Дэвид Брукс

Общественное животное. Тайные источники любви, характера и успеха

David Brooks

The Social Animal. The Hidden Sources of Love, Character & Achievement

ООО «Издательство ACT»

Перевод с английского: Александр Анваер

Ответственный редактор: Александр Туров

Редактор: Марина Суханова

Ответственный корректор: Ольга Португалова

Компьютерная верстка: Роман Рыдалин

Технический редактор Татьяна Полонская

Оформление: дизайн-студия «Три кота»

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers. Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Научно-популярное издание

16+

© David Brooks, 2011

© А. Анваер, перевод, 2013

© Издание на русском языке AST Publishers, 2013

Вступление

Это самая счастливая история из всех, что вам когда-либо приходилось читать. Это история двух людей, ведущих на редкость полную и насыщенную жизнь. Они сделали замечательную карьеру, завоевали уважение друзей и внесли важный вклад в решение проблем своего района, своей страны и своего мира.

Странное дело, ведь я говорю о людях отнюдь не гениальных. Нет, они успешно проходили все отборочные тесты и имеют достаточно высокий IQ, но они не обладают какими-то исключительными способностями или талантами, умственными или физическими дарованиями. Они симпатичны, но я бы не рискнул назвать их красивыми. Они неплохо играли в теннис и ходили в походы, но даже в средней школе не хватали звезд со спортивного небосклона и никто не прочил им блистательную карьеру в какой бы то ни было сфере. Но тем не менее они достигли потрясающих успехов, и все, кто их знает, считают, что они живут счастливой жизнью.

Как они смогли этого добиться? У них есть то, что экономисты называют некогнитивными навыками. В эту расплывчатую категорию относят те скрытые качества, которые невозможно точно определить, измерить или взвесить, но в реальной жизни именно они приводят к счастью и полноте бытия.

Во-первых, у моих героев хороший характер. Они преодолевали последствия неудач и признавали свои ошибки. Они были достаточно уверены в себе, чтобы идти на риск, и в них было достаточно цельности, чтобы жить согласно собственным правилам и принципам. Они старались распознать свои слабости, искупали свои грехи и подавляли дурные побуждения.

Что не менее важно, они обладают «уличной мудростью». Они умеют «читать» людей, ситуации и идеи. Их можно поставить перед толпой или оставить лицом к лицу со стаей хищных репортеров, и они интуитивно почувствуют, что надо делать и чего делать нельзя, они поймут, какие идеи плодотворны, а какие – нет. Они ориентируются в мире с той же сноровкой, с какой опытный шкипер ведет корабль в океане.

За прошедшие столетия в мире были написаны миллионы и миллионы книг о том, как добиться успеха. Но все эти истории обычно скользят лишь по самой поверхности жизни. В этих книгах описываются колледжи, в которые поступали успешные люди, приобретенные ими профессиональные знания и навыки, принятые ими осознанные решения, использованные ими способы установления контактов с другими людьми и продвижения к намеченной цели. Эти книги обычно сосредоточены на внешних признаках успеха, связанных с коэффициентом умственных способностей, богатством, престижем и признанием в обществе.

Моя же история погружается на более глубокий уровень. Эта история успеха подчеркивает роль внутреннего разума – подсознательного царства эмоций, интуиции, пристрастий, стремлений, врожденных склонностей, темперамента и социальных норм. Это царство, в котором формируется характер и укрепляется уличная мудрость.

Мы живем в самый разгар революции сознания. За последние несколько лет генетики, нейрофизиологи, психологи, социологи, экономисты, антропологи и другие ученые сделали громадный шаг вперед в понимании того, из каких строительных блоков сложено человеческое благополучие и преуспеяние. Основным открытием, к которому привели их исследования, стало то, что мы не являемся – во всяком случае, в первую очередь – продуктами нашего осознанного мышления. Прежде всего мы продукты психических процессов, идущих глубже уровня осознания.

Неосознаваемая часть нашего разума – это не только примитивные, доставшиеся в наследство от животных, реакции, которые следует подавлять, чтобы принимать мудрые решения. Это и не темные закоулки подавленных сексуальных влечений. Напротив, подсознательная область нашего разума – это его основная и главная часть, где принимаются почти все решения и происходит бо́льшая часть самых впечатляющих актов мышления. Из этих подспудных процессов вырастают наши достижения.

В своей книге «Чужие самим себе» профессор Виргинского университета Тимоти Д. Уайт{1} пишет, что человеческий мозг может одновременно воспринимать около 11 миллионов элементов информации. По самым щедрым оценкам, наше сознание способно воспринять лишь сорок таких элементов. «Некоторые исследователи, – пишет Уилсон, – заходят так далеко, что считают, будто всю работу мышления выполняет именно подсознание и что сознание, возможно, не более чем иллюзия». Сознающий разум лишь пытается сочинить осмысленное объяснение тому, что подсознание делает исключительно по своему усмотрению.

Сам Уилсон и большинство других ученых, о которых пойдет речь в этой книге, так далеко не заходят. Однако все эти ученые убеждены в том, что недоступные сознанию ментальные процессы организуют наше мышление, оформляют суждения, формируют характер и обеспечивают нас навыками, необходимыми для успешной жизни. Джон Барг из Йельского университета{2} утверждает, что как Галилей «отнял у Земли ее привилегированное положение в центре мироздания», так и эта интеллектуальная революция отняла у сознания привилегированное положение в центре человеческого поведения. Моя история отнимает у сознания также и привилегированное положение в центре обыденной жизни, указывает более глубокий путь к процветанию и дает иное определение успеха.

Империя эмоций

Царство внутреннего мира человека освещено наукой, но оно не живет по сухим законам механики. Оно исполнено волнения и очарования. Если изучение сознающего разума высвечивает важность рассуждений и анализа, то изучение подсознания высвечивает важность страстей и ощущений. Если поверхностная часть сознания высвечивает силу индивидуального, то внутренний, подсознательный разум высвечивает силу отношений и невидимых связей между людьми. Если поверхностный разум жаждет статуса, денег и аплодисментов, то разум подсознательный жаждет гармонии и единения – когда сознание отступает и человек остается один на один перед лицом тяжких испытаний, важного выбора, любви к другому человеку или к Богу.

Если сознание можно уподобить генералу на командном пункте, взирающему на битву издалека и анализирующему ее в лингвистических и линейных категориях, то подсознание подобно миллионам разведчиков. Эти маленькие разведчики рыщут по театру военных действий, посылают в центр миллионы сигналов и на месте принимают мгновенные решения. Эти разведчики не отделены от окружающего их ландшафта, они целиком и полностью в него погружены. Они стремительно перемещаются по полю битвы, вторгаясь в чужие умы, чужие ландшафты, чужие идеи.

Эти разведчики придают всем вещам эмоциональную значимость. Они проникают в душу старого друга и посылают вовне волны любви и привязанности. Они спускаются в темную пещеру и передают на командный пункт волну страха. Соприкосновение с прекрасным рождает чувство душевного подъема. Соприкосновение с блестящим прозрением рождает восторг, соприкосновение с несправедливостью порождает праведный гнев. Каждое ощущение имеет свой аромат, структуру и силу, и каждое ощущение замыкает в мозге контур, по которому циркулируют ощущения, побуждения, суждения и желания.

Эти сигналы не управляют нашей жизнью, но оформляют наши представления о мире и направляют нас подобно GPS-навигатору, когда мы выбираем свой курс. Если генерал мыслит фактами и говорит сухим языком факта, то работа разведчиков облекается в форму эмоций и лучше всего выражается в поэзии, художественных образах, молитве и мифе.

Как часто говорит мне моя жена, я – человек не слишком эмоциональный. Существует великолепная, хотя и апокрифическая история об эксперименте, в ходе которого мужчинам средних лет подключали сканирующее мозг устройство и предлагали посмотреть фильм ужасов. После этого, не отключая прибора, испытуемых просили, чтобы они описали свои ощущения женам. Картина получалась одна и та же – явный страх сопровождал как просмотр, так и рассказ о впечатлениях. Я знаю, как это бывает. Тем не менее, если вы не придаете значения всплескам любви и страха, преданности и отвращения, которые мы испытываем ежесекундно, вы игнорируете самую главную сущность. Вы игнорируете процессы, определяющие то, чего мы хотим; то, как мы воспринимаем мир; то, что движет нами и что нас сдерживает. Итак, я собираюсь рассказать вам историю двух счастливых людей – историю их захватывающей внутренней жизни.

Мои цели

Я хочу показать, как выглядит эта подсознательная система, когда она полноценно работает, когда должным образом питаются привязанности и антипатии, направляющие нашу жизнь, и должным образом воспитываются эмоции. Тысячами конкретных примеров я попытаюсь проиллюстрировать, как взаимодействуют сознание и подсознание, как мудрый генерал инструктирует и выслушивает своих разведчиков. Если перефразировать сказанные по другому поводу слова Патрика Мойнихена[1], можно выразиться так: основная истина эволюции состоит в том, что подсознание важнее сознания. Основная гуманистическая истина заключается в том, что сознание может влиять на подсознание.

Я пишу эту историю, во-первых, потому, что хотя ученые из самых разнообразных областей науки высветили различные участки в темной пещере подсознания, пролили свет на разные ее углы и закоулки, бо́льшая часть их работ слишком академична. Я же попытаюсь объединить их открытия в связном и доступном повествовании.

Во-вторых, я постараюсь описать, как эти научные исследования влияют на наше понимание человеческой природы. Исследования мозга редко порождают новые философские подходы, но зато позволяют обосновать некоторые из старых. Проведенные в наши дни исследования напоминают нам о превосходстве чувств над чистым разумом, социальных связей над индивидуальным выбором, характера над IQ, органических систем над линейными и механистическими и превосходстве идеи о том, что мы обладаем множеством различных сущностей, над идеей о том, что мы обладаем единственной сущностью, единственным «я». Если выразить все эти философские премудрости простыми словами, то можно сказать, что французское Просвещение, поставившее во главу угла разум, проиграло, а английское Просвещение, поставившее во главу угла чувства, – выиграло.

В-третьих, я хочу обрисовать социальные, политические и моральные следствия этих открытий. С тех пор как Фрейд выступил со своей концепцией подсознательного, она произвела переворот в литературоведении, социальной философии и даже политическом анализе. Теперь мы располагаем более точной концепцией подсознательного. Однако новые открытия пока не оказали заметного влияния на социальную мысль.

И, наконец, я хочу попытаться что-то противопоставить определенной предвзятости нашей культуры. Сознание пишет автобиографию нашего биологического вида. Не имея понятия о том, что происходит в глубинах подсознания, сознающий себя разум приписывает себе главную роль. Он приписывает себе заслуги в решении тех задач, с которыми он на самом деле справиться не в состоянии. Он создает картину мира, в которой выдвигает на первое место те элементы, которые способен понять, и игнорирует все остальное.

В результате мы привыкли к определенной ограниченности в описаниях нашей жизни. Платон считал, что разум – цивилизованная часть мозга и мы счастливы лишь до тех пор, пока разум в состоянии подчинять себе первобытные страсти. Мыслители рационалистических школ были убеждены в том, что логика – высшая точка развития интеллекта и человечество станет свободным, когда разум окончательно победит предрассудки и суеверия. В XIX веке сознающий разум был представлен ученым, доктором Джекилом, а подсознание – варваром, мистером Хайдом.

Многие из этих доктрин утратили свою актуальность, но люди до сих пор не в состоянии видеть, как подсознательные симпатии и антипатии формируют нашу повседневную жизнь. Мы до сих пор подчиняемся решениям отборочных комиссий, которые выбирают людей по уровню IQ, а не по признаку практической грамотности. До сих пор господствуют научные направления, которые считают человека существом рациональным и стремящимся к наибольшей выгоде. Современное общество создало гигантский аппарат, культивирующий приобретение деловых навыков, но нет аппарата, помогающего овладеть нравственными и эмоциональными навыками. Детей учат справляться с массой далеких от жизни проблем, хотя самые важные решения, которые им предстоит принять, – это на ком жениться и с кем дружить, что любить и что ненавидеть, как управлять своими побуждениями. В этих делах наши дети почти полностью предоставлены самим себе. Мы отлично рассуждаем о материальных стимулах, но слабы в разговоре об эмоциях и интуиции. Мы превосходно преподаем технические навыки, но когда дело доходит до самых главных вещей, например до воспитания нашего характера, то нам почти нечего сказать.

Еще одна моя цель

Результаты новых исследований дают нам довольно полную картину того, кто мы есть. Но признаюсь, что я занялся этим предметом в надежде получить ответы на более конкретные и практические вопросы. Моя основная работа – писать о политике и политических стратегиях. На протяжении жизни одного поколения мы убедились, что результаты большой политики приносят разочарование. С 1983 года мы снова и снова принимаемся реформировать систему образования, но тем не менее школу бросают около четверти учащихся, несмотря на все разумные причины не делать этого. Мы попытались уничтожить разрыв в уровне благосостояния черных и белых американцев, но потерпели неудачу. Целое поколение мы потратили на то, чтобы как можно больше молодых людей поступало в университеты, но так и не поняли, почему столь многие из них недотягивают до выпуска.

Этот список можно продолжить: мы довольно вяло попытались уменьшить зияющую пропасть неравенства. Мы старались поощрять гибкость и мобильность экономики. Мы пытались противостоять росту числа детей, воспитывающихся в неполных семьях. Мы старались сгладить поляризацию сил, которая определяет нашу политику. Мы пытались обуздать цикличность спадов и подъемов в экономике, смягчить их остроту. В последние десятилетия мир пытался экспортировать капитализм в Россию, насадить демократию на Ближнем Востоке и подхлестнуть экономическое развитие африканских стран. Результаты этих усилий по большей части разочаровывают.

Все эти неудачи имеют одну общую черту: опору на упрощенное понимание человеческой природы. Многие из перечисленных стратегий были основаны на поверхностной социологической модели человеческого поведения. Многие политические стратегии такого рода были предложены ограниченными теоретиками, которые уютно себя чувствуют только с теми параметрами, которые можно численно измерить. Эти инициативы проходили через законодательные комиссии, которые умеют говорить о глубинных источниках человеческих действий и поступков не лучше, чем они умеют говорить по-арамейски. Затем эти инициативы принимались к исполнению чиновниками, имевшими весьма поверхностное представление о том, в чем люди готовы стоять насмерть, а к чему их можно принудить.

Естественно, все эти начинания закончились крахом. И в дальнейшем неизбежно будут проваливаться все подобные инициативы, если политики не начнут учитывать и встраивать в свои стратегии новое знание о нашей истинной сущности, если наряду с прозой в политике не зазвучит поэзия.

План

Для того чтобы наглядно показать, как работают подсознательные способности и как они при подходящих условиях приводят к успеху и процветанию, я – стилистически – пойду по стопам Жан-Жака Руссо. В 1760 году Руссо опубликовал книгу под названием «Эмиль», в которой речь шла о воспитании. Не ограничиваясь абстрактным описанием человеческой натуры, Руссо создал литературного героя по имени Эмиль, дал ему наставника и использовал их взаимоотношения, чтобы продемонстрировать, как выглядит счастье в той или иной конкретной жизненной ситуации. Новаторская модель, придуманная Руссо, позволила ему сделать много полезного, например, писать о сложных вещах интересно. На этой модели он смог наглядно показать, как общие тенденции проявляются в частной жизни, отойти от абстракций и приблизиться к конкретике.

Не надеясь соперничать с гением Руссо, я все же позаимствовал его метод. Чтобы проиллюстрировать открытия современной науки примерами из реальной жизни, я создал двух персонажей – Гарольда и Эрику. Я использую их, чтобы показать, как в действительности развивается наша жизнь. История эта происходит в наши дни, в начале XXI века, потому что я хочу показать различные аспекты нашей сегодняшней жизни, однако я прослеживаю путь моих героев от рождения до школы, от дружбы к любви, от рутинной работы к мудрости, от молодости к старости. Придуманные мной персонажи помогут мне описать, как гены формируют нашу индивидуальную жизнь, как в тех или иных конкретных обстоятельствах работает биохимия мозга, как условия воспитания в семье и культурная среда могут повлиять на развитие в определенные периоды жизни. Короче говоря, я использую своих героев, чтобы перекинуть мост через пропасть, разделяющую обобщенные данные научных исследований и индивидуальный опыт, составляющий ткань реальной жизни.

Братство людей

Гарольд и Эрика к концу своей жизни достигли подлинной зрелости и глубины отношений. Это одна из причин того, что данную историю можно с полным правом считать счастливой. Это рассказ о человеческом прогрессе и о защите от этого прогресса; о людях, которые учатся у родителей и у родителей своих родителей; которые, после многих испытаний и бед, становятся в конце концов преданными друзьями.

В конечном счете это история о человеческом братстве. Если мы глубже заглянем в подсознание, то увидим, как размывается и теряет четкость граница, разделяющая индивидов. Становится все более очевидным, что водовороты, возмущающие наше сознание и бушующие в подсознании, практически одинаковы у разных людей. Мы становимся самими собой в единении с другими, они тоже становятся самими собой в единении с нами и множеством других людей.

Мы унаследовали от предков представление о себе как о представителях вида Homo sapiens, о мыслящих существах, которых отличает от других животных сила нашего разума. Это человечество мы представляем себе в образе роденовского «Мыслителя»: подбородок покоится на кулаке, человек глубоко задумался наедине с самим собой. На самом деле мы отличаемся от остальных животных прежде всего своими феноменальными социальными навыками, которые позволяют нам учить, учиться, сопереживать, испытывать эмоции, создавать культуры, учреждения и в целом – замысловатое здание цивилизации.

Кто мы? Каждый из нас подобен интеллектуальному Центральному вокзалу. Каждый из нас – контактный центр, через который каждую секунду проходят миллионы ощущений, эмоций и сигналов, пересекающихся и сливающихся друг с другом. Мы – центры коммуникации, и, хотя некоторые процессы ускользают от нашего понимания, мы обладаем способностью отчасти управлять этим сумасшедшим трафиком – переключать внимание с одного предмета на другой, выбирать и принимать решения. Мы полностью становимся самими собой только благодаря обогащающему взаимодействию наших сетей общения. Больше, чем к чему-либо иному, мы стремимся к установлению глубинных и полных связей.

Прежде чем я начну свое повествование о Гарольде и Эрике, я хочу представить вам другую супружескую пару – на этот раз реально существующую: Дугласа и Кэрол Хофштадтер. Дуглас – профессор университета штата Индиана. Они с Кэрол горячо и преданно любили друг друга. После вечеринок у себя дома они всегда вместе мыли посуду и обсуждали застольные разговоры.

Потом Кэрол умерла от опухоли мозга, двое детей двух и пяти лет остались сиротами. Через несколько недель после смерти жены Хофштадтер случайно нашел одну из фотографий Кэрол. Вот что он написал об этом в книге «Я – странная петля»{3}:

Я всматривался в ее лицо, всматривался так напряженно, что в какой-то момент я почувствовал, что смотрю на мир ее глазами. Из глаз моих потекли слезы, и я прошептал: «Это я. Это я». Эти простые слова пробудили во мне множество прежних мыслей – мыслей о слиянии наших душ в высшее единство, о том, что в глубине наших душ гнездились одни и те же надежды и мечты о судьбах наших детей. О том, что это не были отдельные, разные надежды – нет, это была одна, общая для нас обоих надежда, она определяла нашу общую суть, она создала наше неразделимое единство, единство, которое я мог лишь смутно себе представить до того, как женился и у меня появились дети. Я понял, что, хотя Кэрол умерла, эта ее сущность не погибла вместе с ней, она жива в моем мозгу, в моей душе.

Древние греки говорили, что путь к мудрости лежит через страдание. После смерти жены Хофштадтер выстрадал свой путь к пониманию, которое он, как ученый, подтверждает своим каждодневным трудом. Суть этой мудрости состоит в том, что под покровом сознания прячутся представления и эмоции, которые помогают нам ориентироваться на нашем жизненном пути. Эти представления и эмоции могут переходить от вас к вашему другу, от одного любящего к другому. Подсознание – вовсе не темная примитивная зона страха и боли. Это место, где возникают душевные состояния, которые, словно в воздушном танце, переходят от одной души к другой. Подсознание накапливает мудрость веков. В нем душа нашего вида. Я не стану пытаться определить роль Бога во всем этом, но если божественное творение в принципе существует, то оно проявило себя именно в этой тончайшей сфере, где мозговое вещество порождает чувства, а любовь управляет нейронными сетями.

Подсознание импульсивно, эмоционально, чувствительно и непредсказуемо. У него есть свои недостатки. Оно нуждается в присмотре и руководстве. Но оно может быть совершенно блестящим. Оно способно обработать водопад данных и совершить смелый творческий рывок. Мало того, оно удивительно радушно и общительно. Ваше подсознание – ваш внутренний экстраверт, оно хочет, чтобы вы открылись миру и соприкоснулись с другими людьми. Оно хочет, чтобы вы стали единым целым с вашей работой, с вашими друзьями, семьей, народом. Ваше подсознание хочет вплести вас в плотную сеть отношений, составляющих суть человеческого процветания. Оно жаждет любви, оно подталкивает вас к ней, оно жаждет слияния – такого же, как достигли Дуглас и Кэрол Хофштадтер. И из всех благодеяний жизни это самый восхитительный дар.

Глава 1. Принятие решений

После периода взлетов и падений, лихорадочной и суетливой деловой активности, после очередного краха на Уолл-стрит на первое место снова вышел Хладнокровный Класс. Люди этого слоя не делали деньги в хедж-фондах и не участвовали в масштабных финансовых спекуляциях. Они зарабатывали деньги упорным трудом, карабкаясь по лестнице меритократии[2]. Начав с хороших оценок в школе, они устанавливали прочные социальные связи, поступали на работу в солидные компании, занимались медицинской практикой, основывали собственные фирмы. Богатство падало на них постепенно, как легкий снежок.

Вот типичный представитель этого класса сидит на террасе бистро в Аспене или Джексон-Хоуле[3]. Он только что вернулся из Китая, а теперь остановился перекусить перед участием в пятисотмильном веломарафоне в поддержку борьбы с непереносимостью лактозы. Он красив совершенно асексуальной красотой, жира на нем, пожалуй, даже чуть меньше, чем у Давида Микеланджело, а волосы такие пышные и роскошно волнистые, что, встретив его где-нибудь в Лос-Анджелесе, вы обязательно спросите: «Что это там за красивый парень рядом с Джорджем Клуни?» Если он сядет, заложив ногу на ногу, то вы увидите, какие у него длинные и стройные ноги. Кажется, у него нет ляжек – просто поставленные одна на другую изящные голени.

Голос у него мягкий, как шаги по персидскому ковру. Речь его настолько мелодична и безмятежна, что, когда он говорит «Барак Обама», вам слышится «Ленни Брюс»[4]. С женой он познакомился на встрече «Глобальной инициативы» Билла Клинтона. У них у обоих были на запястьях браслеты сторонников «Врачей без границ», и они быстро обнаружили, что занимаются у одного и того же инструктора йоги, а колледж по фулбрайтовской программе[5] он окончил на два года раньше нее. Они идеально сочетаются друг с другом, а не сходятся только в одном, и касается это спортивных тренировок. По какой-то неведомой причине нынешние успешные мужчины занимаются в основном бегом и велосипедом, тренируя нижние конечности. Успешные женщины, наоборот, изо всех сил упражняют торс, бицепсы и мышцы предплечий, так что они могут все лето носить платья с коротким рукавом и крушить скалы голыми руками.

Итак, мистер Небрежная Элегантность женился на мисс Скульптурная Красота. Церемонию бракосочетания провели Билл и Мелинда Гейтс, а потом новоиспеченные муж и жена произвели на свет трех очаровательных детишек: Непринужденную Одаренность, Универсальную Сострадательность и Артистический Дар. Подобно всем отпрыскам детей высшего слоя среднего класса, эти детки отличились в малоизвестных видах спорта. Уже много столетий назад члены образованных семейств обнаружили, что у них больше не получается выигрывать в футбол, баскетбол и бейсбол, а потому, позаимствовав у индейцев лакросс[6], они достигли в нем высочайшего мастерства.

Деток отправили в очень прогрессивные и престижные частные школы. Лето они проводили в научных лабораториях Германии. В нежном возрасте детей усаживали за стол и торжественно объявляли им, что они уже достаточно взрослые для того, чтобы читать журнал The Economist. Детки закончили престижные колледжи, славящиеся первоклассными спортивными командами, такие как университет Дьюка и Стэнфорд, а затем начали работать на должностях, подчеркивавших благосостояние их родителей. Например, ведущими экономистами Всемирного банка – сразу после нескольких весьма приятных лет в труппе балета Джоффри[7].

Члены Хладнокровного Класса посвящают значительную часть взрослой жизни тому, чтобы заставить всех окружающих почувствовать себя ничтожествами. Этот эффект особенно удается потому, что они ведут себя искренне, скромно и очень мило. Ничто не доставит им большего удовольствия, чем пригласить вас к себе на выходные. В пятницу они будут ждать вас у самолета на закрытом частном аэродроме. Конечно, они приедут на аэродром с большой хозяйственной сумкой, потому что, если у вас есть собственный самолет, вам ни к чему запирающиеся чемоданы с хитроумными замками.

Если вы решитесь на эту авантюру, вам стоит запастись несколькими порциями сухого завтрака, потому что кодекс потребления этого нового дворянства предусматривает, что весь уикенд вас будут немилосердно морить голодом. Согласно этому кодексу, можно тратить астрономические суммы на нечто долговечное, но в личном потреблении следует соблюдать спартанскую экономию. Они покатают вас на самолете «Гольфстрим-9» стоимостью несколько миллионов долларов, но на обед преподнесут кусочек индейки на ломтике черствого хлеба из ближайшей закусочной. В их особняке девять спален, но они хвастаются тем, что мебель для него купили в магазине ИКЕА, а в субботу они предложат вам обед участника голодовки – четыре листика латука и три грамма салата из тунца. Видимо, они думают, что все ведут такой же здоровый образ жизни, как и они.

В этих кругах модно заводить собак, которые в холке всего в три раза ниже, чем потолки у них в домах, и называть своих псов, больше похожих на медведей, именами персонажей Джейн Остин. Такие собаки получаются от скрещивания сенбернаров со звероящерами, и они любят класть свои морды на край стола или крышу «рейнджровера» – смотря что выше.

Все выходные будут заняты напряженной деятельностью, прерываемой лишь просмотром последних экономических новостей и занимательными рассказами о ближайших друзьях – Руперте, Уоррене, Колине, Сергее[8], Боно и далай-ламе. Вечерами они отправляются прогуляться по улицам ближайшего курортного городка и полакомиться мороженым. Публика периодически взрывается аплодисментами, пока эти безупречные совершенства шествуют по тротуару, облизывая свои замысловатые gelati. Собственно, люди и приезжают в такие места, чтобы искупаться в ауре человеческого совершенства.

Встреча

Именно в таком месте в один прекрасный летний день познакомились мужчина и женщина. Этим молодым людям, которым тогда было под тридцать, суждено будет стать родителями Гарольда, одного из героев моей истории. Первое, что вам надлежит знать об этих будущих родителях, – оба они добрые люди, но, пожалуй, чуть-чуть поверхностные (несмотря на это их сыну не чужды будут интеллектуальные претензии и даже некоторая глубина). В это общество отдыхающих их привело притяжение успеха Хладнокровного Класса, к которому оба в душе надеялись когда-нибудь присоединиться. Они жили в пансионе с другими честолюбивыми молодыми профессионалами, и их случайная встреча как-то за ужином была организована одним из их общих друзей.

Звали моих героев Роб и Джулия. Впервые они увидели друг друга у входа в книжный магазин «Барнз-энд-Ноубл». Роб и Джулия приветливо улыбнулись друг другу, и в этот миг внутри них внезапно запустились глубинные первобытные процессы. Правда, каждый из них обратил внимание на совершенно разные вещи. Роб, будучи мужчиной, привык оценивать мир глазами. Его первобытные предки когда-то столкнулись с загадочным фактом – у человеческих самок, в отличие от самок других млекопитающих, нет внешних признаков овуляции. Поэтому древним охотникам приходилось довольствоваться другими сигналами готовности к оплодотворению.

Так что Роб принялся в первую очередь искать черты, которые ищут в женщинах практически все гетеросексуальные мужчины. Дэвид Басс исследовал более 10 000 человек в 37 общинах по всему миру и обнаружил, что стандарты женской красоты приблизительно одинаковы на всем земном шаре. Везде мужчины ценят здоровую кожу, полные губы, длинные блестящие волосы, симметричные черты лица, небольшое расстояние между губами и подбородком и между носом и подбородком и отношение окружности талии к окружности бедер, равное 0,7. Анализ произведений живописи, созданных за последние тысячи лет, показал, что у большинства изображенных на них женщин выдерживается именно это соотношение. Оно характерно и для «зайчиков»{4} журнала Playboy, хотя полнота моделей может меняться в зависимости от моды. Даже известная своей худобой супермодель Твигги{5} имеет отношение окружности талии к окружности бедер, равное 0,73.

Робу понравилось то, что он увидел. Он испытал неясное, но приятное чувство от того, что Джулия так хорошо держалась, ибо ничто так не подчеркивает красоту, как уверенность в себе. Робу понравилась и улыбка, скользнувшая по лицу Джулии. Подсознательно он отметил, что кончики бровей при улыбке опустились вниз. Круговая мышца глаза{6}, ответственная за это движение, не подчиняется сознательному контролю, поэтому если кончики бровей опускаются, значит, человек улыбается искренне.

Роб оценил общий уровень привлекательности, подсознательно отметив, что красивые люди, как правило, зарабатывают неплохие деньги.

Робу понравились округлости, угадывавшиеся под блузкой Джулии, он окинул взглядом эти округлости, и они завладели его сердцем. Каким-то отдаленным закоулком мозга Роб осознавал, что женская грудь – это всего лишь часть тела, состоящая в основном из эпителия, жировой ткани и кожи. Но он был просто неспособен так о ней думать. Вид женской груди волновал его всю его жизнь. Набросок женской груди на листе бумаги мог полностью приковать его внимание. Слово «сиськи» всегда подсознательно его раздражало, потому что оно было недостойно столь священного силуэта, и Роб чувствовал, что женщины часто употребляют это непристойное выражение словно в насмешку над его глубинной страстью.

Конечно же, женская грудь в той форме, в какой она существует, словно создана для того, чтобы вызывать подобную реакцию. Нет никаких объективных причин для того, чтобы грудь женщины была настолько больше, чем молочные железы других приматов. У самок обезьян грудь абсолютно плоская. Большая грудь не производит больше молока, чем маленькая. Размер груди имеет значение не для питания младенцев, грудь – это сигнальный прибор, зажигающий первобытную лампочку в определенных отделах мужского мозга. Мужчины оценивают женщин{7} с привлекательными телами и непривлекательными лицами выше, чем женщин с непривлекательными телами и привлекательными лицами. Природа не занимается искусством ради искусства, она сама создает искусство.

Реакция Джулии, когда она впервые взглянула на своего будущего спутника жизни, была гораздо слабее. И дело не в том, что ее совершенно не впечатлила несомненная пылкость незнакомого мужчины. Женщин сексуально притягивают мужчины{8} с большими зрачками. Женщины всегда предпочитают мужчин с симметричными чертами лица, мужчин, которые немного старше, немного выше и сильнее, чем они сами. По этим и другим признакам будущий отец Гарольда тест прошел.

Все дело в том, что по природе и по воспитанию Джулия была осторожна и медленно проникалась доверием. Она, как и 89,9% людей, не верила в любовь с первого взгляда. Более того, она была менее склонна к высокой оценке внешних данных – в отличие от своего будущего мужа. Женщины вообще в меньшей степени возбуждаются от зрительных стимулов (и это их свойство приблизительно вдвое сокращает аудиторию порнографических фильмов).

Причина этих различий в том, что первобытные мужчины-охотники выбирали себе подруг на основании их потенциальной плодовитости и это можно было сразу определить на глаз. Женщины-собирательницы той эпохи сталкивались с куда более сложной проблемой. Человеческое дитя рождается совершенно беспомощным и в течение нескольких лет нуждается в непрестанном уходе. Доисторическая женщина в одиночку просто физически не могла собрать достаточно калорий, чтобы поддержать жизнь семьи. Она была вынуждена выбирать мужчину не только для оплодотворения, но и для длительного партнерства, рассчитывая, что он станет для нее опорой и поддержкой. В наши дни женщина, оценивая мужчину, по-прежнему мыслит совершенно иными категориями времени, чем он.

Именно по этой причине мужчины соглашаются на случайный секс гораздо охотнее и быстрее, чем женщины. Несколько групп ученых провели в свое время простейший эксперимент. Они заплатили привлекательной женщине за то, чтобы она подходила к студентам колледжа и предлагала им переспать с ней. На это предложение ответили согласием 75% испытуемых. Потом те же исследователи просили привлекательного мужчину подходить с таким же предложением к студенткам. Ни одна девушка не сказала «да»{9}.

У женщин множество причин соблюдать осторожность. Хотя мужчины в большинстве своем фертильны, существуют значительные различия в качестве секса, когда он становится постоянным. К тому же мужчины чаще страдают алкогольной и наркотической зависимостью, они чаще убивают, чем женщины, и намного чаще бросают своих детей. Среди мужчин гораздо больше никчемных личностей, чем среди женщин, так что женщины охотно готовы пожертвовать первым впечатлением в пользу надежности и социальной адаптированности.

Итак, пока Роб глазел в вырез платья Джулии, она искала в Робе признаки тех качеств, которые позволят на него положиться. Ей не надо было для этого напрягать сознание. Тысячи лет генетического и культурного отбора отточили мастерство распознавания.

Мэрион Илс и Ирвин Силвермен из университета Йорка{10} провели исследование, в котором показали, что женщины в среднем на 60-70% лучше, чем мужчины, запоминают детали комнаты и расположение предметов в ней. За последние несколько лет Джулия, пользуясь своей наблюдательностью, вычеркнула целые категории мужчин из списка возможных мужей. Некоторые из ее критериев были просто удивительны. Например, она с порога отвергала мужчин, носивших «Бёрберри», так как не могла себе представить, что ей придется до конца своих дней смотреть на одни и те же осточертевшие клетки на шарфах и плащах. Каким-то образом она мгновенно распознавала безграмотных людей и тут же отворачивалась от них. К надушенным мужчинам она относилась так же, как Черчилль относился к немцам, – они либо валяются у тебя в ногах, либо вцепляются тебе в глотку. Она не знакомилась с парнями, носившими одежду со спортивной символикой, так как не хотела, чтобы ее бойфренд любил ее меньше, чем Дерека Джетера[9]. И, несмотря на то, что в последнее время возникла мода на мужчин, умеющих готовить, Джулии не хотелось иметь серьезных отношений с мужиком, который лучше нее умеет чистить картошку или вдруг удивит ее непритязательными тостами с сыром – в качестве извинения после недавней ссоры. Это очень сильно смахивало бы на манипуляцию.

Она украдкой следила за Робом, пока он шел по тротуару ей навстречу. Джанин Уиллис и Александр Тодоров из Принстонского университета{11} обнаружили, что люди оценивают достоинства другого человека, его надежность, материальное положение, агрессивность и привлекательность в течение одной десятой секунды. Этот первый взгляд удивительно точно предсказывает, как люди будут относиться друг к другу даже спустя несколько месяцев. Люди редко меняют свое первое впечатление, они чаще утверждаются в своей правоте. В другом своем исследовании Тодоров{12} в течение доли секунды демонстрировал испытуемым фотографии конкурирующих политиков. Испытуемые с точностью около 70% предсказывали, кто из двух кандидатов победит на выборах.

Пользуясь своей способностью к мгновенной оценке, Джулия заметила, что Роб довольно красив, но не настолько красив, чтобы не стараться быть интересным. И пока Роб мысленно раздевал Джулию, она, наоборот, мысленно его одевала. В тот момент на нем были коричневые вельветовые брюки, гордость западной цивилизации, и темный красно-фиолетовый свитер, так что в целом Роб смахивал на весьма элегантный баклажан. Щеки у него были не впалые, но и не слишком пухлые, а это означало, что стареть он будет красиво и однажды станет самым красивым парнем в доме престарелых.

Он был высок, а так как в одном исследовании было показано{13}, что в современной Америке каждый дюйм роста соответствует 6000 долларов годового дохода, то это тоже сыграло свою роль. Помимо того, Роб излучал непоколебимое спокойствие и безмятежность, что вечно выводило из себя любого, кто пытался с ним спорить. Джулия мгновенно поняла, что этот человек благословен судьбой, что у него вполне здоровая психика и нет никаких тайных или явных душевных ран.

Но как только положительных черт накопилось слишком много, Джулия немедленно сдвинула рамку отсчета. Джулия знала, что самая неприятная черта ее характера – это склонность к чрезмерной требовательности. Ей могло нравиться общество какого-нибудь парня, но в один прекрасный день она начинала мысленно разбирать его по косточкам. Она не успевала довести свое следствие до конца, а ей уже начинало казаться, что она – Дороти Паркер[10], а парень расплылся по полу лужей метафорической крови.

Своим критическим оком Джулия сразу заметила, что Роб из тех парней, которые свято верят, что всем наплевать, вычищены ли его ботинки. Ногти были подстрижены небрежно и неровно. Более того, он явно был холостяком. Джулия не доверяла холостякам, считая их людьми несерьезными, а так как она ни за что в жизни не стала бы встречаться с женатым, это резко ограничивало круг мужчин, в которых она могла бы безоглядно влюбиться.

Джон Тирни, корреспондент The New York Times, утверждает{14}, что у одиноких людей безошибочно работает «изъяно-метр» (Flow-O-Matic) – устройство, регистрирующее недостатки потенциального партнера:

Мужчина может быть красивым и блестящим, но попадет в черный список, потому что у него, например, грязные локти. Женщина может быть партнером в большой адвокатской конторе, но в качестве потенциальной подруги ее бракуют, потому что она не знает, как правильно произносить слово Goethe.

Джулию с полным основанием можно было отнести к женщинам, исповедующим принцип «Все мужчины – подлецы». Женщины склонны рассматривать социальные контакты{15}, подсознательно руководствуясь представлением, что мужчине нужен случайный секс и ничего больше. Они ведут себя как слишком чувствительный датчик дыма в устройстве противопожарно сигнализации. Датчик тоже считает, что лучше протрубить ложную тревогу, чем не сделать этого, а то последствия будут непоправимы. Мужчина, напротив, ошибается, исходя из противоположных заблуждений. Он воображает, что у женщины есть к нему сексуальный интерес, когда его нет и в помине.

В течение нескольких мгновений Джулия успела пройти несколько циклов чередования надежд и недоверия. В конечном счете решение было вынесено, увы, не в пользу Роба – внутренний критик Джулии был слишком осторожен.

Но, к счастью, именно в этот момент Роб сказал: «Привет!»

Трапеза

Судьба распорядилась так, что Джулия и Роб были созданы друг для друга. Вопреки расхожему мнению о том, что противоположности притягиваются, люди обычно влюбляются в похожих на себя. Элен Фишер пишет в своей книге{16} «Новая психология любви»:

Большинство людей влюбляется в представителей своей этнической группы с таким же социальным, религиозным, образовательным и экономическим уровнем, в людей, обладающих схожей степенью физической привлекательности и приблизительно равным интеллектом, сходным отношением к жизни, разделяющих их ценности и интересы, а также обладающих сходными социальными и коммуникационными навыками. Есть даже данные о том{17}, что люди склонны выбирать партнеров, у которых такая же ширина носа и расстояние между глазами, как у них самих.

Одно из следствий всего этого – подсознательная склонность людей выбирать себе партнеров, живущих по соседству. Проведенное в 1950-е годы исследование показало, что из всех пар, зарегистрировавших в течение определенного времени брак в Коламбусе (штат Огайо), в 54% случаев жених и невеста жили на расстоянии не более 16 кварталов друг от друга, а в 37% случаев – не более пяти кварталов. В колледжах молодые люди чаще назначают свидания представителям противоположного пола, живущим в том же кампусе. Близкое соседство порождает доверие.

Роб и Джулия быстро обнаружили, что у них очень много общего. В комнате у каждого из них висела одна и та же репродукция Эдварда Хоппера[11]. Они, как выяснилось, как-то раз одновременно были на одном и том же лыжном курорте, и у них даже были сходные политические взгляды. Они открыли, что им обоим нравятся «Римские каникулы» и они одинаково относятся к персонажам фильма «Клуб “Завтрак”»[12]. Кроме того, они оба разделяли мнение (ошибочное), что рассуждения о стуле Имзов[13] или искусстве Мондриана – признак утонченности.

С другой стороны, оба оказались непревзойденными специалистами в таких прозаических материях, как гамбургеры и чай со льдом. Они оба немного преувеличивали свою значимость в глазах одноклассников, когда вспоминали среднюю школу. Они заглядывали в одни и те же бары и ходили на концерты одних и тех же рок-групп. Их знакомство сложилось идеально, как складываются в целостную картинку изумительно совпадающие кусочки пазла. Люди обычно преувеличивают уникальность своей жизни, поэтому такая общность интересов часто воспринимается как чудо. Эти совпадения придали их отношениям ауру чего-то неслучайного, почти судьбоносного.

Не отдавая себе в том отчета, они проверили и свою интеллектуальную совместимость. Как пишет Джеффри Миллер{18} в книге «Ум на свидании», люди склонны выбирать себе спутника жизни, обладающего схожим уровнем интеллекта. Самый простой способ проверить этот уровень – оценить активный словарь человека. Люди с IQ, равным 80, знают слова «ткань» (fabric), «громадный» (enormous) и «утаивать» (conceal), но им незнакомы слова «высказывание» (sentence), «расточать» (consume) и «коммерция» (commerce). Люди с IQ, равным 90, знают последние три слова, но, скорее всего, не очень понимают, что такое «целеуказание» (designating), «поразмыслить» (ponder) или «колеблющийся» (reluctant). Так люди, желающие познакомиться, подсознательно оценивают словарь друг друга и возможность общаться на своем уровне.

К столику подошел официант, они заказали напитки, а потом и обед. Одна из жизненных истин – мы выбираем, что хотим заказать, но не выбираем, что нам нравится. Предпочтения формируются подсознательно, и так вышло, что Роб любил каберне, но не любил мерло. Однако тут Робу не повезло – Джулия заказала именно каберне, и ему пришлось взять мерло, чтобы не повторяться.

Еда была ужасной, однако обед в целом оказался великолепным. Роб никогда в жизни не был в этом ресторане и выбрал его по совету друга, чрезвычайно самоуверенного в своих суждениях. Оказалось, что ресторан знаменит своими невероятными салатами. Джулия предчувствовала это и взяла закуску, с которой легко справиться обычной вилкой, и основное блюдо, для разделывания которого не требовались профессиональные навыки мясника. Роб же выбрал салат, название которого понравилось ему в меню, но который, как выяснилось, состоял из каких-то разлапистых зеленых щупалец, и их невозможно было засунуть в рот, не вымазав при этом соусом обе щеки. Основное блюдо воплощало ностальгию по кухне 1990-х и представляло собой трехэтажную конструкцию из стейка, картошки и лука. Все вместе сильно смахивало на Башню дьявола[14] из «Близких контактов третьей степени». Откусить кусок от этого сооружения было так же трудно, как сделать геологический срез горы Рашмор[15].

Но все это не имело никакого значения, поскольку Роб и Джулия почувствовали, что удивительно подходят друг другу. Джулия рассказала о себе: как она росла, как в студенческие годы заинтересовалась журналистикой, как стала публицистом, а потом разочаровалась в этой профессии, какой она видела свою будущую PR-компанию, которую когда-нибудь создаст и которая будет заниматься вирусным маркетингом.

Рассказывая о своих жизненных планах, Джулия доверительно наклонилась к Робу. Она мелкими глотками пила воду и невероятно быстро, словно бурундук, жевала, чтобы еда не мешала ей говорить. Энергия Джулии была заразительной. «Это будет грандиозно! – восклицала она то и дело. – Это может изменить все!»

Эмоциональное общение на 90% невербально{19}. Жестикуляция – неосознаваемый язык, который мы используем не только для выражения чувств, но и для их формирования. Делая жест, человек приводит себя в определенное внутреннее состояние. Разговаривая, Роб и Джулия поминутно облизывали губы, порывисто подавались вперед, время от времени искоса взглядывали друг на друга и вообще вели себя так, как обычно ведут себя люди в сложном неосознанном танце человеческого флирта. Сама того не замечая, Джулия легким наклоном головы слегка демонстрировала шею, на подсознательном женском языке посылая Робу сигнал о том, что она возбуждена. Джулия была бы шокирована, если бы могла в этот момент увидеть себя в зеркале – себя, которую она считала абсолютно устойчивой к мужским чарам. Она вела себя, как любая поклонница Мэрилин Монро, – ерошила волосы, а потом поднимала руки, чтобы поправить прическу, при этом слегка выставляя вперед грудь.

В тот момент Джулия и сама не понимала, какое удовольствие доставляет ей разговор с Робом. Но официантка заметила лихорадочный румянец на их лицах и была страшно этим довольна, так как мужчины на первом свидании дают самые щедрые чаевые. Важность этого первого совместного обеда дошла до Джулии гораздо позже. Через десятки лет она будет вспоминать мельчайшие подробности той трапезы, а не только тот факт, что ее будущий муж съел весь хлеб из корзинки.

Все время, пока Роб и Джулия ели, тек непрерывный разговор.

Слова питают ухаживание. Животные других видов привлекают партнеров сложным танцем; люди делают это разговором. Джеффри Миллер пишет{20}, что словарный запас взрослого человека составляет в среднем 60 000 слов. Чтобы построить словарь такого объема, ребенок должен заучивать по 10-20 слов ежедневно с 18 месяцев до 18 лет. Однако для 60% всех разговоров хватает всего лишь сотни наиболее употребительных слов. Четырех тысяч слов вполне достаточно для 98% всех разговоров. Зачем же люди тратят время и силы на запоминание остальных 56 000?

Миллер считает, что люди заучивают слова в том числе и для того, чтобы произвести наилучшее впечатление на своих потенциальных сексуальных партнеров. Миллер подсчитал, что если супруги разговаривают по два часа в день, произнося в среднем по три слова в секунду, и занимаются сексом в течение трех месяцев, прежде чем зачнут ребенка (видимо, такова была норма в доисторической саванне), то до момента зачатия супруги успеют обменяться миллионом слов. Этого огромного количества вполне достаточно, чтобы обидеть, навеять непреодолимую скуку или вызвать невыносимое раздражение. За это время возникает множество возможностей подраться, помириться, поискать новые возможности и пересмотреть отношения. Если пара устояла и сохранилась после всей этой болтовни, то велик шанс, что они смогут оставаться вместе достаточно долго, чтобы вырастить ребенка.

Родители Гарольда пока что произнесли только первые тысячи слов из тех миллионов и миллионов, что предстоит им произнести за всю совместную жизнь, и все шло просто сказочно. Если вы верите культурным стереотипам, то вы считаете, что женщины – более романтичный пол. На самом деле есть немало доказательств того, что мужчины влюбляются быстрее и чаще верят, что настоящая любовь должна длиться всю жизнь.

Мы уделили так много времени разговору наших героев, так как этот первый вечер и следующие несколько месяцев будут посвящены осаде бастионов Джулии.

Приятели Роба, если бы они посмотрели на него в этот момент, едва ли смогли бы его узнать. Он очень умно рассуждал об отношениях. Казалось, он совершенно забыл о своих физических совершенствах, хотя в иных обстоятельствах он по несколько минут мог с восхищением рассматривать свои бицепсы. В словах Роба не было ни малейшего намека на цинизм. Обычно мужчины две трети времени разговора тратят{21} на обсуждение самих себя, но Роб за обедом интересовался исключительно проблемами Джулии. Наблюдения Дэвида Басса{22} позволяют предположить, что доброта – это наиболее востребованная черта потенциального партнера, как для мужчин, так и для женщин. Ухаживание по большей части состоит в демонстрации симпатии и участия, так как партнеры стараются продемонстрировать друг другу способность к эмпатии. Это может подтвердить любой, кто видел, как проходит первое знакомство у детей и собак.

Естественно, при выборе потенциального партнера играют свою роль и не столь возвышенные мотивы. Как опытные биржевые игроки, люди очень расчетливо – хотя и неосознанно – реагируют на цены, действующие на рынке общественных отношений. Инстинктивно они ищут максимальной отдачи на свои вложения на этой бирже.

Чем богаче мужчина, тем моложе женщина, за которой он решается ухаживать. Чем красивее женщина, тем богаче мужчина, которого она выбирает. По привлекательности женщины можно судить о годовом доходе ее мужа.

Мужчины, ущербные в какой-либо статусной категории, могут компенсировать этот ущерб достижениями в другой категории. Несколько исследований, касающихся знакомств через Интернет, показали, что низкорослые мужчины имеют равные шансы с высокими, если зарабатывают больше, чем они. Гюнтер Хич, Али Хортаксу и Дэн Ариели подсчитали{23}, что мужчина ростом пять футов шесть дюймов (165 см) будет пользоваться такой же популярностью у женщин, как мужчина ростом шесть футов (185 см), если зарабатывает на 175 000 долларов в год больше последнего. При прочих равных афроамериканец будет иметь такой же успех у белой женщины, как и белый мужчина, если зарабатывает на 154 000 долларов в год больше, чем тот (женщины менее склонны встречаться с представителями иных этнических групп, чем мужчины).

Роб и Джулия, сами того не сознавая, произвели все необходимые расчеты, взвесили соотношение внешности и заработка и определили социальный капитал. Каждый полученный сигнал говорил о полном соответствии.

Прогулка

Назначение человеческой культуры по большей части состоит в обуздании естественных инстинктивных желаний. Волнующее напряжение ухаживания возникает из необходимости соблюдать неторопливость там, где инстинкт рвется вперед. И Роб, и Джулия ощущали мощные импульсы, но сопротивлялись им, боясь сказать что-нибудь преждевременно страстное. Успешное ухаживание позволяет уловить мелодию и ритм отношений. Через совместный процесс разгадывания друг друга и самоограничения они смогут (или не смогут) синхронизировать свои отношения. Именно в ходе этого процесса вырабатываются неписаные правила, которые затем всегда будут определять их отношения друг с другом.

«Величайшее счастье любви – первое пожатие рук любящих», – заметил однажды Стендаль. Родители Гарольда были увлечены словесной игрой, больше напоминающей ухаживание, нежели просто разговор. Когда они встали из-за стола, Робу очень хотелось обнять Джулию за талию, но он сдержался, боясь, что ей не понравится такое явное проявление интимности. Джулия же мысленно пожалела, что взяла с собой свою обычную сумку размером с небольшой микроавтобус – в нее так легко было запихнуть книги, телефоны, пейджеры, а при желании, возможно, и мопед. Собираясь в ресторан, Джулия решила, что, если она возьмет маленькую сумочку, это будет выглядеть слишком обнадеживающе – слишком похоже на настоящее свидание. И надо же – на один из самых важных в своей жизни обедов она пришла с неправильной сумкой!

