемы – что он хочет и чего не хочет, куда он идет и куда его ведут – зашло в тупик и мучило этим Фая вот уже вторые сутки.

Свою новую встречу с Дином он представлял себе примерно так:

«Здравствуй, радость моя, – скажет Дин. – Как ты?»

«Я зол на тебя, – ответит Фай. – Будь любезен, не раздражай меня лишними разговорами».

«Совсем ничего не хочешь мне сказать?» – спросит Дин.

Фай нервно передернет плечами: «Я должен признаться тебе в любви? Извини, нет».

«Я не хотел тебя обидеть. Ты выглядел очень несчастным».

«Самое гадкое, что можно было сделать – это переспать со мной из жалости, а потом мне же рассказать об этом!»

«Фай, ты ведешь себя как дурак».

«А ты себя – как кобель»…

Дин снова преподнес Фаю сюрприз.

– Каждый человек находится там, куда он шел, – произнес вместо приветствия Дин, едва только флаер, расчесав траву и оборвав листья с деревьев и кустов, пошел вверх.

Фаю стоило неимоверных усилий провернуть собственные мысли так, чтобы понять: это не ответ на задаваемый им самому себе вопрос. Слова Дина, возможно, относятся вообще к другому человеку. Фай едва удержался, чтобы не ляпнуть чего-нибудь эгоистического и тем не выдать себя. Он не хотел, чтобы Дин видел его переживания.

Дин, как ни странно, повел себя, будто той сцены на подоконнике арданского посольства между ними не было вовсе. Он продолжил:

– Зачем сюда так рвался ваш отставленный от дел полковник? Что ему от государя было нужно?

– Он должен был его убить, – мрачно отвечал Фай.

– И что же вместо этого между ними произошло?

– Дин, ты меня спрашиваешь? – возмутился Фай. – Ты вспомни, вспомни! Я на колени перед тобой вставал чтоб ты пошел и узнал, что между ними произошло. А ты? Ты меня предал.

– Я поздно понял, что надо было тебя слушать, – сдержанно произнес Дин. – Ну, узнал ворону, как в рот влетела. Виноват. Извини.

Всю дорогу дальше Фай молчал.

Глава 12

* * *

Здание бывшей управы было старым и прочным, сложенным из унылого серого камня, распространенного здесь повсюду. Оно твердо противостояло любым попыткам внутренних обитателей нанести ему ущерб. От их примитивного вандализма пострадали лишь крашеные красным лаком парадные резные двери, крыльцо на витых столбах и тростниковые ставни по фасадной стороне. В комнатах, выходящих во внутренний дворик, поселился генералитет и прочее руководство союзной повстанческой армии, поэтому за порчу ставень или неприличные подписи под окнами там пришлось бы отвечать по законам военного времени – головой. Сам лагерь внутреннего войска, а так же савров, наемников-энленцев и таргов-перебежчиков располагался севернее, за рощей масличных и тутовых деревьев, которые плохо росли в каменистой почве и из-за постоянных перемещений конных отрядов были в начале летнего года не зелеными, как им полагалось, а бело-сизыми от пыли.

“Идите, ждите, – махнул бархатным рукавом князь Внутренней Области, указывая на галерею управы, где раньше, при имперском правлении, просители ожидали приема у чиновников. – Кир Иуркар приедет, как только завершит свои дела в лагере. Если он позволит вам говорить завтра на военном совете, и я возражать не стану”. И отвернулся. Рукава на его кафтане были подшиты по прошлогодней столичной моде, а сам кафтан потерт на локтях и не очень аккуратно заштопан на правом плече возле ворота. Лал после столичного блеска и роскоши с удивлением отмечал подобные мелочи. Многим вещам здесь приходилось искать объяснение. Для некоторых объяснения так и не находились. Лал легким кивком поблагодарил за совет и направился в указанном направлении. Сквозь взгляды, встречавшие его по пути, идти приходилось, словно пробиваясь сквозь толпу, хотя никто не вставал у него на дороге. Только смотрели.

На галерее было пусто и грязно. Пусто – сейчас. Грязно, вероятно, с того дня, когда управу брали штурмом около двух месяцев назад. Сколько придется ждать саврского вождя, последнего из командующих сборным войском, Лал не знал. Как не знал того, почему война ведется первобытными методами. Как не узнал до сих пор, кто такой император Тарген Тау Тарсис. Почему он не уладит конфликт и не наведет порядок теми методами, которыми расправился с орбитальными станциями Верхнего Тай. Государь Аджаннар мог уничтожить или переместить за тысячу парсек луну Алиллат, и не мог прижать к ногтю самоуверенного князька в штопаном кафтане. Или не хотел. Или брезговал. Или не разменивался на мелочи. Или ему не жалко было потерять половину страны. Возможно, таков был его план. Неизвестно. Но, раз уж правила игры приняты всеми остальными, и Лал согласен их принять. Даже если против него снова сыграют нечестно, он будет согласен. Так еще легче. Когда нет чувства ответственности, не может быть и чувства вины.

У самого Лала никакого плана не было. После бегства из таргского лагеря он еще не успел притормозить, и пока что обстоятельства помогали ему – они услужливо вели вперед и послушно ложились под ноги. Вечно так продолжаться не могло. Линию поведения следовало продумывать, чтобы какая-нибудь запятая снова случайно не превратилась в точку, и все сначала не пришлось бы начинать еще раз, и еще раз, и еще.

Пройдя по галерее до входа во внутренние покои, роль которых играл бывший архив с имперскими указами, Лал остановился возле арочного окна. Стекол в этих окнах не было, только связанные из тростника ставни – там, где уцелели. На этом окне не было и ставень. Лал смахнул на пол тростниковые ошметки, влез на широкий подоконник с ногами, сел там боком, прислонился спиной к стене и стал глядеть на нагретую солнцем площадь перед управой, на колодец и коновязь. Вдали бил барабан и музыканты пиликали на простеньких инструментах незамысловатую мелодию.

Долго в его жизни ничего не происходило, думал он. А события случались только тогда, когда он сам шел им навстречу и приглашал в свою жизнь, открывая перед ними двери. Когда торопился действовать, хватался за возможности, доказывал другим и себе, что многое может и кое-что значит. Иначе не получалось. Иначе изменений не происходило бы тысячелетиями. Был ли в этом насильном продвижении смысл, Лал сейчас не знал. И в выборе был не уверен: черное или белое? Плохое или хорошее? Назад или вперед? Что он делал и что сделал? Пользу принес или вред?.. Линия жизни была дискретна, происходило перманентное противопоставление: непрерывный поток сознания против четкого причинно-следственного мышления, сумасшедший полет навстречу неизвестности против выверенной и выстроенной рациональной позиции. Из-за этих перепадов он всю жизнь сомневался. В том числе, во многом из того, что считалось в цивилизованном обществе непреложными законами. Ему говорили: у человека есть долг. А ему казалось, у человека есть предназначение. И еще ему казалось, что свое предназначение он уже исполнил. Плохо ли, хорошо ли, но в точности так, как велела судьба. На чем и кончился не только смысл его движения по жизни, но и всякие поиски этого смысла. И теперь – пустота, в которой как ни спеши, как ни рвись, цепляйся хоть ногтями и зубами, ничего не сдвинешь с места. Все равно, что пытаться дотянуться с земли до неба. В прежней жизни небо было близко. Он сам был небо. А где он сейчас? Все происходящее после – лишь иллюзия жизни. Нужны были доказательства. Доказательства того, что он до сих пор действительно жив. Но привлекать ли для нахождения доказательств свободный полет или рациональную позицию, решить он не мог. Слишком многое теперь было по-другому. И слишком многое, по-прежнему, происходило с ним впервые. Это поддерживало вредную иллюзию, будто в том, чтобы жить и продолжать двигаться вперед, можно обнаружить хоть какой-то смысл.

Сколько времени прошло, пока он сидел в оконном проеме, он не считал. Сутки здесь не совпадали с сутками на орбитальных базах и “Золотом Драконе”, внутренние часы у Лала разладились, ему часто хотелось спать днем, или есть посреди ночи. Он засыпал несколько раз и просыпался почти сразу от звуков под окном. Там то говорили слишком громко, то катилась на железных кривляющихся ободьях телега, то ревел осел. Его не тревожили, пока не начало темнеть. Саврский князь еще в полдень выехал для осмотра войск и не возвращался. Северный день был долог. Когда небо над саврской степью осталось светлым только по краям, над управой сгустилась темнота и заморгали белые точки звезд, а на площади под окном разложили костры, за Лалом пришла женщина.

– Если госпоже будет угодно, я ее провожу, – сказала она без почтительного поклона, к которым успел привыкнуть Лал в Столице.

Он молча соскочил с подоконника и пошел за провожатой в помещение бывшего архива. Но не дальше. О прежнем назначении этой комнаты говорили пустые стеллажи и груды пепла в камине – документами и указами щедро кормили огонь в сырые ночи. Возле камина Лал остановился. Женщина нетерпеливо оглянулась на него.

– Госпожа, – сказала провожатая. – Быть может, вам угодно будет подождать кира Иуркара на женской половине?

– Неугодно, – отвечал Лал. – Я буду ждать здесь. – Он смотрел на уцелевший клочок бумаги среди черных лепестков. Обрывки слов в две строчки, буквы с золотой тенью.

– Я должна обыскать вас. Или сами отдайте мне оружие.

Лал поднял на нее взгляд и смотрел, не мигая, пока она не почувствовала смущение и раздражение. «Гляделки» были здесь излюбленной игрой. Тот, кто проигрывал – обязательно злился. Тарги и савры были почти одним народом. Светловолосые, высокие, узколицые. Они говорили на одном языке, с небольшими различиями в выговоре. Но жили по-разному. Одни в домах и городах, другие в степи, где каждое направление - дорога. Одни в семье и в государстве, другие – на свободе. Из-за этого ли они сейчас воюют и жгут имперские указы?..

– Единственное оружие здесь – это я, – сказал Лал.

Она подошла, отворачивая покрывшееся румянцем лицо. Демонстративно обхлопала его кафтан, вывернула рукава, ощупала подмышки, пояс. Тщательнее всего проверила голенища сапог – ножи удобно было прятать там. Ничего не нашла. У Лала ничего с собой и не было. Он ей улыбнулся.

– Ждите, – сказала женщина и удалилась, хлопнув дверью.

Лалу подумалось, не очень-то тщательно она выполняет обязанности. Не очень-то умело. Если хочешь обезопасить возможного убийцу, искать нужно лучше.

Помимо пустых стеллажей в комнате присутствовали еще стол и стул. На столе стоял серебряный кувшин с фигурной крышкой в виде цветка-чашки. Лал уселся, заложив ногу на ногу, лицом к двери, дотянулся до кувшина, поднял крышку и взболтнул содержимое. Внутри было вино. Немного и кислое. Он налил себе одну крышку. Потом вторую. Голода вино не заглушило, а хмеля не дало. Лал приготовился уже нацедить себе третью порцию, но услышал за входной дверью голоса и шаги.

– …ждет, – было последнее слово разговора, донесшееся через быстро распахнутые и так же быстро сомкнутые створки.

Саврский князь бы не молод и не стар, не высок, не низок, не уродлив, не привлекателен. Он не вызывал ни омерзения, ни симпатии – такой был человек. Никакой. Волосы серые, кожа обветрена, а вот глаза острые, ледяные. Князь вошел один, от дверей сделал к Лалу пару шагов. Лал сидел по-прежнему: нога на ногу, в руке крышка от кувшина. Князь перехватил рукоять плети, свободно висевшей у него на запястье, и слегка хлестнул себя по поле кафтана. Этот жест мог означать нетерпение, удивление, недовольство. Или просто быть переведен как «добрый вечер!» Лал кивнул в ответ.

– На подосланную убийцу ты больше всего и похожа, – сказал князь. – Это правда. Что будешь делать?

– Я пришел не за этим, – сказал Лал.

– “Пришла”, – поправил князь. – А за чем же?

Лал объяснил так, как объяснял до того первым двум. В течение краткого рассказа князь подошел ближе и, поскольку стул был единственный, сел возле Лала на край стола. Куда и какими глазами он при этом смотрит, Лала позабавило. Взгляд был весьма и весьма откровенным, хотя и по-прежнему ледяным.

– И как ты намерена этого добиться? – спросил князь.

Лал поставил крышку от кувшина на стол.

– Любыми возможными способами.

В глазах князя вспыхнули бледные искры. Он рукоятью плети подцепил Лалу подбородок, потом отогнул полурасстегнутый ворот кафтана, рассмотрел синяки.

– Красиво твой муженек тебя полапал. Такой же способ подойдет? – спросил он.

– Попробуй, – слегка пожал плечами Лал. – Увидишь.

Князь сощурился.

– Женщин, надевающих мужское платье, бьют кнутом на конюшне, – сказал он.

– Так чего ж ты тянешь? – усмехнулся Лал.

В следующий момент князь наклонился, и серебряные пуговицы у Лала с кафтана дождем рассыпались по полу, а пальцы князя вцепились в тонкий шелк рубашки, готовясь разорвать и его тоже. Глаза, смотревшие в упор, были злыми. Лал мягко подался навстречу и, перехватив предплечье саврского князя, плавным движением уронил того спиной на ковер, а сам навалился сверху. Одной рукой он держал кира Иуркара за кадык, а в другой у него был вынутый у князя из-за пояса нож-потрошитель с одним гладким лезвием и одним зазубренным. Пристально глядя в глаза, как князь сам делал до этого, Лал поднес нож тому к горлу, наслаждаясь пусть секундным, но все же отчетливым страхом.

– Если б я хотел убить тебя, сделал бы это уже трижды, – сказал Лал. – Но мне нужно не это. Я хочу говорить завтра на военном совете. И хочу, чтобы все выслушали меня и согласились со мной. Ты много потерял, и я понимаю, почему. Если ты во всем торопишься так же, как сейчас, ты неминуемо проиграешь эту войну. Война – игра не только для сильных, но и для терпеливых. Я научу. Смотри, как нужно воевать…

Лал срезал верхнюю пуговицу у князя с кафтана. Потом следующую, постепенно разжимая руку на горле и откидываясь назад. Пуговиц было много. И сколько позволить себе сделать с этим человеком, чтобы купить у него победу над Врагом, Лал еще не решил. Но ради такой цели мог бы – многое. Пуговица за пуговицей менялось выражение у того в глазах: растерянность, непонимание, паника, страх, опять растерянность, и, наконец, то, что нужно: интерес, прежние бледные искры.

Срезав еще пуговицу, Лал уперся лежащему коленом в живот, взял нож в зубы и скинул с себя кафтан. Но быстро приставил лезвие князю к подбородку, когда тот попытался дать рукам волю.

– Не смей. Подай плеть, – велел Лал.

Князь повиновался примерно через минуту. Чтобы все было обратно тому, к чему он привык, для савра, вероятно, казалось почти невозможным. Лал не церемонился. Крутанул его за руку, привязанную к плети ременной петлей, перевернул лицом вниз и, взяв за шиворот, поставил сначала на четвереньки, потом на колени. Снял петлю с его запястья и отпустил, оставшись за спиной.

– Ты безумна, – севшим голосом произнес князь.

Нож воткнулся в столешницу у князя перед лицом, а Лал рывком стащил кафтан у того со спины.

– Да, – сказал он. – Но не больше, чем ты. И не лги, будто тебе это не нравится. Умей не просто бить. Умей бить так, чтоб тебе были благодарны.

Князь молча смотрел на нож. Не размахиваясь, Лал хлестнул его по спине плетью. Князь качнулся вперед, схватился за край стола, но смолчал. И попытки взять нож не сделал ни малейшей. Несмотря на то, что силу удара Лал начал увеличивать. Глухо вскрикнул он лишь на седьмом, только вряд ли от боли.

Лакированные дверные створки распахнулись тут же.

– Хва… – эргр Амрай, ворвавшись в комнату, выкрикнул громко и гневно, – …тит, – закончил растерянно и вполголоса. Предваряющих его появление шагов по галерее Лал не слышал – значит, Амрай не одну минуту ждал под дверью подходящего момента войти. Но, кажется, он предполагал увидеть внутри нечто противоположное. Секунд через пять красноглазый справился с собой и добавил почти спокойно: – Довольно. Государыня… пойдемте.

Лал опустил занесенную плеть и рукоятью вперед подал ее владельцу через рассеченное плечо.

– Пошли прочь отсюда! Все! – не поворачиваясь, закричал саврский князь.

Амрай попятился. Лал поднял свой кафтан, глядя, как оседает на пол человек, перед которым только что слегка перевернулся мир. Вышел из бывшего архива и аккуратно притворил за собой двери. Амрай стоял против того окна, на подоконнике которого Лал ждал аудиенции. Неподалеку, не то в стенной нише, не то отводке коридора шушукались несколько женщин. При появлении Лала они замолчали и отступили в темноту.

– Думаю, вы будете говорить завтра на военном совете, – не оборачиваясь, произнес красноглазый генерал. – Убеждать вы умеете, как никто. Мне надо было помнить.

Лал подошел и встал рядом.

– А вы, значит, пришли меня спасать, – сказал он. – Очень благородно. И вовремя. Но интересно, почему.

– Потому что здесь о вас никто не позаботится, – сухо отвечал Амрай. – Вам не дадут есть, не предложат пить и не постелят спать.

– Уж не свою ли постель вы собираетесь мне предложить? – усмехнулся Лал.

– Свою. А сам пойду в другое место.

–Почему?

– Я монах, государыня. Для меня вопрос помощи людям уточнения “почему?” в себе не содержит.

Лал хотел было сказать, что это отговорки, но Амрай выдернул у него кафтан из-под локтя и накинул на плечи. Спорить было глупо. Помимо этической, имелась еще и техническая сторона вопроса: Лал почти сутки не отдыхал и ничего не ел. Он готов был позволить свершиться очередному перепаду из спонтанности в последовательную выверенность. Поэтому ничего не ответил, только кивнул.

– Пойдемте, – сказал Амрай. – Здесь не имперская ставка, и у меня есть только немного жареной лапши. Надеюсь, вы любите жареную лапшу, потому что, какова бы ни была моя душевная щедрость, а из земных щедрот мне больше предложить вам нечего…

Глава 13

* * *

– Фай, если ты будешь делать такое злое лицо, все догадаются, чем мы друг перед другом виноваты.

Фай снял со лба летучую паутину и догнал ушедшего вперед Дина. На заставе их не убили только потому, что Дину был известен от кира Хагиннора вечерний пароль. Встречавшие их на лесной заставе ходжерцы сами где-то заплутали и Фай с Дином нашли своих провожатых не сразу. Вернее, провожатые нашли их, потому что Фая с Дином задержал патруль. Приключение Фаю пока не очень-то нравилось. Поход по болоту по колено в грязи был на его совести, он сам так спрятал флаер. Но огромное количество недобрых людей с оружием его нервировало куда больше, чем постоянные внутренние диалоги с воображаемым Дином, который из реальности неожиданными фразами постоянно подкидывал Фаю материал для мысленных дискуссий.

– Все, что я хочу, – сказал Дин, внезапно остановившись между шатров, – это найти Сафу. Он единственный, кто может знать правду.

– Кир Хагиннор разве не знает, в чем дело?

– Знает, но у него всегда свое толкование, которое он может считать правдой по привычке считать себя правым.

– Ты сам толкование уже составил?

– Да. Они ведь официально воевали, эти двое?

– Где-то с десятую часть стражи – да.

– Значит, гордые дураки так просто не сдаются. Пока я именно это думаю, а там будет видно.

Фай хотел сказать, что Лал не дурак, но махнул рукой, чтобы не ввязываться в спор, и они пошли дальше. Штабной шатер в сумерках было видно издалека. В лагере, на взгляд Фая, царил полный беспорядок. Было грязно, плохо пахло, вояки застоялись без дела и злились на командование, друг на друга и всех вокруг. Внезапно Дин снова остановился и Фай с разбегу уткнулся ему в спину.

– Знаешь, – сказал Дин. – А, может, ты все придумал. Может быть, люди просто по любви поссорились и кричат друг другу: «Я тебя ненавижу!» И на самом деле через два дня помирятся.

– Знаешь, – передразнил Дина Фай. – Давай соберем всех и выслушаем все версии и свидетельства. А потом будем делать выводы.

Собирать всех не пришлось. Все и так были в сборе.

Государь – очевидно, в невменяемом состоянии. Он просто спал за столом, положив голову на сложенные руки. За спиной у него неподвижно стоял старичок, по словам Дина – его личный слуга по имени Сафа. Два юных военачальника – в стороне на барабанах, подальше от всех и с видом нашкодивших щенков, но, при этом плечом к плечу, в явном намерении делить напополам ответственность или умножать вдвое поддержкой друг в друге решимость. Кир Хагиннор Джел – на месте главнокомандующего во главе их странного собрания. И попал он сюда без помощи Фая. Впрочем. Фай не знал, где он был до событий в лагере, так что, может быть, он прибыл на Ияш вполне естественным путем.

– Что-то вы небыстро сегодня, – сказал он, когда Фай с Дином вошли.

– Это не простое дело, кир Хагиннор, добраться сюда из Столицы за полстражи и не застрять на армейских кордонах, – Дин снял перчатки и, не кланяясь и не здороваясь, сел к столу на свободную лавку. Фаю пришлось следовать его примеру. – Что мы имеем на данный момент?

Кир Хагиннор показал рукавом на государя:

– Вот.

– Мы просрали Савр-Шаддат, – негромко, но очень мрачно произнес царевич Ша.

– Выбирайте выражения, юноша, – сделал замечание кир Хагиннор. – Но, тем не менее, это правда.

– Что именно сделал полковник Лаллем? – несмело поинтересовался Фай.

– То же самое, что почти двадцать лет назад сделала точно такая же фифа с точно такой же смазливой физиономией, точно так же под видом больной и несчастной втершаяся в доверие. Она его бросила в самый неподходящий для этого момент.

Дин постучал по столу пальцами.

– Иногда я начинаю жалеть, что Тарген не управляется государственным советом, как раньше, – сказал он. – По крайней мере, в те сорок лет после Солдатской войны, вопросы государственной важности не решались в государевой спальне, а судьба страны и ее народов при республиканском правлении не зависела от того, что кого-то полюбит или бросит женщина. – И строго посмотрел на Фая, словно это он был виноват.

– Я здесь не лишний? – деликатно спросил Фай. – Мы таю. Мы не женщины.

– А что за «мы», господин посланник? – удивился кир Хагиннор. – До сих пор были вы – нижние, и они – верхние. Вы помирились?

– Надеюсь, да, – ответил Фай. – Нам пришлось.

– Как вам повезло, – сказал царевич Ша. – А мы все окончательно разосрались.

– Юноша!.. – кир Хагиннор положил свою трость на стол, брякнув золотым набалдашником. – А, впрочем, выражайтесь, как хотите. Все равно это разговор ни о чем. Пока государь не я, не вы и не посланник Фай, не мы здесь и решаем. Разве что посланник Фай подгонит по реке флаер, мы с корабля погрузим туда это бесчувственное тело, и отправим в Столицу проспаться.

– А если он у меня по дороге очнется? – испугался Фай.

– Катапультируете его в болото, – вздохнул кир Хагиннор. – Молодец, что отказался. Если б вы были согласны, посланник Фай, я бы заподозрил вас в нехорошем, и вас, господин посланник, пришлось бы тихонько придушить шнурком где-нибудь в отхожей канавке. У нас тут все серьезно. На кону пол рукава Галактики. – Фай в это время смотрел на него и не понимал, серьезно он, или шутит. – А вы что предложите, господин Первый министр?

– Я все слышу, – вдруг подал голос государь, не поднимая головы со стола.

– Мы ждем приказ о наступлении, – быстро сказал царевич.

Ответа не последовало.

Кар Хагиннор поднялся с командирского места.

– Дин, на пару слов, – сказал он и направился прочь из шатра.

Дин последовал за ним, а Фай, поскольку деваться было некуда, поспешил за Дином. В сопровождении свиты генерал-губернатора они прошли через лагерь к временной пристани и поднялись на речное ходжерское судно. На борту кир Хагиннор посмотрел сквозь Фая, как сквозь пустое место, и обратился к Дину:

– Но полезная мысль у тебя есть, верно? Ты же давно решил про себя эту проблему, Дин. И ты не рвешься в бой, как малолетки.

– Нет, господин генерал-губернатор, – покачал головой Дин. – Я не умею воевать. Я думаю, пусть все идет, как идет. Отпускайте агиллейских таргов по домам. Саврской армией командует несколько человек на паритетной основе, верно?

– Трое. Они не принимают отдельных решений, только вместе.

– Познакомьте их с государыней и представьте, что получится.

– Это будет похлеще твоего наводнения на Шоше, – кивнул кир Хагиннор и вдруг посмотрел на Фая: – И посильнее ваших бластеров. А если не будет, вернемся по осеннему льду и будем брать саврские территории частями.

– Арданская ничья, – сказал Дин.

Кир Хагиннор зловеще засмеялся.

– А государь? – заикнулся Фай.

– В тот раз это не послужило ему уроком, может, хоть в этот запомнит, что с вами спать нельзя, – холодно произнес кир Хагиннор. – Во избежание жестоких огорчений. – Развернулся и пошел к кормовым каютам.

– Слышал, Дин? – Фай дернул министра за рукав. – Ищи фонарь, летим домой.

– Не торопись. Мне надо поговорить с царевичем. Во-первых, я его давно не видел. Во-вторых, нужно, чтобы он правильно понял то, что его поход окончен.

– На сколько ты задержишься?

– На половину стражи максимум.

Однако, в половину стражи Дин не уложился. И Фай не уложился. Потому что, когда они вошли назад в штабной шатер, царевич Ша стоял перед государем весь красный и силился что-то объяснить, но его настолько переполняли эмоции, что ему удавалось только размахивать руками и хлопать ладонями по столу. Ходжерская свита, сопровождавшая перемещения Первого министра по лагерю, наконец, нагнала их полным составом и оказалась в шатре следом. Государь сидел нога на ногу и скрестив на груди руки. И не сказать, чтобы в бесчувственном состоянии. Почти нормальный. Только глаза нехорошо блестят. А перед царевичем лежала бумага с кистями и гербами, которую тот отпихивал от себя кончиками пальцев, словно ядовитую или заразную. Дин мигом оценил обстановку и, едва глянув в эту бумагу, схватил ее со стола и быстро скатал в трубку. Государь так и не говорил ни слова. Царевич замолчал. Ходжерцы за спиной у Фая зашушукались. Дин переводил глаза с отца на сына и обратно.

– Я не приму, – сказал, наконец, царевич относительно спокойно.

– Тебе придется, – сказал государь.

– Я порву указ.

– Я напишу новый. Дин, отдай ему.

Дин осторожно положил скатанную трубочку обратно на стол.

– Нет, – сказал царевич Ша.

– Я тоже стал императором в твоем возрасте.

– Дело не в этом...

– Ша, возьми, – вступил в разговор Дин. – Завтра или послезавтра твой отец протрезвеет и передумает. И все будет как прежде.

– Шел бы ты отсюда, нянька, – сказал государь Дину.

– Мы распускаем войско, – сказал Дин.

– Делайте, что хотите, я больше в этом не участвую.

– Бери указ, потом напишешь отцу такой же, – сказал Дин, обращаясь к Ша и взял того за плечо. – Пусть поиграет в «я вам больше не император». Первый раз, что ли.

– Не первый, – кивнул государь. – Но последний. Я окончательно разочаровал сам себя.

– Да уж, это серьезно, – с издевкой произнес Дин.

Тут Фая поковыряли сзади за одежду. За спиной у него, ссутулившись и, видимо, пытаясь выглядеть незаметным, стоял кир Джуджелар, и совал Фаю в руки серебряный кувшин, как Фай догадался, с вином или виноградной водкой.

– Отвлеките его, – шепнул новоиспеченный родственник Фаю и отступил за полог шатра в ночь. Тяжелый кувшин оказался у Фая в руке. Ничего не оставалось, кроме как поставить его на стол перед государем. Тот словно впервые заметил Фая:

– А ты здесь откуда?

– Вот, принес... – растерянно пробормотал Фай.

Государь грубо схватил его за локоть и посадил рядом с собой.

Что там было дальше, Фай уже помнил не очень. Кажется, царевич Ша все-таки порвал указ, потопал ногами, помахал руками и был уведен куда-то Дином. Кажется, Фай предлагал государю услуги экспедиционного психолога или что-то в этом роде. И, кажется, они мирились, просили друг у друга прощения и жаловались на трудную жизнь и непонимание окружающих. Но это неточно.

Проснулся Фай в ужасном месте – в отдельной каюте ходжерского корабля, в роскошной мягкой кровати. Один. Голова у него трещала. Как он сюда попал, он не помнил абсолютно. Однако его одежда была аккуратно сложена на чужом дорожном сундуке. Рядом заботливо приготовлен стакан с водой и кусочек холодного корня от похмелья. А на светлом ковре рядом с кроватью сиротливо лежала пропитанная благовониями кисточка с воротника Дина, запах которой Фай ни с чем не перепутал бы. И подушки пахли так же.

* * *

Выспаться Лалу все равно не дали. Лишь только огни по лагерю погасли, бывшая управа устроилась на отдых, а эргр Амрай перестал возиться за стенкой на неудобной низкой лавке и затих, в непрочную дверь спальни едва слышно постучали, а затем и вошли. Сил и желания вскакивать и хвататься за припрятанный под подушкой нож, оставленный ему Амраем, у Лала не было. Он только повел в сторону двери полуоткрытыми глазами.

Свеча, горевшая в оловянной плошке, совсем оплыла и коптила. На пороге стояла женщина, которая обыскивала его перед встречей с саврским князем, она держала многострадальный кафтан Лала. Амрай несколько раз за вечер пытался заставить Лала его надеть, пока Лал не заявил: «Хватит меня кутать! Мне неудобно в нем без пуговиц!» В итоге кафтан так и остался в руках у Амрая, а Лал ушел спать.

– Я вам пришила пуговицы, – шепотом сообщила женщина.

– Спасибо, – так же шепотом отозвался Лал.

– Это вам спасибо.

– За что?

– За то, что наказали князя. – Женщина отряхнула невидимые в темноте пылинки с рукавов и повесила кафтан на криво торчащий из стены гвоздь. – Так ему и надо. Нельзя быть таким бесчеловечным. Не спрашиваю, как вам удалось. Удалось – и слава Небу.

– Как он поживает?

Женщина злорадно рассмеялась:

– Всех разогнал, отвернулся лицом к стене и лежит. Поменьше теперь будет размахивать своей плеткой.

– Это ненадолго, – предупредил Лал. – Ищите, кто будет наказывать его каждый день, и он совсем перестанет ею размахивать.

– Здесь нет смелых, – покачала головой женщина. – И сильных нет. Есть только наглые, но наглость князья подолгу рядом с собой не терпят. А вы – чудесная. Спасибо вам! – Поклонилась и выскользнула из комнаты.

Лал, приподнявшийся на локте при последней фразе, упал назад на тощую походную подушку и провалился в сон.

Через какое-то время, судя по догоревшей свече и полной темноте за дырявыми ставнями, еще задолго до рассвета, к нему пытался прорваться и сам саврский князь, но споткнулся об эргра Амрая, который допускал в свою бывшую опочивальню не всех и не по любому поводу.

– Я хочу поговорить! Только поговорить, и больше ничего! – требовал саврский князь.

Амрай отвечал ему по-энленски, грубо и, видимо, убедительно, потому что князь после короткой перебранки убрался восвояси. Амрай снова долго ворочался на своей скамейке, вставал, опять ложился, опять вставал, под его тяжелыми шагами скрипели доски дрянного пола. Лал заснул. Приснилась ему драка с Добрым Хозяином, в которой Лал Хозяина зарезал саврским зубастым ножом, лежавшим под подушкой, и очнулся он от того,что Амрай тряс его за руки. За окном светало, и серый свет сквозь дыры в ставнях грязными пятнами ложился на вытертую побелку стен, на убогую монашескую постель и делал лицо альбиноса таким же серым и полумертвым, как все вокруг. Открыв глаза, Лал понял, что хочет еще раз проснуться, только не здесь и не сейчас. Проконтролировал выражение лица он не сразу, и красноглазый, подобравшийся близко, имел возможность кое о чем догадаться.

– Меня охранять хлопотно, – севшим голосом сказал ему Лал. – Лучше бы вам отказаться.

– Я взялся помогать, теперь отказываться грех , – отвечал Амрай, и на лице его действительно скользнула тень сожаления. Однако ладони Лала он слегка пожал прежде, чем отпустить.

От этого его жеста Лал почувствовал досаду и усталость. Еще большую, чем постоянно испытывал до этого. Лучше уж десять врагов, чем хотя бы один сострадалец. Но доброе начинание Амрая необходимо было закрепить, пока тот не ушел и не закуклился в привычную для местных обитателей раковину равнодушия и снисходительного спокойствия. Пробить ее, в принципе, было несложно, но проще подцепить поддержку на короткий поводок, чем каждый раз стучаться к ней через стену, не зная, ответит ли. Поддержка Лалу была необходима. Из тех троих, кем можно было бы воспользоваться в саврском лагере, он по многим причинам выбрал именно Амрая. Князь Внутренней Области показался Лалу слишком скользким типом, а саврский князь – слишком нервным и аморальным. Если судить по тем монашествующим, кого Лал встречал в Столице, опирались они в своем поведении и принятии решений, в первую очередь, на нравственный кодекс, и лишь потом – на ситуацию. Это вполне подходило. Хоть какая-то предсказуемая точка отсчета.

Лал сжал отложенный под подушку браслет, который мог подсказывать слова, если специально озадачить его переводом. Понимание было первым условием. И говорить лучше всего было так, чтобы обходить обозначение своего пола в окончаниях слов. Так путь к пониманию был более гладким.

– Вы добрый человек, эргр Амрай?

– Что? – удивился Амрай. – Нет, конечно.

– Жаль. Мне нужно попросить об одолжении...

– Говорите.

– Разотрите мне спину. Оружие попало мне в руки впервые за несколько месяцев. Теперь все болит с непривычки.

– Позовите кого-нибудь из женщин. Я приглашу Ниту, она вчера чинила вам одежду.

– Эргр Амрай, – с укоризной произнес Лал, приподнимаясь на локте. – Вчера вы были злы и лупили по мне со всей силы. Позвали бы лучше женщин вчера, у меня сейчас не болела бы спина. Что понимает и умеет в этом деле женщина, и что – солдат...

Амрай пару вдохов стоял с окаменевшим лицом, которое, по его замыслу, видимо, должно было выглядеть недовольным. Потом сделал Лалу жест переворачиваться. Сам подошел к окну и открыл одну из ставень, впуская в комнату убогий серый свет.

Лал подождал три секунды, чтобы подгадать свое движение под его разворот, снял через голову нижнюю рубашку и так вовремя прикрыл ею грудь, чтобы Амрай долю секунды полностью все важное видел. На спине было еще одно оружие для лишения равновесия и рождения интереса – татуированный разноцветный дракон. Специально для Амрая дракон качнул крыльями и повел головой. Сказать, что Амрай удивился – ничего не сказать. Его просто переломило пополам, он сел на край кровати слишком быстро, дыхание у него сбилось, а жесткие ладони, которые он положил Лалу на плечи, ощутимо вспотели. Тем не менее, он сразу взялся за работу, и делал ее умело. Растирал, растягивал и нажимал ровно столько, сколько было нужно, ни разу не зашел за границу терпимой боли, хотя все время по ней перемещался. Все делал идеально правильно, честно исправляя то, что вчера испортил. Лал получал удовольствие. В какой-то момент он понял, что Амрай тоже. Как бы невзначай передвинув ладонь, Лал коснулся его ноги над коленом, со своей стороны обозначив важный для их взаимодействия момент, и проговорил:

– Только не подумайте лишнего, эргр Амрай. Мне пришлось сбежать из одной постели не для того, чтобы сразу прыгнуть в другую.

И это была совершеннейшая правда.

– Вам, наверное, не сказали, – голос Амрая в начале фразы был намного теплее, чем во всех их разговорах раньше, зато к окончанию похолодел, как осколок льда в глубоком космосе: – Не стоит за меня опасаться. Я не просто монах. Я евнух.

Холодом Лала задело сильнее, чем смыслом. Ниточку, которую он протянул между собой и Амраем, Лал оборвал сам. Амрай молча закончил свой идеальный массаж, встал и ушел.

Черт бы тебя побрал, генерал Ордеш Амрай, подумал Лал. Если за тебя не нужно опасаться, какого черта ты такой отзывчивый? Неужели я выбрал неудачно? Неожиданно. Но должны же быть и в этом определенные выгоды...

Глава 14

* * *

Дорога назад всегда короче и быстрее, чем туда. Куда и откуда бы она ни пролегала. Фай мучился головной болью и вопросами относительно Дина и своего возможного поведения. Спросить его или не спросить? Или сам расскажет?..

А Дин по-прежнему вел себя, как ни в чем ни бывало. Инициатива могла исходить и не от него. Спьяну Фай тоже щедр был на дурацкие инициативы, рассказать кому про похождения юности – не поверят. Да и стыдно рассказывать. Ладно, хоть память в этот раз напрочь отшибло, если и есть, чего стыдиться, то он этого не помнит. Фай помялся, но все же решил в разговорах интимные темы не затрагивать. Приписать Дину чуть больше благородства, чем дано ему по рождению, а себе чуть меньше приступов аморального поведения, было легче. Возможно, ничего такого, что следовало бы скрывать, не произошло. Или... произошло?

– Зачем ты потащил меня с собой, Дин? Я мог бы подождать тебя в лесу.

– Ты же сам просился. Хотел узнать, что там с вашим полковником. Или сейчас звучат риторические слова сожаления?

– О чем я, по-твоему, должен сожалеть? – У Фая мелькнула надежда, что Дин сейчас себя сдаст.

– О переходе на следующий уровень. Ты теперь вроде как доверенное лицо, преданный человек. С таких спрашивают больше, чем с обычных. И вообще разговаривают по-другому, даже кир Хагиннор Джел. Но таким и позволено больше. Ты знаешь, сколько стоит преданный человек?

– Ему нет цены.

– А умный преданный человек? Тот, у которого все задуманное получается?

– Это не про меня.

– Хорошо, тогда глупый преданный человек. В истории всегда так бывает, что и возникновению, и решению серьезной политической проблемы удачно способствует чья-нибудь глупость.

– Хватит тыкать меня носом. Сам знаю, что промахнулся с этой тварью. – Фай помолчал. – Как кир Хагиннор оказывается, где нужно, быстрее, чем мы с тобой?

– Понятия не имею, – сказал Дин. – Я еще не на том уровне, чтоб его спрашивать. Будем считать, что волшебством.

– Тогда хотя бы объясни, что значит «арданская ничья»? – спросил Фай.

– Ты играешь в королевское войско?

– Правила знаю, а так – нет.

– Это когда в неудобном положении доску с фигурами переворачивают клетками вниз. Или разбивают о голову противника, – смотря насколько серьезно нуждаются в ничьей.

– Так-то я играть умею.

– Да уж, – как-то невесело сказал Дин, и Фай вдруг засомневался: а с Дином ли он переспал, если с кем-то переспал вообще? А вдруг это был не Дин? Вот холера... Может, все же, не было ничего? Пил-то Фай с государем...

* * *

Маленький Ли в ходжерской скромной одежде канцелярского служащего был неприметен, как мелкая хлебная моль. И его это вполне устраивало. Как выйти на свет и произвести впечатление, он знал, но такими вещами пользовался редко и строго дозированно. Не таким было его воспитание, образование и, главное, целеполагание. Не находиться на виду. Как раз, наоборот.

– Я хотел бы иметь наиболее полное представление, с кем конкретно мы имеем дело. Будут ли еще неожиданности. Чего вообще ждать. Мне нужна максимальная точность определений, – сказал кир Хагиннор Джел, по обыкновению выкладывая на письменный стол свою трость. – Я вас слушаю.

За столом в кабинете-каюте сидели четверо: сам хозяин архипелага, Маленький Ли, изгнанная по вине Лала экс-наставница государевых наложниц госпожа Шер Шерилар и владелец известного уже Маленькому Ли парусного судна «Летящее облако» капитан Глаар .

– Полковник Лаллем является специалистом по экстремальным коммуникациям, – сказал Ли. – Специалистом высокого класса, а, значит, обладающим хорошей техникой достижения успеха. Я не уверен, что могу адекватно перевести некоторые характеристики...

– Я рад, что ваш профессиональный язык вообще хоть как-то переводится на таргский, – кивнул кир Хагиннор. – Но мне нужно более развернутое толкование. И, если можно, конечно, более простое. Не я один вас слушаю и принимаю информацию к сведению. Что входит в обязательный уровень подготовки таких, как он?

– Умение подчинять себе людей и управлять ими без насилия – в первую очередь. Насилием он тоже может, но это скорее из любви к самому искусству повелевать. Прекрасный манипулятор. Хорошо подготовлен физически, психически чрезвычайно стабилен, ориентирован на успешность в достижении любых целей. Напрямую я никогда не наблюдал, но еще из критичных моментов – скорее всего, владеет техниками как директивного, так и ратификационного гипноза и обладает профессиональным набором устойчивых ресурсных состояний, в которых не чувствует ни боли, ни сомнений, ни угрызений совести. Я не знаю досконально курс командной подготовки верхних, но для задачи, на исполнение которой его выбрало их Командование, он должен обладать хотя бы тем минимумом, что я перечислил.

– Я плохо понимаю эту болтовню, – сказала госпожа Шер Шерилар. – Например, гипноз – что это?

– Мне легче это продемонстрировать, чем объяснить, – сказал Ли. – Это состояние вашего сознания, когда оно подчинено не вам, а тому, кто вас в гипнотическое состояние погрузил. Желаете попробовать?

– Благодарю вас, нет.

– То есть, вы хотите сказать, что базарные фокусы с зеваками, которые показывают шарлатаны по праздникам, в его исполнении могут представлять серьезную угрозу? – спросил кир Хагиннор.

– Серьезную или нет, – и, кстати, с тем, что это просто фокусы, я не согласен, – зависит от того, какую он поставил перед собой цель. Не поставить цели он не мог. Во-первых, человеческое сознание обречено во всем происходящем искать смысл. Если оно не отключено и не затуманено, оно будет работать в данном направлении. Особенно у человека, у которого вся жизнь была выстроена на подобном движении, с самого детства. Во-вторых, если бы у него не было цели, он был бы сейчас просто мертв. Он не такой человек, чтобы плыть по течению, куда принесет. Ну, разве что, временно наблюдателям может казаться, будто он смирился. До той поры, пока с течением ему по пути.

– Знаете, Маленький Ли, пока ничего нового вы мне не открыли, – задумчиво произнес кир Хагиннор, поворачивая на трости золотую собачью голову. – Где-то я все это либо слышал, либо видел...

– Тогда попробуйте рассудить – для чего, ради каких таких преференций и дивидендов Лаллем пошел на подобные жертвы? Чтобы родители ставили его в отрицательный пример детям, говоря: «Ты хочешь быть похожим на него, когда вырастешь? Посмотри на него: скитается по саврским степям с дикарями, полуголодный и грязный, а мог бы быть императрицей»? У меня, конечно, есть свое мнение относительно данного вопроса. Если угодно.

– Да, пожалуйста.

– Он затеял противоборство с государем. Каких уж якорей они друг другу понаставили, мне неизвестно, но государь Аджаннар тоже шит далеко не рыбьими кишками, – извините, но я наблюдал, и я в состоянии отличить специально обученного человека от полного профана или даже от хорошего самоучки вроде вас, кир Хагиннор. Подготовку всегда видно, хоть государь ваш – тот еще психотик. В общем, не знаю, кто из этих двух кого, чем и за что наказывает, но, я думаю, это не политика. У них личные счеты, один на один. Если вас интересует политический аспект – на политику им сейчас обоим плевать, и это для вас совсем нехорошо. У них война нервов. Пока что полковник Лаллем выигрывает.

– Чего он может добиваться?

– Понимаете, вопрос «чего» здесь второстепенен. Во всяком случае, для вас и для государя Аджаннара. Гораздо важнее, как он этого будет добиваться. Вы же понимаете, что они друг друга не забудут ни при каких обстоятельствах. Вы разведете армии, поставите между ними пограничный кордон, закроете дороги и пути возврата, но никогда не рассоедините их воспоминания.

– Догадываюсь. Лично у вас получится его обезвредить?

– По пси-подготовке я выше его. Но некоторых вещей я не умею. Драться, например. Я просто технически не смогу его... скажем, убить. Мне понадобится помощь. Желательно, такая, которая понимала бы меня с полуслова. Я, правда, не знаю, где взять аналогичным образом подготовленных людей.

– У меня есть кое-кто на примете, – сказал кир Хагиннор задумчиво. – Думаю, вы тоже с ними неплохо знакомы. Нужно только узнать, сильно ли они сейчас заняты в Столице и как вообще у них дела. Я не настаиваю, чтобы вы его убили. Скорее, наоборот. Его пока нельзя убивать. Его нужно взять под наблюдение и, если получится, вернуть под наш контроль. Надежнее всего – сюда, во дворец Патриархов. Лишь в случае, если этого не выйдет, как вариант, возможно физическое устранение. Но это будет целиком и полностью зависеть от той цели, которую он перед собой поставил. Если цель для наших интересов вредная... – кир Хагиннор показал перекрещенные ладони, что на публичном ходжерском суде означало «казнить».

– А можете что-нибудь показать, господин Ли Фай, – подал голос капитан Глаар. – Из вашего и обсуждаемой личности арсенала базарных фокусов. Если я правильно понял все то, о чем вы говорили.

– Вы позволите? – спросил Ли хозяина острова.

Кир Хагиннор развел руками, давая понять, что не возражает.

Ли встал из-за стола, высыпал перед собой коробочку канцелярских кнопок, которыми к планшетам крепят морские карты. Перевернул несколько не так легших остриями вверх и оперся на них левой ладонью, вгоняя их в руку до шляпок. Госпожу Шерилар передернуло и она отвернулась.

– Так я тоже могу, – сказал Глаар, впрочем, не очень уверенно.

Ли протянул капитану ладонь с кнопками:

– Можете их пошевелить, я не чувствую боли.

Тот вынул одну. На ладони выступила кровь, а Ли другой ладонью неожиданно провел Глаару по виску, по щеке и оставил руку у того на шее.

– Все хорошо, господин Глаар, мне не больно, и мне сейчас будет нужно ваше внимание. Я скажу вам, что делать дальше. Сосредоточьтесь и смотрите мне в глаза. Смотрите мне в глаза... Спать. – И резко толкнул голову капитана вниз, к коленям, перехватив трогавшую кнопки руку за запястье. «Фокусов» он не показывал давно, и даже не был уверен, что со скептически настроенным капитаном номер вообще может получиться. С госпожой Шерилар было бы на порядок проще. Но капитан так и остался сидеть на стуле, сложившись пополам и оставив руку в облепленной кнопками ладони Ли. Ли осторожно распрямил его, продиктовав настройки. Они сосчитали пальцы на руках у капитана, на одной получилось семь, на другой восемь. Потом капитан признался, что он маленькая девочка и ему три года. После чего Ли счел необходимым его разбудить.

– Забавно, – откомментировал кир Хагиннор. – Вы что же, с любым можете такое проделать?

– Нет, – покачал головой Ли. – Только с теми, кто мне доверяет. Или с теми, кого я застал врасплох. А с некоторыми не получится в любом случае, например, с Лаллемом. Он меня к себе настолько близко не подпустит. На самом деле все эти психоигры – изрядная дрянь. Для повседневного использования я стараюсь не употреблять ничего из их арсенала, иначе жить становится некомфортно, словно я всерьез нарушаю закон.

Он по одной стал вынимать из ладони кнопки, а презрительная прежде госпожа Шерилар со странным благоговением подала ему свой платок. Капитан Глаар изумленно пересчитывал свои пальцы.

* * *

– Госпожа Гаргале прислала вам подарок, – Нита почтительно присела, протягивая Лалу фиолетовый бархатный сверток. – Если вам угодно, госпожа, я помогу одеться.

Лал был уже одет и давно справился с этим сам.

– Это что-то значит, Нита? – спросил он. – На мне теперь лежат обязательства?

– Госпожа Гаргале хотела с вами повидаться. – Нита опять присела, держа сверток на вытянутых руках, а глаза потупив в пол. Третья перемена в ее поведении Лала ничуть не радовала. Сначала это был сотрудник безопасности, потом ночной заговорщик, сейчас – прилежная и почтительная служанка. Видимо, Лала много обсуждали, и от каждого обсуждения мнение о нем у хозяев Ниты менялось, а Нита уже транслировала Лалу проекцию.

– Кто такая госпожа Гаргале? – спросил Лал.

– Сестра кира Иуркара. Воспитательница его детей. Она ждет вас на завтрак.

– О, – сказал Лал. – У него есть дети. Хорошо, я зайду.

Нита еще больше вытянула сверток перед собой. Руки у нее начали дрожать.

– Положите на кровать, я не стану переодеваться.

Возможно, это было невежливо, но повод попрекать себя подарками Лал давать не хотел. Заботящихся о нем в непонятных ему целях становилось многовато. Он, конечно, номинально политическая фигура, но, на самом деле, уже списанная в расход. Ферзь, снова превратившийся в пешку. Лал крутанул на руке браслет. Два десятка новых слов, которые он запомнил утром, касались его военной биографии. На женской половине могли понадобиться другие слова. Не сказать, чтоб он был сейчас готов коммуницировать, зато хотел есть.

Женская половина в комнатах саврского князя отличалась от мужской тем, что стены здесь были завешены дырявыми гобеленами и полинявшими одеялами, а по всем поверхностям в изобилии рассыпаны разной степени потертости подушки. Госпожа Гаргале была высокой блондинкой с немного лошадиными чертами бесцветного лица. С ее возрастом, как и с возрастом самого саврского князя, Лал затруднился. Ей могло быть двадцать пять, а могло быть и сорок. Женщина, сопровождавшая брата в военном походе и воспитывавшая чужих детей, вряд ли состояла в браке.

– Ах, бедняжечка, как же мне вас жалко, – бросилась она к Лалу, едва тот появился на пороге. Схватила его за руку и повлекла в самое крупное скопление подушек на скамью, напоминавшую садовую. Нита уже подставляла туда столик и несла дымящиеся чашки. – Я так вам сочувствую! Но вы такая смелая!

Лал не был настроен на бесцельный обмен любезностями. Зато госпожа Гаргале щебетала за двоих, если не за троих. Можно было не трудиться с подбором слов, все равно эти слова некуда было вставить. Лал ждал, когда же госпожа Гаргале доберется до причины приглашения. Если, конечно, причина эта – не праздное любопытство. Но госпожа Гаргале несла чушь про то, как она была однажды в таргской Столице и как ей там не понравились люди, нравы и мода. В конце концов Лалу надоело, и он довольно невежливо перебил ее вопросом:

– Где сейчас ваш высокорожденный брат, кир Иуркар?

– На военном совете, – слегка опешив отвечала саврка.

– Благодарю за трапезу, – Лал мигом поднялся и, несмотря на то, что его пытались удержать за руку и с помощью каких-то несущественных возражений, покинул женские покои.

– Через двор, – шепнула караулившая его на выходе Нита, указала, куда именно идти и добавила: – Желаю удачи.

Когда Лал поднялся на галерею внутреннего двора, закрытую от солнца старым парусом, он понял, чей это был план. У кира Иуркара при его появлении недовольно задергалась щека. На большом столе лежала шелковая карта и были расставлены позиции войск. Белыми и черными камушками. Кроме тех, с кем Лал уже был знаком, присутствовали еще трое. Один красноглазый, подле Амрая, видимо, его соратник или помощник из наемников. Толстый человек в дырчатых перчатках без пальцев и в доспехе из нашитых на кожаное основание металлических гравированных пластин, очень разных по цвету, размеру и степени изношенности. Лалу подумалось, что это какие-то трофеи. Третий выглядел как придворный и скорее как тарг, а не как савр или безродный обитатель Внутренней области, где у кого деньги, тот и сиятельный кир. На нем был хороший столичный кафтан без намека на военную принадлежность.