Когда они выходили на улицу, Роб, наконец, коснулся ее руки, а она в ответ доверчиво ему улыбнулась. Они шли по тротуару мимо магазина канцелярских товаров, не сознавая, что идут как настоящие любовники – тела их находились так близко друг к другу, что буквально излучали страсть. Джулия очень комфортно чувствовала себя с Робом. Во время обеда он не сводил с нее глаз, но это не был путающий взгляд одержимого – как у Джеймса Стюарта, уставившегося на Ким Новак в «Головокружении». Нет, это был спокойный, обнадеживающий и притягивающий взгляд.

Роб же просто дрожал, провожая Джулию к ее машине. Он часто дышал, и сердце было готово выпрыгнуть из груди. Он чувствовал, что был очень остроумен за обедом, когда его подстегивали горящие паза Джулии. Его охватило смутное, но сильное чувство, природу которого он не понимал. Он без обиняков спросил, смогут ли они встретиться завтра, и Джулия, конечно же, ответила согласием. Простое пожатие руки казалось Робу недостаточным, а поцелуй – преждевременным и дерзким, поэтому он сжал Джулии руку и прикоснулся щекой к ее щеке.

Заключив друг друга в такое незаконченное объятие, Роб и Джулия незаметно обменялись феромонами. От этого в крови у них понизился уровень кортизола. Обоняние в таких ситуациях оказывается чрезвычайно важным чувством. Люди, утратившие обоняние{24}, чаще испытывают более сильные эмоциональные расстройства, чем люди, утратившие зрение. Дело в том, что обоняние позволяет читать чужие эмоции. В одном из экспериментов, проведенных в Монелловском центре[16], {25}, исследователи просили испытуемых – мужчин и женщин – поместить под мышку марлевый шарик и просмотреть фильм ужасов или комедию. Другие участники опыта (надо думать, им хорошо заплатили) потом нюхали эти шарики. Со статистически приемлемой погрешностью участники второй группы в большинстве случаев правильно определяли, какие шарики «пахнут смехом», а какие – страхом. Женщины справлялись с этим тестом лучше, чем мужчины.

Потом, по мере развития отношений, Роб и Джулия попробуют на вкус слюну друг друга и таким образом обменяются генетической информацией. Согласно знаменитым исследованиям Клауса Ведекинда{26} из Лозаннского университета, женщин привлекают такие мужчины, лейкоцитарные антигены которых сильно отличаются от их собственных. Комплементарные антигены увеличивают вероятность того, что будущее потомство будет обладать более крепким иммунитетом.

Подстегиваемые законами биохимии и паря на крыльях чувств, Роб и Джулия ощущали, что это одна из важнейших встреч в их жизни. Действительно, они только что провели вместе самые важные два часа, поскольку для будущего счастья нет более важного решения, чем верный выбор супруга. И это решение они начали принимать именно в этот день.

Обед был упоительным. Но, помимо этого, они оба выдержали суровый экзамен, по сравнению с которым университетские экзамены – просто детская игра. В течение двух часов Роб и Джулия решали весьма сложную и тонкую социальную задачу. Они продемонстрировали остроумие, обходительность, эмпатию, такт и чувство момента. Они полностью уложились в социальный сценарий, предусмотренный в их культурной среде для первого свидания.

Оба вынесли множество важных суждений. Роб и Джулия смогли очень тонко, лучше, чем это могут самые чувствительные приборы, оценить эмоциональные реакции друг друга. Им приходилось расшифровывать невербальные знаки – улыбки, взгляды, разгадывать шутки и оценивать многозначительные паузы. Им пришлось подвергнуть друг друга тестированию и пропустить сквозь фильтры, постоянно оценивая реакции партнера и свои собственные. Каждые несколько минут они позволяли друг другу сделать еще шаг на пути к сердечному сближению.

Эти ментальные задачи кажутся нам простыми только потому, что вся эволюция земной жизни много тысячелетий подряд готовила нас к подобным экзаменам. Робу и Джулии не было нужды обучаться искусству социальных отношений, как они обучались, скажем, алгебре. Этот тяжкий труд был выполнен подсознательно, без видимых усилий и вполне естественно.

Правда, пока они не могли выразить свои выводы словами, потому что ощущения, которые они испытывали, трудно сформулировать в связных предложениях. Но решение влюбиться уже созрело, и можно сказать, что не они сделали выбор, а выбор сам пал на них. Желание обладать друг другом уже возникло. Им обоим потребуется некоторое время, чтобы осознать, что неудержимое стремление друг к другу уже охватило их. Ибо, как говорил Блез Паскаль, «у сердца свои законы, которых разум не знает».

Но именно так принимаются решения. Именно так приходит знание того, что мы хотим, того, что нам нужно, – и не только когда речь идет о браке, но и о других важных вещах в жизни. Принятие решения о том, кого любить, – это не какая-то странная, инопланетная форма принятия решений, романтический перерыв в течении обыденной жизни. Наоборот, решение о том, кого любить, – это просто самый важный вариант всех прочих важных решений, начиная с выбора еды в ресторане и кончая выбором профессии. Потому что принятие решений – дело сугубо эмоциональное.

Роль любви

Революции в нашем понимании самих себя иногда начинаются очень странно. Прорыв в нашем понимании взаимосвязи эмоций и механизма принятия решений начался с человека по имени Эллиот, история которого стала едва ли не самой известной в летописи исследований мозга. У Эллиота в результате опухоли были повреждены лобные доли головного мозга. Эллиот был умным, хорошо образованным и учтивым человеком, обладавшим несколько противоречивыми, но привлекательными взглядами на мир. Однако после операции у Эллиота возникли большие трудности с организацией своей повседневной жизни. Пытаясь сделать какое-то дело, он стал упускать самую важную часть задачи, отвлекаясь на несущественные мелочи. Например, когда на работе ему поручали разложить по нужным папкам отчеты, он садился и принимался их внимательно читать. Весь день уходил на то, чтобы распределить документы по категориям. Мало того, он часами решал, где пообедать, но так и не мог выбрать. Он так неразумно вкладывал деньги, что в конце концов потерял все свои сбережения. Он развелся с женой, женился на женщине, которая не нравилась его семье, и вскоре развелся и с ней. Короче говоря, Элиотт потерял способность делать разумный выбор.

Эллиота осмотрел известный невролог Антонио Дамасио{27}, который исследовал больного, проведя целую серию тестов. Результаты показали, что Эллиот обладал высочайшим IQ. У него была превосходная память на числа и геометрические фигуры, он умел делать верные заключения, исходя из неполной информации. Но в многочасовых беседах, которые Дамасио вел с пациентом, ученый заметил, что Эллиот никогда не проявлял эмоций. Он мог рассказывать о случившейся с ним трагедии, не выказывая ни малейшей печали.

Дамасио демонстрировал Эллиоту жестокие и кровавые кадры несчастных случаев, землетрясений, пожаров и наводнений. Эллиот прекрасно понимал, что он должен ощущать сострадание и сочувствие. Но в действительности он не ощущал ничего. Дамасио решил разобраться, какую роль играет эмоциональная холодность Эллиота в сбое механизма принятия решений.

Следующая серия тестов показала, что Эллиот представлял себе различные варианты решений. Он осознавал возможные конфликты между моральными императивами. Короче говоря, он мог подготовиться к выбору возможностей из сложной их совокупности.

Но при этом Эллиот не мог совершить сам акт принятия решения. Он был неспособен оценить различные варианты и сравнить результаты. Дамасио выразил это так: «У него безнадежно плоский ландшафт принятия решений».

Еще один пациент Дамасио{28} продемонстрировал тот же феномен в еще более резкой форме. Человек средних лет, также утративший способность к ощущению эмоций в результате черепно-мозговой травмы, собрался идти домой после беседы с врачом, и Дамасио предложил ему две возможные даты следующего визита. Пациент достал блокнот и принялся записывать все «за» и «против» каждой даты. Битых полчаса он перечислял все возможные обстоятельства, начиная с погоды и кончая другими назначенными на эти дни встречами. «Потребовалось величайшее терпение, чтобы не стукнуть кулаком по столу и не сказать, чтобы он прекратил это издевательство», – писал Дамасио. Но и сам он, и его коллеги продолжали спокойно наблюдать. Наконец, Дамасио прервал рассуждения пациента и сам назначил дату следующего визита. Ни секунды не колеблясь, пациент согласился, убрал блокнот, попрощался и ушел.

«Это поведение блестяще иллюстрирует пределы чистого разума»{29}, – пишет Дамасио в своей книге «Ошибка Декарта: чувство, разум и человеческий мозг». Это пример того, как отсутствие эмоций приводит к саморазрушительному и опасному поведению. Лишенные эмоций люди вовсе не ведут отлично спланированную, логически безупречную жизнь, подобно холодному и рациональному мистеру Споку[17]. Их жизнь можно назвать глупой и непредсказуемой. В сложных случаях они могут стать социопатами, равнодушными к жестокости и неспособными почувствовать чужую боль.

Основываясь на этих и подобных случаях, Дамасио разработал теорию, которую назвал «гипотезой соматических маркеров». Теория трактует роль эмоций в когнитивных способностях человека. Отчасти эта теория оспаривается специалистами (относительно степени взаимодействия тела и мозга), но ключевой ее пункт остается неизменным: эмоции определяют ценность всего и помогают нам, не осознавая того, выбирать правильное направление, двигаясь по жизни, – подальше от явлений, которые могут причинить боль, и ближе к тому, что приводит к желаемому результату. Дамасио пишет:

Соматические маркеры ничего за нас не решают{30}. Они помогают принятию решений, высвечивая некоторые возможности (опасные или благоприятные) и моментально исключая их из дальнейшего рассмотрения. Их можно считать системой автоматической оценки предсказаний, которая действует независимо от нашего желания, оценивая самые разнообразные сценарии надвигающегося будущего. Это механизм формирования предпочтений.

Ежедневно мы подвергаемся настоящей бомбардировке – миллионы стимулов атакуют нас невнятной и расплывчатой сумятицей звуков, образов, запахов и движений. Но во всем этом пиротехническом хаосе части нашего мозга и тела, взаимодействуя, создают эмоциональную систему навигации и позиционирования. Подобно автомобильному навигатору, эмоциональная система определяет ваше текущее положение и сопоставляет его с огромным массивом данных, хранящихся в ее памяти. Эта система позволяет вынести суждение о том, приведет ли выбранный вами путь к хорошему или плохому результату, а затем окрашивает человека, место или обстоятельство светом эмоции (страха или волнения, восхищения или отвращения) и диктует определенные реакции («улыбнись!» или «не улыбайся», «подойди» или «не подходи!»). Эти реакции помогают нам ориентироваться в повседневной жизни.

Предположим, что кто-то коснулся вашей руки за столиком в ресторане. Тотчас же ваш мозг начинает поиск похожих ситуаций, хранящихся в памяти. Возможно, это будет сцена из «Касабланки», когда Хамфри Богарт касается руки Ингрид Бергман. Может быть, вы вспомните свое первое школьное свидание. Может быть, вы вспомните маму, которая держала вас за ручку, когда вы входили в «Макдональдс».

Разум сортирует и кодирует. Тело реагирует. Сердце начинает биться чаще. В крови повышается содержание адреналина. Вы улыбаетесь. Мозг и тело молниеносно обмениваются сигналами, образующими сложные контуры. Мозг не существует независимо от остального тела – тут Декарт ошибался. Физическое и ментальное сплетено в единую сложную сеть реакций и ответных реакций, и из обратных связей рождается эмоциональная оценка. И вот уже прикосновение руки облечено смыслом, сообщением о чем-то хорошем и приятном.

Через мгновение могут включиться другие контуры связей. Это более высокий уровень обратных связей между эволюционно более древними отделами головного мозга и более новыми – такими, например, как префронтальная кора. Здесь обмен информацией происходит медленнее, зато эта информация лучше осознается. «Новая» система может сохранить прежние реакции, выданные более древней системой, и внести в них более тонкие нюансы («Эта рука не похожа на мамину руку. Скорее, это рука человека, с которым мне хотелось бы заняться сексом»). Система может также включить предупреждающий сигнал, который повлечет осознанное самоограничение («Я так счастлив, что готов схватить эту руку и покрыть ее поцелуями, но люди могут подумать, что я спятил»).

Но и на этой стадии мы большей частью не осознаем своих действий{31}, считает профессор Нью-Йоркского университета Джозеф Леду, еще один выдающийся специалист в этой области. Прикосновение к руке раз за разом проигрывалось в мозгу и раз за разом истолковывалось и перетолковывалось им. Организм отвечал на это – строились планы, подготавливались реакции, – и вся эта сложная и многогранная деятельность происходила подсознательно и мгновенно. Этот процесс, конечно, происходит не только во время свидания, когда ваши руки касаются друг друга. Подобная подсознательная деятельность совершается, например, когда вы стоите в супермаркете и скользите глазами по ряду коробок с хлопьями или на ярмарке вакансий, когда вы обдумываете, куда пойти работать. Эмоциональная система навигации придает каждому варианту выбора эмоциональную значимость.

В конце концов, по окончании этого сложного многозвенного процесса, желание прорывается, наконец, в сознание – вы понимаете, что хотите выбрать тот или иной сорт хлопьев, попробовать ту или иную работу, пожать руку, прикоснуться к человеку, остаться с ним навек. Эмоции всплывают из глубин.

Эти импульсы не всегда бывают удачными. Иногда эмоция может сбить нас с толку, но иногда – подсказать мудрое решение. Эмоция не управляет. Ее можно подавить, но именно она подталкивает и направляет нас в то или иное русло. Леду пишет:

Состояния головного мозга и телесные реакции – фундаментальные явления, лежащие в основе эмоции, а осознанные чувства суть не более чем украшения – глазурь на эмоциональном пироге.

Подтекст

Такое понимание процесса принятия решений приводит нас к некоторым основополагающим истинам. Разум и эмоции отнюдь не разделены и не противопоставлены друг другу. Разум базируется на эмоции и зависит от нее. Эмоция придает явлениям ценность, а разум лишь делает выбор на основании этой оценки. Человеческий рассудок может позволить себе прагматизм именно потому, что в своих глубинах он – неисправимый романтик.

Далее, разум и личность суть далеко не одно и то же. Разум – это непостижимо сложная совокупность параллельно протекающих процессов. На капитанском мостике разума нет капитана, который принимал бы решения, как нет и самого капитанского мостика. Разум – вовсе не картезианский театр[18], некое определенное место, где все процессы и возможности выстраиваются по ранжиру, а все действия строго планируются. На самом деле, как утверждает нобелевский лауреат Джеральд Эдельман{32}, мозг похож на экосистему, это фантастически сложная ассоциативная сеть разрядов, импульсов, реакций и ощущений, коммуницирующих и взаимодействующих с различными частями мозга и конкурирующих между собой за свою долю контроля над организмом.

И, наконец, мы по природе своей прежде всего путники, бродяги, а не «лица, принимающие решение». В течение почти всего последнего столетия считалось, что принятие решения происходит в какой-то определенный момент времени. Вы накапливаете факты, выясняете обстоятельства, подбираете аргументы, а затем принимаете решение. На самом деле точнее будет сказать, что мы странники, бредущие по социальному ландшафту. Мы бредем сквозь толпы людей и нагромождения возможностей. И пока мы странствуем, наш мозг производит почти бесчисленное множество оценочных суждений, а эти суждения, накапливаясь, задают нам цель., определяют запросы, притязания и амбиции, внушают мечты и желания, а также подсказывает способы исполнения этих желаний. Ключ к счастливой жизни – в тренировке эмоций (чтобы они посылали нам верные сигналы) и восприимчивости к ним (чтобы вовремя улавливать их негромкий зов).

Роб и Джулия были не самыми образованными людьми на свете, не были они и самыми глубокими. Но они знали, как любить. Пока они сидели в ресторане, все больше сосредоточиваясь друг на друге, их эмоции посылали им потоки направляющих сигналов, объединяя множество мелких решений и тем самым постепенно разворачивая всю их жизнь. «Вся обработка информации в головном мозге зиждется на эмоциях{33}, – считает психолог Кеннет Додж, – ибо эмоция – это энергия, которая движет, организует, умножает и смягчает когнитивную деятельность, а сама, в свою очередь, есть опыт и выражение разумной деятельности».

Роб и Джулия присвоили друг другу определенную ценность. Они оба почувствовали, что их захватил мощный и восхитительный поток, который стремительно понес их туда, куда они страстно желали попасть. Это не был тот расчленяющий анализ, которому Джулия или, точнее, сидящий внутри нее умник подверг Роба после первой мимолетной встречи, нет, теперь это было нечто совсем другое – всеобъемлющая оценка, подчинявшаяся совсем иным правилам. Джулия готова была влюбиться и уже принялась подсознательно придумывать аргументы в защиту своего увлечения. В тот день они с Робом пустились в совместное странствие, которому было суждено стать высшей наградой в их жизни.

Глава 2. Объединение карт

Роб и Джулия были замечательно счастливы в первые месяцы после свадьбы, но, кроме того, они, как и подобает молодоженам, были увлечены объединением своих карт. Каждый из них вступал в брак с подсознательной ментальной картой, на которую были нанесены маршруты странствий повседневной жизни. Теперь, когда их жизнь стала совместной, Роб и Джулия обнаружили, что их карты не во всем совпадают. Нельзя сказать, что разница была очень велика, но стали заметны некоторые мелочи, о которых они никогда прежде не задумывались.

Джулия считала, что грязные тарелки надо ополаскивать и складывать в посудомоечную машину сразу после еды, а Роб полагал, что их вполне можно оставить в раковине до вечера, а потом уж вымыть все сразу. Джулия была уверена, что туалетную бумагу надо вставлять в держатель так, чтобы она, когда потянешь, разворачивалась по часовой стрелке и легко соскальзывала с верхней части. А в родительском доме Роба бумагу всегда сворачивали против часовой стрелки, чтобы она разматывалась из-под рулона.

Для Роба чтение газеты было сугубо личным занятием – муж и жена молча сидят за столом и каждый читает свою газету. Для Джулии утренняя газета была лишь предлогом для общения и разговора о положении дел в мире. Роб, вернувшись из магазина, всегда приносил готовую еду – пирожки с мясом или сыром, замороженную пиццу или сладкий пирог с начинкой. Джулия покупала продукты – яйца, сахар, муку, – и Роб не переставал удивляться: жена могла оставить в гастрономе 200 долларов, но когда она возвращалась, ужин еще только предстояло приготовить.

Эти различия, на самом деле, пока что мало их беспокоили, ибо они пребывали в той счастливой ранней поре брака, когда супруги все время везде бывают вместе, а потом занимаются любовью. Так что они нежно и неторопливо согласовывали условия своей зависимости друг от друга.

Сначала наступила фаза новизны, когда их забавляли интересные новые привычки, привнесенные каждым из них в семейную жизнь. Роб, например, был попросту очарован невероятным пристрастием Джулии к ношению носков. Джулия была готова на любую эротическую игру, которую только мог изобрести Роб, но с одним условием – на ней должны оставаться носки. От активных движений Джулия могла вспотеть и разгорячиться, но, видимо, у нее было что-то неладно с кровообращением в ногах, и снять с нее белые носочки было так же трудно, как отнять винтовку у президента Национальной стрелковой ассоциации, – она, скорее всего, вцепилась бы в носки побелевшими от напряжения пальцами ног.

Джулия, со своей стороны, никогда прежде не встречала человека, который был бы так помешан на зубной пасте, как Роб. Он покупал зубную пасту всякий раз, когда заходил в аптеку. Роб покупал в среднем тюбик в неделю, словно ожидал вторжения марсиан, которые только и думают, как захватить все наши запасы пасты «Крэст». Джулию также немало забавляли особенности мировосприятия Роба. Он живо интересовался событиями, происходящими за тысячи миль от родных берегов, особенно если о них рассказывали в программе «Спорт-Центр», но любое событие, касавшееся непосредственно его эмоций и внутреннего состояния, неизменно вызывало у Роба скуку. Он был просто неспособен на этом сосредоточиться.

Постепенно они приступили ко второй стадии объединения своих карт – к стадии заблаговременного планирования кампаний. Дом, разделившийся в себе, не устоит. Подсознательно и Роб, и Джулия понимали, что пустяки, казавшиеся такими милыми и очаровательными на первой стадии брака, – например, привычка Джулии включать ноутбук в постели в шесть утра или манера Роба играть роль «ах-я-такой-безрукий», как только речь заходила о какой-нибудь работе по дому, – могут стать поводом для ссор и конфликтов, когда схлынет пыл первых месяцев брака.

Они оба принялись составлять в уме небольшой список Вещей, Которые Нам Предстоит Изменить. Однако и Роб, и Джулия оказались достаточно разумными, чтобы не последовать примеру Мао: они каким-то образом уяснили себе факт, что культурная революция приводит либо к яростному сопротивлению, либо к пассивно-агрессивной покорности. То есть они поняли, что любая реформа чужих привычек должна быть постепенной.

В первые месяцы Джулия наблюдала за Робом, как Джейн Гудолл[19] за стадом шимпанзе, – с жадным вниманием, не переставая удивляться его поведенческим особенностям и привычкам. Этот человек не проявлял никакого интереса к сырам ручной выделки и вообще не различал тонких вкусов,  но стоило ему оказаться в торговом центре в радиусе 150 ярдов от магазина «Брукстон»[20], как его тут же охватывало страстное желание приобрести набор для домашнего минигольфа с автоматическим возвратом шаров. Роб считал себя аккуратным человеком, но на самом деле вся его аккуратность состояла в том, что он хватал валявшийся на столах и стульях хлам и кое-как распихивал его по первым попавшимся ящикам. Если Роб собирал мебель или еще что-нибудь, он никогда не готовил заранее все детали и инструменты, которые могли бы ему потребоваться. Он просто приступал к сборке, а потом страшно негодовал из-за того, что под рукой не оказалось самого необходимого. Он был умнее любого футбольного тренера, но его дара предвидения не хватало на то, чтобы понять: тапки, брошенные на полдороге от кровати к туалету, могут создать темной ночью большие проблемы.

Потом был случай с билетом в кино. Однажды вечером Роб, возвращаясь с работы, проходил мимо кинотеатра и увидел, что есть билеты на фильм, который он давно хотел посмотреть. Роб, не раздумывая, купил билет, как делал это не раз во время своей холостяцкой жизни, позвонил Джулии и сказал, что хочет встретиться с приятелями и придет поздно. Он пребывал в совершенно лучезарном настроении и страшно удивился, почувствовав, что температура на противоположном конце провода упала сразу градусов на двести. Было слышно, что Джулия делает дыхательное упражнение, каким обычно пытается обуздать свой порыв человек, которому ужасно хочется раскроить топором голову другого человека. Очень скоро стало ясно, что ни в какое кино Роб сегодня вечером не пойдет. Стало также ясно, что время таких спонтанных забав безвозвратно кануло в прошлое и брак – это не продолжение беззаботного мальчишеского детства, дополненного домашней едой и регулярным сексом.

Робу дали понять – отчетливыми фразами, разделенными ледяными паузами (так объясняют элементарные вещи несмышленому дошкольнику), – что отныне жизнь его будет связана с другими приоритетами, что планировать свободное время они будут вместе и что эпоха беззаботности и принципа «что хочу, то и ворочу» прошла.

После того как в голове Роба произошло подсознательное смещение парадигмы, дальнейший прогресс в отношениях пошел относительно гладко. Каждый из них разработал свою домашнюю «доктрину Монро»[21], касавшуюся той части их жизни, которую они считали священной. Любое посягательство на нее считалось актом войны. Оба с удовольствием шли на компромисс, восхищаясь своей жертвенностью. Роб был в восторге от своего бескорыстия всякий раз, когда опускал в туалете крышку унитаза, а Джулия втихомолку сравнивала себя с матерью Терезой каждый раз, когда притворялась, что она обожает фильмы-боевики.

Через некоторое время в семье возникло разделение труда. Каждый устремился в область любимых увлечений. Роб, например, всегда брал на себя планирование отпуска, так как втайне считал себя гением отпускной стратегии и блестящим тактиком, способным заново запустить отмененный рейс, разобраться с любым хаосом в аэропорту и приструнить жуликоватый гостиничный персонал. Джулии пришлось смириться с прогулками, напоминавшими Батаанский марш смерти[22], – шесть миль пешком до первого завтрака. Но это было все равно лучше, чем сидеть в турагентстве и нудно обсуждать с менеджером детали будущей поездки и бронирование номеров. Зато Джулия занималась всеми вопросами материального снабжения. Если Роб не желал делиться своим мнением во время похода в мебельный магазин, то он едва ли мог рассчитывать на последнее слово при покупке.

Степень удовлетворенности браком{34} обычно описывает на протяжении жизни U-образную кривую. В первые годы брака пара, как правило, безумно счастлива. Отношения остывают и доходят до низшей точки примерно к тому времени, когда дети достигают подросткового возраста. Потом кривая снова ползет вверх по мере приближения супругов к выходу на пенсию. Только что поженившиеся Джулия и Роб были просто феноменально счастливы и прекрасно ладили друг с другом. Сексом они занимались почти каждый день.

Продолжение рода

Однажды – это было приблизительно через полгода после свадьбы – Джулия и Роб проснулись довольно поздно и направились поесть в близлежащий ресторанчик на открытом воздухе, обставленный деревенской мебелью и потрескавшимися деревянными столами. Потом они отправились за покупками, заодно купили по сэндвичу и уселись на скамеечку, чтобы еще раз подкрепиться. Любое ощущение в этот момент доставляло им неизъяснимое удовольствие – чувство хлеба в руке, звук от падения камешков, которые они бросали в пруд. Джулия безотчетно рассматривала руки Роба, который пластиковым ножом намазывал на сэндвич горчицу. На уровне сознания Джулия была поглощена историей, которую в тот момент рассказывала, но подсознательно в ней нарастало сексуальное возбуждение. Роб внимательно слушал рассказ Джулии, но, сам того не замечая, внимательно смотрел на складочку кожи на ее шее.

Подсознательно он хотел только одного – немедленно заняться с ней сексом, здесь и сейчас; только бы найти подходящий куст, под которым можно укрыться. Люди привыкли считать{35}, что мужчины и женщины испытывают одинаковое желание заниматься сексом, но, как правило, это не так. Мужское желание более или менее постоянно и пропадает только во время менструации партнерши, которую мужчина угадывает по неведомым ему самому признакам. Исследования, проведенные в стрип-клубах{36}, показывают, что чаевые стриптизерш падают на 45%, если они выступают во время менструации. Объяснения этому феномену наука пока не дала.

В тот день в парке Роб желал Джулию всеми фибрами своей души… и тела. Это был не просто дарвиновский рефлекс. Великое множество внутренних барьеров мешало Робу вслух выразить обуревавшие его чувства. Эти чувства были запрятаны так глубоко, что он не мог толком понять и осознать их. Но даже в моменты, когда он вроде бы осознавал эти чувства, у него не находилось слов, чтобы их выразить. Но во время секса эти внутренние барьеры рушились и исчезали. В пароксизме страсти сознание окутывал непроницаемый туман. Роб переставал понимать, где он находится и что его окружает. Ему становилось совершенно все равно, как будут восприняты его действия. Его чувства к Джулии вырывались на поверхность со всей своей силой. Он полностью отдавался этим чувствам и выражал их, сам того не сознавая. Короткий секс, который Джулия иногда даровала мужу в качестве поощрения, не вызывал таких потрясающих ощущений. Но когда пароксизм страсти охватывал их обоих, Роб испытывал блаженство свободного, не ограниченного никакими барьерами общения, каковое и было истинной целью его сексуального устремления. Есть своя правда в старой шутке: женщине надо почувствовать себя любимой, чтобы заняться сексом, а мужчине надо заняться сексом, чтобы почувствовать себя любимым.

Желание Джулии было устроено куда более сложно. Оно было похоже па реку с множеством притоков. Как и у большинства женщин, у Джулии желание заниматься сексом было подвержено влиянию уровня тестостерона в ее крови, а также зависело от секреции серотонина. Мало того, на сексуальное поведение женщины влияют ее повседневные дела, общее настроение и даже разговоры с подругами за обедом. На сексуальные желания женщины также оказывают влияние самые разнообразные воспоминания и впечатления, которые она даже не осознает, – увиденная картина, услышанная мелодия, цветочная поляна. Джулии нравилось смотреть на мужские тела, на женские тела и на нечто между ними. Как у большинства женщин, у Джулии{37} увлажнялось влагалище, когда она, например, видела совокупляющихся на природе животных, хотя на уровне сознания сама мысль о возбуждении под влиянием такой картины показалась бы ей отталкивающей.

На сексуальные вкусы Джулии{38} культура влияла намного сильнее, чем на вкусы Роба. Мужчины занимаются сексом приблизительно одинаково, независимо от образовательного культуры и общественного положения, но на женские предпочтения в сексе все эти факторы влияют. Образованные женщины любят оральный секс, склонны обмениваться любовными ласками с представительницами своего пола и любят экспериментировать больше, чем женщины малообразованные. Религиозные женщины меньше склонны к сексуальным приключениям, чем нерелигиозные, в то время как желания религиозного мужчины мало отличаются от желаний мужчины светского.

Говорят, что для женщины предварительная любовная игра – это все, что происходит с ней в течение суток до полового акта. В тот вечер они посмотрели кино, выпили, а потом занялись любовью – сначала игриво, а затем страстно, приближаясь к одновременному оргазму.

Оргазм – это не рефлекс{39}. Это ощущение, то есть ментальное событие. Оргазм начинается с каскада непрерывно усиливающихся психических и ментальных импульсов, бегущих по контурам положительной обратной связи. Прикосновения и ласки высвобождают{40} такие вещества, как дофамин и окситоцин, которые, в свою очередь, усиливают восприимчивость к ласкам, что в конце концов и приводит к мгновенной вспышке, взрывающейся в мозгу. У некоторых женщин оргазм может наступить от определенных мыслей. Некоторые женщины с повреждениями спинного мозга могут испытывать оргазм от прикосновения к ушам. Иные женщины с такими же повреждениями испытывают оргазм при стимуляции половых органов несмотря на то, что при поражениях спинного мозга они неспособны эти органы даже ощущать. У одной жительницы Тайваня{41} во время обычной чистки зубов возникали приступы височной эпилепсии, сопровождавшиеся потрясающим оргазмом. В. С. Рамачандран{42} из Калифорнийского университета в Сан-Диего описал мужчину, испытывавшего оргазм в фантомной стопе. Стопа была ампутирована, и участку мозга, «отвечавшему» за стопу, оказалось нечего делать. Так как мозг отличается большой пластичностью и приспособляемостью, ощущения, которые раньше были связаны с половым членом, распространились на ставший вакантным участок мозга, и человек стал ощущать оргазм в несуществующей стопе.

Занимаясь сексом, Роб и Джулия испытывали ритмичную вибрацию, сотрясавшую их души и тела. Некоторые ментальные особенности Джулии{43} (желание отбросить контроль сознания, подверженность гипнозу, неспособность контролировать мысли во время секса) облегчили наступление оргазма – благодаря им она чувствовала, что движется в верном направлении. Через несколько минут активность лобных долей угасла, и ощущения от прикосновений стали еще более жгучими. Роб и Джулия утратили всякие остатки самоконтроля, потеряли всякое представление о времени, перестали понимать, где кончается собственное тело и начинается тело партнера. Перед глазами заплясали цветные пятна и точки. Результатом стал одновременный оргазм, а в конечном итоге – еще и сын.

Глава 3. Умное зрение

Грустно, но факт: хотя Джулии было почти тридцать, в глубине ее души жила (и всегда была готова вырваться наружу) студентка на пасхальных каникулах. В будние дни она была ответственной и амбициозной, но субботним вечером сидевшая в ней девочка с журналом Cosmopolitan в руках устраивала себе праздник. Приходя в такое настроение, она искренне считала, что это так здорово – быть дерзкой и развязной! Она по-прежнему думала, что есть некая социальная отвага в том, чтобы грубо разговаривать, флиртовать на вечеринках, пользоваться яркой губной помадой, демонстративно шлепать вьетнамками и быть прилежной прихожанкой церкви Леди Гаги. Она по-прежнему была уверена, что может вскружить любому голову своей сексуальностью, стоит ей надеть платье с глубоким вырезом. Она не сомневалась, что татуировка, изображающая колючую проволоку, обвитую вокруг бедра, служит гарантией ее неприступности. Она всегда была первой в алкогольных забавах и в двусмысленных женских объятиях и поцелуях. Чувствуя себя как рыба в воде в пьяной ночной толпе, она не раз совсем близко подходила к краю, но ни разу не переступила черту.

Она уже была на довольно большом сроке беременности, но мысли о материнстве ни разу всерьез не приходили ей в голову. Гарольду, который уже начал формироваться в ее чреве, предстояло немало поработать, чтобы сделать из Джулии мать, какую он заслуживал.

И он начал работать – рано и не жалея сил. Когда Гарольд был еще крошечным эмбрионом, у него каждую минуту появлялось 250 000 новых{44} мозговых клеток, и ко времени его появления на свет их было уже больше 20 миллиардов{45}. Очень скоро у него начали работать вкусовые сосочки, и он стал различать, когда амниотическая жидкость имела сладкий вкус, а когда отдавала чесноком – в зависимости от того, что его мать ела на обед. Плод начинает поглощать больше амниотической жидкости{46}, когда мать ест сладости. В 17 недель Гарольд уже ощущал свое жизненное пространство в матке. Он начал щупать пуповину{47} и сжимать пальчики. В это же время он стал более чутко реагировать на происходящее во внешнем мире. На пятом месяце плод начинает уклоняться от источников раздражения. Если бы кто-нибудь с близкого расстояния направил на живот Джулии мощный луч света, то Гарольд почувствовал бы это и отвернулся.

В третьем триместре{48} беременности Гарольд начал видеть сны – во всяком случае, он двигал глазами так же, как двигают ими взрослые, когда видят сны. Именно в это время операция «Материнство» вступила в свою решающую стадию. Гарольд в это время был еще плодом, эмбрионом, не обладающим и тенью того, что мы называем сознанием, но он уже научился слушать и запоминать интонации материнского голоса. После рождения младенцы активнее сосут грудь{49}, если им дают прослушать запись материнского голоса, и не реагируют усиленным сосанием на записи голосов других женщин.

Гарольд не только слушал, он привыкал и к ритму и мелодике речи, что поможет ему в общении с матерью. Было показано, что французские дети плачут не так{50}, как их немецкие сверстники, так как еще они до рождения уловили и усвоили мелодику французской речи. Энтони Декаспер{51} и его коллеги из университета Северной Каролины в Гринсборо предложили нескольким будущим матерям в течение нескольких недель читать вслух «Кота в шляпе»[23]. Еще не рожденные младенцы запомнили интонационный рисунок сказки и после рождения сосали пустышку под «Кота в шляпе» спокойнее и ритмичнее, чем под чтение других историй.

Гарольд девять месяцев рос и развивался в утробе матери, но вот, наконец, пришел день, и он родился на свет. Это было не такое уж важное событие с точки зрения когнитивного развития Гарольда, зато зрелище, которое теперь перед ним открылось, несомненно, было гораздо интереснее.

Теперь ему пришлось всерьез взяться за мать, чтобы превратить любившую потусоваться девочку Джулию в супермамочку Джулию. Для начала Гарольду было необходимо привязать маму к себе – так, чтобы эта связь оказалась крепче любой другой. Завернутый через несколько минут после рождения в одеяльце и лежавший на груди Джулии младенец уже с этого момента стал машиной по налаживанию связей. Для установления связей с теми, кого ему будет суждено полюбить, у Гарольда уже был наготове целый набор инструментов.

В 1981 году Эндрю Мелцофф{52} возвестил новую эру в детской психологии, показав язык младенцу, которому было 42 минуты от роду. В ответ ребенок – это была девочка – высунул свой язычок. Было такое впечатление, что девочка, которая никогда в жизни не видела языка, интуитивно почувствовала, что странная совокупность каких-то структур перед его глазами – это лицо. Что показавшаяся из него маленькая штучка – это язык, прятавшийся где-то внутри лица. И что у нее самой тоже есть этот клочок ткани, который тоже можно высунуть вперед.

Этот эксперимент был повторен множество раз с детьми разных возрастов, и именно с тех пор начало стремительно развиваться исследование других младенческих способностей. Ученые нашли их в великом множестве. Когда-то считалось, что ребенок – это чистый лист. Однако чем внимательнее исследователи наблюдали за детьми, тем сильнее становилось впечатление, что младенцы уже многое знают и умеют к моменту рождения и очень многому обучаются в течение первых месяцев жизни.

Оказывается, что еще до рождения мы приобретаем и наследуем массу знаний и навыков, черпая из потока, текущего из глубины веков и вбирающего новые впечатления. Информацию, которая досталась нам из далекого эволюционного прошлого, мы называем генетической. Информацию, возникшую тысячи лет назад, мы называем религией. Информацию, которой сотни лет, мы называем культурой. Информацию, прошедшую через десятилетия, мы называем семьей, а ту, которой исполнились годы, месяцы, дни или часы, – образованием, воспитанием или рекомендациями.

Но все это информация, она поступает к нам от наших умерших предков, чтобы мы потом передали ее тем, кто пока еще не родился. Мозг самой природой приспособлен к существованию в реке информации и знаний, в ее потоках и притоках, он – создание этой реки и чувствует себя в ней, как форель в горном ручье. Наше мышление во многом сформировано этим долгим историческим потоком, никто из нас не появляется из ниоткуда, создавая себя самостоятельно в полной изоляции от прошлого. Таким образом, даже новорожденный обладает богатым наследием и готов воспринять еще больше, чтобы потом внести свой вклад в этот неиссякаемый поток.

Несмотря на то, что маленький Гарольд пока не осознает себя как личность, он располагает целым набором средств, чтобы заставить Джулию полюбить его от всего сердца. Первое орудие – это внешность. У Гарольда есть все черты, способные пробудить в матери любовь: большие глаза, высокий лоб, маленький рот и подбородок. Эти черты до глубины души трогают всех взрослых – будь то черты младенца, Микки-Мауса или Инопланетянина[24].

Кроме того, Гарольд обладает способностью пристально смотреть в глаза. Он будет лежать рядом с Джулией и не отрываясь смотреть ей в лицо. Через несколько месяцев Гарольд в совершенстве{53} овладеет чувством времени, он будет отлично чувствовать, когда надо смотреть, чтобы привлечь взгляд Джулии, когда стоит отвернуться и когда снова посмотреть. Гарольд будет смотреть на Джулию, а она будет в ответ смотреть на него. В самом раннем возрасте он научится распознавать лицо матери, выбирать ее лицо из множества разных лиц и дольше задерживать на нем взгляд. Гарольд уже умеет отличать{54} веселое лицо от грустного. Он великолепно умеет читать выражение лица, подмечая мельчайшие нюансы движения мимических мышц вокруг глаз и рта. Например, шестимесячный малыш умеет различать{55} выражения лиц обезьян, хотя для взрослых все они кажутся одинаковыми.

В арсенале Гарольда есть и прикосновения. Им руководит первобытное стремление прикасаться к матери как можно чаще и держаться за нее как можно дольше. В своих знаменитых опытах на обезьянах психолог Гарри Харлоу показал, что младенец готов пожертвовать кормлением ради возможности подержаться за кожу или даже за полотенце, если оно мягкое и нежное на ощупь. Так происходит потому, что прикосновения не менее важны для роста и развития нервной системы ребенка, чем пища.

Осязательные контакты окончательно изменили представления Джулии об удовольствиях. В человеческой коже есть рецепторы двух типов. Рецепторы первого типа передают в соматосенсорную кору информацию, необходимую для распознавания предметов и действий с ними. Рецепторы второго типа активируют определенный участок коры головного мозга, отвечающий за социальные связи. Непосредственное общение тела с телом{56} включает каскад гормональных и биохимических реакций, снижающих артериальное давление и улучшающих субъективное самочувствие. Гарольд лежит у груди Джулии, сосет молоко и вырабатывает глубинные связи, стимулирующие рост развивающихся клеток мозга. Джулия при этом испытывает чувство такого морального и физического удовлетворения, какого она не знала никогда прежде. Однажды она в удивлении воскликнула: «Зачем вообще нужен секс? Это же намного лучше!» И это говорит женщина, которая когда-то в колледже собрала больше всех голосов в опросе «Кого бы вы хотели увидеть в шоу „Сумасшедшие девчонки“»![25]

Помимо взгляда и прикосновений есть еще один способ коммуникации, возможно самый значительный, – обоняние. Гарольд так приятно пахнет. Слабый запах, исходящий от его горячей маленькой головки, проникает Джулии в самое сердце, создавая связь, прочнее которой она не знала и даже не могла себе вообразить.

И, наконец, ритм. Гарольд начинает подражать Джулии. Ему всего несколько месяцев, но он открывает рот, стоит только Джулии открыть свой. Гарольд начинает качать головой из стороны в сторону, когда это делает Джулия. Скоро Гарольд начнет копировать{57} и движения рук.

Глядя Джулии в глаза, прикасаясь к ней, подражая ее движениям, Гарольд начинает первый в своей жизни, пока очень примитивный, разговор, обрушивая на Джулию поток неосознаваемых эмоций, настроений и ответов. Джулия подыгрывает сыну, заглядывает ему в глаза, поощряя его открывать рот, качать головой.

Не так давно студенты одного психологического факультета, воспользовавшись способностью человека к протокоммуникации, подшутили над своим преподавателем. Студенты предварительно сговорились, что во время лекции будут внимательно смотреть преподавателю в глаза, когда он будет находиться в левой половине аудитории, и отворачиваться от него или принимать рассеянный вид, когда он переместится в правую половину. Студенты приступили к своей игре, и преподаватель, незаметно для самого себя, стал сдвигаться все левее и левее. В конце концов он оказался почти в дверях. Преподаватель не осознавал, что именно делают его студенты, он просто как-то комфортнее ощущал себя в левой половине аудитории. Поведение преподавателя определялось невидимой силой социального притяжения.

Конечно, протокоммуникация Гарольда и Джулии была намного глубже. Гарольд вел операцию «Материнство» жестко и непреклонно, ни на минуту не отступая от своих целей – неделю за неделей, месяц за месяцем, ломая барьеры, перестраивая личность матери, проникая во все ее мысли и чувства и постепенно меняя ее самоидентификацию.

Вторжение

Но старая личность Джулии не собиралась отступать без боя. Можете не сомневаться, она не сдастся этому маленькому существу без борьбы.

В течение первого года Джулия кормила Гарольда грудью. Обычно это происходило в кресле, стоявшем в углу детской. Приходившие поглазеть на Гарольда подруги, в большинстве своем пока бездетные, надарили Джулии массу вещей, по их мнению необходимых для успешного воспитания. В детской имелись аудио- и видеомониторы для наблюдения за детьми, очистители воздуха, игрушечная музыкальная карусель, развивающие погремушки для улучшения координации движений, стимулирующие зрение коврики, электронный фотоальбом и устройство, издававшее успокаивающий шум океанского прибоя. Джулия сидела среди всех этих штуковин, словно кормящий грудью капитан Кирк на борту «Энтерпрайза»[26].

Однажды вечером, когда Гарольду было около семи месяцев, Джулия, как обычно, сидела в кресле и кормила его. Неярко горел ночник, в комнате было тихо и уютно. Это была настоящая материнская идиллия – любящая, заботливая мать кормит свое ненаглядное дитя. Но вот что вы прочли бы в мыслях Джулии, если бы смогли прочитать их: «На помощь! Помогите! Кто-нибудь, спасите меня!»

В этот момент – подавленная, уставшая, измотанная – она просто ненавидела этого маленького ублюдка. Он подольстился к ней, соблазнил, а теперь, фигурально выражаясь, просто топтал ее душу своими сапожищами.

Он был наполовину очаровательный купидон, наполовину грубый солдафон. Этот жадный засранец хотел заполучить все и сразу. Гарольд распоряжался сном Джулии, полностью завладел ее вниманием, определял, когда ей можно принять Душ, отдохнуть, пойти в туалет. Он диктовал ей, что думать, как выглядеть и когда плакать. Джулия чувствовала себя несчастной, жалкой и подавленной.

В среднем младенец требует внимания{58} взрослого каждые 20 секунд. Матери в течение первого года жизни ребенка{59} недосыпают примерно 700 часов. Удовлетворенность от брака падает{60} в среднем на 70%, а риск материнской депрессии удваивается. Если Гарольд испытывал хотя бы малейший дискомфорт, он принимался пронзительно верещать, чем мог довести Джулию до истерических рыданий, а Роба сделать раздраженным и несчастным.

Невероятно утомленная Джулия сидела в кресле, кормила своего сына и думала о том, что она навсегда превратилась в жирную бочку. Мысли ее блуждали, словно в темном дремучем лесу. Она думала, что никогда уже не будет хорошо выглядеть в облегающих юбках. Она никогда больше не будет ничего делать по своей прихоти. Она превратится в высосанную до дна жертву гражданской войны – войны сыночка с мамочкой. Гуляя с ребенком, Джулия уже познакомилась с праведными кормящими матерями, гордыми, как крестоносцы («суперсиськоносцы!»); самозваными королевами песочниц, которые постоянно делали ей замечания, что она не так ухаживает за ребенком («самодовольные ханжи!»); с опустившимися мученицами материнства, которые бесконечно ныли, какая ужасная у них теперь жизнь и какими бездушными и черствыми стали их мужья и родители. Джулия втягивалась в скучнейшие разговоры на детской площадке, которые, как заметила однажды гарвардский историк Джилл Лепоре{61}, всегда об одном и том же: мамаши всегда жаждут снисходительности, а папаши – аплодисментов.

Можно было навек распрощаться с вечеринками, которые некогда доставляли ей такое удовольствие. Теперь вместо вечеринок впереди Джулию ждало самое безрадостное будущее – школьные обеды, нескончаемые поучения, анализы крови, воспаления среднего уха и вечное желание хоть раз как следует выспаться. Мало того, матери сыновей живут меньше, чем матери дочерей, потому что тестостерон сына ослабляет иммунную систему матери{62}.

Переплетение

Не прошло и секунды после того, как волна подавленности и отчаяния окатила Джулию, как она подняла ребенка на руки и поднесла его личико к своему носу. Потом Гарольд улегся ей на грудь, взял в ротик ее мизинец и снова принялся сосать. Глаза Джулии наполнились слезами радости и умиления.

Йельский профессор, невролог Кеннет Кэй{63} полагает, что человеческие дети – единственные из детенышей млекопитающих, кто сосет молоко матери с паузами. Ребенок сосет несколько секунд, потом перестает, не выпуская сосок изо рта. Это побуждает мать качать дитя. Когда ребенку два дня, мать покачивает его в промежутках между актами сосания в течение трех секунд, в возрасте нескольких недель это время сокращается до двух секунд.

Эти движения образуют своеобразный парный танец Джулии и Гарольда, танец со своим особым ритмом. Гарольд перестает сосать, Джулия качает. Гарольд перестает сосать, Джулия качает. Это беседа, это безмолвный разговор. Гарольд будет расти, но ритм останется прежним. В таком же ритме она будет смотреть на него, а Гарольд будет смотреть на Джулию. Весь их мир – непрерывный диалог.

В возникновении ритма, связывающего мать и дитя, есть что-то музыкальное. Джулия, не умевшая петь от природы, принималась напевать песенки, чтобы успокоить плачущего ребенка. Чаще всего почему-то она напевала мелодии из «Вестсайдской истории». По утрам Джулия читала Гарольду вслух The Wall Street Journal и сама умилялась интонациям, с которыми она произносила слова заметки, посвященной Федеральной резервной системе: Джулия говорила нараспев, медленно, растягивая гласные, как говорят все матери мира, когда обращаются к своим малышам.

Временами, пока месяцы шли своим чередом, Джулия затевала уроки пародии. Она придавала своему лицу разнообразные выражения, а затем, глядя на подражавшего ей Гарольда, добивалась того, чтобы он становился похож на какую-нибудь знаменитость. Нахмурившись вслед за Джулией, Гарольд становился похож на Муссолини, начиная рычать, он был вылитый Черчилль. Если Гарольд открывал ротик, его было невозможно отличить от Джерри Льюиса[27] – у того тоже всегда испуганный вид. Улыбка Гарольда иногда сбивала Джулию с толка. Это была понимающая, лукавая усмешка, как у проказника, установившего скрытую камеру в душе Джулии.

Гарольд так отчаянно стремился к единению с матерью, что малейшая заминка в их диалоге воспринималась им как конец света. Ученые разработали эксперимент, который назвали «неподвижное лицо»{64}. В ходе эксперимента мать просят на несколько секунд прекратить общение с ребенком и придать лицу холодное, неподвижное, бесстрастное выражение. От такого взгляда дети немедленно приходят в замешательство. Они напрягаются, плачут, начинают суетливо двигаться. Дети изо всех сил стараются вновь привлечь внимание матери, и если реакции с ее стороны нет, то дети тоже становятся холодными и безучастными. Так происходит потому, что дети организуют свое внутреннее состояние как отражение лица, которое они видят перед собой.

Если не считать случаев, когда Джулия была совершенно измотана, ее разговоры с Гарольдом напоминали безупречно разыгрываемую симфонию. Энергия Джулии регулировала энергию Гарольда. Его мозг развивался под влиянием ее мозга.

К девяти месяцам у Гарольда все еще отсутствует осознание своего «я». Он еще очень многого не может. Но он сделал все, что нужно, чтобы выжить и преуспеть. Он вплел свое сознание в сознание других людей. На этих отношениях росли и развивались его собственные способности.

Принято думать, что люди растут как растения. К семенам добавляют удобрение, питательные вещества, и вырастает растение. Но это не так. Мозг млекопитающего растет и развивается, как ему положено, только во взаимодействии с другими особями, в непрерывном общении с ними. У детенышей крыс, которых вылизывают{65} и выкусывают матери, в нервной системе возникает больше синаптических связей, чем у детенышей, лишенных материнского ухода. Крысята, которых изолируют от матерей на 24 часа, теряют вдвое больше клеток коры большого мозга и мозжечка, чем детеныши, оставшиеся с матерями. У крыс, которых выращивали в обстановке{66}, возбуждавшей их любопытство, на 25% больше синапсов, чем у крыс, которые жили в обычных клетках. Значит, эмоциональная стимуляция каким-то таинственным образом вызывает чисто физические изменения.

В 1930-е годы X. M. Скилс{67} изучал сирот с умственной отсталостью, которые вначале воспитывались в детских домах и приютах, а затем были усыновлены. Через четыре года после усыновления их IQ был на 50 пунктов выше, чем у сирот, которые усыновлены не были. Интересно здесь то, что улучшение умственных способностей произошло не вследствие обучения или чтения. Усыновительницы сами были умственно отсталыми и жили в лечебных учреждениях. Только материнская любовь и забота вызвали повышение IQ у взятых ими на воспитание детишек.

Теперь лицо Гарольда освещается радостной улыбкой всякий раз, как Джулия входит в его комнату. Это хорошо, потому что состояние и самочувствие Джулии трещит по всем швам. Она несколько месяцев недосыпала. Когда-то она считала себя чистюлей, но теперь дом выглядит словно Рим после нашествия варварских орд. Франклин Рузвельт успел бы осуществить свой «Новый курс»[28] за то время, которое прошло с тех пор, как Джулия последний раз пошутила. Но радостная утренняя улыбка Гарольда дает ей силы прожить еще день.

Однажды утром она вдруг подумала, что знает Гарольда лучше, чем кого бы то ни было на свете. Она знала, когда была ему нужна. Она знала, что ему трудно переходить из одной обстановки в другую. Она с грустью сознавала, что он требует большего, что ему нужно то, чего она, к несчастью, не в состоянии ему предложить.

До сих пор они не обменялись ни единым словом в своих бесконечных диалогах. Гарольд еще не умел говорить. Мать и сын узнавали друг друга в основном по прикосновениям, слезам, взглядам, запахам и смеху. Джулия всегда считала, что осмысленно общаться можно только с помощью языка и речи, но теперь поняла, что это возможно и без слов.

Зеркальные нейроны

Философы давно спорят о том, каким образом люди обретают способность понимать друг друга. Некоторые считают, что мы являемся старательными теоретиками. Мы выдвигаем гипотезы о том, как другие люди будут вести себя в тех или иных обстоятельствах, а затем проверяем гипотезу, проводя поминутные наблюдения. Если верить этой теории, то люди похожи на рациональных ученых, взвешивающих доказательства и проверяющих возможные объяснения. Есть и подтверждения того, что проверка предположений действительно отчасти позволяет нам понимать друг друга. Правда, в последнее время накапливается все больше фактов в пользу альтернативной гипотезы: мы автоматически подражаем другим и понимаем, что чувствуют другие, ощущая собственную версию того, что испытывают они. Согласно такой точке зрения, люди не являются холодными теоретиками, выводящими разумные суждения о других представителях рода человеческого. Люди владеют бессознательным методом, позволяющим им разделять или, по меньшей мере, моделировать ответы, которые они видят в окружающих людях. Мы способны жить в обществе, потому что способны отчасти проникать в умы других и более или менее понимать их. Люди понимают других через себя и формируют свою личность, проигрывая в себе процессы, «подсмотренные» у других.

В 1992 году ученые Пармского университета в Италии, исследуя мозг макак, обнаружили странный феномен. Стоило обезьяне увидеть, что исследователь кладет себе в рот ядрышко арахиса, как в ее мозге возникал разряд в точности такой же, как если бы обезьяна сама отправила себе в рот орех. При этом обезьяна вообще не двигалась. Животное непроизвольно имитировало ментальный процесс, который подсмотрело у другого существа.

Так родилась теория о зеркальных нейронах, о том, что в нашем мозге есть нейроны, которые автоматически воссоздают ментальные паттерны процессов, происходящих в мозге других. Зеркальные нейроны физически ничем не отличаются от всех остальных нейронов; способы их соединения с другими нейронами – вот что определяет их способность к глубокой имитации.

За последние несколько лет зеркальные нейроны стали предметом бурных и острых дебатов в нейрофизиологии. Некоторые ученые считают, что открытие зеркальных нейронов по значимости не уступает открытию ДНК и способно произвести революцию в нашем понимании внутренних процессов, приводящих к приобретению жизненного опыта; позволит узнать, как мы общаемся с другими людьми и как учимся у них. Другие ученые считают, что вся эта теория высосана из пальца. Эти ученые сразу же указали на то, что сам термин «зеркальные нейроны» – неверный и вводит в заблуждение, ибо предполагает, что способность к имитации и подражанию заложена в самом нейроне, а не в нейронных сетях головного мозга. Тем не менее большинство ученых придерживается взгляда, что мозг обезьян и людей обладает способностью к автоматической глубокой имитации, объединяющей ментальные процессы разных индивидуумов, преодолевая разделяющее их невидимое пространство. Согласно наблюдениям Марко Якобони{68} из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, люди способны чувствовать чужие ощущения так, словно пережили их сами.

Обезьяны в Парме не только на уровне нейронных сигналов имитировали наблюдаемые ими действия, они также подсознательно оценивали стоявшие за этими действиями намерения. Нейроны интенсивно разряжались, когда человек брал стакан, чтобы отпить из него, но активность нейронов оказывалась намного ниже, если стакан брали не для питья, а чтобы его вымыть. Мозг обезьяны молчал, если исследователь{69} делал вид, что берет с тарелки изюм, но разряды тотчас появлялись, если он брал изюм на самом деле. Если обезьяны видели, как человек рвет на части лист бумаги, то их нейроны разряжались определенным образом. Но они разряжались точно таким же образом, если обезьяна просто слышала звук разрываемой бумаги. Таким образом, это не была простейшая имитация типа «обезьяна видит – обезьяна повторяет». Вид реакции мозга был тесно связан с целью, подразумеваемой действием. Иногда мы априори считаем, что ментальный процесс восприятия действия отличается от ментального процесса оценки действия. Но в приведенных примерах процессы восприятия и оценки тесно и неразрывно связаны друг с другом. Эти нейроны входят в одну и ту же{70} систему восприятия, в одни и те же сети.

После пармских опытов многие ученые, в том числе Якобони, считают, что им удалось найти зеркальные нейроны и у человека. Зеркальные нейроны человека{71} помогают нам интерпретировать намерение, связанное с действием, хотя, в отличие от обезьян, люди посредством зеркальных нейронов способны имитировать действия и без определения стоящей за ними цели. Мозг женщины реагирует разрядом определенной формы, когда она видит, как кто-то берет двумя пальцами за ножку бокал вина, но разряд будет иным, если кто-то точно тем же жестом двумя пальцами возьмет зубную щетку. Женский мозг реагирует определенным образом на речь другого человека, но совершенно иначе – на невнятную болтовню обезьян.

Когда зрители кино наблюдают погоню, их мозг реагирует так же, как если бы гнались за ними, хотя и с меньшей интенсивностью, чем он реагировал бы, если бы за ними гнались в реальности. Когда Гарольд видит, как Джулия любовно смотрит на него сверху вниз, он, вероятно, воспроизводит активность ее мозга и узнает, как чувствуют любовь.

Гарольд растет всеядным, неразборчивым имитатором, но это помогает ему во многих вещах. Кэрол Эккерман{72}, профессор психологии в университете Дьюка, провела исследование, предположив, что чем больше ребенок играет в имитационные игры, тем скорее он научится говорить. Таня Чартранд{73} из университета Дьюка и йельский психолог Джон Барф обнаружили, что чем больше два человека подражают движениям друг друга, тем больше они друг другу нравятся, а чем больше они друг другу нравятся – тем больше подражают друг другу. Многие ученые считают, что способность подсознательно разделять чужую боль – необходимый элемент эмпатии, а именно она лежит в основе морали и нравственности.

Учение о зеркальных нейронах находится пока в стадии становления, но уже сейчас эта теория позволяет нам объяснять феномены, с которыми мы сталкиваемся ежедневно, особенно в отношениях между родителями и детьми. Сознание и разум одного человека активно проникают в сознание и разум других людей, и наоборот. Мозг одного человека формирует многочисленные связи с мозгом других. У разных людей могут возникать одинаковые мысли и чувства, передающиеся по невидимым сетям, наполняющим пространство между людьми.

Заставим их смеяться

Однажды, несколько месяцев спустя, Джулия, Роб и Гарольд сидели за столом и обедали. Роб случайно уронил на стол шарик от настольного тенниса. Гарольд звонко, словно колокольчик, рассмеялся. Роб еще раз, уже нарочно, бросил шарик на стол. Гарольд широко открыл рот и прищурил глаза. Затем, трясясь всем телом и наморщив лобик, мальчик заливисто захохотал. Роб поднял шарик над столом и задержал его в руке. Гарольд и Джулия застыли в ожидании. Роб выпустил шарик, и он несколько раз отскочил от стола. Гарольд захохотал пуще прежнего. Он сидел в своей пижамке, прижав ручки к бокам, и восторженно смеялся. Роб и Джулия сами смеялись до слез вместе с сыном. Роб принялся снова и снова бросать шарик на стол. Каждый раз Гарольд застывал в радостном оцепенении, ожидая, когда шарик упадет на стол, а дождавшись, буквально визжал от восторга, тряся головкой в такт смеха, и обводил лица родителей сияющим от счастья взглядом. Роб и Джулия визжали вместе с сыном, невольно подражая ему.

Это были лучшие моменты их жизни – игра в прятки с непременным «ку-ку», борьба и возня на полу. Иногда, переодевая Гарольда, Джулия брала в рот губку, которой протирала ребенка. Гарольд каждый раз хватался за губку и, весело смеясь, старался запихнуть ее в рот Джулии. Гарольд раз за разом повторял сеанс предсказуемого удивления, которое неизменно доводило его до экстаза. Игры внушали ему чувство власти над миром – с каждым разом он начинал все лучше и лучше понимать, как этот мир устроен. Игры давали ему ощущение – и это была чистая радость для ребенка – совершенной синхронизации с мамой и папой.

Смех существует не просто так, и, вероятно, он возник еще до того, как человек овладел членораздельной речью. Роберт Провайн{74} из Мэрилендского университета установил, что в компании люди смеются в 30 раз чаще, чем в одиночестве. В ситуациях, которые объединяют людей, смех возникает сам собой, спонтанно. Удивительно, но люди, которые рассказывают то, что вызвало смех, сами смеются на 46% чаще, чем их слушатели. Причем смех вызывают не только и не столько веселые истории. Лишь 15%{75} произнесенных и вызвавших смех фраз в самом деле смешны хотя бы с какой-нибудь точки зрения. Смех чаще спонтанно возникает при разговоре, когда люди ощущают взаимопонимание и психологическая обстановка одинаково приятна всем присутствующим.

Некоторые шутки, например каламбуры, – асоциальны, и поэтому такие шутки часто любят люди, страдающие аутизмом. Но бо́льшая часть шуток несет значимую социальную нагрузку, и поэтому их часто используют, когда кому-то удается найти выход из социального недоразумения. Смех – это язык, используемый людьми для создания новых социальных связей и укрепления уже существующих, для устранения неловкости в общении. Иногда это хорошо: толпа людей единодушно чему-то смеется, иногда – плохо (толпа выбирает себе жертву и потешается над ней), но в любом случае смех и солидарность всегда идут рука об руку. Стивен Джонсон пишет{76}:

Смех – это не инстинктивная физиологическая реакция на юмор, подобная реакции человека, который реагирует отдергиванием руки на боль или дрожью на холод. Это инстинктивная форма налаживания социальных связей, в которых создается и используется юмор.

День за днем Гарольд и его родители будут стараться найти общий ритм. Иногда они будут ошибаться. Иногда ни Роб, ни Джулия не могут залезть в голову Гарольда и понять, что надо сделать, чтобы его успокоить. Но иногда у них это получается. И когда это происходит, детский смех становится для них наивысшей наградой.

Если вы вдруг спросите, откуда взялся Гарольд, то тут, конечно, можно дать биологический ответ: рассказать о зачатии, беременности и родах. Но если мы захотим объяснить, откуда взялась человеческая сущность Гарольда, откуда взялась его личность – как и личность любого человека, – то нам придется сказать, что первопричина – в отношениях Гарольда с его родителями. Эти отношения имеют вполне определенные свойства. Потом, по мере того как Гарольд созревал и его самосознание развивалось, эти свойства становились частью его личности и продолжали существовать независимо от того, были ли рядом родители. То есть мы должны признать, что отношения возникают не после того, как люди достигают определенной ступени развития. Наоборот, люди вступают в отношения с другими людьми – с родителями и другими старшими родственниками – сразу после рождения, и именно эти отношения формируют человека, его неповторимую личность. Иначе говоря, мозг заключен в черепе индивида, но разум и сознание существуют только в виде общественной сети. Сознание и разум – результат взаимодействия множества мозгов, и очень важно не путать мозг и сознание.

Сэмюел Тейлор Кольридж по этому поводу говорил: «Любовь возникает прежде сознания; и первая любовь – это любовь другого. Дитя распознает себя в матери за много лет до того, как оно сможет распознать себя в самом себе».

Кольридж рассказывает{77}, как его трехлетний сын однажды проснулся среди ночи и принялся звать маму.

– Дотронься до меня, – умолял мальчик. – Только дотронься до меня.

Мать была поражена.

– Зачем? – спросила она.

– Меня здесь нет, – плакал малыш. – Дотронься до меня, мама, чтобы я снова был здесь.

Глава 4. Составление карты

Гарольд вступил в жизнь, полностью находясь в мире матери, но очень скоро в его поле зрения попал и остальной мир с его грубым материализмом. Правда, в тот момент Гарольд еще не мечтал о «порше» и «ролексах». Сначала он стал человеком полос – полос и черно-белых шашечек. После этого у него развилось чувство края – края коробки, края полки. Гарольд таращился на края предметов с неотрывным вниманием, словно Чарльз Мэнсон[29], внезапно заметивший полицейского.

Потом – по прошествии месяцев – он познакомился с разными вещами: коробочками, колесиками, погремушками и поильничками. Гарольд стал великим уравнителем – ему хотелось, чтобы все вещи находились как можно ниже, под стать его росту. Тарелки летели со стола на пол. Туда же сыпались книги с полок. Он регулярно освобождал спагетти из картонной тюрьмы, отпуская макароны на вольный выпас на полу кухни.

Самым восхитительным в Гарольде в этом возрасте было его увлечение одновременно психологией и физикой… Он стремился понять, что думает мама и как падают вещи. Он часто смотрел на мать, чтобы удостовериться, что она защитит его, а затем, убедившись в этом, шел крушить очередную вещь. Он в полной мере обладал тем, что Элисон Гопник, Эндрю Мелцофф и Патриция Куль{78} называют «влечением к объяснению». Гарольд мог долго сидеть на одном месте, пытаясь вставить маленький ящичек в больший, а когда это ему, наконец, удавалось, он броском, достойным Сэнди Коуфакса[30], швырял свое произведение с лестницы, с удовольствием наблюдая за его полетом.

Он исследовал и учился, но в тот период его жизни мышление Гарольда разительно отличалось от нашего с вами мышления. Видимо, у маленьких детей нет{79} сознающего себя внутреннего наблюдателя. Связанные с исполнительной функцией области в лобных долях мозга созревают медленно, и Гарольд пока не был силен в контролирующих, направленных на собственное «я» мыслительных процессах.

Это означало, что у него отсутствовал внутренний рассказчик, о котором он бы думал как о своем «я». Гарольд был не в состоянии осознанно помнить{80} прошлое или осознанно связывать свои прошлые действия с сегодняшними в непрерывности времени. Он не помнил своих прежних мыслей, не помнил, как он узнал то, что знал. Только к полутора годам Гарольд смог бы выдержать зеркальный тест. Если вы налепите стикер{81} на лоб взрослого шимпанзе или дельфина, то животное, глядя в зеркало, поймет, что бумажная полоска приклеена к его собственному лбу. Но у Гарольда самосознание еще не было развито до такой степени. Ему бы показалось, что бумажка приклеена ко лбу какого-то другого существа в зеркале. Он очень хорошо узнавал других, но не мог узнать самого себя.

До трех лет дети, видимо, не могут сконцентрировать внимание на собственном сознании. Если ничто вовне не привлекает внимания ребенка, он как бы «не думает», его сознание пусто. Если вы спросите дошкольника{82}, о чем думает дядя, на которого ребенок смотрит, ребенок едва ли поймет, о чем вы его спрашиваете. Если вы спросите ребенка, может ли он сам на протяжении длительного времени вообще ни о чем не думать, ребенок ответит утвердительно. Как пишет Элисон Гопник{83} в книге «Философствующее дитя», «они не понимают, что мысли могут просто течь, подчиняясь логике внутреннего опыта, а не возникать лишь под действием внешних стимулов».

Гопник пишет далее, что взрослые обладают «прожекторным сознанием». Мы устремляем наше внимание всегда в каком-то определенном направлении. Гарольд же, как все маленькие дети, обладал тем, что Гопник называет «ламповым сознанием»{84}. Лампа освещает все предметы вокруг себя равномерно, не выделяя ни один из них. Мы получаем панорамное впечатление об окружающем мире. Это все равно что оказаться в круговом панорамном кинотеатре. В сознание вторгаются одновременно миллионы разных вещей. Вот какой-то забавный силуэт! Вон там – другой! Там пятно света! А здесь человек!

Но даже это описание не дает полного представления о принципиальном отличии сознания маленького Гарольда от нашего. Метафора с лампой предполагает, что Гарольд освещает и наблюдает мир, что наблюдатель каким-то образом отделен от предметов своего наблюдения. Но Гарольд не наблюдает, он погружен в мир. Он живо участвует во всем, что попадает в поле зрения его сознания.

Задача

В этот период своей жизни Гарольд должен усвоить как можно больше и как можно быстрее. Его задача заключается в том, чтобы понять, в каком окружении он живет, и составить свою ментальную карту, которая позволит ему двигаться правильным курсом. Сознательное, целенаправленное обучение не поможет ему быстро справиться с этой задачей, поможет лишь подсознательное погружение.

Бо́льшая часть детства – да и бо́льшая часть жизни вообще – уходит на обработку хаоса из миллиардов стимулов, с которыми нам приходится сталкиваться, и на построение сложных моделей, которые мы затем используем для предсказания, интерпретации и ориентирования в реальной жизни. Джон Боулби пишет{85}:

Каждая ситуация, с которой нам приходится сталкиваться в жизни, истолковывается в понятиях созданных нами моделей представлений о мире вокруг нас и о самих себе. Информация, которая поступает к нам через органы чувств, отбирается и интерпретируется в понятиях этих моделей. В этих понятиях мы оцениваем значение информации для нас и для тех, кого мы любим. Эти же мысленные модели помогают нам составлять планы и выполнять их.

Построенные нами внутренние карты определяют, как мы воспринимаем разные вещи и какую эмоциональную значимость приписываем им, определяют, чего мы хотим, как мы реагируем и насколько хорошо мы прогнозируем то, что произойдет дальше.

Составление этой карты было у Гарольда в самом разгаре. Элизабет Спелке считает{86}, что дети уже рождаются с базовыми представлениями о мире и это знание помогает им начать создание карты. Дети знают, что катящийся мяч будет катиться и дальше, и если он скрылся за краем какого-то более крупного предмета, то скоро покажется из-за противоположного края. В шесть месяцев дети распознают разницу между восемью и шестнадцатью точками, нанесенными на лист бумаги. Дети обладают чувством математической пропорции, хотя, конечно, еще не умеют считать.

Вскоре дети начинают проявлять недюжинные способности к декодированию. Мелцофф и Куль показывали{87} пятимесячным младенцам немые видеозаписи людей, произносивших «А-а-а!» и «И-и-и!», а потом давали послушать записи этих звуков. Дети безошибочно сопоставляли голоса с лицами на видеозаписи.

Если вы продекламируете восьмимесячному ребенку набор звуков типа «ля-та-та» или «ми-на-на», то в течение двух минут ребенок запомнит ритм этой фразы. Дети проявляют невероятную способность к статистической категоризации звуков, когда осваивают язык. Когда взрослый человек говорит, звуки разных слов идут непрерывным потоком. Но маленькие дети проявляют поразительную способность{88} угадывать, например, что за слогом «де» часто следует слог «да» и, значит, «деда», по всей видимости, это отдельное слово. А за слогом «зай», весьма вероятно, последует слог «ка» – и из звукового потока выделяется слово «зайка». Дети способны к сложнейшему вычислению вероятностей, хотя их сознание не участвует в этом процессе.

Все дело в связях

Мозг Гарольда содержит более ста миллионов нервных клеток, или нейронов. По мере того как Гарольд осмысливает мир, каждый из этих нейронов выпускает отростки, соединяющие его с другими нейронами, – аксоны. Место, в котором встречаются и соединяются два аксона, называется синапсом. Гарольд устанавливает синаптические соединения с потрясающей быстротой. Некоторые ученые считают{89}, что в мозге человека начиная со второго месяца внутриутробной жизни и до двухгодовалого возраста каждую секунду образуется 1,8 миллиона синапсов. Мозг формирует синапсы, чтобы сохранять информацию. Каждая понятие, которое мы знаем, воплощено в нашем сознании сетью нейронных связей.

К двум-трем годам каждый нейрон Гарольда образовал до 15 000 синапсов (правда, те из них, что не используются, потом отмирают). В конце концов у Гарольда образуется{90} от 100 до 500 или даже до 1000 триллионов синапсов. Чтобы почувствовать непомерность этого числа возможных связей между клетками, представьте себе, что всего 60 нейронов могут образовать между собой{91} 10^81 связей (это единица с 81 нулем). Количество частиц в известной нам вселенной составляет лишь одну десятую этого числа. Джефф Хокинс предлагает другой способ{92} представить себе, что такое мозг. Вообразите футбольное поле, усыпанное спагетти. Теперь представьте себе, что футбольное поле съежилось до размеров черепа, а связи между спагетти стали куда более сложными.

В своей книге «Ученый в люльке» Мелцофф и Куль очень увлекательно описывают процесс, в котором нейроны устанавливают связи друг с другом:

Это как если бы между вашим домом{93} и домом вашего соседа, с которым вы достаточно часто говорите по мобильному телефону, вдруг сам собой протянулся телефонный провод. Сначала клетки пытаются связаться с возможно бо́льшим числом окружающих их клеток. Подобно агентам телефонных компаний они звонят с предложениями всем подряд, надеясь, что кто-нибудь, наконец, возьмет трубку. Если другая клетка отвечает, причем отвечает постоянно, с ней устанавливается более надежная связь.

Здесь я хочу слегка задержаться, потому что процесс возникновения синапсов – часть становления личности Гарольда. В течение тысячелетий великие философы ломали головы над определением человеческой личности. Что именно делает человека самим собой, делает его уникальным и неповторимым, сознающим себя, несмотря на все изменения, происходящие ежесекундно из месяца в месяц, из года в год? Что именно объединяет в одно целое миллионы разнообразных мыслей, действий и эмоций, непрестанно происходящих и возникающих в нашей жизни? Где находится эта личность, это неповторимое «я»?

Часть ответа содержится в сложном рисунке синаптических связей. Когда мы видим яблоко, сигналы, поступающие от наших органов чувств (цвет яблока, его форма, текстура, аромат и т. д.), переводятся в активность одновременного разряда сети соединенных между собой нейронов. Эти разряды, или электрохимические импульсы, происходят не в какой-то одной изолированной области головного мозга. В мозге нет области, отвечающей за восприятие яблок. Информация о яблоке растекается по огромной и сложной сети. В одном эксперименте кошку учили{94} находить еду за дверью, помеченной определенной геометрической фигурой. Одна из геометрических фигур, которая была нанесена на нужную дверь – после того как кошка научилась ее узнавать, – возбуждала у животного при взгляде на нее активность более пяти миллионов связанных между собой нервных клеток, распределенных в разных областях кошачьего мозга. В другом эксперименте{95} было показано, что умение отличать звук «П» от звука «Б» связано с активностью 21 области мозга и эти области тоже распределены по всему мозгу.

Стоило Гарольду увидеть собаку, как в его мозгу происходил одновременный разряд множества нейронов. Чем чаще Гарольд сталкивался с собаками, тем плотнее и прочнее становилась эта сеть. Иными словами, чем чаще вы видите собак, тем быстрее начинает функционировать распознающая их сеть, тем эффективнее она работает и тем лучше вы начинаете определять и общие для всех собак отличительные признаки, и различия между конкретными собаками. Приложив определенные усилия и непрерывно практикуясь, вы можете улучшить качество и разрешение ваших нейронных сетей. Например, у скрипачей очень хорошо развиты{96} нейронные сети в областях мозга, связанных с левой рукой, поскольку они активно действуют ею во время игры.

У вас уникальная подпись, у вас уникальная улыбка (а также уникальный способ вытираться полотенцем после душа), потому что нейронные сети, отвечающие за эти действия, отлично развиты и прочно сплетены устойчивыми синаптическими связями. Наверное, вы можете без запинки произнести весь алфавит от А до Я, потому что постоянное повторение в детстве сформировало устойчивую сеть нейронов, отвечающих за воспроизведение букв в определенном порядке. Но вам будет трудно произнести алфавит в обратном порядке – от Я до А, потому что соответствующая нейронная сеть в вашем мозгу отсутствует.

Таким вот образом каждый из нас строит собственную, уникальную систему нейронных сетей, которые постоянно формируются, укрепляются и совершенствуются под влиянием разнообразия окружающей нас жизни. Как только определенный электрический контур образуется, повышается вероятность того, что он будет возбуждаться и в будущем. Нейронные сети облекают в материальную форму наш опыт и, в свою очередь, направляют наши будущие действия. Эти сети определяют уникальность нашего поведения – походки, манеры речи, особенностей наших реакций на окружающее. Нейронные сети – это борозды, колеи, по которым течет наше поведение. Мозг – это запись, фонограмма нашей жизни. Сети нейронных связей – это физическое проявление наших привычек, нашей личности и наших предрасположенностей. Вы – духовная сущность, возникающая из материальных нервных сетей в вашей голове.

Смешение

В то время как Гарольд живет своей обычной жизнью, улыбка матери порождает в его голове разряды в определенных синаптических сетях. Шум проехавшего за окном грузовика тоже производит разряды – но в других сетях. Пока Гарольд учится ходить, исследуя окружающий его мир, происходит становление его сознания и рассудка. Однажды, когда Гарольду было около пяти лет, он, бегая вокруг дома, сделал нечто удивительное: с криком «Я – тигр!» мальчик «напал» на Джулию.

На первый взгляд, это простейшая игра, в которую играют все дети такого возраста. В конце концов, если попросить нас представить себе какую-то сложную задачу, то нам в голову придет что-нибудь вроде извлечения квадратного корня из числа 5041 (кстати, правильный ответ – 71). А прыгать и кричать «Я – тигр!» – что может быть проще?

Но это иллюзия. Любой копеечный калькулятор может вычислить квадратный корень. Но никакая машина не в состоянии произвести воображаемую конструкцию, выраженную фразой «Я – тигр!». Ни одна машина не может синтезировать из двух сложных конструктов – «я» маленького мальчика и свирепого «тигра» – некоторое связное единство. Тем не менее человеческий мозг может выполнить эту сверхсложную задачу с легкостью, даже не вовлекая в решение уровень сознания. Именно потому, что мы не осознаем решение, мы не понимаем, насколько оно сложно.

Гарольд умеет все это, потому что обладает способностью к обобщениям и к образованию ассоциаций из этих обобщений. Он умеет наложить сущность одной вещи на сущность другой. Если вы попросите сложный современный компьютер найти в комнате дверь, то ему придется сначала узнать все параметры комнаты, потом рассчитать форму помещения и выбрать подходящее положение двери из множества возможных вариантов, хранящихся в его памяти. А поскольку существует множество видов и размеров дверей, компьютеру, вероятно, потребуется сначала узнать, какую именно дверь он должен найти. Но для Гарольда все это проще пареной репы. В нашей памяти хранится{97} весьма смутное определение того, что такое комната, мы вряд ли сможем с ходу дать четкое определение понятия «дверь», но мгновенно находим ее, не прилагая к этому никаких осознанных умственных усилий. Мы так умны именно благодаря неопределенности нашего мышления.

Мы смотрим на разные устойчивые части мира, на его рисунок и формируем сущности. Создав сущность, которой соответствует определенный паттерн электрических импульсов в нашем мозге, мы можем очень многое сделать с ней. Мы, например, можем взять сущность собаки, а затем представить себе голос Уинстона Черчилля, раздающийся из собачьей пасти (это будет особенно легко сделать, если собака – бульдог). Некоторое внешнее сходство уже обеспечивает перекрывание соответствующих нейронных сетей, и в этом случае мы говорим: «Да, очень похоже».

Эта деятельность нервной системы, обеспечивающая возможность синтеза нейронных паттернов, называется воображением. Феномен кажется очень простым, хотя в действительности он невероятно сложен. Весь процесс заключается в том, что берутся две вещи, которые обычно существуют раздельно, мысленно смешиваются, а затем из этой смеси синтезируется третья вещь, которой никогда не существовало в природе. Жиль Фоконье и Марк Тернер пишут в книге «Как мы думаем»:

Построение интеграционной сети{98} включает в себя установление ментальных пространств, подгонку этих пространств друг к другу, их избирательную проекцию на общее смешанное пространство, локализацию обобщенных структур, их проекцию на входы, присоединение новых структур к входам или смешанному образу, а затем выполнение различных операций над последним.

И это только начало. Если у вас есть склонность к невероятно сложным и трудным для восприятия рассуждениям, то почитайте работу ученых, которые пытаются свести воедино точную последовательность событий, порождающих воображение, или, как они мило выражаются, «мышление в двойных рамках».

Как бы то ни было, Гарольд стал в этом деле настоящим маленьким гением. В течение пяти минут он мог побывать тигром, поездом, машиной, мамой, бурей, домом или муравьем. В возрасте примерно четырех лет он уверился, что он «солнечное существо», родившееся на Солнце. Родители изо всех сил старались убедить его, что на самом деле он родился на Земле, в больнице, но Гарольд каждый раз с самым серьезным видом отвергал эту очевидную истину. Джулия и Роб стали понемногу опасаться, что произвели на свет ребенка, страдающего каким-то психическим расстройством.

На самом деле Гарольд просто слегка заплутал в окружающих сущностях. Став немного старше, он создал «мир Гарольда», собственную Вселенную – она была учреждена исключительно ради прославления и возвеличивания Гарольда (ученые называют этот феномен «паракосмизмом»). В этом мире все носили имя Гарольд и поклонялись самому Гарольду, который был в этом мире королем. В его мире люди питались довольно ограниченным ассортиментом пищи – главным образом пастилой и драже M&M’s – и проводили бо́льшую часть времени в спортивных играх. У «мира Гарольда» была и своя история, события из воображаемого мира фантазий, хранившиеся в банке памяти, – точь-в-точь как записанная в хрониках история нашего реального мира.

Гарольд действительно всю жизнь был великим мастером ассоциаций, обобщений и выдумывания всяческих историй. Если бы вам пришлось оценивать способность Гарольда к переработке информации, то вы бы нашли, что она немного выше средней, хотя в ней, в принципе, не было ничего особенного или выдающегося. Тем не менее с детства он обладал замечательным умением извлекать из информации ее суть и талантливо играл своими нейронными сетями. Значит, он действительно преуспел в создании моделей существующей реальности и моделей фантастических, альтернативных реальностей.

Иногда нам кажется, что воображение – с точки зрения теории познания – очень простой процесс, так как у детей оно развито лучше, чем у взрослых. На самом деле воображение – дело очень трудное, требующее массы энергии и большой практики. Люди, обладающие даром воображения, могут сказать: «На твоем месте я поступил бы так-то». Или они могут заключить: «Я делаю это так-то и так-то, но если я начну делать это по-другому, то работа пойдет быстрее». Такое «мышление в двойных рамках» и умение делать предположения «от обратного» очень полезны в реальной жизни.

Рассказывание историй

В возрасте от четырех до десяти лет Гарольд, сидя за столом, часто цитировал фразы из рекламных роликов или телевизионных программ, причем каждый раз цитировал к месту и по теме общего разговора. Он кстати вворачивал трудные слова, хотя, если бы вы спросили его, что они означают, мальчик бы сильно затруднился с определением. Иногда он словно выстреливал целыми строчками из древних песен Пола Маккартни и его группы Wings, причем цитаты эти опять же оказывались как нельзя более к месту. Люди смотрели на Гарольда с изумлением и спрашивали: «Кто этот маленький старичок?»

На самом деле никакой старичок не прятался в мозгу Гарольда. Вместо старичка там работал маленький синтезатор. Роб и Джулия, как могли, организовывали жизнь сына. День за днем повторялись одни и те же действия с вполне ожидаемыми результатами. Эта рутина запечатлелась в мозге Гарольда в виде фундаментальной устойчивой структуры. Стараясь вырваться из этого порядка, из плена регулярности и дисциплины, мозг Гарольда периодически бунтовал, позволяя себе магическим образом комбинировать самые, казалось бы, неподходящие друг к другу фрагменты.

Роб и Джулия от всей души радовались бы такой свободе воображения, если бы Гарольд из-за этого не испытывал трудностей в реальной жизни. Роб и Джулия видели, как другие дети послушно шли с родителями по супермаркету, держась за тележку. Но Гарольд никогда этого не делал. Ему обязательно надо было удрать от родителей и бродить по магазину своими – абсолютно непредсказуемыми – путями, из-за чего его все время приходилось одергивать, хватать и держать за руку. Другие дети прилежно выполняли задания воспитательниц в детском саду, но Гарольд никогда не мог следовать инструкции; он всегда и все старался сделать по-своему. Гарольд был совершенно неуправляем в самолете и вгонял родителей в краску в ресторане. На родительских собраниях учителя жаловались, что у них уходит слишком много времени на то, чтобы призвать Гарольда к порядку. Казалось, что он никого не слушался и никогда не делал того, о чем его просили.

Роб и Джулия устали от его причуд и капризов и попытались навести более строгий порядок в его жизни. Джулия искала в магазинах книги по воспитанию и, упав духом, начала подозревать, что растит ребенка, которого однажды непременно сфотографируют для рекламы лекарств от синдрома повышенной активности и дефицита внимания.

Однажды вечером – Гарольд в то время еще ходил в детский сад – Роб зашел в его комнату и застал сына лежащим на полу в окружении маленьких пластиковых фигурок. Слева выстроились рядами зеленые солдатики, вокруг солдат толпились такие же пластиковые пираты, а прямо перед собой Гарольд устроил настоящую пробку из маленьких машинок. Сынишка ловко орудовал Дартом Вейдером, который крушил Солдата Джо[31]. Солдаты попытались атаковать пробку из машин, но были отброшены назад. Гарольд воевал, издавая воинственные кличи – то громче, то тише – в зависимости от переменчивой военной удачи и накала сражения. При этом Гарольд непрерывно комментировал происходящее. Иногда он говорил шепотом, но потом возвышал голос до крика: «И тут толпа дико взревела?»

Роб, как зачарованный, стоял в дверях минут десять, наблюдая за игрой Гарольда, который, на мгновение отвлекшись от игры, бросил беглый взгляд на отца, а потом снова погрузился в боевые действия, бодро сделал выговор одной из своих плюшевых обезьян, а потом принялся вселять мужество в двухдюймовых солдатиков. Потом он погладил машинки, чтобы им не было больно, и отругал черепаху за трусость.

В историях Гарольда действовали генералы и солдаты, мамы и папы, зубные врачи и пожарные. С самого раннего возраста он разобрался в социальных ролях этих и других персонажей театра жизни. В одной игре он исполнял роль воина, в другой – врача, в третьей – шеф-повара, воображая при этом, как эти люди мыслят, примеряя на себя эти мысли и воплощая их в действие.

Многие истории Гарольда касались его будущей жизни и были полны фантазий о том, каких почестей и какой известности он добьется. Роб, Джулия и их взрослые друзья иногда мечтали о деньгах и комфорте, но Гарольд и его товарищи по играм грезили только о славе.

Однажды субботним вечером к Гарольду пришли поиграть его друзья. Они уселись с игрушками в детской, и Гарольд объявил, что все они будут пожарными. Сейчас загорится воображаемый дом, и для того, чтобы потушить огонь, им понадобятся шланги, грузовики и множество топоров. Каждый мальчишка должен был взять на себя одну из ролей в пьесе, задуманной Гарольдом. Роб незаметно подкрался к полуоткрытой двери и принялся наблюдать. Он огорченно смотрел, как Гарольд, разыгрывая из себя маленького Наполеона, распоряжался, кому из мальчиков вести пожарную машину, а кому тащить шланг. В результате долгих обсуждений и споров маленькие пожарные решили, что именно им позволено делать в воображаемом мире, который они себе соорудили. Оказалось, что даже в мире буйной фантазии должны быть жесткие правила, которые долго обсуждались. У Роба даже сложилось впечатление, что эти правила были важнее самой игры.

Роб заметил, что каждый из мальчиков изо всех сил старался самоутвердиться и вся игра была подчинена волнообразным колебаниям – от тихого согласия до громких споров. Сначала все шло хорошо, но потом возникла трудная ситуация, справиться с которой они могли только совместно. Потом, одержав победу, мальчики снова погрузились в безмятежное спокойствие. Каждый эпизод игры непременно заканчивался победой: «Все стало хорошо!» Это был момент славы для всех участников игры.

Минут двадцать Роб, словно доктор Спок[32], молча наблюдал за детьми, но потом не выдержал и присоединился к мальчикам, вступив в команду Гарольда.

Это была роковая ошибка – как если бы далекий от баскетбола человек вздумал поиграть в отборочном матче за клуб «Лос-Анджелес Лейкерс».

За годы своей взрослой жизни Роб дисциплинировал свой ум, в совершенстве овладев определенным стилем мышления. Это мышление, построенное на логике и анализе, психолог Джером Брюнер{99} назвал «парадигматическим мышлением». Осязаемые плоды такого мышления – юридические документы, деловые записки или научные статьи. Парадигматическое мышление – это умение отвлечься от конкретной ситуации, вычленить самые значимые факты, организовать их в систему, выработать на ее основе общие принципы и задать нужные вопросы.

Беда в том, что Гарольд и его друзья в своей игре руководствовались совершенно иным способом мыслить, который Брюнер назвал «повествовательным (нарративным) мышлением». Гарольд и его друзья вдруг стали ковбоями на ранчо. Они просто начали сразу что-то делать – ездить верхом, ловить лошадей арканами, строить дома. Сюжеты возникали и развивались сами собой, и каждый раз было интуитивно понятно, имеет ли смысл данный сюжет, вписывается ли он в общую канву игры или нет.

Ковбои дружно работали, но потом нечаянно поссорились. Пока они ругались, у них разбежались все коровы. Пришлось строить загон. Потом начались торнадо, и ковбои снова объединились, чтобы не погибнуть самим и спасти скот. Когда опасность миновала, они снова нечаянно поссорились. Потом вдруг пришли Завоеватели.

Повествовательное мышление – мифологическое мышление. Оно содержит аспекты, обычно отсутствующие в парадигматическом мышлении: понятия добра и зла, возвышенного и земного. Мифологическое мышление не только помогает рассказать историю, оно придает смысл эмоциям и нравственному чувству, которое внушено рассказом.

На вторжение Завоевателей мальчики отреагировали панически. Они упали на ковер и принялись строить своих пластиковых коней в боевой порядок, крича друг другу: «Как же их много!» Казалось, война проиграна, все погибло, но тут Гарольд вытащил откуда-то гигантского белого коня, в десять раз больше остальных игрушек, и торжественно спросил: «Кто это?» И сам же ответил: «Это Белый Конь!»

Благородное животное бросилось на Завоевателей. Тут двое мальчиков перешли на сторону Завоевателей и обрушились на Белого Коня. Развернулось поистине эпическое сражение. Белый Конь яростно топтал Завоевателей, но и они наносили Коню тяжелые раны. Очень скоро все Завоеватели были перебиты, но и Белый Конь героически погиб. Мальчики накрыли его погребальным саваном и торжественно, с почестями похоронили, а душа Коня вознеслась на небо.

Роб чувствовал себя неуклюжим ослом среди расшалившихся газелей. Детское воображение резвилось и играло; Роб, словно вьючное животное, тащил непосильную ношу. Они видели добро и зло, а он – только пластик и металл. Через пять минут у него от напряжения тупо заныл затылок. Роб страшно устал от попыток поиграть на равных с сыном и его командой.

Наверное, когда-то в детстве и сам Роб был способен на такую виртуозную ментальную гимнастику, но потом, думал он, наступила зрелость. Он научился лучше концентрировать внимание, но зато разучился сопоставлять логически несопоставимое. Ум его потерял способность легко перескакивать от одних ассоциаций к другим. Вечером, когда Роб рассказал Джулии о том, что он, оказывается, не может мыслить случайными категориями, как Гарольд, она ответила с подкупающей простотой: «Ничего, наверное, он тоже это перерастет».

Робу очень хотелось с этим согласиться. Между тем, все истории Гарольда всегда имели счастливый конец. Дэн П. Макадамс{100} считает, что дети вырабатывают особую повествовательную тональность, которая на всю жизнь накладывает отпечаток на все истории, какие им предстоит рассказывать. Дети постепенно усваивают устойчивую предпосылку: любая история должна закончиться либо хорошо, либо плохо (выбор зависит от условий воспитания в раннем детстве). В это время закладывается фундамент историй, в которых все цели достижимы, все раны затягиваются, покой восстанавливается, а мир понятен.

Вечером, перед тем как уснуть, Гарольд имел обыкновение разговаривать со своими игрушками. Родители, уставшие за день, оставались внизу, в гостиной, и прислушивались. Они не могли разобрать слов, но хорошо слышали модуляции голоса Гарольда. Вот он что-то спокойно объясняет, вот в голосе его появляются тревожные нотки, вот он убеждает в чем-то своих воображаемых друзей. Как говорили Джулия и Роб, Гарольд в такие моменты становился похожим на «человека дождя», живущего в своем причудливом внутреннем мире. Им было тревожно и страшно: когда же, наконец, их мальчик покинет свой «мир Гарольда» и станет обычным представителем рода человеческого. Но наверху было уже тихо – Гарольд, преподав урок своим обезьянам, крепко спал.

Глава 5. Привязанность

Однажды – Гарольд тогда учился во втором классе – Джулия вызвала его из детской на кухню и со всей возможной твердостью велела немедленно садиться за уроки. Гарольд завел свою обычную песню о том, что уроки сегодня делать не надо, и привел тысячу причин.

Сначала он сказал матери, что им вообще ничего не задали. Когда эта неуклюжая выдумка лопнула, словно мыльный пузырь, Гарольд заявил, что сделал уроки в школе. Это тоже не прошло, и теперь в ход пошли все менее правдоподобные заявления. Он сделал уроки в школьном автобусе; он забыл дневник в школе; задание оказалось слишком трудным, и учительница разрешила его не делать. Он бы с удовольствием сделал уроки, но это, к сожалению, невозможно, потому что учительница не успела объяснить, как их делать. Да и спрашивать будут только на следующей неделе, поэтому вполне можно сделать все завтра… Ну и так далее.

Выслушав этот ежедневный ритуал, Джулия велела Гарольду немедленно принести школьный рюкзак. Гарольд поплелся в прихожую, как осужденный убийца на эшафот.

Рюкзак Гарольда мог бы послужить учебным пособием по теме «Чем интересуются мальчишки», а кроме того, наводил на мысль, что его владелец всерьез готовится к многообещающей карьере бездомного бродяги. Покопавшись в многочисленных геологических пластах, в рюкзаке можно было обнаружить раскрошенные соленые крендельки, пустую банку из-под сока, несколько игрушечных машинок, карточки для «Покемона», игровую приставку, рисунки, старые домашние задания на листочках, тетрадку за первый класс, засохшие огрызки яблок, очень нужные камешки, старую газету, ножницы и медный свисток. Весил рюкзак чуть меньше среднего «фольксвагена».

Джулия, повинуясь неведомому ей самой инстинкту, выудила из груды этого хлама папку с заданием. Говорят, что история движется по кругу, и что касается истории и философии школьных папок, то это абсолютно верно. Бывают эпохи, когда эти папки делают из двух листов пластика или картона, скрепленных тремя кольцами. Потом времена меняются, и папки становятся картонными, с клапанами. Видимо, в министерстве образования все время обсуждают достоинства и недостатки первой и второй систем. А может быть, они сменяют друг друга, подчиняясь астрологическим законам движения небесных сфер.

Джулия нашла листок с уроками и пала духом, поняв, что сейчас минимум час уйдет на выполнение десятиминутного задания. Для практической работы Гарольду требовалось совсем немного: обувная коробка, шесть цветных маркеров, бумага для поделок, метровый кусок картона, льняное масло, черное дерево, коготь трехпалого ленивца и немного клея с блестками.

Джулия смутно подозревала{101} – а исследования Харриса Купера из университета Дьюка доказали это, – что существует очень слабая корреляция между объемом выполненных домашних заданий и результатами тестов, экзаменов и других способов контроля успеваемости. Джулия, кроме того, подозревала, что все эти мучения с выполнением домашних заданий имеют совсем иную цель – убедить родителей в том, что их детки получают правильное воспитание и образование; сделать из детей накануне их вступления во взрослую жизнь интеллектуально истощенные автоматы; или, если взглянуть на дело более оптимистически, – привить детям навыки к учению, которые пригодятся им в дальнейшей жизни.

Как бы то ни было, Джулия, проклиная свою родительскую долю, над которой все смеются, но мало кто от нее отлынивает, препоясала чресла, приготовившись к сеансу подкупа и лести. В течение следующих пяти минут перед Гарольдом развернулись умопомрачительные перспективы: он получит золотые звездочки, сладости и игрушечный БМВ, если немедленно сделает уроки.

После неизбежного провала тактики пряника Джулия была вынуждена взять кнут: она поклялась, что отлучит Гарольда от телевизора, отнимет у него все компьютерные игры и видео. А потом вычеркнет его из завещания и посадит его в картонную коробку на хлеб и воду.

Но Гарольд оказался крепким орешком. Его не удалось ни соблазнить посулами, ни запугать угрозами, либо потому, что он был еще неспособен сопоставить долгие страдания с преходящим неудобством, либо потому, что понимал, что у матери нет ни малейших резонов лишать его телевизора – ведь ей тогда самой придется развлекать сына целую неделю.

В конце концов Джулии все же удалось усадить Гарольда с уроками за кухонный стол. Она отошла, чтобы налить себе стакан воды, а когда через 7,82 секунды вернулась к столу, Гарольд вручил ей листок с выполненным заданием. На бумаге красовались три или четыре неразборчивых знака – по-видимому, буквы раннесанскритского алфавита.

Это было только начало. Теперь Джулии предстояло объяснить, что домашнее задание надо делать медленно и вдумчиво. И по возможности на английском языке. Гарольд – столь же привычно – принялся протестовать, чувствуя себя самым несчастным на свете человеком, который заблудился в хаосе совершенно невыполнимых требований. Джулия по опыту знала, что ей потребуется еще пятнадцать минут, чтобы привести сына в то умственное состояние, когда он начнет хоть что-то соображать. Со стороны это выглядело так, будто они давно договорились, что Гарольд будет каждый день протестовать и бунтовать, после чего последует капитуляция и выполнение уроков.

Современная наука считает, что реакция Гарольда – это нормальная реакция человека, чью свободу подавляют абсурдные требования цивилизации. Чистота и творческая активность ребенка подвергаются насилию со стороны отлитого в неумолимые формы общества. Человек рождается свободным, чтобы влачить всю жизнь в тяжких цепях.

Но, глядя на сына, Джулия едва ли понимала, что и без домашних заданий, без родительского надзора, без внешнего руководства Гарольд отнюдь не свободен. Это дитя Гарольд, которого философы возвеличивают как образец невинного восторга, на самом деле – пленник своих побуждений. Неорганизованная свобода – сама по себе рабство.

Гарольд искренне хотел сделать уроки. Он хотел быть хорошим учеником, хотел доставлять удовольствие учительнице, маме и папе. Но он просто органически был на это неспособен. Он ничего не мог поделать ни со своим рюкзаком, больше похожим на помойку, ни со своей неорганизованной жизнью. Сидя с матерью за столом, он никак не мог сосредоточить внимание на одном предмете. Что-то упало в раковину – надо немедленно вскочить и посмотреть. Внезапно возникшая мысль неодолимо гнала его к холодильнику. Рука сама тянулась к интересному конверту, почему-то лежавшему возле кофемашины.

Гарольд не был свободен, он был жертвой остатков своего «лампового» сознания, когда внимание отвлекается на любой стимул, попадающий в круг света, а способность подавлять эти побуждения пока еще не развита. Гарольд был достаточно умен, чтобы понимать, что он не может управлять собой. Он не мог избавиться от царившей в нем сумятицы. Он впадал в отчаяние и думал, что он плохой.

Честно говоря, бывали вечера, когда Джулия теряла терпение и еще больше усугубляла положение. В такие моменты усталости и отчаяния она просто приказывала Гарольду собраться и сделать уроки. Ну почему, почему он не может справиться с такими пустяковыми задачками, ведь он знает, как их решить! Это же совсем просто!

Но и это не помогало.

Правда, у Джулии было еще одно средство. Когда сама она была ребенком, ее семья часто переезжала с места на место. Девочке приходилось менять школы, и порой ей было трудно заводить новых друзей. В такие моменты она сближалась с матерью и очень много времени проводила с ней. Мать и дочь часто и подолгу гуляли, пили вместе чай, и мать, которой тоже было одиноко и неуютно в новом городе, открывалась дочери в задушевных беседах. Она говорила маленькой Джулии, что сильно нервничает в незнакомом месте, рассказывала о том, что ей нравилось, а что нет, по чему она скучала и на что надеялась. Джулия была польщена маминой откровенностью. Ведь она всего лишь маленькая девочка, а с ней делятся самым сокровенным, как со взрослой. Это была большая честь – быть допущенной в мамин мир.

Но нынешняя жизнь Джулии была совсем не похожа на жизнь ее матери. Во многих отношениях эта современная жизнь была намного легче, хотя и приходилось тратить время на всякие поверхностные пустяки – например, на покупку новых модных полотенец для гостевой комнаты, которые она подсмотрела в гламурном журнале о жизни знаменитостей. Тем не менее многое от усвоенной в детстве модели поведения и отношения к жизни крепко засело в голове Джулии. Не думая о том, что она копирует поведение матери, и, скорее всего, даже не понимая этого, она иногда делилась с Гарольдом своими сокровенными воспоминаниями. Как правило, это случалось, когда оба были на грани срыва, хотя и не осознавали этого. Когда становилось совсем невмоготу, Джулия вдруг, без всяких видимых причин, принималась рассказывать Гарольду о своем детстве и юности. Сын удостаивался привилегии приобщиться к маминой жизни.

В этот вечер Джулия угадала странное одиночество Гарольда, изо всех сил сопротивлявшегося своим внутренним побуждениям и случайным импульсам. Повинуясь внезапно нахлынувшему чувству, Джулия обняла сынишку и принялась рассказывать.

Она рассказала Гарольду целую историю. Из всех воспоминаний она выбрала одно – о том, как после окончания колледжа они с друзьями проехали всю страну на велосипедах. Она рассказывала о том, как они ритмично работали педалями, как ночевали в палатках под открытым небом, как Аппалачи сменились Великими равнинами, а на смену равнине пришли Скалистые горы. Джулия рассказывала, каково это – проснуться утром и видеть вдали горы, а потом ехать к ним час за часом и видеть, что они и не думают приближаться. Рассказала она и о веренице «кадиллаков», вкопанных стоймя вдоль шоссе[33].

Джулия рассказывала, а Гарольд буквально пожирал ее блестящими от восхищения глазами. Она отнеслась к нему с уважением, как к взрослому, впустила его в самую таинственную сферу – в то время своей жизни, когда Гарольд еще не родился. Это понемногу расширяло обозримое для него пространство времени. Он начинал исподволь узнавать о девичьих годах матери, о том, как она росла, как достигала зрелости, о том, как он сам появился на свет, как он живет сейчас и какие приключения ждут его впереди.

Джулия, рассказывая, не сидела без дела. Она прибирала кухню, выбрасывала пустые коробки и ненужные письма и счета. Гарольд, подавшись вперед, смотрел на Джулию так, словно она подвела его к роднику после изнурительного похода. Уже несколько лет Гарольд пользовался Джулией как орудием, упорядочивавшим его жизнь, и только теперь, во время этого случайного рассказа, Гарольд начал понимать, как делать это самому.