– Вы опоздали, – сказал Нолар Дигон.

– Не смертельно, – отвечал Лал, становясь у карты рядом с Амраем и пытаясь оценить, чего они тут понастроили.

– Не смертельно, – неожиданно легко согласился кир Дигон. – В каком чине вы были в армии своей страны и какую должность занимали?

– Полковник, начальник безопасности гарнизона, командир гарнизона, – заученной фразой отвечал Лал.

– Гарнизон города или крепости?

– Мобильный объект стратегического назначения.

– Мобильный – что значит? – попробовал спросить придворный, но под взглядами Амрая и Дигона поднял ладони, давая понять, что его вопрос не требует срочного ответа.

– Численность гарнизона?

– Четыре тысячи двести пятьдесят человек.

– Серьезно, – покачал головой князь Внутренней области. – И как вы с такой службы попали в государеву постель?

– Так было нужно.

– Кому?

– Моим людям.

– То есть, ваше замужество имело характер самопожертвования? А теперь вашим людям вы в качестве государыни не нужны?

– Теперь я не нужен государю.

– «Не нужна», – поправил саврский князь.

– Я плохо говорю по-таргски, – огрызнулся Лал. – Не цепляйтесь.

– Вносите ваше предложение, – распорядился кир Дигон. – Что вы хотели сделать с моим войском?

Лал слегка потеснил Амрая с его одноплеменником и сгреб в сторону все камешки, и белые, и черные.

– У вас есть пехота и реннские стрелки, – сказал он. – У таргов пехоты нет. И средств бороться с организованной пехотой нет.

– Две тысячи копий против пятнадцати тысяч сабель это не пехота, – подал голос толстый человек в перчатках. – Для них наша пехота будет как капуста для кухарки.

– Таргские всадники – иррегулярное ополчение, они, быть может, прекрасны в одиночном бою, но не способны сомкнуто маневрировать. Обычное для таргов построение может только атаковать в лоб, при попытке отвернуть от опасности или остановиться, оно при набранной для атаки скорости представляет опасность для себя самого и затратит очень много времени на маневр. Кроме того, среди ваших военных бытует убеждение, будто один конный боец стоит десяти пеших, совершенно неверное, если не сказать – вредное. Смотрите, что я предлагаю...

Лал быстро стал расставлять камушки в новый военный порядок, объясняя, кто есть кто.

В какой-то момент кир Иуркар сказал:

– Это бред.

– Самоубийство, – добавил Нолар Дигон.

Амрай ничего не сказал, а толстый, украшенный трофеями, неожиданно подставил в построение Лала камушков со своей стороны и довольно потер руки.

– Вы, изучавшие военное искусство по реннским свиткам, не знаете, – обратился он к военачальникам. – Вот именно так борейские горные стрелки повернули обратно реннское конное войско в тридцать тысяч сабель в шестьсот седьмом году у Кавалкалла и сбросили его в Бездну. Здесь, где сейчас Ияш, была Бездна, вот здесь, где переправа – Мост-Над-Пропастью. За ними лежал Борей, их страна, отступать им было некуда, и свой позор реннцы не записали в историю так обстоятельно, как следовало это сделать, чтоб не повторять ошибок. Зато в сторону Борея они больше ста лет не суются.

– У нас мало пехотинцев для этого плана, – попробовал возразить Амрай. – При достаточной ширине строя, на большую глубину нам просто не хватит людей. А неглубокий строй будет прорван.

– Спешьте часть конницы, – сказал Лал.

– Это бред, – снова сказал кир Иуркар. – Савры никогда не согласятся воевать пешими.

– А кто командует саврами? – удивился толстый. – Разве вы им не хозяин, не командир? Лично я верю, что это единственный план, который может ваших савров спасти. Если им не везет в конном строю, может, ближе к земле, которую они защищают, им повезет больше?

– Допустим, – сказал Нолар Дигон. – Войско внутренней области может воевать и в пешем строю, мы не привередливые. И не гордые.

– И у вас плохие лошади, – сказал кир Иуркар.

– Зато у вас хорошие, – заметил Лал. – Если пехоте придется отступать, конница прикроет ее с флангов. Если потребуют обстоятельства, пехота сама двинется вперед.

– А если пехота побежит?

Лал развел руками:

– Тогда она погибла.

– Я должен подумать. – Нолар Дигон пошел вокруг стола, чтобы лучше оценить предложение. – Я допускаю, что план реален. Тем более, что командира Дадана я безмерно уважаю. Но готов согласиться я на такое безумие только в случае, если вы встанете в центре в первую линию, моя государыня. Только так я смогу всерьез принять ваш план.

– Без вопросов, – пожал плечами Лал.

* * *

Два дня ушли на подготовку. Неустройство в государевой семье и, соответственно, в таргском лагере сыграло саврам и внутренним обитателям на руку. За эти два дня никто, кроме Дадана, командира реннских стрелков и начальника над разношерстными пехотными командирами, с Лалом почти не разговаривал. На женскую половину управы приглашений тоже не поступало. Зато в лице Дадана он нашел преданного и понимающего союзника. Время было потрачено на осмотр местности, приготовление копий и рогатин – рощу и небольшой соседский лесок извели под корень – разбрасывание «чеснока» в строго оговоренных местах, куда своя конница ни при каких условиях не должна была соваться, и работу с пехотными командирами и подающими сигналы музыкантами, которым, вместе с пехотным пополнением, следовало разучить неукоснительное исполнение всего трех команд: «держать строй», «сомкнуть строй» и «на колено». С Амраем в соседних комнатах они жили, как полузнакомые соседи. Дигон не показывался вовсе. И лишь однажды, вечером накануне решающего сражения, Лала в коридоре управы подкараулил кир Иуркар.

– Ты дура, или как? Ты понимаешь, куда ты лезешь? – прозрачные глаза саврского князя сверкали гневом. – Ты понимаешь, что это верная смерть? Полковник, мать твою! Что ты могла видеть в своем гарнизоне!

– Больше, чем ты себе представляешь, – Лал попытался уклониться от дальнейшего разговора и пройти мимо, но саврский князь растопырил руки.

– Останься здесь, никто не посмеет тебя осудить. Если хочешь, я возьму вину на себя, скажу, что это я велел тебя не выпускать.

– Это дело чести, если вам известно такое понятие, – холодно сказал Лал.

– Мне известно такое понятие. Самое глупое понятие из всех, которые мне известны!

Лал посмотрел саврскому князю прямо в глаза и не отводил взгляда, пока тот не отступил в сторону и не освободил дорогу.

– Дура, – произнес ему в спину кир Иуркар.

На позиции выдвигались в ночи и в тумане. Тарги наблюдали за подготовительными перемещениями в саврском лагере и за подготовкой к военным действиям. Кир Иуркар за эти два дня велел казнить пять или шесть пойманных шпионов. Проскользнул ли кто-то сквозь патрули и заставы, известен ли план в имперском лагере, поняли ли там, что с саврской стороны задумано, оставалось только гадать. С той стороны тоже ловили шпионов, но двое все же прошли, и Лал знал, какие известия они доставили.

Первый министр Дин, желая придержать войска, не рассчитал одного: что агиллейские тарги могут отказаться прекратить военный поход. Отправить их домой было невозможно, поскольку дома их были сожжены и разграблены нашествием савров и внутренних обитателей. Двадцать тысяч сабель поредели наполовину, до десяти или одиннадцати. Левое крыло Северной армии ушло на таргский берег полным составом, подчиняясь приказу, так как в крыле агиллейских таргов не было. Осталось правое, исконно агиллейское. И оно рвались мстить. Еще немного, и тарги выступили бы, вопреки приказу командования, так или иначе закончив затянувшееся противостояние. Так что саврское наступление было для них долгожданным поводом поквитаться, а отнюдь не неприятностью. И именно поспешность на радостях лишила их серьезной доли организации.

Ночной туман и серый степной рассвет скрыли начало выступления саврского войска, тем более, что шло оно, вопреки обыкновению, как крестьянское ополчение, пешком. Тарги обнаружили их по специально зажженным огням, трубам и барабанам – сигналам для резервной конницы, что пешее войско заняло позиции. Когда над горизонтом блеснули первые лучи солнца, тарги были в седле и почти построились. Нет, они не ожидали увидеть пеший фронт противника, развернутый больше, чем на лигу и краями упирающийся в природные препятствия. И не ожидали, что этот фронт практически непреодолим для таргской конницы. Когда первые ряды тупого клина напоролись на поднятые по команде рогатины и копья, а несколько последующих легли под залпом пятисот арбалетчиков и двухсот лучников, стоявших сразу за рогатками, следующие ряды попытались свернуть, но края клина, состоящие из более опытных и хорошо обученных воинов, не дали собственному центру повернуть и бежать, и таргский строй смялся изнутри. Лошади почуяли не человеческую, привычную им в битве кровь, а родную, лошадиную, заметались, роняя всадников. Подход таргского резерва ничего не решил. Пехотинцы по команде становились на колено, и Дадан командовал залп. Тарги, поняв, что вместо лихой рубки на саблях получилась невыгодная расстрельная свалка, просигналили отход на недосягаемое для арбалетчиков расстояние и разворот на новое построение. Возможно, несколько несвоевременно. В двух местах прорыв почти получился. А завернувшие на карусель тарги получили по себе еще два полноценных залпа.

Амрай исполнил свой уговоренный маневр удивительно красиво. Его конница вылетела с правого фланга и повернула остатки не успевших перестроиться таргов обратно к реке. Иуркару со вторым резервом на левом фланге и вовсе не осталось никаких дел, кроме как торжественно выехать на очищенное от врага поле. Тарги, злые и окровавленные, убирались с саврского берега вплавь. Ияш с широкими отмелями и спокойной водой не препятствовал им удирать и выкрикивать оскорбления с другого берега. Они потеряли человек пятьсот. А их многократно битый до того противник – не больше двадцати.

Лал слегка пришел в себя от того, что его обнимал за плечи, тряс и целовал в макушку Дадан, все это время бывший рядом, но на четыре шеренги глубже в строй. Немногочисленные щиты первого ряда и длинные копья второго и третьего были брошены на землю, рогатки из первого кое-где все еще наклонно торчали остриями в сторону имперского берега. На некоторых висели кровавые клочья. Кто-то из строя пошел мародерствовать, кто-то добивал раненых, кто-то волок пострадавших товарищей в сторону штабной управы, где неподалеку был развернут госпиталь. Каким бы Лал ни был профессиональным военным в теории, а убивал он сегодня впервые в жизни. Скольких – не сосчитал, кого – не смотрел. Просто механически действовал, как когда-то учили, отключив при этом оценочную сторону своих поступков. Даже слова Дадана: «Все кончено, мы сделали это!» – дошли до него раза с четвертого или пятого. Дадан, в отличие от Лала, был в совершенно чистой одежде, зато Лал с ног до головы в крови, по большей части, если правильно помнил, в лошадиной. Еще кто-то из солдат, стоявших рядом, дружески толкал его кулаком в бок и говорил: «Не хотел бы я оказаться твоим врагом, малышка», – еще кто-то требовал: «Покажи сиськи. Ты обещала, что покажешь, если устоим!» – «Не обещала», – возразил Лал, сбившись с определения себя, как доминанты, в женскую сторону. «Обещала», – смеялся Дигон. «Потом покажу», – отвечал Лал. «Вот всегда так. Сначала пообещают. А потом – потом...»

А «потом» Лала расклинило окончательно и он заново увидел все, что вокруг. Как оно есть на самом деле. И стал смотреть на небо. Хорошо еще, что почти ничего пока не слышал, уши закладывало волнами звона. Дадан потряс его сильнее и сказал: «Пойдем-ка назад. Нам здесь больше делать нечего. – Повернулся к мальчишке-барабанщику и велел: – Сигналь «по бабам». Кому как, а мне жрать охота».

Спас его, как уже повелось, Амрай. Налетел откуда-то на такой же белой и красноглазой лошади, как сам, едва не затоптал. Шальная, по уши забрызганная кровью кобыла, привыкшая не считать людей за препятствие, наступила Лалу на ногу. Кажется, Лал зарычал, а Амрай, свесившись с седла, обхватил его, втащил к себе, и прижал к груди так крепко, что Лал едва не задохнулся. Адреналина кругом было разлито не меньше, чем крови. Но Лал свою задачу выполнил.

Глава 15

* * *

Не успел Фай вернуться на Гранитный остров, за ним прислали от следователя. Не так, чтоб срочно, с сообщением, что дело завершено, и завтра все бумаги отправляются в Трибунал.

А дальше новости посыпались, как горох. Пока ходил в подвалы брать копии бумаг и договариваться обо всяких частностях, в командный пункт во второй спальне пришла фото- и видеоинформация о находке на соседнем континенте. Корабль «Летучий Змей» вмерзший в ледяную глыбу и покрытый спрессованным снегом, найден был давно, но вход в жилые отсеки проделали лишь сегодня. А на частный коммуникатор свалилось текстовое сообщение: «Есть разговор. Через четыре дня буду в Столице, встретимся в кабаке «Приходи вчера» на Хлебной площади в начале вечерней стражи. Обязательно. Это в твоих же интересах». Порядковый номер коммуникатора Фаю ничего не говорил, половина из них была в общем пользовании, – во всяком случае, сто семьдесят восьмой ни за кем персонально не числился. Но текстовые сообщения не могли быть делом полулюдей, даже Доброго Хозяина. Фай пробил локацию – архипелаг Ходжер, остров Джел. Теневая столица империи. Очень закрытая столица. Мозговой и, отчасти, финансовый центр. Нельзя было сказать, что он не догадывался, от кого сообщение. Написал в ответ: «Хорошо, буду». Внутри стало тоскливо, хоть снова иди плачь на подоконник. Но два срочных дела были прежде всего.

Следующим утром на Бо должен был приземлиться бот с тремя сотнями верхних и с аппаратурой для работы на «Летучем Змее». Погибший корабль лежал за полярным кругом, там было чертовски холодно, почти как на Бенеруфе. Третье важное дело – чтобы не возникло конфликта между нижними и верхними – он надеялся, уладится как-нибудь само собой. Все-таки, на этот раз на Бо прибывали не заносчивые командиры верхних, а просто бригада техников. С ними нижним таю делить было нечего, техники сами низшая каста, обслуживающий персонал звездолета. Но Сеймур Сан отчего-то волновался. Летал на Бо их встречать, без Фая. Когда вернулся, сказал что очень устал. Фай тоже устал. Устал беспокоиться, что что-то не так, устал бояться за личную жизнь и возможные дрязги. Он уже один раз отпустил Маленького Ли. В надежде, правда, что тот подурит и вернется, но возвращаться-то ему было некуда. Место занято. Что делать после того, как он дал о себе знать? А, наплевать. Никто не стесняется уйти в загул, почему Фай должен стесняться за себя и других? Пусть все кругом делают со своей личной жизнью, что хотят. Его ждет полярная область и погибший корабль. А от тех данных, которые можно там получить, зависит дальнейшая судьба мира Тай.

* * *

Управа была совершенно пуста. Видимо, в успех предприятия тыловые и обозные не верили. Упаковали вещи, а кое-где забрали и мебель, и отбыли подальше вглубь Савр-Шаддата. Ладно, хоть ставни с собой не прихватили. В той комнате, где ночевал Лал, из всего имущества осталось только подаренное ему фиолетовое платье с рукавами из розового газа. Как раз под цвет еще не сошедших с шеи и плеч синяков. По-прежнему свернутое, оно лежало на полу в пыли и мусоре. Его даже никто не украл. Лал взял этот сверток и пошел в сторону общей уборной внутри управы, где из осколков когда-то фигурного, украшенного мраморными цветками крана лилась в каменную чашу ледяная вода, подведенная из родника.

В одиночестве и тишине ему удалось сделать дыхательную гимнастику, чтобы привести себя в порядок и переключиться, и он почти успел вымыться до пояса. Амрай, высадив его на ступенях галереи и внезапно поцеловав в лоб, умчался по военным делам. Некоторое время вокруг было спокойно, а потом управа зашумела, разом и вся. Чтобы никого не смущать, платье пришлось натягивать прямо на мокрое тело, поверх армейских штанов и сапог. Кафтан и рубаха для носки больше не годились, заскорузли от крови, в нескольких местах были прорезаны и порваны – Лал не помнил, кем и в какой момент свалки. На плече у него самого была пустяковая рана, он тоже не помнил, кто и когда его задел. Он даже ее не чувствовал, без всякой саморегуляции, само собой получилось.

Вопрос: «Вот что ты делаешь, а?» – застал его в момент, когда, извернувшись значком «зу» и спустив с плеча газовый рукав, зубами и левой рукой Лал завязывал на себе кусок тряпки, оторванной от рубахи с единственного чистого края, поскольку под прозрачным розовым рукавом платья распоротая кровоточащая рука выглядела бы неэстетично.

В дверном проеме стоял князь Внутренней Области кир Нолар Дигон.

– Так помоги, – предложил Лал, путаясь в ускользающих завязках. – Я же тебе помог.

– Это я помог тебе. Твоя война – это твоя война, не путай ее с моей. Ты выиграла свою битву с моей помощью. Больше никакой помощи от меня не жди.

Лал смолчал, зубами затягивая узел.

– Ты не можешь не видеть, что ты делаешь, – продолжил князь Дигон. – Ладно, Иуркар. У него всегда был полусъехавший колпак, сейчас он просто сполз ему на глаза окончательно. В лагере, кроме тебя, ни о ком не говорят. Ты даже монаха Амрая, который ничего не чувствует и ничего не хочет, опутала каким-то колдовством, он постоянно оглядывается, где ты. И задыхается, едва увидит. Смотреть противно. Уезжай. Я готов от тебя откупиться. Сколько тебе нужно? Деньги, слуги, вещи. Я тебе всего дам. В разумном, конечно, размере. Только убирайся отсюда. Я понял, за что тебя вышвырнул государь Аджаннар. Я бы на его месте поступил так же. Кстати, если тебя это обрадует, ходит слух, что он отрекся от престола. Ты полностью победила всех, успокойся на этом.

– За что вы меня так ненавидите, князь Дигон? – усмехнулся Лал. – Ревнуете к вниманию, которое я привлекаю? А может, я просто сильный человек, и многие меня ценят по достоинству?

– О, несомненно, – князь сделал несколько шагов в сторону Лала. – Обладай я хоть долей вашей силы, ко мне тоже липли бы все окрестные князьки и вся озабоченная солдатня. Ненавижу?.. – Нолар Дигон засмеялся, и вдруг, подступив совсем близко, на секунду прижался к бедру Лала низом живота, чтоб понятно было, что он на самом деле испытывает. – Это разве называется «ненависть», государыня?.. Нет, это называется «общее помешательство». Ты как отравленный колодец в подземном городе Молочь. Если человек в своем уме, какую бы жажду он ни испытывал, он не станет из него пить. Он даже не пойдет в его сторону, надеясь на чудо, что вдруг, именно ради него, ядовитая вода просветлеет и не убьет его. Уезжай, пока отравлены еще не все вокруг тебя. Тебе же будет лучше.

– Хорошо, – сказал Лал. – Как только придумаю, куда, я уеду.

На каменную плитку пола, глухо звякнув, упал увесистый кошель с деньгами.

– Думай быстрее, – бросил князь.

* * *

Платье было мало в груди и велико по росту. Лал не хотел идти на вечерний пир, но Амрай сказал, что надо, и что он постарается оградить Лала от неприятных инцидентов. Женщин за генеральским столом не было. Госпожа Гаргале, вернувшаяся в управу, закрылась на женской половине во флигеле Иуркара. Ниту в этот день Лал вообще не встречал, шнурки на платье ему помогал затягивать Амрай. Кафтан и рубаху отдали в стирку чьему-то денщику. К столу бесконечной чередой подходили те, кто хотел поблагодарить и поздравить, и изрядная часть шла к самому Лалу – поцеловать рукав, дотронуться до руки и поклониться. Саврский князь сидел со стеклянным взглядом, он с самого начала хорошо выпил. Нолар Дигон выглядел доброжелательным и ласково улыбался, хотя в этом и заметна была изрядная доля фальши. Дадан ел за четверых, расправляясь с огромным блюдом жареного мяса, ему сейчас было ровным слоем положить на всех. Амрай с постным видом жевал свою обычную лапшу и запивал сильно разбавленным вином. При всем том, общее напряжение за столом не нравилось никому из присутствующих. Не чувствовалось, что это праздник в честь победы. Ну, победа, думал Лал. Завтра тарги соберутся с силами и снова придут на саврский берег. Только теперь поведут себя умнее. Их не разбили, их просто прогнали. Так что сила все равно за ними. Праздновать-то особо нечего.

Выбрав момент, когда стол обносили вином, Лал, насколько это было можно сделать незаметно и быстро в длинных юбках, ускользнул с внутренней галереи управы на внешнюю. Его штормило. Не из-за того, что он на практике опробовал сегодня искусство, которому учился всю предыдущую жизнь. Совсем нет. С ним так бывало всякий раз, когда он достигал поставленной цели. Или когда цель пропадала. Будучи в очень плохом физическом и моральном состоянии после острова Бо он, тем не менее, без особых проблем владел собой, пока думал, что убьет Доброго Хозяина. Как только до него дошло, что нет, не убьет, вся его выстроенная изнутри защита рассыпалась в песок и развеялась по ветру, ему было больно, плохо и он нуждался в помощи, пока не поставил себе следующую цель. Доказывая то, что его нельзя ни сломать, ни подчинить, ни заставить делать что-либо против его собственного выбора, он действовал расчетливо, смело и, часто, бессовестно. Ну, доказал. А дальше-то что? Получилось не лучше, чем с этой саврской войной. Сражение выиграно, война, по большому счету, все равно будет проиграна.

– Ах, милочка, вам так идет этот цвет, – голос госпожи Гаргале вывел Лала из оцепенения. – Жаль, что у вас нет подходящей обуви. Это платье плохо смотрится с военными сапогами.

Лал сидел в проеме все того же окна, на котором провел в штабной управе первый день. Внешняя галерея смотрела на лагерь. Там, на фоне многочисленных костров, царила праздничная атмосфера всеобщего перепоя. В этом театре теней и варварской визгливой музыки, в отличие от генеральского стола, искренне радовались сегодняшнему дню и не морочили себе голову излишней политикой или неизвестностью дня завтрашнего. А сверху на темнеющем бархате мигали звезды. Ни одна из которых больше не была своей.

– Госпожа Гаргале, – сказал он. – Зачем вы разыгрываете из себя дуру? Хватит манерничать.

Кажется, сестра саврского князя вздохнула с облегчением:

– Я не знаю, как полагается с вами разговаривать. Давненько у нас не водилось героев. И никогда герои не приходили с женской половины. Даже чтобы воевать с собственными мужьями.

– Не одобряете?

– Не одобряю. Но понимаю. Кир Иуркар... он убил свою жену. Нет, не за что-то. Просто так. Приехал в дурном настроении, она была беременна близнецами... Я должна выполнять его приказы, и он приказал мне всеми правдами и неправдами удержать вас сегодня на женской половине. Но, в отличие от него, я-то понимаю, что, раз вы не боитесь таргского императора, то и брата моего бояться не будете. По правде говоря, я не думаю, что ему нужна такая жена, как вы. Не думаю, что и вам нужен такой муж...

– Я тоже не думаю, что мне нужен муж. Ни такой, ни какой-то другой.

– Мне поручено сделать вам от имени кира Иуркара предложение. И еще передать его слова: он обещает, что изменится и станет другим человеком, будет уважителен и ласков. Он повздорил из-за вас с киром Ноларом и дал ему слово не разговаривать с вами. Ну, по крайней мере, до вашего согласия не разговаривать. Я выполнила данное мне поручение, – и она отдала Лалу честь, как солдат офицеру, щелкнув каблуками.

Как только она удалилась, из тени выступил Амрай.

– Слышал? – поинтересовался Лал. – Убей меня прямо сейчас. Скажу тебе спасибо.

– Для этого должна быть причина, – отвечал Амрай.

– Причин достаточно. Я не знаю, что делать дальше. Мне некуда идти. У меня нет цели.

– Могу тебя пожалеть, – иронично сказал монах. – Все это смертельно серьезно. Прямо как предложение кира Иуркара.

Амрай сел в оконном проеме рядом. Лал убрал с подоконника ноги и передвинулся так, чтобы опираться на Амрая спиной.

– Знаешь, – сказал он, – это не смешно.

– Не злись, – Амрай укрыл его широкими рукавами своей парадной одежды. – У нас нет на сегодня постелей. Мой ординарец пьян, в обозе ничего не найти. Даже одеяла дырявого нет.

Лалу было все равно. Он устал и заблудился. Амрай тоже примолк и сидел, не шевелясь. И Лал подумал было, что отсутствие одеяла на сегодня самая большая проблема эргра Амрая. Теплый травяной воздух, смешанный с дымом, убаюкивал. Лагерь вдалеке гудел равномерно, из музыки постепенно выпадали визгливые ноты. Зато издали добавился волчий вой. Лал внутренним усилием остановил круговорот тяжелых мыслей и начал дремать, но резко очнулся, когда ему на шею упала теплая капля. Вслепую протянул руку назад и дотронулся Амраю до лица.

– Амрай, – сказал он, – ты чего?

Амрай отодвинул щеку от его ладони.

– Зачем я тебе такой нужен? – спросил он.

– Ты сам однажды пришел меня спасать. Помнишь?

Амрай помолчал. Едва слышно хлюпнул носом.

– Наверное, я зря с ними сейчас пил. Я пьян. За тринадцать лет я впервые жестоко жалею, что решил стать таким, – сказал он.

– Зачем ты вообще такое решил?

Амрай молчал так долго, что Лал подумал: он не ответит. Но ответ прозвучал.

– Проще, чем можно вообразить. Я был молод, решителен, служил в гарнизоне пещерного города и любил девушку. Она тоже говорила, что любит меня. Родители, не спрашивая, выдали ее замуж за другого, в другой пещерный город. Как только мой контракт истек, я бросился следом и мечтал ее спасти. От человека, с которым она вынуждена жить против собственной воли. Мне именно так почему-то представлялось. Когда я нашел ее, я увидел, что она счастлива. У нее любящий муж, которого она ждет домой, у них крошечный сын, который похож на них обоих... Кто я такой, чтобы спасать человека от счастья? Кто я такой, чтобы решать, что со мной ему будет лучше?.. Я повернул в самый ближайший монастырь по дороге. Он оказался монастырем Чистых Братьев. Я не хотел еще раз так же... попасть в капкан собственных заблуждений. Ну, и не знал, что в жизни бывают фатально необратимые поступки, не было опыта. Мне пообещали, что это гарантия. Тринадцать лет я в самом деле ни о чем таком не вспоминал и не жалел. А сейчас получается, что меня обманули. Это все сидит в голове. Резать нужно было голову. Чтоб не жалеть ни о чем. Чтоб раз и навсегда.

Лал не сказал вслух то, что подумал, сказал другое:

– Я не хочу обманывать тебя, Амрай. Ты мне помогаешь. Я тебе доверяю. Может быть, только потому, что ты... такой. Был бы ты как все, мне пришлось бы держаться от тебя подальше.

– Не было бы счастья, да беда с собой привела, – невесело усмехнулся Амрай и вытер лицо рукавом. – Расскажи мне про себя. Немного. Как получилось, что ты сейчас здесь?..

Лал решил, что дистанцию можно больше не выдерживать и, не без помощи Амрая, перебрался к тому на колени. Амрай снова укрыл ему голые плечи рукавами.

Рассчитывать обратимость действий и их последствия Лал был приучен, но, с точки зрения зависимости добра от зла, на события своей жизни еще ни разу не смотрел.

– Получилось так, что я сейчас живу лишь благодаря одному кошмару наяву, который мне все время снится, – сказал он.

И стал рассказывать. Про Врага, про письмо, про бунт верхних, про ласковую встречу на острове Бо с кулаками и битой бутылкой, про то, как должен был убить императора, как держался из последних сил, и хорошо держался, подбирая момент, а тот его вдруг погладил по голове и расплакался. Искренне. Сломав Лалу вообще все, что тот себе понастроил в недалеких, на тот момент, планах. Без этого острова Бо Лал убил бы себя и императора, не задумавшись ни на секунду. Как потом пытался отделаться от этой слабости, которую считал ошибкой. Что-то перерешить, переделать, переиграть, перевернуть. Даже перевоевать. На самом деле остров Бо подарил ему любовь и жизнь. Которые Лал, своим ненужным упрямством загнал в глубокую яму, приняв любовь совсем не за то чувство, за которое следовало, и не придав жизни должной ценности. Теперь из всех возможных целей на его горизонте – разве что цель вернуть все, как было, чего-то стоит. Только страшно. Кир Иуркар выразился очень правильно, назвав вчера честь самым глупым из известных понятий.

– По-хорошему и по-правильному, тебе нужно к нему вернуться и просить прощения, – сказал Амрай. – Он много для тебя сделал. В том, что ты так горда, он не виноват.

– Не смогу, – покачал головой Лал. – Да и он... не простит. Я слишком серьезно его обидел.

– Тогда просто забудь. Жалеть себя не приносит пользы...

– Если б я умел жалеть себя, мне было бы намного легче жить. Я не жалею себя, Амрай. Я себя ненавижу.

– Зря. В жизни можно быть либо сильным человеком, либо счастливым человеком. Я не встречал еще никого, кто сумел бы надолго схватить и того, и другого. Конечно, ты сильная. И государь человек сильный. Это правильно. Пережить такое – нужна сила... Но, может быть, пришла пора пойти другим путем?

– Каким именно?

– Уступить.

– Ты подаешь мне гениальные, но неосуществимые идеи, эргр Амрай, – Лал погладил Амрая по щеке. На этот раз тот не стал откидывать назад голову.

– Я и не претендую на другое, – сказал он. – Мы, вроде, не дети. Пора учиться правильно делать то, что хочется, а не стиснув зубы то, что не хочется, но что кажется правильным на данный момент.

– Это тоже заведомо невозможная вещь, – вздохнул Лал. – Мне хочется спать, и мне нет дела, что обниматься с тобой неправильно и спать нам негде. Я усну прямо здесь и сейчас, потому что, пока я с кем-то рядом, я не вижу во сне кошмаров. Можно?

– Жаль, конечно, что ты меня плохо слушаешь... – Амрай тоже вздохнул и кончиками пальцев провел Лалу по поднятой корсажем груди. – Но ты спи. Я не помешаю. Я просто совсем забыл, как это...

«Вспоминай, друг, только дай мне три минуты покоя. И я снова буду я», – подумал Лал, выключая сознание. Напоследок почувствовал, какими мягкими, оказывается, могут быть презрительные губы, когда дотрагиваются до синяков на шее. И сколько осторожной нежности в загрубевших от оружия и походной жизни руках. Вот так монах. Вот так евнух. И насколько глубоко он решил оживить собственную память?.. Но восстанавливать свой ресурс за чужой счет было гораздо проще, чем приводить себя в равновесие самостоятельно. Зря раньше он этот способ не использовал.

Три минуты обернулись тремя часами. А пробуждение сопровождалось грохотом и бранью. Дадан, похоже, что трезвый, держа в одной руке фонарь и саблю, замотанную в кафтан саврского князя, другой рукой тащил этого самого князя за шиворот рубахи в его покои. Передвижение их сопровождалось множеством обсценной лексики, из которой браслет переводил только глаголы. Лал проснулся первый и соскочил с колен Амрая на пол, пытаясь быстро затолкать обратно выпадающую из расшнурованного платья грудь.

– А-а-а, вот ты где! – изрек сильно пьяный князь. – Завела себе любовничка, к-коза? У него же все отрезано, чем он тебя сношать будет? П-пальцем? – и захохотал.

Амрай отстранил Лала и пошел на пьяного со сжатыми кулаками, но Дадан грудью загородил ему дорогу.

– Он пьян, как сучий хвост, прошу тебя, не суйся, – сказал он.

Между тем кир Иуркар упал позади Дадана на колени и трагически взмолился:

– Иди ко мне, брось евнуха. От него н-нет пользы. Я стану другим, клянусь тебе, с... с... слышишь? Я обещаю... Клянусь! Л-любить!

Лал обошел Дадана, уклонился от протянутых к нему рук и легонько стукнул князя в шею. Тот кулем повалился на пол. Открылась дверь, высунулась растрепанная Гаргале.

– Чего шумите? – недовольно спросила она. – Блевать идите в другой коридор!

– Пьяного несем, – сказал Дадан. – Давай, Амрай, бери за ноги. – И поставил фонарь на пол, а саблю с кафтаном взял под мышку.

Амрай, все еще с красным от гнева лицом, выполнил распоряжение. Сгрузили тело они почти сразу за порогом, предоставив женщинам самим с ним разбираться. Там же осталась и сабля. Лал поднял фонарь.

– А теперь слушайте меня внимательно, – Дадан взял Амрая и Лала за рукава и повел их в сторону от жилых комнат. – Забирай своих людей, Амрай, забирай ее, – он кивнул на Лала, – и скачите отсюда во весь опор, пока не загоните лошадей.

– Зачем? – спросил Лал.

– Затем что Дигон и Иуркар дрались на саблях, и Дигон наверняка убит. А ты заслужила, чтоб мы тебя не бросили посреди междоусобицы.

– Они же были пьяны, – проговорил Амрай, берясь рукой за лоб. – Этот же на ногах не стоит, паскуда!

– Я здесь каким боком? – удивился Лал.

– Таким, что дрались они из-за тебя, дочка. Дигон сказал, что ты ведьма и всех здесь отравила, даже монаха, с которым спишь, – извини, эргр Амрай, такие его слова. Иуркар сказал, что завтра убьет монаха, женится на тебе и никто в целом мире не посмеет называть его жену ведьмой. Все бы обошлось, дерись эта пьянь по дуэльным правилам. Или если б они оба попадали сразу. Но Дигон упал первый, а этот дурной савр рубил его в спину и кромсал на кусочки, как жаркое, я его еле оттащил. Там были свидетели, но все тоже пьяны, как сукины дети, пока сообразили, что происходит, было поздно. Когда утром все проспятся, будет резня. Может, еще и до утра будет. Так что уезжайте скорее, от греха подальше.

Амрай потер руками лицо и выругался. Потом сказал:

– А ты, Дадан?

– Нас не тронут, мы пчелки не из их дупла. А тронут – пожалеют. Мы умеем больно жалить. Но мы тоже уйдем быстро. И прикроем вас, если потребуется. Очень нехорошая история, Амрай. Может скверно повлиять на нашу репутацию. Кто наймет нас в следующий раз, если мы встанем на чью-то сторону, замажемся в скандале с работодателями или в их бесчестных выходках? Тебя, эргр Амрай, это касается еще больше, чем меня. Твоя репутация оплачивается дороже моей. Если будут спрашивать, скажу, что ты уехал еще в полночь и вообще ничего не знал.

– Дигон с вами расплатился? С нами нет.

– И с нами нет. Но я свое с советника выколочу. И твое попробую. Давай встретимся у Пустого озера, там есть такой городок, называется Сить, он хоть и подгорный, но не ведет в пещеры Бездны, ну, то есть, там наверняка есть ход, но его никто не знает поэтому пещерами, наверное, не пройти... Через Переплюй пойдем вместе, там чем больше народу, тем безопаснее.

– Пошли-ка, посмотрим, – сказал Амрай.

Дигон всплеснул руками:

– Чего там смотреть?! Он его рубил, как полоумный. Кровищи было по колено.

– Советники тоже пьяны?

– Хуже. Тригор нюхнул пьяного гриба, а Сагатару я сам съездил по роже, чтоб не вякал и под ногами не метался.

– Пойдем, посмотрим, я тебе говорю.

Они втроем обогнули жилое крыло и сбежали по ступенькам во внутренний двор. Генеральский стол был на крытой галерее, где Лал впервые познакомился с руководством саврского войска. За освещенным догорающими факелами столом прямо, как палка, и совершенно неподвижно сидел только военный советник саврского князя, Тригор – красноглазый из Ренна, который был рядом с Амраем на военном совете. На события вокруг он не реагировал, смотрел прямо и не мигал. Вокруг стола в беспорядке были повалены лавки и стулья. Зато под столом кто-то скулил, как побитая собака. Амрай стащил в сторону тяжелую скатерть, сделанную из расшитого серебром черного таргского знамени. На пол посыпались объедки и металлическая посуда. Собственно, крови там было пролито немного, скорее, огромная темная лужа натекла из разбитого кувшина с вином. Нолар Дигон лежал в этой луже лицом вниз, одежда на нем была действительно располосована в клочья и пропитана кроваво-винной смесью, но он дышал. Хоть и с сипом. Возле него сидел и скулил второй советник, кир Сагатар, в трезвом виде похожий не то на тарга, не то на имперского чиновника, а в пьяном – на изрядно набравшуюся старушку.

– Генералитет, б...ь, – негромко проговорил Лал, ни к кому конкретно не обращаясь, но имея в виду всех и сразу. – Стратеги.

На него посмотрели. Ничего ему не ответили.

– Он живой, – сказал Амрай, толкая кира Сагатара под ребра сапогом, чтобы тот посторонился. – Ну-ка...

Они с Даданом вытащили князя Внутренней Области из-за опрокинутой скамьи и, сбросив со стола остатки посуды, положили на скатерть лицом кверху. Амрай с треском разорвал Дигону одежду на груди.

– Ну, ты паникер, Дадан, – сказал он. – Он же в кольчуге.

– Будто кольчуга сабельный удар удержит.

– По трезвому не удержит, а с пьяными всякие чудеса случаются.

– Так он что, не мертвый?

Дигон простонал невнятное ругательство.

– Не ворочайте его так. У него ребра сломаны, слышите, как дышит? – подсказал Лал.

Амрай еще раз пнул кира Сагатара под столом.

– Суки, и ведь разбежались все, чтоб не списали на них, а? Единственный преданный человек остался, и то только потому, что выхода из-под скатерти не нашел. Ползи за помощью, кир Сагатар. Если доползешь до госпиталя или хоть до кого из ваших, кто потрезвей, чем ты, ты спасешь весь Савр-Шаддат и все Внутреннее княжество.

– Не доползет, – сказал Дадан. – Какого черта пить, если не умеешь? Я вот не умею пить, так я и не пью.

– Лучше я схожу за Гаргале, – предложил Лал.

Внезапно зарево осветило небосвод со стороны Ияша. Через управу плотным ветром перекатился отголосок ударной волны, а потом раздался и грохот взрыва.

– Кое-кто напоследок хлопнул дверью, – вслух подумал Лал.

– Это был переговорный мост, – проговорил Амрай, не особенно, впрочем, удивившись. – Больше на Ияше хлопать нечем.

Лал усмехнулся. Финальный выход за рамки местного научно-технического прогресса был ему очевиден. Не спроста же.

– А ты говорил – вернуться и просить прощения. – Он толкнул в плечо Амрая. – Ты слышишь, как громко мне отказано?

Глава 16

* * *

Кабак «Приходи вчера» оказался местом людным. Особенно вечером. Найти там кого-то, с кем назначена встреча, было сложно. К своему удивлению, в одном из посетителей Фай узнал Караша, следователя, который вел для Трибунала дело. Тот тоже вертел головой, словно потерял кого-то. Они с Фаем увидели друг друга почти одновременно, Караш стал протискиваться между столов к Фаю.

– Это с вами я должен переговорить? – спросил он.

– Нет, – Фай помотал головой. – Меня самого сюда неожиданно вызвали.

Потом Фай заметил в огороженной балюстрадой зоне для «важных» гостей знакомую фигуру. Начальник Тайной Стражи господин Мем Имирин недвусмысленно подал знак идти к нему. Он тоже сидел за столом не один. Его спутник, в отличие от огромного чиновника, был щуплым, в неприметной тускло-коричневой одежде и сидел к общему залу спиной. Фай по пути туда раскладывал причинно-следственные связи: господин Мем человек кира Хагиннора, кир Хагиннор отец Доброго Хозяина, мог ли кто-нибудь из троих отправить Фаю текстовое сообщение на коммуникатор и, если да, кто из них способен переписываться на языке таю? От государя Фай слышал несколько слов, но чтобы господин Мем?.. Между тем, одной вещи он не просчитал. Что спутником начальника Тайной Стражи окажется Маленький Ли.

Узнал его Фай в последний момент. За секунду до того, как Ли повернул голову. Сердце у Фая заколотилось, словно его застукали за нехорошим делом. Наверное, он покраснел или побледнел, потому что господин Мем поспешно подставил посланнику свободный табурет и усадил рядом с собой. Ли, напротив, выглядел совершенно спокойно и поздоровался с Фаем и Карашем как с незнакомыми людьми – с выражением вежливого интереса на лице. Каком-то не таком лице, как раньше. Словно с него имперская придворная маска упала. Это был очень неприятный для Фая момент. Если Фай поначалу подумал, что Ли ему сейчас попросту вернут, как блудного члена семейства, то предположениям его не суждено было сбыться. Ли смотрел на него прямо и очень внимательно, с легкой, немного снисходительной улыбкой. Фай никогда раньше не видел у него такой улыбки и такого открытого взгляда.

– Те протоколы, которые вам, уважаемый господин Фай Ли, передал господин Караш, вы должны немедленно уничтожить, – без предисловий приступил к делу начальник Тайной Стражи. – А вы, господин Караш, уничтожьте все, что записывали по данному делу. И черновики, и не ушедшие в основной том оригиналы. Чтобы никаких следов на бумаге не осталось.

– Как же я буду готовиться к выступлению на Трибунале? – спросил Фай.

А Караш только пожал плечами – воля ваша, господин начальник.

– Вы не будете выступать на Трибунале. Господин Ли вас заменит. А вы, господин Караш, работаете теперь с этим человеком, – Мем указал на Маленького Ли. – Это господин Ли Фай, доверенное лицо кира Хагиннора Джела. На словах ознакомьте его с основными чертами поведения подследственных во время работы с вами. Кто из них с чем согласен, с чем не согласен, кто на что готов и на каких условиях. И ему нужно переговорить кое с кем из ваших подопечных. О сути дела и информации, полученной на следствии, по-прежнему, прошу вас не распространяться. В том числе между «своими», господин Фай Ли. Если же господину Ли Фаю потребуется какая-либо специальная помощь, прошу оказать ее в полной мере и не откладывая. Время у нас не терпит. Слушания будут проводиться сразу, как будет готов господин Ли. Вы, господин Караш, завтра проводите господина Ли к обвиняемым. А вас, господин Фай, мы благодарим за оказанное содействие и просим извинить нас за доставленные беспокойства.

– Что с ними сделают? – спросил Фай.

– Как и договаривались, сохранят всем жизнь. Изменились обстоятельства, но не условия договора. – С этими словами господин Мем дал понять, что разговор окончен, предложив ужин. Фай с извинениями отказался. Господин Караш тоже.

«Фай Ли, Ли Фай, легко запомнить», – с искренним простодушием радовался господин Караш по пути с Хлебной площади. У пристани Рабежа они с Фаем разошлись каждый в свою сторону.

Фай возвращался в арданское посольство совершенно ошалелый. Словно совершил прогулку на изнанку мира, вернулся обратно и ничего теперь не узнает в прежней обстановке. Перемены и новая должность Маленького Ли в голове у него не укладывались. Что думал про него Фай раньше? Что тот в традиционном для таю загуле на острове Круглом. Там обитали простые рыбаки и был кое-какой торговый порт, многие таю чувствовали себя на Круглом лучше, чем рыбы в воде. Или, в крайнем случае, что он где-нибудь в столичном порту или на дороге в Столицу. Или уже снова на Бо, просто, пока Фай ни у кого об этом ни спрашивает, ему и не говорят. Личные отношения личными отношениями, но предательства общеэкспедиционных интересов Фай ему не простил. До последнего момента ждал, что тот погуляет и вернется виноватым.

На середине моста, ведущего на Гранитный остров, Фай вдруг вспомнил, что у него есть с собой коммуникатор и набрал на сто семьдесят восьмой номер сообщение: «Почему ты не вернулся на Бо?» Ответ, который пришел почти сразу, чуть не уронил Фая с моста в воду: «Раз ты живешь теперь с моим начальником, Фай, я почтительно отхожу в сторону и никому из вас не мешаю».

Фай около часа стоял у высоких перил моста и смотрел на мусор, плывущий по каналу в океан. Ему сейчас вспоминалось все. И знакомство с Ли в университетском кампусе, не совсем случайное, если разобраться. И самое начало экспедиции, и последние несколько дней, когда Сеймур Сан ходил как в воду опущенный. И слова Сеймура Сана: «Ли не так прост, как ты думаешь, но я расскажу тебе об этом позже, если захочешь». Почему не обратил внимания на эти слова тогда, когда они были сказаны? Был в депрессии, наверное. А он командор экспедиции. Ему в депрессии быть нельзя. И доверять, сучий хвост, никому нельзя. Ни местным, ни, как сказал господин Мем, «своим». Стоял до тех пор, пока кто-то из прохожих не спросил его, все ли с ним в порядке и не нужна ли ему помощь.

Добрался до арданского посольства Фай в темноте. Совершенно расстроенный, разбалансированный и с тысячей вопросов и претензий к Сеймуру Сану. И правда, кому еще можно было задать эти вопросы – не самому же себе.

Капитан «Золотого Дракона» спал, свернувшись калачиком и забившись в подушки. Лицо у него было бледное, под глазами тени, на висках капельки пота. На прикроватной тумбочке были выложены положительный тест на беременность и генетический скан эмбриона. Полноценного таю. И Фай не нашел в себе наглости разбираться, кто тут прав, кто виноват, кто дурак, а кто умный. Проглотил все, что накопил внутри, и лег рядом. Ради будущего ребенка. А, может, и ради себя самого.

* * *

От того, что Лал вправил князю Дигону выбитую ключицу, добрее тот не стал. Цедил воздух сквозь зубы и огрызался на Гаргале, которая штопала ему надрезанную спину и ругалась при этом по-таргски и по-энленски еще непереводимее, чем Амрай с Даданом вместе взятые. По ее словам, такого в объединенном лагере не случалось даже после того, как их чуть не утопили воды Шоша и они все перессорились в попытке выяснить, как такое могло случиться и кто в этом виноват. На этот раз насчет виноватого сомнений ни у кого не было.

– Вам следует уехать, – повторяя за князем Внутренней области, в четвертый раз твердила Лалу Гаргале. – Чем быстрее, тем лучше.

– Что еще нужно, кроме денег? – Нолар Дигон говорил с трудом. – Я выполняю обещания. Решай, что тебе нужно, я тебе это подарю. И с глаз долой.

– Контракт Ордеша Амрая, – сказал Лал, заканчивая князю повязку.

– Что?! – Дигон закашлялся и побледнел, с двумя сломанными ребрами кричать и кашлять, наверное, было чертовски больно.

Гаргале влепила ему ладонью промеж лопаток и прошипела:

– Сиди спокойно!

– Контракт Ордеша Амрая, военную одежду и лошадь, – спокойно повторил Лал.

Нолар Дигон захрипел от злости, но все же показал на походное бюро.

– Средний ящик, изнутри на столешнице защелка. Там тайник. В тайнике документы.

Лал достал три свернутых листа гладкой шелковой бумаги, на которой в империи писали указы красивыми теневыми буквами. Кисти на печатях Дигона были не зеленые и золотые, а лиловые, жиденькие. Вместо теневых черно-золотых букв – бурые, неровные, словно их писали левой рукой, беря кровь вместо чернил из вен на правой. Положил найденное Дигону на колени. Князь здоровой рукой выбрал нужный свиток и бросил Лалу.

– Распишись и поставь свою печать. Деньги я отдам ему сам, если он захочет взять их сейчас. Он нанят сопровождать меня до первого снега. Теперь он сопровождает тебя. Распорядись им умно. Он полезный человек, жаль будет, если из-за тебя попадет в неприятности, которые ты притягиваешь, как ведьма. Будьте осторожны. Оба.

Через полтора часа с личным отрядом Амрая из двадцати энленских белых всадников, они выехали из лагеря в сторону Эн-Лэн-Лена. Амрай принял новость о том, что он сменил нанимателя, с непонятной Лалу полуулыбкой. Лал, видимо, еще не полностью научился толковать почти незаметные проявления эмоций на лице красноглазого. Поначалу-то ему казалось, что тот вообще никак не показывает свои чувства, но потом Лал присмотрелся и понял, что это не так. На лице Амрая в этот раз не было выражения радости, но не было и недовольства, удивления или раздражения. Создавалось впечатление, будто Амрай и сам что-то задумал.

Что именно – Лал понял к вечеру второго дня, когда, миновав большой степной участок пути, весь отряд Амрая поехал по большой дороге прямо, к видневшимся в сизо-голубой дымке низким столовым горам, а Амрай, с седла перехватив у Лала поводья, на полузаметной развилке повернул налево и увлек Лала за собой в неглубокий овражек. Дорога здесь была не дорога, а так, тропа. Тускнело и катилось к горизонту солнце. За оврагом начинался чахлый и кривой лесок. Там, под деревом, Амрай остановился и стал рыться в седельной сумке. Вытащил завернутую в тряпицу чеканную бляху на цепочке.

– Если ты не возражаешь, – сказал он и повесил ее себе на шею.

– Что это? – спросил Лал.

– Тамга. Для тех, кого мы встретим, она будет означать, что не я с тобой, а ты со мной. Учти это.

– Куда мы едем?

– Увидишь. Я не верю, что Иуркар за нами не послал. Или не пошлет днем позже, когда извинится перед Дигоном и как-нибудь загладит свою выходку. Или голубем не велит перехватить нас на перевале. Если ты правда не хочешь, сбежав из одной постели, быстро попасть в другую, нам лучше выбрать путь, на котором нас вряд ли поймают. И, поскольку я знаю, куда мы едем, а ты – нет, я попрошу тебя не вступать ни кем в разговоры. И ничему не удивляться. Иди у меня за спиной и все принимай, будто так и надо. Конечно, хорошо бы что-нибудь сделать с твоей внешностью. Тебя, конечно, запомнят. Ну, да ладно...

Спешившись и ведя лошадей в поводу, они двинулись дальше по тропе и через час с небольшим вышли к похожим на крепостные стены невысоким меловым останцам, которые цепочкой уходили в сгустившиеся сумерки. Амрай некоторое время присматривался, потом решительно направился вперед. Тропа разошлась мелкой осыпью и исчезла. За третьим каменным выступом Амрай вдруг повернул в какой-то овраг и они оказались у входа в пещеру. Своды уходили в темноту, поднятые на известняковых ребрах. В центре пещеры стояла одинокая колонна, в которую был вбит крюк с подвешенной на нем маленькой лампадой. Лампадка еле теплилась, почти не давая света. Оставив свою лошадь Лалу, Амрай подошел к колонне и ударил по ней кулаком. Звук, получившийся от удара, был похож на рокот большого барабана и долго гулял по пещере. Лал видел, что Амрай занес руку для еще одного удара. Но где-то раздался скрежет и из тьмы вышли две невысокие, укутанные в темное фигуры. Амрай отступил под лампаду и позволил им разглядеть тамгу. Фигуры почтительно перед ним склонились. Одной, потом другой он на секунду положил ладонь на голову и оглянулся на вход в пещеру, где ждал Лал.

У Лала приняли уставших лошадей и жестами пригласили следовать внутрь. Он, как и просил Амрай, держался у монаха за спиной и в тени. Пещера оказалась входом в монастырь молчальниц, ярусами вверх и вниз уходящий внутрь скалы. Женский монастырь. Что уж было нарисовано у Амрая на тамге, неизвестно, но к нему здесь отнеслись почтительнее, чем к государю императору в Таргене.

Ночлег, в отличие от первого – на земле в степи, – обещал быть комфортным. На соломенных тюфяках, положенных в стенные ниши. Лал наблюдал. Амрай сейчас был тем генералом Ордешем Амраем, с которым Лал дрался в первые четверть часа их знакомства. Презрительно-высокомерным красноглазым иерархом. Пищу на ужин эргру Амраю подали на стол, стоящий в трапезной на возвышении, Лала проводили за общий внизу. Когда шли на отдых, Амрай небрежно повернул Лала в нужную сторону железными пальцами за разрезанное плечо, очень неожиданно, поэтому больно. Лал, вместо того, чтобы следовать за ним, врезался в неровно отесанную стену. Его подхватила под руку монахиня. Посмотрела в лицо. Повела подбородком, молча спрашивая, чем помочь.