Джулия взглянула на Гарольда и увидела, что он держит во рту карандаш. Мальчик не грыз его, он просто машинально держал его между зубами, как обычно делал, когда о чем-то напряженно думал. Неожиданно Гарольд стал выглядеть почти счастливым и гораздо более собранным. Своей историей Джулия что-то разбудила в Гарольде, какую-то скрытую память о том, каково это – быть спокойным и уверенным в себе и своих силах. Она увлекла его продолжительным разговором, которого он сам еще не смог бы вести. Это было настоящее чудо – выслушав историю, Гарольд безо всяких усилий справился с уроками.

Но, конечно, на самом деле в этом не было ничего чудесного. Если за годы своего существования психология развития и сделала хоть один правильный вывод, так это вывод о том, что родители не должны быть блестящими психологами или одаренными педагогами для того, чтобы успешно воспитывать детей. Все, чем занимаются родители – включая обучающие карточки, специальные упражнения и учебные пособия, призванные делать из детей автоматы для достижения успеха, – совершенно неэффективно. На самом деле родители должны быть просто добры к своим детям. Родители должны обеспечить своим детям стабильный и надежный ритм жизни, уметь подстраиваться под нужды и потребности детей, сочетая при этом тепло и требовательность. Им нужно установить крепкие эмоциональные узы, на которые ребенок может опереться в стрессовой ситуации. Родители должны своим примером показывать, как они справляются с трудными жизненными ситуациями, чтобы в подсознании детей возникали полезные модели поведения.

Тесная связь

Социологи изо всех сил стараются хотя бы отчасти понять механизмы развития и созревания человека. В 1944 году британский психолог Джон Боулби опубликовал книгу «Сорок четыре несовершеннолетних вора», в которой свел результаты своих наблюдений над малолетними правонарушителями. Боулби заметил, что в большинстве случаев эти мальчики были в раннем возрасте покинуты своими родителями и страдали от гнева, чувства унижения и ощущения собственной никчемности. Самое частое объяснение: «Она ушла от меня, потому что я плохой»{102}.

Боулби отметил, что эти мальчики подавили в себе чувства любви и привязанности и приняли на вооружение иную тактику, помогавшую справляться с мучившим их чувством заброшенности. Боулби считал, что главное, в чем нуждались эти дети, – безопасность и возможность исследовать мир. Они нуждались в любви тех, кто заботился о них, но, с другой стороны, у них была потребность выйти в большой мир и стать самостоятельными. Боулби считал, что эти две потребности, несмотря на то что они часто противоречат друг другу, на самом деле тесно связаны между собой. Чем более защищенным чувствует себя ребенок дома, тем смелее он исследует окружающий мир. Сам Боулби выразил эту мысль так:

Всех нас, от колыбели до могилы{103}, можно считать счастливейшими людьми, если наша жизнь состоит из долгих или кратких вылазок из неприступной крепости, построенной теми, кто нас защищает.

Работа Боулби помогла сдвинуть с мертвой точки наше понимание детства и сути человеческой натуры в целом. До него психологи были склонны изучать индивидуальное поведение людей, а не их отношения. Боулби сумел показать, что отношения ребенка с матерью или заменяющим ее человеком определяют будущий взгляд ребенка на себя, на мир и на свое место в нем.

До выхода в свет работы Боулби, да, впрочем, и после этого, многие считали и считают, что главное – сознательный выбор человека. Предпосылка этого отношения такова: люди смотрят на простой мир, а затем, на основании своих наблюдений, принимают сложные и трудные решения. Боулби, напротив, сосредоточил свое внимание на формирующихся в нашем мозгу моделях, которые в первую очередь организуют и упорядочивают восприятие мира.

Например, ребенок рождается на свет с определенной унаследованной чертой характера – скажем, раздражительностью. Допустим, этому ребенку повезло, и его мать умеет безошибочно «читать» его настроение. Она берет его на руки, когда ребенок этого хочет, а когда он хочет, чтоб его вернули на пол, ставит его на пол. Мать подталкивает ребенка к действию, когда он хочет действовать, и оставляет его в покое, когда он хочет побыть один. Ребенок начинает понимать, что он – существо, живущее в непрерывном диалоге с другими. Он осознает, что мир – это множество осмысленных диалогов. Кроме того, он начинает понимать, что если он посылает окружающим какой-то сигнал, то его, вероятно, услышат и поймут. Он научается понимать, что получит помощь, если вдруг окажется в беде. Ребенок вырабатывает ряд предположений о том, как устроен окружающий мир, и, выходя за пределы семьи, полагается на эти предположения, взаимодействуя с незнакомыми людьми (при этом его предположения либо подтвердятся, либо будут опровергнуты).

Ребенок, воспитанный в системе внимательных отношений, знает, как вступить в разговор с незнакомыми людьми и как понимать социально значимые сигналы. Он видит, что мир гостеприимен. Ребенок, воспитанный в системе угрожающих отношений, растет боязливым, отчужденным и агрессивным. Такие дети часто ощущают угрозу там, где ее нет. Они, как правило, не понимают социально значимых сигналов и, в свою очередь, не считают себя людьми, которых стоит выслушать. Это подсознательное построение реальности определяет, что мы видим вокруг себя и на что в первую очередь обращаем внимание. Эта модель реальности в значительной степени определяет, к чему приведут наши действия.

Существует множество способов оценить отношения между родителями и детьми, но ученица Боулби Мэри Эйнсуорт пришла к выводу, что решающий момент настает, когда ребенка отрывают от объекта его привязанности и принуждают – пусть на протяжении всего нескольких минут – самостоятельно исследовать окружающий мир. Чтобы изучить эти моменты перехода от безопасности к исследованию, Эйнсуорт разработала тест «Незнакомая ситуация». Типичные изменения ситуации в этом тесте такие: сначала мать с ребенком (обычно в возрасте от девяти до 18 месяцев) входила в комнату, где было множество интересных игрушек, привлекающих внимание ребенка. Потом в комнату входил незнакомый человек, а мать выходила, оставив ребенка наедине с незнакомцем. Спустя короткое время мать возвращалась, а потом выходила из комнаты вместе с незнакомцем, оставляя ребенка наедине с игрушками. Через некоторое время незнакомец возвращался. Эйнсуорт и ее коллеги тщательно наблюдали за детьми в моменты изменения ситуации. Насколько сильно выражен протест в момент ухода матери? Как реагирует ребенок на ее возвращение? Как он реагирует на появление незнакомца?

В течение последующих десятилетий{104} через тест «Незнакомая ситуация» прошли тысячи детей в психологических лабораториях всего мира. Примерно две трети детей начинают горько плакать, когда мама уходит, и бросаются ей навстречу, когда она возвращается. Считают, что такие дети очень прочно привязаны к матери. Приблизительно одна пятая часть детей не проявляют особых чувств, когда мать уходит, и не спешат к ней навстречу при ее возвращении. Таких детей считают избегающими привязанностей, замкнутыми и необщительными. Наконец, в последнюю группу входят дети, не проявляющие последовательной реакции на уход и возвращение матери: они могут броситься ей навстречу и сердито ударить, подбежав к ней вплотную. Говорят, что такие дети обладают привязанностью амбивалентного или дезорганизованного типа.

Выделение этих категорий страдает всеми теми же недостатками, что и все прочие попытки разделить людей на категории. Тем не менее существует объединяющая множество психологических исследований теория привязанности, изучающая вопрос о том, как различные типы привязанности соотносятся с разными стилями родительского воспитания и в какой мере детская привязанность формирует отношения и достижения ребенка в течение всей его последующей жизни. Оказывается, что степень привязанности даже в годовалом возрасте в достаточной степени связана с тем, как ребенок будет учиться в школе, насколько преуспеет в жизни и какими будут его отношения с людьми в зрелом возрасте. Конечно, результаты одного теста, проведенного в младенчестве, не определяют всю дальнейшую жизнь. Ничья судьба не решается окончательно уже в детстве. Но, несмотря на это, проведенные исследования обеспечивают понимание внутренних рабочих моделей, создаваемых отношениями родителей с детьми, моделей, которые затем используются для ориентации в окружающем мире.

Дети с прочной привязанностью{105} живут с родителями, чувствующими желания ребенка и своим поведением отражающими его настроение. Матери таких детей успокаивают их, когда они встревожены, и весело играют с ними, когда дети довольны и счастливы. Не надо думать, что у всех таких детей совершенные родители и идеальные отношения с ними. Дети – отнюдь не хрупкие создания. Родители могут их наказывать, терять терпение, а иногда просто не обращать на них внимания, но если общая картина отношений отражает неподдельную заботу, то дети все равно чувствуют себя уверенно в присутствии родителей. Кроме того, стало ясно, что не существует единственно правильного стиля родительского воспитания. Родители могут строго наказывать ребенка, но до тех пор, пока ребенок считает диалог с родителями последовательным и предсказуемым, привязанность его к родителям не ослабевает.

У родителей, сумевших настроиться на ребенка, в мозгу происходит выброс окситоцина. Некоторые ученые, повинуясь своей привычке к малопонятным терминам, называют окситоцин «аффилиативным нейропептидом». В переводе на человеческий язык это означает, что выброс этого белкового гормона способствует установлению дружеских уз. Выработка окситоцина усиливается во время родов и когда мать кормит ребенка грудью. Окситоцин выбрасывается в кровь, когда, насладившись оргазмом, влюбленные смотрят друг другу в глаза. Повышается продукция окситоцина и тогда, когда обнимаются друзья или близкие родственники. Этот гормон дает людям мощное ощущение довольства жизнью, ощущение радости. Другими словами, окситоцин – это вещество, способствующее объединению людей.

Дети с прочной привязанностью к своим родителям легко справляются со стрессами. Меган Гуннар, ученая из университета штата Миннесота, показала, что, если ребенку, сильно привязанному к родителям, сделать укол, он, конечно, заплачет от боли, но в его крови не произойдет повышения уровня кортизола. Дети, не отличающиеся сильной привязанностью, после укола плачут точно так же, но, поскольку они не рассчитывают на помощь родителя или опекуна, уровень кортизола у них в крови, скорее всего, повысится – как реакция на ставший привычным стресс. Дети с прочной привязанностью к родителям обычно легко заводят друзей в школе и в летних лагерях. В школе такие дети знают{106}, как использовать учителей и других взрослых для достижения успеха. Эти дети не чувствуют потребности все время жаться к учителю, но в то же время они и не отчуждаются от него. Они подходят к учителям, когда это нужно, но потом спокойно отходят. Обычно такие дети правдивы{107} в течение всей последующей жизни и не чувствуют потребности лгать, чтобы возвыситься в глазах окружающих.

Избегающие привязанностей дети растут, как правило, в семьях, в которых родители эмоционально холодны и психологически недоступны. Такие родители мало общаются с детьми и не заботятся о полноценном эмоциональном контакте. Иногда такие родители говорят правильные слова, но слова эти не сопровождаются любовными жестами и прикосновениями. В ответ дети вырабатывают внутреннюю модель отношений с миром, в которой они должны заботиться о себе сами. Они приучаются ни в чем не полагаться на других и на всякий случай держаться от них подальше. В тесте «Незнакомая ситуация» такие дети не протестуют{108} (по крайней мере внешне), когда мать покидает комнату. Правда, у них в это время повышается частота пульса и на самом деле они сердятся и расстраиваются. Оставшись одни, такие дети не плачут, а продолжают спокойно играть в одиночестве.

Становясь старше, эти дети, на первый взгляд, кажутся удивительно независимыми и зрелыми. В первые же недели учебы в школе они завоевывают симпатии учителей. Но постепенно становится ясно, что они не способны устанавливать тесные дружеские связи ни с другими детьми, ни со взрослыми, а кроме того, страдают хронической тревожностью и легко теряются в ситуациях, требующих общения с новыми людьми. В книге Алана Сроуфа, Байрона Эгеланда, Элизабет Карлсон и Эндрю Коллинза «Развитие личности» описано, как такой ребенок входит в класс:

Он идет извилистым курсом{109}, словно парусник, ловящий ветер. Возле учительницы он замедляет шаг. На лице появляется выражение тревоги. Затем ребенок поворачивается к учительнице спиной и на мгновение застывает на месте, как будто ожидая, что она сейчас его остановит.

Взрослые, в детстве слабо привязанные к родителям{110}, как правило, плохо помнят свои юные годы. Они могут описать свое детство в самых общих чертах, но в их жизни не было настолько эмоционально значимых моментов, чтобы они сохранились в памяти. Таким людям часто трудно устанавливать тесные дружеские и любовные связи. Эти люди могут блистать логикой в диспутах и обсуждениях, но чувствуют себя неловко, когда разговор касается эмоций или если их просят что-то рассказать о себе. По жизни они идут, очень скупо проявляя свои чувства, и лучше всего им в одиночестве. Согласно исследованиям Паскаля Вртички{111} из Женевского университета, у взрослых, отличавшихся в детстве слабой привязанностью к родителям, при общении с другими людьми (слабее активируются области головного мозга, ассоциирующиеся с получением удовольствия. К 70-летнему возрасту такие люди оказываются в одиночестве в три раза чаще{112} своих сверстников, у которых было более счастливое детство.

У детей с амбивалентной или дезорганизованной привязанностью{113} родители, как правило, отличаются непостоянством. В какой-то момент такой родитель может приласкать, а в другой – равнодушно пройти мимо, не заметив ребенка. Иногда такие родители могут быть чрезмерно навязчивыми, но в следующую минуту холодно отстраниться. С такими родителями детям трудно выработать какую-то внятную и последовательную линию поведения. Дети одновременно испытывают желание{114} броситься на шею маме и папе и убежать от них прочь. Если такого ребенка поставить в пугающую ситуацию – даже в возрасте одного года, то он не будет с надеждой смотреть в сторону матери, как это сделает ребенок с сильной привязанностью. Он отвернется{115}.

Становясь старше, такие дети бывают более робкими{116} и боязливыми, чем большинство их сверстников. Эти дети часто видят угрозы там, где их нет, им трудно контролировать свои побуждения. Стресс от ранней неустойчивой привязанности может оказать сильное и долговременное влияние. У девочек, выросших без отца, раньше приходят месячные, даже если нет других неблагоприятных факторов. Как правило, в юности такие девочки бывают неразборчивы в своих связях{117} и знакомствах. У детей с дезорганизованной привязанностью к семнадцати годам чаще развивается разнообразная психопатология{118}. У детей из дезорганизованных семей меньше число и плотность синаптических связей в головном мозге, так как психологические детские травмы препятствуют образованию новых синапсов{119}.

Подчеркиваю, что все это отнюдь не значит, будто уровень ранней привязанности фатальным образом предопределяет течение дальнейшей жизни. Это далеко не так, отчасти потому, что некоторые люди обладают в высшей степени устойчивым и жизнерадостным характером, позволяющим преодолеть неблагоприятные условия детства (даже среди людей, подвергшихся в детстве сексуальному насилию, у трети не обнаруживается серьезных последствий). Отчасти это объясняется тем{120}, что жизнь многомерна и сложна. Ребенок, страдающий от слабой связи с родителями, может найти хорошего наставника в лице учителя или доброй тетушки, которые помогут ему наладить отношения с миром. Некоторые дети обладают удивительной способностью «использовать» других людей, привязывать их к себе, если родители не справляются со своей задачей. Но тем не менее ранняя привязанность к родителям очень важна, ибо открывает путь; ранние привязанности создают подсознательные модели устройства мира.

Было проведено множество научных исследований, показывающих, как узы, связывающие детей и родителей влияют на их дальнейшую жизнь. Например, было установлено{121}, что в Германии детей с ослабленной привязанностью к родителям больше, чем в Соединенных Штатах, а в Японии больше тревожных детей. Одно из самых впечатляющих исследований было проведено в Миннесоте и подытожено в книге Сроуфа, Эгеланда, Карлсон и Коллинза «Развитие личности».

Сроуф и его коллеги наблюдали 180 детей и их семьи более трех десятилетий. Обследование семей они начинали за три месяца до рождения ребенка (чтобы нарисовать психологические портреты родителей), а затем наблюдали, оценивали и тестировали детей тысячами разных способов, прибегая при этом к услугам скрупулезных независимых наблюдателей.

Результаты этого исследования не противоречат здравому смыслу и не переворачивают наши представления, но значительно их подкрепляют. Например, было подтверждено, что в большинстве случаев в развитии слабой привязанности виноваты исключительно родители. Ясно, что родителям труднее привязаться к капризному, раздражительному, страдающему коликой ребенку, чем к спокойному и жизнерадостному. Но главную роль играет все же чуткость родителей. Родители, предрасположенные к продуктивному общению, умеющие слушать, слышать и адекватно реагировать, легко устанавливают тесные отношения с ребенком, становятся объектами его сильной привязанности. Дети крепко привязываются и к родителям, помнящим хорошие отношения со своими родителями. Чуткие родители могут крепко привязываться к трудным детям, преодолевая их наследственные недостатки.

Второе поразительное открытие заключается в том, что люди развиваются гармонично и последовательно. Дети, привязанные к своим родителям в раннем возрасте, остаются такими же и становясь старше, если не происходит какая-то катастрофа – например, смерть родителя или случай жестокого насилия. «В целом наши исследования подтверждают{122} большую предсказательную силу предыдущего опыта развития ребенка», – пишут авторы. Чуткое отношение в раннем возрасте определяет привязанность и в течение всей жизни.

Третье: уровень привязанности положительно коррелирует со школьной успеваемостью. Некоторые ученые свято верят, что, измерив IQ ребенка, они могут легко предсказать, насколько хорошо он будет учиться. Исследование Сроуфа показывает, что социальные и эмоциональные факторы оказывают не менее мощное воздействие. Сильная привязанность ребенка и чуткость воспитателя{123} связаны со скоростью овладения навыками письма и счета. У детей со слабой привязанностью к родителям чаще возникают проблемы с поведением в школе. Дети, у которых в возрасте шести месяцев были авторитарные{124}, навязчивые и непредсказуемые родители или воспитатели, в школе часто отличаются невнимательностью и гиперактивностью.

Оценивая качество отношения воспитателей{125} или родителей к ребенку 42 месяцев от роду, Сроуф и его коллеги могли с точностью до 77% предсказать, кто из детей бросит со временем среднюю школу. При этом добавление к критериям оценки уровня IQ и результатов других интеллектуальных тестов не повышало точность предсказания. Окончившие школу дети, как правило, знали, как строить отношения с учителями и сверстниками. В возрасте девятнадцати лет все такие дети могли назвать хотя бы одного учителя, с которым у них были особые, доверительные отношения. А бросали школу дети, не знавшие, как строить отношения со взрослыми. У большинства из них не было любимых учителей{126}, а «многие из них смотрели на интервьюера так, будто им задали какой-то недоступный пониманию вопрос».

Уровень и сила привязанностей в раннем детстве помогает также предсказать качество (но не количество) других отношений, развивающихся в более зрелом возрасте, в особенности романтических отношений. Эти критерии позволяют предсказать, станет ли ребенок лидером в школе, предсказать уровень уверенности подростка в своих силах, степень его участия в общественных делах, его положение в обществе.

Когда люди сами становятся родителями, они склонны воспроизводить поведение собственных родителей. 40% из тех, кто в детстве подвергался жестокому обращению{127}, дурно обращаются со своими детьми. Матери, о которых нежно заботились в детстве, будут – за редкими исключениями – так же ласково относиться к собственным детям.

Сроуф и его коллеги тщательно изучали игры родителей с детьми, стараясь найти ответы на сложные вопросы. Спустя 20 лет они наблюдали, как эти выросшие и ставшие родителями дети играют в такие же игры уже со своими детьми. Подчас игры были поразительно схожими, как, например, в приведенном ниже случае:

Если Эллис, столкнувшись{128} с непосильной для него проблемой, просит помощи у матери, та лишь закатывает глаза и смеется. Когда же Эллис, наконец, справляется с задачей, мать говорит: «Вот видишь, какой ты упрямый».

Прошло 20 лет. Теперь Эллис сам смотрит, как его сын Карл бьется над той же задачей. В такие моменты Эллис отстраняется от сына и смеется, укоризненно покачивая головой. Потом он дразнит сына: например, достает из пакета конфету и, когда ребенок подходит, чтобы ее взять, роняет ее обратно в пакет. В конце концов Эллис решает задачу сам и говорит сыну: «Это я сделал, а не ты. Куда тебе до меня!»

Сложности жизни

Если бы вы расспросили у Гарольда, когда он стал взрослым, о его детской привязанности к родителям, он бы рассказал, что был очень сильно привязан к ним. Он вспомнил бы радостные праздники, вспомнил бы прочные узы, связывавшие его с мамой и папой. И это правда: родители почти всегда были чуткими к нуждам и потребностям Гарольда, и в голове его сложились устойчивые модели социального поведения. Гарольд рос открытым, доверчивым мальчиком. Зная, что его любили в детстве, он считал, что его будут любить и потом, когда он станет взрослым. Гарольд с огромной радостью вступал в общение с другими людьми. Когда жизнь поворачивалась к нему спиной, когда он впадал в ужасное настроение и начинал себя ненавидеть, Гарольд не отчуждался от людей (как правило) и не набрасывался на окружающих (как правило). Наоборот, он шел к другим людям, ожидая, что они раскроют ему свои объятия и помогут решить проблемы. Он говорил с людьми и не стесняясь просил их о помощи. Он без страха знакомился с новыми людьми, уверенный, что сумеет найти в них друзей.

Но реальную жизнь невозможно свести к ее типичным чертам. Гарольду в детстве приходилось терзаться страхами и испытывать потребности, которых его родители искренне не могли постичь. Они сами просто никогда не переживали ничего подобного и не могли понять, что происходило в душе сына. Было такое впечатление, что в сознании Гарольда был тайный духовный слой, отсутствовавший у его родителей; это были страхи, которых они не понимали, и надежды, которые они были не в силах разделить.

Когда Гарольду исполнилось семь лет, он начал панически бояться суббот. Он просыпался по утрам с мыслью о том, что сегодня вечером родители уйдут, как они уходили каждую субботу. Томительно тянулись часы, и Гарольд все это время уговаривал себя не плакать. Весь день он молился: «Боже, сделай так, чтобы я не заплакал, пожалуйста, сделай так, чтобы я не заплакал».

Он гулял во дворе, наблюдал за муравьями, играл в комнате в свои игрушки, но мысли о неминуемом приближении вечера не оставляли его ни на минуту. Он знал, что родители вечером уйдут, и знал также, что мальчики должны мужественно принимать это и не плакать. Но он знал и то, что не сможет следовать этому правилу, не сможет, как бы он ни старался. Каждую неделю он неизменно разражался слезами и припадал к входной двери, когда родители, захлопнув ее, уходили. Несколько лет приходящие няни с трудом отрывали его от двери и уводили в детскую, где им приходилось долго успокаивать мальчика.

Родители говорили ему, что он должен быть смелым, не быть плаксой, что он уже большой мальчик. Он все это знал и принимал кодекс поведения, которому должен был следовать; понимал, что ведет себя просто позорно. Все мальчики делились на тех, кто не плакал, когда родители уходили, и на тех (впрочем, один он был таким плохим), кто не мог делать того, что был обязан.

Роб и Джулия изо всех сил старались что-нибудь придумать, чтобы избежать этих душераздирающих сцен. Они напоминали сыну, что он без всяких слез каждый день уходит от них в школу и не испытывает при этом ни страха, ни тревоги. Но это не помогало. Гарольд все равно был уверен, что будет плакать и плохо себя вести, несмотря на отчаянное желание сделать все как нужно.

Однажды Роб заметил, что Гарольд опасливо ходит по дому, включая везде свет и закрывая все двери. «Ты пугаешься, когда мы уходим?» – спросил он Гарольда. Естественно, Гарольд ответил «нет», хотя подразумевал «да». Роб решил провести сына по дому и показать, что ему нечего бояться. Отец с сыном зашли в каждую комнату, и Роб продемонстрировал Гарольду их абсолютную пустоту. Роб считал маленькие пустые комнаты неопровержимым доказательством полной безопасности. Гарольду же казалось, что в углах этих огромных пустых залов непременно таится какое-то неясное и бесформенное зло. «Видишь? – спросил после этой импровизированной экскурсии Роб. – Тебе не о чем беспокоиться». Гарольд же понимал только одно: взрослые всегда говорят эту ерунду, когда смотрят на устрашающие вещи. Но делать было нечего, и мальчик угрюмо кивнул.

Джулия, усадив рядом с собой сына, начала убеждать его, что он должен быть храбрым. Эти его субботние сцены – просто из рук вон. В этот момент возникло одно из комических недоразумений, связанных с буквальностью детского мышления. Гарольд никогда прежде не слышал выражения «из рук вон» и почему-то решил, что в наказание за его поведение ему собираются отрезать руки. Он живо представил себе длинного тощего человека в длинном, до пола, плаще, с длинными, неопрятными волосами, на ходулях и размахивающего огромными ножницами. Несколько недель назад, по той же странной детской логике, он решил, что плачет, когда уходят родители, из-за того, что слишком быстро ест. И вот теперь ему предстоит еще и лишиться рук. Он подумал о крови, которая брызнет из запястий, подумал о том, как ему придется есть двумя обрубками. Сможет ли он и тогда быстро есть? Эти мысли неотвязно блуждали в голове Гарольда все время, пока Джулия терпеливо уговаривала и подбадривала его, и он, выслушав мать, покорно пообещал не плакать. Подобно пресс-секретарю, он понимал, что существует официальная точка зрения, которую он обязан озвучить. При этом он знал, что неизбежно расплачется.

Вечером он услышал, как мама включила фен. Это был зловещий знак того, что роковой момент неумолимо приближается и вот-вот наступит. На плите закипела вода – сейчас в ней сварят макароны с сыром для его одинокого ужина. Потом приехала няня.

Роб и Джулия, надев пальто, направились к двери. Гарольд, стоя в прихожей, смотрел им вслед. Приступ плача начался с предательских вздрагиваний груди и живота. Потом грудь начала бурно вздыматься, и Гарольду стоило неимоверного труда сдержать судорожный вдох. Глаза наполнились слезами, но он притворился, что не замечает их, хотя у него тут же защипало в носу, а челюсть начала мелко дрожать. Внутренности ухнули вниз. Теперь все его маленькое тело сотрясалось от рыданий, слезы текли на пол, но Гарольд не делал попыток скрыть или вытереть их. На этот раз он не сдвинулся с места и не побежал к двери. Он просто стоял в коридоре, глядя на уходящих родителей. Няня беспомощно топталась за его спиной. Гарольд плакал, трясясь всем телом.

«Я плохой, я плохой», – думал он. Стыд заливал его горячей волной. Он – мальчик, который плачет. От смятения в его голове причина и следствие поменялись местами. Он вообразил, что родители уходят из-за того, что он плачет.

Через несколько минут после их ухода Гарольд снял с кровати одеяло, собрал свои игрушки и расставил их вокруг себя, словно воздвигнув крепостную стену. Дети наделяют душой свои мягкие игрушки и общаются с ними так же, как верующие общаются с иконами. Пройдет много лет, и Гарольд будет вспоминать свое счастливое детство, оставив за скобками все неприятности и горести – все моменты отчуждения, одиночества, недопонимания, душевных травм и тайных страхов. Именно поэтому ни одна в мире биография не бывает точной – она пропускает подводные камни и течения. Именно поэтому познание человеком самого себя ограниченно. Лишь немногим очень одаренным людям удается осознать, как строятся в их головах модели поведения. Став взрослыми, мы прикрываем глубинные и таинственные внутренние процессы пеленой домыслов и надуманных теорий, но в детстве непостижимость мира предстает перед нами еще очень свежо и живо, иногда причиняя нам нестерпимую боль.

Глава 6. Годы учения

Симпатичные и спортивные дети, популярные у одноклассников, часто подвергаются беспощадно жестокому обращению. В детстве и юности, когда они мягки и впечатлительны, их пичкают сказками про гадких утят, к которым они не имеют никакого отношения. Их принуждают смотреть бесчисленные диснеевские мультики, утверждающие, что истинная красота таится внутри человека. В старших классах самые интересные учителя предпочитают им способных учеников, амбициозных и нелюбимых классом, которые по субботам сидят дома и – на радость родителям – слушают Майлза Дэвиса и Лу Рида[34]. После окончания школы симпатичным и спортивным уготованы роли дикторов местного радио и ведущих телевизионных развлекательных программ, а тем временем нудные ботаники рвутся в число современных богачей, таких как Билл Гейтс или Сергей Брин. Ибо, как сказано, последние станут первыми и нищие духом наследуют землю.

Тем не менее Гарольд никогда не унывал и легко тащил на плечах бремя своей подростковой популярности. Он рано возмужал и к пятому-шестому классу стал школьной звездой в игровых видах спорта. Другие дети превосходили его ростом и сноровкой, но он играл настолько уверенно, что вызывал восторг и уважение. Он сам и его узкобедрые и широкоплечие друзья отличались способностью производить невероятный шум везде, где только появлялись. Шум, казалось, шел от их тел и сочился через поры. Они громко перекликались друг с другом из противоположных концов длинного школьного коридора, а если в кафетерии у кого-нибудь из них оказывалась бутылка с водой, они принимались перебрасывать ее друг другу и остальным посетителям оставалось только уворачиваться от свистевшего над их головами снаряда. Они обменивались шутками на тему минета с красивыми девчонками, которые превращали учителей-мужчин в возбужденных зевак, и сажали второкурсников в лужу вуайеризма. Они находили особую гордость в знании, невыразимом словами, но всем понятном, – знании о том, что они были королями школы.

В отношениях Гарольда с друзьями преобладали телесные контакты при почти полном отсутствии контактов зрительных. Они все время боролись и толкались, постоянно немного соперничая друг с другом и выясняя, кто сильнее. Иногда казалось, что вся эта дружба держится на комичном употреблении слова «мошонка». Сквернословили они и со своими подружками. Гарольд поочередно гулял с несколькими пикантными девицами, родители которых происходили из Египта, Ирана, Италии и старинного англосаксонского семейства, приехавшего из Англии. Казалось, в своем выборе Гарольд руководствовался «Историей цивилизации» Уилла и Ариэль Дюрант[35].

Несмотря на это, Гарольд был любимцем взрослых. Со своими друзьями он общался в основном выражениями типа «Йо, чувак! Да пошел ты!», но в обществе родителей и благовоспитанных взрослых изъяснялся исключительно так, словно еще не пережил пубертатного периода. В отличие от многих подростков, он был восприимчив, умел без запинки произносить многосложные слова и временами, казалось, искренне интересовался проблемой глобального потепления, классные дебаты о котором так поощрялись учителями.

Средняя школа, где учился Гарольд, была устроена как мозг. Функционеры высшего уровня – директор и другие администраторы – выполняли управленческие функции и воображали, что именно они руководят школой. Но настоящая жизнь школы протекала далеко внизу, в раздевалках и коридорах, где шел обмен записками, плевками, затрещинами, ссорами, дружбами, враждой и сплетнями. В школе было около тысячи учеников, то есть, грубо говоря, существовало 1000 × 1000 связей, которые и были истинной сущностью школьной жизни.

Администраторы в деловых костюмах были свято уверены в том, что школа обеспечивает некий общественно полезный процесс передачи информации, частью которого были исследовательские задания для учащихся. В действительности же школа, конечно, обеспечивает механизм социальной сортировки. Цель средней школы – дать молодым людям понять, какое место они займут в обществе.

В 1954 году Музафар Шериф{129} провел свой знаменитый социологический эксперимент. Он собрал однородную группу из 22 оклахомских школьников и отвез их в загородный лагерь «Робберс-Кейв». Там 11-летних мальчиков разделили на две равные по численности команды. Одна команда выбрала себе название «Гремучие змеи», вторая – «Орлы». После того как команды неделю прожили раздельно, не встречаясь друг с другом, исследователи организовали несколько спортивных игр между ними. Проблемы начались сразу же. «Гремучие змеи» водрузили свой флаг на забор бейсбольной площадки (которую считали «своей»). «Орлы» сорвали и сожгли его.

После соревнований по перетягиванию каната «Гремучие змеи» совершили набег на палатки «Орлов», перевернули там все вверх дном и унесли с собой спортивную форму соперников. В ответ «Орлы» вооружились палками и атаковали расположение «Гремучих змей». Вернувшись, «Орлы» стали готовиться к отражению неминуемого ответного нападения. Они набили носки галькой, чтобы драться этим импровизированным оружием.

В двух командах сформировались две не просто разные, но противоположные культуры. «Гремучие змеи» сквернословили, а в лагере «Орлов» ругаться было запрещено. «Гремучие змеи» вели себя по-хулигански, а «Орлы» организовывали общие молебны. Результаты этого опыта позднее были подтверждены десятками подобных экспериментов. Люди склонны к спонтанному объединению в группы, причем на основании самых случайных критериев, и когда такие группы соприкасаются друг с другом, начинаются трения.

В школе Гарольда никто не набивал носки камнями. Здесь господствовала всеобщая борьба за восхищение. Все ученики неизбежно разбивались на устойчивые компании, и у каждой компании был свой негласный кодекс поведения. Сплетня служила основным средством{130} для распространения информации о том, как должен вести себя член той или иной компании, а также для посрамления нарушителей. Сплетни и слухи – это инструмент, с помощью которого группы устанавливают свои нормы. Того, кто таким способом распространяет информацию об этих нормах, почитают как носителя высшего знания норм. Слушатели получают важные сведения о том, как нельзя себя вести.

Сначала первейшей задачей Гарольда было стать достойным членом компании. Общественная жизнь поглощала почти всю его энергию. Самую большую тревогу вызывала угроза изгнания из компании. Самым мощным испытанием когнитивных способностей стало усвоение ее непостоянных правил.

Если бы ученики проводили все свое время в кафетерии и коридорах школы, то они, вероятно, скоро выгорели бы дотла и совершенно обессилели от такой социальной активности. К счастью, школьное начальство позаботилось и о периодах отдыха, которые назывались уроками и на которых можно было расслабиться и отдохнуть от тягот социальной категоризации. В отличие от школьной администрации ученики верно понимали, что социализация – это самое важное интеллектуальное занятие, для которого, собственно, и предназначена средняя школа.

Мэр

Однажды во время обеденной перемены Гарольд задержался в кафетерии. Школа скоро останется позади, а он хотел запечатлеть в памяти картины школьной жизни. Здесь, в кафетерии, как на ладони была видна первичная структура этой жизни. Ученики приходили и уходили, но политическая география кафетерия оставалась неизменной. С незапамятных времен «простодушные аристократы» – компания, к которой принадлежал Гарольд, – занимала стол в центре обеденного зала. «Отличники» сидели у окна. «Девочки-актрисы» держались ближе к двери, а рядом с ними, в надежде на благосклонность, располагались прыщавые «юные рокеры». «Подражатели хиппи» занимали столы под полкой со спортивными трофеями. «Нормальные дети» сидели под доской объявлений, справа от двух маргинальных групп – «любителей марихуаны» и «тихоокеанских гангстеров», детей азиатского происхождения, которые притворялись, что никогда не делают уроки.

Через «Фейсбук» Гарольд дружил с двумя-тремя представителями каждой компании, ибо его общительность делала его идеальным послом клана «простодушных аристократов» во всех остальных группах. Бóльшую часть обеденной переменки он проводил, расхаживая по кафетерию и обмениваясь приветствиями направо и налево. Когда-то он из любопытства потерся практически в каждой группе. Потом, в начале старших классов, был тесно связан со своей компанией, но затем отошел от нее – во-первых, оттого, что заскучал среди старых друзей, а во-вторых, оттого, что стал вполне самостоятельной личностью и чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы позволить себе общаться с самыми разными людьми.

Было видно, как при переходе от одной группы к другой разительно менялись его походка, жаргон и даже осанка, манера, с которой Гарольд обращался к членам той или иной компании, выполняя положенные социальные ритуалы. Он принял озабоченный и даже слегка тревожный вид, здороваясь с «отличниками», погрязшими в своих факультативах и всегда имевшими отсутствующий вид. Он приобнял за талию предводителя компании «чернокожих учеников» и отпустил какую-то шутку, несколько отдававшую расизмом. Присутствовавшие при этом учителя напряглись, но черный парень нисколько не обиделся на Гарольда. «Новички», которым приходилось есть свой ланч у шкафчиков в раздевалке, с обожанием смотрели на него снизу вверх, и Гарольд был добр и снисходителен к ним. Даже девушки с подведенными глазами, воздвигшие вокруг себя защитную стену желчного презрения, расплывались в широкой улыбке, когда с ними здоровался Гарольд.

«По-настоящему великий человек – это тот, кто позволяет каждому ощутить величие в себе», – писал британский писатель Гилберт Честертон. Там, где появлялся Гарольд, у всех сразу улучшалось настроение. Вот группа подростков, с понурым видом сидящих вокруг стола и обменивавшихся эсэмэсками. Они просияли, когда мимо их стола прошествовал Гарольд. «Привет, мэр!» – шутливо окликнул его один из парней. Такую репутацию он заслужил, регулярно обходя столовую, словно политик, собирающий голоса.

Социальное чутье

Гарольд обладал способностью, мгновенно окинув взглядом комнату, тотчас выявить массу социально значимых деталей. У каждого человека есть свой способ «сканировать» окружающее его море незнакомых лиц. Например, большинство из нас в любой толпе на секунду задержит взгляд на человеке с ярко-рыжими волосами, так как люди от природы склонны печать необычное. Большинство людей считает, что мужчины с большими глазами и пухлыми щеками{131} слабы и склонны к подчинению (возможно, стараясь исправить этот предрассудок, солдат с «детскими» лицами во время Второй мировой и Корейской войн чаще награждали за доблесть, чем их товарищей с грубыми, «брутальными» чертами лица).

Гарольд сразу интуитивно определял, в какой группе употребляют наркотики, а в какой – нет, в какой любят музыку кантри, а в какой на дух ее не переносят. Он мог сразу сказать, сколько парней в год может сменить девушка из той или иной компании, чтобы не прослыть слишком легкодоступной: в этой группе – не больше трех, а в той – вплоть до семи.

Большинство людей автоматически считают{132} чужие компании более однородными, чем свои. Но Гарольд умел видеть группы как бы изнутри. Когда Гарольд оказывался, например, в компании «изгоев», он не думал про себя, что только у него одного здесь есть мозг. Наоборот, он мог точно угадать, кто из этих отстающих лелеет надежду покинуть крут отверженных и влиться в круг «спортсменов» или даже «отличников». Гарольд всегда точно знал, кто и какую роль играет в той или иной группе. Он мгновенно чувствовал, кто здесь лидер, а кто шут, кто в группе взял на себя роль миротворца, задиры, организатора или стороннего наблюдателя.

Так же легко он угадывал роли в девичьих тройках. Как подметил однажды писатель Фрэнк Портман{133}, тройка – это естественное сообщество, воплощающее школьную девичью дружбу. Девочка № 1 – самая горячая штучка в классе, девочка № 2 – ее закадычная подружка, а к девочке № 3, наименее привлекательной из трио, обе относятся покровительственно и со снисходительной любовью. Какое-то время девочки № 1 и 2 даже помогают девочке № 3 подбирать макияж и одежду и пытаются познакомить ее с какими-нибудь завалящими приятелями собственных бойфрендов. Но в конце концов они все яснее демонстрируют своей незадачливой подружке, насколько они круче ее; в них нарастает злоба и желчность, которые постепенно усиливаются до такой степени, что они изгоняют девочку № 3 и заменяют ее новой подружкой. А у брошенных девочек № 3 никогда не хватает классового самосознания для того, чтобы объединиться, общими усилиями одержать верх и сбросить ненавистное иго.

Гарольд обладал завидным социальным чутьем. Тем не менее, когда он, неторопливо пройдя по коридору, входил в класс, в нем незаметно кое-что менялось. В коридоре Гарольд чувствовал себя уверенно. Но он не мог испытывать такую же уверенность в классе, в обществе учебников. Гений социальной адаптации не был гением учебы. Действительно, те части нашего мозга{134}, которые отвечают за социальное общение, не совпадают с областями, отвечающими за предметное мышление, абстракции и прочие факты. Люди, страдающие синдромом Вильямса[36], могут обладать потрясающими социальными навыками, но не способны решать простейшие арифметические задачи. Работы психолога Дэвида ван Роя{135} позволяют предположить, что не более 5% нашей эмоциональной восприимчивости можно объяснить, исходя из общего уровня интеллекта, который можно оценить по шкале IQ.

Сидя в классе в ожидании звонка, Гарольд постепенно терял то чувство власти над миром, каким он обладал в коридоре. Он смотрел на мозговитых ребят за первыми партами и понимал, что он – не один из них. Да, он получал свои твердые четверки, говорил дельные вещи во время обсуждений, но его ответы редко вызывали поощрительную улыбку учителей. Отсюда Гарольд заключил, что он может вполне пристойно учиться, но он не интеллектуал, хотя, если бы его попросили дать определение этого слова, он затруднился бы с точным ответом.

Слишком горяча для учительницы

Гарольд сел на свое место в классе английского языка. По правде говоря, Гарольд был слегка влюблен в учительницу английского, что сильно его смущало, так как она, в принципе, была совершенно не в его вкусе.

Мисс Тейлор терпеть не могла неотесанных парней, еще когда сама училась в школе. Уже подростком мисс Тейлор была художественной, чувствительной натурой. Ее личность сложилась согласно правилу Тома Вулфа – правилу противоположностей в средней школе. Это правило гласит: сообщество школьников распадается на социальные группы, и члены каждой из них отчетливо сознают, личности какого типа могут быть их социальными союзниками, а какие – врагами. Даже взрослая личность – включая ее политические взгляды – навсегда определена противостоянием с ее школьными врагами.

Таким образом, мисс Тейлор навсегда осталась в лагере художественной чувствительности, находящемся в оппозиции к лагерю спортивной напористости. Она была в лагере отстраненных созерцателей, противостоящем лагерю не склонных к лишним рассуждениям людей действия, в лагере тех, кто состязался в эмоциональности, а не в популярности. Это означало, что она строила свою жизнь, полагаясь на свои утонченные и возвышенные чувства, и в то же время это, к несчастью, означало, что если в какой-то день у нее вдруг не случалось бурной эмоциональной драмы, то она принималась изо всех сил ее создавать.

Взрослея, мисс Тейлор прошла фазы увлечения Аланис Мориссетт, Джуэл и Сарой Маклахлан[37]. Она участвовала в маршах протеста и бойкотах, участвовала в пропаганде утилизации отходов. Она вечно бывала в дурном настроении во время таких важных событий, как выпускной бал, чья-нибудь свадьба или вечеринка выпускников на пляже, и это всегда выделяло ее в любой толпе развлекающихся молокососов. Она оставляла удивительно сентиментальные записи в классных альбомах, на нее произвели глубокое впечатление Герман Гессе и Карлос Кастанеда, о которых большинство ее сверстников слыхом не слыхивали. Она была просто вундеркиндом, когда дело шло о чем-то волнительном.

Но постепенно она выросла из этого тесного платья. В колледже она начала курить. Сигарета придавала ей бесстрастный и циничный вид. Несколько лет она отдала кампании «Учи Для Америки»[38]. Именно в этот период она узнала, как выглядит настоящая беда, и стала обращать меньше внимания на собственные неприятности.

Когда Гарольд познакомился с мисс Тейлор, ей было около тридцати и она преподавала английский язык и литературу. В это время она слушала Файст, Яэль Наим и Arcade Fire[39], я читала Дэйва Эггерса и Джонатана Франзена[40]. Она регулярно протирала руки дезинфицирующим лосьоном и пила диетическую кока-колу. Мисс Тейлор носила длинные волосы и никогда не красила, чтобы продемонстрировать, что она пришла не на собеседование и работает не в адвокатской конторе. Она любила шарфики и не использовала сокращения в письмах. Дома она украшала стены поучительными изречениями в рамках, и большинство из них были выдержаны в духе Ричарда Ливингстона[41]: «Многие думают, что нравственное падение происходит от слабости характера; на самом деле был просто выбран неподходящий идеал».

Мисс Тейлор могла бы стать абсолютно обычным человеком, если бы не выбрала стезю преподавателя английского языка и литературы. Но одно дело – однажды прочитать «Над пропастью во ржи», «О мышах и людях» и «Убить пересмешника», и совсем другое – «преподавать» эти книги из урока в урок, изо дня в день, из года в год. Пережить это без повреждений просто невозможно.

Эти книги навсегда пленили мисс Тейлор, проникли в ее душу, и вскоре мисс Тейлор превратилась в своего рода литературную сваху. Она решила, что ее предназначение – читать в душах учеников, угадывать их сокровенные стремления, а потом предложить им какую-нибудь не слишком сложную книгу, которая навсегда изменит их жизнь. Время от времени она ловила кого-нибудь из учеников на перемене, втискивала ему в руку книжку и говорила дрожащим от волнения голосом: «Ты не одинок!»

Большинству из этих ребят никогда и в голову не приходило, что они могут быть одиноки. Но мисс Тейлор – возможно, слишком обобщая уроки собственной жизни, – считала, что под маской любого оптимиста, успешного музыканта или ученого всегда прячется одинокая и отчаявшаяся душа.

Она предлагала книги как спасение. Она считала, что чтение – самый надежный способ избавиться от одиночества и ощутить общность с Теми, Кто Умеет Чувствовать. Вручая после урока книгу очередному ученику, она заговорщически шептала одни и те же слова: «Эта книга спасла мне жизнь». Мисс Тейлор обращала их в церковь Спасенных От Списков Для Внеклассного Чтения. Она напоминала им, что когда жизнь становится слишком тяжелой, а страдания кажутся невыносимыми, всегда можно опереться на плечо Холдена Колфилда.

Совершив это, она торжествовала. Глаза ее начинали блестеть. Сердце ее таяло от счастья. Мисс Тейлор пребывала в таком сладостном состоянии, что одного взгляда на нее было бы, наверное, достаточно, чтобы заболеть сахарным диабетом. Но у мисс Тейлор было одно неоспоримое достоинство. Она была великим учителем. Ее эмоциональная горячность – вся, без остатка – была направлена на то, чтобы достучаться до подростков, и в этом не было ни тени лжи или умолчаний. Та самая сентиментальность, которая делала ее с трудом выносимой во взрослой компании, превратила ее в суперзвезду школы.

Ее метод

Мисс Тейлор была одним из тех немногих учителей, которые понимают, что современная школа построена на ложном взгляде на природу человека. Школа исходит из того, что душа ученика – это пустой сосуд, который предстоит заполнить информацией.

Она ни на минуту не забывала о том, что люди устроены гораздо более странно и сложно, чем мы можем себе представить. Она старалась учить подростков так, чтобы их мозг испытывал потрясения, словно переживая свое второе младенчество.

С началом полового созревания люди вступают в период беспощадного уничтожения лишних синапсов. В результате такого потрясения умственные способности подростков развиваются не по прямой линии. В некоторых исследованиях было показано, что 14-летние подростки ориентируются в эмоциональном состоянии{136} окружающих хуже, чем девятилетние дети. Требуются несколько лет роста и последующей стабилизации, чтобы подросток вернулся к себе прежнему.

Играет свою роль, конечно, и бурный гормональный всплеск{137}. Гипофиз девочек внезапно просыпается и начинает бесноваться. Как в самом раннем детстве, мощная волна эстрогенов захлестывает мозг. Этот потоп стимулирует способность к мышлению и эмоциональную чувствительность. Некоторые подростки начинают бурно реагировать на яркий свет и непроглядную темноту. Настроение и восприятие могут меняться каждую минуту, повинуясь выбросам гормонов.

В течение первых двух недель менструального цикла юная девушка-подросток под влиянием избытка эстрогена в крови проявляет повышенную способность к быстрому и ясному мышлению, становится живой и активной. Во второй половине цикла в игру вступает прогестерон и гасит мозговую активность. Вы можете сказать вашей дочери, что ее джинсы с заниженной талией слишком низко сидят на бедрах, и в какой-то день она не обратит на ваши слова ни малейшего внимания, пишет Луэнн Брайзендайн:

Но скажите ей то же самое в неудачный день{138} цикла, и она решит, что вы попросту обозвали ее шлюхой или считаете, что она слишком жирная, чтобы носить такие джинсы. Даже если у вас и в мыслях не было ничего подобного, она поймет вас именно так.

В результате разницы в гормональном профиле мальчики и девочки в пубертатном периоде начинают по-разному реагировать на стресс. Девочки больше реагируют на стресс, связанный с межличностными отношениями, а мальчики, в крови которых в десять раз больше тестостерона, очень болезненно реагируют, когда думают, что подвергается сомнению их статус. Но и те и другие сходят с ума в самые неподходящие моменты. А в другие моменты вдруг могут стать поразительно неуклюжими и инертными. Мисс Тейлор часто недоумевала, почему ее ученики, как правило, неспособны естественно улыбаться перед объективами фотоаппаратов. Но все объясняется просто: их мучит невероятное смущение, вот они и улыбаются так натянуто, словно нестерпимо хотят в туалет.

Мисс Тейлор была почти уверена в том, что, пока она рассказывает ученикам об английской литературе, мальчики в классе думают только о мастурбации, а все девочки втайне чувствуют себя одинокими и никому не нужными.

Мисс Тейлор часто окидывала взглядом ряды лиц подростков в классе. Ей приходилось всякий раз напоминать себе, что вид этих безмятежных и скучающих физиономий обманчив. В головах этих ребят творится невероятная сумятица. Когда она что-то им рассказывает, их юношеские мозги просто не в состоянии усвоить информацию, с которой легко справились бы взрослые люди. Как пишет Джон Медина{139}, происходящее в мозгу подростка можно уподобить «блендеру, включенному при снятой крышке. Информация крошится на мелкие куски и разлетается по всем закоулкам мозга».

Мисс Тейлор понимает, что не стоит преувеличивать упорядоченность подросткового мышления. Самое большее, на что можно надеяться, – это на то, что старая, прочно засевшая в мозгах информация рано или поздно соединится с новой информацией, которую она пытается вбить в эти строптивые головы. В самом начале своей учительской карьеры мисс Тейлор прочитала книгу «Рыба есть рыба»{140}. Это книжка о рыбке, которая подружилась с лягушкой. Рыба просит новую подругу описать жизнь на суше. Лягушка пытается это сделать, но рыба все равно не понимает, что ей говорят. Людей рыба представляет рыбами, ходящими на хвостовых плавниках. Птиц она представляет в виде рыб с крыльями, а коров – как рыб с выменем. Приблизительно так же думали ученики мисс Тейлор. В головах у них были прочно встроенные в мозг шаблоны, под которые они подгоняли все, что она им рассказывала.

Но не думайте, что способ мышления, который тот или иной молодой человек использует сегодня, останется таким же и завтра. Раньше ученые считали, что разные люди предпочитают разные способы обучения – у одних лучше развито правое полушарие мозга, у других левое; одни хорошо запоминают прочитанное, другие лучше усваивают информацию на слух. Но эта теория не нашла убедительного подтверждения, скорее всего, предпочтительными могут становиться различные способы усвоения – в зависимости от контекста, от того, что именно предстоит усвоить.

Конечно, мисс Тейлор очень хотелось впихнуть в головы своих учеников хоть какую-то информацию, чтобы они смогли сдать экзамены. Однако проходила пара недель{141}, и ученики благополучно забывали 90% того, что она им рассказывала. Главное отличие настоящего учителя – то, что он не только сообщает факты, но и делает нечто более важное. Учитель должен сформировать мировосприятие учеников, помочь им усвоить внутреннюю логику преподаваемого предмета. Учителя, который делает это, ученики запоминают на всю жизнь.