– Дай чистый бинт, сестра, – шепотом попросил Лал, стараясь сделать так, чтоб стало не больно, и из глаз не вылились невольно выступившие слезы.

– Не играй со мной в молчальницу, – строго и зло выговаривал ему потом Амрай, когда заскорузлую тряпку сменили чистой повязкой с каким-то лекарством. – Говори со мной, если дело плохо. Я должен знать, если что-то не в порядке. Я пытаюсь рассчитать твои силы. Но я думал, ты сильнее. Извини, в будущем свои ошибки я учту.

– Не играй со мной в грубияна, – неласково отвечал Лал. – И дело будет хорошо.

– Так надо, – отвечал красноглазый, немного смягчив тон. – Потерпи. Скоро мы будем там, где нужно. Я запретил тебе говорить с другими, но со мной – обязательно говори, если устанешь или заболеешь.

Из монастыря молчальниц они выехали на рассвете. Чтобы к вечеру попасть в другой, почти такой же, но мужской, и не в пещере а, на этот раз, в заброшенном древнем городе, где не было ни одной целой стены или крыши. На самом деле, под разрушенным городом находился другой, целый и оживленный. Но закрытый. Так они ехали неделю, все время на северо-запад, вдоль едва виднеющихся на северном горизонте очень далеких вершин, при этом пропуская все левые ответвления дорог и тропинок. Трижды встречали вооруженных савров. На день пути вглубь Савр-Шаддата военных разъездов уже не было, годные к военной службе ушли на юг, на войну. А встреченная охрана табунов и овечьих отар на белого с ног до головы монаха и едущую с ним монашку в черной робе, взятой для маскировки у молчальниц, не то, что не обращали внимания, а не видели их вовсе. Словно их не существовало.

Малые, на пять монахов, или большие, на сотню-две человек, но обязательно скрытые от человеческих глаз монастыри находились друг от друга на расстоянии дневного перехода и, вероятно, не случайно. Амрай сказал, что чужим в монастырях дверей не открывают. Хоть саврский князь туда приедь, хоть сам император. В лучшем случае дадут на пороге миску похлебки и предоставят тростниковый шалаш укрыться от непогоды. Не больше. Но тамга откроет любую подземную дверь.

– Куда мы все-таки едем? – снова спросил Лал к концу третьего дня путешествия.

– В Ренн.

Лал вспомнил большую шелковую карту, висевшую у государя в кабинете.

– А ничего, что Ренн на северо-восток отсюда, а мы едем на северо-запад?

– Мы не пойдем через перевалы.

– В Савр-Шаддате нет ни одного открытого порта, все блокированы с моря.

– Мы не поплывем морем.

– Как же мы окажемся в Ренне?

– Тамга проведет.

От таких разговоров Лал нервничал и сомневался, а действительно ли он сделал правильный выбор, поставив на Амрая и доверившись ему. Или просто это нервное состояние Амрая передавалось ему, потому что монах все время был в напряжении, словно внутри него туго свернули пружину.

Наконец, с полузаметных троп и обозначенных в траве путевыми камнями направлений они выехали на большую наезженную дорогу, на которой изредка встречались люди, непохожие на серых степных савров. С более светлой кожей и с совсем светлыми волосами. Холмы и скалы предгорий в этих местах становились выше, скальный камень темнее, небо из степного зеленовато-пыльного превратилось в дымчато-голубое. Дорога петляла, расходилась на два или три направления и сходилась вновь даже там, где для нее не было естественных препятствий и попадались полустепные участки пути. По подсчетам Лала за эти дни они отмахали километров пятьсот или шестьсот и, кажется, все время поднимались относительно уровня моря, потому что, несмотря на разгар лета, становилось холоднее, особенно по ночам.

Напоследок пыльная белая лента дороги пересекла узкую балку с мелкой речкой, обогнула поросший кривым лесом холм и, проведя путников через небольшую долину, вывела к вертикальному обрыву метров в сто высотой. Там она исчезла в узком ущелье, разрезающем гору.

Амрай показал на ущелье и сказал:

– Вот это – Ворота.

Ворота куда, Лал спрашивать не стал. Но заметил, что пружину в Амрае почти развернуло. Впервые за их поход эргр Амрай улыбнулся. Из чего Лал сделал вывод, что они приехали.

– Смотри, – показывал Амрай. – Вон те огромные фигуры – Стражи, мы называли их Шесть Непьющих, вон там круговая галерея, там казематы, там тарпан и винодельня, вон внутренние башни, одна и другая, а вон внизу воинская улица, с нее начинается город.

Лал смотрел, но ничего из показанного не видел. Выветренные поверхности скал выглядели как остатки фортификационных сооружений великанов, нагромождение стен, колонн, камней.

– Ты здесь родился? – спросил он первое, что пришло в голову.

Амрай покачал головой.

– Нет. Я здесь служил в гарнизоне подземников. – И, поняв, что Лалу это ни о чем не говорит, объяснил: – Это пещерный город Каркан-Наян. Тень-Чернее-Ночи. Единственный настоящий пещерный город в Савр-Шаддате, остальные просто подгорные. Здесь есть гарнизон наземных поселений и гарнизон в пещерах.

– А сам ты откуда родом?

Амрай махнул рукой все на то же ущелье:

– Оттуда. Еще дней шесть-семь пути.

* * *

«Я его потерял», – сказал государь Дину. Хотя, какой он теперь государь. Государем теперь был царевич Ша, император Шаджаннар, вчера вернувшийся в Столицу из военного похода и сильно злой на своего родителя, а заодно на деда, на Дина и на всех северных таргов вместе взятых, не согласовавших ни с ним, ни между собой последнюю военную операцию против савров. Бывший император теперь просто кир Александр Джел, хотя и соправитель. До той поры, пока у молодого государя не появится официальный наследник. Хотя указ об отречении от престола и передаче власти Шаджаннаром порван. Но он был. Многие его видели, а царевич Ша и Дин даже держали в руках. Дин же как был Первым министром, так им и остался. И привычка называть государя государем в него вросла – палкой не выбьешь. Хотя, будь сейчас на его месте кир Хагиннор, он сказал бы: «Что за указы вы делите между собой? На самом деле император это я. Всегда был и буду. А вы оба — просто дрянные мальчишки».

– Давайте по порядку, – попросил Дин. – Я пока ничего не понимаю.

Государь поправил застилающую стол в кабинете карту северных земель. На карте пунктиром была проведена линия, ведущая от Ияша через весь Савр-Шаддат наискосок и упирающаяся в южные предгорья Архорского хребта.

– Вот сюда он пришел и здесь пропал.

Дин понял, что речь идет не о чем-то потерянном, и не об окончательном крушении чувств, а о конкретном местонахождении конкретного человека.

– Вы за ним следили? – Будь благословен тот день, когда бывшему императору по протоколу стало можно задавать вопросы. Иначе Дин до ночи бы не разобрался, что именно и с кем случилось.

– Ну, скажем так... У него есть некий предмет, который позволяет мне определить его координаты. Если этот предмет будет брошен, передан другому человеку или уничтожен, я об этом узнаю. Если он сам погибнет или будет близок к гибели, я узнаю. Отключить предмет, не разрушив, нельзя. То есть, все это было бы так, если бы я продолжал его видеть. Но я больше не вижу.

Дин обошел стол и внимательно рассмотрел карту. Просто предгорья. Несколько долин, несколько речек. И дорога. Ничего такого. А куда ведет дорога, если она утыкается прямо в гору? Дин попробовал вспомнить индекс доходности этих земель, согласно последнему реестру. Вроде, там делают из винной ягоды недурное вино. И пьяный гриб ползет по стране не только из северных портов, но откуда-то из тех краев, хоть и гораздо низшего качества, дешевый.

– Нужна другая карта, – сказал Дин. – Более точная. В Савр-Шаддате не может быть крупных дорог, ведущих в никуда. Нужно спросить у купцов.

– Спроси.

– Вы хотите, чтобы я лично этим занялся?

– Да.

– Я могу лишь предположить, что там пещеры, – сказал Дин.

– Наверное. И глубокие, иначе я бы видел... И что теперь делать?

Дин пожал плечами.

– Ждать. А в остальном – не знаю. Вы нынче почти вольная пташка. Отправляйтесь следом и выручайте, если он вам действительно дорог.

– Я не собираюсь упрашивать его ко мне вернуться! – сразу и довольно резко ответил государь.

– Хотите, чтобы я поехал? После того, как савры задали таргам трепку, это малореально. Мне там срежут голову при первом же сказанном мною слове. Просто из-за столичного акцента. Это степи и горы, это не море, с которого мы диктуем северным территориям свои правила, – отвечал Дин. – Там теперь нельзя прикинуться даже имперским инспектором. Попробуйте подождать. Вы же знаете, он живучий и сильный. Однажды покажется. Может, даже одумается.

– Поговорите с Фаем, Дин. Надеюсь, он что-нибудь придумает. Он тоже... заинтересован.

– Как вам будет угодно. – Дин низко поклонился, стараясь не показывать лицо.

Усмешки во взгляде он скрыть не сумел и, кажется, этим разозлил на себя бывшего государя. Ну смешно же, засел, как рак в луже, ни вперед, ни назад. Не может поехать на север. Не может упрашивать вернуться. Вообще не может ничего сделать, хоть умри. Хотеть – хочет. Но – гордый. Гордость жестокая штука. В первую очередь она беспощадна, к тому, кто ею наделен. И на что тут надеяться? Что камень смягчится, а лед вспыхнет алым пламенем любви? Не будет этого никогда, государь. Потому что такого в принципе не может быть. А такая история была замечательная: влюбленный государь... Кто-нибудь когда-нибудь раньше его влюбленным видел?..

Глава 17

* * *

Дин сказал как-то о подобном положении: «Как мышь на куске мыла». Именно так Фай себя и чувствовал. Загнанная мышь на скользкой поверхности. При этом еще нужно было строить из себя руководителя экспедиции. От каждого события, от каждого слова, от каждого шороха и каждой, не дай бог, новости Фай ждал подвоха и неприятностей. Если неприятности не были видимы невооруженным глазом, это значило лишь, что он чего-то не замечает, и в скором времени зло обязательно проявится с нежданной стороны.

Оживить энергосистему «Летучего Змея» категорически не удавалось. Пройти по ледяным колодцам наклонных коридоров к капитанскому мостику тоже. Внутри намерзло невероятное количество льда и слежавшегося снега, с которыми предстояло разобраться. На сколько растянутся работы, никто не мог сказать. При этом, корабль был в гораздо лучшем состоянии, чем предполагалось. Он не падал, он садился. Технически вообще не был к этому приспособлен, поскольку задуман и построен был орбитальным комплексом. Почему оказался на поверхности планеты, хвост знает. Каким способом там оказался, тем более, неясно. Почему не развалился в атмосфере, не сгорел по частям, не разбился вдребезги о поверхность планеты, – вопросов миллион, ответов ноль. Фай отсматривал десятки часов видеоматериалов и огромное количество технической информации, пробовал обсчитать физическую сторону процесса, но вопросы только множились, а ответы если и появлялись, то абсурдные. Ясно было одно – все маневры в атмосфере, которые совершал «Летучий Змей», он совершал не сам.

Зато первое, чем порадовал корабль первой экспедиции, это два трупа. Один найденный и один тут же образовавшийся свой.

– А что ты хотел, – сказал Сеймур Сан. – Это же могила.

– Не каркай, – ответил Фай.

– Говорю, как есть. Или ты суеверен?

– Нет. Но я верю в закон парных случаев. И этот закон ничего хорошего нам не сулит. Как, впрочем, всем и всегда.

– Ладно, Фай. – Сеймур Сан поднялся, чтобы выйти из командного пункта. – Я не собираюсь бороться с призраками, особенно, если эти призраки в чужом сознании. У нас и так достаточно нерешенных проблем.

Фай кивнул. Главным нерешенным вопросом для него оставался Маленький Ли. И как подойти с этим вопросом к Сеймуру Сану, он тоже не мог решить.

– Пойду на набережную пройдусь, – сказал Сан. – Что-то эти таблетки от тошноты на меня не действуют. Хочу на свежий воздух. Пойдешь со мной? Тебе бы тоже было не вредно.

– Хорошо, – вздохнул Фай, чувствуя, что ему действительно необходимо хоть на короткое время вырваться из ледяного плена, которым в последние дни окружила его информация о «Летучем Змее».

Под руку они спустились с четвертого этажа в вестибюль здания и оба замерли, как по команде «смирно» на последней ступеньке лестницы. Навстречу им, в сопровождении целого отряда стражников, помощников и различного рода подручных направлялся господин Ли Фай. Который тоже остановился, увидев их. Поклонился. Совершенно спокойно. Господин Караш, бывший в числе сопровождавших, поклонился тоже. Остальная группа просто стояла и смотрела, пока процессия не тронулась дальше, в обход лестничной балюстрады, в сторону подвалов. Еще Фай обратил внимание: они несли с собой так называемые следственные инструменты. Запакованные, завернутые, но, определенно, непростые. Те самые, с помощью которых допросные листы пишут на снятой коже подследственных.

Сеймур Сан смотрел на закусившего губу Фая. Фай ни о чем его не спрашивал.

– Вообще-то, я думал, ты знаешь, – сказал Сан. – Ты же столько лет с ним прожил.

– Он был завербованный или внедренный?

– Ни то, ни другое. Внедренным шпионом был один из его родителей. Сам Ли родился на Нижнем Тай.

– Из идейных, то есть. Телом наш, мозгом ваш.

– Пойдем на улицу, мне дурно. И не гляди так. За тобой очень давно никто не следит.

– Конечно, чего теперь за мной следить. Я же сплю с его непосредственным начальством.

– Ерунду говоришь. Я не общаюсь с ним гораздо дольше, чем ты. И цели у вас теперь наверняка общие.

– Какие именно цели и у кого это «у вас»?

Но Сеймур Сан, вместо того, чтобы объясниться, закатил глаза и начал падать. Фай перехватил его перед самым ударом о ступеньки, подождал полминуты, пока тот придет в себя и вывел на площадь.

– Сумеешь погулять без меня? – спросил он, тщетно надеясь, что вопрос этот не будет выглядеть как предательство. – Пойду, посмотрю, что они будут делать в подвале.

– Лучше тебе туда не ходить.

– По каким причинам?

– Ты и так ведешь себя, как псих.

– Веский аргумент. Но недостаточный.

– Того, что я боюсь тебя потерять, тебе тоже недостаточно? Не ходи за ним. У него все гораздо лучше, чем у нас. Такие, как он, не проигрывают. Ничего, никому и никогда.

Фай немного приостановился. Примерно то же самое он думал и говорил недавно о полковнике Лаллеме.

– Зачем вы тогда за мной следили, я понимаю, – сказал он. – Что вам теперь-то от меня нужно?

– Мне нужно, чтобы у нашего с тобой ребенка было будущее. И я от тебя ничего не скрываю. Ты не спрашивал, я не говорил. Смешно было бы, рассчитывая на счастливую жизнь с тобой, поливать грязью твоего прежнего семейного партнера.

– Конечно, – сказал Фай. – Когда прижгли хвост, всплыли и аристократическое благородство, и порядочность, и совестливость. Где оно все было, когда меня использовали в качестве емкости с информацией, никто уже не вспомнит.

Сеймур Сан смотрел Фаю через плечо.

– Зачем ты путаешь то время, когда все мы подчинялись командованию верхних с сегодняшним днем? Или мы разошлись во времени, и ты живешь вчера, когда мы были марионетками, а я сегодня, когда каждый из нас сам за себя? Хочешь вернуть Ли? Иди. Не держу.

И Фай слегка одумался. Сегодняшних дней было раз, два и обчелся. А вчерашних – целая жизнь. Он еще не успел привыкнуть. Он взял Сана за плечи и прижал к себе.

– Да не вернуть я его хочу. Я хочу знать, что он будет делать с Донгом и другими в подвале. Он теперь вместо меня отвечает за следствие, переводит на суде и не знаю, что еще. Ты видел, как они шли? Ли и Его Свита. Он теперь у них главный.

– Тебя обеспокоили крючья, которые они с собой тащили? – Сан по-прежнему смотрел на площадь у Фая за спиной.

– Да.

– Ладно, я понял, отпусти. Полулюди на нас смотрят.

Полулюди действительно смотрели. Хорошо знакомые полулюди – Первый министр Дин и начальник Тайной Стражи господин Мем, а также человек двадцать их секретарей и охраны. Всю эту компанию Сеймур Сан давно наблюдал через плечо Фая, и подошли они уже совсем близко.

– Гуляете? – спросил господин Мем вместо приветствия.

Фай сориентировался моментально.

– Моя супруга, – при первом слове многозначительный взгляд на Мема, при втором на Дина, – почувствовала себя дурно. Мы ждем ребенка, понимаете, в ее положении бывает. Не могли бы вы, господин Мем, проводить ее к фонтану.

Это был не вопрос, а утверждение. Сан, частично понимавший по-таргски, удивленно захлопал длинными ресницами.

– Я... э-э-э... как бы... – попробовал возразить начальник Тайной Стражи, но было поздно. Фай уже продел ладонь Сана под его локоть, а сам привычно дернул Дина за рукав и повернул обратно в арданское посольство.

– Я разберусь, – сказал Дин господину Мему и направился вслед за Фаем, махнув своим людям оставаться на площади.

Фай резво перебежал через вестибюль и нырнул за лестницу, где в темноте скрывалась тяжелая дверь в подвальные помещения. Дверь, разумеется, была заперта. Запыхавшийся Дин нагнал его в темному углу, схватил за локти и развернул лицом к себе.

– Я что, мальчишка, за тобой бегать? И прекрати меня дергать за одежду на людях!

– Возвращай долги, – потребовал Фай. – Мне нужно в подвал. И у меня к тебе целых два серьезных разговора.

– Хорошо, – легко согласился Дин и достал из рукава ключ. – Но я бы, на твоем месте, поговорил здесь. Тебе может не понравиться то, что ты за этой дверью увидишь.

– Мне плевать, что я там увижу. Ты же не стесняешься пользоваться моей, и не только моей, помощью. Будь любезен, поставь в известность, какие цели у тебя или у того, кто отдает тебе приказы. Я должен быть в курсе событий.

– Про события я тебе и так расскажу. Государь отрекся от престола, но царевич Ша разорвал документ об отречении, посчитав, что это издевательство. Теперь в империи нет императора. Или в империи два императора. Один не сложил полномочия, и не может их сложить, потому что не может их всучить насильно и противозаконно. Другой их не принял, и не может принять, потому что еще не сделал себе наследника. То есть, по закону, императором принц Ша сейчас быть не может. А кир Александр Джел не хочет. Старший Джел, дедушка кир Хагиннор, в бешенстве.

– То есть, сейчас всеми командует именно кир Хагиннор, и бригаду палачей в подвал прислал тоже он?

– Не знаю, что именно происходит в подвале, я опоздал к началу представления. Но все возможно.

– Не прикидывайся несведущим. Я тебе, Дин, с некоторых пор перестал верить.

– И почему бы это? Я не сделал тебе ничего плохого.

– Ты всесильный Первый министр! И ты делаешь вид, будто чего-то в этой стране не понимаешь или не знаешь?!

– А я, по-твоему, должен знать, что происходит за каждой дверью в каждом подвале империи, что ли? Всесильный Первый министр! Это то же самое, дорогой мой, что свадебная лошадь – всех на себе тащит, голова в цветах, а жопа в мыле! Мало заговора в Столице, войны на севере, бунта в Савр-Шаддате, так еще и личную жизнь, и каторжный характер у каждого из вас учитывай!

Фай сбавил тон:

– Еще я хотел спросить тебя о личной жизни, Дин. Что между нами было на ходжерском корабле?

– А ты разве не помнишь?

– Не помню.

– Совсем ничего не помнишь?

– Совсем ничего. Иначе бы не спрашивал.

– Ничего между нами не было. Я отвел тебя в каюту. Ну, сознаюсь, не без грешных мыслей. Стал раздевать...

– А потом?..

– Потом ты схватил меня за зад и сказал: «Если ты меня, то и я тебя. Разыграем, кто первый?»

– А ты?

– Испугался, – сказал Дин после некоторой паузы. – Испугался и сбежал. Я, знаешь ли, азартный, но не настолько.

Фай кивнул и привалился спиной к подвальной двери. Правда, по глазам Дина все равно казалось, что тот говорит не всю правду, но, по крайней мере, было бы очень хорошо, если бы все происходило именно так. Хоть в чем-то успокоил.

– Спасибо, – сказал он Дину.

– Пожалуйста, – развел руками Дин. – Так ты пойдешь в подвал, или нет? Если да, отойди от двери, я открою.

* * *

Пещерный город был наполовину покинут. В летний год всегда так, рассказал Амрай. Часть жителей со стадами на пастбищах, часть на заготовке винной ягоды, кто-то ушел с караванами, кто-то на заработки по окрестным поселениям и стойбищам. С приближением к пещерам на Амрая напала словоохотливость и Лал получил прекрасную обзорную экскурсию по подгорному поселению и первому уровню пещер, который на самом деле был не первым, а, как сказал Амрай, вторым. Все это с подробным объяснением, как устроены подгорные, нагорные и пещерные усадьбы, где какая семья живет, чем занимается, как управляется город, как охраняется, чем питается и кого тут ждут в гости, а кого не ждут.

Самого его определенно ждали. На въезде во второй ярус, который от ущелья был первым, пришлось спешится перед заставой пещерников. Лал с интересом рассматривал таких же, как Амрай, настоящих красноглазых. Высоких, белесых и очень суровых. Энленцы из Ренна были немного другими. Он не особенно вслушивался в разговор, предоставив все дела решать Амраю. В какой-то момент из внутреннего помещения вышел начальник заставы, секунд десять они с Амраем присматривались друг к другу, потом одновременно назвали друг друга по именам и под возгласы: «Старина! Дружище! Столько лет не виделись! Ничего о тебе не слышал! Как ты? Где ты?» - стали обниматься и хлопать друг друга по спинам. Потом начальник заставы отстранил Амрая на вытянутые руки, радостно оглядывая того с ног до головы, зацепился взглядом за тамгу и изменился в лице. «С ума сошел? – тихо проговорил он, мгновенно отступая назад и отворачиваясь в сторону въезда в пещеру. – Проезжайте». Амраю даже шею свело от таких слов. Он едва кивнул в ответ и, не оборачиваясь, пошел вперед, ведя за собой кобылу. Лалу ничего не оставалось, кроме как смиренно последовать за ним.

За огромными, очень тяжелыми воротами, которые предварял каменный «порог», Амрай осторожно спрятал тамгу за пазуху и снова замолчал чуть ли не на пол дня. В городе они поели в корчме на каменной галерее с видом на стену ущелья, и оставили лошадь Лала, продав ее за бесценок. Немногочисленный походный скарб сгрузили на Белую. Она глухая, еще во время путешествия по степи объяснил Амрай. Для похода по пещерам лошади нужно либо проткнуть барабанные перепонки, либо чтобы она с рождения была лишена слуха, как Белая. Пещерные лошади все глухие. Лал хотел бы спросить, почему они почти ничего с собой не берут, если им предстоит многодневный подземный переход, но Амраю на заставе всего тремя короткими словами отшибли охоту разговаривать настолько, что он не реагировал даже на прямые обращения. И, если поначалу с радостью спешил в Каркан-Наян, то теперь так же сильно торопился его покинуть. Без отдыха, без какого-либо снаряжения или запасов. Не давая Лалу времени обдумать, куда и за кем он следует и, похоже, не особенно раздумывая сам.

Пещеры по мере удаления от города вглубь горы становились только огромнее. На въезде в подземное царство ни застав, ни намека на охрану не было. Они скорым шагом прошли гигантский пещерный зал, посередине которого среди мисок с подношениями сидел божок, а по краю бежал и пропадал под скалой ручей, вдоль русла тянулась череда промоин – природных гротов. В некоторых друг на друге стояли ящики, напоминавшие гробы. Из гротов пахло плесенью и тленом. Сверху через расположенные на равном расстоянии отверстия в пещеру попадал солнечный свет. По стенам сочилась влага, оставляя рыжие, коричневые и черно-зеленые потеки. Под ногами чавкала размокшая глина. От взвешенной в воздухе влаги быстро стала сырой и тяжелой одежда. Амрай уверенно и быстро шагал вперед, ведя Белую в поводу. Лалу предоставлена была полная свобода идти, не идти, оступиться, упасть, потеряться, заблудиться, отстать и не догнать, провалиться в колодец с переливающимися внутри кристаллами льда и вообще делать все, что угодно. Потому что Амрай не оборачивался. Лалу было, мягко говоря, не по себе. Чем глубже уходил туннель в гору, тем становилось холоднее. Отверстия сверху мельчали, пропадали в вышине и давали меньше света, да и солнце скоро должно было зайти, хоть северный день и тянулся бесконечно долго.

Кутаясь в грубую монастырскую робу, в которой под летним солнцем было жарко, а в пещере сыро и холодно, Лал уже думал всякое. И то, что первоначальное «для помощи человеку не нужно уточнение, почему», и дальнейшее откровение «я забыл, как это бывает» с поиском потерянных воспоминаний за вырезом платья были весьма обманчивыми характеристиками личности. Зря Лал не обратил внимание на их противоречивость. Кто такой эргр Амрай на самом деле? Что у него на уме? Он вообще помнит, что он идет не один и не по своим делам, что у Лала на него контракт?.. Становилось совсем уж темно. Амрай шагал, как заведенный и доверяла безоговорочно ему только Белая, чей светлый хвост сейчас оставался для Лала единственным ориентиром в сгущающейся тьме. Наконец, когда в темноте уже и хвост Белой стал почти неразличим, терпение Лала лопнуло и он окликнул:

– Эргр Амрай!

Белая встала, словно ее вкопали. Лал на ощупь прошел вдоль ее теплого бока и вцепился Амраю в руку.

– Ты же не видишь в темноте, я забыл, – проговорил Амрай каким-то странным голосом. – Полезай на лошадь, только ляг ей на шею, а то ударишься где-нибудь головой. Не беспокойся, недалеко осталось.

Тем не менее, это «недалеко» растянулось еще часа на три быстрого шага. В абсолютной тьме, но, при этом, среди самых разнообразных звуков. Текла, плескалась, журчала, капала вода. Шорохи и шелест шли сверху, и время от времени налетал ветер, словно прямо над головой проносится птичья стая. Пищали и посвистывали мелкие животные, изредка что-то грохотало, падало или топало с той или другой стороны. В конце концов Лалу стало мерещиться, что он видит свет. Что светятся стены и потолок. И что становится теплее. Под копытами Белой перестала чавкать глина. Случайно задетая стена не оставляла на ладони мокрого грязного следа, зато оставляла слабый светящийся. И Лал понял, что свет ему не мерещится. Слегка заметная разноцветная плесень, покрывавшая стены – желтая, розовая, зеленоватая – действительно слабо светилась. Поначалу она была лишь тонким налетом на стенах, дающим едва заметный оттенок света. Потом начала расти пучками и, наконец, стали встречаться роскошные светящиеся бороды настоящего мха, свисающие с потолка пещер и вдоль стен коридоров. В лицо временами дул ощутимо теплый воздух, словно внутри пещеры прогревалась огромная печь. Бороды светящегося мха качались в теплом ветре, переливаясь и сбрасывая вниз сверкающий мусор. Света вокруг становилось много, причем, света живого. Кроме плесени и мхов светились разнообразные грибы, в основном, холодные зеленые, но иногда радужные, они образовывали на ровных поверхностях концентрические круги. Какие-то тонкие изломанные веточки, плетущиеся по стенам, сияли неподдельным золотом. Хищные рубиновые цветы ловили светящихся жуков, лимонно-желтый мохнатый паук с кулак размером поджидал добычу на посеребренном паутиной каменном выступе, в озерце со слабо флюоресцирующей водой резвились и подскакивали блестящие голубые рыбы.

Амрай замедлил шаг и что-то разыскивал в боковых ветвлениях коридоров. Наконец, свернул влево, накинул повод Белой на огрызок подсвеченного плесенью сталагмита и протянул к Лалу руки, чтобы помочь тому спешиться. Проголодавшаяся Белая тут же методично стала объедать со стены светящуюся плесень. Грот, в который Амрай привез Лала, носил отпечаток человеческого вмешательства в дела природы. Вход в него был выровнен до прямоугольного. Внутри несколько ступеней вели вверх, посередине лежал большой плоский камень с изголовьем, а из теплого источника, желоб для которого был пробит в стене, вода текла в большую круглую купель и отводилась потом в аккуратный сток у стены. Камень на полу был теплым. На высеченных в стене полках стояли ряды мутно-прозрачных сосудов, внутри которых или помещались растаявшие свечи, или были сделаны фитили под масло, хотя бледного света от пятен мха на потолке и стенах хватало и без искусственных дополнений.

Амрай внес внутрь седельные сумки, седло, развернул на камне с изголовьем одеяла, зажег несколько свечей.

– Я привяжу лошадь, – сказал он Лалу, – а ты лезь в воду, погрейся.

Вода тоже была теплая, неуловимо солоноватая, с молочным оттенком, непрозрачная и как будто слегка светящаяся. Ради момента, когда Лал забрался в купель и подставил голову под горячую струю, вытекающую из отверстия в скале, стоило неделю ехать по степи, избегая дорог и наземных поселений, не есть, не пить, обрастать дорожный пылью, как броненосец панцирем, терпеть грубость Амрая, не к добру оживившего свои воспоминания о женской груди, и неласковые взгляды монахов, тащиться по темноте и сырости, спотыкаться, биться локтями, коленями и лбом о невидимые в темноте камни и, самое главное, неимоверными усилиями удерживать себя от паники. Оно того стоило. Сейчас время полностью остановилось.

– Отвернись, – Амрай появился рядом и начал расстегивать одежду. – Я тоже залезу.

Лал лениво прикрыл глаза ладонью.

– Я просил отвернуться, – довольно резко повторил Амрай. – Совсем отвернуться. Это на тебя смотреть удовольствие. А на меня – зачем? Из нездорового любопытства?

Лал выполнил просьбу. Вода полилась за край каменной чаши.

– Ты стал совсем злой, эргр Амрай, – сказал Лал. – Такое чудесное, спокойное место, а ты злишься.

– Мне тяжело быть с тобой рядом.

– Не оправдание. Мне тоже бывает рядом с тобой очень тяжело.

– Я же не убегаю. У меня контракт. Скажи, что нужно, я окажу любую помощь.

– Брось. Ты ведешь себя так грубо, что обращаться к тебе за помощью – это последнее, что приходит в голову. А просить тебя не грубить бесполезно. Это в твоем контракте, к сожалению, не прописано.

Амрай пожал плечами, стал расплетать свои длинные белые волосы и, словно гриву водяного, распускать пряди в воде.

– Мое дело предложить, – сказал он. – Ты можешь отказаться.

– А если я из принципа не откажусь? Или из нездорового любопытства? Как далеко распространяются границы твоей помощи?

– В нашем братстве нет ограничений на помощь людям. Все, что попросишь.

– Совсем никаких ограничений?

– Одно есть. Я могу помочь, но мне помощь принимать нельзя. Да ни у кого и не получится... мне помочь.

– Почему. Технически же все возможно. Эрогенные зоны у тебя остались, железы внутри тоже. Пальцев у тебя на один больше, чем думает кир Иуркар. А способ ты знаешь...

– Нет. Я все-таки монах. Глупое понятие «честь» хочу сохранить хотя бы частично. Хоть в чем-то остаться на правильном пути. – По быстроте и твердости ответа было понятно, что тема неоднократно Амраем обдумывалась и здесь он в своей позиции не сомневается. В отличие от тысячи других ситуаций, в которых не знает, как себя вести, поэтому прячется за грубостью и высокомерием. – Зачем ты сейчас говоришь об этом? Смеешься надо мной? Хочешь, чтобы я, такой большой и серьезный, опять заплакал, потому что это забавно? Или чтобы нагрубил тебе не по мелочи, а всерьез?

– Мне кажется, Амрай, ты не вполне честен. Ты сам не то провоцируешь меня, не то нарочно подставляешься, чтобы тебя жалели. Ты запутался и не делаешь правильно то, что хочется, как учил меня. А я просто ищу к тебе подход.

– Зачем тебе нужен ко мне подход? Тебе недостаточно контракта?

– Чтобы не сойти с ума с таким вежливым, галантным и целомудренным спутником, эргр Амрай. Ты до смерти напугал меня в темноте, когда ушел вперед один. И чтобы у тебя не взорвалась голова, как тот мост на Ияше, потому что я, представь себе, знаю, что у тебя в ней все время крутится. Нам вместе еще далеко и долго идти. Мы либо подружимся и найдем взаимопонимание и взаимоуважение, либо я тебе сломаю несколько важных для передвижения костей в ответ на следующую же твою грубость. Ты и моргнуть не успеешь. И брошу тебя здесь. Вместе с твоим контрактом. А твоя глухая кобыла вывезет меня наружу. Это ведь она наверняка помнит дорогу, а не ты. Ты сомневаешься перед каждым поворотом, а она тебя толкает в нужную сторону. Так что давай попробуем контролировать твои застарелые обиды, даже если кто-то вольно или невольно касается твоего самого больного и слабого места. Я не хочу тебе зла, Амрай. У меня как раз искреннее желание нарушить твой подлый единственный запрет и помочь тебе. Нет, не в том, о чем мы только что говорили. В том, кем ты себя рядом со мной чувствуешь. – Лал протянул ему ладонь. – Без всякой подоплеки. Просто дай мне руку.

Амрай повиновался неохотно. Лал стал медленно сдавливать его пальцы, причиняя боль, пока тот не попытался руку отнять. Так же плавно Лал некоторое время ослаблял хватку, пока не получилось так, что он совсем не держит Амрая, просто ладонь лежит на ладони.

– Вот так и оставайся, – сказал Лал. – Не пытайся давить или вырваться, иначе внутри у тебя будет болеть только сильнее. И не думай, будто мое любопытство к тебе нездоровое и низкое. Хорошее, доброе отношение важнее того, что происходит между самкой и самцом в постели. Злясь из-за невозможного ты упускаешь возможное, из-за кажущегося ты теряешь настоящее. Измени это. Поработай над собой внутри. Ты же монах, ты должен уметь. И отвернись. Я иду спать.

Глава 18

* * *

– Уговоримся, – сказал Дин, перед последним поворотом коридора ловя Фая за плечи и припирая его спиной к стене. – Мне не нравится, как ты туда торопишься. Что за горячка? Остановись и еще раз подумай. Тебе туда точно надо? Тогда внутри ни звука, ни слова. Будешь падать в обморок от ужаса – делай это молча и тихо. Тебя там нет. Тебя никто не должен видеть. Иначе ты сорвешь следователям всю работу. И всем-всем сделаешь хуже. Ваш главный виноватый или кто-то из его соратников выпендрится на суде и его велят запороть до смерти на Лобной площади или сошлют на арданские галеры, что, в общем-то, одно и то же. То, что делают на допросе, до смерти никого не доведет, там хорошие мастера, они знают свое дело, там есть врач. Это всего лишь допрос. Принуждение к сотрудничеству и согласию. Понял?

Фай внутренне содрогнулся, но кивнул.

– Ты твердо намерен пойти?

Фай опять кивнул.

– Я предупредил тебя, что зрелище может оказаться не для впечатлительных и не для слабонервных. Я сам даже и пытаться смотреть не буду. Приду потом, за результатом.

Дин открыл какую-то полузаметную дверь и пропустил Фая в темное помещение, забранное мелкой решеткой внутреннее окно из которого смотрело на освещенный факелами зал в центре подвала. По краям зала располагались клетки-камеры, а в центре были расставлены столы: покрытый багровым сукном и с письменными принадлежностями – для следователя, голые дощатые с выложенным в ряд инструментом – для палачей. Там же было возведено некое сооружение, которое Фай, мельком глянув, сразу определил как пыточный станок. Хоть никогда подобных приспособлений раньше не видел и даже не интересовался примерами из истории.

За следовательским столом сидел господин Караш, подле него секретарь, занятый заточкой стила, и еще один пожилой высокий тарг, может быть, врач. Ли скромно стоял у Караша за спиной. Шла подготовка. Подручные палача закрепляли одну из стоек и пропускали цепь через систему блоков. От одного взгляда на это сооружение Фаю стало плохо. Он нащупал у стенки какой-то ящик и сел на него, подавляя желание и в самом деле, как сначала и предлагал Дин, сорваться и сбежать. Договорился сам с собой на том, что смотреть не будет. Будет слушать. Наверняка, так легче.

Загремели двери железной клетки.

– Будьте любезны, господин Кидум, срежьте одежду, – лишенный любого намека на эмоции рабочий тон Караша.

Возня.

– Вы что затеяли, недоноски? – голос Донга, несколько взволнованный переменой обстановки на очередном допросе.

– Предложите ему выпить, – опять Караш.

– Думай, что говоришь, если не хочешь, чтобы эти недоноски сделали с тобой то же самое, что ты с Лаллемом, а то ведь я в точности переведу твои слова, – предупреждение от Ли, серьезное и спокойное, но никак не касающееся фразы, которую действительно следовало переводить.

В таких случаях при допросе в присутствии Фая Донг либо плевал в переводчика, либо в следователя.

– Запишите, что добровольно отказывается, – это Караш секретарю.

– Где Фай? – вопрос Донга.

– Давайте воронку, – бесстрастно звучит голос Ли, обращенный к палачам.

Очень неприятные звуки, видимо, означающие преодоление сопротивления, бульканье, кашель.

– Готово? Привязывайте. – Опять Караш.

– За две, за одну? – незнакомый Фаю голос.

– За одну, другую согните в колене и зафиксируйте, – на вопрос, заданный Карашу, почему-то отвечает Ли.

– Руки сделай туже, болван, – деловитый незнакомый голос.

Звон цепи, скрежет наматывающего цепь ворота и блоков, скрип деревянной балки под весом тела.

– Подождем, – спокойное предложение Караша. – Пока готовьте лапу. Пусть лежит на огне.

Тишина.

Пять минут. Десять минут. Тяжелое дыхание. Какой-то шепот.

Фай, наконец, осмелился выглянуть. Лучше бы, конечно, этого не делал. Милый и сочувствующий Фаю господин Караш делал свою работу. Профессионально и тщательно. Ли тоже абсолютно спокойный, даже скучающий, царапает ногтем спинку кресла, за которым стоит. На поперечной балке деревянной рамы вниз головой за одну ногу подвешен Донг, совершенно без одежды. Цепь держит его за лодыжку, надорвав кожу, по ноге бежит кровь, другая нога согнута и стянута ремнем, руки связаны за спиной, лицо, шея и плечи багровые. Рядом жаровня, на жаровне металлический веер из мелких загнутых коготками прутьев, «кошачья лапа».

Фай отпрянул от решетки и закрыл лицо руками, хотя в комнатке для зрителей и так было темно.

Еще минуты три или четыре. Звуки рвоты, скрип, кашель. Опять и опять. Равнодушный голос Караша:

– Зацепите его за руки, он вам сейчас в угли наблюет.

Скрежет и скрип ворота, блоков и цепи.

– Что им надо, Ли? – сиплый, прерывистый голос Донга.

– Чтобы ты стал послушным.

– Послушным... в чем?

– Во всем, – вообще никакой интонации. Не человек. Машина.

– Где Фай?

– Его нет. И не будет. Он слишком добр к тебе. Того гляди простит и начнет оправдывать. До того, как ты раскаешься.

Голос Караша:

– Наор, погладь его. Цеплять пока не надо. Начни сбоку.

Стон сквозь стиснутые зубы. Немного запаздывающий, относительно событий, запах паленого. Снова не то сдавленный стон, не то рычание. А потом совершенно дикий крик.

У Фая остановилось сердце, а желудок стал выворачиваться наизнанку. Так зажать ладонями уши, чтоб не слышать, не получилось.

Почти вовремя появившийся Дин. Коридор. Дверь. Лестница. Четвертый этаж. Вопросительный взгляд Сана. Подушка. Безвыходность. Собственный, ничем не отличающийся от криков Донга, вопль. Темнота.

* * *

Глава 19

Часть 3.

Закон парных случаев.

* * *

Фай словно остался без кожи. Это совершенно глупая иллюзия, будто он может что-то сделать. Чтобы что-то сделать, нужно играть на стороне сильного, а не разыгрывать из себя самостоятельную силу, которой на самом деле ни у тебя, ни за тобой нет. Добрый Хозяин – сильный. Кир Хагиннор – сильный. Даже Дин и тот сильнее. Даже потерявший собственный мир Сеймур Сан. Такая здесь планета. Такая жизнь. Такие обстоятельства. Не для мягких, не для добрых, не для мирных. И не для слабых.

– Это даже не вторая категория пыток, – голос Маленького Ли за полуприкрытой дверью. – Так, пробный уровень для начинающих. Обычные методы дознания. Не понимаю, зачем делать такую трагедию из довольно простой ситуации. К чему лишние эмоции? Все в порядке.

– Вы перестарались. – Мягкий голос Сеймура Сана. – Сильно перестарались. Надо лучше рассчитывать. Не только по себе примеряться.

– Откуда ж я знал. Такая простая ситуация, и так выбила из колеи. Исправлюсь.

Эти двое разговаривали между собой роднее и проще, чем сам Фай разговаривал с Саном или, до расставания, с Ли. Причину Фай знал. Или что, он думал, у верхних пыточных мастеров нет? Есть, и намного хуже. Да и нижние не без греха. Но в себе Фай этот порог переступить не умел. Руководитель из него ни к черту. Сам же приказал убить Лала. Способен был такое приказать. Тем более, что это согласовывалось с кодексом чести верхних. Было оправдание. Но Фай никогда не смог бы приказать кого-либо мучить. Даже мазохиста. Даже во сне. А для кого-то это «обычные методы дознания»...

– Не делайте так больше.

– Вы забыли, капитан. Я сейчас выполняю не ваши приказы. Мне велели сломать человека, я его сломал. Вы, с вашими чистоплюйскими методами, или топорные местные с крючьями наперевес не справились бы и за месяц или изуродовали бы его так, что он стал бы бесполезен для любой работы. Я решил чуть ли не все ваши проблемы всего за час с небольшим. Завтра закрепим результат, и я избавлю вас от жильцов в подвале. Пользоваться же результатом будем вместе, чего вам привередничать. Вас отпустят к вашим делам на Бо. Скажите мне лучше спасибо.

– За что спасибо? Фай опять будет плакать.

– Мы все время от времени плачем. Побольше поплачет – поменьше поссыт... – И вдруг переход на таргскую речь: – Да, проходите, доктор, вас ждут.

– Ну что, рассказывайте, – мужской низкий голос, очень доброжелательный, бархатный, никак не перепутать с таю.

Фай сначала думал, что визит из-за него. Оказалось, к Сеймуру Сану, в спальню, где был командный пункт. Таргский врач. С каких бы это пор?

Легко скрипнула дверь в комнату Фая. Ли стоял на пороге.

– Очухался? – спросил он.

– У тебя есть ключ от подвала? – спросил Фай.

– А тебе зачем?

– Поговорить. Я уговорю кого хочешь на что хочешь. Только не приходи сюда больше с палачами.

Ли некоторое время смотрел на Фая, словно о чем-то раздумывая. Потом улыбнулся.

– С собой нету. Но я тебе пришлю ключ. Он останется у тебя до утреннего колокола. С палачами я завтра все равно приду. Так надо. Если сразу получу согласие на все мои предложения и ответы на все мои вопросы, отошлю палачей обратно. Годится?

Фай хотел приподняться, но Ли его остановил:

– Лежи пока. Тебе велено лежать.

– Кем велено?

– Личным врачом императора. И императрицы, или сколько там этих императриц.

– Зачем Сеймуру Сану местный врач? У нас что, на Бо нет санчасти?

– Фай, этот врач на самом деле для тебя.

– А как это вы за меня решили? Я что, сам не могу себе врача позвать?

– Ну, ты же так занят. Ударился в политику, переспал с Первым министром.

– Я с ним не спал.

– Да что ты говоришь. А залетел от кого? От мысленного сочувствия кира Хагиннора Джела, который вам на ночь уступал свою каюту?..

Фай закрыл глаза, спросил тихо:

– Я еще сам не знаю, что залетел, а вся Столица знает? Первый министр тоже?

– Это твое дело. Захочешь – сам им всем расскажешь. Мы с Саном будем молчать. Кир Эргор, разумеется, тоже, он не в курсе, что у нас там с генетическими особенностями и спецификой подавления вторичной репродуктивной функции на фоне беременности. Для него ты просто залетел, без политических подробностей. Но к врачам на Бо я бы, на твоем месте, даже глаз не показывал. Точно установят срок, и всем понятно станет, что твой ребенок не от Сана. Могу, конечно, взять вину на себя. Но ведь ты родишь получеловека. Или скажи сейчас доктору, чтоб сделал что-нибудь. Ему нужно твое слово, твое решение. С нами он спорит.

– Вы все бредите, – сказал Фай. – У меня контрацептивный имплант.

– Сколько ему лет, Фай? У тебя сейчас добрая четверть экспедиции с имплантами и на первом триместре. Ты узнай, руководитель. Импланты надо было поголовно менять месяцев четыре-пять назад. Как раз, когда мы спускались на Бо. Скажешь, опять политика виновата? Но, вообще-то, кто вспомнил, тот сменил. А кто заигрался в политику и не вспомнил – вот идет врач.

Ли посторонился, пропуская в комнату высокого седого тарга. Того самого, который дежурил в пыточном зале. Врач снял верхний кафтан и положил его на руки Ли. Сеймур Сан показал ему, где можно вымыть руки. После чего кир Эргор развернул за плечики обоих таю и выдворил их из комнаты, плотно сомкнув за ними дверные створки. Вернулся к Фаю от умывальника с мокрыми руками, на ходу вытирая их полотенцем. Бросил полотенце на изголовье, покачал головой и сказал:

– Ох, девчонки, что же вы делаете.

– А что нам нужно делать? – удивился такому вступлению Фай.

– Рожать, – не задумываясь сказал врач.

Фай поморщился:

– Это вы придумали мою беременность?

Кир Эргор присел сбоку на кровать, откинул одеяло.

– Господин Фай Ли. Или госпожа Фай Ли, не знаю, как в данной ситуации правильно. Если вы хотите сохранить ребенка, вам нужно полежать, попить лекарств и успокоиться. Вы, конечно, не совсем обычный пациент для меня. Но и не первый такой. И срок у вас пока совсем небольшой. Давайте более полный осмотр отложим на две-три декады. Тогда вам и без меня все станет ясно.

Точно рассчитанными прикосновениями послушал пульс, пощупал щитовидную железу, грудь, низ живота, посмотрел вены на ногах. С очень располагающим вниманием расспросил про жалобы, про предыдущую беременность и роды. Велел обращаться в любое время дня или ночи, благо дом его в двух кварталах на соседней набережной. Фай сдался перед профессиональной заботой, начал доверять, все показал, на все ответил. Напоследок кир Эргор сказал, ободряюще пожав Фаю запястье:

– А этих двух язв вообще не слушайте. У вас все хорошо, и все будет хорошо. Просто нужно немного поберечься. Я вам помогу. Могу, конечно, сделать и... наоборот. Но я врач, я не убийца. Шлите их козе под хвост. Давайте все сделаем правильно и родим ребеночка.

* * *

– Сколько мы можем здесь оставаться? – спросил Лал у Амрая после того, как выспался.

– Сколько захочешь.

– Хочу надолго.

Амрай пожал плечами и ушел ловить и готовить пищу на берег подземной реки, протекающей внизу под тропой. Ему, вроде бы, все равно было, как проводить время, пока его контракт не закончится.

Пещеры изобиловали живностью, и Лала интересовало, что это за райское место, где можно укрыться от всего мира и наслаждаться покоем. Но Амрай его разочаровал. Пока Бездна дышит теплом, в пещерах всем хорошо и сытно, все согреты и счастливы. Но бывают периоды, когда тепло уходит. Тогда уходит и все живое. Рыбы и черепахи впадают в спячку, слепые птицы и летучие мыши мигрируют, грибы засыхают, светящийся мох опадает неживым бесцветным пеплом. Вместе с теплом пропадают свет и пища. Происходит это нечасто, но непредсказуемо. Иногда холодное время затягивается, тогда в пещерах начинается голод. Из самой Бездны на верхние ярусы поднимаются хищные твари. Люди из глубинных городов уходят в подгорье или на поверхность. Некоторым удается жить снаружи и кормить своим заработком тех, кто остался в пещерах. Но большинство красноглазых на солнце теряет зрение и начинает болеть – кожа с них слезает струпьями, открываются незаживающие язвы, вырастают шишки опухолей, и им приходится возвращаться под землю.

Бывает и так, что на поверхность пещерники уходят по зову сердца или по семейным обстоятельствам. Или по делам веры – глубоко в пещерах монастырей нет. Там жить непросто и без отягчающих жизнь монастырских правил. Да и срисовано устройство большинства монастырей с тех же самых пещерных городов. У многих даже названия такие же. Периоды тепла и изобилия чередуются с периодами голода и холода, сколько продлится то или иное время, никто не знает и не может предсказать. Того и другого бывают месяцы, а бывают годы. Поэтому полагаются люди в пещерах не на сомнительную щедрость Бездны, а на самих себя.

Лал, которому поначалу пещерная жизнь чем-то напомнила родные орбитальные станции, даже огорчился. Здесь было здорово, но, оказывается, ненадежно. Тем не менее, он заставил Амрая остановиться. Ехать в Ренн просто так не видел смысла. Ехать в Ренн зачем-то – нужно сначала понять, зачем. Чтобы сесть на корабль, уплыть в Тарген и просить там прощения? Ну, а не дадут ему прощения, тогда что? Явиться на остров Бо к нижним? Он уже побывал там разок. Хватит, он не доставит им больше такой радости. Попробовать остаться с Амраем? Амрай ему нужен, а он Амраю?..

Он сутки напролет лежал на теплом камне, вставать ему не хотелось. Разве только чтоб забраться в воду, полежать там и снова вернуться на камень. Очень спокойно было гладить темную маслянистую поверхность камня, прижиматься к ней спиной или животом, чувствуя через каменное тело идущую от глубин Бездны жизненную силу. Съедать то, что приносит Амрай, не спрашивая, что это, росло оно, бегало, плавало или летало. Пить целебную воду из источника, окунать в нее лицо и руки. Слушать жизнь гигантской пещеры, как музыку. Иногда вдруг просыпаться у Амрая под рукой и выслушивать оправдание — обнял, потому что ты скулишь во сне, но, если тебя обнять, это проходит. Быть втайне благодарным. Вымогать у Амрая, чтобы тот растер плечи и спину. Чуть ли не с дракой, но отвечать ему взаимностью – ему нравилось, какая у Амрая белая, вечно спрятанная от всего и всех кожа и какие роскошные росчерки шрамов на ней, много и почти узорно. К шрамам Лал вообще был неравнодушен, особенно, если их от него старались спрятать. В нездоровом любопытстве Амрай упрекал его не зря, зато совершенно зря стыдился своих шрамов.

Так можно было тянуть время бесконечно долго и ничего не решать. Как будто нахождение в пещере в состоянии абсолютного покоя и есть Цель.

Идти дальше, делать выбор – даже мысль об этом вызывала тревогу. На других влиять Лал умел, с самим собой ничего не мог поделать. Сам себе не поможешь, для помощи нужен посторонний, который находится вне ситуации. Не Амрай, своим серьезным отношением к контракту поставивший себя в положение игрушки внутреннего круга. Сам себя можешь удержать только на грани хаоса, чтобы совсем не упасть. Чтобы стоять, кое-как выпрямившись, и иногда хвататься за подневольного Амрая для равновесия. Но не идти. Бороться с собой и ломать себя насильно подавно не было никакого смысла. Потому что если ты сам себя победил, то кто тогда проиграл?..