Мисс Тейлор не столько давала им информацию{142}, сколько обучала их навыкам мышления, подобно тому как мастер учит подмастерье. Многое усваивается подсознательно в результате имитации и подражания. Мисс Тейлор рассуждала вслух, обсуждая какую-либо проблему, и надеялась, что ученики следуют за ходом ее мыслей.

Она вынуждала их делать ошибки. Неприятное чувство от собственного недомыслия и усилия, потраченные на исправление ошибки, создают эмоциональное впечатление, которое буквально выжигается в мозге.

Мисс Тейлор изо всех сил старалась заставить учеников чаще советоваться с их подсознанием. Совершенствовать ум, считала она, не значит возводить стену, скорее, это процесс поиска и открытия идей, которые уже дремлют в подсознании. Она хотела, чтобы ученики примеряли разные интеллектуальные костюмы и выбирали самые подходящие.

Мисс Тейлор заставляла учеников работать. При всей своей сентиментальности она ни на йоту не верила в концепцию, согласно которой школьники в процессе учебы должны следовать исключительно своей природной любознательности. Она нагружала их домашними заданиями, которые они не хотели выполнять. Она часто устраивала контрольные работы, интуитивно чувствуя, что повторение материала перед контрольной работой способствует стабилизации нейронных сетей. Она подгоняла, понукала и заставляла. Она словно хотела, чтобы ее ненавидели.

Мисс Тейлор изо всех сил старалась превратить образование в самообразование. Она очень хотела, чтобы ее ученики научились получать эмоциональное и чувственное удовольствие от открытий – тот род удовольствия, когда после тяжких трудов и мучений в мозгу вдруг словно что-то щелкает и все становится ясно. Мисс Тейлор от души надеялась, что ее ученики полюбят этот процесс. Благодаря ей они до конца их дней будут собственными учителями. Эта грандиозная мечта была тем источником, откуда мисс Тейлор черпала силы.

Охота

В первые недели мисс Тейлор казалась Гарольду нелепой и смешной, но потом он влюбился в нее и запомнил на всю оставшуюся жизнь. Решающий момент в их отношениях наступил, когда Гарольд как-то раз шел из спортзала в столовую. Мисс Тейлор подстерегла его в коридоре. Почти незаметная на фоне серых шкафчиков раздевалки, она следила за своей неторопливо приближающейся жертвой. Несколько секунд она с профессиональным спокойствием и терпением выжидала, а когда толпа учеников поредела и Гарольд остался один, совершенно беззащитный, она нанесла удар. Без всякого предупреждения она втиснула ему в руку тоненькую книжечку. «Это сделает тебя великим!» – воскликнула она с чувством, и в следующую секунду ее уже не было рядом. Гарольд машинально взглянул на обложку: потрепанная книжка под названием «Греческий путь»{143}. Автор – какая-то тетка по имени Эдит Гамильтон[42].

Гарольд навсегда запомнит этот миг. Потом, много лет спустя, став взрослым, Гарольд узнал, что у серьезных историков эта книжка пользовалась спорной репутацией, но тогда, в средней школе, она открыла Гарольду новый, неведомый доселе мир. Этот мир показался ему чужим и одновременно страшно знакомым. Классическая Греция оказалась миром сражений, соперничества, товарищества и славы. В отличие от собственного мира Гарольда, в греческом мире превыше всех добродетелей ценили мужество, в этом мире ярость воина могла двигать вперед историю, в этом мире жили яркие и смелые люди. В окружении Гарольда было мало образцов мужественности, и классическая Греция дала ему нужный язык и набор правил.

Книга Эдит Гамильтон заставила его испытать неведомое ему до сих пор чувство причастности к чему-то древнему и глубинному. Гамильтон цитировала из Эсхила:

Через муки, через боль

Зевс ведет людей к уму,

К разумению ведет.

Неотступно память о страданье

По ночам, во сне, щемит сердца,

Поневоле мудрости уча[43].

Гарольд не совсем понял, что все это значит, но осознал весомость и важность прочитанного.

За книгой Гамильтон последовали другие, он находил их сам и читал, чтобы снова испытать чувство причастности к таинствам давно минувших веков. Он довольно прилежно учился, поскольку стремился поступить в престижный колледж, о котором было бы не стыдно упомянуть на вечеринках. Но о Древней Греции он стал читать, повинуясь романтическим побуждениям, желая открыть для себя что-то истинное и важное. Он читал, потому что испытывал потребность в этом. Он начал читать и другие популярные книги по истории. Он смотрел фильмы о Древней Греции (по большей части плохие) – «Триста спартанцев» и «Трою». В старших классах он погрузился в чтение Гомера, Софокла и Геродота.

Мисс Тейлор с неослабным вниманием следила за его метаморфозами, и однажды они встретились на большой перемене, чтобы наметить дальнейшие планы на будущее.

Все началось при свете обычных люминесцентных ламп, в обычной классной комнате. Гарольд и мисс Тейлор уселись за парты, за которые они едва смогли втиснуться. Гарольд решил – не без влияния мисс Тейлор – выбрать темой своего выпускного исследования малоизвестные стороны жизни древних греков. Мисс Тейлор вызвалась быть его советчицей и наставницей. Гарольд сидел и внимательно слушал взволнованную речь учительницы об их будущем проекте. Ее энтузиазм оказался заразительным. Для Гарольда это было неизъяснимым удовольствием – один на один беседовать с учительницей.

Проведенные исследования показали, что самой успешной формой обучения, при которой материал усваивается с максимальной быстротой, являются индивидуальные занятия. Самый медленный способ – это использование аудио- и видеозаписей. Кроме того, у Гарольда кружилась голова от близости взрослой симпатичной женщины, с жаром говорившей о загадках истории, вызывавших у Гарольда жгучий интерес.

Мисс Тейлор, со своей стороны, считала Гарольда спортивным парнем, склонным к идеализму, пользующимся авторитетом у одноклассников. Это мнение сформировалось у нее в ходе обсуждений учебного материала в классе. В мальчике она почувствовала любовь к возвышенным идеалам, желание приобщиться к чему-то великому, выходящему за рамки обыденной жизни. Мисс Тейлор дала Гарольду книгу Гамильтон, потому что древние греки часто внушают мальчикам представление о величии, воодушевляют их. Она предложила Гарольду написать выпускную работу о связи классических греческих идеалов с жизнью современной школы. Мисс Тейлор твердо верила в идею о том, что творчество зарождается в тот момент, когда в голове одного человека сталкиваются две совершенно разные области, две проникающие друг в друга галактики. Она верила также и в то, что у каждого человека должно быть два пути, два взгляда на мир, и каждый из этих взглядов будет делать другой взгляд острее. Она и сама днем была учительницей, а по ночам сочиняла песни – и пусть поэтом она была не таким хорошим, как учителем, это было для нее не менее важно.

Первый шаг

Первым шагом Гарольда стало накопление необходимых знаний. Мисс Тейлор посоветовала ему продолжить чтение книг о Древней Греции и в следующий раз показать ей список из пяти прочитанных им книг. Она не хотела сама составлять этот список, она хотела, чтобы Гарольд самостоятельно нашел книги, как находят их взрослые люди, когда заинтересуются каким-то предметом, – через «Амазон» или в обычных книжных магазинах, читая рецензии или случайно. Она хотела, чтобы Гарольд черпал информацию из книг разных авторов и чтобы в его подсознании все эти сведения активно переплетались между собой.

Разыскания Гарольда были пока не особенно умелыми, но на этой стадии это было не так уж важно. Бенджамин Блум обнаружил{144}, что обучение не должно сразу приводить к блистательным результатам:

Эффект первой фазы обучения должен заключаться в том, чтобы захватить обучающегося, вовлечь его в поиск, поймать на крючок, заставить его искать новую, более подробную информацию, сделать поиск информации жизненно важной потребностью.

Гарольд был любознателен, и поиски сведений доставляли ему удовольствие. Он погрузился в жизнь древних греков, овладел базовыми знаниями о быте афинян и спартанцев, о том, как они сражались, как мыслили. Это знание фактов стало тем надежным фундаментом, на котором строилось все последующее обучение.

Человеческое знание не похоже на совокупность данных, хранящихся в памяти компьютера. Способность компьютера к запоминанию данных не улучшается по мере накопления информации. Человеческое познание, напротив, ненасытно и полно жизни. Чем лучше человек знает предмет, тем быстрее и лучше он запоминает новые данные, новую информацию по этой теме.

В одном эксперименте третьеклассников и студентов колледжа попросили запомнить список героев мультфильмов, Третьеклассники справились с заданием лучше студентов, так как были лучше знакомы с материалом. В другом эксперименте группу детей в возрасте от восьми до двенадцати лет, которые в школе считались тугодумами, и группу взрослых со средним интеллектом попросили запомнить имена поп-звезд. И снова маленькие «тугодумы» обошли взрослых{145}. Имеющееся знание улучшало качество запоминания.

Мисс Тейлор помогала Гарольду заложить фундамент знания. Он стал читать о греках все, что попадало ему в руки. Он читал везде – дома, в автобусе, после обеда. Это заметно продвинуло дело. Многие люди считают, что для того, чтобы внимательно что-то прочитать, надо сесть за стол и погрузиться в чтение. Однако проведенные на эту тему исследования показывают, что прочитанное усваивается лучше, если человек читает в самых разных условиях. Разнообразие условий стимулирует ум и способствует образованию более плотной сети синаптических связей в памяти.

Через несколько недель он пришел к мисс Тейлор со списком из пяти прочитанных им книг – это были две популярные книжки о сражениях при Марафоне и при Фермопилах, биография Перикла, современный перевод «Одиссеи» и книга, в которой сравнивались Афины и Спарта. Эти книги пополнили представления Гарольда о жизни, ценностях и мире Древней Греции.

Второй шаг

Во время второй встречи мисс Тейлор похвалила Гарольда за упорный труд. Исследовательница Кэрол Двек{146} обнаружила, что человек, которого похвалили за работу, возвышается в собственных глазах, так как начинает считать себя трудолюбивым и упорным. Ученик с таким настроем готов взяться за самые трудные задания и не боится делать ошибки, так как считает их разбор и исправление важной частью усвоения материала. Если же вы хвалите ученика не за работу, а за ум, то у ребенка создается впечатление, что он чего-то достиг лишь благодаря своим природным, врожденным качествам. Ученики с таким настроем хотят и дальше выглядеть умными. Они неохотно берутся за трудные задачи, так как боятся сделать ошибку и прослыть глупыми.

Потом мисс Тейлор попросила Гарольда снова бегло просмотреть все, что он прочитал о древних греках, начиная с книги Гамильтон, которая стала его первым путеводителем по Древней Греции. Мисс Гамильтон хотела, чтобы знание стало автоматическим. Устройство человеческого мозга позволяет ему превращать осознанные знания в неосознанные. Когда вы в первый раз управляете автомобилем, вам приходится осознавать каждое ваше движение. Но через несколько месяцев или лет управление становится почти полностью автоматическим. Обучение заключается в том, что берется какая-то вещь, чуждая и неестественная для природы человека, такая, например, как чтение или алгебра, и постепенно усваивается так глубоко, что это знание становится автоматическим. Этот автоматизм позволяет сознательному разуму начать работать над чем-то новым. Альфред Норт Уайтхед[44] видел здесь принцип всякого прогресса{147}: «Цивилизация развивается по мере увеличения числа операций, которые мы выполняем не задумываясь».

Автоматизм достигается путем повторения. Первое знакомство Гарольда с книгами о Греции ввело его в предмет, но когда он совершил это путешествие во второй, третий и четвертый раз, в нем укоренились более глубокие знания. Мисс Тейлор сто раз повторяла своим ученикам, что лучше учить предмет понемногу, в течение пяти вечеров подряд, чем пытаться затвердить его за одну бессонную ночь перед экзаменом (независимо от того, насколько часто мисс Тейлор это повторяла, как раз это знание ее ученики так и не смогли довести до автоматизма).

Мисс Тейлор хотела, чтобы Гарольд выработал для себя наилучший ритм обучения. Маленький ребенок, играя в детской, инстинктивно понимает, как исследовать окружающий его мир. Он начинает играть с мамой, а потом самостоятельно отправляется на поиски новых игрушек. Потом ребенок возвращается к маме, чтобы убедиться в том, что ситуация по-прежнему безопасна, после чего опять возобновляет самостоятельные поиски. Этот цикл повторяется множество раз.

Тот же принцип лежит в основе обучения в средней и высшей школе. Ричард Огл, автор книги «Умный мир», назвал его принципом «постижения и возвращения»{148}. Ученик начинает с базовых знаний в некоторой области, а потом двигается дальше и познает что-то новое. Потом возвращается назад и включает новое знание в прежнее, добавляет его к тому, что ему уже известно. Потом снова следует вылазка за новым знанием, за которой следует новое возвращение, и так далее – вперед-назад, вперед-назад, снова и снова. Огл предупреждает, что слишком частое возвращение может привести к бессмысленному бегу по порочному кругу. Но если обучающийся пренебрегает возвращениями и все время ищет что-то новое, то он теряет уже приобретенные знания и обучение становится бесплодным. Таким образом, мисс Тейлор хотела, чтобы Гарольд выбрал верный ритм вылазок и возвращений.

Гарольд громко застонал, когда мисс Тейлор предложила ему заново перечитать уже знакомые ему книги. Он думал, что это будет невероятно скучно – снова читать то, что он уже знает. Он был поражен, обнаружив, что читает эти книги словно впервые. Казалось, это были совершенно другие книги. Теперь он обнаруживал в них совершенно новые мысли и аргументы. Ранее подчеркнутые им предложения казались теперь малозначительными, а то, что он пролистал при первом чтении, было, как выяснилось, очень важным. Комментарии, которые он делал для себя, представлялись теперь упрощенными и поверхностными. Или он стал другим, или книги.

Конечно, дело было в том, что он уже много прочитал по этой теме, и усвоенные знания подсознательно по-новому выстроились в его мозге. Благодаря многочисленным внутренним связям теперь важными казались новые аспекты, а старые выглядели плоскими и тривиальными. Теперь Гарольд по-иному владел знанием, по-другому смотрел на него. Он начал становиться компетентным.

Конечно, Гарольд не стал пока специалистом по Древней Греции и даже не был готов к вступительным экзаменам в Оксфорд. Но он перестал быть новичком, он сменил белый пояс на желтый. Он понял, что обучение – процесс нелинейный. По ходу обучения случаются прорывы, в результате которых начинаешь по-другому видеть и понимать предмет.

Самый простой способ понять, что представляет собой процесс обучения, – это присмотреться к опыту шахматных гроссмейстеров. В одном исследовании опытным шахматистам и любителям предъявляли доски с расставленными на них фигурами. На каждой доске было 20-25 фигур, расставленных как в настоящей игре. Испытуемые рассматривали доски по 5-10 секунд. Через некоторое время их просили вспомнить позиции на шахматных досках. Гроссмейстеры помнили положение каждой фигуры{149}, а средние игроки могли припомнить лишь положение 4-5 фигур.

Дело здесь не в том, что гроссмейстер намного умнее любителя. Как это ни странно, высокий IQ отнюдь не гарантирует{150} больших успехов в шахматной игре. Не соответствует действительности и расхожее мнение о том, что гроссмейстеры обладают феноменальной памятью. Если то же самое испытание повторить{151}, расставив фигуры хаотически, как никогда не бывает в ходе настоящей игры, то гроссмейстеры запомнят их расположение не лучше средних любителей.

Все дело в том, что после многих лет обучения и практики гроссмейстеры приобретают иной взгляд на шахматную доску и расположенные на ней фигуры. Там, где неопытный любитель видит лишь набор клеток и фигур, гроссмейстер видит позицию, осмысленную структуру. Образно говоря, он видит не беспорядочную совокупность букв на странице, а слова, абзацы и связный сюжет. Запомнить историю легче, чем бессмысленный набор букв. Опыт заключается в умении быстро выявлять осмысленные связи, превращать отрывочные кусочки информации в упорядоченные сети связанных между собой более крупных фрагментов информации. Обучение, таким образом, не ограничивается накоплением фактов. Обучение – это выработка умения понимать связи между кусками информации.

Каждая сфера человеческой деятельности имеет свою особую структуру, свою схему соединения больших идей, свои организационные принципы и повторяющиеся паттерны – короче говоря, свою уникальную парадигму. Специалист в той или иной сфере – этот тот, кто впитал в себя эту структуру и свободно в ней ориентируется. Экономисты мыслят как экономисты. Адвокаты мыслят как адвокаты. В начале обучения будущий специалист решает, в какую профессию ему погрузиться, но потом эта профессия погружается в него самого. Кость черепной коробки, этот мнимый барьер между изучающим и изучаемым, фигурально выражаясь, постепенно растворяется и исчезает.

В результате специалист не думает о предмете больше и больше. Напротив, он думает о нем все меньше и меньше; ему не надо просчитывать возможные результаты всего диапазона возможностей. Поскольку он уже овладел всей структурой предмета, он интуитивно может представить себе весь процесс целиком.

Третий шаг

Третьим шагом мисс Тейлор стало ее решение помочь Гарольду извлечь его подспудное знание о греческой жизни на поверхность. После того как Гарольд прочитал, а затем перечитал книги, она попросила его завести дневник. В этом дневнике Гарольд должен был записывать свои мысли о жизни греков, а также мысли о жизни в школе. Мисс Тейлор сказала Гарольду, что он не должен ограничивать свои мысли, втискивать их в какие-то рамки. Пусть мысли свободно всплывают из подсознания, и не стоит беспокоиться о потраченном на их записывание времени или о том, удачны они или не очень.

Главное правило, в справедливости которого мисс Тейлор была твердо убеждена, заключалось в том, что курсовая работа, прежде чем ученик примется за ее написание, уже должна на 75% сложиться в его голове. Написанию работы должен предшествовать длительный период вынашивания, во время которого ученик неоднократно просматривает материал – под разными углами зрения и с разным настроением. Ученик должен дать своему разуму время, чтобы сложить фрагменты знаний воедино. При этом он должен успевать думать и о других вещах, позволяя возникать внезапным озарениям. Мозг не нужно сознательным усилием принуждать к этой работе. Мозг – это предвосхищающая машина, которая автоматически пытается упорядочить имеющиеся данные. Телефон передает лишь одну десятую{152} тоновых характеристик человеческого голоса, и тем не менее любой ребенок по звукам, раздающимся из трубки, может домыслить образ человека на другом конце линии. Именно такую работу мозг выполняет легко и качественно.

Мисс Тейлор попросила Гарольда вести дневник для того, чтобы он смог без труда извлечь из подсознания покоящиеся там сведения. Она хотела, чтобы он прекратил грезить и конвертировал свои интуитивные догадки в осмысленную речь. Мисс Тейлор твердо верила в афоризм Джоны Лерера: «Ты знаешь больше того, что знаешь»{153}. Она хотела дать Гарольду упражнение, которое позволило бы ему оценить проблему, рассмотреть ее с разных сторон, пусть, на первый взгляд, бессистемно и без всякой пользы – мисс Тейлор знала, что ум наиболее продуктивен тогда, когда он беззаботен.

Гарольд хранил этот дневник до самой смерти, хотя всегда подавлял искушение сжечь его, ибо не хотел, чтобы потомки случайно прочли эти измышления напыщенного юнца. Обычно он сначала записывал в центре страницы какое-то слово, а потом располагал вокруг него мысли, приходившие ему в голову по поводу этого слова. Иногда записанная на краю листа фраза становилась центром, вокруг которого возникало новое созвездие мыслей.

Он много писал о страстях греческих героев. Он сравнивал гнев Ахилла с собственным гневом, который возникал в разных ситуациях, и оказывалось, что у него самого даже чуть-чуть более героический характер, чем у древнегреческого полубога. Гарольд много писал о мужестве и даже выписал пассаж об Эсхиле из книги Эдит Гамильтон: «Для него жизнь была приключением, приключением поистине опасным, но люди не рождены для жизни в уютных гаванях».

Писал Гарольд и о гордости, цитируя уже самого Эсхила:

Карает за гордыню карой грозною

Судья крутого нрава, беспощадный Зевс[45].

Гарольд становился героем написанных им историй; он стал более чутким и зорким, чем его одноклассники. Но самое главное и самое лучшее заключалось в том, что отрывки из речей великих греков внушали ему ощущение глубинной связи с давно минувшими временами, с давно умершими мужчинами и женщинами. «Я делаю так, что славные деяния становятся приятны детям», – хвалился один спартанский учитель, и это общение с высоким совершенством воодушевляло Гарольда. Однажды вечером он ощутил нечто вроде экстаза историка, когда читал «Надгробную речь» Перикла и делал выписки в свой дневник.

Гарольд начал разделять представления греков о достоинстве, ценности и смысле жизни. Он начал – особенно в конце дневника – выносить суждения и устанавливать связи. В одном месте он писал о различиях между воинственным Ахиллом и хитроумным Одиссеем. Гарольд начал также подмечать черты, отличавшие его от древних греков. В некоторых записях сквозит откровенная антипатия. Греки были хороши в соревновательной доблести – например, в поиске славы, но были далеко не так сильны и привлекательны, когда речь шла о добродетели сострадания – им и в голову не приходило протянуть руку помощи тому, кто оказался в беде или трудном положении. У них начисто отсутствовало чувство милосердия, они не ведали христианской любви – любви даже к тому, кто ее совершенно не заслуживает.

Спустя несколько недель мисс Тейлор попросила Гарольда дать ей почитать его дневник. Гарольд согласился очень неохотно, так как в дневнике было много личного. Учителю-мужчине он никогда не позволил бы увидеть, как он чувствителен, но мисс Тейлор он доверял и разрешил ей взять дневник домой.

Она была поражена его содержанием – почти шизофреническим. Иногда Гарольд подражал напыщенному стилю Гиббона[46], иногда лепетал, как сущее дитя. Иногда он выражался цинично, иногда – книжно, иногда – наукообразно, Роберт Орнштейн писал:

Наш ум движется по кругу{154}. Он движется от условия к условию, от волнения к спокойствию, от счастья к озабоченности. Проходя разные состояния, он выбирает из имеющихся в его распоряжении инструментов подходящие для каждой ситуации.

Было такое впечатление, что Гарольд распался на дюжину разных личностей, каждая из которых оставила в дневнике свой след. Мисс Тейлор не знала, какого именно из Гарольдов она обнаружит, перевернув страницу. Педагогический колледж не подготовил ее к тому, что личность ученика может быть так многогранна. «Как можно учить класс, полный Сибилл[47], – думала мисс Тейлор, – которые распадаются на части и вновь воссоединяются прямо у тебя на глазах?» Тем не менее дневник приятно ее взволновал. Такое случается лишь раз в несколько лет – ученик принял ее предложение и так далеко продвинулся.

Четвертый шаг

Прошло еще несколько недель. Мисс Тейлор решила, что Гарольд созрел для четвертого, последнего этапа своей работы. Даже лучшим ученикам требуется время, чтобы их мозг закодировал и сохранил информацию, прежде чем они смогут приступить к написанию работы. Гарольд потратил уже несколько месяцев на кодирование, повторение и новое кодирование все больших массивов усвоенной информации. Настало время сделать вывод и обосновать его.

В начале дневника Гарольд нарисовал картинку «Перикл на выпускном вечере». На ней был изображен человек в хламиде, окруженный юношами и девушками в смокингах и длинных платьях. Мисс Тейлор предложила, чтобы он использовал этот рисунок в качестве названия сочинения. Она обратила внимание на то, что в дневнике Гарольда записи о греках чередуются с записями о школьной жизни. Но творчество именно в том и заключается, чтобы соединить в сети знаний несоединимые, казалось бы, вещи. Мисс Тейлор хотелось, чтобы Гарольд соединил свои мысли о Греции с размышлениями о самом себе.

Гарольд сидел дома, разложив книги и свои записи на полу и на кровати. Как превратить все это в сочинение объемом 12 страниц? Не без некоторого смущения он прочитал несколько своих ранних дневниковых записей. Потом заглянул в книги. Тема не складывалась. Он перебросился парой эсэмэсок с друзьями, разложил пасьянс на компьютере. Немного подумал. Залез в «Фейсбук». Вылез, снова перелистал несколько книжек. Он то и дело прерывался и начинал все сначала. Человек, прерывающийся во время выполнения задания{155}, выполняет его вдвое медленнее и делает вдвое больше ошибок. Мозг не умеет решать несколько задач одновременно. Задачи должны быть выстроены в логический последовательный ряд; граница одной сети должна плавно возбуждать соседнюю сеть и так далее.

Проблема заключалась в том, что Гарольд не владел в совершенстве собственными данными. Они владели им. Он перескакивал с одного факта на другой, не имея надежной ремы для их организации в единое целое. В этот момент Гарольд был как бы уменьшенной копией Соломона Шерешевского, русского журналиста, родившегося в 1886 году и обладавшего феноменальной памятью. В одном из экспериментов исследователи показали Шерешевскому{156} сложнейшую формулу, состоявшую из 30 букв и цифр. Потом листок с формулой положили в коробку и запечатали на 15 лет. По Прошествии этого срока ящик вскрыли, достали листок с формулой, и Шерешевский по памяти, не глядя на бумажку, точно воспроизвел формулу.

Однако Шерешевский превосходно запоминал факты, но не умел сортировать и упорядочивать их. Он жил в причудливом хаосе фактов, но не мог сложить их в систему. Со временем это нарушение прогрессировало, и он потерял способность понимать метафоры, сравнения, стихотворения и даже обычные сложносочиненные предложения.

В мягкой форме Гарольд страдал тем же недугом и находился в приблизительно таком же тупике. У него была определенная парадигма, в которую он укладывал мысли о школе. Была у него и другая парадигма, которой он пользовался, когда думал о греках. Но две эти парадигмы не желали сочетаться друг с другом. Сочинению не хватало основной идеи. Будучи нормальным 17-летним парнем, Гарольд отложил решение трудной задачи на завтра.

На следующий вечер он отключил телефон и вышел из браузера, решив сосредоточиться, не отвлекаться на мельтешение ненужной информации в Интернете и что-то сделать уже наконец с сочинением.

Вместо того чтобы снова просматривать свои записи, он перечитал «Надгробную речь» Перикла, пересказанную в «Истории Пелопонесской войны»[48]. Ценность чтения классических авторов заключается в том, что они оживляют и возбуждают ум. Из всего, что Гарольд читал в своей жизни, эта речь в наибольшей степени воспламеняла его воображение. В одном абзаце, например, Перикл прославляет и возвеличивает афинскую культуру:

Мы любим красоту, состоящую в простоте, и мудрость без изнеженности; мы пользуемся богатством как удобным средством для деятельности, а не для хвастовства на словах, и сознаваться в бедности у нас не постыдно, напротив, гораздо позорнее не выбиваться из нее трудом[49].

Эта речь всегда трогала Гарольда и возвышала его дух. Его восхищало даже не столько содержание, сколько ритмика речи, ее героическая тональность. Он задумался о героизме, о мужчинах и женщинах, доблестью своей стяжавших бессмертную славу, посвятивших жизнь служению своему народу. Перикл прославлял храбрейших и призывал подражать им.

Гарольд стал думать о различиях в характерах греческих героев, о которых он читал: Ахилл – свирепый воин; Одиссей – мудрый вождь, больше всего на свете желающий вернуться к жене и сыну; спартанский царь Леонид, пожертвовавший жизнью у Фермопил; афинский стратег Фемистокл, спасший свой город военной хитростью; философ Сократ, отдавший жизнь за истину; Перикл – благородный муж и великий государственный деятель.

Следующие несколько часов Гарольд напряженно размышлял о разных оттенках величия. Интуитивно он чувствовал, что ключ к началу сочинения – в сравнении стилей героизма; главное – нащупать нить, которая их связывает. Подсознание подсказывало Гарольду, что он на верном пути. Это было то же чувство, которое испытываешь, когда нужное слово буквально вертится на языке.

В первый раз с тех пор, как он приступил к сочинению, его внимание было действительно приковано исключительно к задаче, которую надо было решить здесь и сейчас. Он снова заглянул в книги и дневниковые записи, чтобы найти там примеры разных типов героизма. Гарольд был охвачен чувством, которое Стивен Джонсон называет «медленным предчувствием». У мальчика было смутное, труднообъяснимое чувство, что он движется в верном направлении, но потребуется еще много подходов, пока мысль окончательно не оформится в нужные слова.

Мы всегда окружены источниками ненужной информации, посягающей на наше внимание. Но в том возбужденном состоянии, в каком сейчас находился Гарольд, он мог думать только о греческих идеях героизма. Музыка, которая в иных ситуациях могла бы его отвлечь, просто перестала доходить до его сознания. Звуки и цвета исчезли. Ученые называют это состояние «подготовительной фазой». Когда мозг занят интенсивными поисками решения задачи, все другие области – в том числе визуальная и слуховая кора – погружаются во мрак.

В течение следующих двух часов Гарольд изо всех сил старался найти слова, чтобы написать о героизме – в Греции и в современном мире. Поле поиска сузилось, но он все еще блуждал в поисках нужных доводов и доказательств. Он снова перелистал книги и дневник, посмотреть, нет ли там нужных аргументов.

Это была тяжелая, изнурительная работа – все равно что ломиться сразу в несколько дверей, надеясь на то, что хоть одна из них окажется открытой. Но ни одна мысль из теснившихся у него в голове не подходила для того, чтобы связать воедино факты и рассуждения. Он начал делать на бумаге торопливые пометки. Потом он обратил внимание на лежавший рядом лист бумаги и понял, что уже было набрел на эту идею несколько часов назад, но успел забыть о ней. Чтобы справиться с недостаточностью кратковременной памяти, он начал складывать в аккуратные стопки свои дневниковые записи и пометки, надеясь, что это упорядочение записей позволит ему случайно натолкнуться на удачную связующую мысль. Записи о мужестве он сложил в одну стопку, а записи о мудрости – в другую. Но потом ему показалось, что отбор в эти стопки был слишком произвольным. Воображение начало отказывать. Иногда Гарольду чудилось, что до успеха осталось всего ничего – протяни руку и схватишь. Он следовал за едва заметными намеками, повинуясь тихим сигналам подсознания. Но общей концепции все равно не было, она не складывалась, ускользала от Гарольда. Отклика не было. Страшно уставший Гарольд убедился, что находится в тупике.

Он решил, что на сегодня хватит, и отправился спать. Это было самое умное, что он мог сделать. Среди ученых существуют определенные разногласия относительно функций сна, но многие исследователи считают, что во время сна в мозге происходит консолидация памяти, упорядочение знаний, усвоенных накануне, а также стабилизируются изменения, происшедшие в мозге за время попыток решить трудную задачу. Немецкий ученый Ян Борн{157} предъявил группе испытуемых ряд математических задач и предложил сформулировать правила их решения. Люди, спавшие в промежутках между поисками решения не меньше восьми часов, имели вдвое больше шансов решить поставленную задачу, чем люди, работавшие непрерывно. Исследования, проведенные Робертом Сикголдом{158}, показывают, что у выспавшегося человека память улучшается по меньшей мере на 15%.

Проснувшись, Гарольд продолжал лежать в кровати, глядя на блеск солнечных лучей в листве деревьев за окном. Мысли его блуждали. Он думал о вчерашнем дне, о незадавшемся сочинении, о друзьях и о массе разных случайных вещей. В такие ранние утренние часы{159} у людей особенно активно работает правое полушарие головного мозга. Это означало, что мысли его блуждали где-то в эмпиреях, ни на чем особо не задерживаясь. Мышление было хаотичным и случайным. И тут кое-что случилось.

Если бы в этот момент Гарольду сняли электроэнцефалограмму, то она показала бы всплеск активности альфа-ритма, исходящий из правого полушария. Джой Бхаттачарья, профессор Лондонского университета, обнаружила, что такой всплеск активности возникает приблизительно за восемь секунд до того, как человеку придет в голову мысль, помогающая решить трудную головоломку. За секунду до озарения{160}, как показывают исследования Марка Юнга-Бемана и Джона Куниоса, происходит ослабление активности в зрительной коре, что исключает отвлечение на посторонние зрительные стимулы. За 300 миллисекунд до озарения происходит всплеск гамма-ритма – ритма электрической активности мозга, обладающего самой высокой частотой. Этот взрыв активности происходит в правой височной доле, прямо над правым ухом. Именно в этой области, считают Юнг-Беман и Куниос, происходит синтез информации, стекающейся из самых разных областей головного мозга.

Гарольда внезапно осенило. В этот момент он мог бы воскликнуть: «Эврика!» В мозгу, действительно, словно что-то взорвалось. Гарольд широко распахнул глаза, испытав мгновение высочайшего экстаза. Да, вот оно! Мозг сумел преодолеть зиявшую перед ним пустоту, перепрыгнуть через нее и заново соединить разрозненные фрагменты мышления. В этот момент он твердо знал, что задача решена: тема сочинения готова! Он понял это еще до того, как смог словесно сформулировать решение. Отдельные кусочки мозаики вдруг, безо всяких усилий со стороны Гарольда, сложились в цельную картину. Это была не мысль, а скорее ощущение{161}, сродни религиозному откровению. Как писал в своей книге «О конкретности» Роберт Бертон{162}, «чувства знания, правильности, убежденности и определенности не являются результатом целенаправленного вывода или осознанного выбора. Это ментальные ощущения, которые случаются сами по себе».

Суть озарения была в том, что Гарольд понял, как объяснить мотивацию. Почему Ахилл рисковал жизнью? Почему пожертвовали своими жизнями воины у Фермопил? Чего искал Перикл для себя и для Афин? Чего хочет сам Гарольд добиться в школе? Почему он хочет, чтобы его команда выиграла чемпионат штата?

Ответ на все эти вопросы содержался в одном греческом слове, которое не раз встречалось Гарольду в книгах о Греции. Это слово тимос. Всю жизнь Гарольда окружали люди с набором одобряемых социумом мотиваций: зарабатывать деньги, получать хорошие оценки, поступить в престижный колледж. Но ни одна из этих мотиваций по-настоящему не объясняла Гарольду, почему и для чего он делает то, что делает, почему греческие герои делали то, что они делали.

У древних греков мотивации были построены иначе, чем в современную эпоху. Тимос – это стремление к признанию, желание, чтобы люди обратили внимание на твое существование, причем не только земное, но и загробное. Тимос – это стремление к вечной славе, стремление вызывать восхищение, причем во много раз более глубокое и возвышенное восхищение, чем то, какое современные люди испытывают в отношении сегодняшних «звезд». В обществе, где жил Гарольд, не было слова, обозначающего такое стремление, но греческое слово позволило Гарольду объяснить все хотя бы самому себе.

Всю жизнь он играл в воображаемые игры. Он воображал себя победителем в Мировой серии по бейсболу, игроком, подавшим безупречный пас. Или человеком, спасающим от смертельной опасности любимых учителей. В каждой такой «фантазии его прославляли и восхваляли члены семьи, друзья и весь мир вокруг. Эти фантазии, при всей их детскости, были проявлением тимоса, стремления к признанию и единению, лежащего в основе стремлений к деньгам и успеху.

Тимотический мир греков был гораздо более героическим, чем буржуазный современный мир карьеристов, великое множество которых Гарольд видел вокруг себя. В современном мире, в котором он жил, общим местом было убеждение в том, что людей объединяют древние, примитивные инстинкты. Все люди произошли от общих предков, и поэтому у всех у них есть определенные примитивные черты. Но греки были убеждены в обратном: они считали, что единение людей происходит в высочайших сферах. Есть определенные идеальные сущности, и чем ближе подходит человек к обретению вечного совершенства, тем ближе подходит он к единению со всем человечеством. Тимос – это порыв, помогающий взлететь на эту высоту. Тимос – это мечта о совершенном успехе, когда все, что есть в человеке лучшего, сливается с вечной Вселенной в великое, непреходящее и гармоничное единство.

Озарение Гарольда заключалось в следующем: он решил воспользоваться словарем греческих мотиваций – тимос, арете, эрос – и попробовать приложить их к собственной жизни. Гарольду и в самом деле удалось соединить два идейных пространства, сделав греческий мир более понятным, а свой мир – более героическим.

Он начал лихорадочно набрасывать черновик, описывая, как тимотический порыв, стремление к признанию, объясняет все типы поведения учеников средней школы. Он логически безупречно соединял неведомые ему прежде понятия, по-новому использовал старую информацию. Иногда ему казалось, что слова сами, без его участия, ложатся на бумагу. Они просто лились из него. Он растворился в строчках, ему казалось, что он вообще перестал существовать. Существовала только задача, и не он нашел решение – оно пришло к нему само, возникнув словно ниоткуда.

Отредактировать и отшлифовать сочинение было нелегко, но Гарольд справился и с этим. Мисс Тейлор была в полном восторге. Повествование местами было слишком страстным, а местами – невыносимо серьезным. Но восторженность Гарольда сквозила в каждом абзаце. Процесс написания сочинения научил его мыслить. Озарение дало ему новый способ познать себя и свой мир.

Дары Греции

Мисс Тейлор познакомила Гарольда с методом, который позволил ему погружаться в подсознание и вновь подниматься к сознанию, научил сознательные и подсознательные процессы работать в единстве и согласии, – сначала овладеть базовым знанием, потом позволить этому знанию перебродить, затем попытаться навести в нем осознанный порядок. А после этого дать разуму в ходе непрерывных повторений объединять данные, пока не случилось внезапное озарение, которое позволило Гарольду успешно завершить работу. Процесс этот не был легким, но каждая секунда усилий, каждый момент отчаяния и борьбы продвигал дело еще на дюйм вперед. В конце концов Гарольд смог увидеть знакомый ему, казалось бы, мир в совершенно ином свете. Французский математик Анри Пуанкаре описывал это открытие как «неожиданное родство… между фактами, давно известными, но ложно представлявшимися чуждыми друг другу»{163}. Гарольду отныне не надо было напрягать силы для того, чтобы приложить такие понятия, как тимос, к окружающему миру; они стали автоматическими категориями его разума, способом восприятия новой ситуации.

Когда Гарольд еще ходил в детский сад и в первый класс, он с трудом учился читать, но затем этот навык стал естественным. Чтение вдруг перестало быть мучительным процессом складывания слов из букв; теперь можно было обратить все внимание на смысл. Став старшеклассником, Гарольд так же глубоко усвоил греческое мышление и теперь мог автоматически примерять его к своей жизни в любой момент, когда ему это было нужно.

Ему предстояло поступить в колледж и снова сесть за парту, но он понимал, что это будет лишь очередной ступенью на тернистом пути учения. Он будет тратить массу времени, записывая в дневник пришедшие ему в голову случайные мысли. Он будет организовывать мышление, раскладывая на полу записи. Он будет пережевывать и мучительно повторять мысли, решая какую-то очередную задачу, пока, наконец, в ком-нибудь неожиданном месте, например в душе или в супермаркете, его не посетит озарение – и мир сразу станет другим. Этот метод навсегда спасет Гарольда от убогой пассивной зубрежки. Этим способом он настроит свой разум так, чтобы тот не буксовал в наезженной колее, но свободно перелетал с одной выигрышной позиции на другую, чтобы он был в состоянии прикладывать разные паттерны к разным ситуациям, что посмотреть, что работает, а что нет, какие вещи можно сочетать, а какие – нет; чтобы он научился видеть, что может родиться из хаоса реальности, а что не может. Это и будет путь Гарольда к мудрости и успеху.

Глава 7. Нормы

Эрика, которой предстоит провести немалую часть своей жизни с Гарольдом, вступила в эту жизнь в абсолютно иных условиях. В возрасте десяти лет ее чуть не арестовали.

Они с мамой переехали в квартиру ее приятеля, в квартал, застроенный муниципальным жильем. В квартале была недавно построенная школа со звучным названием «Новая надежда». Это было новое здание с новой баскетбольной площадкой, на щитах которой были новенькие кольца с новехонькими сетками, а в самой школе было несколько новеньких, с иголочки, классов для рисования. Ученики щеголяли в элегантной серо-коричневой форме. Эрика отчаянно хотела поступить в эту школу.

Мать взяла Эрику за руку и пошла с ней в отдел социального обеспечения, где они час просидели в очереди. Когда они, наконец, вошли в кабинет, служащая отдела сказала им, что Эрика не может даже участвовать в лотерее[50] на право поступить в «Новую надежду», поскольку они не числятся в списке жильцов этого района.

Социальные работники были измотаны бесконечными невыполнимыми просьбами и требованиями. Чтобы сделать свою жизнь хотя бы мало-мальски сносной, они выработали особую – резкую и авторитарную – манеру разговоров с посетителями. Не отрывая глаз от разложенных на столе бумаг, они быстро разбирались с просителями, которые неудержимым потоком текли через кабинет. Говорили сотрудники на муниципальном канцелярском жаргоне, которого не понимал никто, кроме них самих. Первым их побуждением было каждому сказать «нет».

В этом кабинете, где за столами сидели занятые люди в строгой деловой одежде, любая мамаша могла потерять всякие остатки уверенности в себе. Матери не понимали и половины из того, что им говорили, но боялись показать, как плохо они знают правила. Чтобы скрыть нервозность, они надевали маски апатии и равнодушия. Чаще всего они покорно выслушивали отказ служащих и уходили домой, а потом придумывали разные истории, чтобы объяснить подругам причину своего унижения.

Мама Эрики в этом отношении ничем не отличалась от других. Хотя они переехали в этот район уже три месяца назад, но у них и правда не было здесь никакого официального статуса. Квартира принадлежала другу, и мама Эрики не собиралась поднимать шум, чтобы не рисковать скандалом и тем, что ее выгонят на улицу. Когда социальная работница во второй раз повторила, что не может дать разрешения на поступление в местную школу, мать Эрики молча встала и собралась уходить.

Но Эрика не сдвинулась с места. Она живо представила себе, как мама, идя к автобусной остановке, на чем свет стоит ругает служащих отдела социального обеспечения, выплескивая гнев, который следовало бы выплеснуть здесь. Кроме того, эта тетка – настоящая сука. Она равнодушно жевала резинку и даже не подняла головы от своих бумаг, не посмотрела в глаза и не сделала попытки улыбнуться.

Когда мать встала и направилась к двери, Эрика покрепче вцепилась в подлокотники кресла.

– Я хочу в «Новую надежду»! – упрямо сказала она.

– Ты здесь не живешь официально, так что ты не имеешь права учиться в этой школе, – терпеливо повторила служащая.

– А я все равно хочу в «Новую надежду»! – у Эрики не было никаких аргументов и никаких логических доводов, только ярость от того, что мать была готова покорно проглотить все это дерьмо. Мать, слегка встревоженная, принялась уговаривать дочь встать и уйти. Но Эрика не хотела уходить. Вместо этого она еще крепче вцепилась в подлокотники. Мама потянула ее к себе. Эрика не поддавалась. Мать зашипела на дочь, исходя тихой яростью, пытаясь из последних сил избежать скандала. Но Эрика и не думала сдаваться. Мать резко толкнула ее, и кресло повалилось вместе с девочкой.

– Ты хочешь, чтобы я вызвала полицию? – бесстрастно осведомилась служащая. – Ты хочешь в дом напротив?

В доме напротив находился исправительный центр для малолетних правонарушителей.

Эрика продолжала цепляться за кресло, и скоро ее пытались оторвать от него уже три или четыре человека, включая охранника. «Я хочу в „Новую надежду“!» Девочка плакала, по ее лицу, превратившемуся в маску ярости, катились злые слезы. Наконец, взрослые отпустили девочку; тетка, пугавшая ее копами, продолжала орать на Эрику. В конце концов мать схватила Эрику в охапку и вынесла ее из кабинета.

Мама не стала ее ругать, она вообще не сказала ни слова. Домой они ехали молча. Вечером мама вымыла Эрике голову над раковиной, и перед сном они долго разговаривали о разных приятных вещах.

Эми, мать Эрики, оказалась на самой низкой ступени социальной лестницы изо всех членов своей семьи. Родители Эми приехали в США из Китая, и теперь семейство процветало. Но Эми не повезло. Она с юности страдала маниакально-депрессивным расстройством. В маниакальной фазе Эми была полна энергии, отличалась феноменальной работоспособностью и была образцовым представителем этнического меньшинства. Когда Эми было немногим больше двадцати, она по несколько месяцев проводила в различных колледжах, на обучающих курсах и в учебных центрах. Она получила диплом медсестры. Она овладевала компьютером, надеясь стать специалистом в области информационных технологий. При этом она успевала работать на двух работах и трудилась, не покладая рук, с фанатизмом своих предков – китайских крестьян.

В такие месяцы процветания Эми водила Эрику на шведский стол в ресторан «Золотой корраль» и покупала дочери новую одежду и обувь. Она старалась направлять жизнь Эрики и решала за нее, что ей носить и с кем ей дружить. Она говорила дочери, кого из ее друзей и подруг она не желает видеть (таких было большинство – ведь все они могли занести инфекцию). Эми заставляла Эрику много читать, чтобы она обогнала других детей. Эми даже учила дочку китайской каллиграфии: у нее в шкафу лежали кисточки и тушь. Эрика с восхищением смотрела, с какой легкостью и изяществом мать наносит на бумагу черты сложных и красивых иероглифов. Она и не предполагала в маме этих качеств. Эми говорила, что, когда пишешь иероглифами, начинаешь по-другому мыслить. Вдобавок к этому Эрика пару лет занималась конькобежным спортом.

Но потом мамин период активности сменялся депрессией, и наступали трудные времена. Из безжалостного начальника Эми за несколько дней превращалась в полное ничтожество, уступая Эрике роль матери. В квартире валялись пустые бутылки из-под рома и ликера, пол был усыпан травкой, а на зеркале виднелись следы кокаиновых «дорожек». Эми переставала мыться и пользоваться дезодорантами. Дом был полностью заброшен. Когда Эрика была совсем маленькой, а у Эми начиналась депрессия, она наливала в бутылочку «Пепси» и давала ее дочке, чтобы та, наконец, заткнулась и перестала орать. Когда Эрика подросла, мать в такие периоды с утра до вечера кормила ее сухими завтраками. Они подолгу питались одной только копченой колбасой из лавки на углу. Когда Эрике было девять лет, она уже умела вызывать такси, чтобы отвезти маму в больницу – из-за сильного сердцебиения, как она объясняла врачу. Эрика приучилась жить в темноте, ибо в периоды депрессии Эми запрещала открывать шторы и даже склеивала их скотчем.

Отец никогда не появлялся у них дома в такие времена. Папа был иммигрантом из Мексики (своей необычной красотой Эрика была обязана такой генетической комбинации). Отец Эрики был довольно странным типом – очаровательный и яркий, но уж точно не Мистер Надежность. Его главной отрицательной стороной было совершенное неумение жить в реальном мире. Если он пьяным врезался в пожарный гидрант, то сочинял небылицу о том, что виновник аварии – водитель автобуса, скрывшийся с места происшествия. Незнакомым людям он рассказывал выдуманную им историю своей жизни. При этом врал он так неумело, что это чувствовала даже маленькая Эрика.

Но больше всего папаша любил распространяться о самоуважении. Самоуважение было причиной того, что он отказывался от любой работы в сфере обслуживания. Самоуважение заставляло его сбегать из дома под предлогом того, что Эми слишком раскомандовалась. Он исчезал на несколько месяцев, а потом заявлялся с упаковкой памперсов в руках, хотя Эрике было уже пять или шесть лет. Он приходил и уходил, когда ему вздумается, но при этом громко жаловался на то, что Эми и Эрика высасывают у него все деньги.

Но Эрика не испытывала к нему ненависти, в отличие от многих своих подруг, которые ненавидели своих отцов, которые тоже то появлялись, то исчезали. Когда отец Эрики был дома, он был само очарование и внимательность. Он был сильно привязан к своим родителям, родным и двоюродным братьям и сестрам и часто брал с собой Эрику на большие семейные праздники. Он возил Эрику и ее сводных сестер и братьев на пикники и вечеринки. Он очень гордился Эрикой и рассказывал всем, какая она у него умница. Он никогда не сидел в тюрьме и никогда не обижал дочь, но почему-то никогда не мог надолго сосредоточиться ни на одном деле. У него бывали вспышки энтузиазма, но каждый раз это кончалось ничем.

Оба родителя – каждый по-своему – безумно любили Эрику. Когда-то они хотели пожениться и жить вместе, как живут все нормальные семейные пары. Согласно данным исследования «Хрупкие семьи»{164}, в 90% случаев мужчина и женщина, живущие вместе, планируют пожениться после рождения ребенка. Но, как это обычно и бывает, родители Эрики не осуществили этого намерения. Согласно тому же исследованию, только 15% таких пар официально оформляют свои отношения к тому времени, как ребенку исполнится год.

Было много причин того, что они так и не поженились. Прежде всего, у них не было никаких социальных стимулов вступать в брак. Во-первых, они не доверяли друг другу. Во-вторых, они не могли себе позволить устроить пышную свадьбу, о которой оба тайно мечтали. В-третьих, они боялись развода и той боли, которую он причиняет. А главное, что как раз в это время, фигурально выражаясь, лопнул еще один приводной ремень передачи культурных традиций.

Всего нескольких десятилетий назад в Америке существовал молчаливый консенсус: мужчина и женщина, имеющие детей, должны быть мужем и женой. Это было одним из признаков взрослой жизни. Но потом этот сценарий перестал быть обязательным – во всяком случае, в некоторых субкультурах. Следовательно, решение, которое раньше принималось автоматически, теперь требовалось принять осознанно. Брак перестал быть выбором по умолчанию. Требовалась проявить инициативу, которую родители Эрики так и не проявили.

Что можно сказать о социально-экономическом статусе Эрики? Он зависел от момента. Были моменты, когда мать работала, как вол, а отец был дома, и тогда они жили обычной жизнью семьи среднего класса. Но затем снова наступали годы беспросветной нужды. И тогда Эми и Эрика скатывались в другую культурную среду. Резко менялись условия жизни и соседи. Еще месяц они жили в приличном квартале, где их соседями в основном были благополучные семьи, а уровень преступности был очень низким. Но потом им становилось нечем платить за квартиру, и Эми с Эрикой переезжали в другой район – с пустыми парковками, высокой преступностью и плохими (как правило) жилищными условиями.

Эти периоды Эрика запомнила на всю жизнь: маленькие пластиковые пакеты для мусора, которые приходилось таскать на помойку, прости-прощай, бытовой комфорт среднего класса. Жизненное пространство, которое съеживалось до крохотной комнатушки в квартире друзей или родственников, а потом переезд в очередную трущобу, в полуразрушенный дом в запущенном и малолюдном квартале, который становился их следующим временным жильем.

В таких местах было трудно с работой. Денег всегда катастрофически не хватало. Мужчин в этих кварталах было мало, поскольку многие сидели в тюрьме. Уровень преступности был просто ужасающим. Но дело было не только в материальном положении: в таких кварталах жили люди с другим образом мыслей, с другими привычками, с другим стилем поведения.

Люди из бедных кварталов хотят всего того же, чего и более благополучные члены общества, – крепкой семьи, хорошей работы, упорядоченной приличной жизни. Но бедняки живут в условиях постоянного материального и психологического стресса. Недостаток денег искажает поведение, а саморазрушительное поведение приводит к недостатку денег. В качестве ответной реакции на душевные и материальные невзгоды возникают и определенные психологические изменения. Некоторые жители таких кварталов полностью или почти полностью утратили всякую веру в себя, в то, что можно изменить свою судьбу. Некоторые принимают необъяснимые решения, хотя сами осознают всю страшную тяжесть их последствий.