Разумеется, первому сидеть на месте надоело Амраю. Он как-то высчитывал время и суммировал проведенные впустую дни, – это лишь для Лала сутки слились друг с другом и остановились. Сначала Амрай просто задавал наводящие вопросы и не получал конкретного ответа. Потом стал чудить. Для начала решил выяснить, почему готовить пищу, чистить, стирать и сушить одежду и одеяла, таскать вещи, мыть посуду, переводить с места на место лошадь, с хорошей скоростью объедающую светящийся мох со стен, должен именно он.

– Потому что я государыня, – царственно отвечал Лал.

– Была да сплыла, – едким тоном сказал красноглазый.

– Хорошо, – согласился Лал. – Потому, что ничего из этого я не умею делать.

– Научись. Начни прямо сейчас.

– Я солдат. Все, что мне нужно, я уже умею.

– Это я солдат. Потому что я все это умею. А женщина-солдат – какая-то ошибка, как я погляжу. И не женщина, и не солдат.

За это Амрай был положен носом в камень. Попробовал освободиться, но бестолку. А, будучи отпущен на свободу, не принял урока. Второй раз возить его по полу в назидательных целях Лал не посчитал нужным. Просто ударил в локоть так, что минут на пятнадцать Амрай оглох, часа через четыре смог двигать рукой, а пальцы трястись у него перестали примерно через сутки. Злился он неимоверно. Никогда и ни у кого Лал еще не видел такого сумасшедшего и, при этом, так успешно сдерживаемого бешенства. Сам Лал молча ушел спать, чтобы зрелище его не нервировало. И чтобы снова не повестись на какую-нибудь провокацию. А когда проснулся – ахнул. Запрокинув голову и свесив за край обвязанную белыми волосами руку, Амрай с закрытыми глазами полулежал в купели в такой неживой, неестественной позе, что Лал немедленно представил, будто этот болван от безысходности и тоски перерезал себе вены и тихонько помер, не спросив позволения и не согласовав это дело с контрактом. Как был полуодетым, Лал одним прыжком оказался в воде, схватил Амрая за руки , вывернув тыльную сторону предплечий к свету. Вены были целы. И вода чистая, белая. Когда Амрай открыл глаза, полные непонимания и недоверия, Лал упал к нему в воду, выдохнул: «Дурак, напугал!» – и прижал голову Амрая к своей груди. Хватая воздух ртом, как пойманная рыба, Амрай кое-как выпутался из объятий, прикрываясь распущенными волосами, выскочил из купели, схватил одеяло, свалился на теплый камень и долгое время не мог отдышаться. Потом, слегка запинаясь, проговорил:

– Давай... условимся. Кидаться на меня будешь... если увидишь, что я в исступлении бьюсь головой о стену... и выхода другого нет. Тогда хватай меня и делай... что хочешь. Но пока я себя контролирую, я запрещаю ко мне прикасаться!

– Амрай не делай из этого покушение на твою жизнь или честь. Я за тебя испугался. Мне показалось... ты умер. – Лал сел, зачерпнул воды и умыл лицо.

– Думала, вены из-за тебя вскрою?.. Успокойся. Я боялся, что мне с тобой будет гораздо хуже, но мне просто плохо. Это выносимо, это я терпеть могу. Только давай уйдем отсюда.

– Ты куда-то торопишься?

– Нет. Просто здесь никогда не выпадет первый снег.

Глава 20

* * *

Первое, что сделал Фай, едва его оставили одного – вывернул аптечку Сана, где у того хранилась коробочка с тестами. Проверил. Потом до темноты сидел на кровати, держа в руках результат. Маркер был бледный, может быть, из-за остаточного фона импланта, может, из-за срока всего дней в десять. Но он был. За окном собиралась гроза. В стекла порывами бил ветер. Тучи плывшие с холмов, выглядели черно и страшно. Молнии ветвились на горизонте сразу по три-четыре с секундным интервалом. Приходил посыльный. Принес бутылочки с пилюлями, травяной порошок, флакон с масляным настоем и подробную инструкцию что, когда и как применять для профилактики или устранения возможных проблем. Он же положил на стол рядом с пузырьками ключ, завернутый в шелковый вышитый платочек.

Перед этим Ли с Саном долго говорили в «командирской» спальне. Морального права вмешиваться Фай за собой не чувствовал. Старался смотреть на ситуацию отстраненно, с некоторой беспристрастной дистанции. Потому что изнутри в ней запутался по самое некуда. Можно было отправиться на Бо, попросить инъекцию гормонов, получить компрометирующую отметку в карте, поменять имплант на новый и ждать, как скоро его руководительский и нравственный авторитет подвергнут сомнению, а характер испытают на прочность плоскими шутками и прочим казарменным юмором. Можно было делать вид, что акция спланирована, и гордо ходить с пузом. Разница в сроках в пять-шесть недель на глаз будет неочевидна. Но врачи-то поймут, что отец не Сан, что забеременели они не в один цикл. Если героически родить в первобытных условиях – мало ли, всякие неожиданности случаются – тогда ему будут скорее сочувствовать, чем смеяться. Но. Он родит получеловека. Так заложено генетически. Впрочем, таю от таю тоже иногда производят полулюдей. Великолепный Лал, гордость и совесть всех верхних, будь они неладны со своим культом руководителя и введенной в традицию диктатурой, чуть не родил получеловека, верхние вовремя заметили и не допустили. Это было единственное позорное пятно в его блестящей биографии. На нижнем Тай, в отличие от верхнего, родить получеловека дадут, но дальше размножаться неполноценному потомству не позволят. Но хотя бы жизни за неполноценность там не лишают. Просто принудительная стерилизация. Ну, и что это будет за жизнь?..

Дин, конечно, скотина. Поберег Фаю нервы. Интересно, Фай ему в самом деле проиграл, или Дин его обманул и в тот раз?.. Впрочем, ясно одно: здесь этот ребенок никому не нужен. Ни самому Фаю, ни Сану, ни, тем более, не то в шутку, не то всерьез предложившему прикрытие Ли. Фай вспомнил, как ждал первенца. Сколько тогда было тревог и страхов, и всякого досадного «невовремя», через которое приходилось карабкаться. Как оставлял восьмилетнего ребенка чужим людям, не зная, вернется ли их экспедиция. Он и сейчас не знает, вернется ли. Если да, то куда. И когда. Фай прижал ладонь к животу и вслух произнес:

– Ладно, малыш, не бойся. Мы что-нибудь придумаем.

Тихонько оделся, взял ключ и выглянул из спальни. Навстречу ему тут же вышел Сан и, словно ничего не случилось, сказал:

– Между прочим, отличный доктор. Не знаю, что он мне дал, но мне намного легче. Когда вы с ним встречаетесь?

– Через две декады, – стеклянным голосом ответил Фай.

Сан посчитал в уме и удовлетворенно кивнул. Фаю стало неприятно, но он принял решение молчать на эту тему. Его еще ждал разговор в подвале, сил и так мало, чтоб тратить их на собственные житейские неурядицы.

– Фай! – окликнул его Сеймур Сан. Когда Фай почти вышел в коридор.

– Что, – недружелюбно откликнулся Фай, предполагая, что его вызывают на тяжелый разговор.

– Давай начистоту.

Фай еще больше нахмурился. Сейчас это было последнее, чего бы ему хотелось. Сеймур Сан сказал:

– Ты гульнул. И я гульнул. Мне повезло больше, мы с тобой сделали ребенка на месяц раньше, чем приняли решение его сделать. Давай попробуем еще раз начать все с начала. Я без чувства обиды, а ты без чувства вины.

– Да ты, б..дь, сокровище, – горько произнес Фай. – Ты сможешь?

– Я много чего могу.

– Если я оставлю ребенка. Сможешь?

Сан вздохнул. Сделал к Фаю шаг. Потом еще шаг. И еще. Уткнулся ему лбом в плечо.

– Знаешь, как мне херово, – сказал он.

– Да, – сказал Фай. Обнял Сана. – Ты и правда сокровище.

Сан хмыкнул:

– Медовый месяц удался. Из-за Ли не психуй. Я прекрасно понимаю, что тебе найти Лала не под силу. У тебя нет ни опыта взаимодействия с ним, ни желания взаимодействовать. Я возвращаю тебе твое обещание. Ли сделает это вместо тебя. Но для этого ему нужен Донг.

– Вы сбрендили оба? Они поубивают друг друга, как только увидят.

– Не поубивают. Ли присмотрит.

– Ли присмотрит?

– Представь себе. Он в этом опытнее самого Лала. – И неожиданно добавил: – Ну а поубивают – нам же легче. Не придется переживать, как тащить весь этот багаж конфликтов обратно на Бенеруф. Мы же не сможем своих здесь бросить, правда?.. Фай, мне очень, очень херово. Как я от всех от них устал...

* * *

Они тронулись в путь, едва одежда Лала высохла. Амрай вел себя в полном соответствии с принципами Бездны – после периода молчаливого бешенства на него напала разговорчивость. Он рассказывал про галерейные пещеры, чем они отличаются от нижнего коридорного яруса и самой Бездны. Где расположены пещерные города, какие, сколько до них дней пути.

В дороге сознание у Лала слегка прояснилось. Правда, было ощущение, что он идет в тупик. Но тупиковый путь – все равно путь. Можно попробовать пройти по нему до конца. Вдруг окажется, что там не тупик, а всего лишь за поворотом не виден выход. И не виден смысл. Он проворачивал на руке браслет, каждый раз задавая ему иную задачу. Энленский язык браслет знал плохо, а вот по таким табуированным для местного социума вопросам, как, например, сексуальность, или по специфической теме психозов прокачан был не хуже, чем голова у самого Лала. Причем, кто это все туда складировал, вопросов не возникало. Разобравшись в спектрах заложенной в базу терминологии, можно было уже начинать строить догадки о том, что на самом деле поведение Лала было, в худшем случае, предсказано, либо, в случае более мягком, понято достаточно правильно. И что тогда произошло? В то время, когда Лал подводил к определенным выводам и к заданной модели поведения, не играли ли с ним в ответную игру? Это было бы вполне достойно. Вызвать аддикцию. Отвергнуть, чтобы наказать. Заставить почувствовать ненужность. Устроить пытку одиночеством. Просто потому, что все остальные полулюди – не те. Их отличие весьма заметно. Вот только можно подумать, будто он сам — тот.

Именно поэтому Лал, перейдя за Ияш, сразу не выкинул браслет. Хотя и подозревал, что с его помощью за ним можно следить и географически и, возможно даже, поведенчески. Нужно было разобраться. Не очно, потому что очно было очень сложно, но хотя бы с помощью речевой копии сознания. Если только... Если эта копия не была сделана с сознания Лала и переводы подбирались не по его знаниям. Но переводы-то были! После того, как нашел в базе диффузную сексуалность, аутистические позиции утешения и промискуитет, Лал начал прямо на ходу нервно посмеиваться. Так, что идущий впереди Амрай оборачивался на него с беспокойным видом. В каких-то, прежде зажатых точках Лала серьезно отпустило. В других местах, наоборот, возросло напряжение. Не могли они, двое, не понять друг друга. Просто не могли, и все. Выставить себе Цель Лал, конечно, сейчас имел право. Имел право побарахтаться, пытаясь чего-то выдуманного достигнуть. Далеко не факт, что пришел бы к итогу, потому что на самом деле Цель ему была выставлена со стороны. Осталось ее разгадать. Тогда, возможно, его и простят. А вот приводить ли свои и привнесенные со стороны цели к совпадению... Или самому поиграть на несовпадениях? Не получится ли снова больно и пусто? Надо пробовать. Проверять.

* * *

– Я хотел бы тебе сказать «не ходи», но, по-моему, тебе уже говорили сегодня такие слова, и не раз. – Сеймур Сан стоял у Фая за спиной, пока тот открывал подвальную дверь. – Тебя не остановит даже то, что днем это плохо закончилось?

– Вот сам и не ходи. А мне нужно.

– Оставь это дело профессионалам. Я что-то боюсь за тебя, Фай. Мне тревожно.

– Мне тревожно из-за того, что творили днем эти профессионалы. И, потом, разве у меня есть выбор – идти или не идти? Я должен. Мне действительно нужно.

– Я жду тебя здесь, Фай. И если ты не появишься через полчаса, я приду за тобой и уведу тебя силой. Потому что мне это не нравится. Сначала это была моя идея – как-нибудь подтолкнуть тебя, чтобы ты повлиял на Донга. Все-таки, определенный авторитет нижние за тобой признают. Но сейчас я против. Ли своими методами лучше справится сам.

– То есть, когда речь шла про «сломать человека», имелся в виду я? Сан, когда ты предлагаешь «давай начистоту», будь добр, рассказывай все от и до. Или не предлагай.

– Фай...

Фай отодвинул его от двери и вошел внутрь. Два факела горели лишь на входе. Дальше было темно. С трудом вытащив один из держателя, Фай нашел ту клетку, в которой, забившись в угол и обхватив себя руками, сидел Донг. В кадушку с оставленным до завтра пыточным инструментом Фай поставил факел. Сел рядом с Донгом на пол, просунул руки сквозь решетку и сжал его ладонь. Донг даже не пошевелился. И не открыл глаза.

– Где ты был, Фай, – спросил он.

– Меня отстранили от следствия. Держи, – Фай подсунул ему под пальцы две капсулы с анальгетиком. – Подожди, сейчас я найду воды.

– Не надо воды, я их оставлю на завтра, когда опять придут... Что ты мне врешь, Фай? Хочешь быть чистеньким? Разве Ли не твои распоряжения выполняет?

– Он теперь не со мной. Он вообще не с нами.

– Это как?

– Молча ушел и поступил на службу к Островному Дому, – сказал Фай.

– Не складывается, Фай...

– У меня тоже ничего не складывается, Донг. Но вас всех у меня отобрали. Включая Ли.

– Он сказал, что будет ходить каждый день, пока не увидит, что я готов. К чему я должен быть готов, Фай?

– Спроси лучше у Ли.

– Он не отвечает. Я раз за разом его спрашиваю, он не отвечает. Мне страшно не от того, что они надо мной измываются, а от того, что ни о чем не спрашивают. Чего они от меня хотят?

– Не знаю, – сказал Фай совершенно беспомощно.

– Так зачем ты пришел?! Тебе чего от меня надо? Мне и без тебя...

– Я хотел тебя просить. Если сумеешь вырваться, если останешься жив – попробуй исправить то, что натворил.

– Господи. Да как такое можно исправить? Покусать себя за спину проще. Учитывая, как меня вчера выворачивали...

– Не знаю, как, Донг. Хоть как-нибудь. Хоть чем-то.

– Думаешь, я рад тому, что сделал?.. Я бы лучше убил его. Но убивать было запрещено, а он меня оскорбил. При всех. Снова. Ты же знаешь нашу с ним взаимную... любовь. Я сорвался, я даже плохо помню, как это все было, действовал на сплошных инстинктах...

– Не знаю, Донг. Попробуй завтра сказать Ли, что ты готов. Может быть, он тебе поверит. Мне тяжело с тобой разговаривать. Ты подставил меня, подставил всех нас. Мне очень жаль, что с тобой сейчас так обращаются, но, извини, я не могу назвать твои инстинкты словом «сорвался». Сорвался – это когда взбесился и убил. Но вы ж его не убивали... Я разговаривал с Ли, и Сеймур Сан разговаривал с Ли. Как Ли скажет, так и будет. Он ведь тебе не следователя переводит, он... теперь главный. Попробуй донести до него то, что тебе предлагаю я, что ты все понял и готов к сотрудничеству. Ли работает на Островной Дом, на кира Хагиннора, отца государя. Что тот прикажет, то ты и сделаешь. А я... я даже не могу обещать тебе, что ты полетишь с нами, когда мы будем сворачивать экспедицию. Я теперь не отвечаю за тебя и твое поведение. Что заработаешь, то и получишь. Теперь ты – сам.

Фай поднялся, забрал из кадушки чадящий факел и поплелся к выходу.

До четвертого этажа он не дошел. Под сильнейший грозовой разряд, бабахнувший прямо над арданским посольством так, что сверху вдоль витражного фасада посыпались выбитые стекла, на втором этаже сел на ступеньку и схватился Сеймуру Сану за коленки.

* * *

Лал пытался измерять время пройденным за день расстоянием, но дело было в том, что расстояние у него получалось считать не лучше, чем время. И тропа все время петляла. Спускалась, поднималась, шла вдоль реки, пересекала молочную реку – одну и ту же или другую, он не знал. Пять или шесть суток. Каких – непонятно. Может, суток орбитальных станций, может, местных, длинных, на час больше стандарта. Наверное, нужно было бросить и не пытаться что-либо рассчитать. В какую сторону света они идут, тоже было неясно. Логично было бы предположить, что на север. Но на самом деле – кто знает. Ночевали в гротах на теплых камнях. От полчищ слепых птиц и летучих мышей, роящихся в золотистой дымке под куполом пещеры, хотя бы на ночевку обязательно нужно было прятаться. Амрай однажды показал, почему. Заметив высоко под сводом свисающую гроздь колонии летучих тварей, завел Лала и Белую под скальный выступ и резко свистнул в два пальца. Под сводами прошел ураган с писком, криками, хлопаньем крыльев, и в мгновение ока тропа оказалась покрыта сантиметровым слоем полужидкого помета.

– Летучие мыши, летучие кошки, летучие зайцы, летучие лисы, летучие собаки, – рассказал Амрай. – И птицы, всякие. Напугаешь – не отмоешься.

– Здорово! – сказал Лал, подобрал камень и швырнул его вверх. С меньшей силой, но ливень повторился.

Амрай смеялся. Лал поймал на себе его взгляд, смутился собственного ребячества.

– Да ладно, – сказал он. – Когда можно будет идти?

– Скоро. Рядом город, они привыкли к хулиганству, сейчас успокоятся. Я уже почти дома. – И взял Лала за руку. – Пойдем?

Так, за руку, он и привел Лала в княжеский город Зерелат. Город этот был в пещере, но не в пещерах. Дома, сложенные из камня, пристроены были к скальным уступам, поднимающимся в золотистую светящуюся дымку под невидимым снизу куполом. Пещера была огромна настолько, что Лал не видел ее противоположного края. Снизу слабо светились молочные воды разлившейся реки, сверху со скал струились бледными шелковыми лентами несколько водопадов, от которых шел мерцающий пар, по стенам и скалам из разноцветных мхов сложены были орнаменты и большие картины. На одном из высоких уступов взлетал вверх резными башнями расцвеченный сложным живым узором княжеский дворец.

Издали город смотрелся очень красиво, однако вблизи Лалу показалось, что здесь несколько первобытно и грязно. У него не было серьезного материала для сравнений, но все это скорее было разросшейся управой с саврского берега, чем цивилизованной таргской Столицей. На въезде в город, на простенькой заставе в два человека, Амрай не стал предъявлять свою всемогущую тамгу. Видимо, чтобы никого не разочаровывать, как случилось на заставе Каркан-Наяна. Просто подал меч, чтобы его прикрутили проволокой к ножнам и подвесили на проволоку пломбу. Уплатил пошлину на вход и взял две бумажки расчета. Больше стражников заставы ничего не интересовало. Ни имена путников, ни их намерения. Видимо, случайные прохожие сюда не добирались.

Люди в городе жили, но немного. Опять же, если сравнивать с людными таргскими городами. Вроде бы, все здесь было в порядке. Дети веселы, мужчины добродушны, женщины улыбчивы, Бездна дышит теплом и жизнью. Но Амрай начал едва заметно поджимать губы и взял Лала за руку покрепче. Он уже не вел его с собой, временами он откровенно за Лала держался. Похоже, ему серьезно не везло на встречи с собственным прошлым.

Река на выходе из галерейного яруса разливалась подземным озером, над которым стоял легкий, слегка светящийся туман. В тумане плавали лодки. Город стоял на берегу, приобнимая озеро. Амрай шел к самому центру. Через ремесленные кварталы, через торговые площади, такие же, как в наземных городах, через узкие улочки и вычурные, тесаные из цельного камня ажурные мосты над теплыми ручьями, к дворцу. Дворец был тонок и прекрасен. С башнями и башенками, с ажурными окнами, весь в кружеве каменной резьбы, расцвеченной огоньками мхов. В момент, когда Амрай в очередной раз уцепился за руку Лала, чем-то недовольный, Лал спросил:

– Что не так?

– Где? – приостановился Амрай.

– Ты смотришь вперед и не видишь то, что ожидал увидеть, – растолковал Лал.

– Флаги, – сказал Амрай. – Я не вижу наших флагов. – И сжал руку Лала еще сильнее.

Им снова не пришлось представляться. Амрая словно всегда здесь ждали. Хоть и с удивлением, а иногда даже с испугом, будто увидели вернувшегося с того света мертвеца. И слуги дворца, и даже стража. Бросив Белую у ступеней, Амрай быстрыми шагами направлялся по хорошо известным ему переходам, по парадным лестницам, вверх и вверх. Вслед им и далеко вперед летел возбужденный шепот и перезвон увешанных колокольчиками церемониальных посохов. Золотые ажурные двери распахивались, расшитые драгоценностями шелковые одежды придворных шелестели при почтительных поклонах. Уже привычная для Лала обстановка, много дней наблюдаемая в Ман Мираре. Людей во дворце было не меньше, чем в самом Ман Мираре и, пожалуй, больше, чем они встретили в городе. Лал уже почти догадывался, куда они спешат, и почему все именно так, а не иначе.

Амрай ускорял и ускорял шаг. Последнюю дверь перед ним распахнуть не успели, и он, выпустив, наконец, руку Лала, открыл ее сам. Обе тяжелые створки настежь. Перед ними был сумрачный тронный зал. Внутри почти никого. Только старую очень худую женщину ведут навстречу Амраю две такие же древние фрейлины. По тому, как она стала ощупывать лицо, плечи и руки упавшего перед ней на колени Амрая, Лал понял, что женщина слепа.

Тронный зал понемногу заполнялся людьми, а, вместе с ними – шепотом и шорохом диковинных пышных одежд. Лал так и стоял в шаге от распахнутых дверей. В какой-то момент Амрай обернулся и протянул руку, приглашая его подойти. Лал приблизился. На колени опускаться не стал. По лицу Лала пробежали сухие пальцы, погладили по волосам, задержались на губах.

– У тебя очень красивая женщина, сын, – прошелестел едва слышный голос. – Береги ее. Надеюсь, у вас будут дети.

Лал накрыл их сомкнутые руки своей, а свободной ладонью крепко прижал голову Амрая к своему боку, чувствуя, что иначе тот сейчас в голос завоет.

Глава 21

* * *

История города Зерелат и семьи Амрая была незамысловата, как жестокая сказка, где все едят всех. Чуть зазевался – уже тебя проглотили. Три года назад, в холодное время умер его отец, а трое старших сыновей не поделили княжеский престол, и все в итоге были мертвы. Их дети тоже. Кто-то пал жертвой интриг и заговора, кого-то убили внешние враги, кого-то холод. Это был не очень подходящий период для уточнения прав на княжеский трон – время покоя Бездны. И без того было темно и сложно. Четвертый княжеский сын, не желая участвовать в семейных распрях и презирая обуявшую семью жажду первенства и власти, ушел наверх и в обещанный срок не вернулся. На его поиски дважды посылали людей, но тщетно. Холод затянулся. Год, два, три, почти четыре. Так долго, как на памяти живущих до этого не бывало. Только в летописях был описан холод длиной в пять лет, когда вымерло или ушло почти все подземное население. Бездна начала дышать всего двести дней назад. Город ожил. А княжеский дворец – нет. Возвращения Амрая не ждал здесь никто, он пропал для них еще шестнадцать лет назад, когда, не желая быть вечно младшим и безнадежно последним, сбежал с наянскими пещерниками. В тот год, когда Амрай пропал, в княжеской семье родился шестой ребенок. Дочь. Княгиня собиралась выдать ее замуж и так сохранить род. Неправильный, но единственно возможный, до сегодняшнего дня, для княжеского рода выход. Княжескому дому нужен был зрячий правитель. И нужны были наследники.

Информацию Лал почерпнул из разговоров за ужином. Во дворце говорили на языке Белого Энлена. Понять было можно, почти все слова похожи, а если покрутить браслет, то и для некоторых непохожих находился перевод. Некоторые придворные, узнав, что Лал из Таргена, переходили на таргский, но он звучал у них не намного понятнее энленского. Амрай сидел на княжеском месте очень прямо и с окаменевшим лицом. Дотрагивался до еды, но на самом деле ничего не ел и не пил. Потом их всей свитой проводили в спальню на отдых. Устроили длительную церемонию с раскланиванием и пожеланием доброй ночи. После которой Амрай сел на кровать, обрамленную пышным, покрытым перхотью от отмершего цветного мха балдахином, накрепко обхватил себя руками за плечи, совсем закрывшись от всего внешнего, едва ли ли не связавшись в узел, и уронил голову.

Оставлять его эмоциональное состояние на самоорганизацию было бы жестоко. Лал тронул Амрая за плечо.

– А умеешь ли ты просить помощи, князь Амрай? Или тебе это совсем-совсем запрещено? Но ведь тебе и врать запрещено, а ты все-таки врешь. Давай-ка, выкладывай все, что в голове, как на исповеди. Пока ты не пошел в исступлении биться о стену. Рассказывай все подряд, что думаешь, что чувствуешь. Просто проговори вслух. Может, хоть чем-то я смогу тебя поддержать.

– Безысходность, – не сразу отозвался Амрай бесцветным голосом. – Почему, отправляясь на войну, я оказываюсь дома и без возможности исправить непоправимое? Почему битва разума с идиотизмом обязательно заканчивается победой идиотизма? Почему я еду за славой, опасностью и подвигами, а оказываюсь монахом, с чужой женой и в пустой родительской спальне, которая теперь должна быть моей? Почему все умерли? Почему мы никогда не возвращаемся с тем, за чем ходили? Безысходность, Лалле. Полная.

– Безысходность – это просто твое чувство, Амрай. Сложное, но составленное из простых. Простые в нем – грусть, гнев и страх. Это не объективные обстоятельства, это только твои чувства. Нельзя давить их в себе и загонять внутрь, как ты привык. Отпусти их сейчас. Отдай. Где они тебя душат? Здесь? – раздвинув ворот кафтана, Лал положил ему ладони под ключицами. – Глубоко вдохни и медленно выдохни. Еще раз. Еще. Еще. Еще. Подними голову. Посмотри на меня. Отдай их мне. И отпускай себя сам. Поддайся мне сейчас. Я помогу. Я знаю, Амрай, что ты резкий. Из-за этого у тебя всегда синяки и царапины на самых чувствительных местах. Нельзя рваться в сторону от самого себя, это глупо. Нельзя биться головой о стену, это бессмысленно. Нельзя пытаться контролировать прошлое, ты его все равно не изменишь, его можно только принять, сложить в дорожную сумку и идти дальше. Подумай, что ты можешь сделать сейчас и в этом состоянии, чтобы жить не в безысходности. Чтобы появилась достойная тебя цель и радость от ее достижения. Не может быть так, чтобы совсем ничего нельзя было сделать и не к чему идти. Понял меня? Не понял? Все равно ложись и подумай. А завтра обсудим. – И легонько толкнул Амрая от себя в постель.

– А ты?

– Я тоже кое о чем подумаю.

– Извини, что я даже пытаться не стал. Я не смог... я никогда бы не смог ей сказать...

– Что ты монах, а я чужая жена?.. – закончил за него Лал.

– И что у меня контракт.

– Да и упал бы он в яму, этот твой контракт. Дело же не в нем. Какая разница, ты идешь со мной, или я иду с тобой. Мы идем вместе.

Амрай поднял голову:

– Сердишься? Я думал, мы просто пройдем мимо. Поздороваемся, погостим и отправимся дальше, по своим делам. А получилось видишь как...

– Не сержусь. Ложись, пожалуйста, спать.

– Спасибо, Лалле.

– Амрай...

Вопросительный взгляд.

– Признайся честно, Амрай, ты девственник?

Амрай удивился и отрицательно покачал головой.

– И сколько раз у тебя это было? Один?

– Два, – одними губами сказал Амрай, сбросил сапоги, стащил верхний кафтан и полез под одеяло.

Лал подошел к окну, закрытому каменной решеткой из резных цветов и трав. Сначала просто уцепился за нее руками, и долго стоял. Потом стукнулся об ажурный камень лбом. Раз, другой, третий. Без исступления, но с чувством. Между золотой дымкой и молочным озерным туманом лежал город. На нижней террасе дворца под звуки арфы и флейты пела девушка. Что-то непонятное, но очень красивое, грустное и нежное. Первая песня закончилась. Мелодия сменилась на яркую и агрессивную, слова зазвучали таргские, девичий голос стал злым. Песня была про героев и их бесконечную войну.

Лал оттолкнулся от решетки и, бесшумно шагая, стал мерить шагами комнату. Мелодия под окном опять сменилась. На этот раз на веселую. С песней про вино, которое во всем виновато, поэтому все грехи на нем, а не на тех, кто его пьет. Молодежь на террасе смеялась и танцевала. Пока Бездна дышала, нужно было пользоваться, радоваться жизни. Для печали еще настанет время.

Показная веселость теплого времени Лалу не нравилась. Ему было неспокойно. Как только он вырвался на свободу и приноровился идти неизвестно куда с Амраем вдвоем, в его жизни появились еще люди. Рассказали про гибель княжеских детей. Остановили во дворце, начали кланяться и смотреть с ожиданием. И с подозрением. Судя по рассказанным историям, здесь были богатые традиции по части доставить неприятности ближним. Застарелый запах этих самых неприятностей висел в воздухе. А безопасности – никакой, как в недоброй славы столичном Царском Городе, где чиновники заняты только сплетнями, а стража открыто дрыхнет прямо на порогах охраняемых покоев.

Лал стал осматривать спальню. Окно, тяжелая и скрипучая входная дверь, внутренняя дверь в купальню с мраморной ванной на когтистых лапах, темная гардеробная без окон и без мха, чтобы не съел ненароком драгоценные шелка и бархат. Парчовый полог кровати, решетчатые фонари со светящимися жуками внутри. Шахматные клетки скользкого мрамора на полу, орнамент из светящегося мха под потолком и выложенные им же гербы по центру стен. Отцовская опочивальня. Центр родового гнезда. Место, где делают наследников, и здесь же душат в постели правителей, будь оно неладно. В одном месте на стене легкие перья мха шевелятся, словно их тянет сквозняком. Лал дотронулся до сине-красно-золотого герба пальцами, пальцы провалились в слуховую решетку.

Он разыскал в свертке, брошенном в гардеробной, меч Амрая, зацепил ограничитель за язык горгульи на бронзовом столбе вешалки и сорвал проволоку вместе с пломбой. Вынул меч из ножен, завел руку с оружием за спину и, не издавая шума, вышел из спальни на пустую галерею. Проскользнул вдоль стены и вошел в предполагаемое помещение, куда мог вести слуховой ход. Светящихся мхов по стенам здесь не было. На низком столике горела двусветная лампа в мутном соляном колпаке, за окнами струился одинаковый для дня и ночи золотой полусвет. На стене, общей с княжеской спальней, слегка покачивался тонкий шелковый ковер кистями в пол. Лал угадал за ним движение человеческой фигуры и преградил путь к выходу лезвием меча, плашмя повернув его к человеку за ковром. Чтоб не зарезать поганца, пока не рассмотрит. Ну, вдруг там старая княгиня, мало ли... Хотя, зачем ей лампа. Секунд десять прошло в молчании и без движения. Потом тот, кто прятался, принял решение, с резким звоном выдернул из ножен свое оружие и выкатился из-под ковра. Мальчишка, на первый взгляд, лет шестнадцати-семнадцати. Со смазливым, но очень злым и самоуверенным личиком. Глаза не красные, прозрачно-голубые, волосы и кожа такие же белые, как у всех здесь, но на левом виске припудренное пигментное пятно с треть ладони – не полный альбинос. Пышная многослойная и многоскладчатая одежда расшита серебряными птичьими головами и стальными перьями по белому шелку. На Лала угрожающе наставлена изукрашенная самоцветами, посеребренная игрушка. Лал немного отступил и усмехнулся. Мальчик надменно выпятил нижнюю губу, быстро поднялся на ноги.

– Ты кто такой? – спросил Лал.

– А ты кто такой? – с вызовом отвечали ему.

Лал цокнул кончиком меча по самоцветной сабельке.

– Тебя воспитатели не учили, что привычка отвечать вопросом на вопрос – дурная? Повторяю вопрос: ты кто?

– Я – Избранник.

– Мило, – кивнул Лал. – И что же ты надеялся услышать из княжеской спальни, избранник?

– Что хотел – то все услышал.

– Ты совсем невежа. Отвечаешь вопросом на вопрос, подслушиваешь чужие разговоры. Пойдем-ка к князю, малыш. Разберемся.

Рука с игрушечной саблей угрожающе выпрямилась. Малыш был на голову выше Лала и шире его в плечах. Никакой опасности для себя он не чувствовал. В один прием Лал обезоружил юного избранника, чуть не отрезав тому пальцы. Носком сапога поддел выпавшую саблю, подкинул в воздух, поймал за гарду и почти под корень срубил дрянное лезвие. Приставил острие меча к яремной впадине нервно дернувшегося избранника и прочертил две полоски на бледной коже. Влево и вправо. Улыбнулся выбежавшей на воротник струйке крови.

– Так же сделаю с тобой, если хоть слово из услышанного твоими погаными ушками перетечет в твой поганый ротик и покинет его в виде слов. Кому угодно, все равно. Я сразу узнаю по глазам, мальчик, что ты проговорился. И – верь мне, я никогда не шучу, раздавая угрозы в качестве обещаний.

Бросил обезглавленную драгоценную гарду избраннику под ноги. Вернулся в спальню, окованными ножнами от меча заложил фигурные дверные ручки. Меч спрятал в изголовье так, чтоб не мешал спать, но можно было мгновенно выдернуть его из вороха перин. Немного подумал, вернулся к стене, каблуком выбил вместе с кусками штукатурки гипсовую решетку, закрывавшую отверстие, и затолкал в слуховой ход подушку.

* * *

Так называемым утром у служителей дворца были свои намерения и интересы. Они собирались восстановить дворцовые традиции и привести происходящее в княжеской спальне в соответствие с внутренними правилами и церемониальными установлениями. В самом значимом для себя моменте они столкнулись с интересами Лала. Вломиться в спальню, разбудить, умыть, одеть князя была их обязанность. Вломиться не получилось, вышел только грохот заклиненной двери. В несколько приступов, поскольку с первого раза никому почему-то не поверилось, что дверь на самом деле заперта изнутри.

– Это ты придумала? – вместо пожелания доброго утра спросил высунувшийся из подушек Амрай.

– Да. И не без оснований.

– Как я им это объясню?

–А как ты им объяснил, например, что спишь в одной постели со мной? Ты, кстати, спишь рядом со мной одетым. Это объяснить вообще невозможно.

На возмущенный взгляд Амрая, Лал добавил:

– Скажешь, что страдаешь подозрительностью, никому не доверяешь и, пока не обзаведешься настоящей собственной охраной, так и будет. Ты же не хочешь повторить судьбу собственных старших братьев.

Амрай стал подниматься, нашел меч.

– Это здесь зачем?

Лал рассказал о вчерашней встрече с избранником.

– Я считаю, что так безопаснее, – сказал он.

– Глупости, – отвечал Амрай, впрочем, не вполне уверенно. – Я у себя дома.

– Ты не был здесь шестнадцать лет. А мне вообще здесь не очень-то нравится. Слишком красиво и мирно, как в западне. Позволь заметить, что сфера безопасности – моя прямая специализация, я посвятил этому бОльшую часть жизни. Доверься профессиональному чутью: если непонятные люди начали следить за тобой с первого твоего шага, ничего хорошего тебе ожидать не следует. Не так тебе рады, как сходу бросились показывать. Вопрос, что было слышно, как понято через слуховое оконце и кому будет доложено, у нас тоже остается невыясненным. Я, конечно, пугнул щенка, но, кто знает, насколько серьезно он воспринял меня вместе с моими словами.

Окованные металлическом кружевом тяжелые двери сотрясла новая судорога от попытки кого-то с той стороны попасть на эту.

– Да прекратите ломиться, – крикнул Амрай и через Лала запустил в двери шитую тяжелыми золотыми нитями подушку. – Наверняка простое любопытство, – сказал он. – Никакого избранника мне не представили и такого человека, как ты описываешь, я среди челяди и приближенных не видел. Значит, он меня тоже. Может, опоздал к ужину, но решил познакомиться...

– Никогда не говори «наверняка» о чужих намерениях, пока не убедишься в них под пыткой, – посоветовал Лал. – И никого не оправдывай. Пусть они сами оправдываются. Там же, под пыткой.

Амрай лег обратно в подушки и заложил руки за голову.

– Что ты предлагаешь?

– Давай теперь я на тебя поработаю, эргр Амрай. Я могу организовать систему охраны и обеспечить твою безопасность гораздо лучше, чем твои мало понимающие в этом деле, а то и повязанные каким-нибудь заговором придворные дармоеды. Прими меры до того времени, когда мы с тобой оба убедимся, что тебе ничего не угрожает. А там спи хоть в открытой спальне, хоть совсем двери с петель сними, чтоб подслушивать и подсматривать всем опоздавшим к обеду и ужину было удобнее.

– Допустим. Четко и по пунктам: что ты собираешься делать?

– Первое – приобрести собственное оружие. Второе: хочу посмотреть, кто здесь чем занимается и на что способен. Ты теперь значимая персона, тебе нужны телохранители. Работу эту я люблю. А вот дворцовые церемонии ради самих церемоний я, знаешь ли, ненавижу. Третье: тебе полегчало после вчерашнего?

– Как ни странно, да.

– Я рад.

– Можно тебя попросить об одолжении? Не говори о себе «он». Пожалуйста. Говори «она». Иначе все вообще пойдет кувырком. Никто и так не понимает, кого я привел с собой. И не оговорись случайно, не назови меня «эргр» на людях. Я теперь князь. А ты – госпожа Лалле.

– Слушаюсь, ваша милость.

– Стесняюсь спросить, государыня: тебе-то зачем ввязываться в это?

– Как бы тебе объяснить, князь. Попробую, как ты любишь, по пунктам. Пункт первый: чтобы мне было чем заняться. У меня экзистенциальный кризис, если тебе это о чем-то говорит. А ты здесь влип... как я понимаю, на некоторое время. Пункт второй: ты и сам помог мне выбраться из очень серьезной передряги, я благодар... на. Пункт третий: хамить мне ты, с изменением твоего статуса, вряд ли перестанешь и, чтоб мне не обижаться, пусть у тебя будет формальный повод не кроить под мое восприятие твой великокняжеский характер. Все-таки мы не совсем партнеры и даже не любовники, взаимозависимость наша – до первого снега, которого здесь хоть сколько жди. Нужно как-то выстраивать иерархию, чтобы не цапаться из-за мелочей. Веди пока ты, я уступаю. Прикрою тебе спину.

– Я не совсем об этом. Ты серьезно согласна остаться со мной здесь, где тебе не очень нравится? Почему?

– Сложный вопрос, Амрай. Характер у тебя, конечно, поганый. Ты и правда князь, не то что какой-нибудь полукровка Дигон. Но. Пункт первый: мне с тобой, хоть ты и удивишься, довольно спокойно. У нас с тобой очень разные болевые точки, это удобно для командного взаимодействия, вместе в одну яму мы вряд ли рухнем. Пункт второй: мне внешне нравятся в тебе две вещи – твои чудесные белые ресницы и твои шрамы. Для меня этого вполне достаточно.

– Шрамы? – переспросил Амрай.

– Ну да, шрамы. Где ты их набрал так много?

Амрай поморщился:

– Ничего героического. Веревкой привязали за руки к седлу и протащили по камням вскачь.

– Кто? За что?

– Свои. Провинился. Отступил от контракта.

– Ну... да. Мог бы и соврать.

– Есть парочка настоящих, честно заработанных. Если нравится, как-нибудь потом покажу.

– У меня есть еще третий пункт, Амрай. Я не знаю, что мне нужно в Ренне, в который мы с тобой как будто бы идем. Цель «куда» меня не устраивает. Мне нужно, чтоб было «зачем». С этим пока трудности.

– В Ренне можно сдать мой контракт.

– Слушай, забери его себе, раз он тебя так мучает.

-- Ты немного не понимаешь. Контракт не принадлежит мне или тебе. Контракт принадлежит моему братству, ему же и оплачивается. Но последнего в семье или единственного сына они не забирают, не имеют права. Теперь они меня должны отпустить. Отдам контракт и разорву все отношения с братством. Все равно монах из меня никудышный. Я как проклятый – всегда возвращаюсь не с тем, за чем меня посылали. В братстве на меня уже тоже... удивляются. Так что нам все равно нужно в Ренн к первому снегу.

Глава 22

* * *

То, что за церемониальными поклонами скрывается дичайшая непочтительность, своеволие, отсутствие дисциплины и уважения, не оказалось для Лала открытием. В Таргене ситуация была получше, но общие черты прослеживались. Перед лицом государя и государыни кланялись в пол, становились на колени, заикались и трепетали. За спинами их рассказывали неприличные стишки и анекдоты, пошло шутили и ни во что не ставили ритуалы, которые сами же привыкли прилежно исполнять, и терялись, если соблюсти ритуал по каким-то причинам не удалось. При этом, собственно ритуалы играли скорее роль показухи, нежели имели некий дисциплинарный или сакральный смысл. Так было принято, так исполнялось.

Заниматься показухой Лалу и по его прошлой жизни было не привыкать. Правда, не хотелось начинать все с начала. Часа полтора он, как столичная модница, копался в гардеробе княжеской семьи, ничего не выбрал, все было или слишком пестрое, или слишком вышитое, или слишком длинное, или слишком широкое, или слишком пышное. Даже мужская одежда здесь была намного сложнее, чем у таргов, не говоря уже о женской. В итоге Лал так и остался в кое-как приведенном в порядок слугами таргском военном кафтане, простом, без отделки, темно-сером на черной подкладке. С не слишком аккуратно заштопанным рукавом он теперь сам напоминал себе князя Внутренней Области Нолара Дигона. Белье сменить удалось, и на том спасибо. И сапоги ему почистили. «Вызывающе скромно», – прокомментировал его выбор Амрай, снял с вешалки еще один кафтан, черный, бархатный, вышитый золотыми многоголовыми птицами, у которых глаза и когти были из рубинов, бросил служанке и велел перешить для госпожи. Сам Амрай величественно наряжаться умел и любил. Ему и было во что. Мода тут, судя по всему, не менялась лет двести. Особенно для показушных церемоний. В сундуках и шкафах накоплено было много.

Поход в дворцовую оружейню тоже ничего не дал. Старенький княжеский оружничий показывал бесполезные церемониальные мечи и легкие посеребренные сабли вроде той, что Лал сломал избраннику.

– А почему везде такой металл, дедушка? Плохой. И плохая работа. Красивая, но плохая, – спросил Лал, перебрав почти все, что имелось в наличии. – У вас разве нет хороших кузнецов?

– Хорошие кузнецы живут в Зан-Заяле, ремесленном городе на другом берегу озера, а Зерелат город княжеский, – развел руками старичок. – У меня остались хорошие боевые алебарды, а клинки, если и были, их давно взял кто-нибудь. Новых мы не заказываем. Нам вроде как незачем. Для чего они? Кто на нас нападет? Наверх с ними ходить? Лишнее искушение. Мы подземные жители, нам лучше сидеть у себя в пещерах.

– То есть, встретить тут нормально вооруженных людей у меня шанс есть, – усмехнулся Лал.

– Сходи в город, дочка, – посоветовал оружничий. – В первой береговой линии, прямо у воды, стоит лавка Трехглазого Тоба. Может, он что подберет.

Лавку Трехглазого Тоба пришлось отложить на другой раз. В оружейне на лавочке сидел серьезный мальчик лет десяти-одиннадцати и мягкой замшей полировал одну из парадных сабель.

– Как зовут? – спросил Лал.

– Занзагай.

– Можно просто Гай?

– Лучше просто Занза.

– Понимаешь по-таргски?

– В школе учил.

– Пройдешься со мной?

– Если дедушка отпустит.

– Иди, – махнул рукой оружничий. – Может, к какому полезному делу пристроишься. Не все же тут торчать и пыль нюхать.

– Ты красивая, – сделал ловкий ход Занзагай, едва они вышли из оружейни. И тут же, в полной уверенности, что купил госпожу на комплимент, бросился удовлетворять свое любопытство, все время забегая вперед Лала: – Только ты очень грустная. Тебе кто-то испортил настроение?

– Я сама себе испортила настроение еще два месяца назад, не обращай внимания.

– Ты пришла в город с князем?

– Да.

– Ты его наложница?

– Я его телохранитель.

– Тогда почему ты сейчас не с ним?

– Он разговаривает со своей матерью. Не думаю, что ему угрожает там опасность.

– Откуда ты родом?

– Очень издалека, ты не знаешь таких мест.

– Я все знаю, я учился.

– С острова Бо.

– Это в архипелаге Ходжер, – со знающим видом сказал Занзагай. – Ты ходжерка?

– Почти.

– А как тебя зовут?

– Госпожа Лалле. И, будь добр, обращайся ко мне почтительно. Хотя бы на людях. И не задавай столько вопросов сразу, это невежливо. Похоже на допрос.

– Хорошо, – согласился Занзагай. – А куда мы идем?

Лал посмотрел на него внимательно:

– Мы идем взглянуть на дворцовую стражу. Так ли она хороша, как сама про себя думает.

– Совсем нехороша.

– Это твое собственное мнение?

– Дедушка так говорит. Он разбирается.

– Что еще говорит твой дедушка?

– Что дворцом должен руководить мужчина. И княжеским городом должен руководить мужчина. А не старая княжна и не молодая, даже если выйдет за избранника замуж. Говорит, что женщины всех распустили.

– Наверное, твой дедушка прав.

Занзагай важно покивал:

– Он мудрый.

Заранее переданную от Лала просьбу не выполнили. В фехтовальном зале было два человека, оба не из стражи. Один с метлой, второй с ведром и тряпкой – скребли и отмывали что-то нехорошее в углу. Лал прошел вдоль стеллажей с тренировочным оружием, дотрагиваясь до потертых рукоятей, взял подержать короткие парные мечи, поставил обратно. Его заинтересовал зарешеченный металлический шкаф, в котором хранилось настоящее оружие. Он тряхнул тяжелую дверцу. Шкаф был заперт. Собственно, не шкаф, а сейф. Что внутри – смотри, а трогать не смей.

– Кто позволил вам здесь шарить? – резкий, каркающий, недовольный голос.

– Князь Ордеш Амрай позволил, – спокойно отвечал Лал. – А кто вы такой, чтобы мне запрещать?

– Я здесь хозяин и командир, подотчетные мне вещи позволительно трогать только с моего разрешения. Любому. – К центру тренировочного зала шел сухопарый человек среднего роста и среднего возраста. В дверях маячила пара красавчиков в одинаковых полированных кирасах. Дворцовая стража наконец-то подтягивалась на назначенную встречу.

– Вы, как я понимаю, главный наставник княжеской стражи? – поинтересовался Лал.

– Госпожа Лалле ищет себе меч, – встрял Занзагай, хвостиком следовавший за Лалом.

– Княжеская подстилка запросила себе меч, – картинно удивился наставник. – Дайте ей жестяной с кистями для танцев. Пусть за ужином станцует на столе, развлечет нашего нового князя, а то он чересчур серьезен.

– Постой здесь, – сказал Лал Занзагаю.

Подошел к поломойщику, открывшему рот от избытка внимания, и забрал у того из рук мокрую тряпку. Отжал ее, свернул в жгут и сложил пополам. Вышел на центр зала, где стоял наставник стражи. Демонстративно оглядел спрятанный в ножны прямой меч наставника. И, неожиданно для того, хлестнул его по щеке дурно пахнущей тряпкой.

– Что за... – начал было наставник и получил по лицу тряпкой еще раз.

– Добавить? – спросил Лал. – Или воспользуетесь шансом сохранить достоинство, извиниться и поговорить по-хорошему? Дважды предлагать не буду.

Грозно нахмурившись, наставник шагнул на Лала с намерением перехватить руку с тряпкой. Получил тряпку на шею и залом на плечо. Теперь Лал стоял у него за спиной.

– Берите оружие.

– Я не стану драться с бабой!

– Да ладно. – Лал вложил максимум тепла и обаяния в голос. – С мечом против ссаной тряпки – неужели страшно?

Лал отпустил наставнику руку, но дал пинка под зад. Наставник грохнулся на колени и локти. В дверях гоготнули. Там прекрасно понимали, что идет борьба за авторитет и на помощь ни Лалу, ни своему учителю никто не спешил. Видать, не сильно он был любим, этот учитель.

– Подол себе в рот запихай, юбка, – спокойно и громко сказал Лал. – Или язык откуси. Кто здесь баба – я или ты? Бери оружие! Покажи мне, чему ты их учишь!

Наставник колебался. Пунцовый от гнева и обиды, которую нельзя было ни проглотить, ни выплюнуть, поднялся, стоял перед Лалом и слегка покачивался назад-вперед, положив руку на рукоять меча. Лал, дразнясь, слегка махнул на него тряпкой. С сухим шелестом пошел из ножен меч, но до того, как был применен к делу, оказался захлестнут тряпкой вместе с рукой, а через полсекунды снова с шеей. Дистанции нет, удар локтем под ребра, удар локтем в сразу подставленное основание шеи, и вот наставник лежит, а край тряпки у него во рту.

– Забыл предупредить тебя, Мовэр, чтоб ты ее не злил, – сверху, с идущей над залом балюстрады раздался голос Амрая. – Она опасна. Извинитесь друг перед другом. Вражды между вами я своем дворце не потерплю.

Лал послушно освободил наставника от тряпки, протянул тому руку, чтобы помочь встать. Его помощью пользоваться не стали. Но самостоятельно поднявшийся Мовэр нехорошо покачнулся и Лал подхватил его под локоть.

– У меня не было цели вас обижать и унижать, – сказал Лал. – Вы сами выбрали способ знакомства. Что за слова про княжескую подстилку? Я самодостаточный человек. Хожу, сижу и лежу там, где считаю нужным. Сегодня вас просили просто собрать людей, а не выступать с саботажем и оскорблениями. Я не делю и не стану делить с вами ваше место. Но с этого дня я буду проверять вашу работу. Ничего личного, господин Мовэр. Только служба. Только интересы княжеского дома.

Наставник Мовэр молча отмахнулся, высвободил из рук Лала свой локоть и, пошатываясь и держась за левую сторону груди, побрел прочь.

– Нужно сказать тебе кое-что, – вечером в спальне сообщил Амрай. – Чтобы меня не стали принуждать выбрать себе жену из моего города или откуда-нибудь из Заозерья, нам нужно дать понять людям, что между нами что-то есть. Чтобы это не выглядело, будто я только командую, а ты только исполняешь.

– Ты озадачил меня, князь. Сколько раз мне приходилось скрывать на людях, что у меня с кем-то что-то есть, но еще ни разу не было необходимости показывать, что что-то есть при том, что ничего на самом деле нет.

– Усердствовать не надо, – покачал головой Амрай. – Я и сам к таким вещам не привык... Нашим сплетникам нужен только намек, остальное додумают и приукрасят сами. Это же нетрудно?

Лал пожал плечами:

– Хорошо. Если сплетникам недостаточно того, что мы спим в одной постели, я сделаю, как ты просишь.

– Знаешь, а ты напугала меня. Я теперь тоже чувствую себя неуютно. Как будто кто-то все время в спину смотрит и ждет... не знаю, чего ждет.

Они легли спать. Каждый на своей половине огромной кровати.

* * *

– У меня к тебе необычная просьба, Маленький Ли, – пасмурным утром сказал кир Хагиннор Джел, вызвав Ли в бывший государев кабинет. – Видимо, сегодня мне понадобится от тебя не такая простая помощь, как раньше.

– Я вас слушаю, кир Хагиннор.