Многие жители таких кварталов измучены тяжким трудом и постоянным стрессом. Многие страдают от неверия в собственные силы и низкой самооценки, хотя изо всех сил стараются это скрыть. Большинство живет на пределе своих сил, едва сводя концы с концами, – вся их жизнь превратилась в череду неприятностей и несчастий. Каждый житель бедных кварталов может рассказать не одну страшную историю. Одна 15-летняя девочка, которую Эрика хорошо знала, в припадке гнева ударила ножом и убила одноклассницу, искалечив и свою собственную жизнь. Эрика хорошо усвоила, что в таких кварталах ни за что нельзя выказывать слабость. Нельзя отступать и идти на компромиссы. Людей не переделаешь.

Чтобы хоть как-то справиться с окружающим хаосом, мама вступала в самоорганизованные социальные сети. Люди помогали друг другу – присматривали за детьми, делились едой и деньгами. Люди искали и находили друг друга в таких сетях, но им было плевать на все остальное – на правительство, общество, на заботы среднего класса. Они никому не верили – и часто не без оснований. Они вечно подозревали, что против них что-то замышляют. Владельцы магазинов норовят недодать сдачу, а социальные работники так и хотят что-нибудь у них отнять.

Короче говоря, каждый район представляет собой срез того или иного социального класса, и в каждом имеется свой набор правил поведения, определенные подсознательные нормы, предписывающие, как следует ходить, как здороваться, как обходиться с незнакомцами и чего ждать от будущего. Эрика переходила с одного социального уровня на другой с удивительной легкостью, по крайней мере так казалось со стороны. Это можно было сравнить с внезапным переездом в другую страну. В стране среднего класса мужчины и женщины жили, подчиняясь определенным стабильным законам; в стране бедных таких законов не было. В стране среднего класса детей воспитывали так, чтобы они поступили в колледж. В стране бедных никто об этом не думал.

Аннетт Ларо, профессор Пенсильванского университета, – ведущий специалист по культурным нормам, преобладающим в разных слоях американского общества. Она и ее коллеги в течение двух десятилетий сидели в чужих гостиных и на задних сиденьях чужих автомобилей, наблюдая жизнь семей и пытаясь понять, как устроен этот социальный институт. Ларо обнаружила, что стили отношения родителей к детям в семьях образованного класса и в семьях из низших классов – это вовсе не разные оттенки одной воспитательной модели. Напротив, у них совершенно разные теории и модели воспитания детей.

Дети образованного класса, такие как, например, Гарольд, воспитываются, если воспользоваться терминологией Ларо, в атмосфере «целенаправленной культивации». Такое воспитание предполагает, что родители постоянно направляют и контролируют разнообразную деятельность ребенка. Обычно в таких семьях родители сами возят детей на различные развивающие и образовательные занятия. Родители полностью вовлечены во все аспекты жизни своих детей и стараются научить ребенка как можно большему числу полезных навыков.

Конечно, такое воспитание утомительно. Ссоры из-за уроков – это норма. Зато дети, воспитанные таким способом, умеют ориентироваться в мире организованных социальных институтов. Они умеют свободно общаться со взрослыми, выступать перед аудиторией, смотреть людям в глаза и производить хорошее впечатление. Иногда они даже умеют связать причину и следствие.

Когда Ларо познакомила родителей из низшего слоя с моделью воспитания, принятой в образованном классе, те пришли в ужас: какие нагрузки, какой стресс! Они были твердо убеждены в том, что у детей образованного класса совершенно загублено детство.

В низших классах, говорит Ларо, детей воспитывают совершенно по-другому. В этих семьях проведены отчетливые границы между миром взрослых и миром детей. Родители считают, что, поскольку детям скоро придется столкнуться со взрослыми проблемами, они должны сами учиться организовывать свое время и игры. Когда одна девочка, которую наблюдала Ларо, попросила маму помочь ей построить кукольный домик из картонных коробок, та ответила отказом, «равнодушно и не испытывая никакого чувства вины», так как мир детей – это их мир и взрослые не имеют к нему никакого отношения.

Ларо обнаружила, что дети низших классов ведут себя более раскованно и живо. Они крепко привязаны к своим большим семьям. Так как родители не имеют возможности возить детей на разные занятия, их свободное время практически никак не организовано. Детям позволяется играть на улице в любой компании, которую можно найти в квартале. В групповых играх принимают участие дети самых разных возрастов. Дети практически никогда не жалуются, что им скучно. Единственное, за чем они обращаются к матерям, – это просьба о разрешении залезть в холодильник и взять чего-нибудь поесть. «Детский плач, который практически постоянно слышен в семьях среднего класса, абсолютно нехарактерен для рабочих и бедных семей»{165}, – пишет Ларо.

Детство Гарольда прошло в первой из описанных Ларо моделей. Детство Эрики было таким беспорядочным, что ей были знакомы оба стиля: мать то сдувала с нее пылинки, то вообще как бы переставала существовать, превращалась в инвалида, за которым Эрике приходилось ухаживать, как за ребенком, не давая ей окончательно сорваться в бездну.

У воспитания, характерного для низших классов, есть много достоинств, но оно плохо готовит детей к жизни в современном обществе. Во-первых, у детей не вырабатываются нужные речевые навыки. Язык, пишет Альва Ноэ, «это общая культурная практика, усвоить которую человек может, лишь находясь в соответствующей культурной экосистеме»{166}. В доме Эрики, как и в большинстве других бедных домов, было просто-напросто тише, чем в квартирах среднего класса. «Время, затраченное на разговоры, различно, – пишет Ларо, – но, в общем, говорят здесь значительно меньше, чем в домах среднего класса»{167}.

Родители Гарольда постоянно о чем-то разговаривали в его присутствии. В доме Эрики практически постоянно разговаривал телевизор. Мама Эрики слишком сильно уставала, чтобы тратить время на разговоры с ребенком. Ученые тщательно изучили разницу между речевыми потоками в домах рабочего и среднего класса. Данные исследования, проведенного учеными Канзасского университета Бетти Харт и Тоддом Ризли, показали, что к четырем годам дети, воспитанные в бедных семьях, услышат на 32 млн слов меньше, чем дети из семей высокооплачиваемых специалистов{168}. За один час последние в среднем слышат 487 фрагментов активной речи. Дети из семей, живущих на пособие, слышат в час всего лишь 178 таких фрагментов{169}.

Но дело не только в количестве. С детьми разных классов разговаривают в разных эмоциональных тональностях. Гарольд просто купался в одобрении. Любое достижение, пусть даже самое незначительное, сопровождалось похвалами с упоминанием его выдающихся способностей. Эрика же слышала в детстве как минимум столько же порицаний, сколько похвал.

Родители Гарольда постоянно тренировали его интеллект. Они возились с ним, играли в настольные игры, вникали в его забавы, устраивали словесные дуэли с шутливыми выпадами. Родители Гарольда всегда объясняли ему причины своих решений и запретов, и он всегда имел право поспорить с ними, изложить свою точку зрения и попытаться отстоять свою правоту. Родители Гарольда следили за правильностью его речи, всегда указывали ему на его ошибки, и поэтому, когда дело дошло до школьных экзаменов, ему не пришлось зубрить грамматику английского языка: он просто давал те ответы, которые лучше звучали. Эта разница в речевом окружении определяет более высокие показатели IQ и лучшую школьную успеваемость.

Короче говоря, родители Гарольда не только оставили ему больше денег. Они оставили ему привычки, знания и когнитивные навыки. Гарольд относился к потомственной меритократии, которая из поколения в поколения делается сильнее благодаря хорошей наследственности и усердному культурному воспитанию.

Эрика была лишена большей части этих неосязаемых преимуществ. Она жила в менее упорядоченном мире. Марта Фара из Пенсильванского университета обнаружила, что в крови детей из бедных семей уровень гормонов стресса выше, чем в крови детей среднего класса. Этот факт неблагоприятно влияет на такие когнитивные системы, как память, распознавание образов, когнитивный контроль (способность распознавать напрашивающиеся, но неверные ответы) и речь{170}. У таких детей меньше шансов вырасти в семье, где есть оба родителя. Исследования, проведенные на мелких млекопитающих, показали, что у животных, выросших в отсутствие отца, межнейронные связи образуются медленнее{171}. В результате снижается способность подавлять импульсивные желания.

Проблема бедняков – не только недостаток денег и меньшее количество возможностей. Дело в том, что нищета и крах семьи могут отрицательно влиять на подсознание – основной инструмент восприятия и интуитивного понимания устройства окружающего мира.

Кумулятивный эффект этих различий очевиден. Школьники из беднейших кварталов заканчивают колледж в 8,6% случаев. У школьников из благополучных кварталов этот показатель поднимается до 75%{172}. По мнению лауреата Нобелевской премии экономиста Джеймса Хекмана, в 50% случаев неравенство в доходах определяют факторы, оказавшие воздействие на человека до достижения им 18-летнего возраста{173}. По большей части это неравенство определяется отсутствием некоторых подсознательных навыков – установок, способов восприятия и представлений о норме. И эта пропасть неравенства расширяется очень быстро.

Восхождение

Когда Эрика училась в восьмом классе – не в «Новой надежде», а в обычной, старой закалки муниципальной школе, две молодых учителей, участников движения «Учить для Америки», организовали поблизости бесплатную школу, которую назвали просто и без затей – «Академия». В нее предполагалось брать выпускников «Новой надежды», да и сама «Академия» была устроена в том же духе. Ученики носили форму, соблюдали дисциплину и учились по специальной программе.

Учредители «Академии» начали с того, что создали собственную теорию нищеты. Они не знали, откуда она берется, но полагали, что у нее множество причин: упадок промышленных предприятий, расовая дискриминация, глобализация, взаимопроникновение культур, невезение, неудачная государственная политика и тысячи других факторов. Но молодые отцы-основатели «Академии» сумели сделать несколько полезных наблюдений. Во-первых, они не верили, что кто-то другой знает, откуда берутся бедность и нищета. Они были убеждены, что не существует волшебной палочки, взмахнув которой удастся вытащить из нищеты всех бедных детей. Ведь у нищеты множество причин. Эти учителя считали, что для того, чтобы покончить с бедностью и разорвать порочный крут ее наследования от поколения к поколению, надо изменить все и сразу.

Когда им впервые пришла в голову мысль об организации «Академии», они пошли к потенциальным спонсорам и изложили им свои аргументы. Позже они отказались от услуг спонсоров, так как те не поняли их мотивов. Но сами отцы-основатели сохранили милые их сердцу принципы. Главная идея была такова: бедность – это саморазвивающаяся и самопорождающая система.

В течение всей человеческой истории люди старались понять устройство мира, прибегая к редукции. То есть чтобы понять, как работает та или иная вещь, ее разбирали на части. Альберт-Ласло Барабаши пишет в книге «Сцепление»{174}:

Редукционизм был движущей силой множества научных исследований в XX веке. Редукционизм говорит нам, что для того, чтобы понять природу в целом, нам надо понять устройство ее составных частей. Молчаливое допущение заключалось в том, что если мы поймем устройство и назначение частей, то легко поймем и устройство целого. «Разделяй и властвуй»; «дьявол в деталях».

В результате мы привыкли смотреть на мир сквозь призму составляющих его фрагментов. Мы изучали атомы и суперструны, чтобы понять устройство Вселенной; мы изучали молекулы, чтобы понять, что такое жизнь; мы изучали гены, чтобы понять поведение во всей его сложности; мы читали книги пророков, чтобы понять истоки воображения и религии.

Этот способ мышления заставляет людей думать, будто понять проблему можно, расчленив ее на части. Можно понять суть человеческой личности, если просто выбрать из всей совокупности ее черт наследственные или приобретенные черты. Эта дедуктивная модель характерна для целенаправленного, осознанного научного исследования – исследования линейного и логически обоснованного.

Недостаток такого подхода заключается в том, что он не может объяснить динамическую сложность и исключительно запутанные свойства человеческой личности, он также не может объяснить особенности культуры и устройства человеческого общества. Поэтому с недавнего времени широкое распространение получил другой подход: изучение эмерджентных систем. Эмерджентная система возникает, когда разнородные элементы, соединяясь, образуют структуру, представляющую собой нечто большее, чем простая сумма этих элементов. Или, говоря другими словами, фрагменты системы взаимодействуют, и из этого взаимодействия возникает нечто совершенно новое. Например, если начинают взаимодействовать такие безобидные по отдельности элементы, как воздух и вода, то при определенном способе их взаимодействия случается ураган. Звуки и слоги, соединяясь, могут породить рассказ, обладающий силой эмоционального воздействия, не сводимой к составляющим ее простым элементам.

Эмерджентная система не имеет единого управляющего центра. Напротив, как только устанавливается взаимодействие определенной формы, она сама задает дальнейшее поведение элементов, вступивших во взаимодействие.

Представим себе, например, что муравей, живущий в муравейнике среди себе подобных, вдруг нашел новый источник пищи. В муравейнике нет вождя или диктатора, который бы своим приказом мог так реорганизовать колонию, чтобы она тут же занялась извлечением пищи из нового источника. Нет, сначала этот новый источник случайно обнаруживает один-единственный рабочий муравей. Вскоре находящийся поблизости другой муравей замечает, что первый изменил направление движения, и следует за ним. За вторым муравьем подтягивается третий и так далее. И очень скоро, говорит Стивен Джонсон, «частное знание становится общей мудростью»{175}. Феромоны первопроходцев отмечают путь, и скоро вся колония начинает черпать еду из нового источника. Новость быстро распространяется по системе, и коллективный разум муравейника перестраивает себя так, чтобы извлечь наибольшую выгоду из новой ситуации. Изменение такого рода не является результатом разумно принятого решения. Просто возник новый набор стимулирующих факторов, и как только устанавливаются новые правила, им автоматически начинают следовать все будущие муравьи.

Эмерджентные системы очень хороши для передачи обычаев и привычек по цепи сотен и тысяч поколений. Дебора Гордон из Стэнфордского университета показала{176}, что если муравьев поместить на большой пластиковый поднос, то они автоматически организуют муравейник. Они устроят кладбище для мертвых муравьев, и это кладбище будет расположено по возможности подальше от колонии. Кроме того, муравьи построят свалку, которая будет располагаться как можно дальше и от кладбища, и от колонии. Эта геометрически правильная планировка не создается каким-то одним муравьем. Напротив, каждый отдельно взятый муравей, возможно, не видит и не сознает всю структуру целиком. Отдельные муравьи руководствуются лишь частными, близко расположенными стимулами. Но другие муравьи быстро улавливают эти стимулы, исходящие от нескольких первых муравьев, и очень скоро устанавливается определенная и надежная форма коллективного поведения. После того как прецедент вошел в силу, тысячи последующих поколений муравьев будут придерживаться этой устойчивой процедуры. Раз утвердившись, прецедент начинает действовать столь же неумолимо, как сила тяжести.

Мир вокруг нас полон эмерджентных систем. Одной из таких систем является наш мозг. Ни один отдельно взятый нейрон не содержит, скажем, идеи яблока. Но эта идея возникает в результате разрядов в миллионах нейронов. Эмерджентной является также и система передачи генетической информации. Из сложного взаимодействия многочисленных и разнообразных генов с множеством различных факторов окружающей среды может, например, возникнуть такая черта характера, как агрессивность.

Брак – тоже эмерджентная система. Фрэнсин Клагберн как-то заметила, что когда на сеанс психотерапии приходит супружеская чета, то в кабинете присутствуют три пациента – «муж, жена и их брак». Брак – это живая история отношений мужа и жены. Как только устанавливаются прецеденты, они проникают глубоко в мозг обоих супругов, и отныне сам брак начинает диктовать их поведение. Несмотря на то, что брак существует только в пространстве межличностных отношений супругов, он тем не менее оказывает на них вполне самостоятельное, собственное влияние.

Культура – еще одна эмерджентная система. На свете не существует некоего отдельного человека, который воплощал бы в одном себе черты американской, немецкой или китайской культуры. Не существует и диктатора, который мог бы задать образцы поведения, характерные для определенной культуры. Но из действий и отношений миллионов индивидов кристаллизуются определенные закономерности. Как только эти образцы поведения усваиваются и становятся прецедентными, все будущие поколения начинают подсознательно и беспрекословно им следовать.

Основатели «Академии» были твердо убеждены в том, что нищета – это эмерджентная система. Люди, живущие в беспросветной нищете, запутались в дебрях сложной экосистемы, природу которой никто из них не видит и не понимает.

В 2003 году Эрик Тюркгеймер из Виргинского университета опубликовал данные своего исследования, показавшие, что воспитание в условиях нищеты может привести к снижению уровня интеллектуального развития. Журналисты, естественно, спросили: «Что можно сделать для того, чтобы IQ бедных детей стал выше?» Тюркгеймер ответил{177}:

Честный ответ заключается в следующем: я не думаю, что в окружении этих детей есть нечто специфическое, нечто конкретное, что вызывает этот эффект нищеты. Я не думаю, что в обстановке нищеты есть какой-то конкретный фактор, который отвечает за разрушительное воздействие бедности на умственное развитие ребенка.

Тюркгеймер потратил много лет, чтобы узнать, что именно в нищем детстве приводит к наиболее отрицательным результатам. Он легко доказал общее неблагоприятное воздействие нищеты, но когда попытался измерить относительный вклад каждого отдельно взятого фактора, то не нашел буквально ничего. Тогда он проанализировал 43 исследования, авторы которых изучали специфические элементы окружения детей с четко выраженными недостатками когнитивного развития. Но этим исследователям тоже не удалось вычленить какой-то отдельный ключевой элемент, хотя общий результат воздействия их всех вместе взятых был очевиден.

Это не значит, конечно, что нельзя ничего сделать, чтобы смягчить воздействие бедности. Это означает лишь, что не надо пытаться разложить ее воздействие на составляющие. Эффект нищеты – это эффект эмерджентной системы. Тюркгеймер пишет{178}:

Никакое сложное поведение свободного человека не может быть объяснено линейным или аддитивным набором отдельных причин. Любой конечный результат, например подростковая преступность, имеет тысячи взаимосвязанных причин, и каждая из этих причин может иметь тысячи потенциальных следствий, которые, в свою очередь, взаимодействуют с таким же немыслимым количеством сложнейших факторов окружающей среды, влияющих друг на друга. И вся эта устрашающая своей сложностью система, кроме того, взаимодействует со столь же многочисленными эффектами наследственности.

По словам Тюркгеймера, ученым это сулит «весьма мрачную перспективу». Выходит, что не существует реальных способов вычленить и прояснить причины человеческого поведения или проследить источники того или иного поведения. Можно лишь показать, как эмерджентные условия, такие как нищета или неполная семья, в общем и целом влияют на большие социальные группы. Конечно, возможно установить корреляции между разными условиями, и эти корреляции имеют определенную предсказательную и научную ценность. Но трудно или вообще невозможно показать, что причина «А» непременно повлечет следствие «В». Причинно-следственные отношения сокрыты от нас во тьме «мрачной перспективы».

Из всего этого учредители «Академии» извлекли следующий урок: надо сосредоточиться на культуре неблагополучия в целом, а не на поисках специфических элементов нищеты. Никакие частные меры не смогут ничего изменить в жизни бедных детей и их родителей. Но если окружить человека атрибутами новой для него культуры, позволить ему вступить в новые отношения, то он усвоит новый стиль мышления и поведения, пусть никто и не сможет точно сказать, как именно ему это удалось. И в любом случае, если вы создали для человека новую, обогащающую культурную обстановку, то вам надо стараться сохранять для него эту обстановку и впредь, ибо если такой человек снова соскользнет в культуру нищеты, то бóльшая часть того, что он приобрел, пойдет прахом.

Учредители «Академии» решили, что они создадут не просто школу, они создадут культуру, противостоящую бедности. Школа будет многопрофильной, она привьет детям бедняков навык упорства в достижении цели. Обстановка в школе не будет абсолютно враждебна той культуре, в какой они прежде росли и воспитывались, так как в этом случае дети ее просто отвергнут. Но в школе будут настойчиво требовать соблюдения тех норм, обычаев и правил, которые позволили самим учредителям – сыновьям врачей и адвокатов – поступить в колледж. Школа прямо скажет ученикам, что они живут в поляризованном обществе, где господствует неравенство. Отцы-основатели ни от кого не собирались скрывать тот факт, что дети бедняков нуждаются в иной институциональной поддержке, нежели дети среднего класса.

Школа будет нейтральна в отношении родителей, заявили учредители. Это был вежливый способ сказать, что они собираются избавить детей бедняков от влияния культуры, которую подсознательно навязывают им их родители. Социолог Джеймс Коулмен давно обнаружил, что родители и общество оказывают на детей более сильное воздействие, чем школа. Учредители «Академии» решили, что их школа не будет просто совокупностью кабинетов, где учат математике и английскому. Она станет для питомцев обществом и семьей. Учредители надеялись, что она приучит ребят смотреть на детство как на лестницу, ведущую в колледж, лестницу, ведущую к избавлению от нищеты.

Трудность воздействия на эмерджентную систему заключается в том, что в ней почти невозможно найти «коренную причину» любой проблемы. Но существует и положительная сторона: помимо негативных явлений, приводящих к катастрофическому каскаду бедствий, есть и такие явления, которые приводят к благоприятным последовательностям. Если у вас есть набор позитивных культурных сигналов, то вы можете надеяться на то, что благоприятные изменения, однажды начавшись, вызовут лавину счастливых, положительных результатов.

Эрика решила во что бы то ни стало поступить в «Академию». В это время она училась в восьмом классе. Она стала выше ростом и более привлекательной, но осталась такой же упрямой. Глубокая неудовлетворенность своей жизнью укоренилась в ее душе. Она повышала голос на мать и в то же время страстно ее любила. Кто может разобраться в столь противоречивом клубке чувств? Она постоянно ссорилась, а иногда и дралась со сверстниками. В школе она прекрасно училась, но отвратительно себя вела. Каким-то образом в ее голове прочно засело убеждение, что жизнь – это беспощадная борьба, и она жила словно в осажденной крепости, враждуя с окружающими безо всяких видимых причин.

Порой и по отношению к людям, готовым ей помочь, она вела себя как последняя скотина. Она понимала, что ведет себя по-свински, понимала, что это неправильно, но не могла остановиться. Глядя на себя в зеркало, она, как заклинание, повторяла: «Я сильная». Она убедила себя в том, что ненавидит школу, хотя это было неправдой. Она убедила себя в том, что ненавидит свой квартал и своих соседей, – и это отчасти было правдой. В этом заключался ее истинный гений. Она каким-то образом понимала, что сама ничего не сможет изменить. Она не могла, оставаясь в прежнем окружении, переменить свою судьбу, даже если бы призвала на помощь всю свою волю. Она все равно будет повиноваться прежним эмоциональным сигналам. Их невозможно преодолеть осознанным усилием воли.

Но одно решение она могла принять – ей надо изменить свое окружение. Если это ей удастся, то она окажется под воздействием других сигналов, будет подвергаться иным культурным влияниям. Окружение изменить легче, чем собственную сущность. Надо изменить окружение, и новые сигналы сделают все остальное.

В течение первого семестра восьмого класса она тщательно собирала сведения об «Академии», разговаривала с ее учениками, расспрашивала мать и пытала учителей. Однажды (это было в феврале) она услышала, что в «Академии» состоится совещание с участием руководства ее собственной школы, и решила пойти туда и лично, как и подобает юному воину, потребовать, чтобы ее приняли.

Она проскользнула в дверь, когда группа учеников выходила из школы на спортплощадку. Эрика прошла по коридорам и нашла актовый зал. Она постучалась и открыла дверь. Посреди зала было составлено вместе несколько столов, за которыми сидели 20-25 взрослых. Учредители «Академии» сидели во главе стола, у дальнего края от входа.

– Я хочу поступить в вашу школу, – сказала Эрика достаточно громко для того, чтобы ее услышали все присутствующие.

– Как ты сюда вошла? – спросил кто-то.

– Я прошу вас принять меня в вашу школу. Можно я приду к вам в следующем году?

Один из учредителей улыбнулся:

– Видишь ли, у нас лотерейная система. Если хочешь, напиши свое имя, розыгрыш будет в апреле, и тогда…

– Я хочу учиться в вашей школе, – перебила Эрика и произнесла речь, которую месяцами репетировала в уме: – Я пыталась поступить в «Новую надежду», но мне отказали. Тогда мне было десять лет. Я пошла в отдел социального обеспечения и обратилась там к какой-то женщине, но меня выгнали. Им потребовались трое полицейских, чтобы вытолкать меня из кабинета. Но теперь мне 13 лет. Я много трудилась. Я хорошо учусь, у меня отличные оценки. Я умею себя вести. Я чувствую, что достойна того, чтобы учиться в вашей школе. Можете спросить кого угодно. К тому же у меня есть рекомендации, – и она извлекла из кармана листок бумаги с подписями учителей.

– Как тебя зовут? – спросил тот же человек.

– Эрика.

– Видишь ли, Эрика, у нас есть определенные правила. В нашей школе хотят учиться многие, поэтому мы решили, что самый честный способ поступить к нам – это лотерея…

– Это просто способ сказать «нет».

– У тебя будет такой же шанс, как и у других.

– Это все равно что сказать «нет». Я должна учиться в «Академии». Я должна поступить в колледж.

Больше Эрике было нечего сказать. Она молча стояла у стола, думая, что на этот раз трех копов им не хватит.

Напротив учредителей сидел толстый мужчина. Это был управляющий хедж-фондом, он ворочал миллиардами и щедро спонсировал «Академию». Он был очень умен, но не отличался хорошими манерами. Достав из кармана ручку, он что-то написал на листке бумаги, сложил его пополам и, взглянув на Эрику еще раз, толкнул листок по столу к учредителям. Они развернули листок и прочли: «К черту эту вашу лотерею».

Учредители помолчали, потом переглянулись. Наконец, один из них поднял глаза на Эрику и тихо спросил:

– Как, ты говоришь, тебя зовут?

– Эрика.

– Слушай, Эрика, у нас в «Академии» действуют правила. У нас есть правила, и они обязательны для всех. Мы следуем этим правилам неукоснительно. Мы требуем дисциплины. Полного повиновения. Я говорю тебе это в первый и последний раз. Если ты когда-нибудь кому-нибудь хоть слово расскажешь о том, как ты ворвалась сюда и как с нами разговаривала, то я лично вышвырну тебя из школы. Ты все поняла?

– Да, сэр.

– Тогда напиши нам свое имя, фамилию и адрес. И – до встречи в сентябре!

Толстяк приподнялся со стула и протянул Эрике ручку и блокнот. Такие ручки Эрика видела только по телевизору. Она записала имя, адрес и номер социальной страховки – так, на всякий случай, – и направилась к двери.

Когда она вышла, в зале на несколько секунд повисло юмористическое молчание. Когда стало ясно, что Эрика уже ничего не услышит, управляющий фондом фыркнул, и все присутствующие разразились хохотом.

Глава 8. Самообладание

«Академия» стала настоящим шоком для Эрики. Во-первых, она, казалось, поглотила всю ее жизнь. Занятия в «Академии» начинались в восемь утра и кончались в пять вечера. Эрике, кроме того, приходилось ходить в школу по субботам и в течение нескольких недель летом. Неуспевающие ученики проводили в «Академии» вдвое больше времени, чем обычные американские школьники, но даже те, кто хорошо учился, находились в школе на 50% дольше, чем ученики большинства других школ.

Во-вторых, школа обеспечивала учеников буквально всем. Разумеется, тут имелись обычные кабинеты английского языка и математики (и Эрике поначалу пришлось посещать два урока английского ежедневно), но кроме этого в школе еще были медицинские кабинеты, полный пансион, консультант-психолог и вечерние спортивные секции.

Но самым большим потрясением стали требования к поведению. «Академия» начинала с основ. Она учила студентов смотреть в глаза собеседнику, учила, как надо сидеть в классе, как кивать в знак согласия, как правильно пожимать руку и как здороваться с незнакомыми людьми. Весь первый урок в музыкальном классе ушел на то, чтобы научить Эрику и ее однокашников правильно входить в помещение и правильно занимать свои места. В течение первых недель пребывания в «Академии», школьников учили, как правильно спускаться по лестнице в холл, как правильно носить книги, как извиняться, если столкнулся с кем-нибудь в коридоре. Учителя говорили, что если они овладеют этими мелочами, то потом им будет легче овладеть и более важными социальными навыками. Дети среднего класса усваивают их автоматически, но многих учеников «Академии» приходилось обучать специально.

Еще одним сильным потрясением было скандирование{179}. Каждый учебный день начинался с ритмичных кричалок. Действо называлось «общешкольным сбором». Все учащиеся собирались в спортзале, где под ритмичные хлопки в ладоши произносили заклинания. Они нараспев декламировали «Песнь уважения». Они орали кричалку «Знание – сила». Была еще кричалка под названием «Песнь о Колледже»: ученики выкрикивали названия лучших университетов и клялись поступить в один из них. В конце каждого «общешкольного сбора» учитель физкультуры задавал им Важные Вопросы:

– Для чего вы здесь?

– Чтобы получить образование!

– А как вы его получите?

– Тяжким трудом!

– Что вы здесь делаете?

– Мы трудимся!

– Что для этого нужно?

– Самодисциплина!

– Куда вы пойдете дальше?

– В университет!!

– Зачем?

– Чтобы стать хозяином своей судьбы!!

– Как вы туда попадете?

– Мы это заработаем!!!

– А что можно заработать?

– Все!!!!

У каждого класса был свой выпускной вечер. Но отмечали его не в день окончания «Академии», а четыре года спустя, после окончания университета. Каждая классная комната имела собственное название, и это не был обычный номер – какой-нибудь там класс № 215 или № 111. Нет, каждая классная комната была названа в честь колледжа, в котором учился преподававший в классе учитель: Мичиган, Клермонт, Индиана или Уэлсли. Университет был землей обетованной, сонмом избранных, в который когда-нибудь войдут и ученики «Академии».

Эрика училась вещам, о которых не слышала никогда в жизни. Она узнала о жизни в Таиланде и о Древнем Вавилоне. Каждые шесть недель она писала контрольные и сдавала зачеты. Хорошие оценки означали продвижение вперед. Если успех превосходил ожидания учителей, то учащийся получал специальные «школьные доллары», на которые можно было купить себе привилегии – свободное время или экскурсию. Любимым классом Эрики был оркестровый, где ее научили читать ноты и играть один из Бранденбургских концертов Баха. Во втором семестре Эрика получила награду за успехи, и ее внесли в почетный список. Отныне она могла приходить в школу в синей блузке, а не в белой, которая была частью обязательной формы. Надев эту блузку, она встала перед строем учащихся. Еще никогда в жизни не испытывала она такой гордости.

После занятий она играла в теннис. Прежде Эрика никогда последовательно не занималась спортом. Иногда ей удавалось подержать в руках ракетку, но не более того. Но два года назад в «Академию» пришли два афроамериканца – звезды большого тенниса и пожертвовали деньги на устройство при школе теннисного корта. С тех пор в школу каждый день приходил тренер. Эрика решила, что и она хочет играть в теннис.

В академии Эрика стала серьезнее относиться и к учебе, и к жизни, но игра в теннис пробуждала в ней какую-то свирепость. Она была одержима игрой. После уроков она часами стучала мячом об стенку. Дома она оклеила стены своей комнаты фотографиями теннисных звезд. Географию она учила по городам, где проводились турниры Большого шлема, и по странам, откуда родом были великие чемпионы. Вся ее жизнь во время второго и третьего года обучения вращалась вокруг маленького желтого мячика.

Помимо всего прочего, теннис был для Эрики некой великой, глобальной целью. Уолтер Липпман однажды написал{180}:

Превыше всех других потребностей человеческой натуры, превыше удовлетворения всех прочих влечений, превыше голода, любви, удовольствий и славы – и даже превыше самой жизни, – самое большее, в чем нуждается человек, это убеждение в том, что он живет, повинуясь дисциплине упорядоченного бытия.

В течение нескольких лет теннис упорядочивал личность Эрики. Эрика была сильна и обладала быстрой реакцией, и, хотя она никогда никому об этом пока не говорила, ей казалось, что она может связать свою будущую судьбу с теннисом и он принесет ей богатство и славу. В мечтах она видела себя в Уимблдоне и на Открытом чемпионате Франции. Она живо представляла себе, как однажды приедет в школу и будет рассказывать будущим ученикам о том, как все начиналось.

Адрес ее электронной почты был tennisgirl1. Все ее пароли в Интернете были так или иначе связаны с теннисом. Каракули на обложках тетрадей были похожи на теннисные ракетки. День за днем она впитывала советы тренера, торчала на теннисных сайтах и смотрела по телевизору теннисные матчи. День ото дня улучшалась техника ее игры. Но в ее игре была ярость, пугавшая всех окружающих. В других областях своей жизни Эрика была упорна, решительна и серьезна, но она никогда не была злой. На корте же она становилась нетерпимой в отношении всего и всех. Во время игры она никогда не разговаривала с партнером и не подшучивала над ним. Если она выигрывала, люди вокруг нее облегченно вздыхали, но если она проигрывала, то лучше было не попадаться ей на глаза. Если тренировка проходила неудачно, у Эрики на весь день безнадежно портилось настроение и домой она приходила совершенно разбитая и злая.

Вначале тренер называл ее Маленький Мак, так как манерой игры она напоминала Джона Макинроя[51]. Но однажды произошло ужасное событие. Это было весной, когда Эрика училась на втором курсе «Академии». Их команда играла на корте какой-то школы в респектабельном пригороде. Эрика была посеяна под вторым номером и должна была участвовать в одиночных встречах после обеда.

Тренер наблюдал за первым геймом из-за ограждения, и было видно, что он расстроен. Первая ее подача ушла в аут. На второй подаче мяч попал в сетку. Проиграв три гейма с сухим счетом, она совсем потеряла форму. При ответном ударе она слишком сильно размахивалась, а на подаче слишком низко опускала руку, и мяч летел куда угодно, только не на противоположный конец корта.

Тренер велел Эрике сосчитать до десяти, успокоиться и взять себя в руки, но она смотрела на него, как дикий зверь, и лицо ее исказилось от ярости и переживаний. Она встала  на краю корта, ожидая мяча, но думала не о мяче, а о своем отчаянном разочаровании. Ответные удары шли в сетку, мяч улетал за пределы корта или далеко в сторону, и каждый раз с ее губ шепотом срывалось непристойное ругательство.

Тренер принялся забрасывать ее советами. Придержи плечо. Двигайся. Работай над броском. Беги к сетке. Но Эрика словно потеряла голову, сорвалась в штопор беспорядочных действий. Она лупила по мячу изо всех сил, словно вымещая на нем ненависть к себе, которая только усиливалась после каждого промаха. По совершенно непонятной причине она начала портить собственную игру. Отбитые ею мячи летели под ограждение, она даже не пыталась принять подачу соперницы. В перерыве она топнула ногой, а ракетку бросила на пол, за спинку своего стула. После очередного неудачного удара она швырнула ракетку в ограждение. Тренер вышел из себя: «Эрика! Приди в себя или уходи с корта!»

Эрика выиграла следующую подачу и сверкнула глазами на тренера. После следующей подачи мяч попал в корт, но судья объявил: «Аут!»

– Вы что, с ума тут, блин, посходили? – заорала Эрика. На всех кортах тут же прекратили играть. Эрика швырнула ракетку на землю и бросилась к сетке с таким видом, словно она сейчас задушит любого, кто встанет у нее на пути. Соперница, судья на линии, товарищи по команде – все отпрянули назад. Эрика пылала от злости.

Она прекрасно понимала, что неправа, что ведет себя ужасно, но при этом ей было хорошо. Ей хотелось ударить кого-нибудь, насладиться видом текущей из разбитого носа крови. Глядя на окружающих, она ощущала свою силу и власть над ними. Ей хотелось кого-нибудь унизить.

Прошло несколько томительных секунд, но к Эрике никто не подходил. Не дождавшись подходящей жертвы, Эрика выбежала с корта и бросилась к своему стулу. Плюхнувшись на него, она низко опустила голову. Она была зла на всех, но не на себя. Все уроды, уроды – ракетка, мяч, соперница. Подошел тренер. Он был в ярости, не уступавшей ярости Эрики. Он схватил ее за руку и рявкнул:

– Уходи отсюда! Давай, пошли!

– Не смей, блин, меня трогать! – оттолкнула она тренера, но все же встала и пошла к автобусу на три шага впереди него. Поднимаясь в салон, она врезала кулаком по стенке автобуса и затопала по проходу. Сумку она швырнула в сторону, а сама плюхнулась на заднее сиденье. Она просидела там полтора часа, ожидая окончания матча, а потом тихо кипела всю дорогу до дома.

В тот вечер она замкнулась в себе. Она ни в чем не раскаивалась. Ей было наплевать, будут у нее неприятности в «Академии» или нет. Она была непробиваемо упряма и грубила, если кто-нибудь пытался с ней заговорить.

В школе в тот вечер все говорили только о том, как Эрика сошла с ума на корте. На следующий день уроки были отменены. Так делали, когда в школе случалось что-то ужасное. Ученики и учителя собрались на час в спортзале. Говорили о спортивном поведении, о духе спорта. Имя Эрики не было названо ни разу, но все знали, что речь идет о ней. Учителя и администраторы то и дело отводили ее в сторону для разговора – кто сурово, кто более мягко, – но история не сохранила подробностей этих бесед.

Темперамент

На следующий вечер, однако, отношение Эрики к этому эпизоду стало иным. Эрика горько плакала в подушку, ей было стыдно, и она чувствовала себя униженной.

В этом возрасте ее мать, Эми, была совсем не похожа на Эрику. Как личность мать, конечно, была слабее, но и она знала, как это бывает, когда вдруг начинаешь вести себя необъяснимым для себя самой образом. Может быть, она, Эми, просто передала дочери дурные гены, и теперь все превосходные качества Эрики перечеркивала темная материнская наследственность?

Эми терзали сомнения. Что это было – случайный всплеск подросткового буйства, или такой будет вся ее жизнь, отныне и навсегда? От далеких предков все люди унаследовали автоматическую способность отвечать на неожиданные опасности и стрессы так называемой реакцией борьбы или бегства. Некоторые люди – с самого раннего детства – стараются убежать от стресса и боли. Некоторые, как Эрика, вступают в драку.

Некоторые новорожденные более пугливы, чем другие{181}. Когда они попадают в незнакомую обстановку, у них учащается пульс и поднимается артериальное давление. Организмы этих младенцев реагируют на реальную или мнимую опасность чересчур живо. В 1979 году психолог Джером Каган и его коллеги провели опыт{182}, в ходе которого пятистам младенцам демонстрировали различные необычные раздражители. Около 20% детей реагировали энергичным плачем. Их назвали «детьми с высокой реактивностью». 40% реагировали на стимулы слабо или не реагировали совсем, их назвали «детьми с низкой реактивностью». Остальные испытуемые занимали промежуточное положение между первыми двумя группами.

Через десять лет и позже Каган провел с теми же детьми серию новых экспериментов, в ходе которых у детей вызывали тревогу и регистрировали поведенческую реакцию на нее. Каждый пятый ребенок из группы с высокой реактивностью по-прежнему бурно реагировал. Треть детей из группы с низкой реактивностью по-прежнему оставались безмятежными. Большинство же детей в процессе созревания переместились в середину шкалы. Лишь очень немногие перешли из категории «высокая реактивность» в категорию «низкая реактивность» и наоборот.

Другими словами, дети рождаются с определенным темпераментом. Этот темперамент не предопределяет путь, по которому им суждено идти всю жизнь. Как выразился Э. О. Уилсон, это поводок. Все дети, и Эрика в том числе, рождаются с определенной предрасположенностью – к нервозности или сверхъестественному спокойствию, жизнерадостности или мрачности. В течение жизни эти предрасположенности могут в какой-то степени меняться под влиянием накопленного жизненного опыта, но диапазон этих изменений очень ограничен. Сильная нервозность может смениться умеренной сдержанностью, но едва ли уступит место своей противоположности – полной безмятежности. Как только устанавливается базовый темперамент, все настроения и реакции будут колебаться вокруг этого среднего показателя. Например, после выигрыша крупной суммы в лотерею человек может несколько недель пребывать в полной эйфории, но через некоторое время вернется в свое прежнее состояние, и его жизнь будет не более счастливой, чем если бы он ничего и не выигрывал. Или, например, женщина может очень страдать, потеряв мужа или друга, но после периода скорби и горя она снова придет в обычное расположение духа.

Эми была встревожена. В душе Эрики тлел опасный огонь. Еще в раннем детстве было ясно, что настроение Эрики может колебаться сильнее, чем у большинства детей. Она очень сильно пугалась, когда происходило что-то неожиданное (такие люди в течение всей жизни испытывают повышенную тревогу и страх). Некоторые психологи делят детей на «одуванчики» и «орхидеи»{183}. Дети-одуванчики сдержанны и устойчивы. Они прекрасно осваиваются практически в любой ситуации. Дети-орхидеи более переменчивы. Они пышно расцветают в благоприятных условиях, но быстро увядают, если попадают в неподходящее для них окружение. Эрика была орхидеей, неустойчиво балансирующей между успехом и катастрофой.

Сидя рядом с Эрикой и беспомощно размышляя о ее будущем, Эми испытывала знакомую всем родителям тревогу за дочь. Сама Эми была из тех детей, которые ощетиниваются при первых признаках надвигающейся неприятности, склонны толковать обычную ситуацию как угрожающую, думают, что на них сердятся, хотя этого нет и в помине, и расценивают как неуважение к себе самое нейтральное отношение окружающих. В общем, они становятся жертвами своего воображения, которое в такие моменты гораздо опаснее внешнего мира, против которого они ополчаются.

У людей, живущих под гнетом такого хронического стресса, гибнут клетки гиппокампа, а это приводит к ослаблению памяти, в частности памяти о том хорошем, что случалось с ними в жизни. Происходит, кроме того, ослабление иммунной системы. Кости становятся более податливыми, так как из них вымываются неорганические соли. Развивается местное ожирение – как правило, в области талии. Таким людям приходится годами жить с этим хроническим дефицитом иммунитета, с этими небезопасными недомоганиями. Наблюдение над группой инженеров{184}, в течение полугода работавших над очень ответственным проектом по 90 часов в неделю, показало, что в их крови было повышено содержание кортизола и адреналина, двух гормонов стресса. Это повышение сохранялось на протяжении полутора лет после окончания работы несмотря на то, что все они после завершения проекта были отправлены в отпуска на четыре-пять недель. Эффекты стресса могут быть долговременными и вредоносными.

В тот вечер, несмотря на то, что после происшествия на теннисном матче миновало уже больше тридцати часов, Эми по-прежнему не знала, что ей делать и как успокоить дочь, все еще страдавшую от стресса и стыда. Она просто сидела рядом и поглаживала Эрику по спинке, пытаясь хоть как-то помочь ей. Минут через пятнадцать обе они подумали, что надо бы чем-то заняться, и принялись готовить ужин. Эрика сделала салат, а Эми сварила спагетти. Эти общие хлопоты успокоили их, вернули обеим душевное равновесие. Теперь Эрика снова могла трезво взглянуть на мир. Нарезая помидор, она подняла голову и спросила у матери:

– Почему я не умею владеть собой?

Это и в самом деле очень важный вопрос. Исследование, проведенное Анджелой Дакуорт и Мартином Зелигманом{185}, показало, что с точки зрения прогнозирования работоспособности, посещаемости и успеваемости в школе умение контролировать себя вдвое важнее, чем IQ. Другие ученые не согласны с тем, что самообладание важнее IQ, но подтверждают, что оно – одно из важнейших условий полноценной жизни.

– Мне кажется, это вообще была не я, – сказала Эрика матери, когда они обсуждали происшествие. – Это было какое-то чужое злобное существо, завладевшее моим телом. Я не знаю, откуда взялось это существо и чего оно хотело. Я очень боюсь, что оно вернется и сделает что-нибудь страшное.

Знаменитый зефир

В 1970 году Уолтер Мишель, профессор Колумбийского университета, работавший в то время в Стэнфорде, провел знаменитый «Зефирный тест» – один из самых остроумных и изящных экспериментов в истории психологии. Усадив вокруг стола группу четырехлетних детей, Мишель положил на стол несколько кусочков зефира и сказал, что сейчас уйдет и они могут съесть лакомство прямо сейчас. Но если они не съедят зефир до его прихода, то он даст им еще. На видеозаписи эксперимента видно, как Мишель выходит из комнаты, а дети начинают гримасничать, кривляться, прятать глаза и даже биться головами о стол, изо всех сил стараясь не съесть сладость. Однажды вместо зефира Мишель использовал шоколадные шарики с начинкой. Один мальчишка разломил шарик пополам, ловко съел начинку, а потом снова сложил обе половинки (наверное, этот парень теперь заседает в сенате).

Но суть дела заключается в следующем: дети, способные дождаться возвращения экспериментатора, лучше учились в школе и лучше себя вели, чем дети, неспособные ждать. Терпеливые дети легче усваивают и социальные навыки. Дети, которые могли ждать в течение пятнадцати минут, став старшеклассниками, набирали при тестировании на 210 баллов больше, чем дети, которые не могли ждать дольше тридцати секунд. Итак, «Зефирный тест» лучше предсказывает академическую успеваемость, чем определение IQ в четырехлетием возрасте{186}. Двадцать лет спустя выяснилось, что терпеливые дети окончили университет с более высокими оценками, а тридцать лет спустя у них был более высокий годовой доход. Дети, которые вообще не могли ждать, в течение жизни чаще попадали в тюрьму и чаще страдали от алкогольной или наркотической зависимости.

Тест спровоцировал у детей внутренний конфликт между сиюминутным побуждением и будущим, но отсроченным вознаграждением. Он позволил выяснить, обладает ли ребенок умением контролировать свои побуждения. Те, кто умел это делать, по большей части преуспели в учебе и жизни. Тем, кто не умел ждать, в школе было невероятно скучно.

Дети, умевшие контролировать свои сиюминутные побуждения, росли, как правило, в хорошо организованных семьях{187}. В окружавшей их с детства обстановке любое действие вело к предсказуемым последствиям. Такие дети отличались уверенностью в себе и своей правоте и ожидали успеха и вознаграждения за свои действия. Дети же, которые не могли сопротивляться соблазну, чаще всего росли в неблагополучных, дезорганизованных семьях, где они не видели связи между действиями и их следствиями и поэтому не выработали у себя способности противиться сиюминутным побуждениям.

Но самое интересное открытие касается природы успешных стратегий самоконтроля и самообладания. Дети, не устоявшие перед соблазном, фиксировали свое внимание на сладости. Они думали, что если будут не отрываясь смотреть на вожделенную конфетку, то устоят перед соблазном ее съесть. Те, кто умел ждать, старались отвлечься от зефира{188}. Они убеждали себя в том, что сладость не настоящая, что это муляж или что на самом деле ее нет. То есть эти дети уже располагали инструментом управления вниманием.

В более поздних модификациях эксперимента Мишель просил детей представить себе, что зефир нарисован на картинке. При таком подходе дети могли ждать в среднем в три раза дольше, чем дети, которые не воображали себе картинку. Дети, которых просили вообразить, что зефир – это просто кусочки облаков, тоже могли ждать намного дольше. Пользуясь силой своего воображения, они конструировали свое собственное представление о сладости. Они дистанцировались от соблазнительного предмета и запускали у себя в сознании другую, менее привлекательную модель. Дети, способные контролировать свои побуждения, старались включить «холодное», индифферентное отношение к зефиру. Дети, неспособные на это, включали представление «горячее»: они не видели перед собой ничего, кроме соблазнительного лакомства. Как только в их мозгу включались эти «горячие» цепи ассоциаций, все было кончено. Сладость, словно сама собой, неизбежно оказывалась у них во рту.

Вывод из этого эксперимента таков: самообладание не есть результат железной воли, позволяющей укрощать скрытые страсти. Осознающий себя разум не имеет ни сил, ни инструментов, дающих ему возможность справиться с подсознательными влечениями. Все дело во включении. В каждый данный момент времени на подсознательном уровне осуществляются или могут осуществиться многочисленные и разнообразные операции. Люди, склонные к самоконтролю и самодисциплине, развивают в себе умение и привычку запускать подсознательные процессы, которые позволяют им плодотворно и дальновидно воспринимать мир.

Анализ и пересмотр характера

Люди принимают решения в три этапа. Первый этап – восприятие ситуации. Второй этап – разумная оценка возможных действий; мы решаем, послужит ли то или иное действие нашим долговременным интересам. Третий этап – пользуясь силой воли, мы выполняем свое решение. В течение веков люди создали массу теорий характера и одновременно разработали множество способов формирования характера у молодых людей. В XIX веке большинство моделей формирования характера было сфокусировано на третьем этапе процесса принятия решения – на волевом усилии. Викторианские моралисты имели почти гидродинамические представления о «приличном» поведении. Страсти – это дикие бурлящие потоки, и порядочный человек, используя свою железную волю, строит на их пути плотину, укрощает их и начинает ими управлять.

В XX веке основное внимание исследователей было обращено на второй этап процесса принятия решений – на разумный расчет последствий. Моралисты прошлого столетия подчеркивали важность тренировки разума для того, чтобы люди помнили о долгосрочном риске плохого поведения. Моралисты напоминают людям, что незащищенный секс может привести к заражению венерическими заболеваниями, к нежелательной беременности и другим бедам и неприятностям. Курение может привести к раку. Супружеская неверность разрушает брак, а ложь разрушает доверие. В основе такого подхода лежит представление о том, что если напомнить людям о глупости их поступков, то они перестанут их совершать.

Естественно, разум и воля очень важны для принятия нравственных решений и самодисциплины. Но оба этих подхода не очень-то эффективны. Вы можете сколько угодно убеждать людей не есть картошку фри. Вы можете писать памфлеты и брошюры о том, что это блюдо – главная причина ожирения. Вы может прочесть с амвона проповедь, призывая людей тренировать силу воли, чтобы отказаться от жареной картошки. И, если человек в данный момент сыт, он охотно поклянется в том, что никогда в жизни не возьмет ее в рот. Но стоит только голоду заявить свои права, как благонамеренное «я» слабеет и человек снова лопает вредную картошку. Люди оказываются не в состоянии соблюдать диету, так как сил разума недостаточно для длительного подавления подсознательных влечений.

Если это верно в отношении картошки фри, то точно так же это верно и в отношении более важных вещей. Проповедники всех времен и народов на протяжении тысячелетий проклинали грех супружеской неверности, но это не слишком влияло на число прихожан, упрямо продолжавших прелюбодействовать (равно как и на число самих проповедников, предававшихся тому же греху). Мириады слов были написаны о грехе алчности и стяжательства, но жадность продолжает править свой неистовый бал. Почти все согласны с тем, что приобретение материальных благ не добавляет человеку радости и чувства полноты жизни, но, несмотря на это, на кредитных картах накапливаются громадные долги. Все знают, что убивать нехорошо, но на планете то и дело случаются акты геноцида, а террористы убеждают себя в том, что убийство невинных людей – праведное дело.

В течение десятилетий разумные люди пытались донести до наркоманов информацию о вреде наркотиков, а до подростков – информацию об опасностях незащищенного секса и о том, что не следует бросать среднюю школу. Тем не менее вывод всех исследований на эту тему однозначен: информационные программы сами по себе мало способны изменить человеческое поведение. В 2001 году было проведено исследование эффективности программ полового воспитания в школе{189}. Выяснилось, что эти программы не оказывают никакого влияния на сексуальное поведение и на применение противозачаточных средств. Школьное обучение и семинары по развитию сознательности практически не оказывают прямого воздействия на подсознательные влечения. Не помогают и проповеди.

Накопленные данные показывают, что разум и волю можно уподобить мышцам, причем мышцам не особенно сильным. Иногда, в особых условиях, они могут противостоять искушениям и подавлять инстинктивные побуждения. Но чаще всего они просто оказываются слишком слабыми для того, чтобы дисциплинировать человека. Во многих случаях действиями человека руководит самообман.

Модели формирования характера, разработанные в XIX и XX веках, оказались неудачными, потому что в их основе было предположение о том, что первый этап процесса принятия решений – акт восприятия – относительно прост и понятен. По-настоящему важные действия – это принятие разумного решения о том, что надлежит делать, и акт воли, необходимый для того, чтобы выполнить это решение.

Но, как выяснилось теперь, это неверно. На самом деле первый этап – самый важный. Восприятие – это не просто способ представить себе и уяснить ситуацию. Этот процесс требует навыков и участия мышления. Рассмотрение и оценка – это не два отдельных процесса, они взаимосвязаны и протекают одновременно. Исследования, проведенные за последние 30 лет, показывают, что у некоторых людей навык восприятия развит лучше, чем у других. Человек, обладающий хорошим характером, научился сам или был научен другими правильно оценивать ситуацию. Верное видение ситуации – уже наполовину выигрыш. При такой оценке в мозге запускается целая сеть подсознательных суждений и ответов, каковые склоняют человека к принятию того или иного решения. Этот выигрыш сильно облегчает задачу разума и воли. В этом случае они могут, не отвлекаясь, обеспечить поведение, приводящее к выполнению принятого решения.

Например, некоторые ученики входят в класс без укорененного чувства уважения к учителю. Если такой ученик разозлится, то он может обругать учителя, унизить его и даже ударить или швырнуть в него стул. У других учеников укоренено уважение к учителю. Они просто знают – даже не думая об этом, – что следует относиться к нему с должным почтением; они знают, какое поведение допустимо в присутствии учителя, а какое нет. Такой ученик тоже может разозлиться или расстроиться, но он даст волю своим чувствам, только выйдя из класса. Ему никогда даже в голову не придет накричать на учителя, обругать его или швырнуть в него стул. Если кто-то из однокашников поведет себя подобным образом в его присутствии, то он испытает ужас и потрясение.

Откуда берется это врожденное уважение? Как получилось, что один только вид учителя уже запускает в мозге определенные параметры поведения? Ответ теряется в темных, бездонных глубинах реки подсознания. Но как бы то ни было, это знание появляется в результате какого-то жизненного опыта. Может быть, ребенок усвоил необходимость уважать авторитет родителей, а потом перенес это отношение на любую авторитетную фигуру в своем окружении. Может быть, он слышал рассказы о том, как надо относиться к учителю. Может быть, ребенок усвоил этические привычки и нормы, которые обуздывают некоторые формы поведения, считающиеся недопустимыми. Из множества этих влияний возникает определенный образец восприятия, определенный способ видения. Приучившись видеть учителя именно в таком ракурсе, ученик никогда даже не рассматривает возможности ударить учителя в лицо – разве только в разгоряченной фантазии, которая – как знает и сам ученик – никогда не станет явью.

Точно так же смотрят честные люди на чужую собственность, не испытывая искушения ее присвоить. Сложившаяся в их мозге картина восприятия делает невозможной кражу. Нормальный человек при взгляде на ружье не испытывает желания кого-нибудь пристрелить. Порядочный мужчина приучен смотреть на девушку, не испытывая желания ее изнасиловать. Нормальные люди «видят» истину так, что у них не возникает искушения солгать.

Такая модель обучения видению говорит о том, что не существует какого-то одного ключевого момента, принципиально необходимого для формирования характера. Характер формируется постепенно, в результате взаимодействия миллионов незначительных влияний. Такая модель подчеркивает важность влияния общества на формирование характера. Очень трудно научиться самообладанию и самоконтролю в одиночку (если вы живете среди толстяков, то вам будет трудно оставаться в их окружении единственным худощавым человеком){190}. Эта модель, кроме того, подчеркивает важность постоянного повторения действий, снова и снова запускающих фундаментальные механизмы работы мозга. Выработка мелких привычек и обучение соответствующему этикету усиливает склонность к позитивному взгляду на мир. Хорошее поведение укрепляет возникшие сети. Аристотель был прав, когда говорил: «Мы обретаем добродетели, осуществив их в своих поступках». Члены Организации анонимных алкоголиков выражаются более лапидарно: «Притворяйся непьющим, пока не бросишь пить». Тимоти Уилсон из Виргинского университета излагает ту же мысль научным языком{191}:

Один из самых наглядных уроков социальной психологии заключается в том, что изменения в поведении часто предшествуют изменениям в отношениях и чувствах.

Матч-реванш

После того взрыва эмоций на Эрику несколько недель смотрели в школе с некоторой опаской. Но прошли месяцы, и все вернулось на круги своя. Жизнь в «Академии» подчинялась тысячам мелких правил. Не начинай есть, пока все не займут в столовой свои места. Прежде чем приступить к еде, положи на колени салфетку. Всегда вставай, когда в помещение входит учитель. Никогда не жуй резинку, когда ты в школьной форме, даже если уже идешь домой: «Ученики „Академии“ так себя не ведут!»

Тысячи этих маленьких правил стали второй натурой Эрики, как и почти всех учеников «Академии». Эрика заметила, что у нее изменилась дикция, особенно когда она обращалась к незнакомцам. Улучшилась и осанка – появилась почти военная выправка.

Эти маленькие повседневные требования так или иначе воспитывали самодисциплину. Все они требовали отказа от немедленного получения удовольствия, известной доли самообладания. Но сама Эрика не думала об этом. Правила были обычной, неотъемлемой частью жизни таких же студентов, как и она сама. Но они обладали всепроникающим эффектом, изменившим ее поведение в школе, потом дома и, наконец, на теннисном корте.

Еще в первый год в «Академии», когда она не была так одержима теннисом, Эрика выработала свой способ внутреннего настроя перед каждой игрой. Она использовала метод, который можно было бы назвать «доктриной непрямого самоконтроля». Она манипулировала мелочами, чтобы включить правильные реакции на важные вызовы.

Сидя на скамейке перед началом игры, она представляла себе голоса пилотов, готовящихся к взлету (ей приходилось слышать такие переговоры в кино). Эрике нравилось нарочитое спокойствие членов экипажа, общавшихся по переговорному устройству. Это упражнение придавало нужное направление мыслям Эрики. Потом у нее выработалось множество мелких ритуалов, повторявшихся от игры к игре. Бутылочку с водой надо ставить строго в одно и то же место у сетки. Чехол ракетки следует положить под стул определенной стороной вверх. Всегда надевать одни и те же напульсники. Переходя через корт, обязательно перешагивать через линии разметки, не наступая на них. Каждый раз мысленно проводить носком теннисной туфли воображаемую линию, с которой надо сделать подачу. Всегда надо думать, что выиграешь пять подач подряд. Если ты не уверена, что сделаешь это, притворись, что уверена. Если тело долго привыкает к какой-то установке, то в конце концов к ней привыкнет и голова.

На корте тоже действовали выработанные Эрикой правила. Во всей Вселенной для Эрики существовали только два места – на корте и вне корта. Вне корта можно было думать о прошлом и будущем. На корте можно думать только о настоящем. Готовясь к подаче, Эрика думала только о трех вещах – как закрутить мяч, какой точкой ракетки ударить и как послать его с максимальной скоростью. Если она ловила себя на каких-то других мыслях, то останавливалась, несколько раз стукала мячом о землю, а потом повторяла попытку.

Эрика не позволяла себе думать о сопернице. Эрика не позволяла себе слышать, что кричат с трибун. Она должна думать только о том, как мяч отлетает от ее ракетки, все остальное в мире было абсолютно неважно. Ее собственная личность отступала на второй план, так же как талант, эго и собственная значимость. На первом плане оставалась только задача.

Ставя задачу во главу угла, Эрика могла подавить самосознание. Она могла отвлечь свое внимание от своих качеств и переживаний – ожиданий, надежд, нервозности, репутации – и раствориться в игре. Она приучила себя ни о чем не думать во время игры – с точки зрения достижения результата лишние мысли только вредят. Она научилась полностью растворяться в своих ловких и умелых движениях. Теперь она могла наконец воспользоваться плодами многочасовых тренировок, в ходе которых она по тысяче раз подряд повторяла одни и те же движения, доводя их до полного автоматизма. Она тренировалась до тех пор, пока эти движения намертво не запечатлевались в ее мозгу. Овладев этим навыком, она обрела способность к выдающемуся самообладанию. Ничто на свете теперь не могло вывести ее из себя.

При игре в теннис, бейсбол или футбол мозг спортсмена вовлечен в сложные циклы восприятий, повторных восприятий и исправлений. Исследования, проведенные Клаудио дель Перчо из римского университета «Сапиенца», показали, что при выполнении тяжелейших нагрузок мозг выдающегося спортсмена ведет себя спокойнее, чем мозг далекого от спорта человека. Спортсмены заранее готовят мозг к выполнению определенной задачи, поэтому для ее решения им требуется меньше ментальных усилий. Они, кроме того, яснее видят, что происходит на поле. Сальваторе Альоти, еще один ученый из «Сапиенцы», собрал группу баскетболистов и людей, не играющих в баскетбол, и показал им кинокадры свободных бросков. Записи обрывались в момент, когда мяч отделялся от рук игрока, но еще не долетал до корзины. После этого присутствующим предлагали угадать, попал ли мяч в корзину. Баскетболисты угадывали верный ответ намного чаще: профессионалы непроизвольно включали ту часть своего мозга, которая управляет движениями рук при броске. Они подсознательно воспроизводили бросок – так, словно сами его выполняли. Коротко говоря, опытные игроки воспринимают спорт не так, как любители{192}.

В 95% случаев методика Эрики срабатывала. Она меньше волновалась и лучше играла. Бывали, однако, моменты, когда ее тактика давала сбой. Демон гнева срывался с цепи и начинал бушевать.

На этот случай у девушки был разработан особый ритуал. Она начинала думать о своем гневе как о чем-то чужеродном: «Это не я. Это всего лишь мои переживания». Она представляла себе широкий зеленый луг. На одной его стороне бесновался свирепый пес ее гнева. А на другой стороне стояла теннисистка, только что выигравшая пять матчей подряд. Эрика живо представляла себе, как она удаляется от пса и бежит к теннисистке.

Она, кроме того, пыталась установить правильную дистанцию между собой и миром. Для этого она занималась той формой самонаблюдения, которую Дэниел Сигел назвал «умным зрением»{193}. Она напоминала себе, что имела полное право сама решать, какое именно внутреннее «я» будет руководить ее поведением. Единственное, что ей надо было сделать, – это сконцентрировать внимание на какой-то одной черте своего характера, игнорируя все остальные. Это давалось ей нелегко. Иногда такая концентрация внимания требовала напряжения всех душевных сил. Но и это было выполнимо. Уильям Джеймс был одним из первых, кто понял, каких сил требуют такие решения{194}:

Вся драма жизни, подчиняющейся разумной воле, зиждется на внимании – более или менее выраженном – к идеям, которые движут человеком. Усилие, потребное для сосредоточения внимания, является, таким образом, главнейшим феноменом воли.

Люди, выработавшие у себя привычку и подходы к управлению вниманием, могут, следовательно, управлять и своей жизнью.

Становясь старше, Эрика совершенствовала и свое умение переключать внимание с одного побуждения на другое. Орхидея должна была вот-вот расцвести.

Вдохновение

Проучившись несколько лет в «Академии», Эрика стала другим человеком. Оборотной стороной этого стало ее отчуждение от старых друзей и даже от родителей. Они подозревали, что девочка попала чуть ли не в какую-то секту. Но самое хорошее заключалось в том, что она научилась работать.

Однажды «Академию» посетила средних лет женщина латиноамериканского происхождения. Эта женщина в свое время организовала ресторан и теперь владела целой их сетью, разбросанной по всей стране. Это была стройная, со вкусом одетая в строгий деловой костюм и чрезвычайно спокойная бизнес-леди. Эрика просто онемела от восхищения. Она представила себе длинный путь, который ей предстояло бы пройти от той жизни, которую вела сейчас она сама, до той насыщенной, возвышенной и полной жизни, какой жила эта женщина. Но в конце концов ей ведь это удалось!

У Эрики внезапно возникло жгучее желание стать успешной бизнес-леди. Очень быстро она превратилась из обычной прилежной ученицы «Академии» в ревностного члена негласного «клуба учеников с амбициями». Она купила органайзер и расписывала весь свой день по разноцветным страничкам. Постепенно она сменила весь свой гардероб. Ее стиль был теперь таким строгим, аккуратным и педантичным, что Эрика стала похожа на Дорис Дэй[52] из этнического гетто. Она раздобыла где-то подержанный настольный письменный прибор и отсортировала все свои школьные задания по лоткам «входящие» и «исходящие». Всем ее существом буквально завладел деловой дух какой-то швейцарской пунктуальности. Она стала дотошной и дисциплинированной, она была готова к быстрому росту. Как-то незаметно в ее душе зажегся огонек честолюбия, который с годами будет разгораться все ярче.

Глава 9. Культура

Ученые много лет пробирались через джунгли человеческого разума в поисках источника тщеславия и честолюбия. Они обнаружили некоторые черты, свойственные честолюбцам, и Эрика обладала многими из них.

Охваченные честолюбием и амбициями люди часто отличаются глубоким чувством экзистенциальной опасности. Историки давно заметили, что у поразительно большого числа знаменитых писателей, музыкантов, художников и лидеров, когда им было от девяти до пятнадцати лет, умер или покинул семью один из родителей. В этом списке мы найдем Вашингтона, Джефферсона, Гамильтона[53], Линкольна, Гитлера, Ганди и Сталина, и это далеко не полный перечень. Эрика не теряла никого из родителей. Но ее мать временами, так сказать, исчезала психологически, а отец вечно отсутствовал физически. Как и многих других честолюбивых людей, Эрику преследовало ощущение того, что жизнь опасна. Все может быть уничтожено одним ударом, если не отвоевать себе безопасный уголок в мире.

Честолюбивые люди часто встречают на своем пути похожую на них самих личность, которая сумела добиться великого успеха. Этот человек может быть земляком, принадлежать к той же этнической группе или иметь еще что-то общее с честолюбцем. Собственным примером он показывает путь и воспламеняет уверенность в достижимости цели.

Удивительно, как мало надо, чтобы разжечь этот подражательный инстинкт. Несколько лет назад двое ученых, Джефф Коэн и Грег Уолтон, раздали студентам Йельского университета краткую биографию некоего человека по имени Натан Джексон, известного математика. В половине экземпляров биографии была изменена одна ключевая деталь: дата рождения Джексона совпадала с днем рождения студента, которому достался этот экземпляр. Потом Коэн и Уолтон раздали тем же студентам математические задачи. Те студенты, дни рождения которых «совпали» с днем рождения Джексона, потратили на решение задач на 65% времени больше, чем остальные. У них подсознательно возникло чувство родства с Джексоном, и они решили во что бы то ни стало повторить его успех{195}.

Честолюбивые люди обычно с детства одарены каким-либо талантом, который дает им почувствовать, что они отличаются от других. Талант этот может быть и довольно скромным. Возможно, такой человек умел лучше выступать перед сверстниками, когда учился в пятом классе. Может быть, он слыл лучшим математиком в своем крошечном городке. Но этого оказывается достаточно, чтобы строить на этом таланте ядро личности.

Честолюбивые люди часто представляют себе круг избранных, в который они смогут войти. Есть распространенное заблуждение, согласно которому честолюбивых людей снедает стремление превзойти всех остальных, стать лучше них. На самом деле честолюбцами, как правило, движет стремление стать членом какой-либо привилегированной группы или клуба.

Когда Эрика встретила в «Академии» бизнес-леди латиноамериканского происхождения, владелицу сети ресторанов, она уверилась, что и сама сможет добиться всего, чего пожелает. Она стала покупать в киосках деловые журналы – Fast Company, Wired, Bloomberg Businessweek. Она воображала, как начнет работать в маленькой компании вместе со своими сводными братьями и как они будут стараться продвинуть их общее дело. Эрика начала вырезать из журналов фотографии вечеринок на Манхэттене и светских раутов в роскошных домах Санта-Моники и Сан-Тропе. Этими фотографиями она оклеила все стены своей комнаты. Эта блестящая мишура стала предметом ее вожделения, в этих домах и на этих раутах когда-нибудь окажется и она сама.

Учителя хвалили Эрику за трудолюбие, успехи и аккуратность. Она и сама начала думать о себе как о человеке, который может добиться многого.

В 1997 году Гэри Макферсон исследовал группу из 157 случайно отобранных детей, которые только выбрали себе музыкальный инструмент и начали учиться играть на нем. Некоторые дети добились успеха и стали хорошими музыкантами, другие в конце концов забросили музыку. Макферсон попытался найти качества и черты, которые отличали первых от вторых. Оказалось, что успех не определялся ни IQ, ни музыкальным слухом, ни математическими способностями, ни уровнем дохода родителей или чувством ритма. Наилучшим предиктором стал ответ на вопрос, который Макферсон задавал детям еще до того, как они выбирали себе инструмент: «Как ты думаешь, как долго ты будешь играть?» Дети, собиравшиеся лишь немного поиграть, не слишком преуспели на музыкальном поприще. Дети, собиравшиеся играть несколько лет, сумели достичь более или менее скромных успехов. Но в группе были дети, которые отвечали: «Я хочу стать музыкантом. Я собираюсь играть всю свою жизнь». Такие дети воспарили на музыкальном небосклоне. Предвосхищение своей будущей личности, которое ребенок принес на свой первый урок, было той искрой, от которой разгорелось пламя всех грядущих успехов{196}. Эти дети провидели свое будущее «я».

Труд

Некоторые люди до сих пор живут в романтической эпохе. Они склонны верить в то, что гениальность – это искра Божья. Они верят в то, что за всю историю человечества появилось не так уж много образцов подлинной гениальности – таких как Данте, Моцарт, Эйнштейн. Одаренность этих гениев выходит за рамки обычного человеческого понимания. Они были не от мира сего, внимали божественным истинам и поэтому достойны трепетного преклонения.

Мы, конечно же, живем в эру науки. Теме ранней одаренности были посвящены многочисленные исследования, результаты которых собраны в таких трудах, как «Кембриджское руководство по экспертной оценке и ее использованию». Согласно современному взгляду, гениями не рождаются, гениями становятся. Более того, согласно этому преобладающему ныне сухому и прозаичному взгляду, даже ранние музыкальные способности Моцарта не были каким-то сверхъестественным даром. Историки музыки говорят, что на его ранних произведениях нет печати гения. Моцарт с детства был очень хорошим музыкантом, но уровень его исполнительского мастерства был не выше, чем мастерство многих нынешних вундеркиндов.

Но что у Моцарта было – и с этим согласны все, – так это те качества, какими располагают все необычайно юные исполнители: высокие врожденные способности, умение надолго концентрировать внимание на одном предмете и зрелое намерение непрестанно улучшать мастерство. Моцарт с самого раннего детства очень много играл на клавесине и на скрипке, поэтому рано набрал необходимые для овладения мастерством 10 000 часов игры, и это мастерство стало фундаментом, на котором строилось здание его гения.

Самые последние исследования подкрепляют прозаический, демократический и даже пуританский взгляд на то, как поди добиваются фантастических успехов. Ключевое отличие гения от хорошего ремесленника – вовсе не искра божья. Главное – это умение мало-помалу улучшать свои навыки, умения и мышление. Андерс К. Эрикссон из университета штата Флорида показал, что это умение заключается в целенаправленной тренировке и практике. Выдающиеся исполнители тратят больше часов (намного больше) на практику, чем все детальные, если хотят отточить свой талант. Как установил Эрикссон, выдающиеся музыканты тратят примерно в пять раз больше времени на то, чтобы стать великими, чем средние музыканты на то, чтобы стать просто профессиональными{197}.

Джон Хэйс из университета Карнеги—Меллон изучил пятьсот шедевров классической музыки{198}. Только три из них были написаны в течение первых десяти лет карьеры того или того композитора. При прочих равных каждому из них потребовалось не менее десяти лет упорного труда, чтобы создать что-то действительно выдающееся. Это общее правило объединяет таланты Эйнштейна, Пикассо, Т. С. Элиота, Фрейда и Марты Грэм[54].

Но дело не только в потраченных часах, но и в том, какой именно работой, каким трудом эти часы были заполнены. Средний исполнитель старается заниматься как можно более комфортным способом. Выдающиеся исполнители относятся к занятиям более требовательно и вдумчиво. Обычно они расчленяют произведение на тысячи мелких фрагментов, а потом до бесконечности шлифуют каждый из них долгим и упорным повторением. Студенты летней музыкальной школы «Мидоумаунт»[55] тратят три часа на разбор всего лишь одной страницы нот. Иногда они играют пьесу в пять раз медленнее положенного темпа. Если случайный слушатель узнает мелодию, значит, студент играет недостаточно медленно{199}. В российском теннисном клубе «Спартак» спортсмены иногда играют без мяча, просто отрабатывая микроэлементы техники{200}.

Бенджамин Франклин учился писать статьи следующим образом{201}: он читал статью в журнале «Спектейтор», самом лучшем с точки зрения грамотности и литературного стиля журнале того времени, а затем пересказывал каждое предложение своими словами и записывал этот пересказ на отдельном листе бумаги. Потом он перемешивал листки, прятал их и возвращался к своим записям лишь через несколько недель. Теперь он пытался расположить записи в нужном порядке, а потом по ним воссоздать статью в ее первоначальном виде. Так Франклин научился структурировать свои сочинения. Обнаружив, что его словарный запас уступает словарю авторов «Спектейтора», он взял на вооружение иную тактику. Он переписывал каждую статью – предложение за предложением – стихами. Через несколько недель он переделывал свои стихи в исходный прозаический текст.

Как замечает Дэниел Койл в своей книге «Код таланта»: «Каждый навык – это форма памяти». Для того чтобы заложить эту внутреннюю структуру, необходим тяжкий труд и борьба с собой. Так современная наука о мозге подтверждает правильность старомодной трудовой этики.

Исполнение

Учеба в «Академии» придала жизни Эрики определенную структуру. Произошла внутренняя активация способностей. Нельзя сказать, что жизнь Эрики изменилась под влиянием какого-то одного выдающегося учителя. Сама атмосфера «Академии» внушала привычку к порядку, дисциплине и регулярности. Эрике нравилось организовывать выполнение своих домашних заданий. Она любила составлять списки контрольных вопросов и, сверяясь с ними, проверяла задания после того, как выполняла их. Если бы по окончании средней школы Эрику спросили, какую самую выдающуюся черту она приобрела там, она бы ответила: «Я стала организованным человеком». У нее появилась непреодолимая потребность делать все правильно. Таким способом она приобщалась к миру бизнеса. Успешные люди склонны выбирать ту среду, где их способности будут наиболее высоко оценены.

Все мы можем вспомнить харизматических капитанов бизнеса, которые руководят своим делом словно герои на белом коне. Но в большинстве своем крупные бизнесмены – личности совершенно иного склада. Это спокойные, дисциплинированные, целеустремленные люди. Именно такой и хотела стать Эрика.

В 2009 году Стивен Каплан, Марк Клебанов и Мортен Соренсен завершили исследование, озаглавленное: «Какие черты характера и способности важны для генеральных директоров компаний?»{202} В своих выводах ученые опирались на подробное изучение личностных особенностей 316 руководителей и сопоставляли их с успехами руководимых ими компаний. Выяснилось, что нет какого-то определенного стиля руководства, который наверняка приводил бы к корпоративному или иному успеху. Однако удалось обнаружить, что с успехом компании чаще всего сочетаются такие качества руководителя, как внимание к деталям, упорство, ориентация на результат, аналитическое мышление и способность работать по много часов подряд. Другими словами, важнее всего было умение организовывать процесс и добиваться выполнения работы.

Эти результаты подтверждают выводы, сделанные в ходе множества исследований такого рода, выполненных за последние десятилетия. В 2001 году Джим Коллинз опубликовал свое ставшее классическим исследование «От хорошего к великому»{203}. Коллинз обнаружил, что лучшие руководители – это вовсе не пламенные провидцы. Почти все они – скромные, застенчивые, прилежные и решительные люди, которые поняли, в каком деле они по-настоящему хороши, и занимаются этим делом всю жизнь. Такие руководители не тратят время на кампании по повышению внутренней мотивации сотрудников, они просто требуют дисциплины и эффективности.

В том же году Мюррей Баррик, Майкл Маунт и Тимоти Джадж опубликовали обзор сделанных за столетие исследований делового лидерства{204}. Они тоже нашли, что экстравертность, способность к компромиссу и открытость к новому опыту необязательно коррелируют с карьерой успешного генерального директора. Куда полезнее такие черты, как эмоциональная устойчивость и добросовестность, – руководитель должен быть человеком, на которого можно положиться, он должен уметь составлять реалистические планы и добиваться их исполнения. Подобное сочетание упорства и скромности мало зависит от уровня образования. Топ-менеджеры с высшим юридическим образованием или с дипломом МБА[56] работают не лучше, чем руководители, имеющие за плечами только университет. Не обнаружено также никакой корреляции этих черт с уровнем зарплаты или компенсаций. Напротив, исследование, проведенное Ульрикой Мальмендир и Джеффри Тейтом, показывает, что многие руководители начинают работать менее эффективно после того, как становятся более известными и получают признание{205}.

Эрика мечтала не о том, чтобы стать эффектной, узнаваемой и красоваться на обложках глянцевых журналов. Она мечтала о том, чтобы контролировать процесс. Ее ценностями были постоянство, упорство, порядок и внимание к деталям.

Семья и клан

Между тем в нашем подсознании происходит масса вещей, неподвластных нашему осознанному контролю. Учась в выпускном классе, Эрика вдруг поняла, что ее снова засасывает в прежний омут. Она ощутила первобытный зов дома, семьи и соплеменников, и этот зов оказался неожиданно сильным.

Сложности начались, когда она подала заявление о поступлении в Денверский университет и была принята. Результаты экзаменов Эрики были недостаточно хорошими для поступления, но помог общий уровень подготовки.

Когда из Денвера пришло письмо о том, что она принята, Эрика ощутила трепет. Но это был не тот трепет, который на ее месте ощутил бы человек из социального класса Гарольда. Эрика родилась и воспитывалась в среде, где сильные выживают, а слабых съедают. Для Эрики поступление в Денверский университет не было почетным признанием ее успехов. Это не была и престижная наклейка, которую ее мама могла бы налепить на бампер своего автомобиля. Это был всего лишь очередной рубеж в жизненной борьбе.

Письмо она показала сначала матери, а потом отцу. Тут-то и начался настоящий ад. Вы, должно быть, помните, что Эрика – девушка смешанного происхождения, наполовину мексиканка, наполовину китаянка. У нее было две огромные семьи, и она проводила немало времени в каждой из них.

В каком-то смысле обе эти семьи были очень похожи друг на друга. Члены их были страстно привязаны к своему роду. Когда жителей разных стран спрашивают, согласны ли они с утверждением{206}: «Независимо от достоинств и недостатков родителей, дети должны любить и почитать их», то 95% жителей стран Азии и 95% жителей испаноязычных стран отвечают утвердительно. В то время как в Голландии с этим согласен всего 31%, а, скажем, в Дании – 36%.

Воскресными вечерами обе семьи в полном составе выезжали на пикники, и хотя еда была разная, атмосфера была очень похожей. И тут, и там дедушки с бабушками сидели в тени на голубых пляжных стульях. И тут, и там дети резвились отдельной стайкой.

Но были и отличия. Эти отличия трудно выразить словами. Каждый раз, когда Эрика пыталась объяснить разницу между своими мексиканскими и китайскими родственниками, она впадала в обычные этнические клише. Семья отца жила в мире программ мексиканского «Унивидения», футбола и меренге[57], риса и фасоли, свиных ножек и Шестнадцатого сентября[58]. Родня матери жила в мире воков[59], рассказов о предках, сидения в лавке, каллиграфии и древних афоризмов.

Но самые важные различия, хотя они и явно ощущались, ускользали от рационального объяснения. Разным был беспорядок на кухне, и в домах по-разному пахло. Люди по-разному подшучивали над своим происхождением. Мексиканские родственники Эрики шутили над тем, что мексиканцы вечно везде опаздывают. Китайская родня шутила над неотесанными деревенскими родственниками, которые дома вечно плюются на пол.

В каждой из этих семей Эрика чувствовала себя по-разному, в ней пробуждались непохожие друг на друга личности. В семье отца она чувствовала себя ближе к «простому народу», начинала громче говорить и больше жестикулировать. С родственниками матери она была более почтительна, но когда дело доходило до еды, у Эрики просыпался волчий аппетит. У мексиканских родственников она ела очень мало, зато с китайскими объедалась до отвала. Мало того, в разных семьях у нее как бы менялся и возраст. В семье отца она вела себя как сексапильная молодая женщина. В семье матери – как маленькая девочка. Много лет спустя, когда Эрика, получив образование и став самостоятельной, приедет навестить родственников матери, она сама удивится тому, как мгновенно перевоплотится в прежнюю маленькую девочку. «У человека столько социально значимых личностей, сколько существует людей, выделяющих его из толпы и носящих в душе его образ»{207}, – заметил по этому поводу Уильям Джеймс[60].

Письмо из Денвера создало Эрике большие проблемы в обеих семьях. С одной стороны, все родственники – и с той, и с другой стороны – испытывали радость и гордость от того, что их девочку приняли в такое известное учебное заведение. Но эта гордость была гордостью собственников, и под поверхностью радости таились подозрения, страх и обида.

Учеба в «Академии» уже обозначила трещину между Эрикой и ее родственниками. Школа послала ей подсознательный, но недвусмысленный сигнал: ты – свое собственное творение, твоя цель – воплощение твоих желаний и реализация твоих способностей. Ты сама отвечаешь за себя. Успех – это личное достижение каждого человека. Но члены обеих больших семей не торопились согласиться с этими утверждениями.

Мексиканским родственникам не особенно нравились те изменения, которые произошли в личности Эрики, пока она училась в «Академии». Подобно большинству американцев мексиканского происхождения, ее родственники в общем и целом ассимилировались в США. Прожив в Штатах 30 лет, иммигранты-латиноамериканцы в 68% случаев обзаводятся собственным домом. В третьем поколении 60% потомков мексиканцев говорят дома только по-английски{208}. Но латиноамериканские родственники Эрики, несмотря на всю свою ассимилированность, были мало знакомы с элитарным миром высшего образования. Они подозревали – и не без основания, – что, если Эрика уедет в Денвер, она навсегда перестанет быть одной из них.

У родственников было обостренное чувство культурных границ. В своем мире они ощущали свое наследие и культуру – богатую, глубокую и содержательную. Но за пределами этих границ они не видели никакого наследия. Культура «внешнего» мира казалась им скудной и духовно ничтожной. Зачем ехать куда-то так далеко, чтобы жить там на такой бесплодной почве?

Китайские родственники Эрики тоже боялись отпускать ее в далекий, распущенный и аморальный мир. Они хотели, чтобы она добилась успеха, но с помощью семьи, рядом с семьей и оставаясь в семье.

Родственники начали настойчиво уговаривать Эрику поступить в колледж поближе к дому или хотя бы в менее престижный университет. Она постаралась объяснить им разницу, объяснить, почему так важно поступить в конкурентоспособный университет. Но семья, казалось, этого не понимала. Родичи не могли понять того трепета, который Эрика испытывала от перспективы уехать в Денвер и вступить в самостоятельную жизнь. А Эрика начала понимать, что, хотя она и казалась одной из них и любила их всех, все же представления о реальности у них были совсем, совсем другие.

Шинобу Китаяма из университета Киото, Хэйзел Маркус из Стэнфорда и Ричард Нисбетт из Мичиганского университета потратили годы на изучение разницы между европейским и азиатским мировосприятием и менталитетом. Нисбетт провел свой знаменитый эксперимент с аквариумом{209}. Американцам и японцам показывали изображение аквариума, а потом просили описать, что они видят. Во всех сериях опыта, раз за разом, американцы описывали самую большую и красивую рыбу в аквариуме. Японцы на 60% чаще описывали окружающую рыб среду и фон – воду, камни, пузырьки воздуха и аквариумные растения.

Нисбетт пришел к выводу, что в целом люди западной культуры больше склонны обращать внимание на активно действующие объекты, а азиаты в первую очередь обращают внимание на контекст и взаимоотношения объектов. Нисбетт считает, что, по крайней мере со времен классической Греции, европейское мышление ставит на первое место индивидуальное действие, устойчивые черты характера, формальную логику и четко очерченные категории. Напротив, азиатское мышление с еще более незапамятных времен выдвигает на первое место контекст, отношения, гармонию, парадоксы, взаимозависимости и разнообразные влияния, Нисбетт пишет{210}:

Таким образом, для человека азиатской культуры мир – это сложно устроенное место, состоящее из постоянных явлений, которые можно постичь скорее в понятиях целого, нежели в понятиях частичного. Этот мир в большей степени подчиняется коллективному, а не индивидуальному контролю.

Это явно слишком широкое обобщение, но Нисбетт и многие другие ученые подкрепляют его результатами убедительных экспериментов и наблюдений. Говоря с детьми, англоговорящие родители чаще употребляют существительные и выделяют категории. Корейские родители чаще произносят глаголы и выделяют отношения{211}. Пересказывая видеоролик, в котором изображалась сложная сцена в аэропорту, японские студенты упоминают намного больше второстепенных деталей, чем американские{212}.

Когда испытуемым предъявляли изображения курицы, коровы и травы и просили сгруппировать изображения по категориям, американские студенты объединяли в одну группу курицу и корову, потому что обе они – животные. А китайские студенты объединяли корову и траву, потому что корова ест траву и, таким образом, имеет к ней более непосредственное отношение{213}. Американские шестилетние дети, рассказывая о том, как они провели день, употребляют местоимение «я» в три раза чаще, чем их китайские ровесники{214}.

Эксперименты, проведенные в этой области, отличаются большим разнообразием. Если испытуемым предъявляют запись спора матери и дочери, то американцы по большей части принимают чью-то сторону и пытаются обосновать ее правоту. Китайские испытуемые старались найти достоинства в позициях обеих сторон. Если испытуемых просили рассказать о себе, то американцы были склонны подчеркивать качества, выгодно выделявшие их из общей массы{215}, а азиаты подчеркивали качества, объединяющие их с другими, и говорили о своих взаимоотношениях с окружающими. Если испытуемым надо было выбрать один из трех компьютеров (у одного – большая оперативная память, у второго – более мощный процессор, а третий занимал среднее положение между первыми двумя), то американец сначала решал, какая именно характеристика ему нужна, а потом делал выбор. Китайцы же, как правило, выбирали третий компьютер, обладавший обеими характеристиками, пусть и не в такой выраженной степени{216}.

Нисбетт обнаружил, что американцы и китайцы по-разному «сканируют» мир, когда рассматривают его объекты. Например, глядя на Мону Лизу, американцы, как правило, задерживают взгляд на ее лице. Глаза китайца совершают больше саккадических (быстрых) движений, переводя взгляд с основного предмета на детали фона{217}. Это позволяет им воспринять сцену в большей цельности. С другой стороны, есть исследования, показывающие, что жители Восточной Азии испытывают определенные трудности в различении выражений страха и удивления и содрогаются от отвращения, видя выражение гнева. Дело в том, что, рассматривая лица, азиаты гораздо меньше времени уделяют области вокруг рта{218}.

Мексиканские и китайские родственники Эрики едва ли смогли бы отчетливо сформулировать, как именно влияет на них их культура. Они воспринимали эту культуру как комплекс смутных стереотипов, но при этом они отчетливо ощущали особенности своего мышления, чувствовали, что в этом стиле мышления воплощаются определенные ценности и заключается путь к успеху. Отказ от этих ценностей означает духовную смерть.

Идентичность

Родственники с обеих сторон убеждали Эрику не уезжать так далеко от дома. Любой молодой человек из среднего класса, такой, например, как Гарольд, просто пожал бы плечами и пропустил все эти увещевания мимо ушей. Разумеется, он поедет хоть на край света ради поступления в приличный колледж. Для людей круга Гарольда важнее всего личностный рост. Но для представителей мексиканской и китайской культур гораздо важнее семья. Эрика вдруг поняла, что ее привязанность к этим людям исключает любой выбор в пользу ее личности. Их предрассудки укоренились и в ее сознании тоже.

Кроме семей, были еще подруги детства. Самые старые и закадычные из них с порога отвергали ценности «Академии». Эрика выбрала один культурный путь, а они – другой, путь гангста-рэпа, дешевых тряпок и ярких побрякушек. Они решили – осознанно или нет – сохранить свою цельность аутсайдеров. Вместо того чтобы продаться культуре мейнстрима, они встали в оппозицию к ней. Эти дети – белые, черные, коричневые и желтые – поделили мир на культуру белых – скучную, подавляющую и «ботанскую» и культуру черных рэперов – эффектную, сексуальную, опасную и клевую. Чувство цельности и единства было для них важнее, чем будущие доходы (на самом деле это было просто оправдание их нежелания работать). Короче говоря, они предпочли скользить вниз по спирали контркультуры. То, как они одевались, ходили, сидели и разговаривали со взрослыми, вызывало, конечно, восхищение у их сверстников, но исключало какие бы то ни было успехи в учебе. Одним из маркеров самоуважения было грубить любому взрослому, который мог бы им помочь. Они говорили Эрике, что она дура, коли собралась в тот загородный клуб, где на нее все будут смотреть свысока. Она еще приползет назад, и нечего тут щеголять в своем розовом свитерочке выпускницы и шортиках цвета хаки. Они хотели быть богатыми, но одновременно ненавидели богатых. Она понимала, что они просто дразнят ее, но все равно расстраивалась.

Школа осталась позади, и Эрика впервые серьезно задумалась о своей жизни. Часы, проведенные за партой и книгами, как бы подернулись пеленой забвения. Зато она живо помнила, как тусовалась на улице и на спортплощадке, как валяла дурака с подружками, бегала на первые свидания, напивалась на пустыре за супермаркетом и, накурившись травы, прыгала через веревочку в клубе «Мальчики и девочки». Сколько времени было потрачено на то, чтобы избавиться от привязанности к этим трущобам, но она продолжала любить их с тем большей страстью, чем больше понимала всю их мерзость.

Лето после окончания школы – это время радостного отдыха, но для Эрики это было время разрыва с прошлым и обретения подлинного смысла жизни. Друзья дразнили ее «отличницей» или просто «денверской». «Смотрите-ка! Денверская пожаловала. На гольф на свой не опоздаешь?»

Естественно, в то лето она выкурила больше марихуаны, чем за всю предыдущую жизнь. Конечно, она чаще, чем когда-либо, встречалась с парнями. Она слушала Лила Уэйна[61] и мексиканскую музыку и делала все, чтобы восстановить в глазах квартала свою почти утраченную репутацию. Отношения с матерью тоже пошли кувырком. Эрика стала где-то шляться до трех часов ночи, ночевала неизвестно где и заявлялась домой за полдень. Мать уже не знала, имеет ли она еще право как-то контролировать жизнь дочери. Девочке было уже восемнадцать, но мать беспокоилась о ней больше, чем когда-либо. Все мечты, которые Эми связывала с Эрикой, грозили в один миг рассыпаться в прах. Могло случиться все что угодно – уличная перестрелка, арест за наркотики. Уличная культура вдруг восстала из могилы и готова была вновь сцапать ее дочь.

Однажды в воскресенье Эрика явилась домой после обеда. В дверях ее встретила мать – нарядно одетая и совершенно взбешенная. Эрика накануне обещала вернуться рано, чтобы утром вместе с матерью отправиться на семейный пикник, но обещание абсолютно вылетело у нее из головы. Эрика страшно разозлилась, когда ей напомнили ей об этом, и бросилась в свою комнату переодеваться.

– Ты слишком занята для меня! – визгливо кричала мать. – А для своих уличных бандитов ты всегда свободна!

Эрика страшно удивилась: откуда мать знает это выражение?[62]

На пикник собралось человек двадцать дядюшек, тетушек, братьев, сестер, бабушек и дедушек. Все были страшно рады видеть Эми с дочкой. Последовали объятия и жаркие приветствия. Кто-то протянул Эрике банку пива, чего прежде никогда не случалось. Пикник был сплошным праздником. Люди громко разговаривали, рассказывали друг другу разные истории. Как всегда, мать Эрики оттеснили куда-то на задний план. Она была разочарованием семьи и занимала подобающее ей место – на самом краешке семейного стола. Но сегодня и она живо принимала участие в разговорах.

Часа в три взрослые уселись за пластиковые столы, а дети продолжали резвиться. Дядюшки и тетушки принялись рассуждать о Денвере. Заговорили о других детях, ровесниках Эрики, которые пошли учиться в местные колледжи. Родственники рассуждали о китайском пути развития, о семейном бизнесе, о долге, связующем всех членов семьи. Они рассказывали о своих успехах, приводили в пример свою жизнь и с каждой минутой все сильнее давили на Эрику. Не езди в Денвер. Оставайся здесь. Здесь твое будущее обеспечено.

Они не стали хитрить и притворяться. Они просто давили, давили и давили. «Пора уж тебе вернуться к своему народу», – сказал дядя, прямо обращаясь к Эрике, уткнувшейся в пустую тарелку. Семья, от нее никуда не деться, они влезут тебе в печенки, как никто другой. По щекам Эрики потекли слезы.

В этот момент с противоположного конца стола раздался тихий, сдавленный голос. «Да оставьте вы ее в покое». Это была Эми. Сидевшие за столом умолкли. Наступила мертвая тишина. То, что последовало за этим, едва ли можно было назвать связной речью. Мать Эрики была настолько взвинчена, так нервничала, что смогла выговорить лишь несколько отрывистых фраз: «Она так тяжело трудилась… Ведь это же ее мечта… Она заработала право уехать… Вы не видели, как она по ночам, словно одержимая, занималась у себя в комнате. Вы не видели, что ей пришлось преодолеть». Мать обвела взглядом родственников: «Я никогда ничего так сильно не желала, как того, чтобы она смогла поехать в Денвер и начать там учиться».

Но эта страстная речь не остановила дискуссию. Дядюшки, не жалея красноречия, продолжали убеждать Эрику в том, что она неправа. Но Эрика уже все решила. Баланс сил в ее голове определился. Мать встала на ее сторону перед всей семьей, и вся твердость Эрики снова вернулась к ней. Она утвердилась в своей позиции, и никакая сила теперь не могла бы ее поколебать.

Клуб

Но уезжать все же было нелегко. Нелегко покинуть дом, где ты провел детство. В 1959 году, когда писательнице Эве Хоффман[63] было 13 лет, ее семья эмигрировала из Польши в Канаду. Но Польша навсегда запечатлелась в ее сознании:

Страна моего детства живет во мне, она владеет мною, как может владеть только любовь. Она вскормила меня своим языком, внушила чувства, питала звуками, сделала меня человеком. Она облекла реальность красками и чертами, внушила мне первые любовные привязанности. Безусловность этих привязанностей делает их нерасторжимыми. Никакой пейзаж, никакая утренняя дымка не запечатлеваются в нашей памяти так крепко, как пейзажи, которые мы видели, впервые открыв глаза, пейзажи, которым мы отдаемся полностью, без остатка и раздумий{219}.

Но Эрика все же уехала и в сентябре уже была в общежитии Денверского университета.

Элитарные университеты – это мощные машины по производству неравенств. Номинально они открыты для всех, независимо от доходов. Они даже обеспечивают щедрую финансовую поддержку тем, кто не может платить. Но реальность заключается в том, что конкуренция выметает из университета бóльшую часть студентов, не принадлежащих к верхнему слою среднего класса. Чтобы полностью соответствовать университетским требованиям, необходимо, чтобы вы были воспитаны в атмосфере гармоничного развития, чтобы в детстве вам читали вслух, чтобы с вами возились репетиторы и тренеры и чтобы у вас было много занятий помимо школы.

Денвер дал Эрике возможность оказаться в обществе влиятельных людей, увидеть, как они относятся друг к другу. Она училась, глядя на то, как они общаются, как приветствуют друг друга, как занимаются любовью, как парни из этого общества дают понять, что хотят залезть тебе под юбку, и как им принято отказывать. Для Эрики Денвер стал школой культурного обмена. Эрика не знала этого словосочетания, но в Денвере она приобрела то, что великий социолог Пьер Бурдье[64] называл «культурным капиталом», – вкусы, мнения, культурные ориентиры и стиль беседы, которые позволяют проложить путь наверх в изысканном обществе.

Но не богатство студентов потрясло Эрику и поколебало ее самоуверенность. Она могла свысока посмотреть на парня, разбившего в хлам новенькую БМВ и получившего в следующем году от родителей столь же новенький «ягуар». Ее потрясли их знания. Она, не жалея труда, готовилась в «Академии» стать студенткой университета. Но эти дети готовились к университету всю свою жизнь. Они своими глазами видели место, где произошла битва при Азенкуре[65]. Они побывали в Китае, летом они работали учителями в школах на Гаити. Они знали, кто такая Лорен Бэколл и в какую школу ходил Фрэнсис Скотт Фицджеральд. Они понимали все намеки профессоров и преподавателей. Если профессор вскользь упоминал Морта Сала или Тома Лерера[66], они понимающе улыбались. Они умели выстраивать свои курсовые так, как саму Эрику никогда не учили. Она смотрела на этих ребят и думала об оставленных дома друзьях. Они отстали от этих студентов не на четыре года. Они отстали навсегда.

Эрика выбрала курсы экономики, политологии и бухгалтерского дела. Посещала она также бизнес-школу, где преподавали приглашенные профессора. Она была упорна и прагматична. Но кое-что в этих занятиях сильно тревожило и беспокоило ее.

Экономисты и политологи уверяли Эрику, что все люди по сути одинаковы. Покажите им какой-то определенный стимул, и они, независимо от своего культурного уровня, отреагируют на этот стимул совершенно предсказуемым, примитивным и рациональным способом.

Именно это представление делает общественные науки науками. Ведь если человеческое поведение не направляется незыблемыми законами и правилами, значит, к нему нельзя применить количественные измерения. Следовательно, наука о поведении лишается своей прогностической ценности. От нее остается один лишь смутный, зависящий от контекста субъективизм.

Но Эрика выросла среди людей, которые не отвечали на стимулы предсказуемым образом. Многие ее друзья бросили школу несмотря на то, что все стимулы должны были отвратить их от такого решения. Многие из них принимали совершенно необъяснимые решения или не принимали вообще никаких решений, так как страдали наркотической зависимостью или душевными расстройствами. Более того, культурные различия продолжали играть важную роль и в ее собственной жизни. Ей всегда казалось, что единственное, что имеет значение, – это то, как человек сам себя определяет. Этот подход оказывал огромное влияние на ее поведение и реакции в тех или иных ситуациях. Но ни один преподаватель ни разу не коснулся этой темы в своих курсах.

В результате Эрику, вопреки ее же основательно составленному плану, потянуто в совершенно ином направлении. Она не бросила курсы подготовки к программе МБА, но теперь посещала их факультативно. Ее неудержимо увлекла антропология. Она решила изучать культуры – чем они отличаются одна от другой и что происходит, когда они сталкиваются.

На первый взгляд, это было не самое прагматичное решение для человека, решившего достичь вершин богатства и славы. Но Эрика и здесь осталась верна себе и быстро составила новый стратегический бизнес-план. Всю свою жизнь она провела на стыке культур – китайской и мексиканской, среднего и низшего класса, культуры гетто и культуры «Академии», культуры улицы и культуры университета. Она уже понимала, что такое слияние и взаимопроникновение культур. Принимая во внимание наступающую глобализацию, эти знания могут оказаться весьма полезными и в бизнесе. В университете она узнает, как некоторые компании успешно создавали свою корпоративную культуру, как другие компании терпели на этом поприще неудачу. Она узнает, как некоторые крупные корпорации использовали в своих интересах разнообразие культур. Работая в мире инженеров и финансистов, она окажется человеком, знающим культуру. Это уникальный товар, которым она сможет успешно торговать. Она сможет предложить свои навыки в этой области на рынке. В конце концов, много ли найдется в мире бизнес-леди китайско-мексиканского происхождения, родившихся в гетто, но имеющих диплом МБА?

Расширение границ разума

Миллионы лет назад на Земле царили животные. Как считает Майкл Томазелло{220}, более умные и сообразительные из них – например, узконосые обезьяны – способны придумывать новаторские, неординарные решения обыденных проблем. Но животные не преуспели в другом – они в очень небольшой степени передают свои приобретенные навыки следующим поколениям. Животные не склонны учить свой молодняк. Вы можете обучить шимпанзе языку жестов, но животное не станет учить ему своих сородичей или детенышей так, чтобы они смогли с помощью этого языка общаться друг с другом{221}.

Люди в этом отношении устроены совсем по-другому. По сравнению с большинством детенышей млекопитающих человеческие детеныши рождаются недоношенными и недоразвитыми. Люди обладают чрезвычайно обширным набором генетических инструктивных влияний, и должно пройти много лет после рождения, прежде чем человек обретает способность к самостоятельной, независимой жизни. Как говорил великий антрополог Клиффорд Гирц, человек – это «незаконченное животное»:

Самое главное, что отличает его от прочих животных, – это не столько невероятная способность к обучению (хотя она действительно очень велика), сколько количество и качество вещей, которые он должен усвоить, прежде чем обретет способность функционировать как самостоятельное живое существо{222}.

Человек как вид преуспел, потому что он обладает способностью создавать прогрессивные культуры. Культура – это совокупность обычаев, практик, верований, убеждений и внутренних противоречий, которые регулируют и направляют ход человеческой жизни. Посредством культуры люди передают друг другу способы практического решения повседневных проблем: как распознать ядовитое растение, как создать успешную семью. Культура, как считает философ Роджер Скратон, воспитывает наши эмоции. Культура состоит из повествований, праздников, символов и произведений искусства, содержащих глубинные и подчас неосознаваемые сведения о том, как следует чувствовать, реагировать и угадывать смыслы.

Индивидуальный человеческий разум неспособен иметь дело по отдельности с каждым из огромного разнообразия быстро сменяющих друг друга импульсов, которые постоянно проносятся перед ним. Мы можем действовать в мире только потому, что мы встроены в здание человеческой культуры. Мы усваиваем этнические культуры, институциональные культуры, региональные культуры, и они совершают за нас бóльшую часть работы нашего мышления.

Род человеческий велик не тем, что возвышающиеся над толпой гении время от времени поражают мир своими шедеврами. Род человеческий велик, потому что группы людей создают коллективные ментальные структуры, благодаря которым мысли могут передаваться от человека к человеку. Ни один человек в одиночку не может построить современный авиалайнер, но современные компании обладают институциональным знанием, которое позволяет группе людей конструировать и строить самолеты.