– Фай Ли говорил при мне про ваших экспедиционных психологов. Будто они могут помочь человеку, когда он плохо себя чувствует и неправильно себя ведет. Мне нужен кто-то, кто скажет умные и полезные слова. Я сам не справляюсь. Ты же тоже из них?

– Неофициально, – то, куда повернул разговор, Маленькому Ли не вполне понравилось.

– Но ты можешь поговорить так, чтобы это помогло?

– С кем? – настороженно спросил Ли.

– Пойдем со мной, я провожу.

Что было ответить киру Хагиннору? «Я боюсь»? «Вы слишком на меня полагаетесь»? «Я не настолько хорош и умен, как заставил вас поверить»? «Мне тоже бывает плохо, и я не в состоянии помогать вашему сыну, потому что тогда вскоре придется помогать мне самому»?..

Ли поплелся следом, кусая сухие губы. С неба за поднятый воротник черной ходжерской одежды противно капала вода. Кир Хагиннор вел его через сады и конюшни, в самый дальний угол за хозяйственными постройками Ман Мирара. Там ходжерский владыка прошел сквозь иллюзорную стену, внешне похожую на кучу мокрого песка. Наверное, Ли оказался первым из таю, кто наконец-то увидел часть технического ресурса Хранителей с Та-Билана. Типичная, графитового цвета «тарелочка», как рисуют на Тай в хрестоматиях. Никогда не видели, но рисуют верно. Может быть, она старше Ли тысячи на две лет, а, может быть, совсем новая. Возраста у такой техники нет. Управление то ли на сенсорах, то ли на имплантах «хозяина». В атмосфере раз в пять-семь быстрее аналогичного транспорта таю. Или, может быть, кир Хагиннор сильно торопился, потому что за океан они долетели меньше, чем за час. Шли на хорошей высоте, за облачностью почти не было видно – где над землей, а где над океанскими водами. За океаном снизились, прошли сквозь облачный слой, камнем упали вниз и внезапно закачались в мягких лапах приемного порта в огромном комплексе, от пустоты и размеров которого у Ли закружилась голова. Водил свою посудину кир Хагиннор лихо, некоторое время у Ли ушло на то, чтобы привести в порядок вестибулярный аппарат.

– Пойдем, пойдем, – толкал его в спину ходжерец. – Потом поозираешься, сначала работа.

Гравитационные лифты, лепестковые мембраны межуровневых шлюзов. Пустые коридоры, овальные в сечении, бледное люминофорное покрытие стен, не то грязно-белых, не то светло-серых. Святая святых – командный зал. И, между прочим, ничего криминального: ни вина, ни нервно истощенного полутрупа с черными кругами на пол лица, ни порезанных вен или намыленной веревки. Человек работает. Почти на весь периметр развернуты какие-то чертежи, расчеты, трехмерные схемы, объемные карты с цепочками действующих вулканов. Кажется, сейсмология. Возможно, что Бенеруф.

– Иди, – снова подтолкнул Ли в плечо кир Хагиннор. – Я уже отчаялся.

Ли сделал первый в своей жизни осознанный шаг навстречу к человеку, из-за которого пошла под хвост вся его прежняя жизнь. Может быть, он и сам был виноват, неудачно поглядел на государя Аджаннара тогда в первый раз, в беседке в Царском Городе. Так неудачно поглядел, что запомнил навсегда. В любом случае, ни страдать самому, ни сострадать другому сейчас было нельзя. Следовало собраться и поверить в себя. И, может быть, использовать свой единственный шанс, которые ему внезапно вручил кир Хагиннор. Или хотя бы просто сделать работу, которую от него требуют. В силу своего личного заинтересованного отношения...

К киру Хагиннору Ли вышел через шесть часов.

– Я останусь здесь, – сказал он. – Если вам важен результат, а не просто частичное купирование симптомов, оставьте нас дня на три-четыре. Я найду способ сообщить, чтобы вы меня забрали. Или вернусь сам. То, что мы должны доделать у вас дома, мы доделаем. Просто немного отложим.

– Смотри, не перемудри, Маленький Ли.

– Делаю, как умею.

– Делай.

* * *

Кир Хагиннор все равно не понял бы, чем они занимались. Никаких умных слов, которые от него ждал ходжерский владыка, Маленький Ли не произносил. По крайней мере, в той части работы, которая была именно работой. Полезных слов с обеих сторон было сказано много, но кто обещал, что полезные слова будут звучать умно? Полезные слова были некрасивые, странные, похожие на бред, если оценивать их вне контекста. Изнутри они были необходимы. Подслушивать и подсматривать можно было разве что подготовительный этап, когда дается согласие на работу, обсуждается, какие действия, зачем и с какой целью будут произведены, и оговаривается желаемый результат. Пока выстраивается рабочий альянс. Потом лучше без свидетелей.

«Путь назад», в отличие от гипнотических техник, не совсем тот метод, который годится для ярмарки и посторонних зрителей. Особенно на этапе, когда вербализация соматоструктур переходит в фазу адекватных эквивалентов. Это бывает слишком необычно. Когда из человека вытягивают спеленавшую его паутину или разбивают внутренние камни, бывает и страшно. И так раз за разом, путь назад нужно проходить не единожды. Пока не исчезнет последняя песчинка от камня, последняя нитка от паутины, последний крючок привязки, до восстановления исходного состояния.

Этап, когда подобное лечится подобным, когда результаты манипуляций нужно выкручивать из пациента, как из безвольной шарнирной куклы, на полу, через руки, ноги, шею, челюсть, тоже вряд ли кому-то доставил бы удовольствие. Последнее вообще шло сложно. Пациент сначала пытался делать за Ли его работу, двигать себя самостоятельно. Не позволял даже прощупать границы, в которых существует, не говоря уже о том, чтобы их сместить. Не мог расслабиться, доверить себя вести, собой манипулировать. Вместо отдыха и физической свободы занятие приносило одно мучение. Впрочем, что говорить. Ни один человек в здравом уме не станет доверять свое тело почти первому встречному, и, тем более, не позволит двигать свои границы. Но на то оно и искусство, чтобы перейти за эту грань.

Ли запретил с собой разговаривать в любое время, кроме работы. Не улыбался, любая мимика, кроме той, что отвечает за глаза, была нежелательна. Не одобрял и не порицал ничего из происходящего. Ничему не удивлялся. Молча ел недосоленную углеводно-белковую кашу с ясно ощутимой на вкус витаминной добавкой, пил общий на тысячи миров синтетический кофе. Не смотрел по сторонам и не интересовался ничем из технического арсенала Крепости. Настолько погрузил себя в рабочий процесс, что мимолетное «не так» относительно внешности пациента сформулировал для себя только на вторые сутки – тот отрезал себе волосы чуть короче, чем по плечи. Прощай, таргская погребальная коса. Зато стал похож на человека, а не на государя.

После завтрака они шли в командный зал, сначала разговаривали, потом садились на пол.

К третьему дню работы Ли очень устал и начал уже думать, что с первого захода результата не добьется. Экзаменом он выставил очень простое, казалось бы, испытание – ровно минуту выдержать его взгляд глаза в глаза. Пациент снисходительно усмехнулся, когда ему предложили такое условие. Это ему-то, умеющему собственным взглядом испепелить чиновника высшего ранга или превратить подзаборное ничтожество в птицу небесного полета. Но в первый вечер он едва выдержал тридцать секунд. По итогам второго дня получилось лучше – сорок три. На третий день после звонка таймера можно было сосчитать еще до трех прежде, чем он закрыл глаза. Не отвел их нервно, как в два предыдущих раза, а просто закрыл.

Ли прижал пальцем правую ноздрю, из которой капнула кровь, и отступил назад. Он вложился в то, что делал, весь, без остатка. Работа по возврату к нулевой отметке была завершена.

– Вам нужно в Столицу, – сказал он. – Вас ждут дела и ждет ваш отец. И меня тоже ждут дела и ждет с отчетом ваш отец.

Внезапно Ли настигла награда, о которой он не позволял себе даже думать. Государь Аджаннар взял его за плечи, подвинул чуть ближе к себе и снова заглянул в глаза.

– У тебя невероятный взгляд, Маленький Ли, – сказал он. – У людей таких глаз не бывает. Но тебе можно, ты волшебник. Летим прямо сейчас на Ишуллан? Кир Хагиннор потерпит. Я сам ему потом все объясню.

Глава 23

* * *

Над Зан-Заялом, Городом-За-Озером, сверкала небесная линза. От этого там по-настоящему сменялись день, ночь, а также светило солнце, лил дождь и падал снег. Через линзу летали перелетные птицы, по появлению которых, говорят, можно было определить наступление и продолжительность теплого времени. Из-за линзы в Зан-Заяле было холоднее в теплое время. Зато теплее в холодное. Благодаря движению теплого и холодного воздуха над прибрежными водами, на лодках возможно было ставить парус. Линза позволяла жителям Зан-Заяла заниматься рудным, кузнечным и гончарным делом. Дым, пыль и ядовитые газы не стелились по пещерам, теплый воздух уносил их вверх. Линза была выходом на поверхность. Никуда с поверхности не ведущим, так как окружена была сложнопроходимыми лесистыми горами, но в горах в поверхностных месторождениях добывали руду, там же по склонам рубили лес, который сбрасывали сверху в озеро, крючили, сушили и пускали в строительство или преобразовывали в уголь для промышленных печей. Вдоль берега в тех местах, где есть течение, стояли ряды водоналивных колес, подающих в меха для ваграночных печей воздух. Дальше от берега располагались гончарные и черепичные печи, прядильные и ткацкие мануфактуры, где из пещерного сонного волоса делали ткани, не уступающие южным шелкам, а также красильни, мыловарни, ювелирные и стекольные мастерские. В городе был Ремесленный Университет и астрономическая башня. И в густонаселенном Зан-Заяле красноглазые жили пополам с неальбиносами.

Большая княжеская лодка долго лавировала между рыборазводных садков, занимавших огромную площадь на подступах к городу. Наконец, прорезав большую стаю гусей и севших на воду чаек, она пришвартовалась у купеческого причала. Гостей с княжеского берега никто здесь не встречал. Сгрузили лошадей, вывели их с деревянного настила на каменную пристань. На встречу ехали впятером: Амрай, Лал, советник княжеского дома господин Бусен и двое крепких ребят, выделенных в телохранители из общей стражи, внимательно разделенной Лалом на личную охрану и дворцовую гвардию. Главной целью их поездки, помимо чисто церемониального визита в ратушу, был Железный Замок. Дом хозяина Зан-Заяла, в последние двенадцать лет скупившего большинство городских производств и превратившего внутреннюю торговлю древесиной и и внешнюю торговлю металлом и сделанным из металла оружием в монополию. Это его люди ходили наверх, добывать в склонах гор металлическую руду и дерево, он сам когда-то был среди них. Снаряженные им караваны вывозили откованное оружие и металлическую утварь в Савр-Шаддат, а бледные пещерные шелка в Ренн. Раньше торговля пещерным шелком принадлежала княжескому дому, но в холодное время положение изменилось. Сейчас из всех источников дохода князьям Зерелата остались только самоцветные прииски в глубоких пещерах, и те сейчас стояли без дела, поскольку не было людей, чтобы на них работать. Все остальное в окрестных пещерах и снаружи принадлежало либо самому господину Таатану, либо нескольким другим более мелким промышленникам из Зан-Заяла.

В Зан-Заяле было тесно. Мостовые широкие, но двигаться по ним сложно, много людей и много влекомых людьми повозок. Здесь, впервые в пещерах, Лал увидел калек и попрошаек. Воздух был тяжелый, мутный, озерный туман в нем смешивался с дымами плавилен и кузниц. И лишь когда они проехали наискосок весь город, поднялись относительно уровня крыш жилых и промышленных кварталов, и туман осел внизу, Лалу на лицо лег падавший сверху призрачный солнечный свет. Ближе к линзе было светлее и чище, но холодно даже в черном двухслойном кафтане.

– Этот живоглот живет здесь, – сказал советник Бусен, показывая на ворота, крепленые к двум толстым чугунным столбам.

За воротами стоял дом под железной вычурной кровлей, приподнятой по углам. Литые чугунные зверьки лепились по водостокам и балкам, выглядывали из мелких слуховых окошек, вились вокруг колонн и даже сидели на ветках чахлых садовых деревьев. Рожицы у всех зверьков были разные и изображали весь спектр возможных эмоций от крайней радости до глубокого разочарования. Для въезда гостей парадные ворота открывать не стали, ограничились калиткой.

– Я не понял, ваша милость. «Князь Зерелата» для него звучит как шутка, что ли? Или он считает себя хозяином и нашего города тоже? – с искренним недоумением проговорил Бусен.

Амрай сделал вид, что не заметил показного неуважения.

В кабинет, где хозяин должен был их принять, сначала вошли Лал с Бусеном. Лал оценить обстановку и для церемониального парного поклона, Бусен – доложить о своем повелителе.

Господин Таатан оказался не красноглазым и даже не таким выцветшим человеком, как серые савры или подгорные жители. Волосы у него были темные, глаза карие, поэтому они с Лалом некоторое время странно смотрели друг на друга, пытаясь выделить во внешности неожиданно похожего человека еще что-то знакомое. Но знакомого, разумеется, ни тот, ни другой не нашел. Господин Таатан был высок и грузен. Одет, в противовес разряженному в жемчужно-серые шелка Амраю, довольно просто, в коричневый суконный кафтан без складок, без фальшивых рукавов, без вышивки и без показного края нижней рубашки, по придворным правилам на два пальца выступающего вышитой каймой из-под верхней одежды.

Бусен доложил, как положено, дверь открылась еще раз. Амрай шагнул через порог, Лал с Бусеном синхронно склонились, а господин Таатан вдруг изменился в лице и едва слышно ахнул: «Жив?..» – но поспешно склонился тоже, пряча на лице не то досаду, не то какое-то более сложное чувство, под стать своим чугунным зверькам.

Кое-какие церемонии соблюдались и здесь. Князю было поставлено кресло на возвышении. Лал встал за спинкой справа и несанкционированно положил Амраю руку на плечо. Бусен был слева и держал в руках документы по недоплаченной княжеской и военной десятине Зан-Заяла и по сомнительной сделке с шелковой мануфактурой и вышивальными мастерскими.

Несмотря на то, что начало разговора для господина Таатана не задалось, благодаря одному только виду Амрая, торговец возражал князю довольно уверенно и дерзко. Сгрести он под себя все сгреб, но платить по старым долгам, как своим, так и приобретенным вместе с новой собственностью, не желал. Между тем, некоторые мастерские были выкуплены им за бесценок именно с условием, что задержанную из-за холода десятину он уплатит, как только придет тепло.

– Я строю мануфактуры, я даю людям возможность выжить во время холода, – говорил он. – А что делаете вы в княжеском дворце? Заставляете подносить вам сахарные цветы на серебряном блюдечке? Из вас такие же правители, как из него мой секретарь, – господин Таатан указал на диковинную белую птицу в серебряной клетке. – Вроде, вы есть. Вроде, по сторонам посматриваете. А толку от вас никакого, только пыль и шум. Это Зан-Заял платит вам деньги на содержание ваших дворцов и челяди. Свои караваны и свой товар мы охраняем сами, деньги зарабатываем честно, в вашей помощи не нуждаемся. Ваш город паразитирует на моем. Мы вас кормим и холим. Просветите меня, князь: мне кажется, что зря, или я ошибаюсь?

Претензии высказывал Бусен, Таатан отвечал, обращаясь к Амраю, но сам Амрай до поры до времени в разговор не вступал. Выслушивал доводы с каменным лицом и только по тому, как под рукой Лала время от времени напрягалось его плечо, можно было понять, что торговец серьезно треплет ему нервы. В конце концов Амрай сказал:

– Что вы будете делать, господин Таатан, вы и весь «ваш» город, если Бездна откроется? Полезете наверх, цепляясь друг другу за ноги? Крылатые достанут вас и наверху. Ни коридорным, ни галерейным ярусом вам отсюда не уйти. Везде из Бездны есть выходы. Вам же наверняка рассказывали в детстве, как это бывает. И кто вы без княжеских детей? Что вы сможете сделать против? Вы должны радоваться, что в Зерелате появился князь, благодарить Небо, что у вас теперь есть защита, и благодарить Бездну, что она до сих пор молчала.

– Через сколько лет это произойдет? И произойдет ли? Вот именно, я слышал об этом в детстве. Может быть, это вовсе только сказки.

– Вы не жили в Зерелате, Таатан. Поэтому думаете, что про Бездну – это сказки. Но если не будет Зерелата, не будет в Зерелате княжеского дворца, однажды не будет и вас здесь. Приезжайте на наш берег. Я отведу вас на край. Я покажу, для чего в Зерелате князь. Я говорю серьезно. Чтобы вы осознали необходимость платить княжескую дань, благодарить за защиту и не думать, будто все это сказки, а вы все-все-все можете сами.

Потом, когда возвращались на лодке в Зерелат, Амрай с Бусеном сидели на корме, ели купленные перед отплытием пирожки с озерными грибами и разбирали документы на те, по которым удалось начать переговоры и те, по которым ничего не удалось. Подмерзший Лал скользких грибов не ел, завернулся в край широкого плаща Амрая, грелся у него под боком и внимательно слушал. Княжескому городу отчаянно не хватало средств. Не только на роскошь, но и просто свести концы с концами. В итоге разговора Амрай сказал:

– Я Таатана не знаю, никогда не видел, и он меня тоже. Как он мог меня узнать? Как мог удивиться, что я жив? Никак. А с кем он мог меня перепутать?

– С твоим братом, – Лал впервые за весь день вступил в разговор о чем-то дельном, по большей части, правда, от того, что, узнав про линзу, браслет свой оставил в Зерелате.

– С тем единственным братом, про которого наверняка не знает, мертв ли он? – предположил Бусен.

– Совершенно верно, – кивнул Амрай. – И почему так пугаться? Только потому, что не хочется доплачивать реальную цену за шелковые мануфактуры или вернуть их нам, признав грабительскую сделку незаконной? Или призраки из его совести за ним приходят не в первый раз?..

* * *

– То, что между нами есть какие-то отношения, кроме чисто рабочих, никто не должен знать, – твердо определил Маленький Ли в тот вечер, когда они вдвоем с государем возвращались в Столицу.

– Ли, я император Тарген Тау Тарсис. Я могу защитить тебя от любой опасности и от любого дурного взгляда.

– Помимо Тарген Тау Тарсис есть еще наши, – поморщился Ли. – И кир Хагиннор. Если пойдут слухи, мне будет сложно доделать начатое. Чуть попозже – может быть. Но не сейчас.

– Как пожелаешь. Надеюсь, ты не сбежишь от меня, как делали все ваши до этого.

Ли прижал императору палец к губам.

– Я не «все», – сказал он. – Наши тоже бывают разные. Ты знаешь ответ, почему таю? Ты спрашивал себя об этом – почему все время таю? Почему не кто-нибудь с Та Билана?

– Потому что кроме меня и вас здесь никого нет оттуда, – государь показал на звездное небо. – Это иррациональное объяснение? Или сойдет?

– А как же кир Хагиннор? Он же твой отец.

– Биологически он мне не отец. Хотя на самом деле намного больше, чем отец. Мне вообще-то стыдно, как в детстве, что я его подвожу.

– Откуда он?

– Он? Он родился здесь, на Ходжере. Это мы с тобой модификанты, принадлежим к искусственно созданным расам. Для меня это важно. Как для тебя, не знаю. Я здесь очень давно один, а вас много, вам не с чем сравнивать мой опыт.

– Ладно, – сказал Маленький Ли. – Ни о чем больше не спрашиваю. Потом расскажешь сам.

– Расскажу. Если ты ко мне вернешься.

– Вернусь, обещаю. Но меня может не быть достаточно долго. Не смотри так. Правда вернусь. Я не эти верхние свиристели с орбитальных баз, которых ты вытаскивал из неприятностей только для того, чтобы они над тобой поиздевались. Я другой.

– А что будет, когда ваши соберутся домой?

– Все не соберутся. Ты даже не представляешь, сколько их здесь останется. Тебе не будет одиноко.

– Ты полетишь с ними?

Ли хитро прищурил глаза.

– Посмотрим. Не хочу загадывать вперед. Еще раз прошу тебя – не смотри на меня так. Тебе нужно пробовать самому выходить за границы привычных ощущений. Дело не в одиночестве. То, что с тобой происходит, называется «феромонный приворот». Ты начинаешь вести себя странно, начинаешь не узнавать себя, начинаешь зависеть от простого взгляда, от поворота головы, от ничего не значащих слов. У вас, полулюдей, от нашего присутствия крышу рвет – только держись. Что самое скверное – с нами из-за вас это тоже бывает. Мы притягиваемся сильнее, чем между собой. Ты еще и такой же лабораторный, как мы. Если у нас есть пересечение хоть по одной из линий в исходном материале, сам понимаешь, это дополнительно отягощает положение. Такую зависимость нужно либо закреплять, становиться стабильной парой и учиться управлять собой рядом с любым из нас. Либо строго дозировать, чтобы привыкание было постепенным и не повлекло за собой психического срыва и какой-нибудь новой проигранной войны. Поэтому сейчас мы с тобой расстанемся.

Государь опустил взгляд.

– Кир Хагиннор сильно зол на меня?

– Не думаю, – улыбнулся Ли. – Кто умеет понимать людей, тот редко на них сердится. Выволочка будет. Проигранную войну списали на тебя, и волосы ты отрезал, и, видишь ли, царевич Ша велел получше натереть паркет в тронном зале, чтобы церемонии проходили веселее. Чтобы придать застывшим дворцовым традициям немного бодрости и движения. Говорят, дедушка пару раз падал и чудом себе ничего не сломал. И он очень переживает за тебя. Я даже думал, ты ему родной.

* * *

Младшая сестра Амрая была горбата. С ангельски прекрасным личиком и перекошенной на правую сторону уродливой фигурой, нога справа короче левой, а рука наоборот, длиннее. Несмотря на это, в компании собранных для ее развлечения подростков она была вожаком и заводилой. Везде во дворце у нее были глаза и уши, а если надо – и быстрые ноги для передачи записок. Столкнувшись с так называемым избранником, которые у молодой княжны менялись каждые три-четыре месяца, Лал встретился с одним из проявлений ее интереса. Занзагай еще был слишком мал, чтобы попасть в компанию «молодых господ», но знал о них самих и их забавах все, что можно было знать и все, что в его возрасте пока нельзя. Контракт Лал всегда носил за пазухой. Где Амрай прятал тамгу, ему было неизвестно, но то, что в походных вещах рылись, его ничуть не удивило.

Показывать перед наблюдающей публикой какие-то чувства к Амраю Лалу было крайне сложно. На людях Амрай был неприступен. В спальне неразговорчив. Пришли – заперлись – разделись до белья – спать. Финансовая яма, в которой княжеский двор существовал последние год-полтора не добавила новому князю ни радости, ни спокойствия. Торговля с поверхностью давно стала бесконтрольной. Чем именно и в каких объемах торгуют заозерные купцы, не знали даже градоначальники в самом Зан-Заяле. Не смогли Амраю объяснить. Или же не захотели.

– Если нас поймают на пьяном грибе, как какую-нибудь разбойничью вольную общину, которая не знает над собой ни правды закона, ни силы княжеских договоров, это будет не только позор, но и крах той торговли, что уже существует, – говорил Амрай своим советникам, собрав их за длинным столом в отцовском кабинете. – В Савр-Шаддате идет война, спрос на оружие некоторое время будет оставаться высоким, но оружие только пятая часть в общем экспорте. До выхода на населенную поверхность в Эн-Лэн-Лене нам далеко, торговые позиции были завоеваны с большим трудом, а потерять их очень легко. Кто поручится мне за порядок в Зан-Заяле, за соблюдение торговых договоров, если даже ближайший договор с княжеским домом Таатан и ему подобные из заозерья не соблюдают? Не все на свете продается и покупается. То, что Бездна не открывалась много лет, несмотря на долгий холод, чистое везение. Которое в любой момент может прекратиться. Зан-Заял о княжеском городе не думает, но мы, Город-Над-Бездной, не можем не думать о людях в Зан-Заяле.

Лал уже привычно для всех стоял у Амрая за спиной, держал руку у него на плече и изучал лица присутствующих. Кто в какой момент прячет взгляд, у кого беспокойно барабанят пальцы, кто ерзает, оборачивается без нужды, и при каких словесных маркерах все это происходит. Верных людей от тех, у кого собственные интересы и тайны, он при дворе почти всех отделил и запомнил. В верные люди у него попал, в том числе, Мовэр. Наставник княжеской стражи и во второй раз тоже отказался драться с Лалом. И в третий.

– Вы женщина князя, сказал он. – Моя техника предполагает, что в поединке я могу ударить вас ногой в живот. Я не имею права так делать, вдруг вы...

– Никакого «вдруг» нет, – отвечал Лал. – Моя техника предполагает, что я могу ударить вас не только ногой и не только в живот. Мне просто хотелось бы сравнить вашу школу и мою.

– Вот молодежь, сравнивайте на ней. Если вы так хороши, как про вас рассказывают, ногой до вас никто из них не дотянется.

Молодежь, однако, в княжеский дворец подбирали не по способностям и умениям, а по внешности и росту. Молодежь бывала бита в интервале между пятью секундами и одной минутой, поодиночке и по нескольку за раз. Господин Мовэр глядел на все это крайне заинтересованно, но на любые попытки заманить себя на центр фехтовального зала, отрицательно качал головой и повторял:

– Не просите, не могу.

Лал каждый раз уходил, не солоно хлебавши.

– Что это за женщина, тридцать лет, ни мужа, ни детей, это и не женщина вовсе, – докладывал по вечерам дворцовые слухи Занзагай. – Она, наверное, родом из ремесленного подгорья Зан-Заяла, потому что люди с поверхности в пещерах не приживаются. При таких занятиях у нее никогда не будет детей, ни от нашего князя, ни от кого со стороны, женщина не должна драться, как дикая кошка, слишком подвижный образ жизни не способствует зачатию наследников...

– А про княжну что говорят?

– Девочку нужно срочно замуж, пока не опозорила княжеский род бастардом, а то еще и уродом. Но кто по доброй воле, не привлеченный княжеским троном, теперь возьмет ее такую, раз появился настоящий князь, – послушно цитировал Занза. – Замуж вряд ли получится, значит, нужно закрыть ее на замок.

– Теперь про князя.

– Отличный князь, – улыбался Занзагай. – Нет, правда, все говорят, что он хороший, настоящий. Он был наверху военным?

– Он был генералом большой армии, малыш.

– Ну, значит, в Зерелате все будет хорошо. А как вы встретились? На войне?

– На войне. Любопытство – грех.

– Только говорят, что лучше б он женился на ком-нибудь из наших или соседних пещер.

– Сомневаюсь, что он женится, – качал головой Лал. – Мы очень сильно любим друг друга.

– По вам незаметно.

– Такие уж мы сдержанные люди, господин наблюдатель.

– Но ты все равно сможешь остаться его наложницей.

– Это, милый мальчик, не для меня. Я лучше снова пойду на войну.

– А почему говорят, что княжну никто не возьмет замуж по доброй воле? Я бы взял. Она веселая, хорошо поет и мне ее жалко...

Глава 24

* * *

Фай пролежал три недели. Первую помнил совсем смутно. Кир Эргор почти все время был рядом и постоянно капал ему под язык какие-то зеленые вяжущие капли. По крайней мере это было единственное, что Фаю запомнилось. Через две недели ему разрешили ненадолго вставать и ходить, но командная комната была от него закрыта. О делах разговаривать тоже запрещалось.

Через три недели таргский врач объявил отбой тревоги, но, чуть что – чтоб сразу за ним бежали. На следующий же день Фай заявил, что собирается лететь в полярную область и посмотреть на останки «Великого Змея». Работ там уже было проделано много. С прибытием на Бо техподдержки верхних, дело волшебным образом ускорилось в разы. Энергоустановка корабля заработала, хоть и выдавала всего четверть процента мощности. Для того, чтобы подсоединить свое оборудование и запустить немногое из чудом уцелевшего при падении, энергии вполне хватало. Треть коридоров была расчищена, дело дошло до личных кают. На рабочей площадке роли разделились слегка неравноценно – техники верхних работали с кораблем, а гражданским специалистам с Бо предоставлено было находить, паковать и выносить трупы. Из-за этого чуть было не разразился очередной конфликт, но Сеймур Сан погасил его так ловко, что сдвинуть с лица защитную маску, чтобы сказать кому-то лишнее слово не смел теперь никто, ни верхний, ни нижний, ни зашедший поглазеть абориген. А аборигены туда захаживали. Стояли на снежной горе поодаль, по часу-два наблюдали за ходом работ и удалялись восвояси. Потом на их месте появлялись новые зрители. Иногда с собаками. Иногда просто собаки. Один раз даже медведь. Медведя отпугнули, а больше никто никому не мешал.

– Ты с ума сошел? – поинтересовался Сеймур Сан. – Тебя всем Та Биланом откачивали, а ты собираешься начать все с начала? Ты же хотел оставить ребенка.

– Если этот ребенок пережил то, что уже пережил, он переживет и все остальное, – сказал Фай. – И, потом, он же не твой. Береги нашего общего, и все будет хорошо.

– Я за тебя, дурака отчаянного, волнуюсь. Думаешь, мне или нашему общему будет лучше, если ты опять не рассчитаешь свои возможности?

– Сан, пойми меня правильно...

– Я понимаю тебя правильно, – перебил его Сан. – Ты боишься, что мы, верхние, опять обманем вас, нижних, найдем Медленный Свет или что тут еще припрятано, а вас просто используем как похоронную бригаду, а потом бросим во льдах среди могил. Нет, Фай. Этого не будет. Несмотря на твое недостойное и неверное поведение, дав слово, я его не меняю. Я сам покажу тебе все, что мне сбрасывают по спутнику. Если хочешь, дам тебе свой пароль к командной сессии. Садись вместо меня и проверяй у них работу. Как заставить тебя доверять мне? Какую глупость ты еще сделаешь, чтоб у меня была возможность ее простить и доказать тебе, что я терплю тебя не просто так?

– Не надо сейчас демагогии, Сан. Пожалуйста.

– Хорошо, я тебя просто не пущу. Хочешь, дерись со мной, но ты никуда не полетишь. Хватит приключений. И, Фай, беременным не место на кладбище. Нехорошая примета.

– Кому бы это рассказать! – всплеснул руками Фай. – Капитан космического комплекса верит в приметы. Бред и суеверие!

– Спроси про этот бред и суеверие у полковника Лаллема, если его однажды встретишь. Только предварительно прими меры личной безопасности, а то убьет.

– Подсудимых из подвала когда забрали? – сменил тему Фай.

– Сразу, как ты лег. На следующий же день.

– А трибунал был?

– Был.

– И чем кончилось?

Сан долго молчал, приложив к губам тонкие пальцы.

– Вот как ты хочешь, чтобы я с тобой разговаривал? – наконец сказал он. – У тебя что ни вопрос, то провокация. Может, сразу за доктором послать? Видишь вот там стоит пузырек с пипеткой? Капни себе под язык, тогда расскажу.

Фай сделал, как ему велели.

– Били на площади кнутом, – продолжил через минуту Сан. – Троих сильно, остальных... так. Для вида. Потом Островной Дом заплатил за них цену, как за рабов. В счет погашения следственных и судебных издержек. Так положено. Государя не было в Столице, на помилование и смягчение приговора подавать было некому. Он только недавно вернулся, когда все уже было сделано. Ложись, Фай, какая, к черту, работа. Я зову врача.

Но Фай помотал головой.

– Успокойся, я еще не упал. Ли ищет теперь для тебя Лала? Давай-ка, найди для меня Ли. Хочу знать, что все это значит. Что за ерунда.

* * *

– Я знаю твою тайну, брат, – нежный, очень мелодичный голос из той комнаты, где за ковром можно было прослушивать княжескую опочивальню.

Лал совершил моментальный разворот на каблуках в середине галереи. Ухватил шагнувшего к приоткрытой двери Амрая за фальшивый рукав.

– Сначала я.

Впрочем, в комнате никого, кроме маленькой княжны Ретте не оказалось. Она стояла, вся белая, в белой одежде, прижавшись к белой стене, и слегка поглаживала камень усыхающей короткой рукой. На столике горела все та же двусветная лампа. Лал отвел в сторону шелковый ковер. За ним никто не прятался.

– Я знаю твою тайну, брат, – повторила Ретте, когда Амрай затворил за собой высокие двери. На Лала она демонстративно не обращала внимания. – Ты не можешь жениться, потому что ты монах.

Амрай холодно улыбнулся.

– Я очень плохой монах, сестренка, – сказал он. – Нет такого монашеского правила, которое я бы не нарушил.

– Но князем ты стать не сможешь.

– Князь Зерелата – тот, кто говорит с Бездной. Этого, извини, не сможешь ты. А я как раз могу.

– Мне нужно только попробовать. Вдруг у меня получится? Но ты станешь клятвопреступником, если выберешь себе жену. А что за князь без наследников?

– Даже незаконнорожденные дети князя – все равно его кровь, девочка. От клятвы жреческая коллегия может меня освободить. И освободит, как только я обращусь туда с просьбой. Да, я монах. Но это легко решается, раз я здесь нужен. Что ты хочешь сейчас мне сказать, Ретте? Что из тебя князь Зерелата выйдет лучше, чем из меня? Тогда почему же до сих пор ты не взялась за княжеские дела? Мужчины в нашем роду взрослеют в пятнадцать. Тебе шестнадцать, хоть ты и не мужчина. Почему ты позволяла заозерникам обирать и обижать тебя, нашу мать и весь княжеский город? Ты – избалованный ребенок, Ретте. Княжеский престол только твои фантазии. И все дела твои – баловство и удовольствия при полном небрежении княжескими обязанностями. Зерелат должен принадлежать тому, кто в силах быть князем, а не тому, кто просто этого хочет, как игрушку. Займи положенное тебе место, Ретте, и не лезь больше раскрывать мои несуществующие тайны.

– Какое положенное мне место, брат? Рядом со слепой матерью в комнате без мха и окон? Или, может быть, в монастыре?

– Место в стороне, сестра. Мне доложили, какую жизнь ты ведешь. Так до незаконнорожденных детей гораздо ближе тебе, чем мне. На нашу семью и так свалилось слишком много несчастий одновременно. Ты должна радоваться, что я вернулся, как радуются все в городе и во дворце.

– Ты преувеличиваешь общую радость от своего внезапного появления, брат.

– Ты преувеличиваешь свою ценность для княжеского рода, малышка.

Ретте упрямо наклонила голову.

– Я той же крови, что и ты. И я, по крайней мере, не лгу родной матери.

– Я всего лишь не хочу подорвать ее здоровье сообщением о том, что все не так просто, как она думает. Пусть порадуется, она и так за последние три года доплакалась до слепоты. Я мужчина и решу все свои дела сам. Все будет так, как должно быть, в самое ближайшее время, не сомневайся.

Ретте сощурилась. Выкрашенные алым лаком ноготки вцепились в паз между камнями.

– Теперь из-за тебя, брат, я никогда не выйду замуж.

– Лучше не выйти замуж, – подал голос Лал, – чем быть быть связанной клятвой верности с тем, кто женится на княжеском престоле, а не на тебе. Жалость в таком браке – самое большее, на что ты сможешь рассчитывать.

– Не тебе обсуждать мою жизнь, солдатская шлюха, – все тем же спокойным мелодичным голосом отвечала княжна Ретте. – Такие, как ты, годятся на войне лишь для одного – падать на спину между сражениями.

Лал перехвалил руку Амрая, взлетевшую для пощечины.

– Нет, – сказал он. – Это больной ребенок, Амрай. Больной избалованный ребенок, у которого ты отнял любимую игрушку. Будь милосерден.

Глаза Ретте блестели, как капельки крови, на белоснежной коже неровными пятнами проступил румянец. Амрай шумно перевел дыхание и встряхнул рукавами, пряча под вышитой тканью ладони.

– Если ты не знаешь в этом дворце своего места, Ретте, – строго сказал он, – я тебе укажу на него. Если ты не знаешь своего места в нашей семье, я помогу тебе его найти. Распущенности и разврата хуже, чем в солдатском лагере, я рядом с собой терпеть не стану. К завтрашнему утру ты либо изменишь свою жизнь сама, либо это произойдет с моей помощью, но тогда на снисхождение не рассчитывай. Иди к себе и подумай, о чем мы говорили. И не вздумай вмешивать во все это нашу мать. Ей и так достаточно горя. Хочешь быть взрослой и сильной – покажи, что ты княжна, принимай собственные решения и добивайся цели собственными средствами. Твоим оружием должны стать целомудрие и благоразумие, а не детские мечты и девичьи капризы.

Лал открыл перед Амраем дверь и они покинули комнату. Сквозь оставленную открытой створку вслед им вылетела туфля, в бессильной злобе брошенная Ретте, на излете шлепнулась Амраю в подол ниже колена, и донеслись слова:

– Проповедник хренов! В монастырь свой уезжай проповедовать!

* * *

Следующий день был богат на новости и на события. Сначала Амраю доставили письма из Зан-Заяла.

– К нам едет делегация знакомиться, – сказал он Лалу. – Подбери себе, пожалуйста, женское платье. Послезавтра будем делать для них праздник. Танцевать умеешь?

– Нет.

– И я не умею. Ладно, как-нибудь выкрутимся. Я сегодня весь день в кабинете, так что у тебя полная свобода. Бери кого хочешь в помощь и вперед на поиски по шкафам и сундукам.

Вместо шкафов и сундуков, Лал отправился к Мовэру и застал того изрядно огорченным перед вскрытым сейфом, в котором до сегодняшнего утра хранилось боевое оружие.

– Вот кому это могло понадобиться и для чего, не представляю, – горевал он. – Такая коллекция была, такие предметы редкие. Их даже не продашь – у каждого свое имя, своя история, своя слава...

– Для чего бывает нужно оружие, господин Мовэр, – пожал плечами Лал. – Кого-то всерьез надумали убить, а ничего более годного во дворце не найти. Я так полагаю, о том, что у вас здесь хранится, знали все?

– Знал каждый, кто приходил в зал хоть раз. И каждый пытался туда залезть. Иначе бы я не вешал замок.

Занза куда-то пропал. Он не появился ни утром, ни в обед, ни к ужину. Обычно за день они встречались раз пять-шесть, один раз поговорить, остальные мельком. Тут он как в воду канул. Когда не обедал с Амраем, Лал запросто ходил на кухню, где кормили приживалов и мелкую челядь. Но Занзу с утра не видели даже там. Похоже, его вообще не было во дворце.

Привыкнув к слабому озерному свету, Лал научился различать пещерные день и ночь. Солнце, отраженное от водной глади со стороны Зан-Заяла, подсвечивало дымку над озером. Ночью свет был плотным, золотистым. Днем с серебряным светлым оттенком. Утром и вечером с рассветными и закатными переливами. Серебряная рябь на подбрюшье дымки сменилась вечерней оранжево-красной, когда в кладовую с драгоценными одеждами, где Лал пытался переодеться, пришел Амрай. Очень вовремя, потому что, полностью потерявшись в свалке шелков и вышивок, Лал в одной тонкой рубашке и женских панталончиках с оборочками сидел на ворохе выброшенных из сундуков платьев и играл коробочкой с огнивом, вертя ее между пальцами. Над мутным зеркалом горели четыре ряда свечей. Две служанки, ворча на привередливость госпожи, которая не знает, чего хочет, разворачивали из полотняного чехла новый наряд. Пол был засыпан травяным порошком и пряными листьями от моли и грызунов. Служанки почтительно присели перед князем.

– Что выбрала? – спросил Амрай, обводя взглядом беспорядок.

Лал развел руками. Амрай отобрал у него огниво и кивнул служанкам выйти. Сел рядом на кучу одежды.

Прошедшей ночью им тоже не было скучно. Часа через три после полуночи Лал очнулся на полукрике, крепко обхваченный Амраем, который тряс его и хрипло твердил:

– Я убью того, кто с тобой это сделал! Я хочу его убить!

Лал с трудом вынырнул из липкой, как озерный туман, сонной одури. Сглотнул комок в горле, разжал стиснувшие его руки. Бурная ночная жизнь сознания, которая шла независимо от его воли, а потом сопровождалась попытками Амрая выяснить, что это было, замучила его самого. Он не знал, что это было. Каждый раз что-то иное. И в жизни он не кричал ни в одной из ситуаций, в которых кричал или рыдал во сне. Делал, как учили: отключал восприятие, выходил в полную внутреннюю пустоту, без эмоций, без мыслей, и не присутствовал. Теперь мысли и эмоции лезли вот так, исподволь, заставляя до конца пережить то, что пропустил мимо себя тогда. Перед Амраем было стыдно, а что с этим делать — кто его знает. Без медикаментов, вероятно, ничего не изменить, но не на местную же наркоту садиться. Придется терпеть самому и будить по ночам Амрая.

– Не получится их убить, – прошептал Лал. – Я бы сам не прочь. Только один из них давно умер. Другой так далеко и так надежно спрятан, что нам не дотянуться. А третий... Я его почти выстриг из себя, если снова начну о нем думать — получится хуже. Не напоминай.

– Как ты будешь охранять меня, если тебе самой нужна охрана? – отозвался Амрай.

– Так и буду, Амрай. Я тебя днем, ты меня ночью. Или, если не нравится, попрощаемся, и женись на пещерной принцессе.

Амрай схватил его под одеялом за предплечье и потащил на себя.

– Грубиян, – сказал Лал, выдирая рукав из его пальцев.

– Чего ты от меня хочешь?

– Ничего, Амрай. Я давно смирилась, что для потрахаться без обязательств ты вообще не вариант. Колпак у тебя съезжает еще хуже, чем у саврского князя.

- Это я, по-твоему, грубиян? Как ты разговариваешь со мной! Следи за словами!

– Я с тобой разговариваю прямо. Чтобы нечего было недопонимать и потом додумывать. Чтобы все было определено. Успокойся, Амрай. Спи. Нам пока некуда друг от друга деться.

– А если ты опять начнешь скулить?

– Ударь меня.

– Отличный выход.

Лал отвернулся в свою сторону. Минут через пять сказал:

– Все это – полное убожество.

– Ты про меня?

– Я про нашу с тобой жизнь. Что твою, что мою. Хоть вместе, хоть по отдельности. Думаю, нам нужно держаться друг от друга чуть дальше. Мы два разных человека, нас не объединяет ничего, кроме контракта. Кошмары снятся мне, а не тебе. Зачем ты в этом участвуешь?

– Тебе всегда снятся кошмары?

– Нет. Это просто дефицит тепла. Знаешь, как нас отправляли в экспедицию? Нравится, не нравится, любишь, не любишь, получи партнера, чтобы было, с кем обняться ночью, чтобы не оставаться в темноте и тишине в одиночестве, чтобы не биться головой в стену. Так надо, так я прожил всю жизнь, так привык. Днем у меня все по-другому.

– Отдай мне мой контракт. Я положу его в сейф, чтобы никто его не нашел и не прочел. Слуги роются в вещах. Я беспокоюсь.

– Из-за слуг или из-за того, что контракт у меня?

– Из-за того, и из-за другого.

– Скажи честно, кто я для тебя, Амрай? Чтоб без недомолвок. Кем ты меня считаешь? Позвала и не дала? Так ты и не берешь. Хотя и можешь, и хочешь. Ни одной из удобных ситуаций не воспользовался ни разу.

– Разве у нас были такие ситуации?

– Вот именно, – сказал Лал и накрылся с головой одеялом. – Контракт отдам завтра, не хочу вставать босиком. Буду скулить — просто бей, куда попадешь. Нет необходимости меня жалеть.

Утром Лал проснулся у Амрая на плече. В дверь стучали.

– Тепло? – спросил Амрай.

– Тепло, – ответил Лал. – Жаль, дверь заперта и сплетники не оценят.

– Шутки у тебя плохие, – качнул головой Амрай. – Жестоко шутишь. Вставай, если согрелась. У нас с тобой работа. Сегодня будет трудный день.

Лалу день трудным не показался. Он казался ему пыльным, мутным, глухим. И неприятным, как невыполненные обещания, отрабатывать которые непросто себя заставить. День Амрая, похоже, отличался не сильно.

– Тяжело с ними всеми, – поморщился князь, потянул к себе какую-то расшитую тряпку, посмотрел на вышивку и бросил обратно в общую кучу. – Трясина. Как в агиллейском болоте.

– Утешить? – угрюмо откликнулся Лал.

Амрай на пару секунд поджал губы и ничего не ответил. Они помолчали.

– А у тебя как дела? – наконец спросил Амрай.

– Смех и ералаш, – таким же безрадостным голосом отвечал Лал. – И свора скудоумных за спиной. Скажи, Амрай, что должно произойти между нами, чтобы ты в исступлении начал биться головой о стену?

Амрай мельком глянул в его сторону.

– Не надо обижаться на меня. Это странно – обижаться на то, чего не было.

– Ты стал бы искать себе в пещерах жену, если бы жреческая коллегия тебя освободила от твоих клятв?

– А разве ты пошла бы за меня? Ты говорила, что любишь другого. Что вы с ним не закончили начатый разговор.

– У меня сложные отношения с людьми. Настолько сложные, что я часто не могу разобраться, любовь к ним чувствую или ненависть, все между нами сказано, или есть, что добавить. Но если мне придется выбирать между другом и врагом, я выберу друга. Без малейшего сомнения. Я устал драться неизвестно за что. Врагов в моей жизни было много. Друзей... почти никого.

– При всех твоих достоинствах, Лалле, у тебя есть огромный недостаток, – покачал головой Амрай. – Ты не одиночка. Там, где одиночка идет, не задерживаясь, тебе приходится выбирать. Друг, враг — тебе непременно кто-то нужен. Ты помнишь, из-за чего ты пошла не с Дигоном, не с Иуркаром, а именно со мной? Помнишь, кто я?

– Помню.

– У меня четыре клятвы, четыре обета. Не пить вина, не есть мяса, не лгать и не доставлять себе плотских удовольствий. Три из них я нарушаю. Так многие делают, кто попал в монахи по недоразумению. Выбирают какой-то один и держат только его. За остальные три простится, если честно соблюсти четвертый, самый сложный. То есть, в других братствах он сложный, в нашем – не очень...

– Самый сложный обет, Амрай, это не врать. Для любого братства. Ты схитрил, выбрал что попроще.

– Схитрил. И я этому не рад. Поехали в Ренн прямо сейчас? Заберу с Зан-Заяла денег, сколько получится, и сам выкуплю контракт.

Лал ухватил его за вышитый зеленой бирюзой и золотыми бляшками ворот, повернул лицом к свету и уставился в глаза. Держал, пока Амрай не спросил полушепотом:

– Что?..

– Ты сейчас какое обещание или какое признание хочешь с меня стрясти? Скажи, что будет после того, как тебя освободят?

– Контракт аннулируется. И все мои клятвы братству тоже. Я буду свободен.

– А если ты не последний княжеский сын?

– Тогда нет.

– Что написано в твоем контракте?

– Он у тебя. Ты разве его не читала?

– Я не разбираю энленские каракули, криво написанные левой пяткой в темноте. Могу только догадываться.

Амрай моргнул.

– Написано, что я оказываю владельцу контракта любую посильную помощь, чего бы он ни попросил. Нужно лишь сказать мне «прошу помощи».

Лал притянул Амрая ближе совсем измяв жесткий воротник, и проговорил ему прямо в лицо:

– Это поперек моего самолюбия, вдоль по гордости и наискось через самоуважение, эргр Амрай, но я прошу помощи, согласно контракту. Ты терпишь потому, что ты монах, а я ради чего? Давай, под мою ответственность, покажи, чего ждать. Без придворных вытанцовываний, без церемониальности. Все забудь и сделай. Со мной можно просто. Со мной можно жестко. Со мной вообще можно всё.

Служанки толкались по ту сторону двери в кладовую, старшая захватила замочную скважину и отпихивала в сторону младшую.

– Чего там? Чего там? – ныла младшая.

– Не разберу, он ее подолом накрыл, – отмахивалась старшая, но младшую к глазку не подпускала. – Не знаю, по любви у них или нет, но от души – это видно... А-а, упали прямо в платья, испоганят все фамильные шелка, так их за воротник... Им поебушки, нам – стирать...

– Ну дай, дай посмотреть!

– У козы под хвост посмотришь! Тот сблевыш заозерный врал, будто князь из монастыря сбежал, как узнал, что тут княжьей властью пахнет? Врал, подлец. Это ж в каком монастыре такому учат...

* * *

– У меня ощущение, что я лет на сто тебя старше, – сказал Лал Амраю в темноте под пологом кровати. Во дворце и вокруг дворца было тихо. Веселых песен на террасе под окном никто больше не пел. – И на три жизни опытнее – но это уже не кажется, это так и есть.

В спальню Амрай дошел по стеночке. Хотел свалиться в кровать, но Лал затолкал его в ванну, открыл заслонку в стене, чтобы побежала теплая вода и полтора часа полоскал его там, вправляя обратно разбежавшиеся мозги. Заставил ощупать и осмотреть себя, чтобы Амрай окончательно убедился – пусть Лал не совсем женщина, но он и не мужчина с невесть как взявшейся женской грудью. Кое-как вернул князю способность думать и примирил его с действительностью – что есть, то есть, бери, Амрай, пока дают. И разговорную путаницу он-она не спеши поправлять, когда человек сам не разбирается, он он или она. Хочешь, чтобы в постели с тобой была она, если тебе это важно, – не моргай белыми ресницами и не лежи испуганным бревном, действуй, как тебя несло в гардеробной, без пауз и раздумий, с напором, страстью, и все будет, как ты хочешь. То, что другие на твой счет ошибаются, то что, ты сам на свой счет ошибаешься, понятно было еще в саврской управе, считай, что с первой встречи. Если каких-то вещей не знаешь или не умеешь, спроси, расскажу и покажу, а так просто, для равновесия, никто твою целку на алтаре любви ломать не требует. Да, это грубо, но, если ты имеешь мужество этим заниматься, почему не можешь об этом говорить? Всё, молчи. С тобой и без недобровольных пожертвований неплохо получается...

Вроде бы, Амрай понял. По крайней мере, после ванны он начал отзываться на собственное имя.

– У меня ощущение, что я Иуркар, которого ты отстегала его собственной плеткой, – сообщил он.

– Такое бывает, – согласился Лал. – Я произвожу сильное впечатление.

– Теперь другого выхода, кроме как быстрее расходиться с братством у меня нет. Ты нарочно сделала, чтоб у меня не было выбора?

– Заставлять-то тебя не пришлось. Даже уговаривать не нужно было. Я не подставляю губы тому, кто сам меня не целует.

– Да я вообще не собирался...

– Да ты какого черта все время ищешь во мне оправданий?! – Постельные рефлексии с подростковыми дилеммами «хочу, но не смею признаться» начали Лала всерьез бесить. – Я вот это в рот имел, когда на меня пытаются взвалить чувство вины за не мои поступки! Я от этого зверею!

– Ишь ты, как заговорила! За это тебя бил таргский император?

Лал помолчал, криво улыбаясь в темноте.

– Я тебе открою секрет, Амрай. На самом деле это я его бил.

– «БилА», – поправил Амрай. – Да, лучше уж молчи о своих секретах. Не люблю, когда у людей с клыков капает пена.

От пинка под ребра его спасло то, что в спальню настойчиво постучали.

– Это я, Лалле, выйди, пожалуйста, – тоненько пропищал из-за двери голос Занзагая. – Есть разговор...

Стоило снять щеколду и слегка приоткрыть дверь, как в комнату шустрым зверьком юркнул мальчишка. Взлохмаченный, встревоженный, с расцарапанными руками и с хорошим фонарем под глазом.

Лал повертел удрученную мордашку Занзы перед банкой с яркими слизнями.

– Кто? – спросил он.

– Молодые господа, – Занза шмыгнул носом. – Обещали, если буду их подслушивать и передавать тебе, сбросят меня с самого верхнего балкона в воду. Там высоко и я не умею плавать. Лалле, ты защитишь меня? Я весь день прятался, а теперь боюсь идти домой. Там мама волнуется...

– Конечно. Сколько их было?

– Трое. Двоих я покусал.

– Молодец. А разузнать что-нибудь удалось?

– Молодая княжна закрылась в своих покоях и сказалась больной. Она передала им, что брат сильно оскорбил ее, что она расстроена, никого не примет и ни к кому не выйдет. Молодые господа очень ругают нового князя Ордеша, говорят, пусть сначала докажет, что он единственный сын князя Оркута, что княжич Отан Амрай действительно мертв и по праву первородства не может занять княжеский престол.

Тут Лал отдернул полог в сторону и спросил Амрая:

– Слышал?

Амрай выполз из подушек, сел на краю постели.

– Ой! – пискнул Занза и бухнулся на пол.

– Что будешь делать? – спросил Амрая Лал.

– Что я должен с ними делать? – недовольно качнул головой Амрай. – Ты сама сказала: это капризные дети.

– Некоторым «детям» лет по восемнадцать-двадцать. А у вас в пещерах взрослыми считают с пятнадцати.

– Сама что предложила бы сделать?

– Убрать дармоедов из дворца. Пусть лезут на скалы, собирают съедобную плесень и пекут себе на горячих камнях лепешки. Пусть едут в Зан-Заял и устраиваются в ремесленные мастерские. Пусть записываются в дворцовую гвардию, наконец, если ничего, кроме как шариться по темным углам и размахивать кулаками, делать не умеют. Чего ради здесь этот мужской гарем при такой юной девочке? Ты их кормишь, поишь, одеваешь, а они тобой же недовольны?

– Я не хочу менять порядки резко. Мать не поймет. Ретте и так все время ей на меня жалуется.

– Смотри, чтобы тебе не сменили порядок резко, – недобро усмехнулся Лал. – Проснешься утром, а ты на дне озера, выпал ночью с верхнего балкона. Они думают, что это слабость, что ты не можешь изменить порядок и тобой можно помыкать.

– Мне, если честно, наплевать, что они думают. Но я могу с ними поговорить.

– И что ты им скажешь? Прочтешь проповедь о нравственности и целомудрии? Тебе уже раз швырнули туфлей в спину, хочешь с каждого собрать по туфле?

– Это бестолковый разговор, – сказал Амрай. – Извините, госпожа Лалле, я выслушал ваше мнение, но я буду делать так, как считаю нужным, и как полезно для моей недружной, но, все-таки, семьи.

– Да, ваша милость. Разумеется, ваша милость. Одолжите мне ваше оружие. Я провожу ребенка домой.

– Позови кого-нибудь, зачем тебе самой идти?

– Хочу прогуляться.

– Я с тобой с ума сойду, – Амрай окончательно вылез из постели, пощупал отсыревшие волосы, внимательно посмотрел на присевшего от почтительности на пол Занзу. – Красавчик, что сказать. Где наша старая одежда, Лалле? Пошли, прогуляемся.

Глава 25

* * *

– Что ты ходишь? Что ты все время ко мне ходишь и смотришь, как больная совесть? – спросил Донг, когда в комнату, где он лежал, снова пришел Маленький Ли и, скрестив на груди руки, стал смотреть, как меняют повязки. За наказанными было приказано ухаживать хорошо, но не все и не сразу оказались готовы принимать помощь после полутора таргских месяцев в трюме скотовозки и в подвалах арданского посольства. Как поначалу не могли привыкнуть к плохому, так сейчас их пугало хорошее.

– Хочу понять, – отвечал Маленький Ли, – когда такой красивый, смелый, жизнелюбивый человек, как ты, Ва Донг, превратился в преступника, и что послужило тому причиной.

Донг понемногу, но стал рассказывать. Ли узнал много личного, в том числе, о прежнем руководителе экспедиции, полковнике Лаллеме. Ва Донг, как и сам Лал, состоял в семейном партнерстве лишь для участия в экспедиции, по необходимости. Супруг его, Ва, как и глупышка Нэль, был человеком милым, мягким, рассеянным, много мечтал, немного делал. Так Донг, в поисках кого-нибудь более интересного, столкнулся с Лалом еще в самом начале полета. Вернее сказать, Лал его к себе подпустил и все долгое время от Тай до Бенеруфа использовал. Со стороны Лала никаких чувств не было, только секс. Со стороны Донга были. За ссылку на Бо Донг затаил обиду. Когда понял, что Лал сознательно идет на смерть, взбесился, посчитав это изменой и окончательным предательством, полным отказом от всего, что было раньше, без надежды на возврат. Но помешать он этому не мог. То, что он вовлек в собственные душевные страдания еще двенадцать человек, он сам не понял, как случилось. Лал сказал ему гадость, взятую из их маленьких интимных секретов, прилюдно. Все, кто присутствовал, оказались задеты, а Донг больше всех. И Донг рассчитался с ним за все пять лет бесчувственного траха, как он считал, сполна, и так, как полковник любит. Пожестче. Такая получилась благодарность. Такая была любовь.

Ли слушал все эти признания и качал головой. Насколько он изучил экспедицию, кто чем дышит и кто с кем спит, но этих двоих он во взаимном интересе даже не подозревал. Промахнулся. Все думали, что они враги, Ли тоже так считал. И это было единственное, что его удивило в рассказе Донга. Получалось логично. Совершенно логичная дикость, если можно так назвать случившееся.

– Ну что же, – сказал он в один из последних визитов. – Все мы немного неврастеники. У всех бывают срывы. Но, если хочешь, можно попробовать исправить.

– Это нельзя исправить, – горько сказал Донг. – Ни наказанием, ни чем-то другим.

– Я попрошу прислать с Бенеруфа личные вещи полковника Лаллема. У него было с собой ритуальное оружие?

– Было.

– Отдам его тебе и отправимся на север. Поедем его искать. Ты готов исправить все именно так? Если не готов, я больше приходить не буду. Ты принадлежишь Островному Дому. Просто оставайся их рабом и живи, как получится.

– Я сказал тебе еще в подвале, Ли: я готов. Это будет лучший выход из возможных.

* * *

Они стояли на пристани у поручней и смотрели в воду.

– За нами следят, – тихо сказал Лал. – От самого дворца.

– Я его видел.

– Он не один, их двое.

– Зайдем в кабак, проверим, кто? – предложил Амрай. – Может, узнаю этот постоянный взгляд в спину.

– Давай проверим. Хотя, могу предположить, кому наши похождения интересны.

Ближайшая таверна называлась «Гнездо чайки» и считалась рассадником самого глубокого порока, который только можно было сыскать в правильном и мирном Зерелате. Там трудились две свободные от предрассудков женщины и имелся винный погреб. При входе Амрай вслух предположил, что названа она так, потому что в ней было не чище, чем в том самом гнезде. На пол словно чайки гадили. На некоторые столы тоже.

– Есть я здесь ничего не буду, – предупредил Лал и показал на свободную скамью за длинным столом, с которой было бы видно входную дверь и полупустой зал.

Они заказали по стакану вина и тарелку хлеба. Лепешки были свежие, а вино разбавленное. И, как на грех, сразу вслед за ними, в таверну завалилась целая толпа с недавно подошедшего к причалу зан-заяльского парусника с товарами для торгового каравана в Савр-Шаддат.

– Нет, – сказал Лал. – Так мы ничего не увидим. Нужно шевелиться, чтобы его отделить от остальных. Плати за вино, зря теряем время. Проще подкараулить в переулке.

– А я вижу, – сказал Амрай. – Вон он в общей куче, сел у стеночки. Белый кафтанчик под рыбачьей накидкой не спрячешь.

– Твоя золотая молодежь, – мельком глянул Лал. – Хорошо, что никого нового. Но я не вижу второго. На втором белого кафтанчика не было.

– Давай подождем второго.

Однако второй не появлялся.

– А он был, этот второй? – спросил Амрай, дожевывая последнюю лепешку.

– Был. Более приспособленный для скрытного наблюдения, чем тот желторотик, который сам внутрь залез, чтоб на него посмотрели.

Между тем, кислым вином и невнятным варевом, которое подали на закуску, возмутились заозерные жители. Или их возмутило, что в таком злачном месте женщин всего две, и те заняты работой по кухне вместо прямых обязанностей. На их стороне озера дело это было неслыханное. Кто-то хлопнул по столу кулаком, кто-то ложкой, кто-то кружкой.

-- Встряхнем под шумок желторотика? – предложил Лал.

– Шума маловато.

Лал поставил на ладонь кувшинчик с недопитым вином, наклонился вперед и, под выкрик кого-то из постоянных посетителей: «Да тише вы, черти заозерные!» – из-за спины отправил его точнехонько заозерникам на самый шумный стол. Сделал это так, чтоб кувшин упал сверху и забрызгал как можно больше недовольных. Центр таверны немедленно смешался. Две выскочившие из кухни женщины стали кричать, что они свободны и на все готовы, но на них уже никто не обратил внимания.

Лал с Амраем, изображая приличных людей, которым неприятна свалка, двинулись вдоль стены к белому кафтанчику, скрытому под плетеной из озерной травы темной накидкой. Как раз почти поперек выхода удачно опрокинулся стол, мешая мгновенно покинуть поле боя. Но и кафтанчик оказался не рыбьей костью штопан, пополз из своего угла прочь, тоже вдоль стенки. По пути Лал кому-то поставил подножку и дал пинка, а Амрая зацепили за рукав и он съездил дебоширу по зубам. Это их задержало и чуть не разъединило. К счастью, за белого кафтанчика тоже уцепились чьи-то голодные до драки руки. И, пока тот отпихивался, сорвали с него рыбачью накидку. Лал прыгнул вперед, обогнал Амрая и, не отводя глаз от смазливого личика избранника, потянулся к Амраю за мечом. Взять не успел. Из вышитого белого рукава появился небольшой взведенный самострел, каких много было в Таргене, вещь чертовски опасная, стреляющая стальными иглами с ладонь длиной. Времени оставалось только просчитать прицел и траекторию выстрела. Резко отпрянув назад и загородив собой Амрая, насколько хватило роста, Лал толкнул князя спиной, надеясь, что тот упадет. И, в момент нажатия на спусковой крючок, выставил между собой и иглой большое деревянное блюдо из-под хлеба, так как ничего лучше не попало под руку. Блюдо до половины рассекла трещина. Игла застряла Лалу точно против сердца, тоже пройдя блюдо до половины и остановившись сантиметрах в пятнадцати от того места, куда была нацелена. Амрай, вопреки ожиданиям, устоял на ногах и внезапно обхватил Лала за плечи, не дав рвануть вперед и использовать момент, пока оружие будет перезаряжено. Избранник перескочил через опрокинутый стол, хлопнул дверьми и был таков.

Лал с досады добил блюдо о чью-то невовремя подставленную голову. Потом остановил себя сам и подобрал с грязного пола выпавшую иглу.

Драка вокруг них затихла сама собой. Оставшиеся на ногах бессмысленно смотрели вокруг, а с пола требовали вина и женщин.

Теперь Амрай пошел вперед и за рукав потащил Лала за собой. Сразу у выхода припер его за выступом стены в грязный угол и стал целовать куда ни попадя, в промежутках выдыхая: «Никогда... Лалле... никогда... не заслоняй... меня... собой... если... ты... умрешь... я... тоже... умру...» Лал сначала уворачивался, потом перестал.

– Туда посмотри, – наконец, повернул он голову Амрая к пристани. – Вон он, наш второй.

Между дебаркадером и каменным причалом по деревянному настилу бегал господин Мовэр и заглядывал через поручни в озеро.

Амрай слегка приостановился, но видел он Мовэра или не видел, было непонятно. Лал сначала погладил его по щеке, потом похлопал, приводя в чувство.

– Что?.. – сымитировав недавнюю интонацию Амрая, спросил он. – У меня теперь работа такая, охранять князя. Не бойся, все равно стреляли не в тебя. Хотя, теоретически, он мог бы не попасть, куда хотел. Если б не умел стрелять. Но он умеет.

– Под хвост такую работу, Лалле. А если бы блюдо разлетелось в щепки? Я же не ждал что все серьезно, когда соглашался. Хотел сделать, чтоб тебе не скучно было...

Из таверны, дождавшись удачного момента, вышибалы начал выбрасывать посетителей с вывернутыми рукавными карманами. В основном, местную пьянь. Битые заозерники были денежнее, поэтому остались продолжить праздник.

– Мне с тобой и так не скучно, – сказал Лал. – У вас здесь вообще не соскучишься. Вон посмотри на Мовэра, он ищет нашего избранника в воде под мостками. Тот, видимо, нырнул.

Амрай никак не мог его отпустить, сердце у него колотилось, как у самого Лала в день саврского сражения. На другую тему он тоже перейти пока не мог.

– Лалле, я за себя не боюсь. Я за тебя так испугался, что сердце в пятки ушло.

– Это не дело. Давай больше доверять друг другу. Договоримся: не хватай меня за шиворот каждый раз, когда я на кого-то охочусь. Я поймаю и принесу тебе на блюдечке. Живого или мертвого. Поверь в меня, я это умею.

– Я в тебя верю, Лалле. Но сердцем за тебя очень боюсь. Я только тебя нашел, я не смогу потерять.

Лал улыбнулся и на несколько вдохов положил Амраю голову на грудь.

Мовэр, отчаявшись выловить ушедшую в тину добычу, побрел в сторону таверны. Увидел их, обнявшихся под стенкой. Открыл рот.

– Князь... Госпожа Лалле... – Два почтительных поклона и пунцовое от смущения лицо. – Простите мою нескромность... мою непочтительность... и мой неуместный интерес, но вы не видели...

– Видели, – сказал Лал, отцепляя, наконец, от себя Амрая. Протянул на ладони стальную иглу. – Ваше? Из пропавшего?

– Я опять чего-то не знаю? – кашлянув в кулак, спросил Амрай.

* * *

Заозерные жители при княжеском дворе не стеснялись исполнять роль живых игрушек для молодой княжны. Что они сами о себе при этом думали, кто их знает. Наверняка самомнения у них было куда больше, чем положено живым игрушкам.

– Я против обыска, – сказал Лал Амраю, когда тот, нехорошо блестя глазами, велел Мовэру привести к комнате княжны нескольких людей из ночной охраны. – Найти ты там все равно ничего не найдешь, она не так глупа. А скандал может получиться серьезный. Не надо из-за меня углублять конфликт.

– Откуда ты знаешь, что он стрелял именно в тебя?

– Я видела его глаза.

– Мы с тобой стояли вместе.

– Ладно. Это твоя семья, князь. Только сделай одолжение, переведи сейчас дыхание. Продышись, как перед боем и веди себя спокойно. Не замахивайся на нее больше. Ты сам говорил, что женщину бить недопустимо.

– Перед каким боем? С кем? Мне противно, Лалле, – тем не менее, Амрай послушно вздохнул. – Чем серьезнее противник, тем больше чести скрестить с ним оружие. А когда врага приходится выковыривать из-под половицы, словно паразита, и давить, как гадину, от этого и чести никакой, и отвратительно, и необходимо. Если бы не Бездна и не паршивые дела с Зан-Заялом, мы бы с тобой уже были на пути в Ренн. Я задыхаюсь здесь, Лалле. Я отвык. Я хочу в степь и на коне во весь опор. И чтобы снег сверкал вокруг... Я боюсь шаддатских караванов. Однажды сюда дойдет слух, как я проходил заставу в Каркан-Наяне.

Внутрь покоев княжны они прошли сквозь причитание служанок, спавших на тюфяке у порога. Амрай, Лал, Мовэр и трое стражников. В кровати под красным, шитым золотом балдахином, Ретте лежала не одна. Но и не рядом с молодым человеком. В ногах у нее калачиком свернулся кто-то из юных прихвостней. Он был почти одет, может быть, просто находился здесь для задушевных разговоров или чтоб не было страшно. Амрай выволок его на ковер за ногу.

– Значит, так, сестра? – проговорил князь испуганно приподнявшейся Ретте. – Убийцу ко мне подослала? Не живется спокойно? Хочется власти и хочется крови? – И бросил стражникам: – Ищите!

Ретте хлопала белоснежными ресницами и, похоже, не вполне понимала, о чем речь. Или искусно притворялась. Содержимое сундуков и лакированных коробок методично выбрасывалось на пол. В комнате перевернули все, включая саму постель. Мовэр смотрел скорбно. Ретте стояла, по своему обыкновению, прижавшись к стенке и пыталась запахнуть на себе кружевную накидку так, что та трещала. Живая игрушка припала к полу среди разбросанных вещей. Лал рассмотрел у молодого господина повязку на укушенной руке, боком приблизился и наступил тому на перебинтованные пальцы. Тот слабо взвизгнул.

Ретте словно очнулась.

– Я подослала к тебе убийцу? – переспросила она, обводя взглядом перевернутую комнату и останавливая взгляд на брате. – Я? Подослала? К тебе? Убийцу?

– Да, Ретте. Я тоже удивился. Где спрятано украденное из фехтовального зала оружие? Для чего оно вам? Что вы задумали?

Ретте сгорбилась еще больше и стала совсем маленькой.

– Ты мне не поверишь, брат, но я не знаю. Можешь наказать меня за это, имеешь право, ты же князь. Но это не моя выдумка. Я никого к тебе не подсылала.

Амрай с сожалением покачал головой, не принимая такого ответа.

– То есть, твой так называемый избранник – дурак, весь вечер ходил за князем и стрелял в князя только потому, что испугался сам себя? – уточнил Лал.

– Хиган... стрелял в князя? – снова переспросила Ретте. – Как... стрелял?..

В голосе ее скользнуло такое изумление и внезапная нотка горя, что Лал почти поверил в ее неведение. Он тронул Амрая за локоть, очень тихо сказал:

– Когда же ты научишься меня слушать, Амрай? Здесь ничего нет. Просто запри ее, и все.

– Прямо сейчас, – чеканно произнес князь, – всех лишних вон из дворца. Княжну на замок. Поставить охрану, у тайной дверки тоже. Мовэр, вы отвечаете. – Резко повернулся и шагнул к выходу.

– Мне очень жаль, княжна Ретте, – Лал изобразил вежливый поклон.

– Постойте!

Ретте оторвалась от стены и проковыляла на центр комнаты, откуда закончившие обыск стражники потащили прочь живую игрушку. Амрай обернулся и одарил сестру взглядом, не обещающим ничего хорошего.

– Ты не понимаешь, брат, – Ретте сложила свои кривые ручки. – Они из-за озера. Только потому, что они здесь, их родственники дают деньги Зерелату. Иначе про нас совсем бы забыли! Зачем им ты, зачем им я? Они не обижают нас и не обирают, они нас содержат!

– Кем приходится твой Хиган заозерному хозяину? – поинтересовался Лал.

– Племянником. Но Таатан нам за него не платит. Он считает, что мужчина должен всего добиваться сам. Другие платят за своих детей, чтобы они жили не в дыму Зан-Заяла, а в княжеском дворце.

– Это еще больший позор, чем я думал, Ретте, – горько сказал Амрай. – Жаль, что приходится напоминать всем и каждому, кто такие князья Зерелата. Даже тебе. Даже в нашем дворце. Когда отец последний раз выходил на край Бездны?

– Больше десяти лет назад. Меня с собой не брали. Я не знаю, что там произошло, но ничего хорошего. Отан именно тогда сказал, что хочет уйти, сбежать, как ты. Что лучше быть собакой, чем младшим братом. С тех пор край Бездны заперт.

– Бездну нельзя закрывать, Ретте. Иначе однажды, когда она откроется сама, никто не будет знать, что с нею делать.

– Что ты сделаешь с Хиганом, когда его найдешь?

– Убью, – коротко ответил Амрай, схватил Лала за руку и шагнул прочь.

Глава 26

* * *

– Кого ты мне привез? – глаза кира Хагиннора Джела смотрели так, что, не будь Маленький Ли Маленьким Ли, на нем была бы прожжена дырка. – Я просил тебя вернуть Таргену императора. А ты кого вернул?

– Чем именно вы недовольны, кир Хагиннор?

– Это не он!

– А как вы хотели? Если из человека вынуть часть прожитой жизни и вырезать часть больной души, это будет он или уже не он? Внутри осталось пустое место. Ждите, пока чем-нибудь наполнится и зарастет. Не все сразу. Или что-то конкретное вас не устраивает? Какая-то черта характера, поведение? Что-то необычное? Он ест бумагу или спит на дереве?

– Не дерзи мне. Это просто стал не он. Кто-то другой, послушный, покладистый, мирный. Добрый. Улыбчивый. Он никогда таким не был. Всегда всего нужно было добиваться через колено и шлепками.

– Я просто объяснил ему, что вы его любите, цените и переживаете за него. Не за империю, а за него лично, как отец за сына, как родной человек за своего самого близкого человека. Не понимаю, чем плохо, если человек улыбается? Могу скорректировать, снова будете общаться с ним через колено.

Кир Хагиннор положил на стол сжатые кулаки.

– Не смей его больше трогать.

– Все равно придется. Чтобы не развалилось то, что я сделал. Если он снова рухнет, образуется маятник, который не остановится сам по себе. Не думайте, будто я что-то сломал или вырезал ему во вред. Наоборот, теперь он с вами настоящий. Раньше просто прятался. Он сложный. Много слоев наросло внутри, плюс так называемый скрытый темперамент, плюс не очень удачные схемы для того, чтобы с самим собой управляться, плюс много ограничений. Ну, и травма для него тоже серьезная. Это нам с вами пустяки – подумаешь, видел одного человека, а представлял себе другого. Как вы со мной сначала...

– Волосы он зачем отрезал?

– Это было до встречи со мной. Мне сказал: тяжелые, голова болит.

– Никогда раньше не болела, теперь заболела?

– Могло быть и хуже. Вы привели меня вовремя, кир Хагиннор. Он что, по-вашему, теперь совсем тряпка?

– Не совсем, но...

– Ну так помогите ему тоже. Без всяких «но». Как отец сыну. Я подправлю, если он опять начнет путаться между должным и возможным. Я не думаю, что начнет, но все-таки. Наберитесь терпения. Он подравняется, вся та необычность, которая вам не нравится, со временем пройдет.

– Или я к ней привыкну и перестану замечать. Проклятый ты колдун! Иди отсюда. Иди, чтоб я тебя больше не видел. Я не знаю, что ты с ним сделал, но я даже не уверен, как лучше – как было до тебя, или сейчас.

Маленький Ли обиделся. Не столько за себя, сколько за государя.

– Конечно, было бы лучше, если бы у него болела голова, его тошнило на церемониях или он писал и рвал странные указы. Или продолжал бы пить, а он продолжал бы – ему это здорово помогало. От того, что помогает, сложно отказаться. Мне жаль, что вы не оценили мою работу. Я старался. Я чуть не сдох там с ним, так это было трудно. Я вам очень советую, поговорите с ним откровенно. Прямо вот с таким, странным. Мне кажется, вы очень давно не говорили. И вы не помните, что когда-то он был именно таким, как сейчас. Поговорите. Может быть, он сам вам объяснит, что с ним происходит.

– Я готов буду простить тебя только в одном случае, Маленький Ли. И то еще подумаю. Если эту кинувшую его сволочь ты привезешь мне в таком же странном состоянии. Чтобы я тоже удивился и не понял, кто это и что с ним случилось.

* * *

Вступить в сговор с Мовэром ничего не стоило. Мастеру-фехтовальщику проще было объяснить то, чего, в силу некоторых новых особенностей их отношений, никак не мог дослышать Амрай. Немного разумного внушения, немного обещаний, немного шантажа, немного ласковой улыбки, и Мовэр на все согласен. Так что к встрече заозерных гостей каждый готовился по-своему.

Дворец изнутри наполировали и украсили. Из кладовых и хранилищ появились обитые шелком стулья и диваны, лакированные столики, хрустальные люстры и огромное количество зеркальных подсвечников. В тронном зале узорный паркет тереть начали рано утром, а закончили далеко за полночь. В дело впрягли всех, кто мог шевелиться. В отличие от Таргена, придворные тут не были заносчивы, если нужно, снимали казенные шелка, подпоясывались фартуком из мешковины, заматывали тряпкой белые волосы, брали в руку щетку и лезли под потолок счищать паутину или перестраивать рисунки из цветного мха. Работали дружно, быстро, без лишнего шума. Любо-дорого смотреть. Лал удивлялся, как среди этого дружного и мирного общества выросла такая плесень, как заговор, и размножились такие паразиты, как зависть и ненависть. Люди-то сами по себе были неплохие, стремились помогать друг другу. Кое-кто сбил с доброго пути. Вмешал в это дело куплю-продажу.

Примерно к обеду Лала затянули в бледно-желтое, расшитое джиразолью платье, убрали волосы под опаловый венец, застегнули на шее позвякивающее ожерелье из тех же солнечных опалов, но про туфли он сказал, что переобуется позже. Это был обман, потому что для осуществления задуманного лучше было оставаться в сапогах и вообще иметь возможность в одно мгновение перерезать шнурки и выпрыгнуть из платья, не оставшись при этом босиком и в одной короткой рубашке. Платье все равно мело многослойной юбкой по полу, то, что под ним скрывается вся нижняя половина таргского военного костюма, Лал надеялся, никто не заметит. Нужно было всего лишь делать шажки по-женски мелкими и плавными. И надеяться, что выглядывающая из платья со спины гривастая морда дракона и завернутый к границе волос на затылке кончик хвоста с языками пламени отвлекут внимание от чего угодно, не только от армейских сапог. Белить и красить лицо Лал отказался. Зато подобрал десяток подходящих мелких сережек и вставил в уши, под язык и в пупок, решив, что, если Амрай поймет правильно, и оставшиеся три он тоже вернет на нужные места.

Потом из тумана над водой по одному стали выныривать косые заозерные паруса. На пристани делегацию из Зан-Заяла встречал Бусен с эскортом из одетых во все белое гвардейцев. Для самых почетных гостей туда были отправлены лошади. Амрай в кафтане цвета слоновой кости, который при каждом его движении издавал легкий сухой треск бесконечной жемчужной вышивкой, с жемчужным гребнем в волосах, тоже был в военных сапогах. Хоть и без оружия. Вышел на террасу второго яруса, где все, кто успел приготовиться, ждали прибытия заозерников. Предложил Лалу руку, словно законной супруге. Лал вел себя отработанно, как научился в Царском Городе с государем. Ничего нового в дворцовом этикете тут пока не изобрели. К тому же, все так таращились на дышащую клубами дыма драконью морду и на шесть алмазных цветочков у него в правом ухе, что Лал мог бы на голове стоять, никто бы не оторвался от деталей. На террасу вывели мать Амрая. А чуть позже и княжну Ретте. Посадили их рядом на резную скамью с подушками. За спиной у Ретте встал Мовэр.

Парусники причалили. По галереям и залам был отдан приказ зажигать огни, а прислуга отослана в поварню. Дружно пошли вниз закрепленные на цепях люстры. Амрай выпрямился и расправил плечи. Лал и без того стоял очень прямо, в жестком платье по-другому было никак. Придворные-мужчины выстроились в две шеренги и вслед за Амраем медленно двинулись навстречу прибывающим гостям. Дамы остались на террасе, куда были открыты многочисленные резные двери из танцевального зала, который по совместительству считался тронным. На возвышении возле княжеского трона установлены были две бархатные скамьи. В соседнем зале накрывали буфетные столы. Обед в княжеской столовой предназначался не для всех.

Заозерники прибыли пестрой, очень неоднородной толпой. Часть была одета по придворному протоколу, часть в одежды ремесленных цехов, часть, в том числе, главная персона приема, господин Таатан, вообще не сочли нужным как-то наряжаться ради посещения княжеского дворца. На Таатане был все тот же суконный коричневый кафтан, и разве что наборный пояс из гравированных чернью пластин выдавал в нем состоятельного человека. Здоровались они тоже кто как. С Таатаном и некоторыми другими князь просто раскланялся, некоторые подошли дотронуться до рукава, несколько человек поцеловали руку. Лал стоял на широкой ступеньке на пол шага позади Амрая. Те, кого поприветствовали, проходили и становились ему за спину. Таатан оказался в этой очереди первым, сразу за Лалом, и непонятно фыркнул при виде дракона. Лал скользил взглядом поверх голов делегации. Женщин среди прибывших не было, только мужчины. Знакомых юных мордашек, как, впрочем, и незнакомых, тоже не было. Все люди взрослые, солидные.

Наконец Амрай пригласил гостей обедать. Во время обеда говорили о войне в Савр-Шаддате, о спросе на сталь, о политике в Таргене и причинах развала великой империи. Лал деликатно помалкивал. Апломб, с которым обсуждалась имперская политика, сказочный таргский император и возможный экономический кризис в Тарген Тау Тарсис, был ему забавен. Мелкий пещерный пафос – тем более. Он все время ловил на себе взгляд Таатана. Впрочем, на него смотрел не только Таатан. Но остальные с любопытством, с веселым одобрением или, наоборот, с недоумением, а Таатан со странной настойчивостью и напряжением, словно видел что-то за внешней оболочкой и церемониальной вежливостью. Может быть, племянничек чего-нибудь наплел, думал Лал. Но, в любом случае, это повод держаться к Таатану поближе.

Потом Лал повел гостей развлекаться на бальный паркет, поближе к музыкантам и буфету с винами, а Амрай и Таатан, взяв с собой Бусена, который был наготове, закрылись в кабинете подписывать какие-то бумаги. Бросив мужскую компанию, пришедшую с ним, на растерзание придворным дамам, которым не хватало кавалеров, Лал поискал глазами Ретте и Мовэра. Ретте была в буфетной, рядом с какими-то двумя сильно накрашенными девушками сидела возле стола, спиной ко входу. А Мовэр пропал. Лал поднялся на княжеское возвышение и сел на бархатную скамью возле трона, надеясь, что либо он сам с возвышения заметит мастера-фехтовальщика, либо тот, увидев Лала, придет и доложит о своем задании. Через некоторое время вместо Мовэра появился Таатан и без церемоний, по хозяйски сел на другую скамью, рядом.

– Вы не возражаете, госпожа Лалле? – запоздало поинтересовался он.

– Располагайтесь, – Лал повел рукой в сторону уже занятой скамьи. – Где князь?

– Сказал, что проводит княгиню-мать во внутренние покои, она устала.

Лал поблагодарил его кивком за информацию.

– Вы не танцуете? – спросил Таатан.

– Нет.

– Слава Единому, я тоже. Не понимаю, как можно тратить жизнь на обучение подобной ерунде.

– Вы предпочитаете проводить время исключительно с пользой?

– Да, поэтому, как бы ни настаивал князь, здесь долго не задержусь. Человек должен трудиться, а не танцевать. Позвольте мне вас спросить, госпожа Лалле... Я вижу по вам, что вы интересная личность. Мне сказали, вы охраняете князя. Это необычно. Я деловой человек и не терплю околичностей... Кто вы? Откуда вы родом?

– С архипелага Ходжер.

Таатан удивленно приподнял брови.

– Всегда мечтал побывать там, – сказал он. – В Научной Библиотеке острова Джел, на стекольных заводах Ишуллана, в мастерских, где делают оптические приборы. Говорят, бешеные деньги там берут из простого песка.

– Не из простого песка, господин Таатан. Песок нужен специальный. И печи специальные, с водяным охлаждением, иначе сожгут и сами себя, и все вокруг. Ваши примитивные вагранки с берега не набирают и не выдержат долго той температуры, какая необходима для варки оптического стекла, водяные колеса для подачи воздуха не справятся ни с нагревом, ни с охлаждением. Еще нужно будет озаботиться футеровкой печей и варочных тиглей платиной, иначе температура все это разрушит задолго до окончания варочного процесса. Кроме того, рецептуру стекольной шихты нужно уметь очень точно рассчитать, а после аккуратно довести до однородного состояния, а стекольную массу осветлить и почти декаду медленно охлаждать, иначе вы зря потратите время, испортите лучший кварцевый песок, и сварите обычную зеленую бурду с пузырями, которая ничего не стоит. Так, что прежде, чем говорить о бешеных деньгах из простого песка, в производство следует вложить стоимость одного-двух ходжерских островов, – с улыбкой объяснил Лал, которому про стекольные заводы Ишуллана, личного острова государя Аджаннара, за недолгое время жизни в Таргене стало известно больше, чем про собственную правую ладонь. Дня не проходило, чтобы государю не приходилось решать с Ишулланом какие-то стекольные вопросы, не только в качестве владельца, но и главного технолога.

– Позвольте спросить вас еще. Извините за прямоту... Что такая образованная и сильная женщина, как вы, делает рядом с такой забитой отсталыми монастырскими предрассудками плесенью, как князь Ордеш?

– Извините и вы меня за прямоту, господин Таатан, но не пошли бы вы к кобыле в трещину с подобными вопросами? Князь Ордеш красивый, сильный, смелый и великодушный человек. Мне приятно быть рядом с ним.

– Вы зря меня оскорбляете, я не хочу сказать о вас ничего плохого. Но ведь вы с ним по контракту. Вы всего лишь его охраняете, вы не его жена.

Лал улыбнулся, услышав, как было трактовано упоминание контракта в их подслушанном разговоре.

– У меня был неудачный брак, господин Таатан. Я не стремлюсь снова замуж. А князь Ордеш должен сначала выйти из своего плесневелого братства, прежде, чем делать кому-то предложение. Хотя вам все это знать не обязательно.

– А как же княжеские наследники?

– Дурное дело нехитрое, – усмехнулся Лал и повторил Таатану слова Амрая: – Незаконнорожденные дети князя все равно княжеская кровь. Вы, пожалуйста, не лезьте к нам в постель. Туда и так постоянно пытается забраться весь дворец, начиная с вашего племянника. Это уже просто неприлично, и меня утомляет индивидуально подходить к каждому и щелкать по носу за отсутствие воспитания и элементарной субординации.

– Простите, я действительно заговорился, – повинился Таатан. – Вы не подскажете, где можно найти моего племянника?

– Я видела его вчера ночью в городе, входящим в очень скверное место под названием «Гнездо Чайки». Говорят, там была серьезная драка. Видимо, по сию пору развлекается где-то в тех краях, там есть женщины, вино и шальная компания, что еще нужно молодому господину, не обремененному заботами?

– Да, я говорил его родителям: это плохая идея отпускать его в Зерелат. Ума и полезных навыков он здесь не наберется, научится только пить и блудить. Так и случилось, как я их предупреждал.

Наконец на горизонте появился долгожданный Мовэр.

– Прошу извинить, мне нужно отдать несколько распоряжений охране, – слегка поклонился Таатану Лал. Встал резковато, Таатан заметил под платьем носок сапога. Но его практичную натуру такая несообразность вообще не удивила.

Мовэр принес новости плохие и хорошие.

– Парочку из них я выследил, – сказал он. – Они переоделись в женское платье и прошли внутрь, в обход запрета. Может, их и не парочка, а больше. Хуже то, что они разговаривали с Ретте.

– Отлично. Теперь вы следите за Таатаном, а я сама попробую переговорить с Ретте. Князь где?

– В том конце зала.

– Ваши двое лучших с ним?

– Не отходят ни на шаг.

– Если он сам начнет искать меня, направьте его по ложному следу. А еще лучше пусть сядет на трон и сидит у всех на виду. И поговорит о чем-нибудь с Таатаном. И не даст при этом ему в рыло. Если у него получится.

– Будет сделано.

Ретте успела переместиться в буфетном зале от столов с закусками в дальний угол на шелковый диванчик, где пребывала в одиночестве. К ней подходили поклониться, подложить подушечку для ног или перемолвиться несколькими вежливыми словами, но рядом никто не садился. И даже на небольшое время не задерживался. Она куталась в отделанную белым мехом шелковую накидку, но выражение фарфорового личика было твердым. Ретте приняла решение и теперь ждала результата. Обзор буфетного зала с ее диванчика был наилучшим, место выбрано очень верно. Лал пересек зал наискось и, точь-в-точь как принципиально настроенный против церемоний Таатан, просто сел рядом вполоборота, а потом спросил:

– Вы позволите?

– А вы наглая, госпожа Лалле, – отвечала маленькая княжна. – И прекрасно ориентируетесь в дворцовых порядках.

– Был опыт, – хмыкнул Лал.

– Был опыт? Вы, насколько мне известно, замужняя женщина? Любопытно знать, кому на самом деле принадлежит такое счастье.

– Если я скажу, вы мне не поверите, Ретте.

– Я для вас княжна Ретте.

– Вы для меня просто маленькая девочка из какой-то пещеры, которой даже нет на имперских картах.

– А, то есть, вы высоко летали. Над самой империей. Почему же сорвались?

– Страшновато было.

С внезапным интересом Ретте обернулась к нему.

– Вам? – изумилась она.

– Вы мне снова не поверите. Есть люди, которых боюсь даже я. Их немного, но они есть.

– Я наверняка не поверю вам только в одном, госпожа Лалле. В том, что вы любите моего брата. Когда любят, смотрят по-другому. Кто вы? Вечная вдова, убивающая мужей? Обычная преступница? Охотница за деньгами и общественным положением? Люди, не рожденные в пещерах, не приходят сюда по доброй воле. Даже по любви. Люди с поверхности любят солнце больше, чем подземных жителей.

Лал задумчиво перенизывал щедро отсыпанные ему кольца с пальца на палец, подбирая такое сочетание, чтобы получился кастет. Потом поснимал их и положил в рукав.

– Я не с поверхности, Ретте. Вы виделись с Хиганом?

– Нет, разумеется.

– Значит, виделись. Совсем недавно.

Ретте сощурила глаза и дернула себя за накидку.

– Я вообще сомневаюсь, любили ли вы когда-нибудь, – презрительно бросила она. – Некоторым это вовсе не дано.

В тронном зале, видимо, началась какая-то очередная церемония. Оркестр на галерее заиграл торжественную маршевую музыку, люди внизу запели. Большинство тех, кто был в буфетном зале, поспешили принять участие. Где-то с середины действа в малолюдную буфетную правой дверью торопливо вошел господин Таатан, которого под руку держала какая-то барышня. Смотрел Таатан не на барышню, сразу нашел глазами Лала, но отцепить прищепку с локтя не то постеснялся, не то она держала его крепко. Поскольку Мовэра в непосредственной близости не было, Лал понял, что рыбка на крючке и сейчас ее будут тащить.

– Вот человек, с которым мне в одном помещении находиться неприятно, – сообщил он Ретте, кивком указав на Таатана. – Пойду-ка я к князю. – Поднялся и плавно выплыл в левую дверь.

Амрая обнаружил танцующим церемониальный парный танец с какой-то бледной немочью. Присмотрелся – нет, не то, что вначале подумал, с женщиной в возрасте. А говорил, что не умеет. Лал прошел вдоль стены позади трона и в проеме правых дверей встретил Мовэра.

– Пора, – сказал тот.

По полукружной галерее, после буфетного зала ведущей к личным покоям и к лестницам на третий этаж, торопливо шуршали шелка. В повороте мелькнула белая меховая накидка Ретте. Лал обвел взглядом помощников: Мовэр и «двое лучших».

– Тех сколько? – спросил он.

– Пока трое.

Лал подхватил юбки и, уже не опасаясь обнародовать военные сапоги, пустился в погоню. Они прошли буфетную, пробежали галерею. У основания лестницы к верхнему балкону Лал приказал:

– Мовэр, платье!

Мовэр, как было уговорено, одним движением ножа вспорол ему шнурки на спине, и Лал на ходу скинул жалобно звякнувший джиразолью панцирь. Вместе с волосами выдирая шпильки, сбросил опаловый венец с головы, сорвал ожерелье. Связал узлом полы короткой женской рубашки под грудью и в три прыжка взлетел к верхней галерее, где наткнулся на отставшую от спутников Ретте, мигом обхватил ее поперек, зажал ладонью рот. Сунул в руки подоспевшему Мовэру, добавив шепотом: «Держи, чтоб не орала». Тут же на галерее увидел, что от платья перед возможностью драки избавился не он один. Дернул в сторону тяжелую портьеру, прикрывавшую вход на балкон.

Карты молодым господам они с Мовэром спутали, забрав с верхнего балкона все, что там было припрятано из украденного в фехтовальном зале. Пробовать прирезать крупного и тяжелого господина Таатана крошечным кинжальчиком, который удалось пронести на праздник мимо бдительно следящей стражи, конечно, было можно. Если очень постараться. И резать маленькими кусочками. Но можно было обойтись и без оружия. Вода была внизу метрах в двадцати или двадцати с небольшим, полет с такой высоты даже в воду легко может стоить человеку жизни, если удариться плашмя. Можно сказать, что выпал сам, и вообще все с самого начала именно так и было. А молодых господ на балконе оказалось не трое, а целых семеро. Господина Таатана держали втроем у самой балюстрады. Хиган стоял спиной к Лалу и держал в руке свое кукольное оружие. «Двое лучших» шагнули вслед за Лалом, один перебросил ему короткую гвардейскую алебарду, древком от которой Хиган сразу получил под мышку так, что кинжальчик, как рыбка, блеснув в золотом свете, сначала взлетел вверх, потом канул в озеро. Следующий удар тупой стороной алебарды пришелся ему между лопаток, и Хиган рухнул перед Таатаном на колени. Лал перевернул алебарду острием вперед. Ладони других господ, стиснутые на одежде и плечах господина Таатана начали потихоньку разжиматься и отползать в сторонку. Таатан зачарованно смотрел на серьгу у Лала в пупке.

– Стоять! – крикнул Лал в ответ на попытку одного из соучастников отойти еще дальше.

От окрика господин Таатан пришел в себя и оттолкнул племянника ногой.

– Позовите дворцовую стражу, господин Таатан, не пяльтесь. Преступников нужно связать и запереть, или я их сейчас перекалечу, чтоб не разбежались.

В этот момент истерически завизжала Ретте, метнулась мимо Лала, едва не сбив его под колени, свалилась на Хигана и съежилась на полу вместе с ним. А он укрыл ее рукавом. Мовэр, зажимая прокушенную руку, ступил на балкон следом.

– Отлично, вся компания в сборе, – откомментировал Лал.

– Я тогда стрелял не в князя, я стрелял в тебя, сука, – по-прежнему, спиной к Лалу и лежа на полу, процедил сквозь зубы избранник.

– Конечно, зачем тебе князь вместе с его престолом, если можно прихватить те деньги, на которые этот престол содержится. Ты метил куда выше. Князь, по твоему расчету, должен был прикрыть тебя позже, потому что в деле оказалась бы замешана его сестра. Или просто потому, что вы пригрозили бы списать все дело на него самого. Старый князь умер бы, чтобы соблюсти честь княжеского дома. Но ты забыл сущую мелочь: что новый князь монах и давал обет не лгать. Он просто не смог бы тебя выгораживать – хочет или не хочет, он говорит правду. Таатан, вы что, влюбились? Что вы на меня так таращитесь? Я вас спасла сейчас от смерти кувырком в озеро. Слететь с такой высоты и остаться живым и невредимым может только птица. Мовэр, вы растяпа!

– Я не умею драться с женщинами, – буркнул Мовэр.

– За стражей кто-нибудь пойдет?!

В это время на лестнице раздался шум. Лал поудобнее перехватил древко алебарды, очень надеясь, что это не подмога к молодым господам. Буквально отшвырнув Мовэра в сторону, на балкон влетел Амрай, за ним несколько человек из заозерников и дворцовой челяди.

– Немедленно прикажите арестовать этих людей! – потряс рукавом господин Таатан, указывая на группу молодых господ и отбегая в сторону князя. – Они пытались меня убить!

Лал поставил алебарду. Хиган и Ретте зашевелились на полу. Он помог ей встать, обнял покрепче. Сделал полшага в сторону балюстрады. Задал мягкий вопрос:

– Пойдем?..

Лал сунул алебарду онемевшему Амраю, шагнул следом, но в руках у него осталась только меховая накидка Ретте. Каких-то три или четыре секунды полета и громкий всплеск внизу, белые пышные брызги. Еще четыре секунды, и спиной всплывшее неподвижное белое пятно. Он или она, непонятно.

– Мовэр, держи князя, не будь растяпой хоть в этот раз, – рыкнул мастеру-фехтовальщику Лал, оборачиваясь к Амраю и толкая того назад. – Если князь кинется за мной, я тебя прирежу! Бегите все вниз, быстрее! Потребуется помощь внизу!

Вскочил на балюстраду, стараясь просчитать собственный прыжок: оттолкнуться подальше, успеть вытянуться и напрячь тело в полете, чтоб было как струна, ни одного расслабленного мускула, прижать руками грудь, поднять голову, не удариться лицом о воду. Вынырнул он в слегка ошалевшем от получившейся перегрузки состоянии, перевернул слабо зашевелившуюся Ретте на спину, сумел даже стащить с себя набравшие воду сапоги. Осмотрелся, куда плыть. В одной стороне набережная, в другой – скалы. Потащил маленькую княжну к набережной за узел волос. Пока доплыл и сам выбрался на первую ступеньку, набежали люди, стали помогать вытаскивать тело. Прижал рукой ей пульс на шее – слабо, но бьется, сердце запускать не нужно, дыхание есть. Тут он сделать ничего больше не мог. Только на пару секунд обхватил за шею подбежавшего и грохнувшегося рядом на колени Амрая, быстро погладил его по голове, сказал:

– Следи за девочкой, я иду за вторым.

– Я с вами! – на бегу скидывая кафтан и сапоги, крикнул ему господин Таатан.

Ничего не ответив, Лал нырнул со ступеньки в воду. Хигана он ни сверху, ни сразу после прыжка попросту не заметил. Щенок почти выплыл сам и одной рукой цеплялся за каменные чашки под скальным выступом. Что бы там ни говорили, а даже у самоубийцы инстинкт самосохранения выключается последним. Вопреки самому себе, Хиган сейчас пытался выжить.

– Везучий, – прошипел Лал и попробовал за шиворот оторвать молодого человека от камней.

– Уйди, – простонал Хиган. – Уйди, дай сдохнуть.

– Не уйду, не дам, будешь рыпаться, оглушу. Чем ударился?

– Спиной. Ног не чувствую.

– А Ретте?

– Ретте не ударилась, я ее сберег... Ты же сказала, это верная смерть!

– Но не сказала, что быстрая. Если все внутри отбил, сначала помучаешься. Да отцепись ты уже! – Лал ударил Хигана по пальцам.

Шумно отфыркиваясь, подплыл Таатан. Вдвоем ухватив избранника за придворный пышный воротник, они потащили его к набережной. Хиган больше не сопротивлялся.

Амрай с закрытыми глазами стоял по щиколотку в воде. Сзади за рукава его деликатно придерживал Мовэр. Ретте, видимо, унесли во дворец. Набережная была усыпана любопытными. Чуть не весь город собрался.

– Принесла на блюдечке, как обещала, – выдохнул Лал, спотыкаясь на подводной ступеньке. Упал лицом Амраю в живот и повис у того на руках. Прыжок с балкона и перемещение вплавь по воде с полумертвым грузом взяли у него гораздо больше сил, чем Лал мог предположить. На тяжелом шелке кафтана Амрая вместе с мокрыми пятнами от воды расплывалась кровь. Лал отпрянул. Не сразу понял, откуда она взялась. Потом выдохнул и свалился на Амрая обратно. У него самого вырвало при ударе о воду так привлекшую Таатана сережку. Пустяки.

Таатан, подняв, как ребенка, на руки, сам нес племянника из воды.

– Амрай, – позвал Лал. – Очнись. Все обошлось. Что с тобой?

Темно-красные глаза глянули вниз из-под ресниц. Амрай начал снимать свой жемчужный кафтан, чтобы укрыть Лала.

– Пытаюсь дышать, как перед боем, – сказал он. – Глубокий вдох, внимательный выдох. Боже мой, Лалле, разве он стоил того, чтобы так рисковать?

– Ты не понял, Амрай. Младший ничего не стоил. Я принесла тебе Таатана. – И Лал мотнул головой в сторону заозерного хозяина, который, сдав племянника на руки кому-то из прибывших с ним людей, сел на ступеньку набережной, оставшись ногами в теплой воде, поставил локти на колени и закрыл ладонями лицо. – Иди, бери его, пока горячо. Сломай ему представление о чванливой пещерной поганке, которую он видит, когда перед ним ты.

Глава 27

* * *

Лал не знал, как расценивать тот выбор, который произошел у него на глазах. В примерно равных условиях для расстановки, Амрай предпочел своей семье самого Лала. Господин Таатан, наоборот, несмотря на задуманное против него злодейство, вдруг выбрал забытую до сей поры семью.

Жемчужный кафтан в итоге отдали Таатану, потому что Лал под конец приключений опять упал на ровном, хоть и скользком месте, на последней ведущей из воды ступеньке, и Амрай со словами: «Пойдемте переодеваться, господа», – понес его во дворец на руках.

Разговор в кабинете тем вечером получился полезный, но непростой. Для господина Таатана не первый серьезный разговор за вечер. Первый у него состоялся с шурином, отцом Хигана, служащим ратуши Зан-Заяла, который тоже был на празднике.

– Это правда, что вы не можете лгать? – спросил Таатан, переступая порог княжеского кабинета. В придворной одежде выглядел он как настоящий надутый имперский царедворец. – Поэтому вы возите с собой на деловые встречи советника Бусена? Он говорит, а вы молчите?

– Не поэтому, господин Таатан, – Амрай, сидя на полу, мочил полотенце в тазике со льдом и аккуратно оборачивал Лалу растянутую щиколотку. – Таков протокол. Не обращайте на нас внимания, проходите. Скажите честно, чем еще недовольны. Только тем, что я стараюсь отмолчаться, если мне задают задевающие меня вопросы?

Лал, по самый нос завернутый в одеяло, сидел на диванчике и прихлебывал из большой чашки горячее вино со специями, которое грелось тут же на жаровне.

– Я думал сказать вам, чем недоволен, но, наверное, это будет несправедливо по отношению лично к вам, князь Ордеш. То, что было плохо, сложилось здесь до вас. Вы сюда упали, как камень в болото. Вся застойная грязь пошла вверх. Рано или поздно это все равно произошло бы, вас мне винить не в чем. Это я виноват, что... Короче, во всем виноват. Нельзя было отпускать сюда мальчишку. Он совсем еще глупый, но с наследственным решительным характером. Я должен был оставить его при себе.

Амрай поднялся с пола, снял с жаровни ковшичек с вином и налил еще в одну чашку. Подвинул к присевшему на стул для посетителей Таатану.

– А вы? – спросил тот.

Амрай покачал головой:

– Мне нельзя.

– Пейте оба, – подал голос из одеяла Лал. – Или я наберусь, и мне будет одиноко и печально среди трезвых.

Амрай налил себе три капли.

– Сегодня мы в Бездну не пойдем, – сказал он.

– А мы еще и в Бездну должны идти? – удивился Таатан.

– Для чего же я вас позвал? Увидите все своими глазами. Это лучше, чем слушать сказки.

– Честно сказать, не знаю, зачем вы меня позвали. Пока что мне не очень нравится то, что происходит. О документах мы с вами поговорили, моя позиция вам, думаю, ясна. Я хотел бы выразить благодарность госпоже Лалле за то, что она такая смелая... Но на мое мнение относительно финансов это не влияет.

– Что с Хиганом? – спросил Лал, подумав, что все-таки надо было позволить шлепнуть эту тушу с балкона, быть может, тогда характер Таатана стал бы помягче, несмотря на наследственную решительность.

– Врач сказал, что если от двух декад до двух месяцев не зашевелится, значит, не зашевелится вообще, и его можно будет забрать на наш берег. Я, разумеется, оплачу все расходы по его пребыванию здесь.

– Вы знаете, что он стрелял в князя? – спросил Лал.

– Он стрелял в тебя, Лалле, – мягко поправил Амрай. – Но это правда. Если б госпожа Лалле не была такой смелой, он убил бы ее, а я уже убил бы его.

– Какая разница, мы стояли обнявшись, – возразил Лал. – Он стрелял в нас. И он пытался убить княжну Ретте. Он начудил здесь гораздо больше, чем заговор против богатого дядюшки, который почему-то решил простить дурака и начать его воспитывать.

– И что теперь? – напряженно спросил Таатан. – Вы не отдадите его родителям, даже если он не встанет? Ретте, насколько я знаю, на него не в обиде. Мы можем забрать и вашу Ретте, если это важно.

– Где ж вы были раньше – с таким-то великодушием, – покачал головой Лал. – Мы вот хотели вас спросить еще об одном человеке.

– Мой брат Отан, – сказал Амрай. – Где он?

Таатан отставил вино.

– Откуда вы знаете, что мне про него известно?

– Вы перепутали меня с ним при нашей первой встрече.

– Отвечайте честно, – попросил Лал. – Из благодарности ко мне, из уважения к князю или из интереса к судьбе Хигана сделайте сегодня еще что-нибудь правильное.

– Вам не понравится, князь Ордеш.

– Это не должно вас волновать. Где он и что с ним?

– Он в Иракте. В приюте для умалишенных. По крайней мере, был прошлым летом.

Амрай закрыл глаза, одним глотком допил вино и налил себе еще три капли.

– Как он туда попал? – спросил он.

– Как вы туда попали, Таатан? – изменил вопрос Лал.

– Я был в Ренне по делам, ко мне там подошел какой-то человек, сказал, знает, что мы из Зерелата, и попросил поехать посмотреть на одного убогого, которого ударили по голове и он через то рехнулся. Якобы двое, доставившие его туда, клялись, что это княжий сын, и надо уточнить, а то приюту не на что содержать сумасшедших. Они планировали послать в Зерелат за деньгами на содержание и лечение. Я тогда подумал, если это последний зерелатский князь, то, мало ли, вдруг мать и советники захотят вернуть его сюда. Здесь и без сумасшедших непросто. Я не хотел вам говорить, но я заплатил за него на десять лет вперед, чтоб там его и держали. Все это правда, можете поехать туда и проверить мои слова. Это действительно он. В приюте чистенько, цена у содержания смешная, а он... буйный. Я вас увидел – даже испугался, как вы похожи. У того только шрам большой, на лбу, сразу у волос... Теперь вы отдадите нам Хигана?..

– Да мы б и так отдали, мы не люди, что ли, – вздохнул Амрай.

– Непонятно, вас благодарить за вашу щедрость или дать вам пинка, – задумчиво проговорил Лал. – Понятно, что вы оплатили, в первую очередь, собственное спокойствие. Но все же поступок с намеком на благородство. Амрай, будь другом, перевяжи мне потуже ногу и поковыляли спать. Что-то мне совсем не по себе.

– Не рассказывайте каждому встречному, что я монах, господин Таатан, – сказал вдруг Амрай, – окажите мне любезность. Пусть наверняка этого никто не знает.

– Почему? – спросил Таатан. – Ведь это же правда.

Амрай посмотрел на него в упор.

– Потому что каждый подходит ко мне и говорит: вот это вы делаете неправильно, этого вам вообще нельзя, все должно быть наоборот в вашей жизни, что вы за монах, монахом нужно быть не так. Я и без них знаю, что я не монах, а горе. Надоело все это слышать.

Таатан развел руками, прихватив непривычные ему придворные рукава, чтоб не сбить ничего со стола.

– Хорошо.

* * *

Первый министр Таргена на деле оказался не только не всесильным, но даже и не всезнающим. Что творилось у него под самым носом Дин проворонил. Государь появился в Ман Мираре внезапно. Был он при этом задумчивый, как не от мира сего. Словно человека озадачили вопросом смысла жизни, который никогда перед ним во всей своей полноте не разворачивался. Задумчивость нападала на него и раньше, но не настолько глубоко и серьезно. Еще у него почему-то оказались короткие волосы. Впрочем, на работу по накопившимся делам это почти не влияло, поэтому Дин был не в обиде. В пять дней они разобрали несколько огромных стопок документов, приняли толпу просителей и рассмотрели полсотни неотложных вопросов. На севере дела тоже решились неожиданно благополучно. По крайней мере, пока. Войско Внутренней Области не сошлось в чем-то с саврским руководством. Энленские наемники тоже поторопились прочь из Савр-Шаддата. Мятежная армия распалась. Оправдание было мелкое и финансовое, однако, истинную причину Дин знал без всяких доносов и шпионских отчетов. Не зря бывшая государыня спешно покинула саврский лагерь за сутки или двое до развала этого лагеря. Играть в королевское войско Дин был мастер, и чем арданская ничья не вариант? Главное, сделать финальный ход первым, чтоб у соперника не осталось возможности двигать фигуры по разломанной об его голову доске.

Государь о своей прежней пассии даже не вспоминал. За то, что Небо избавило Тарген от новой императрицы, Дин задумал было сделать подношение в ближайшем храме Неспящих, но вдруг заметил одну странность. Вернее, странностью это считать вряд ли было можно. Скорее, закономерность, ибо свято место пусто не бывает. С нелюбимой женой государь развелся и отослал ее на острова, госпожу Шер Шерилар выгнал с треском за скандал, полковник с Бенеруфа сбежал из спальни сам. Государева постель оказалась свободна. Только охотницы зря разевали на нее рот и распускали по стране слухи о вакансии. Тихо и незаметно там пригрелось существо с мягким, сдержанным и застенчивым взглядом серых с колдовскими зелеными крапинками глаз. Бездушно пытавшее своих соотечественников за справедливые, в общем-то, поступки, так как они лучше всех знали, кого сюда отправляют. Или справедливо пытавшее за бездушные поступки, этих нашим-вашим не разберешь, кто у них прав, кто виноват, каким местом они друг за друга зацепились и почему. Существо это странным образом попало в доверенные лица кира Хагиннора. В самые ближайшие доверенные лица. Такого не бывало со времен господина Мема Имирина и арданской войны с пиратами, а тому уж много лет как. Существо выполняло тайные поручения – настолько тайные, что о них не знали ни Дин, ни сам государь. И какая змея опаснее – та, случайно подкинутая, или эта, тихо заползшая сама?..

Нет, Дин ни за чем таким государя не застукал и свечку, как в прошлый раз, держать ему не довелось. Но он увидел больше. Кое-что такое, чего в помине не было с прежним бенеруфским подарком. Как при мимолетной встрече, просто идя мимо, не перекинувшись ни словом, ни жестом, ни улыбкой, эти двое обнимают друг друга глазами. Именно так – руками обняться могут все, это просто, а вот глазами – попробуйте сами... Для такого нужны особые отношения. Это было безумно трогательно и, в то же время, снова страшно. Почему государь все время цепляется за бенеруфских гостей, Дину тоже было непонятно. Никаких особых преимуществ он на собственном опыте не выявил. Ну, разве что про женщину никогда наверняка не знаешь, на самом деле ей понравилось, или она притворилась, а тут все честно... Правда, долго поразмышлять над перспективами замены Дину в тот раз не удалось. За ним прислали из дома и с такой срочной новостью, что государь сам подтолкнул его из кабинета в спину и сказал: «Спеши».

С тем, что это однажды произойдет, что дети с такими заболеваниями долго не живут, Дин смирился давно. К тому, что сын однажды войдет в припадок и не выйдет из него, должен был готовиться все последние пятнадцать лет. Но к тому, что это случится прямо сейчас, он готов не был. Не помогли ни кир Эргор, явившийся в дом на улице Златокузнецов раньше Дина, ни вызванный туда же священник. Все, на что хватило Дина – держать жену, чтобы не билась в истерике, пока их ребенок уходит. Если бы у него было по-прежнему больное сердце, он эту половину ночи не выдержал бы и сам. А так – пришлось.

Из-за трех дней, связанных с организацией похорон и с самими похоронами, Дин пропустил в Ман Мираре серьезное событие. Эту встречу на все лады обсуждали в секретарской комнате, общей на первом этаже для секретарей государя, кира Хагиннора и самого Дина. Говорили, приезжал кир Хагиннор, в очень плохом настроении, хотел, по своему обыкновению, устроить государю трепку и разнос, но закончилось все неожиданно спокойно. Сначала государь стоял перед своим отцом на коленях и просил прощения, а потом добрую половину стражи они говорили в оранжерее, кир Хагиннор сидел на плетеной лавке, а государь на скамеечке для ног, положив отцу голову на колени. Кир Хагиннор гладил сына по растрепанным коротким волосам и тайком промокал краями рукавов глаза. Как, когда и о чем государь разговаривал с собственным сыном, никому было неизвестно, но они тоже помирились.

На следующий день после похорон Дин приехал в Ман Мирар, однако работать у него не получилось. Единственное, что он мог делать в кабинете – лежать лицом в стол. Еще и секретари из лучших побуждений совершили глупейшую бестактность. С порога выложили ему все, что без него тут было. Он наслушался рассказов про идиллию в императорской семье, потом сам сидел в той самой оранжерее, представлял, как всем, кроме него, стало хорошо, спокойно и дружно, и дрожал от зависти и горя. В его семье не с кем было поговорить, кроме давно потерявшей покой и здоровье жены. Некого было гладить по волосам, некому положить на колени свою голову. К нему даже в Ман Мираре никто не подходил. К Первому министру просто так не сунешься. Мало ли, ты к нему с сочувствием, а он тебя уволит. И к государю жаловаться на жизнь не пошел. Помнил по примеру самого государя, как нехорошо это, жалко, и как стыдно потом – в чужой рукав рыдать. Просто сидел на скамье под деревом и надеялся, что переболит.

Глава 28

* * *

Надо было с самого начала себе признаться: Лал не рассчитал. Ни свои возможности, ни способности Амрая. У них с Донгом это называлось «заняться добрым делом». Лал опасался, что, если заняться добрым делом с Амраем, просто чтобы сгладить собственное чувство потери от прежних отношений и всей прежней жизни, которую ему в один день отменили, как никому не нужную, Амраю это повредит голову, и он окончательно сорвется в водоворот противоречий. Поэтому Лал и не торопился с добрыми делами. Вышло немного не так. Амрай сам с собой договорился просто и легко. Как у него получится не врать в обстоятельствах, которые предполагают скрывать часть информации, Лал не знал, но выбор был не его. Хочет – пусть пытается. Зато теперь Лал не мог договориться с собой.

Перед ним был не идеальный вдоль и поперек Добрый Хозяин, показательно деликатный, подчеркнуто великодушный, нечеловечески сильный, но, при всем этом, постоянно копавшийся у него в мозгах и жестко державший его под контролем. С которым того и этого нельзя, а за простую мысль можно получить такой взгляд, от которого впору прятаться под кроватью или начинать кусаться до крови. И с которым страшно было по-настоящему открыться даже на долю секунды, даже в моменты самой откровенной близости. Лал не знал, зачем это Хозяину, поэтому боялся его и злился. Возможно, они боялись и не доверяли друг другу в равной степени, потому и не сложилось ни дружбы, ни настоящего доверия, ни более глубокой привязанности, несмотря на сильный взаимный интерес. В конце концов, это Лал прилетел к Хозяину с ядом и с намерением убить. Тот имел право опасаться. От интереса и зависимости Лал захотел и, в итоге, смог избавиться. Постоянный стресс и необходимость всегда держать любые мысли и чувства под контролем помогли ему освободиться. Сейчас он и делать ничего не собирался, и желания были совершенно противоположными. Никакого страха, только капля холодка за солнечным сплетением, подозрительно похожая на счастье. Никакого контроля, полное доверие. До определенного момента Лал считал, что перед ним чистая книга, которую можно будет написать по своему усмотрению и своему вкусу, стоит только захотеть. Не получилось. Сразу не получилось, с первой попытки. И даже сдаваться было не позорно. Человек внутри оказался настолько красивый, открытый и честный, что переписывать в нем что-то было бы огромной глупостью. А пытаться что-либо менять, направлять, переставлять с места на место собственными не самыми чистыми руками – преступлением. С ним и так было хорошо, без всяких выдумок и дополнений, к которым с другими приходилось прибегать из-за недостатка понимания и взаимного тепла. Нужно было просто прекратить сравнивать. И признать, что Добрый Хозяин игру в сравнения проиграл.

– Пойдешь с нами? – Амрай застегнул пояс на белоснежной, мелко вышитой красным шелком одежде, не по-подземному скромной, почти монастырской, и теперь распускал косу, разбрасывая по плечам волнистые длинные пряди. Что будет в Бездне и для чего расплетать тщательно оберегаемые волосы, Лал спрашивать не стал. С того момента, как Амрай поменял обет на «не врать», Лал вообще старался быть аккуратнее с разговорами и вопросами.

– Конечно, пойду. Что мне здесь делать, в потолок смотреть? Я с тобой.

– А дойдешь? Там лестницы.

– Постараюсь.

– Я тебя жду.

На кровать лег принесенный из чистки черный кафтан, расшитый птицами с рубиновыми когтями.

– Там, на месте, не подходи ко мне, что бы ты ни увидела, – продолжил Амрай. – Стой со всеми, молчи и не двигайся с места. И других не пускай, если кто-то дернется. Удрать задумают – пусть бегут, а ко мне приближаться нельзя. Чем спокойнее будут зрители, тем проще мне будет сделать все, как нужно. Не пугайся там за меня, я был лучшим из нашей семьи. Потому и сбежал от них, что они этого не ценили...

– Не представляю, о чем речь, но сделаю, как скажешь, – Лал покрепче перетянул холстиной ногу и теперь пытался впихнуть ее в какую-то незнакомую обувь, предложенную вместо утонувших таргских сапог.

– Поторопись, – сказал Амрай. – Не то у Таатана кончится терпение и он дернет к себе на тот берег. Тогда я его к нам еще полгода выманивать буду...

Путь в Бездну лежал прямо из дворца. С нижнего полуподвального яруса туда вели огромные, очень тяжелые чугунные ворота, про которое господин Таатан сказал: «Надо же», – и погладил рукой непонятных зверьков на рельефе, похожих на тех, что украшали его собственный сад. Открыть ворота сумели не сразу, петли за десять с лишним лет приржавели накрепко, замок забит был мертвым мхом. В Бездну вслед за Амраем отправились пятнадцать заозерников и двенадцать зерелатских придворных, четверо из которых несли факелы. Все были без оружия. Кое для кого постарше поход к Бездне был не в новинку, они сомневались только, умеет ли новый князь то, за что берется и не придется ли спасаться бегством. Заозерники озирались в темном коридоре, им было тревожно. Амрай шел впереди, на расстоянии шагов в десять. Лал, чтобы снова не оступиться, держался за локоть Мовэра.

Ступени, ведущие к краю, были широкими и низкими. Собственно, весь коридор представлял из себя очень пологую лестницу длиной в полтора-два километра. Мхи в коридоре не жили. Изредка по потолку пробегали светящийся жук, а яркие слизни едва выглядывали из трещин в камне и тут же прятались обратно. Для флоры здесь было слишком тепло, а фауна оказалась кем-то пуганая. Спускаться по ступеням на подвернутой ноге оказалось сложно, Мовэр был спутник ненадежный, повиснуть на себе не давал, смущался и готов был скрыться, словно яркий слизень, в первое же подходящее укрытие, как только Лал цеплялся за него сильнее на сложном участке коридора. Становилось по-настоящему жарко. В конце коридора зерелатские жители оставили факелы, воткнув их в погнутый стенной держатель, с которого сыпалась ржавчина. За ближайшим поворотом лежала большая каменная площадка с выдающимся над Бездной выступом и было светло, но свет шел не от мха или животных. А что светилось красным и желтым светом под обрывом в Бездне, Лал не видел, потому что к самому краю всем, кроме князя, подходить было запрещено. Зрители рассредоточились по левой стене. Заозерники поближе к выходу, люди из Зерелата ближе к Бездне, Лал – на наименьшем возможном расстоянии от Амрая, под теплой каменной стенкой, отделяющей его от Бездны. По обсуждению в пути он понял, что затея опасная, и что из зерелатской княжеской семьи за пару сотен лет тут погиб не один человек, а после смерти старого князя никто из старших сыновей выйти на край так и не решился.

Лал увидел, зачем Амраю распущенные волосы – он обмотал двумя прядями ладони. Вышел на самый край, на выступ, вскинул руки и опустил голову. Из Бездны шел неравномерный гул на очень низких, тревожных тонах, к которым пару раз примешивалось нечто, бьющее по нервам, но, при этом, как звук, практически не ощутимое. Некоторое время ничего не происходило. Заозерники зашептались. А потом распущенные волосы Амрая взлетели, поднятые внезапным дыханием Бездны, и Лал крепко прижал к губам ладонь, потому что ему велено было молчать. Первый раз за новую жизнь на новой планете у него было четкое ощущение, что здесь он абсолютно ничего сделать не может. Только смотреть. Даже если потребуется помощь.

Черно-стальной дракон с золотым гребнем, почти в точности такой, как был вытатуирован у него на спине, поднялся над обрывом, подслеповато глянул радужными глазами на застывших под стеной людей, вдохнул чужие запахи и выдохнул их белыми клубами пара из раздувающихся ноздрей. Согнул изящную шею, растопырил золотые перья на загривке, двинулся на метр вперед и головой уткнулся Амраю в руку. Зрелище было совершенно фантастическое: на краю, в одежде, развевающейся от ветра, поднятого взмахами золотых крыльев, стоит Амрай и упирается ладонью в лоб невероятного крылатого зверя, который замер на месте, словно человек на краю скалы – единственная сила, которая не позволяет ему лететь вперед. Так продолжалось минуту или две. Дракон скалил зубастую пасть и лизал Амраю руку. И снова звук на грани человеческого восприятия. Амрай оттолкнул дракона в Бездну.

Крылатый с металлическим скрежетом сложил перья, еще раз зыркнул на молчаливых зрителей и канул вниз. Амрай опустил руки, медленно повернулся к присутствующим. Жители Зерелата, как один, опустились перед ним на колени. Жители Зан-Заяла тоже. Все, кроме Таатана. Лал как привалился к горячей стене, так и не мог пока от нее оторваться. Кажется, у него текли слезы. И от страха за Амрая, и от гордости, что тот может невозможное. Князь властным жестом велел людям возвращаться во дворец. За спиной у него что-то вспыхнуло и глухо зарокотало, он даже не шевельнулся, неподвижно стоял на краю. Повторять указание не пришлось, зрители поспешили скрыться в коридоре. Как только последний человек исчез за поворотом, Лал кое-как оторвал себя от стены, вытер рукавом лицо, а потом снял и спрятал в рукав браслет. Действительно, хватит.

Таатан, не пошедший за всеми, вдруг тоже опустился на колени. Не хотел, чтобы другие видели, как он кланяется князю, но и не признать необходимость поклониться не мог. Амрай размотал волосы с ладоней, посмотрел на Таатана, на свои руки, откинул волосы назад, одернул рукава и перешел на середину пещеры.

– Я думаю, вы верите своим глазам, господин Таатан, – сказал он. – И говорящий с Бездной князь Зерелата для вас больше не сказка. Если хотите поговорить с крылатым – пожалуйста. Уступлю вам место. Он еще здесь. Позовите его, он придет.

Таатан отрицательно помотал головой.

– Может быть, повторить для вас, чтобы вы не решили, будто это случайность?

– Нет, князь Ордеш. Я вам верю. Таких случайностей не бывает.

– Случайностей вообще не бывает, – сказал Амрай и посмотрел на Лала.

Лал делал вид, что внимательно рассматривает вышивку на подоле кафтана, выбранного для него Амраем. Никакие там были вышиты не птицы.

Позже, в дворцовом кабинете, когда Таатан подписал все, что хотел князь, и отправился на пристань, чтобы покинуть берег Зерелата, Амрай высыпал из рукава на стол горсть подтаявших леденцов в прорванном бумажном пакетике и выложил желтоватый костяной свисток.

– Хочешь? – спросил он Лала и одну из конфет взял себе. Руки у него, несмотря на то, что были защищены, кое-где покрылись ожогами. Дракон был горячим.

Лал сел к Амраю на колени и тронул конфеты пальцем. Обычный леденцовый сахар с уличного лотка.

– Ты узнал своего крылатого на моей спине тем утром, поэтому повел меня в Ренн не через перевалы? – спросил Лал.

– Случайностей не бывает, – повторил Амрай. – Если захочешь попробовать говорить с ними, наклоняй им морду, не давай выдохнуть на тебя пар и лизнуть в лицо. Иначе ты ослепнешь и упадешь вниз. Они жгутся, как кипяток, и возле глаз у них наросты, о которые можно порезаться. Сладкое любят любое, главное, чтоб не таяло и не текло сквозь пальцы, а то сожрут вместе с рукой. Подзывать их можно свистом, а, если крылатый рядом и уже приученный, подлетает даже на шуршание бумажной обертки в рукаве. Их можно кормить хлебом или винными ягодами, но это заметно для тех, кто смотрит. Больше никаких особых хитростей нет. Мне почему-то кажется, что у тебя получится, Лалле. Это несложно. Нужно только не бояться. Они не злые, если их не дразнить, не пугать, не суетиться и не делать лишних движений.

– Они хищные?

– Не знаю. Но когда к ним подходят со страхом и неумело, они могут опрокинуть человека, зацепить крылом, уронить в Бездну, вылететь на галерейный ярус, обжечь кого-нибудь. Разлететься по городу тоже могут. Каждый раз, когда открывается Бездна, в этом виноваты люди. Кто-то влез случайно или не умея. Поэтому городской вход держат запертым. От людей. Что случилось там на краю? Почему ты плакала?

– Потому что я тоже не верю в случайные совпадения, Ордеш Амрай. Значит, по-другому не могло быть. И потому что хрен я тебя отдам пещерным принцессам. Ты мой.

– Все женщины хотят детей, Лалле. Ты плакала поэтому? Тебе будет непросто оставаться со мной. Я никогда не искал себе пару. Я не готовился к семейной жизни, не умею жить с кем-то вместе, я с трудом научился спать с тобой рядом. Все время боюсь придавить тебя, а когда отдаляюсь, ты плачешь во сне. Я евнух, удовольствие тебе доставить могу, но детей от меня никогда не будет. И, может быть, нам придется покинуть Зерелат. Князь без наследников здесь не князь. Да и сын я оказался не последний.

– Не трави себе душу, Амрай. И за меня не переживай. Я больше не ставлю перед собой долгосрочных целей. В твоем мире это бессмысленно. Да и в моем прежнем тоже. Выберемся как-нибудь. К чему-нибудь.

– Без всякого плана?

– Да. И ты с твоими контрактами, и я с моим долгом перед Верхним Миром Тай – пока мы карабкаемся к разным дурацким не своим целям, жизнь проходит мимо нас. Годы потрачены, а мы и не жили. Вся моя жизнь была угроблена на эту бессмыслицу. Я больше так не хочу. Забудь все, что слышал от меня раньше. Ты мне намного больше, чем друг. Я хочу вымыть твои волосы, они в сахаре и... в драконьих слюнях. И намазать тебе чем-нибудь руки. Все остальное к нам придет само. А если не придет – мы с тобой не пропадем, верно? Мы всякое видали.

* * *

– Что ты пытаешься высчитать? – спросил Сеймур Сан.

– Уже ничего, я все знаю. – Фай соединил в воздухе большой и указательный пальцы левой руки, закрывая рабочий сеанс. – Можно лететь и смотреть, что там.

Сеймур Сан прошел в командную спальню и встал за спинкой кресла Фая. Сказал:

– Не называешь напрямую. Там – Медленный Свет. Не можешь вслух проговорить, да?

– Просто говорить пока не о чем. Найдем – тогда поговорим.

– Твоя сверхзадача ест мне нервы, – сообщил Сан. – Считаю нужным поставить тебя об этом в известность, командор.

– Мне тоже. Но я здесь, вообще-то, именно за этим.

– Что ты будешь делать с ним, когда найдешь?

– Определюсь на месте.

– Что он вообще такое?

– Не знаю.

– Прекрасно. Вот все у вас, нижних, так. Чего хочу, не знаю, но хочу этого прямо сейчас. И даже уже почти нашел, просто не знаю, где.

– Сан, ты говоришь лишнее. Ты же знаешь, что это за штука.

– Предположительно – знаю. Самая неприятная штука во вселенной. Предмет, из-за которого погибли больше тысячи обитаемых миров, а наш мир непоправимо пострадал. Я военный, Фай. Я люблю оружие. Но мне не кажется правильным искать и реанимировать этот древний конфликт и артефакты, его породившие. Добрый Хозяин охраняет эту вещь неспроста. Была бы она полезной, ее бы давно применили для чего-нибудь те, кто нашел ее до нас. Раз не применили, значит, ни для чего, кроме очень страшных деструктивных действий она непригодна. И лучше пусть остается похороненной здесь.

– Я ищу ее не для того, чтобы применить, Сан.

– Ты хочешь разобрать ее на части и посмотреть, как она устроена? Надеешься собрать такую же быстро и просто, как собрал по образцу Быстрый Свет?

– Нет. Мне уже все равно, что она из себя представляет и как устроена. Любопытство мое давно перегорело.

– Для чего же она тебе нужна?

– Мне нужно ее уничтожить.

– Фай... Нас сразу же уничтожат вместе с ней. Это... глупо.

– Мне помнится, кто-то хотел взорвать «Золотой Дракон» вместе с собой и командой. И не называл это глупостью, а называл «делом чести». Ты можешь на минутку предположить, что у нас, нелогичных нижних, которые хотят неизвестно чего прямо сейчас, тоже могут быть какие-то серьезные задачи, к которым применимо определение «честь»?

Сеймур Сан опустил голову и молчал. Фай видел его расплывчатое отражение в глянцевой пленке экрана.

– Не загоняйся раньше времени, – сказал Фай. – Быть может, все сложнее, чем мы предполагаем, и у меня ничего не выйдет. Быть может, легче, и все будет проще, чем мы думаем. Я не хочу ставить под удар наш только что обретший надежду мир. Я буду искать наименее болезненный для всех выход.

– Я боюсь за тебя все больше, Фай.

– А я рассчитываю на твою помощь.

– Я как-то не готов был взвалить на себя судьбы вселенной в тысячелетней перспективе. Извини. Мне нужно подумать.

– О чем?

– Не пора ли лишить тебя командорских полномочий.

– Ну да. И сдать меня верхним, как вы сдали нижним Лала.

– Не утрируй. Я все еще с тобой, и даже частично заодно. Хоть и держусь из последних сил. Но ты сначала убедил меня, что нужно жертвовать всем ради нашего родного мира, и честью, в том числе. А теперь говоришь мне нечто обратное.

– Я не виноват, Сан, что мир устроен противоречиво и многие проблемы не имеют однозначных, приятных для всех решений. Нужно расставлять приоритеты.

– Нет, извини, я не могу тебя сейчас пожалеть. Расставляй свои приоритеты сам. Но. Если ты нацелишься на вред всему, что я и мои люди для тебя и мира Тай уже сделали, я буду первым, кто проголосует за твою отставку. Я разрешил тебе проверять меня и мою работу. Но помни, что и я тебя проверяю. Маленький Ли в Ман Мираре сегодня весь день, а завтра только до обеда. Потом его куда-то унесет по делам далеко и надолго. Если хочешь встретиться с ним, отправь ему на коммуникатор сообщение. Он не против выполнить мою просьбу и переговорить с тобой. И давай без дураков. Только по делу и только с ним. А то вьются вокруг тебя... всякие.

Глава 29

С ближних предгорий Ренн выглядел как большая белая тарелка с зеленой каймой. В тарелке этой подавали пузырящееся золотыми куполами варево. За исключением двух десятков выплеснутых вверх зданий, город был почти ровный и окраинами упирался в невысокие горы. Ренн считался единственным на Белом Севере пещерным городом на поверхности. Реннские пещеры возводились искусственно – большинство улиц в богатых кварталах были перекрыты глухими каменными сводами, или же дощатым настилом в районах победнее. Рынки и торговые ряды прятались под куполами, а немногочисленные сады и парки были отгорожены глухими стенами, чтобы дающий им жизнь солнечный свет не попадал в окна и на улицы. Круглые сутки под сводами горели факелы и фонари. В домах тщательно разводили плохо приживающийся в неровном климате приморского севера светящийся мох и культивировали ярких слизней. Дыма и тумана в Ренне плавало не меньше, чем в Зан-Заяле, а красноглазых обитало, пожалуй, что и больше.

До Иракты из Ренна было лиг двенадцать дальше на север. Вместе с Амраем и Лалом туда ехала половина княжеского совета из Зерелата, чтобы решить спорный вопрос наследования и составить заключение, является ли Ордеш Амрай единственным возможным наследником княжеского престола, или же его способен занять рожденный на год раньше княжич Отан.

Местечко действительно оказалось чистенькое и ухоженное. С цветочками в клумбах. Правда, господин Таатан назвал его несколько неверно. В Иракте располагался не приют для умалишенных, а госпиталь с пансионом для военных инвалидов. Впрочем, одно другого не исключало. Делегация из Зерелата, к полудню въехавшая в госпитальные ворота, выглядела представительно. Навстречу разодетым гостям повыскакивал чуть ли не весь штат заведения. За исключением директора, который из своего кабинета никуда торопиться не стал. В кабинет на второй этаж административного здания прошли Амрай, Лал, секретарь-письмоводитель княжеского совета Бусен и председатель коллегии по геральдике и единонаследию советник Шошен.

Директор госпиталя, он же, по совместительству, главный врач, сидел в своей комнатке за столом, накрытым простынью с госпитальным штампом и инвентарным номером, и планомерно набирался ячменной водкой из железной фляги, ничуть не стесняясь посетителей. Он благосклонно кивнул вошедшим, предложил флягу по очереди каждому из них, и, когда все отказались, равнодушно пожал плечами, отхлебнул оттуда сам и вытер губы рукой. Лицо у чудо-доктора было красное, глаза прозрачно-голубые, навыкате, шкура дубленая, кафтан по морскому обычаю короткий, на половине головы не то белые, не то седые волосы срезаны, длинный клок на саван оставлен только от темени к затылку, а на левой руке недоставало среднего и безымянного пальцев.

– Так значит, вы из Зерелата, вы – семья, – задумчиво произнес он, доставая из-под простыни отправленное ему вчера из Ренна письмо. – Я вас уже два года жду. Нехорошо, когда за подопечного платят чужие люди, словно у него нет даже самых захудалых родственников.

– Мы ничего не знали о его судьбе, – отвечал Амрай. – Извините нас за два года ожидания.

– А что я. Не мое дело извинять. Морская Хозяйка на том свете извинять будет, если есть повод. – Доктор обвел присутствующих выразительным взглядом и вдруг икнул. – Прошу прощения. Мое дело содержать госпиталь в порядке. Чтоб было чисто, как на палубе перед адмиральским смотром. Чтоб все были сыты, обуты и одеты. И чтоб под рукой были лекарства. – При этих словах он взглянул на свою фляжку. – Меня зовут господин Барх. Обращаться ко мне следует «мастер Барх», именно так, а не иначе. Мы здесь по-прежнему на службе у жреческой коллегии, хоть наши лучшие годы и позади. Этот госпиталь – мой корабль, а я на нем капитан. Как к вам обращаться и какого черта вы здесь потеряли, коль скоро за вашего родственника все равно уплачено далеко вперед?

– Владыка Зерелата, Зан-Заяла, Шегара, Рогатых пещер и Самоцветных пустошей князь Ордеш Амрай, – представил князя советник Шошен.

– Мы хотим знать, в каком состоянии мой брат, – сказал Амрай.

Тут чудо-доктор вытаращил и без того выпуклые глаза и встал навытяжку.

– Ордеш Амрай? – переспросил он. – Тот самый?

Амрай сухо ответил:

– Возможно.

Доктор отдал честь.

– Уважаю, – сказал он. – Приказывайте, генерал. Я и мой персонал в вашем распоряжении!

Умалишенных держали в одиночных зарешеченных камерах под главным корпусом. В корпусе повсюду были беленые стены, чисто выметенные полы, замки смазаны, ключи наготове, порядок безупречный. Персонал, по всей видимости, набран из военных или флотских, поскольку с дисциплиной тоже проблем не наблюдалось. Мастера Барха, несмотря явное злоупотребление «лекарством», здесь уважали и служители, и пансионеры. Лал, будучи в этой истории исключительно наблюдателем, посматривал по сторонам одобрительно. Но, когда два дюжих помощника открывали решетчатые двери в полуподвальный этаж, мастер Барх вдруг сказал:

– Дамочка увязалась с нами зря. Большинство наших трюмных пассажиров годами не видело женщин, могут начать кидаться и напугают непотребным видом.

– Непотребным видом меня не напугаешь, – качнул головой Лал.

– Как изволите, госпожа. Мое дело предупредить.

Их провели по длинному коридору к последней камере в правом ряду. Лал сложно относился к настоящим сумасшедшим. Видеть психическое нездоровье ему было тяжело, всплывали нехорошие воспоминания из детства. Но и Амрая оставлять с сумасшедшими один на один он не собирался, а с советников спроса никакого. Поэтому до нужного места Лал шел строго по центру коридора, опустив глаза в пол и не обращая внимания на сопровождающие их шествие звуки. Если кто-то и пытался напугать его непотребным видом, он просто этого не увидел. В самом конце подвала, в т-образном разветвлении коридора с правой стороны камера была только одна, отделенная от общего прохода дощатой перегородкой и куском коридора, где сложен был всякий хозяйственный хлам. Решетка в камере стояла не только в двери, как у других помещений, но занимала весь полукруглый высокий проем, от пола до потолка. И, если большой коридор просматривался от входа весь, то этот отводок был намеренно скрыт от глаз. Внутри камеры лежал на полу голый волосяной матрац, без подушки и одеяла, имелось отхожее место в виде небольшой квадратной выемки в полу, и больше ничего. Человек, там обитавший, висел, подтянувшись на руках и приникнув к толстым прутьям оконца. Он наблюдал за чем-то снаружи. Ступни его ног, черные от грязи, находились в полуметре от пола. На нем была длинная полотняная рубаха с пятном пота вдоль спины и, кажется, все. Спутанные, давно не мытые волосы обрезаны были на уровне лопаток. Все это сильно контрастировало с чистотой и порядком верхних этажей и даже с основным коридором.

Посланники Зерелата вошли в этот полухозяйственный аппендикс и сгрудились у перегородки сразу после входа, метрах в трех от решетки – так остановил их мастер Барх.

– Почему? – только и спросил пораженный зрелищем Амрай.

– Потому что с ним никто не справится в одиночку, а пять-шесть человек, случись что, не всегда есть на этаже, – отвечал мастер Барх. – Я бы не советовал подходить к нему близко. Может ударить. Может придушить. Он очень сильный.

– Я его брат.

– Это я понял, как только вы вошли, генерал. Вряд ли он вас помнит. За два года, что он здесь, я видел только двух людей, которых он узнает и с которыми не дерется. Те, что привезли его сюда и оплатили лечение с первым годом содержания. Его друзья.

– Что с ним случилось?

– Об этом нужно спрашивать тех двоих. Они его иногда навещают. Насколько я понял из характера ранения, с которым он поступил, это был удар боевого молота в лоб.

– Боевой молот вышел из военного употребления лет двести назад, – возразил Амрай.

– Видать, вы никогда не были на большой гладиаторской арене, генерал. Там что только не употребляют.

Амрай понял намек, нервно тряхнул рукавом и сделал пару шагов вперед.

– Отан! – позвал он.

Никакой реакции.

– Отан, это я, Ордеш.

Мягкий прыжок вниз и полуповорот. Положение тела такое, словно в руке меч и человек ждет начала поединка. Амрай с братом были не просто похожи. Они выглядели, как близнецы. Только у Отана из-под спутанных волос на лбу виднелся вдавленный рубец размером с треть ладони, темно-красный в центре и блестящий по краям. Поза у него была опасная. И ни тени узнавания в глазах.

– Амрай, не подходи к нему, – попросил Лал.

Настороженный взгляд сумасшедшего перешел с Амрая на мастера Барха, скользнул по советникам и остановился на Лале. Советники безотчетно отступили назад. Шошен смотрел, брезгливо кривя тонкий рот. Бусен, учивший когда-то грамоте княжеских детей, выглядел огорченным. В отводке коридора особо было не развернуться. Пять-шесть шагов от решетки и выход в общий, как его назвал Барх, «зверинец», откуда раздавались то хохот, то всхлипы, то бессвязные выкрики. Лал на всякий случай подвинулся ближе к Амраю.

– Отан, ты помнишь меня?..

– Бесполезно, генерал. Он не помнит даже кто он сам, – махнул рукой мастер. – Он навсегда застрял на своей арене. Каждый день ждет боя. Иногда нам его устраивает. За два года покалечил пять человек. И убил одного прекраснодушного дурака, который решил, что сможет ему помочь. Поэтому он отделен от остальных. Поэтому – так. Отойдите от греха...

Отан издал какой-то гортанный призывный звук. Амрай шагнул к нему еще ближе. В момент, когда сумасшедший кинулся на решетку, нанеся по воздуху удар воображаемым оружием, Барх и Лал одновременно отдернули Амрая от выброшенных к нему рук.

– Видите, – сказал Барх. – Его даже накормить проблема. Бывает, шваброй к нему миску толкаем.

Советники зашептались между собой.

– Мы можем забрать его отсюда? – спросил Амрай.

– Счастлив буду избавиться. Правда, не представляю, как вы это осуществите. Разве что в кандалах или колодках. Или в железной клетке, как зверя.

– А что будет, если он сбежит? – поинтересовался Лал не столько у мастера Барха, сколько у Амрая.

– Лучше даже не фантазировать, – покачал головой мастер Барх.

– Везти княжеского сына домой в кандалах, как преступника, позорно, – сказал советник Бусен.

– Но нужно как-то попытаться, – добавил Шошен. – Содержать княжеского сына в богадельне еще позорнее.

– А привезти его вот такого, в пару к княжне Ретте, и посадить в Зерелате в клетку, чтоб все вокруг сказали, что княжеская семья проклята и вырождается, будет в самый раз, да? – негромко произнес Лал.

– Лалле, этот вопрос тебя не касается, – довольно резко осек его Амрай. – Стой в стороне и не вмешивайся.

Лал пожал плечами и прислонился к перегородке возле ларя, за которым составлены были ведра, метлы и та самая легендарная швабра. Отан не отрывал от него глаз, и это Лалу нравилось все меньше. Был бы Лал зверем, от этого взгляда шерсть на загривке стояла бы у него дыбом. А с клыков, как говорил Амрай, капала бы пена.

Мысль везти с собой в Зерелат психа не казалась ему здравой. Да, может быть, Амрай остался бы князем даже в присутствии старшего умалишенного брата. В княжеском совете, вроде бы, собрались разумные люди, упрямиться и утверждать очевидный бред они не станут. Но что бы князь сам чувствовал и что говорили бы про него другие, если бы он стал держать брата в клетке? А без клетки тут было не обойтись. Злым языкам даже показательным примером не докажешь, что потерявший разум, но не потерявший навык убивать гладиатор опасен, что его кормят с швабры и держат на расстоянии даже от других небезопасных психов. Лал злился от того, что сейчас видел и слышал. Наверное, до приезда в Иракту все у них с Амраем было непозволительно хорошо. Подобной любовной идиллии он не переживал с семнадцати лет. Он даже потихоньку начал менять свое отношение к помощи и заботе со стороны другого человека. Что было совсем против его правил, поскольку в помощи и заботе нуждаются слабые, а он себя к слабым и беспомощным не относил. Но теперь, благодаря Амраю, он не ощущал себя задраенным наглухо, как бункер. Не воспринимал хорошее отношение к себе, как попытку что-то ему навязать, пусть даже это что-то – полезное для него и нужное. Поверил в возможность счастья для себя. Расслабился. Что в верхнем мире Тай равнозначно «подставился». И вот, на-ка, получи, дорогуша, клинический случай иерархической агрессии в исполнении его сиятельства князя Ордеша Амрая. Словно Лал младшая мелочь из дворцовых советников и у них не было прекрасных долгих декад под одним одеялом по ночам и долгих дней за руку в дороге. А княжеские советники присмотрели для зерелатского двора нового жильца в виде опасного психа. Позитивная фаза заканчивалась, пора было начинаться черной полосе. По крайней мере, такое было предчувствие. И оно не обмануло.

Начавшийся было неприятный разговор между Амраем и его советниками о переезде Отана в Зерелат перебил сам Отан. Лицо его на краткий момент прояснилось и он вдруг выговорил:

– Бу... Бу-сен?.. – и потянулся к советнику.

– Мальчик мой, – обрадовался Бусен и, прежде, чем кто-то успел его остановить, двинулся навстречу и протянул Отану руку.

Барх шагнул наперерез, но поздновато. Отан сгреб их обоих и ударил друг о друга. Бусен стал оседать на пол. Одной рукой Отан душил его, завернув край воротника за прут решетки, другой пытался удержать мастера Барха. Барх извернулся, ткнул Отана сквозь решетку ногой, мигом остался без сапога и, бросив: «Я за помощью», – поскакал прочь. Шошен, не теряя брезгливого выражения на тонкогубом лице, попятился вслед за Бархом. Амрай, естественно, попер на опасность вперед. Чего еще от него было ждать в дурдоме, где все свои. Лал зарычал от злости на князя. В том, что сейчас достанется каждому, сомнений у него не было ни малейших. Он даже не особо поспешил их растаскивать. Взял за ларем швабру и ткнул прицелившегося Амрая, сбивая того с траектории в угол. Потом от души двинул Отана по рукам. Бросил швабру, схватил Бусена за ноги, чтобы оттащить на безопасное расстояние. И его самого схватили за волосы. Головой о решетку он приложился не так, чтоб очень сильно, но в голове зазвенело. Плохо было, что Отан, подтянув его за волосы к себе, мигом обхватил Лала предплечьем за шею в замок и начал душить, грамотно передавливая сонную артерию. То, что он при этом еще и пытается Лала целовать через прутья и лапать сквозь одежду за грудь, и то, что Амрай бьет брата каблуком в лоб, по шраму, проскользнуло где-то по краю сознания перед тем как его накрыла темнота.

Очнулся Лал от запаха перегара, которым дышал на него мастер Барх, хлопавший его по щеке.

– А ничего, вы бравая семейка, справились без нас, – одобрительно сказал доктор. – Что ж, попробуйте его забрать. Может, у вас даже получится.

– Нет. – Твердый голос Амрая. – Здесь, значит, здесь. Я доплачу вам, чтоб вы держали его на успокоительном. И... помойте его, что ли...

Княжич Отан сидел в своей клетке на полу и плакал по-детски безутешно, дергая локтями, всхлипывая и размазывая по лицу слезы и текущую со лба кровь.

У Лала сильно шумело в ушах и пока что не получалось контролировать сердцебиение. Отстранив мастера Барха, перед ним присел Амрай, взял лицо в ладони.

– Сколько тебе говорить – не лезь вступаться за меня. Смелая, чтоб тебя за ногу. Я не хуже тебя дерусь.

– Хам, – отвечал ему Лал. В горле саднило, он закашлялся.

– Идиотка, – вернул любезность Амрай и обнял его, крепко прижав к себе.

В следующий момент добрый доктор выплеснул Лалу на разбитую повыше правого виска голову остатки своего горлодера из фляги. Лал от неожиданности вцепился Амраю зубами в плечо.

– Поднимемся наверх – обработаю нормально, – сказал мастер Барх. – Я ж вас предупреждал, милочка. Одно дело, когда пугают непотребным видом пьяные дураки в порту, и совсем другое – наши дураки у нас здесь. Огромная разница.

* * *

В Ман Мираре в тот вечер было тихо. Не толпились чиновники, не бегали секретари, не стояла возле каждого входа и выхода охрана. Две трети дворца были погружены во мрак. Дойти в государеву резиденцию пешком через половину города – оказалось испытанием. Как вернется назад, Фай совсем не представлял. Разве что Маленький Ли что-нибудь придумает. Странно было снова на него надеяться. Снова впускать его в свою жизнь после того, как Ли так резко из нее выпал, хоть теперь и в непонятном, другом качестве. Наверное, у Фая туго было с налаживанием однажды порванных связей. Он не мог простить своего брата за то, что тот насовсем ушел к полулюдям. Следующим оказался Маленький Ли. Может быть, Фаю мешало собственное чувство вины перед ними, оба они в каком-то смысле сбежали от него самого. А, может быть, Фай слишком серьезно относился к общим интересам экспедиции, и распад этих глобальных целей на какие-то мелкие частные интересы воспринимал как однозначное зло. Но ушедшие и утвердившиеся в этом своем решении таю переставали для него существовать. И воспринимал он их при встрече так же странно, как воскресших с того света.

Почти стемнело. Ли поджидал его на широченной мраморной лестнице. Сидел на перилах за вазоном с какой-то разноцветной растительностью. Увидев его, Фай подумал, что Ли стал совсем другим. Одет он был в ходжерскую мужскую одежду черного цвета, без вышивок, кафтан по колено, рубашка тоже черная, мягкая, видимо, дорогая. Отросшие волосы зачесаны назад и перевязаны на затылке кожаным шнурком. Ни суеты, ни смеха, ни быстрых взглядов по сторонам, ничего прежнего ни во внешности, ни в поведении. Можно и не узнать его, вот так столкнувшись в сумерках. Вел себя Ли в императорской резиденции как дома. Едва завидел Фая, соскочил с перил, подхватил под локоть, мягко пожал другой рукой ладонь. Спросил:

– Ты вообще как?

– Устал, – честно сознался Фай.

– Пойдем, найду тебе, где можно полежать, – Ли едва ли не силком потащил его за собой.

Идея полежать где-нибудь в Ман Мираре Фаю не понравилась. Он не забыл еще, как его закрыли в гостевом крыле и держали под арестом, не давая информации, за что.

– Я только поговорить с тобой, и назад, – сказал он.

– Как раз к утру доберешься, – усмехнулся Ли. – Не выдумывай. Переночуешь, как человек, накормят тебя. Сана я предупрежу. Поговорить успеем. Доктор твой сегодня здесь. Да, в общем-то, и не только доктор.

Фай не стал спрашивать, что это значит. Ли привел его в крошечную комнатку в деловом крыле, расположенную за секретарскими кабинетами. На столике остывал под серебряными колпаками ужин, в углу была расстелена постель.

– Не брезгуешь после меня спать? – спросил Ли, как показалось Фаю, с легким оттенком издевки в голосе.

– А ты куда?

– Зайду к другу. Я завтра уезжаю, хочу попрощаться.

Фай криво улыбнулся.

– Друг он или она?

– Зачем тебе знать. Ты же не думаешь, что я совсем никому не нужен? Нет? Ну, вот и здорово. Садись, поешь. И расскажи мне, ради чего сюда тащился с Гранитного. Из-за Лала? Завтра я наконец-то за ним еду. Можно было спросить по связи, я бы ответил.

Фай отрицательно покачал головой.

– Есть одно место на моей карте. За океаном, но южнее Северного Моста, где упал наш первый корабль...

– Да, – сказал Ли. – Знаю. Я был там.

Фай положил на место взятую ложку.

– И что там такое?

– То, что ты ищешь, Фай, – улыбнулся Ли и прижал палец к губам. – Но об этом я с тобой здесь и сейчас говорить не буду. Если тебе что-то нужно от полковника Лаллема, можешь передать через меня. Или отдать мне свое распоряжение. Если оно не будет противоречить всем ранее полученным, я его выполню.

– По чьему приказу ты за ним едешь?

– По своему собственному, Фай. То, что хотят от него все остальные, меня ни по моральным, ни по политическим причинам не устраивает. Считай, что ближе всего мне приказ Сеймура Сана. Я просто хочу узнать, что с ним происходит и что он дальше планирует делать.

– И всего-то?

– Сан хочет, чтобы он вернулся на Бенеруф. Думаю, кир Хагиннор тоже не отказался бы от такого варианта.

– Нет, судьба Лаллема меня не интересует. Скажи... а там, где ты был... Туда попасть можно?

Ли кивнул:

– Можно, Фай.

– Что для этого требуется? Какие условия допуска?

– Не смотреть на меня, как на предателя и подлеца. Я никого не предавал. Я тоже стараюсь помочь. Просто у меня свои методы и свои представления о том, как, для кого и что нужно делать. Тебе достаточно будет лишь проявить терпение. Впрочем, куда тебе теперь торопиться. Если уж ты задумал оставлять ребенка, значит, пока не родишь, на Бенеруф тебе все равно не улететь. Ты кушай, Фай, кушай. Я выйду на четверть часа, ладно?

Фай похлебал какого-то густого супа. Съел пирожок, выпил чаю. Потом в дверь заглянул Ли и поманил его пальцем:

– Пойдем со мной. Поговоришь с одним полезным для нас человеком. Очень надо.

То, что это подстава, Фай никак не ожидал. Может, оно, конечно, с точки зрения изменившегося Ли, подставой не было, но Фай воспринял нежданную встречу именно так. Ли завел его по сети оранжерейных дорожек к площадке между деревьями, где горели несколько фонариков, а на скамье кто-то сгорбившись сидел. Слегка подтолкнув в его сторону Фая, Ли хихикнул и исчез, словно привидение, только ветки закачались. А Фай оказался наедине с Дином и в полном незнании, что тому сказать. Дин уже оглянулся на шаги. Смываться в кусты, как Ли, было поздно. Пришлось подойти ближе.

– А ты чего явился? – вместо приветствия сказал ему Дин. – Посочувствовать или позлорадствовать?

– Дин, ты сволочь, – выдал первое, что подумал, Фай. – Почему ты мне не сказал правду?

Дин молчал довольно долго. Потом все же ответил:

– А что бы она тебе дала, эта правда?

– Уважение к тебе, как к честному человеку.

– Я всю жизнь живу без этого уважения. Мне так проще. Уважение нужно поддерживать, трудиться. Лучше сразу без него. Если хочешь знать правду – между нами ничего больше не может быть, Фай, потому что мужчина ты гораздо больше, чем женщина. Ты доволен?

– Дин.

– Да что тебе еще от меня надо?

– Ты нездоров?

– Да! А тебе не рассказали? У меня умер сын. Я нездоров. Я от всех устал. Я никого не хочу видеть, тем более, тебя.

– Дин... Прими мои соболезнования.

Дин смотрел исподлобья.

– Я бесчестный, бездушный и бессердечный человек, – сказал он. – Запомни это. Мне срать на этикет. Поэтому впредь обходись без цветистых формальностей. Мне жаль только мою жену. Она не смогла стать матерью моих детей. Это позор и боль для нее. Мне очень ее жаль.

– Дин.

Вопросительный и болезненный взгляд «когда же ты отвалишь?»

Фай взял маленькую подушечку с края скамьи и протянул ее Дину.

– Передай своей жене, – сказал он. – Пусть положит под платье. – Развернулся и, пока Дин соображал о смысле сделанного ему подарка, торопливо зашагал прочь.

Глава 30

* * *

В день рассмотрения на жреческой коллегии у Амрая прямо с раннего утра начали шалить нервы. Он почти не спал. С вечера достал из каких-то дальних карманов дорожной сумки четки, книжечку с молитвами, зажег себе лампадку и всю ночь бормотал, стоя возле огонька на коленях.

– Посмотри на себя, – прицепился он к едва проснувшемуся Лалу. – Локоть разбит, руки исцарапаны. Коленка... ладно, коленку не видно под одеждой. Голова зашита. Шея в синяках. На груди синяки. За ухом зеленое пятно от лекарства. Ты похожа на разбойника с большой дороги, Лалле. Как с этим выйти в люди?

– Как и всегда. Надену мужское платье.

– Мы идем на жреческую коллегию. Это немыслимо. Это вообще против любых правил.

– Все равно меня дальше приемной не пустят. Горничная из тебя, Амрай, дерьмовая. С тобой советоваться – только комплекс неполноценности наживать. Я нормально выгляжу. Давай, в свои дела смотри. Документы проверил, ничего не потерялось?

Амрай шлепнул на комод перед зеркалом папку с документами. Сверху со звоном легла тамга.

– А это обязательно – идти на разбор? – спросил Лал. – Просто дать им денег, чтоб отвязались и отпустили, нельзя?

– За взятку? У нас с тобой нет и никогда не будет таких денег, чтобы купить реннскую жреческую коллегию. Или мне нужно продать Зерелат вместе с Зан-Заялом. Только кто их купит. Что-то мне кажется, не кончится это добром. Не те там люди. Ненавижу монастырское начальство. Своих ненавижу особенно. Была бы моя воля, я бы Чистое Братство выжег до последнего занюханного служки. И все упоминания о нем из книг и реестров вычистил. Чтобы больше никто и никогда не вздумал им верить и просить у них помощи.

– Просто уехать, бросить все? Не можешь?

– Монах должен терпеть.

– Сколько ж можно терпеть?

– Сколько будет дано жизни.

– Ты, наверное, перемолился ночью, Амрай. И стал святым.

– Святой это тот, кто всех любит. А я всех ненавижу.

– То есть, простой жизни для себя ты не хочешь.

Амрай долго смотрел на Лала прежде, чем сказать:

– Хочу. Только где ее взять?

Лал не стал ему говорить о своих дурных предчувствиях. И о своем «взгляде в спину». Он не понимал, кто за ним сейчас может наблюдать, и зачем. И наблюдает ли вообще, или у него развилась какая-нибудь подцепленная от психов в Иракте паранойя. Браслет он не надевал почти месяц, сначала без подсказок переводчика было сложно, потом он разговорился и привык. И все равно ему было неспокойно вплоть до идиотизма. Советники, оставив их решать частные дела в Ренне, отбыли домой. В Зерелат Лал с Амраем собирались вернуться с торговым караваном Таатана. Караван этот тронулся в путь на шесть дней позже них и даже еще не дошел до Ренна, а обратно отправится не раньше, чем через две декады. Если для них останется смысл возвращаться. Если все будет хорошо.

Документ от княжеского совета о том, что Зерелату нужен князь, а княжич Отан опасен для окружающих, поскольку пребывает в состоянии дикого зверя, и бумажка из госпиталя, согласно которой ему требуется врачебное наблюдение и постоянная лекарственная поддержка, лежали у Амрая в папке. Это были свидетельства о том, что Ордеш Амрай единственный и последний разумный сын в династии Зерелата. Такого документа, где было бы написано, что Ордеш Амрай просто единственный и последний сын в роду, у него не было.

Лал последний раз прошелся щеткой по своему видавшему виды любимому таргскому кафтану. Ему как никогда хотелось взять сегодня с собой оружие, но своим собственным он на Та Билане так и не обзавелся. К тому, что предлагали торговцы, душа не лежала, а такое, чтоб понравилось и само попросилось в руку, он искал, но не встретил. Он мог драться шваброй, тряпкой от швабры, тарелкой для хлеба, маршальским жезлом, голыми руками. Но все это баловство и бытовуха могли продолжаться лишь до встречи с настоящим, подготовленным и правильно вооруженным противником. За долгое время без тренировки Лал значительно потерял уже и в скорости, и в гибкости, и в силе. Он ревниво смотрел, как Амрай прицепляет свой меч, покрытый вязью стихотворных строчек, к поясу. В стихах Лал ничего не смыслил и не мог оценить их красоту, но сам меч был прекрасен. И, к сожалению, неповторим. Разбор на жреческой коллегии не у одного Лала вызывал ощущение предстоящего боя. Перед тем, как на всю ночь уйти молиться, Амрай долго точил, полировал и смазывал свое оружие, видимо, готовясь разом ко всему. К возможному и невозможному.

Когда солнце встало над горами, и над галереями Ренна поплыл рассветный колокол, огромное здание жреческой коллегии впустило их в полный людей вестибюль. Громыхнули за спиной тяжеленные двери из черного дуба, на полированной поверхности которых отметилось грязными руками бесчисленное количество входящих. Внутри в огромных чашах горела смола с ароматическими добавками, сизый дым плавал под потолком и сочился по лестницам на этажи, занимаемые братствами, ел глаза и оставлял копоть на потолках и стенах. Просители, посетители, хозяева здания смешались в причудливую толпу, где Амрай в белоснежном плаще с обшитым мелким жемчугом капюшоном и с тамгой на груди впрямь считался святым. На первом этаже монашествующие и прочая приблуда не просто расступались перед ним, они разбегались с его пути. Многие кланялись, некоторые целовали край плаща, кто-то даже падал в ноги и через них нужно было перешагивать. Лал почему-то раньше не представлял, с кем он водится, и какое выбор братства здесь имеет значение. Самого Амрая от каждого поклона дергало, каждый падающий под ноги напоминал ему причину, по которой это происходит. Перед выходом из гостиницы Лал вложил в папку с документами проклятый контракт, шел теперь сквозь толпу, рассекаемую монахом, и аккуратно переступал через тех, кто в поисках благодати лег Амраю под ноги.

Они поднялись на третий этаж, где их обыскала охрана. Вернее, Амрай предъявил тамгу, дающую право на оружие и показал, что под плащом, сверх разрешенного, у него ничего нет, а Лалу заглянули в пустые рукава, посматривая неодобрительно и стараясь не дотрагиваться ни до него самого, ни даже до его одежды. За застеленной коврами галереей были очередные дубовые двери уже без грязных отпечатков, не такие массивные и со стеклянными вставками в медной раскладке. За дверьми находилась приемная зала заседаний, где Лал отдал папку Амраю, а сам сел на покрытую шелковым ковром скамью, держась на расстоянии от нескольких человек, тоже ожидавших у моря погоды по разным углам. И время пошло. Дважды Лал спрашивал у охраны позволения выйти на улицу. Ему молча кивали. Возвращаясь, он спрашивал, не пропустил ли эргра Амрая. Охрана отрицательно мотала головами. Время в Ренне отбивали колоколом, как в таргской Столице. Только стражи разбиты были по-другому. Не четырехчасовыми одинаковыми интервалами, а как-то неровно, и все они отмечались разным сочетанием колокольных ударов. Несколько раз с Лалом заговаривали другие ожидающие. Но у него не было желания знакомиться и выслушивать чужие истории, он не давал кредитов на общение даже в виде «да» или «нет», и его быстро бросали ради более расположенных собеседников.

Отзвонили полдень. Сменилась охрана у дверей. Часа через три пополудни из зала коллегии вышли какие-то люди в балахонах, похожих на плащ Амрая, только с красной окантовкой капюшона. За ними удалились те, кто ждал в приемной вместе с Лалом. Еще через час эти же жрецы, или другие в такой же одежде зашли обратно. В приемной Лал остался один. Приоткрыл окно, потому что внутри было душно. Немедленно вошел охранник, посмотрел со значением и, ни говоря ни слова, закрыл оконную створку. Третий этаж поднимался над крытыми туннелями улиц, и в высоких, переплетенных металлом окнах здесь было стекло. Наборное, мутно-серое или зеленоватое, но судить о времени суток, когда солнце переползло на эту сторону здания и стало светить в окна, оно позволяло. Свет сменился с яркого белого на мягкий желтый, потом на оранжевый. Потом на красный. Потом мутные стекляшки приобрели лиловый и красно-фиолетовый оттенок, а в приемную внесли два больших шандала с горящими свечами. Смеркалось на севере долго, скоро ли полночь, было неясно, и Лал начал думать, что Амрай ушел или его увели принудительно через какую-то другую дверь, и его давно нет не только в здании коллегии, но, может быть, и вообще в Ренне. Ждать он решил до полуночного звона. Потом возвращаться в гостиницу.

Примерно в середине вечерней короткой стражи, когда снаружи окончательно стемнело и на звездную пажить выкатилась почти полная луна, двери зала заседаний все-таки раскрылись. Перекинув через одну руку плащ, а в другой держа документы и тамгу, появился Амрай, бледный, какой-то потрепанный и до смерти уставший. Жреческая коллегия в красных капюшонах следовала за ним. Лал поднялся навстречу, пытаясь перехватить взгляд. Но красные глаза смотрели в ковер прямо под ногами. Амрай накинул плащ на плечи и надвинул на лицо капюшон. Оставалось просто пойти следом. Молча они разошлись с коллегией на лестнице. Жрецы отправились наверх, а Лал с Амраем вниз. В вестибюле с наступлением вечера людей меньше не стало. Точно так же, разрезав почтительную толпу, они оказались у входа, вслед им прогрохотали двери. Амрай прибавил шагу, заставив Лала бежать за собой. Свернул куда-то за угол коллегии, буквально отшвырнул в сторону решетчатую калитку вместе с ее привратником, и они оказались в залитом лунным светом саду. Лал догнал Амрая, когда тот рухнул на ближайшую к дорожке скамью и закрыл перекрещенными рукавами лицо.

Лал забрал у него из сжатых пальцев тамгу и документы, стащил капюшон с головы. Что дальше делать, не знал. Зато без пояснений знал результат заседания.

– Не отпустили, – вздохнул он.

Амрай не ответил. Руки у него мелко дрожали, одежда была застегнута не на все пуговицы. Раздевали его там, что ли, со злостью подумал Лал, сразу представляя себе изощренный комплекс унижений, которым при необходимости приводили к повиновению тех, кто был слишком горд и самостоятелен, на орбитальных станциях. Обстановочка коллегии чем-то напоминала. Методы обработки наверняка похожие, просто антураж другой.

Он стал гладить Амрая по плечам, по шее, по рукам, по лицу и говорить те немногие ласковые слова, которые знал. Чувствовал себя при этом очень неловко и беспомощно, потому что не умел ни жалеть, ни утешать, ни успокаивать иначе, чем пощечинами. Но, вроде бы, помогло, Амрай встряхнул рукавами, подался к нему, они обнялись. Так уже было проще.

– Сейчас, малыш, сейчас меня отпустит, – прошептал Амрай Лалу в висок. – Я держусь. Все уже хорошо... Уроды. Подонки. Сволочи... Как же я их ненавижу... У нас с тобой ничего не будет, Лалле. Ни моей свободы, ни княжеского города Зерелата, ни настоящей семьи... Или я должен вернуться в Иракту и убить своего брата. Но и это почти ничего не решит...

– Я с тобой, Амрай, – сказал Лал. – Куда бы они тебя ни послали, что бы с тобой ни сделали. Что бы ты сам ни решил. Я буду с тобой. – Потоптался перед своим внутренним порогом, не очень понимая, как оказался перед необходимостью сказать это вслух и как вообще такие вещи в себе переступают, но собрался с силами и все-таки сумел выговорить: – Я люблю тебя... зайка моя... красноглазая. Сильно.

Поцеловаться они не успели. Только слегка дотронулись губами. «Взгляд в спину» облекся в плоть и выступил из-за кустов и из-за поворотов дорожек. Со всех сторон сразу. Много. От материализации дурных предчувствий Лала продрало холодом вдоль спины. Он выпрямился. На прощание сжал Амраю руки и сглотнул внезапную сухую паутину, забившую горло. В прошлый раз на Бо его оглушили электрошокером. В этот раз он был готов так просто не сдаваться. Умирать вдвоем с нелюбимым человеком, как случилось бы сразу после Бо, в самом деле было неправильно. А умереть вместе с любимым, тем более, если ничего хорошего их впереди не ждет – может быть, за этим он сюда и пришел. Если привела судьба, значит, не просто так, а со значением.

– Сиди, Амрай, – шепотом сказал Лал, заранее зная, что Амрай его слушаться не станет. – Не вмешивайся. Это не твои враги. Это за мной.

Поднялся, выступил на пару шагов вперед. Даже подвернул рукава, коль скоро дали на подготовку время. За спиной у него с мелодичным звоном вышел напиться лунного света меч Амрая. Стихи, написанные на нем, посвящены были луне Алиллат, которую нужно поить злой кровью, чтобы мир менялся к лучшему.

– Не стоит нас пугаться, – совершенно неожиданный и спокойный голос человека, которого не должно здесь быть. – Мы не за этим. Скажите ему, Лаллем. Пусть спрячет оружие.

И главный любитель «добрых дел» Донг тычком в загривок брошен перед Лалом на четвереньки. Колени у него были связаны. Ритуальны белым платком. Еще один из участников, Лал забыл, как его звали, с почтительным поклоном протянул Лалу парные мечи. Его собственные парные мечи в лакированных черных ножнах, большой и малый. Распорядитель всего этого действа, подошел и поправил сценографию. Малый меч, «хранитель чести», забрал и положил перед упирающимся кулаками в мелкую гальку дорожки Донгом. Туда же уронил другую белую салфетку.

– Вот так, - сказал он. – Здесь подходящее место или поискать другое? Что на этот счет сказано в каноне?

– Здесь подходящее место, – медленно отвечал Лал. Все, что он видел, было сверх его понимания. То есть, он понимал, что именно сейчас должно произойти. Но не понимал, с какой это делается целью. Для чего ему приносят жертву. Какого от него хотят ответа.

– Окажите мне честь, полковник, будьте моим секундантом, – механически, но твердо проговорил Донг.

– Говорите по-таргски, чтобы мой спутник понимал, о чем речь, – Лал почти пришел в себя.

Луна светила ярче подземных мхов и городских факелов, светло было почти как днем. Перед Донгом расстелили светлую циновку, он пересел на нее и стал снимать верхнюю часть одежды, подтыкая рукава под колени, чтобы не опрокинуться назад и не умереть некрасиво.

– Это все серьезно? – поинтересовался Лал.

– Нужно же, наконец, решить нерешенное, – отвечал ему Маленький Ли. – Вам раньше доводилось убивать людей, полковник?

– Да, – коротко ответил Лал, повернулся к Амраю и протянул тому свой меч. – Дай твой, моим не положено, – сказал он.

– Что это такое? – тихим голосом спросил Амрай, выполнив просьбу. – Казнь?

– Ритуал, – объяснил Лал. – Долги с острова Бо. Отойди в сторонку, забрызгает кровью.

Донг ожесточенно перематывал середину малого меча салфеткой. Решительности ему было не занимать.

Лал зашел ему за левое плечо, примерился, как нанесет удар. Потом посмотрел в глаза Амраю, так и оставшемуся на своем месте в шаге от садовой скамейки. И, когда Донг поднял перехваченное за салфетку оружие, мечом Амрая плашмя ударил его по рукам.

– Нет, – сказал Лал, обращаясь ко всем. – Это благородно и красиво, но вы должны мне не это. А благородство и красоту можете запихнуть себе туда, куда мне запихивали битое стекло.

Полураздетый Донг уткнулся лицом в циновку и закусил порезанную руку. Спина у него была исполосована свежими шрамами, словно его секли кнутом.

Лал забрал упавший малый меч и ножны от него.

– Нет, – еще раз повторил нахальному Маленькому Ли, подвигая того со своего пути. – Если непременно хочешь со мной расплатиться или попросить о чем-то, приходи завтра днем. Ты знаешь, где мы живем. Обсудим твои деловые предложения.

Глава 31

* * *

Кое в чем происшедшее порадовало Маленького Ли. Он подсмотрел много любопытного. Никогда раньше ему не приходилось наблюдать, как неприступный, прямой и опасный, словно лезвие первобытного меча, полковник Лаллем бегает за кем бы то ни было, не говоря уже о том, чтобы он бегал за получеловеком. Белесым, как лабораторная крыса, и нервным до театрального заламывания рук. Не видел, как Лал сам лезет с поцелуями. И никто из имевших с Лалом опыт близких отношений ему о таком не рассказывал. Нэль говорил, он вообще не целуется. Донг, если спросить, наверняка сказал бы то же самое. Доброму Хозяину он позволял себя целовать, не отворачивался, но, словно каменный, сам не ответил ему ни разу. Личная жизнь полковника, определенно, стала более глубокой и интересной. Здорово на острове Бо его вытряхнули из вечного ледяного панциря, ведет себя почти как живой человек. Ну а цена... цена за услуги, как и способы оплаты долга – обсуждаются. Ли рассчитывал, что они договорятся.

Вот только имевшиеся у Ли сомнения полковник Лаллем своим поступком в лунном саду не развеял. Сможет ли он? Смотреть на смерть Донга, чудовищно виноватого перед ним, Лал отказался. Помочь тому убить себя – тем более. Почему? Потому что хотел поторговаться или потому, что он такой же игрушечный военный, как основная часть верхних? Прожить всю жизнь под тупую философию «приказы не обсуждаются» и решительно действовать, принимая четкие решения – не одно и то же.

Например, Добрый Хозяин не убивал людей. Принципиально. Была в его истории пара эпизодов, когда он спасал собственную жизнь — мир тут злой, случаются ситуации, когда нельзя останавливать себя, нельзя пугаться. Но оба раза не намеренно. Предлагать такое Фаю – во-первых, неэтично, у того и так проблемы со здоровьем, перенервничает снова, его будет жалко. В Ман Мираре в ночь перед отъездом Ли вернулся в секретарскую дежурку, где время от времени ночевал, в середине второй ночной стражи – не хотел утром под доклад чиновников выходить из спальни государя. Залез под одеяло к лежащему носом в стенку Фаю, не удержался, вернее, просто не стал себя сдерживать, подсунул ладонь и погладил Фая по животу.

– Ты чего? – удивился сонный Фай.

– Спи, – улыбнулся ему в теплый затылок Ли. – Я не пристаю. Тебе доктор запретил, а я накувыркался так, что больше не хочу. Мне просто нравится, когда есть животик, а в животике малыш. Разрешишь мне потрогать потом, когда начнет шевелиться?

– Своего накувыркай и потом трогай, – буркнул Фай, но отталкивать Ли не стал. Все-таки, они полжизни так проспали.

Во-вторых, Фай может понять, с чем имеет дело. Мозги у него в последнее время включаются лишь спорадически, но вдруг момент придется на проблеск сознания или какой-нибудь научный приступ, и Фай разберется, как устройство сделано. И сможет повторить. Насчет собственных разработок у него дела обстояли не очень, фантазии маловато, но мозголом и компилятор он всегда был гениальный. Убивать потом еще и Фая даже для Ли было бы слишком. Капитан Сеймур Сан вояка, хоть и с глазами нежной лани. Все первые впечатления о нем всегда у всех были обманчивы, он совсем не тот, кем выглядит. Сан может просто не захотеть, как художник не захочет уничтожать произведение искусства. Его может подвести любопытство или любовь к оружию. Обращаться к нему ненадежно. Нэля спишем со счетов, он вообще бестолочь. Ну, вот всех и перебрали. Из посвященных в ситуацию больше никого нет. Ли, конечно, мог бы сделать дело сам. Но тогда бы пострадала его репутация в глазах Доброго Хозяина. Стать для него убийцей, пусть и избавившим Хозяина от чудовищной, жестоко грызущей его двадцать лет обузы, Ли не хотелось. Это значило бы расстаться с ним. Причем, на грустной ноте. А Ли держался за Хозяина крепко. Нет, он не Лал, которому случайно свалилось в руки сокровище, а тот его бросил. Легко пришло, легко ушло, не очень-то и хотелось. Маленькому Ли и сокровище досталось не само по себе, а ценой трудов и переживаний, и хотелось завладеть им всерьез и надолго. Он не собирался спешить и впопыхах портить себе жизнь. Даже в интересах большого серьезного дела. По крайней мере, пока есть хоть один шанс решить все чужими руками, сам он даже близко подходить был не намерен.

Ли занес кулак, чтобы постучать в дверь дорогого гостиничного номера «для зрячих», то есть, с окнами и дневным светом, когда дверь эта открылась перед ним сама. Полковник Лаллем в шелковом пеньюаре, заваривающий в маленьком чайничке над жаровней чай и внимательно разливающий его по чашкам – гостю, своему другу, себе – это было удивительно. Могло бы быть даже трогательно, если бы не разбитые кулаки, не шея в пожелтевших, начинающих проходить синяках и не какая-то неясной этиологии лысина в голове, замазанная зеленым. Внешне жизнь полковника Лаллема могла отличаться от прежней сколь угодно сильно, но глубинная суть у нее оставалась та же. Кратчайшим путем к цели для него всегда была прямая. И напролом сквозь стены ему ходить не привыкать. Лал не изменял себе. Спутник Лала тоже поразил Ли до глубины души. Для начала, он был красноглазым. Самым настоящим, каких почти не встретишь в Таргене, и даже на Белом Севере они норовят спрятаться как можно глубже в землю. С белыми волосами, белыми бровями, белыми ресницами, с легко краснеющей от любых эмоций снежно-белой кожей и с такими глазами, словно из зрачков вот-вот капнет кровь. Высокий, намного крупнее самого Лала, пожалуй что красивый, если бы не альбинизм. Чтобы увидеть его красоту, в него нужно было невежливо всматриваться, а он пристальный взгляд явно не переносит. Радикально необычный экземпляр. При этом, холодный, высокомерный, презрительный и неразговорчивый. Не из-за воспитания или социальной роли, хотя и не совсем без этого. Из-за большого внутреннего напряжения, с которым, по-хорошему говоря, обязательно нужно работать. Иначе его персональный ад однажды разольется и сделает всем окружающим локальный, но яркий конец света. Впрочем, если Лал разбил кулаки об это белое чудовище, в том не окажется ничего удивительного. Это тоже своего рода терапевтическая работа. Доставалось же от полковника Лаллема Доброму Хозяину, когда тот пережимал с контролем. Такая жизнь у человека, такие в этой жизни воспитательные игры...

– Рассказывай, – велел Лал, когда его красноглазый приятель поставил на стол чашку с недопитым чаем, осчастливил Маленького Ли кровавым по виду и свинцовым по тяжести взглядом и, выдерживая царскую осанку, удалился в другую комнату, где, судя по стуку сброшенной обуви и скрипу мебели, свалился на кровать. Лал кивнул красноглазому вслед: – Не обращай внимания. У нас был вчера очень тяжелый день, а вы нам устроили еще и веселую ночь. Он пытается выспаться.

– А он у тебя совсем не разговаривает?

Лал одарил Ли таким же тяжелым взглядом, как красноглазый до этого.

– Ты с Бо сюда зачем явился? Мою жизнь анализировать?

– На Бо я все про всех знаю, мне там скучно, – Маленький Ли улыбнулся. – Прости мне мое любопытство. Но у тебя интересная жизнь.

– Это моя жизнь. Моя личная. Я больше не с вами, вы сами от меня избавились. Поэтому любая информация только в обмен на информацию. Любая услуга за услугу или плату. Плюс ваши долги по совести и чести. Если у вас есть совесть и честь. Ну, судя по вчерашнему приключению, кое-что все-таки осталось. Кто тебя послал и что нужно, говори.

– Меня послали к тебе пять человек, и все с разными задачами. Поэтому проще объяснить тебе, чего хочу я сам. А хочу я узнать у тебя: сумеешь ли ты убить человека? Просто человека, которого ты не знаешь, который не знает тебя, который не сделал тебе ничего плохого. И что ты за это возьмешь.

Лал смотрел на Маленького Ли, склонив голову набок и играя жемчужной пуговкой у себя на груди.

– Нет, я предлагаю тебе не Доброго Хозяина, – отвечая на его взгляд, сказал Ли. – Я знаю, что с ним ты раз уже облажался и вряд ли справишься, даже если дать тебе второй подход. Он теперь слишком хорошо осведомлен, на что ты способен. На самом деле тогда у тебя все получилось верно, тебе с самого начала убивать нужно было не его. Не он тут главная опасность.

– А кого? Его отца? Его сына? Или есть кто-то еще? Что случилось с великой империей Тау Тарсис? Она совсем обнищала на наемных убийц?

– Не то, чтобы обнищала. Просто нужен весьма специфический навык. Опыт работы. Смелость и точность. Не просто прийти и зарезать или вколоть отраву. Дело несколько серьезнее. И проще одновременно. Препятствовать никто не будет.

– Ну, прямо загадка на загадке.

– Поверь мне, ничего сверхсложного.

– Ты так говоришь, будто сам только тем и занимаешься, – Лал усмехнулся. – Взял бы и сделал. Зачем тебе я?

– Не могу. Мне нельзя.

– Нельзя, Маленький Ли, стать старшим по званию в первый день службы. Все остальное можно. Ты притащился на край света, привел мне Донга в жертву. Зачем? Почему я? Потому что я у вас штатное зло? Нет больше ни одного злодея? Потому, что мне всегда достается самая гадкая работа, за которую никто не хвалит, поэтому белоручки за нее не берутся? Да, я могу убить человека. Но ответь, почему ты пришел ко мне?

– Ты уже сам ответил на все свои вопросы. Любой из ответов подходит абсолютно.

– А подробности дела?

– На месте. Не могу пока объяснить.

– На месте все то же самое стоит дороже.

– Остров Бо и его население часть империи, а у империи Тарген Тау Тарсис неограниченный ресурс.

– Разве в этом заинтересована империя?

– В некотором смысле и империя тоже. Но, даже если в этом заинтересован только лично я. Или лично Фай. Или жители острова Бо. Или вся наша экспедиция и мир Тай, что это меняет? У меня есть полномочия предлагать тебе любую оплату.

– Остров Бо.

– Что – остров Бо?

– Я хочу в собственность остров Бо. И скажи уже имя, кого.

– А я не знаю, как его на самом деле зовут. Я знаю только место, где ему стоит памятник. Насчет острова Бо я должен посоветоваться.

– Насчет работы я тоже должен посоветоваться. Слишком много неизвестных. Ты знаешь, я не люблю туман.

– Что делать с Донгом?

– Простить. Считай, что он – мой аванс. Где и когда я узнаю ваш ответ?

– В Столице. Мы отплываем завтра. А ты – сразу, как посоветуешься и решишь.

Ли собрался откланяться. Перед самым его уходом Лал подскочил на очередные шаги в коридоре. У принесшего бумаги курьера выхватил пакет. Привидением в дверях спальни возник красноглазый, протянул руку.

– Нет? – спросил его Лал, когда тот пробежал глазами несколько строчек какой-то официальной бумаги с красными кистями и печатями.

– Нет, – покачал головой красноглазый и побрел назад в спальню. Уже без царской осанки.

Боль в глазах у полковника Лаллема была настолько неподдельной, что Ли поспешил поскорее уйти. За чем-нибудь приятным он бы подсмотрел. Драму наблюдать ему на этот раз не хотелось. И так нервотрепки хватало.

* * *

– Что-нибудь умное придумал? – спросил Лал, возвращаясь в спальню. – Уже знаешь, что дальше будем делать?

Амрай лежал поверх одеяла, заложив за голову руки. Одна хорошая новость в решении коллегии все-таки нашлась. Все было плохо, но не безнадежно.

– А что мы можем сейчас наделать, кроме глупостей? – отвечал он. – Разве что пойдем в кабак и напьемся. Потом соберем вещи и уедем в Зерелат, не дожидаясь каравана. Деньги на путешествия кончились. Братство делает княжескому городу хорошую скидку на то, чтобы он мог заключить со мной контракт на княжение. Это тоже дорого, но, если Зан-Заял восстановит княжескую десятину, можно рассчитывать на какую-то стабильность и подобие покоя. Пока будут деньги, будет спокойная жизнь.

– Ты так и собираешься оставаться у них в рабстве?

– Знаешь, еще раз на веревке за руки по камням я не хочу. Ну, или что там для меня придумают.

– Отлично. Тогда слушай меня, – сказал Лал. – Два оставшихся месяца до первого снега ты мне не князь. И ты мне не командир. Поэтому сразу заткнись, возражения не принимаются. Мы сейчас меняемся местами. Теперь не я с тобой, теперь ты со мной. По контракту. И на этот раз перехватить инициативу я тебе не позволю. Я нечто больше, чем непонятное существо, которое ходит за тобой по пятам, при необходимости может дать тебе совет, может дать в морду, или может просто дать. У меня есть собственный ресурс, и сейчас я собираюсь пустить его в дело. Чтобы что-то было, нужно работать. Если твой ресурс исчерпан, будем пользоваться моим. Только окажи любезность, избавь меня от оценки моих действий, как предварительной, так и постфактум. И не пытайся сейчас со мной бодаться за власть. По крайней мере, пока я не сделаю все, что решил.

Амрай сел на постели и сделал жест, означающий, что он сейчас задаст ядовитый вопрос.

– И сразу заткнись, – осек его Лал, перебрасывая Амраю мешочек с деньгами, полученными еще в Савр-Шаддате от Дигона. – Это на наши расходы. Я не собираюсь тебя просить и уговаривать. Ты будешь выполнять мои приказы. И чтобы глупого слова «честь» я от тебя сейчас не слышал. Первое, что мы сделаем – вернемся в Иракту. Прямо завтра, потом будет поздно. И сделаем все так, чтобы еще раз возвращаться туда не потребовалось. Слов «я не могу» я от тебя тоже слышать не желаю.

– Ты взбесилась? – поинтересовался Амрай.

– Дослушай меня. И опять заткнись. Я не собираюсь убивать твоего брата. Я собираюсь сделать кое-что другое. Ты поедешь туда вместе со мной. И в подвал пойдешь вместе со мной. Потому что один я с этим делом не справлюсь. Без тебя или Отан мне наваляет, или я его пришибу. Ты был лучшим из семьи на краю Бездны, а твой брат – лучшим учеником Мовэра. Не доктора же звать в помощь. Амрай, я боюсь психов, у меня папаша такой был, могу среагировать неадекватно. Пойдешь и будешь держать либо меня, либо брата, либо нас обоих, как сложится по обстоятельствам.

– Лалле... Я правильно понял то, что ты сейчас сказала?.. Я не смогу.

– И снова заткнись! Если я смогу, то и ты сможешь. Это твой единственный шанс стать настоящим князем, а не марионеткой братства. А для меня единственный шанс избавиться от ночных кошмаров – прокричать все, что я перемолчал в своей жизни, не отключаться, не уходить в заторможенное состояние, а встретить свой страх наяву, с открытыми глазами и по своему выбору. Между нами и нашими целями сейчас нет дурацкого понятия «честь». Знаешь, почему я дрался с императором и сбежал в конце концов? Он требовал от меня сына. Наша раса смоделирована так, что женщины от нас могут родить только дочь, а мы от мужчины – только сына. Так что это наверняка. Кому непременно нужен наследник, тому прямой путь к нам. Императору я отказал. А для тебя – согласен. Согласна. Этическая сторона здесь вторична. Это будет наш с тобой сын. И законный наследник княжеского трона. По-другому сейчас сделать никак. И у нас с тобой не тот случай, чтобы исходить на эмоции. Если не хочешь знать и видеть, как это будет, закроешь глаза, заткнешь уши и пойдешь вслепую. Ты меня понял? Дальше. Мы едем в Тарген. У меня есть там работа. Дорогая работа, после которой мы, если останемся живы, купим у жреческой коллегии твою свободу. Делать все это нужно быстро, покуда не одумались ни мы, ни коллегия, ни мои заказчики.

Амрай тер ладонью лоб.

– Уверена во всем, что сейчас сказала? – спросил он.

– Уверена.

– И ты перестанешь мучиться по ночам?

– Надеюсь, да.

– Ты чокнутая. Я тоже. Ладно, меняемся. Только ради этого. Пока я не одумался, веди.

Глава 32

* * *

В том, что Первый Министр империи сильно обязан Фаю, было немало выгод. Например, из здания арданского посольства их и не думали гнать, несмотря на то, что все дела с трибуналом давно закончились. Самому Фаю было то лучше, то хуже. Нагрузки его организм выносил плохо, кир Эргор ругался на его безответственность, только на месте сидеть и ничем не заниматься у Фая все равно не получалось. Не без приключений, но дела потихоньку двигались вперед. Трупы из «Великого Змея» начали вывозить на Бенеруф. Фай уже представлял, как весело они полетят обратно на Тай. С полным трюмом мертвецов и с кучей младенцев на руках.

Аборигены, с самого начала работ следившие за погрузкой черных упаковок с телами, однажды набрались наглости и подошли объясниться. Причем, в разговорной речи их оказались слова, подозрительно похожие на собственный язык таю – огромный повод дополнительно задуматься, а что же здесь происходило с людьми во время и после крушения. Проблема, с которой туземцы обратились, заключалась в том, что несправедливо увозить всю еду, нужно делиться. После контакта с приполярной цивилизацией на пищевом уровне Фай неделю не мог ничего есть сам. Сеймур Сан сидел с ним рядом, держал за руку и ничего не говорил. Все между ними было уже переговорено тысячу раз. Оставалось просто ждать лучших времен и не гнать события. Всему свое время. Чем меньше суеты, тем меньше подозрений.

В Столице заканчивалось лето. Дни еще выдавались теплые и солнечные, но ветер уже повернул с юго-западного на северо-восточный, и по ночам стучался и скребся в окна спален, просачивался сквозняками сквозь щели в старых рамах и шевелил портьеры. Потемнела вода в каналах вокруг Гранитного острова. В покои на четвертом этаже по вечерам приходили слуги топить камин.

Однажды вернулся Маленький Ли. И привез с собой обратно всех бывших заключенных из подвала до единого. Без всяких условий и контрибуций. Просто сдал с рук на руки, покорных и молчаливых, и в тот же вечер их отправили на Бо. Правда, с оговоркой, что насчет причины их возврата еще состоится разговор. Но их самих больше никто не тронет. Переговоры о том, чтобы прислать транспорт для погрузки роботов-копателей велись тоже через Ли, и не с Фаем, а с Сеймуром Саном. Фай опять не говорил ни с кем и ни о чем напрямую. Но между сухих переговорных строчек, обозначающих сроки и технические параметры, читалось, что доступ открыт и не будет особо контролироваться, потому что государю рудничные роботы не нужны, делать с ними можно что угодно. Это был шанс. К этому бы шансу чуть получше здоровье.

Следом за первым чудом с возвратом наказанных произошло второе. Дня через три после переговоров о погрузке роботов, в конце утренней стражи посыльный с первого этажа постучал в командную спальню и сообщил, что господин и госпожа с Белого Севера просят у посланника мира Тай аудиенции. Посланником считался Фай, он и пошел смотреть, что к нему прибыли за гости. Вышел в коридор и попытался рассмотреть от двери. У окна в холле за лестницей стояла красивая пара. Оба в тяжелых северных шелках переливчато-стального цвета с серебряной вышивкой перьями. Костюм парный, значит, супруги. Мужчина альбинос, с правом носить оружие, то есть, знатен. На женщине жемчужный венец с подвесками и тонкое кружево накидки поверх волос и открытых плеч. Мужчина полуобнимает женщину и даже издали видно, как он ею дорожит и как ее бережет. Она гладит его по плечу и что-то тихо ему рассказывает.

А потом она обернулась. И Фай чуть не сел, где стоял. Распахнул дверь отведенных им с Саном комнат.

– Иди скорее! – позвал удивленно выглянувшего из командной спальни капитана.

Гости в холле спокойно ждали, пока к ним подойдут руководители экспедиции. Сан тоже узнал Лала не сразу. Засомневался, дернул головой, не веря собственным глазам, сказал себе под нос: «Вот так да...» Наверное, ему хотелось кинуться навстречу и обнять пропавшего товарища, но тот со своим спутником развернулись, как на приеме в Царском Городе, рука об руку, и исполнили строгий церемониальный поклон.

– А ресторан у вас что, не работает? – раздался голос Маленького Ли с лестницы.

– Так рано еще, он с полудня, – отвечал совершенно опешивший Фай.

И тут Сеймур Сан все-таки рванул обниматься. Высокий северянин деликатно отступил назад. Улыбнулся вытаращившему глаза Фаю. Хорошо улыбнулся, без придворного лицемерия.

– Пойдемте в чайную комнату, – предложил Фай. – Она большая, там можно поговорить.

Чайный зал с большим круглым столом располагался здесь же на четвертом этаже. Ли со снисходительным видом спустился на этаж ниже за ключом. Когда все расселись за стол, не предполагающий старших и младших в иерархии, Ли сказал по-таргски:

– Говорить, наверное, буду я. Надеюсь, капитан Сеймур Сан не против, если на таргском. Иначе наш уважаемый гость, – вежливый наклон головы в сторону северянина, – не поймет, о чем мы договариваемся.

Лал одобрительно кивнул ему. Сеймур Сан пожал плечами и подтолкнул под локоть Фая, чтоб тот не забыл переводить непонятное.

– Мы вплотную подобрались к объекту, который нашли давно, а взять не могли, – сказал Ли. – У меня вопрос к тебе, Фай: ты представляешь себе, какого характера этот объект – Медленный Свет? Что говорили тебе про него наши Хранители?

– Он скверного характера, – отвечал Фай. – Это оружие.

– С характером Хранители угадали. А вот насчет оружия... Предмет, назначение которого убивать человека, действительно можно считать оружием. Формально. Только у него есть и другое назначение. В Крепости он носит название «матрикатор». Полковник Лаллем, вы помните содержание письма, которое передали императору при первой встрече? Помните человека, который его записал?

– Разумеется, – отвечал Лал.

– Что там было сказано про матрикантов?

– Что они не живут долго.

– Совершенно верно. Матрикатор снимает с объекта – то есть, с человека – матрицу, уничтожая при этом объект физически. Мучительно уничтожая. Зато потом он способен воспроизводить этот объект неограниченное количество раз. В отличие от прочих способов искусственной репродукции человека – воспроизводит он абсолютно точно, со всеми физиологическими и психологическими параметрами и, самое главное, с полным объемом памяти. В том числе, с памятью о недавней смерти в самом матрикаторе. Вот такая штука этот Медленный Свет. Вроде бы ничего особенно ужасного. Если не вы сами попавший на обработку и воспроизведение объект. Матриканты потом действительно долго не живут. Все-таки они не настоящие люди. Лет пять им дано, это максимум. Я знаю, Фай, что ты хочешь посмотреть на матрикатор поближе. Ты уверен, что тебе это надо?

– Откуда у тебя информация? – спросил Фай.

– От самого Доброго Хозяина. Я был в командном зале Крепости, я все видел своими глазами.

– Что ты там делал?

– Проводил психологическую реабилитацию. Кир Хагиннор мне приказал.

Лал состроил особенно невинное лицо и чисто по-женски хлопал ресничками.

– И что теперь нам делать с этой информацией? – спросил Сеймур Сан.

– Размышлять над ней. В луче Медленного Света и сейчас содержится объект. Тот самый, из письма. Медленный Свет – его смерть и его жизнь одновременно. Пока он там, он как бы жив, просто замедлен. Как его вывести оттуда, не убивая, никто не знает. Ни сам Добрый Хозяин, ни, тем более, я. Что скажете, господа руководители? Пойти в командный зал Крепости и дать приказ на уничтожение матрикатора чисто физически – не проблема. С другой точки зрения, это убийство. Причем, не в обиду полковнику – это убийство некоторого его прототипа. У Доброго Хозяина были романтические отношения с матрикантом, которого он случайно выпустил из луча Медленного Света, когда знакомился с Крепостью. Фай, капитан Сеймур, полковник Лаллем, вы видели изображение из письма. Вы понимаете, о ком я говорю.

– Единственная любовь всей жизни, – кивнул Фай. – Кир Хагиннор мне так и сказал. Лаллем, вы действительно с ним похожи.

– Я знаю, – кивнул Лал.

– Вот так все это устроено, – развел руками Ли. – Выпускать себе каждые пять лет по матриканту Добрый Хозяин не может. Потому что дать матриканту жизнь это все равно, что убивать его медленно в течение нескольких следующих лет. Избавиться от Медленного Света сам – он не в состоянии. Это тоже убийство. Двадцать лет он сидит с Медленным Светом рядом и не знает, что с ним делать. Я в его отношения с матрикантом не полезу. Не могу предсказать его реакцию. Я с ним работал, я кое-как его поправил, но я, строго говоря, даже не психолог. Просто умею экстренно вставить на место выпавшие мозги. У него там очень больное место. И забито очень глубоко. А уничтожить этот мавзолей истинной любви нам бы надо. Чем он так напугал половину Галактики две тысячи лет назад, лично мне непонятно. Может быть, у меня устойчивая психика, и я не так легко пугаюсь, а, может, мы просто не знаем каких-то политических перипетий, поэтому судить об истинных причинах нам сложно. Но возможность, что о его существовании помнят не только в мире Тай, и что одна мысль о Медленном Свете может продолжить наносить вред прочим психически неустойчивым личностям в пределах двух-трех ближайших килопарсек, исключать нельзя. Нас уже разок задело краем, до сих пор не выкарабкались. Глупо снова рисковать благополучием своего мира, когда Медленный Свет в шаговой доступности.

– Я так полагаю, роль палача в вашей расстановке заранее отведена мне, – подал голос Лал. – Как человеку, репутации которого уже ничто повредить не в состоянии.

– Не только поэтому, – сказал Маленький Ли.

– Нет, прикрываться прежним отношением ко мне я отказываюсь, – твердо сказал полковник, звякнув подвесками жемчужного убора. – Если вы организуете мне прикрытие и поможете потом уйти – только в этом случае я соглашусь что-то сделать. Рассчитайте, пожалуйста, все. Когда, как, сколько времени на что потребуется. Кто еще участвует?

– Я хочу попросить о помощи кира Хагиннора Джела, – сказал Ли. – В том, что идея ему понравится, я более чем уверен. И у него есть командный доступ на все уровни Крепости.

Фай сидел, подперев голову кулаком и переглядывался с северянином. Тому было неуютно. И он боялся за своего полковника. Фай бы тоже боялся на его месте. Зачем Лалу было нужно тащить с собой постороннего человека, он не понимал. Ну, разве что у них не было сил расстаться ни на минуту, такая сильная любовь. Даже завидно.

– Поговорим о моей оплате, – предложил полковник Лаллем. – Во-первых, я хочу взять ее сейчас. Во-вторых, я хочу заручиться поддержкой и присутствием кира Хагиннора.

* * *

Маленький Ли складывал два и два, потом еще два, еще и еще. Кирпичик к кирпичику, высокую башню. Уговорить Фая без скандала подписать дарственную на остров Бо оказалось непросто, но возможно. Потом отвезти киру Хагиннору в Царский Город запись их переговоров. Выслушать все, что кир Хагиннор думает обо всех таю вместе взятых, как в самом матрикаторе, так и вне его. Впустить к нему Лала с северным князем. При князе кир Хагиннор придержал язык и язвил только по делу. Ближайшим островом к Бо на севере был Круглый. Зато на юге, хоть и значительно дальше Круглого – собственный государев остров Ишуллан, с ботаническими садами, стекольными заводами и роскошной резиденцией в долине источников. Чтобы соседний Бо принадлежал полковнику Лаллему? Вы шутите или издеваетесь? Это засада похлеще любого матрикатора.

– Пятьдесят, – сказал киру Хагиннору полковник. – И ни одним меньше.

– Я продал вам Бо за двадцать восемь, – пытался возражать кир Хагиннор.

– А теперь он стоит пятьдесят. Или вы не хотите получить его обратно?

Скрипело стило по белой шелковой бумаге векселя. Вексель выписывался на объединенный купеческий банк в Ренне и на имя князя Ордеша Амрая. Остров Бо опять переходил в собственность к ходжерскому владыке. А Лалу в руку лег маленький зубчатый ключ от командного уровня Крепости. Хотя там и так все было открыто и готово к погрузке парка рудничных роботов в транспорт с Бенеруфа. Заходи, кто хочешь, и чем хочешь занимайся. Ну, почти чем хочешь, полностью управлять комплексом без хозяина все равно не получится.

А потом Маленькому Ли предстояло самое сложное. Совершить подлость. Пойти и всех сдать. Не сразу. С задержкой по времени, необходимой на то, чтоб на подлете к Крепости собрались все, кто должен. И за время ожидания не сожрать себя изнутри совестью и сомнениями. Так было необходимо. Потому что полковнику Лаллему Ли не доверял ни на волос. И Фай с Сеймуром Саном его не проконтролируют и не заставят. Не зря он с собой таскает северного князя. Князь этот – Ли узнавал – профессиональный наемник, головорез и душегуб, шею намылит любому, только в путь. Эти двое одной крови и одной породы, они не просто так друг к другу липнут. Единственный, кто может их напугать и подтолкнуть – сам Добрый Хозяин. А очередную психологическую травму Ли ему как-нибудь выправит. Все эти дурацкие истории из прошлого вполне поддаются коррекции и лечению, было бы время и желание. Нужно больше, чем три дня, но ведь вся жизнь впереди.

На церемонию по вручению верительных грамот новым послом из Брахида Маленький Ли попал минуя чиновничье построение в большом зале. Вошел не через парадные двери, а через кабинетный вход, которым пользовался сам государь и высшие чиновники вроде Дина. Волшебный зеленый пропуск, выписанный ему киром Хагиннором, действовал безукоризненно как в пределах Ман Мирара, так и в Царском Городе. С ним можно было все. Ли аккуратно обошел высший и низший секретариат, в особом порядке расставленный возле государева трона, поднялся на ступеньку и слегка тронул за серебряную сетку, прикрепленную к маске Справедливого Государя. Наклонился к уху и сказал на языке таю, зная, что государь понимает:

– Тебе нужно в Крепость. Срочно. Проверь свои маячки. Поймешь.

И удалился. Скомканное окончание церемонии не заставило себя долго ждать. Государь влетел в кабинет, сбрасывая на ходу справедливую маску. Жестко схватил Ли за плечи и встряхнул:

– Говори, что ты подстроил?

Ли, не мигая, смотрел ему в глаза:

– А ты не догадываешься? – Потом тряхнул государя в ответ: – Успокойся! Твоей Крепостью все равно никто, кроме тебя, управлять не может. Только чужеродными элементами баловаться.

Вместо слов государь взял Маленького Ли за шиворот, развернул и посадил на пол так, что тот ударился всерьез, несмотря на мягкий ковер. Ли позволил себе пискнуть в расчете на жалость. Государь между тем метнулся к выходу из кабинета, с порога шагнул обратно к Ли, потом снова к порогу, опять повернулся. И остановился, опустив руки. Ли всхлипнул, стараясь, чтобы это не звучало фальшиво. Примитив, конечно, но мужчины не любят слез тех, кто слабее их. Сработало, только не целиком. Судя по взгляду, внутри государя царапнуло, но делать он ничего не стал. И Ли понял, что выбрать он сейчас не может. А рука у государя была тяжелая. И Лал научил его не стесняться в действиях, если кто-нибудь из таю чего-то не понял на словах.

– Вставай, пошли, – приказал государь.

Они пошли. Какими-то закоулками, подземным низким тоннелем, через садовый павильон, пугая садовников, к пруду. Где в прошлый раз в густой ивовой поросли оставили летающее блюдце. Кораблик был одноместный, в отличите от транспорта кира Хагиннора. Лететь в нем нужно было у пилота на коленях. Но, если Ли рассчитывал, что за дорогу хотя бы часть ситуации исправит, он ошибся. Государь Аджаннар руки уложил в сенсорные захваты кресла, а в глаза Маленькому Ли больше не заглядывал. Ли всю дорогу держался за ушибленный локоть, пытался просчитать дальнейший сценарий и твердил себе: все было хорошо, Маленький Ли, пока ты не сделал правильно. Не сорваться, не сорваться самому.

Бежал по Крепости за государем он точно так же, как до этого бегал за своим северным князем Лал. Только ничего веселого в этом не оказалось. В лифт Маленького Ли вообще впихнули за шкирку. В командном зале Ли инстинктивным движением, практически неосознанно поднырнул под руку северянина и вбежал внутрь, а государь остался стоять, лезвием меча под шею припертый к стене сразу у входа.

– Мы еще не закончили, – спокойно сказал северянин. – Придется подождать, государь.

Государь сжал кулаки, но северянин, предупрежденный, что дистанцию с этим человеком сдавать нельзя, сам сдвинулся назад, а меч оставил. Под роскошным платьем Лал носил военные сапоги и брюки. Платье и головной убор с покрывалом лежали на полу, полковник, положив ногу на ногу, покачивался в плавающем капитанском кресле и щурился на вновь вошедших. Он был в командном пространстве, немного не здесь. Все остальные ждали в стороне.

– Поаккуратней с ножичком, – предупредил кир Хагиннор. – Это все-таки мой сын.

– Да я не злой, не бойтесь, – отвечал красноглазый. – Если что, государь, у меня есть пьяный гриб. Или останетесь на трезвую голову? Тогда спокойно.

– Вы что затеяли? – голос у государя сел, нервы сдали, и он сам стукнулся затылком о стену, откинув назад голову.

Ли боялся, что государю чисто физически станет плохо. А как в Крепости лечить скачок давления или сердечный приступ, он не знал.

– Потерпи, сынок, – отвечал кир Хагиннор. – Будет больно, но терпи.

Наконец Лаллем дернулся, словно его ударили палкой. Встряхнул головой, оглядел присутствующих.

– У вас зазор в две минуты, – сказал он. – Заберите матриканта, и я схлопну систему, пока она не ушла на следующий цикл. По правому циркулю идти до вертикальной стенки, потом опять направо. И бегом назад. Извини, Добрый Хозяин, по-другому твоя система не ломается. Только через рабочий процесс.

Фай с Сеймуром Саном исчезли в правом полукруглом коридоре. Вернулись через минуту с кем-то, еле волочащим ноги. Бесшумно пошли вниз аварийные шлюзы обоих циркульных коридоров, командный зал задраивался наглухо. Пол вздрогнул. Раз, другой и третий.

– Вот и все, – сказал Лал. – А вы боялись. Нет больше Медленного Света.

– Молодцы, – сказал кир Хагиннор, тяжелее, чем обычно опираясь на свою трость. – Если вы не молодцы, то и свинья не красавица.

Загудела вентиляция. Левый шлюз открылся, правый остался опущен. Прошелестел клинок северянина, прячась в ножны. Лал поправил спадающую с плеча рубашку и соскочил с капитанского кресла, куда сразу же сел уставший стоять кир Хагиннор. Государь по-прежнему держался у стены и смотрел на человека, которого привели таю, и сейчас уговаривали, обнимали, гладили, старались успокоить. И Лал на него смотрел и улыбался. Как своему отражению в зеркале. Только отражение было нежнее и моложе.

Маленький Ли понял, что дрожит. Все получилось слишком быстро и сумбурно. И совсем не так, как он хотел. Все вообще получилось крайне неудачно. Государь сделал полшага к обнявшимся таю, внимательно вглядываясь в матриканта. Потом еще полшага. Позвал по имени – Оро Ро. И Ли бросился бежать. Куда он вылетел, из какого лифта, он не понял. Кажется, все на ту же летную палубу, но со стороны грузового терминала. Вокруг был пустое огромное пространство, почти целый, ничем не занятый ярус рудничного зиккурата. Чистота и пустота. Вдалеке замерли в полупрозрачных лапах захватов два «блюдца» и флаер Фая. Ли кинулся в ближайший к лифтам угол, забился под опущенную близко к полу аппарель и разрыдался так, как никогда в жизни – не случалось у него раньше ни одной похожей причины для горя. Нарочно ему Лал выпустил матриканта, чтобы отомстить, проучить и поставить на место, или правда существовала такая необходимость, Ли было уже все равно. Он сдался. Он проиграл. Он все сделал правильно. И себе во вред. Для всех все устроил, для себя не сумел. Избавился от одного конкурента, зато вызвал другого. Его колотило, он задыхался, бился головой, спиной и плечами о все поверхности в тесном закутке, он даже не сразу понял, что его тащат из-под аппарели чьи-то руки, а не попросту мотает по полу в истерике. Ли уткнулся лицом в парчовый кафтан. Дыхание шло со спазмами, сказать ничего не получалось. Он попытался уползти обратно, его не отпустили.

– Ты чего, дурочка? – спросил государь. – Что с тобой? Кто-нибудь, дайте воды! Князь Ордеш! Вон там автомат со стаканами, слева от вас, в стене. Два стакана сразу несите!..

– Вы на нас не в обиде? Ничего личного, государь, такая работа, – сказал северянин, отдавая воду. – Помощь нужна?

– Да уматывайте вы уже без объяснений, герои севера. Ничего мне от вас не нужно, кроме воды, – отмахнулся государь, намочил в одном стакане рукав рубашки и стал вытирать Маленькому Ли лицо.

Второй стакан Ли выпить не сумел, разлил. Государь поймал его за прыгающие пальцы, спросил:

– Я тебя сильно ударил в Царском Городе? Нет? Не в этом дело? А что такое, Ли, малыш, что стряслось?.. Ли... Вот ты глупый. Я не знаю этого человека и он не знает меня, ты чего придумал? В Столице меня просто перемкнуло на старое, прости. И спасибо вам, что решились. Я бы не сумел. Держись за меня, вставай. Там ваши прибыли на погрузку, сейчас здесь будет человек сто народу, холодно и весь уровень настежь. Пускай они грузятся, а мы с тобой полетим на Ишуллан. Тебе же там нравится, правда? И не плачь. У всех. Всё. Будет. Хорошо.

&lt; 2006 – 2012 &gt;

Content

Путешествие на абсолютный полдень

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32