«Мы создаем „сконструированную окружающую среду“, в которой человеческий разум приобретает способность выйти далеко за пределы мыслительных возможностей отдельно взятого биологического мозга»{223}, – пишет философ Энди Кларк. В отличие от других животных, продолжает он, человек обладает способностью рассеивать мышление – то есть строить социальные структуры, в основе которых лежит наше совокупное знание:

Человеческий мозг не так уж сильно отличается от фрагментированного, специализированного и ориентированного на действие мозга других животных. Но мы превосходим животных в одном важнейшем свойстве: мы умеем структурировать наш физический и социальный мир таким образом, чтобы выжать из этого хаотического ресурса как можно более упорядоченные формы поведения. Мы используем интеллект для того, чтобы структурировать наше окружение таким образом, чтобы в нем можно было преуспеть и с меньшими интеллектуальными затратами. Наш коллективный мозг делает мир таким умным, что в нем может спокойно прожить тупица! Или, выражаясь иными словами, человеческий мозг в сочетании с этой массивной внешней надстройкой и образует умную, способную на умозаключения машину, которую мы называем разумом. Если посмотреть на дело с этой точки зрения, то можно сказать, что мы все же и в самом деле умны, но надо помнить, что границы нашего разума раздвинулись гораздо дальше, чем это было запланировано природой.

Культуры, которые работают

Эрика стала посещать курсы социологии, психологии, истории, литературы, маркетинга и поведенческой экономики – которые, как она считала, помогут ей понять суть общих для всех людей свойств человеческого разума.

Все культуры имеют между собой нечто общее. Это общее хранится в нашей генетической памяти. Антропологи говорят нам, что люди всех культур различают цвета. Цветовая гамма любой культуры начинается со слов «черное» и «белое». Когда появляется необходимость добавить третий цвет, то это будет непременно красный{224}.

У всех людей на Земле существуют одинаковые мимические жесты для выражения страха, отвращения, счастья, удовольствия, гнева, печали, гордости и стыда. Слепые от рождения дети выражают все эти эмоции такой же мимикой, как зрячие дети{225}. Все люди делят время на прошлое, настоящее и будущее. Почти все люди боятся (по крайней мере, при первом знакомстве) пауков и змей – тварей, которые угрожали жизни наших предков, живших в каменном веке. Во всех человеческих культурах существует искусство. Все культуры – по крайней мере, теоретически – осуждают насилие и убийство себе подобных. Люди всех культур способны мечтать о гармонии и верить в Бога.

В книге «Общее достояние человечества» Дональд Браун перечисляет черты, свойственные всем людям, живущим на нашей планете{226}. Это очень длинный список. Все дети боятся незнакомых людей и с самого рождения предпочитают сахарный сироп обычной воде. Всем людям нравятся истории, мифы и поговорки. Во всех обществах мужчины больше, чем женщины, склонны к насилию и дальним походам. Во всех обществах мужья, как правило, старше своих жен. Люди всегда классифицируют друг друга по критерию престижа. Люди всех культур делят мир на две части – их собственное сообщество и мир за его пределами. Все эти склонности прочно запечатлены в нашем подсознании.

Но никто из нас не живет в какой-то общечеловеческой культуре. Люди живут в специфических культурах, отличающихся одна от другой. Пьесы, написанные и поставленные в Германии, имеют трагический или печальный финал в три раза чаще, чем пьесы, написанные американскими драматургами и поставленные в Соединенных Штатах{227}. Половина индийцев и пакистанцев говорят, что могли бы вступить в брак без любви, но в Японии таких наберется едва ли 2%{228}. Лишь четверть американцев боится попасть в неловкое положение, сказав публично какую-нибудь глупость, но в Японии таких людей целых 65%{229}. В книге «Поведение пьяниц» Крэйг Макэндрю и Роберт Эджертон пишут{230}, что в некоторых культурах пьяные чаще лезут в драку, а в некоторых – практически никогда этого не делают. С другой стороны, в некоторых культурах пьяные мужчины более склонны к сексу, в других – нет.

Ученые Флоридского университета наблюдали за парами в кафе в разных городах мира{231}. В Лондоне мужчина и женщина редко касаются друг друга. В Париже приходится 110 касаний на одну чашку кофе, а в Сан-Хуане (столице Пуэрто-Рико) – 180.

Если верить Николасу Христакису и Джеймсу Фаулеру, авторам книги «Подключено», то на боли в спине жалуются 10% работающих американцев. При этом в Дании таких страдальцев 45%, а в Германии – целых 62%. А в некоторых культурах Азии боль в спине практически не тревожит людей, зато многие мужчины страдают от так называемого «синдрома коро», когда человеку кажется, что его половой член втягивается внутрь тела и исчезает. Один из способов лечения заключается в том, что доверенному члену семьи поручают держать больного за пенис круглыми сутками до тех пор, пока психическое расстройство не проходит.

Если вы случайно толкнете прохожего на улице на севере США, то уровень тестостерона в его крови поднимется нерачительно, но в южных штатах, где культура чести имеет гораздо большее значение, в крови человека, которому вы наступили на ногу, резко скакнет уровень кортизола и тестостерона{232}. В названиях городов юга США вдвое чаще, чем на Севере, встречается слово «ган» (gun, «ружье») – например, Ган-Пойнт во Флориде. А на Севере вдвое чаще, чем на Юге, в названиях встречается слово «джой» (joy, «радость»){233}.

Такой культурный конструкт, как язык, может изменять способ, каким люди видят мир{234}. Например, кууку-йимитир, язык аборигенов Австралии, – один из немногих географических языков. Аборигены не говорят: «Подними правую руку» или «Отойди назад», они говорят: «Подними северную руку» и «Отойди на восток». Люди, говорящие на географических языках, обладают уникальными способностями ориентироваться по странам света. Даже в пещере они могут определить, в какой стороне север. Одному носителю языка цельталь в Мексике завязали глаза и покрутили на центрифуге, после чего он все равно безошибочно указал на север, запад, восток и юг.

Таким образом, культура запечатлевает в нашем мозге определенные образы и стирает другие. Поскольку Эрика выросла в Соединенных Штатах, она инстинктивно распознавала дешевку, хотя и не всегда могла бы четко сформулировать, что это такое. Ее голова была полна тем, что Дуглас Хофштадтер называет «удобными, но почти не поддающимися определению абстрактными паттернами»{235}, которые были имплантированы в ее мозг культурой и организовались в ее мышлении в такие понятия, как, например, «негодяи», «честная игра», «грезы», «придурковатость», «чокнутый», «хорош виноград, да зелен», «цели», «ты» или «я».

Эрика поняла, что культура – это не сборник рецептов единообразия. Каждую культуру изнутри раздирают споры и конфликты. Аласдер Макинтайр указывает, что каждая жизнеспособная культура полна нескончаемых противоречий, которые позволяют людям себя вести по-разному. Более того, сейчас, в эпоху глобализации, культуры не сближаются. Напротив, создается впечатление, что они еще больше отдаляются одна от другой{236}.

Эрика узнала также, что не все культуры одинаково хороши. Она понимала, что не должна так думать. Она пробыла в Денвере достаточно долго для того, чтобы усвоить: она обязана думать, что все культуры замечательные, просто каждая из них замечательна и уникальна по-своему. Но она не была ребенком из благополучного пригорода, воспитанницей закрытой частной школы. Она понимала, что вся эта болтовня о равенстве – абсолютный вздор. Ей надо было разобраться, что ведет к успеху, а что ведет к неудаче. И она искала аргументы в мировой истории, стараясь извлечь из нее полезные для себя уроки.

В этих поисках она открыла для себя стэнфордского профессора Томаса Соуэлла, который написал целую серию книг – «Раса и культура», «Миграции и культуры», «Завоевания и культуры». Эти книги дали ей часть нужного знания. Эрика отчетливо понимала, что не должна соглашаться с Соуэллом, как не соглашались с ним все ее учителя. Но его утверждения вполне соответствовали тому, что она ежедневно видела в окружавшем ее мире:

Культуры – это не просто статичные «инаковости», которые мы так превозносим. Культуры конкурируют между собой как лучшие и худшие способы устроения жизни, причем «лучшие» и «худшие» не с точки зрения стороннего наблюдателя, а с точки зрения самих носителей этих культур, которым их культура помогает выживать и находить вдохновение в неприглядной реальности жизни{237}.

Эрика давно заметила, что некоторые культурные группы выигрывают эту конкурентную борьбу у своих соседей. Например, Гаити и Доминиканская Республика расположены на одном острове, но ВВП на душу населения в Доминиканской Республике в четыре раза выше, чем в соседней стране{238}. Средняя продолжительность жизни в Доминиканской Республике на 18 лет больше, а уровень грамотности на 33% выше, чем на Гаити. Итальянские и еврейские иммигранты стали заселять Нижний Ист-Сайд на Манхэттене одновременно, в первой половине XX века, но евреи достигли благосостояния намного быстрее.

Эрика заметила, что некоторые группы добиваются успеха и побеждают конкурентов в любом месте, где бы они ни оказались. Ливанцы и индийцы из штата Гуджарат становятся процветающими коммерсантами в любой точке мира и в любом окружении. В 1969 году на Цейлоне (ныне Шри-Ланка) представители национального меньшинства тамилов составляли 40% всех университетских студентов, среди студентов инженерных специальностей их доля возрастала до 48%, а на медицинских факультетах до 49%{239}. В Аргентине 46% всех бизнесменов – иммигранты, а в Чили иммигрантами в первом или втором поколении являются три четверти глав крупных корпораций{240}.

В американских школах вперед вырываются дети китайского происхождения. Уже в детском саду китайский ребенок на четыре месяца опережает своих латиноамериканских сверстников в умении читать буквы и других навыках подготовки к чтению{241}. В средней школе китайские ученики выбирают более сложные курсы, чем их белые ровесники. По вечерам они больше времени уделяют домашним заданиям. Их чаще наказывают дома, если они получают оценки ниже, чем «А с минусом». Приблизительно 54% выходцев из Азии к возрасту 25-29 лет оканчивает университет (среди коренных белых американцев таких только 34%){242}.

Эти культурные различия могут породить бросающееся в глаза неравенство. Ожидаемая продолжительность жизни американцев азиатского происхождения – 87 лет (а в штате Мичиган даже 90 лет) в сравнении с 79 годами жизни для белых и 73 – для афроамериканцев. Доходы и образовательный уровень у выходцев из Азии тоже существенно выше, чему у остальных. Американец азиатского происхождения, живущий в Нью-Джерси, живет в среднем на 26 лет дольше и в среднем в 11 раз чаще имеет университетский диплом, чем индеец из Южной Дакоты{243}.

Эрика также заметила, что некоторые культуры больше развращены, чем другие. В своем исследовании «Порочные культуры» Рэймонд Фисман и Эдвард Мигель представили следующие данные{244}. До 2002 года аккредитованные в Нью-Йорке дипломаты ООН не обязаны были оплачивать выписанные им штрафы за нарушение правил парковки. Фисман и Мигель проанализировали данные о 1700 дипломатах и членах их семей, чтобы узнать, кто из них воспользовался этим иммунитетом, а кто нет. Выяснилось, что у представителей стран, занимающих нижние места в рейтинге коррупции, составленном «Транспэренси Интернешнл»[67], накопилось множество неоплаченных штрафных квитанций. В то же время дипломаты из стран в верхней части рейтинга нарушений практически не совершали. Дипломаты из Египта, Чада, Нигерии, Судана, Мозамбика, Пакистана, Эфиопии и Сирии постоянно парковались неправильно, в то время как у представителей Швеции, Дании, Японии, Израиля, Норвегии и Канады не было ни одной штрафной квитанции. Даже уехав за тысячи миль от родного дома, дипломаты привезли с собой усвоенные ими на родине культурные нормы. На этот результат не влияли ни возраст, ни заработная плата, ни другие измеряемые параметры.

Узнав все это, Эрика заключила, что некоторые культуры лучше других приспособлены к современному вектору развития. Однажды ей поручили разобрать книгу Лоуренса Э. Гаррисона «Главная либеральная истина». Люди, принадлежащие к культурам, которые автор называет «предрасположенными к прогрессу», считают, что могут сами устроить свою судьбу{245}. Люди «прогрессоустойчивых» культур настроены более фаталистически. «Предрасположенные» уверены, что благосостояние есть продукт человеческой креативности и что его можно приумножить. «Прогрессоустойчивые» считают, что изменить ничего нельзя и все в жизни останется, как было всегда.

В «предрасположенных к прогрессу» культурах люди живут, чтобы работать, говорит Гаррисон, в «прогрессоустойчивых» – работают, чтобы выживать. «Предрасположенные» культуры имеют определенный набор ценностей: там высоко ценится конкуренция, оптимизм, аккуратность и пунктуальность. Чрезвычайно высоко ценится также образование. Там не рассматривают семью как крепость во враждебном мире, а считают ее вратами в бескрайнее общество. Люди «предрасположенной к прогрессу» культуры не боятся признавать свою вину и склонны принимать на себя ответственность за то, что происходит в их жизни. Они не снимают с себя вины и не обвиняют в своих бедах других.

Теперь Эрика была твердо убеждена в том, что культурные особенности определяют способ принятия решений и поведение людей в большей степени, чем это представляют себе экономисты и бизнесмены. Значит, перед ней открывалось широкое поле деятельности.

Памятная записка самой себе

В конце учебы в университете Эрика однажды взяла блокнот и написала самой себе памятную записку. В ней она постаралась кратко подытожить все, что она узнала о культурных различиях, сделать выводы и сформулировать правила. Первый афоризм звучал так: «Мысли сетями».

Общество разделено не на классы, как думали марксисты. Оно не делится и по расовым признакам. Наконец, общество – вовсе не совокупность звероподобных индивидуалистов, как считают некоторые экономисты и социальные либертарианцы. Эрика решила, что общество – это совокупность многослойных сетей.

Когда ей становилось скучно, она садилась за стол и принималась чертить схемы сетей для себя и своих друзей. Например, она писала в центре листа имя какого-нибудь своего приятеля, а затем проводила линии, соединяющие этого человека с другими людьми, связь с которыми для него была особенно важна. Потом она рисовала дополнительные линии, показывавшие, как и насколько сильно связаны между собой все эти узловые точки отношений. Если предыдущий вечер она провела в компании друзей, то на следующий день могла начертить график, показывающий, каким образом связаны между собой все члены этой группы.

Эрика была уверена, что ей удастся лучше узнать людей, если она увидит все их связи и окружение. Она хотела приучить себя думать о людях как об индивидуумах, включенных в системы отношений, личностях, решения которых определяются специфическим ментальным окружением.

«Стань скрепляющим цементом», – записала Эрика следующую фразу. Она смотрела на свои схемы и снова и снова спрашивала себя: «Из чего сделаны линии, соединяющие этих людей?» В некоторых случаях это была любовь. Но в большинстве учреждений и компаний, в большинстве социальных групп эти узы были не столь страстными. В большинстве случаев связи строились на доверии.

Доверие – это привычное взаимодействие, которое постепенно облекается эмоциями. Доверие возрастает, когда люди начинают общаться, сотрудничать и в ходе общения и сотрудничества осознают, что на партнера можно положиться. Вскоре участники таких доверительных отношений готовы не только сотрудничать, но и жертвовать ради других своими интересами.

Доверие смягчает трения и снижает издержки, так как отношения перестают быть разновидностью взаимовыгодной сделки. Люди, работающие в компаниях, где царит доверительная атмосфера, становятся более гибкими в своих решениях и всегда держатся друг друга. Люди, принадлежащие к культурам, пронизанным взаимным доверием, создают множество общественных организаций{246}. Люди таких культур охотно играют на бирже, организуют крупные корпорации и руководят ими. Доверие порождает богатство.

Эрика, кроме того, заметила, что разные сообщества, школы, общежития и университеты отличаются друг от друга уровнем и типом доверия. В своем классическом труде «Нравственные основы косного общества» Эдвард Бэнфилд пишет, что крестьяне Южной Италии безгранично доверяют членам своей семьи, но очень подозрительно относятся к людям, которые к ней не принадлежат. Поэтому жителям юга Италии нелегко создать компанию, в которых работали бы представители разных семей. Германия и Япония, наоборот, отличаются высоким уровнем социального доверия, что позволяет немцам и японцам создавать прочные и обширные деловые связи{247}. Американское общество считается обществом индивидуалистов. Если вы попросите американца рассказать о его ценностях, они окажутся насколько индивидуалистическими, как ни в одной другой стране мира. И тем не менее в реальной жизни американцы инстинктивно доверяют друг другу и с готовностью организуются в большие группы.

Эрика решила, что никогда не будет работать там, где сотрудники не доверяют друг другу. Получив работу, она станет связующим цементом компании. Она будет организовывать совместные прогулки и пикники, будет налаживать связи и строить доверие. Она сделает так, чтобы люди рассказывали друг другу о себе, она свяжет людей крепкими узами. Если когда-нибудь сотрудники начнут чертить схемы своих сетей, то она сама наверняка будет присутствовать во всех схемах.

Последний афоризм, записанный в тот день Эрикой, гласил: «Объединяй пространства идей». Эрика заметила, что многим великим художникам часто удавалось объединить то, что Ричард Огл в своей книге «Умный мир» называет «двумя ментальными пространствами». Пикассо, например, впитал традиции западного искусства, но при этом живо интересовался искусством африканских масок. Слияние этих двух ментальных пространств породило «Авиньонских девиц» и способствовало небывалому творческому взлету художника{248}.

Эрика решила, что сама она всегда будет находиться на стыках разных ментальных пространств. В организациях она постарается занять место на границе двух отделов или заполнить пустоту между ними. Рональд Берт, ученый из Чикагского университета, развивает концепцию структурных дыр{249}. В любом сообществе существуют группы людей, каждая из которых занята выполнением определенной работы. Однако между этими группами часто есть пустоты. Эти пустоты никак не структурированы. Эти пустоты препятствуют согласованной работе и обмену идеями, иногда отделы и подразделения компаний разделены настоящей пропастью или непроницаемой стеной. Эрика решила заполнить такие пустоты. Она сократит расстояние, разделяющее группы, она свяжет их и соединит их идеи. Так она создаст себе место в мире не согласованных между собой сетей и культур.

Глава 10. Интеллект

Эрике не пришлось искать путь в бизнес. Бизнес нашел ее сам. Хедхантеры начали охотиться за ней с самого начала ее учебы в университете и все то время, что она училась в бизнес-школе. Она постоянно отказывалась от их услуг, словно богатая наследница из викторианского романа, которая терпеливо поджидает подходящую партию.

Она присматривалась к финансовым структурам, некоторое время поработала в одной компании, занимавшейся высокими технологиями, но в конце концов решила начать свою карьеру с работы в одной из элитарных консалтинговых фирм. Фирма предоставила ей выбор: либо отдел под названием Группа функциональных возможностей, либо Сектор промышленных клиентов. На самом деле никакого выбора Эрика сделать не могла, потому что не имела ни малейшего представления, чем занимаются эти подразделения.

Она выбрала Группу функциональных возможностей, потому что ей больше понравилось название, и начала работать под руководством человека по фамилии Гаррисон. Три раза в неделю этот Гаррисон собирал свою команду и требовал отчета о работе, проделанной по проекту, которым они в данный момент занимались. Эти совещания проводились не так, как проводятся обычно встречи такого рода – за круглым столом со спикерфоном посередине. Гаррисон под влиянием каких-то собственных странных идей нанял дизайнера по интерьеру и соорудил довольно причудливую переговорную. Во время совещания сотрудники сидели на низких мягких креслах, словно в большой гостиной.

Гаррисон надеялся создать условия для более гибкой работы, считая, что такая планировка позволит людям теснее общаться друг с другом. Но в действительности она скорее позволила людям избегать друг друга. Сотрудники приходили на совещание в десять утра, ставили чашки кофе на пол, туда же клали документы и усаживались в низкие кресла, слегка наклонив их, чтобы было удобнее сидеть. Кресла были расставлены не очень ровным кругом, но, так как каждое из них немного сдвигали с места, усаживаясь в него, то постепенно получилось так, что один человек, сидя в кресле, глядел в окно, второй таращился на образчик какой-то корпоративной мазни на стене, а третий задумчиво смотрел на дверь. Таким образом, люди могли проговорить час, ни разу не взглянув в глаза друг другу, хотя в целом дискуссии были оживленными и плодотворными.

Гаррисону было около 35 лет. Это был бледный, рослый, но совершенно неспортивный человек, необычайно умный.

– Какой степенной закон нравится вам больше всего? – огорошил он Эрику во время одной из первых их встреч. Эрика вообще не поняла, о чем он говорит.

– Полиномиальная зависимость с масштабной инвариантностью. Например, закон Ципфа, – ответил за нее Гаррисон. Позже Эрика узнала, что закон, сформулированный гарвардским лингвистом Джорджем Ципфом, гласит: самое употребительное слово любого языка употребляется в речи примерно в два раза чаще, чем следующее за ним по распространенности слово. Третье слово употребляется примерно в три раза реже, чем первое, и эта зависимость прослеживается и дальше до самого малоупотребительного слова в языке.

– А мне больше нравится закон Клайбера! – тут же подлил масла в огонь другой сотрудник. Закон Клайбера утверждает, что между массой живых существ и скоростью их метаболизма существует определенная обратная зависимость.

Вся комната воспламенилась от этих слов. Все начали наперебой называть свои любимые законы, за исключением Эрики, которая чувствовала себя слабоумной на пиру интеллектуалов, но одновременно была очень довольна, что ей посчастливилось работать с такими умными людьми.

На каждом совещании вспыхивал такой интеллектуальный фейерверк. Люди все ниже и ниже утопали в своих плюшевых креслах, так что в конце концов участники встречи почти лежали на полу, выставив вверх животы и сложив ладони над грудью «домиком». Однажды они потратили целый час на споры о том, является ли слово «джаз» идеальным для игры в «виселицу».

– А давайте переименуем пьесы Шекспира в духе триллеров Ладлэма?[68] – предложил на одном из совещаний какой-то сотрудник, и остроумные ответы посыпались дождем:

– «Венецианский купец» – «Бумага Шейлока»!

– «Гамлет» – «Заговор „Эльсинор“»!!

– А «Макбет» пусть называется «Идентификация Дунсинана»!!!

Наверное, эти ребята были отмечены печатью гения еще до того, как научились ходить. Казалось, все они были непревзойденными мастерами публичных дебатов и викторин в колледже. Гаррисон однажды обмолвился, что бросил медицинский факультет, «потому что там было слишком легко учиться». Если кто-нибудь упоминал, что некий сотрудник другой компании весьма умен, то Гаррисон неизменно иронически переспрашивал: «Неужели так же умен, как мы?» На этих утренних встречах Эрика в конце концов начала заключать пари сама с собой. Она разрешала себе проглотить по одному шоколадному драже за каждую секунду, проходившую от момента, когда Гаррисон называл чье-нибудь имя, до момента, когда он говорил, какой колледж окончил этот человек – Гарвард, Йель или Массачусетский технологический.

Потом наступала тишина. Если у них не завязывалась оживленная дискуссия по поводу методик и массивов данных, вся группа комфортно погружалась в молчание – на секунды или минуты. Для Эрики, воспитанной улицей, это была настоящая пытка. Она, неестественно выпрямив спину, сидела в своем кресле, смотрела на носки своих туфель и мысленно повторяла заклинание: «Я не нарушу молчание первая. Я не нарушу молчание первая. Я не нарушу молчание».

Эрика не могла понять, как этим гениальным людям удается так долго сидеть молча. Может быть, дело было в том, что почти все они были мужчинами, а несколько работавших в группе женщин привыкли и адаптировались к этой мужской культуре. Эрика, конечно, впитала с молоком матери мнение, что мужчины не так общительны и чутки, как женщины. Есть и научные данные, которые поддерживают эту идею. Младенцы мужского пола реже смотрят в глаза своим матерям, чем девочки, и чем выше уровень тестостерона в утробе матери в течение первого триместра беременности, тем более редким будет зрительный контакт{250}. Саймон Барон-Коэн из Кембриджского университета сделал обзор литературы по этой теме и пришел к выводу, что мужчины проявляют больше любопытства к системам, нежели к эмоциям. Как правило, мужчин больше интересуют подчиняющиеся определенным правилам и поддающиеся анализу взаимосвязи между неодушевленными предметами. Женщины же, как правило, более чутки к эмоциям и переживаниям. Они лучше справляются с тестами, где по нескольким деталям надо угадать эмоциональное состояние человека{251}. У женщин лучше развита вербальная память и беглость речи{252}. Женщины необязательно говорят больше, чем мужчины, но они чаще обмениваются репликами{253}. Женщины предпочитают говорить о других, а мужчины – о самих себе. Женщины чаще просят помощи, оказываясь в трудной ситуации.

Эрике приходилось и раньше бывать в мужских компаниях, но такого она еще не видела. В группе Гаррисона господствовала особая иерархическая культура, строившаяся сверху вниз. Гаррисон превратил социальную неловкость в своеобразный инструмент власти. Чем таинственнее он себя вел, тем с бóльшим вниманием к нему прислушивались.

Каждый день на обед он съедал один и тот же сэндвич со сливочным сыром и оливками. Еще в детстве он вывел формулу, по которой мог предсказать победителя в собачьих бегах, а теперь его профессией стал поиск и толкование скрытых закономерностей. «Вы читали сноски к отчету компании? – многозначительно спросил он как-то раз Эрику. – Похоже, мы переживаем поворотный момент». Эрика раз десять перечитала сноски, но так и не поняла, что имел в виду Гаррисон.

Он мог часами изучать таблицы, диаграммы и схемы – курсы акций, объем годового производства какао, метеорологические сводки и данные по урожаю хлопка.

На людей он умел производить очень сильное впечатление. Клиенты его уважали, пусть даже и не очень любили. Начальство слегка терялось в его присутствии. Все были убеждены, что стоит Гаррисону проанализировать колонки цифр, как он точно скажет, что ждет компанию через пять лет – крах или процветание. Гаррисон охотно поддерживал эту безграничную веру в свой непогрешимый интеллект. Он был уверен в своей правоте во многих вещах (собственно, во всех), но в двух вещах он был уверен абсолютно: он действительно умен, а большинство остальных людей – нет.

В течение нескольких лет Эрика получала истинное наслаждение от работы с Гаррисоном, несмотря на все его причуды и странности. Она любила слушать его рассуждения о современной философии. Он был страстным игроком в бридж. Он вообще любил интеллектуальные игры с определенным набором строгих правил. Иногда Эрика помогала ему переводить на общечеловеческий язык его высказывания, которые обычно бывали умопомрачительно сложны. Но постепенно Эрика начала замечать одну неприятную вещь. Дела в их подразделении шли далеко не блестяще. Отчеты были безукоризненными, но бизнес хромал. Новые клиенты приходили, но редко задерживались. Фирма пользовалась услугами отдела при решении каких-то конкретных задач, но руководство, похоже, никогда всерьез не считало Гаррисона надежным консультантом.

Эрике потребовалось на удивление много времени для того, чтобы разглядеть и осознать этот факт. Но как только Эрика его осознала, она стала смотреть на группу более критическим взглядом. Утренние совещания тянулись бесконечно долго, но на них редко обсуждались по-настоящему насущные проблемы. Вместо этого каждый участник выдавал небольшие кусочки информации, которые всегда подтверждали теории, сформулированные Гаррисоном еще много лет назад. Иногда Эрике казалось, что она наблюдает за придворными, подносящими королю десерт, а потом с замиранием сердца взирающими, как он его смакует.

Любимым изречением Гаррисона было: «Это все, что вам следует знать!» Обычно он оценивал какую-то очень сложную ситуацию, выдавал решение – как правило, глубокое и содержательное, а потом говорил: «Это все, что вам следует знать!» Иногда Эрика была уверена, что это далеко не все, но всякое обсуждение на этом заканчивалось.

Еще была Модель. Модель с большой буквы. Много лет назад Гаррисон предложил успешную модель реорганизации одного потребительского банка. После этого он стал легендой банковского сообщества. Теперь каждый раз, когда к нему обращался тот или иной банк, он пытался применять ту же самую Модель. Он обкатывал Модель на крупных и мелких, на городских и сельских банках. Когда он попытался внедрить ее в иностранных учреждениях, Эрика решила применять свое знание различных культур. На одном из утренних совещаний она постаралась объяснить коллегам суть книги Питера Холла и Дэвида Соскиса «Разновидности капитализма»{254}. В различных национальных культурах, говорила Эрика, господствуют разные системы мотиваций, разные отношения с властью и разное отношение к капитализму. В Германии, например, имеется очень тесная сеть взаимосвязанных корпоративных объединений, таких, например, как советы предприятий. Особенности рынка труда в Германии таковы, что работника довольно трудно нанять и еще труднее уволить. Как следствие этого, германская экономика прогрессирует поступательно, путем последовательных небольших инноваций – и этот путь оптимален для металлургии и тяжелой индустрии.

В Соединенных Штатах, наоборот, сеть экономических связей более свободная. Здесь легче нанять и уволить человека, легче организовать новый бизнес. Поэтому для экономики США характерны резкие инновационные прорывы, и эта схема стимулирует развитие софтверного бизнеса и высоких технологий.

Гаррисон остановил этот поток информации взмахом руки. Разные отрасли в разных странах развиваются по-разному только из-за различий в государственном регулировании. Измените регулирование, и вы измените культуру. Эрика попыталась возразить, что именно регулирование – следствие культуры, которая намного глубже и древнее любого регулирования. Но Гаррисон не пожелал продолжать эту беседу. Эрика была ценным специалистом, но она была недостаточно умна для того, чтобы Гаррисон дал себе труд выслушать ее до конца.

Впрочем, он обходился подобным образом не только с Эрикой. Точно так же он обращался и с клиентами. Гаррисон отметал аргументы, которые выходили за рамки его моделей и концепций. Он поручил своей группе подготовить большую презентацию, в ходе которой предполагалось прочесть лекцию о некоей отрасли промышленности людям, проработавшим в этой отрасли всю жизнь. Презентация получилась нарочито туманной и малопонятной и демонстрировала мнимую компетентность.

Гаррисон и его люди не понимали, что разные компании приемлют разные степени риска. Он не понимал, что топ-менеджеры компании могут конфликтовать между собой и что поэтому надо быть особенно осторожным, чтобы своими советами не осложнить жизнь кому-нибудь из них. Пожалуй, не было ни одной очевидной и необходимой детали работы, которой не пренебрегли бы Гаррисон и его команда. Они могли провалить любое дело, если оно требовало чуткого подхода. Эрика считала день пропавшим зря, если Гаррисон и его люди не совершали какую-нибудь невероятную ошибку. Последние пять месяцев работы в этой компании Эрика каждый день задавалась одним и тем же вопросом – как могут такие умные люди быть такими непроходимыми тупицами?

За пределами IQ

Это был главный и решающий вопрос. Гаррисон построил свою карьеру, да и всю жизнь, на преклонении перед IQ. Обычно он брал на работу людей, обладающих высоким интеллектом. Он общался только и исключительно с интеллектуалами. Он производил впечатление на клиентов, говоря, что их проблемой «займутся люди из “Лиги плюща”»[69].

В какой-то мере вера Гаррисона в IQ была оправдана. Ученые много и тщательно исследовали природу этого индекса умственных способностей и многое о ней узнали. IQ маленького ребенка неплохо предсказывает его дальнейшее интеллектуальное развитие до зрелого возраста. Люди, проявляющие способности в одной интеллектуальной сфере, обычно оказываются талантливыми и в других{255}. Люди, свободно ориентирующиеся в речевых ассоциациях, как правило, хорошо умеют решать математические задачи и легко улавливают суть прочитанного, но они же могут проявлять меньшие способности в запоминании и распознавании образов.

Способность хорошо справляться с такого рода тестами в значительной мере определяется наследственностью. Самым мощным предиктором величины IQ человека является IQ его матери{256}. Люди с высоким IQ обычно хорошо учатся в школе и в других учебных заведениях. Как указывают Дин Хэймер и Питер Коупленд, «все проведенные на эту тему исследования подтверждают, что IQ – наилучший предиктор школьной успеваемости»{257}.

Если вы хотите стать капитаном бизнеса, то вам лучше иметь IQ не ниже 100, а если вы хотите заниматься ядерной физикой, то не помешает IQ выше 120.

Но в преклонении Гаррисона перед IQ было несколько проблем. Во-первых, величина индекса умственных способностей зависит от множества внешних факторов и может значительно меняться у одного и того же человека. Исследование афроамериканских детей в округе Принс-Эдвард, штат Виргиния, показало, что каждый пропущенный учебный год вызывал снижение IQ на шесть баллов{258}. Имеют значение также и отношения с родителями. Первенцы обычно обладают более высоким IQ, чем их младшие братья и сестры. Этот эффект исчезает, если разница в возрасте между детьми превышает три года. Согласно одной из теорий, это происходит из-за того, что с первенцами матери говорят больше и используют более сложные предложения. Если же дети рождаются с небольшим перерывом, то матери приходится уделять второму ребенку меньше внимания{259}.

Самое известное доказательство изменчивости IQ – так называемый эффект Флинна. С 1947 по 2002 год средняя величина IQ у населения развитых стран неуклонно росла, в целом на три процентных пункта в десять лет{260}. Это явление наблюдалось во всех странах, среди всех возрастных групп и в самых разнообразных сообществах. То, что этот рост имел место только в развитых странах, свидетельствует о том, что уровень IQ легко поддается влияниям окружающей среды.

Интересно, что этот рост касался не всех разделов теста. В 2000 году словарный запас и способность понимать текст были не выше, чем в 1950 году. Зато намного лучше стали результаты в разделах теста, касающихся абстрактного мышления. «Сегодняшние дети, – пишет Джеймс Р. Флинн, – намного лучше справляются с задачами, метод решения которых им заранее не известен»{261}.

Объяснение Флинна заключается в том, что разные эпохи требуют от людей разных навыков. Общество XIX века поощряло конкретное мышление. Современное общество нуждается в абстрактном мышлении и, соответственно, поощряет именно его. Люди, обладающие наследственной предрасположенностью к абстрактному мышлению, регулярно применяют его на практике и, таким образом, оттачивают этот навык. Унаследованная способность умножается на социальный опыт, а в результате резко повышается IQ.

Однако как только вы покидаете стены школы, индекс умственных способностей перестает надежно предсказывать степень ваших успехов в реальной жизни. Люди с высоким IQ, несмотря на многочисленные интеллектуальные навыки, часто не умеют выстраивать отношения, а их браки терпят крах ничуть не реже, чем у всех остальных. Детей они тоже воспитывают ничуть не лучше{262}. Ричард К. Вагнер из университета штата Флорида в одной из глав сборника «Руководство по интеллекту» приводит обзор исследований зависимости профессиональной пригодности от уровня IQ и делает вывод: «Лишь 4% профессионализма зависят от IQ»{263}. В другой главе этой книги Джон Майер, Питер Саловей и Дэвид Карузо приходят к выводу, что вклад IQ в достижение жизненного успеха в целом не превышает 20%.

Впрочем, эти цифры можно трактовать по-разному{264}. Как выразился Ричард Нисбетт, «что природа соединила, то многочисленные регрессии да не разлучат»{265}. Но общая идея заключается в том, что, проведя соответствующие вычисления (интеллектуалы обычно сильны в математике), мы приходим к выводу о весьма слабой корреляции IQ с личными достижениями на жизненном поприще.

В одном знаменитом долговременном исследовании, названном по имени автора исследованием Термана, ученые проследили судьбу группы студентов с чрезвычайно высоким IQ (135 и выше). Ученые ожидали, что эти люди добьются в жизни выдающихся успехов. Да, у них все сложилось прекрасно, большинство из них стало преуспевающими адвокатами или руководителями компаний, но среди них не оказалось настоящих звезд. Никто из них не получил Пулитцеровскую премию или стипендию Макартура[70]. В 1968 году Мелита Оден показала, что гораздо более впечатляющих успехов добились люди с умеренно высоким IQ{266}. Зато они умели соблюдать трудовую этику, а в детстве были более честолюбивыми.

По достижении 120 баллов дальнейший рост интеллекта по шкале IQ не приводит к улучшению качества выполненной работы. Теоретически человек, набравший 150 баллов, «умнее» человека, набравшего 120, но от этих дополнительных 30 баллов нет никакой ощутимой пользы, если речь идет о долговременных успехах. Как продемонстрировал Малкольм Гладуэлл в своей книге «Гении и аутсайдеры»{267}, американцы, получившие Нобелевскую премию по химии или медицине, в большинстве своем не были выпускниками Гарварда или Массачусетского технологического института – самых престижных вузов. Оказалось, вполне достаточно окончить «просто хорошее» учебное заведение – Роллинс-колледж, Вашингтонский университет или Гриннеллский колледж. Если вы достаточно умны, чтобы поступить в хороший университет, то у вас достанет интеллекта преуспеть в своей профессии – даже в таких сложных областях, как химия и медицина. И при этом не очень важно, принадлежите вы к 0,5% «самых умных» или нет. В Национальном лонгитюдном исследовании молодежи, проведенном Джеем Загорски из университета штата Огайо, приняли участие 7403 американца, и исследование не выявило никакой корреляции между накопленным к зрелому возрасту состоянием и уровнем IQ{268}.

Ошибка Гаррисона заключалась в том, что он поставил знак равенства между показателем IQ и умственными способностями вообще. На самом деле интеллект составляет лишь часть умственных способностей, причем не самую важную. Люди с высоким интеллектом хорошо справляются с логическими, линейными и вычислительными задачами. Но чтобы преуспеть в жизни, интеллект должен быть «оправлен» в определенные черты характера и предрасположенности. Можно провести такую параллель: солдат может быть феноменально силен. Если вы прикажете ему подтягиваться на перекладине или отжиматься от пола, он великолепно справится с поставленной задачей. Но если этот солдат лишен мужества, не признает дисциплины, не знает оружия и техники, если он лишен воображения и практической смекалки, то у него мало шансов выжить в хаосе сражения. Точно так же мыслитель может быть очень умен, но если он не обладает такими достоинствами, как честность, упорство и беспристрастность, то едва ли он добьется больших успехов в реальной жизни.

В своей книге «Чего не хватает тестам на интеллектуальность» Кейт Э. Станович перечисляет некоторые ментальные предрасположенности, помогающие справляться с задачами, которые ставит перед нами реальный мир{269}:

Склонность собирать информацию, прежде чем составить общую картину; склонность учесть разные точки зрения, прежде чем сделать вывод; склонность обдумывать проблему, прежде чем ее решать; склонность сопоставлять свое мнение с имеющимися доказательствами; склонность оценивать последствия, прежде чем начинать действовать; склонность оценить плюсы и минусы решения, прежде чем принять его; склонность видеть нюансы и избегать категоричности в суждениях.

Другими словами, существует большая разница между мощью интеллекта и ментальным характером. Ментальный характер сродни нравственному характеру. Он выковывается опытом и усилиями и запечатлевается в глубинах сознания.

Часы и облака

Ученый и писатель Джона Лерер иногда напоминает своим читателям, как Карл Поппер[71] проводил различие между часами и облаками{270}. Часы – это тщательно выверенная конструкция, система, которую можно определить, описать и оценить, пользуясь методом редукции. Вы можете разобрать часы, взвесить все их детали, а затем собрать их снова. Облака, напротив, не имеют регулярного упорядоченного строения, а каждое облако абсолютно уникально. Облако трудно изучить, потому что оно меняется каждую секунду. Описывать облака легче с помощью слов, а не с помощью цифр.

Лерер заметил, что один из величайших соблазнов современной науки – попытка представить дело так, будто все явления природы и общества подобны часам, которые можно исследовать с помощью механических инструментов и выверенной техники. Этот подход действует и в отношении изучения интеллекта. Исследователи бóльшую часть своих усилий посвящают изучению и анализу IQ – относительно устойчивого и воспроизводимого показателя, но пренебрегают изучением ментального характера, похожего не на часы, а на облако.

Чистый интеллект полезен для решения четко очерченных и хорошо сформулированных задач. Ментальный характер помогает понять, с какой именно проблемой вы столкнулись и какими средствами следует воспользоваться для ее решения. Как утверждает Станович, если вы задаете правила, которым надо следовать для решения интеллектуальной проблемы, то люди с высоким IQ справятся с этим делом лучше, чем люди, у которых IQ ниже. Но если эти правила не заданы, то люди с высоким IQ уже не будут лучшими в решении задачи, так как для выработки этих правил и честной оценки результатов требуются способности, весьма слабо коррелирующие с IQ.

Ментальная сила и ментальный характер связаны очень слабо. Станович говорит{271}:

Исследования с участием тысяч испытуемых показали, что интеллект имеет умеренную или слабую корреляцию (обычно меньше 0,3) с определенными качествами мышления (например, с активной открытостью к новому, тягой к знанию), а с другими качествами (добросовестностью, любопытством, усидчивостью) и вовсе почти не коррелирует.

Многие инвесторы, например, обладают весьма высоким интеллектом, но часто принимают поистине самоубийственные решения именно из-за того, что слишком уж доверяют своему непогрешимому интеллекту. С 1998 по 2001 год суммарный годовой доход на вложенный капитал в фонде совместного инвестирования «Ферстхэнд Текнолоджи Велью» составлял около 16%{272}. Однако средний инвестор фонда за это же время потерял до 31%. Почему так случилось? Потому что эти гении были уверены, что знают, когда надо войти на рынок и когда уйти с него. В результате они часто упускали дни, когда рынок рос, и появлялись на бирже, когда он шел вниз. Эти бесспорно умные люди вели себя глупее, чем если бы они были совершенными тупицами.

Бывают люди, у которых высокий IQ, но они тем не менее не могут долго удерживаться ни на одной работе. Джеймс Дж. Хекман и его коллеги из Чикагского университета сравнили профессиональную пригодность выпускников средних школ и тех, кто бросил школу, а затем сдал экзамены экстерном{273}. Эти заочники по своим умственным способностям не уступают выпускникам школ, не поступившим в колледж, но зарабатывают меньше, так как в меньшей степени обладают так называемыми некогнитивными качествами, такими как мотивация и самодисциплина. Люди, некогда бросившие школу, склонны чаще менять работу. Их вклад в производственный процесс меньше, чем у тех, кто закончил среднюю школу.

В области высочайших интеллектуальных достижении интеллект как таковой уже не поможет отличать гения от прочих смертных. Величайшие мыслители, как кажется, обладают такими ментальными способностями, которые выходят далеко за рамки узко понимаемого рационального мышления. Эти способности текучи и расплывчаты, точь-в-точь как облака Поппера. Альберт Эйнштейн, например, представляется нам образцом научного и математического интеллекта. Но на самом деле он творил науку, играя воображаемыми визуальными и осязательными образами. «Слова языка, в том виде, в каком их пишут или высказывают, не играют видимой роли в механизмах моего мышления{274}, – признавался он Жаку Адамару[72]. – Моя интуиция питается определенными знаками и более или менее отчетливыми образами». Эйнштейн лишь манипулировал этими образами, составляя из них различные сочетания: «Упомянутые мною элементы в моем случае имеют визуальный характер, а некоторые даже характер мышечной реакции».

«Я мыслю лишь образами, – заявлял физик и химик Петер Дебай[73]. – Все мое мышление насквозь визуально». Дебай говорил, что, когда работает над какой-нибудь проблемой, он видит лишь какие-то смутные образы, которые старается сделать более четкими. Когда ему это удается, он облекает картину в математические формулы. В некоторых случаях образы бывают акустическими – определенные звуки сочетаются с определенными идеями{275}. Иногда образы бывают эмоционально окрашены{276}. «Приходится прибегать к чувствам, – рассказывал Дебай. – Например, я спрашивал себя: чего хочет атом углерода?»

Мудрость заключается не в знании определенных фактов и не в эрудиции в какой-то области. Она заключается в умении пользоваться знанием: быть уверенным в себе, но не самоуверенным; предприимчивым, но осторожным. Мудрость – это готовность преодолевать препятствия, которые кажутся непреодолимыми, и осознавать, что за тонкой пленкой знания лежат огромные пласты непознанного. Гаррисон, к сожалению, не обладал этими чертами в должной мере.

Уйти вовремя

Эрика продолжала работать в отделе, битком набитом страшно умными, но ни на что не годными людьми. Шли месяцы, и Эрике становилось все труднее терпеть их недостатки и каждый день поражаться их редкой способности упускать благоприятные возможности и наступать на одни и те же грабли. Здесь, как и вообще в своей новой жизни, Эрика ощущала себя почти аутсайдером. Может быть, дело было в ином воспитании, другом цвете кожи или была еще какая-то причина, но Эрика понимала, что гораздо больше этих умников знает о страстях, об иррациональных и темных сторонах жизни. Однажды, когда Эрика совсем уже пала духом, она в шутку решила, что послана на Землю с божественной миссией – спасти белого человека от самого себя.

Всемогущий Господь – Бог испытующий: сначала он послал на Землю ребят из благополучных пригородов, которые ходили в чистенькую школу, затем в привилегированный колледж, потом окончили продвинутую бизнес-школу, – и тут-то Господь выбросил их в мир корпоративной Америки. Эти мальчики сталкивались с реальной жизнью лишь в магазине или туалете на автозаправке. Их мировоззрение покоилось на идее о том, что мир изначально сбалансирован. Пока все вокруг были чистенькими и разумными – такими же, как они сами, – их стиль мышления был вполне адекватным и они могли спокойно жить, воздвигнув вокруг себя стену из своих затверженных в школе формул.

Но мир по большей части – не слишком-то чистенькое и разумное место, и в этом реальном мире они оказались сущими младенцами. Они клевали на мошеннические схемы Берни Мэдоффа[74], влезали в рискованную ипотеку или пытались торговать деривативами, в которых ничего не смыслили. Они безрассудно увлекались любой идиотской фантазией, любым мыльным пузырем. Они жили словно в густом тумане. сквозь который их несли глубинные силы, понять природу которых они были не в состоянии.

А затем Бог, в бесконечной и неизреченной милости своей, ниспослал к ним чудную, хрупкую женщину – наполовину китаянку, наполовину мексиканку, чтобы спасти этих невинных младенцев. Эта железная леди, ходячий органайзер с компьютерным процессором вместо мозга, низведет изнеженные массы из мира параграфов и презентаций на грешную землю и погрузит их в преисподнюю реальности. Бог воспитал свою верную слугу в хаосе и нищете, чтобы вооружить ее знанием и энергией, Он влил в ее вены уксус и желчь, дабы она смогла извлечь белого человека из комфорта его заблуждений и помочь ему узреть скрытые силы, реально управляющие его разумом. Бог вложил в Эрику силу и ярость, чтобы она смогла взвалить на себя бремя смугло-желтого человека и уготовать пути к спасению мира.

Месяцы продолжали сменять друг друга, и Эрике становилось совсем невмоготу – все эти сеансы коллективного разума на совещаниях теперь вызывали у нее только смертельную скуку и разочарование. По вечерам она подолгу бродила по улицам, предаваясь фантастическим мечтам о том, как она обзаведется собственным отделом или фирмой. Она вышагивала по асфальту, записывая пришедшие в голову идеи в свой айфон. Во время таких прогулок Эрика впадала в эйфорию. Прогулки вселяли в нее уверенность, что ее ждут великие дела и свершения. Но она понимала, что воображение просто уносит ее прочь от опостылевшей работы, что отныне ей не будет покоя и что пути назад нет.

Эрика начала задумываться о создании собственной консалтинговой фирмы. Она решила трезво взвесить все «за» и «против» этой авантюры, но эмоции плескали через край, и она с самого начала тешила себя несбыточными надеждами. Она преувеличивала плюсы, преуменьшала минусы и явно переоценивала легкость задачи.

В один прекрасный день Эрика сообщила Гаррисону, что уходит. Штаб-квартиру своей будущей всемирной корпорации она устроила у себя дома на обеденном столе и принялась работать с маниакальным упорством, смотреть на которое со стороны было сущим наслаждением. Она позвонила всем своим старым наставникам, клиентам и знакомым. Она практически перестала спать. Ее переполняли идеи относительно того, чем будет заниматься ее фирма. Временами она одергивала себя, усаживалась на стул и напоминала себе, что надо занять какую-то узкую нишу, но сдержаться она была уже не в силах – идеи продолжали захлестывать ее с головой. Ее буйное воображение сметало все ограждения, которыми защищаются от такого натиска благоразумные люди. Она создаст консалтинговую фирму, которая не будет похожа ни на одну консалтинговую фирму в мире. Это будет гуманистическое учреждение в высочайшем смысле этого слова. Она будет обращаться с людьми не как с точками на графике, а как с уникальными созданиями, каковыми они в действительности и являются. Эрика ни минуты не сомневалась в успехе.

Глава 11. Архитектура выбора

Однажды очень давно, еще во времена фараонов, некий торговец сообразил, что может влиять на поведение покупателей, изменив обстановку в своей лавке. С тех пор все владельцы магазинов в мире следуют его примеру. Например, входя в продуктовую лавку, покупатель сразу натыкается на лотки с овощами и фруктами. Бакалейщики знают, что тот, кто купит сначала здоровую пищу, будет так доволен собой, что потом наверняка купит и что-нибудь вредное, причем гораздо больше.

Хозяин магазина знает также{277}, что аромат свежеиспеченного хлеба отлично стимулирует покупателей{278}, и поэтому он на месте выпекает булочки и пончики из замороженных полуфабрикатов, чтобы хлебный дух с утра до вечера витал в торговом зале. Британские ученые заметили{279} даже, что если в зале супермаркета тихо звучит французская музыка, то резко растут продажи французских вин. А если играет немецкая музыка, то хорошо продаются вина немецкие.

В больших торговых центрах{280} небольшие бутики и магазинчики находятся у выхода, так как человека, только что вошедшего в торговый центр, еще не поглотила страсть к покупкам и поэтому он может просто не обратить внимания на прилавки v входа. Отделы женской обуви универмагов обычно расположены рядом с отделами косметики – пока продавец ищет на складе нужную пару обуви, покупательница может отойти взглянуть на косметику и, может быть, что-нибудь купить.

Покупатели часто подсознательно считают, что товары, расположенные на полках справа, более высокого качества, чем товары, лежащие слева. Тимоти Уилсон и Ричард Нисбетт положили на прилавок четыре пары одинаковых колготок{281} и предложили покупательницам оценить их качество. Чем ближе к правому краю прилавка лежали колготки, тем выше покупательницы их оценивали. Самую правую пару выше прочих оценили 40% покупательниц, следующую – 31%, третью – 17%, и, наконец, в пользу последней, самой левой пары, высказались лишь 12% участниц теста. Все покупательницы (за исключением одной, которая оказалась студенткой-психологом) не верили, что на их оценку повлияло расположение колготок, и никто из них не заметил, что изделия были совершенно одинаковыми.

В ресторанах количество съеденной клиентом пищи зависит от размера компании, в которой он обедает. Люди, обедающие в одиночестве{282}, едят немного. Те, кто пришел в ресторан вдвоем, съедают в среднем на 35% больше того, что они съели бы дома. Четверо посетителей съедают уже на 75% больше каждый, а в больших компаниях этот показатель может достигнуть 96%.

Специалисты по маркетингу хорошо понимают{283}, что у каждого человека есть как бы два набора вкусов – один касается вещей, которые он хочет использовать немедленно, а второй – вещей, которыми он намерен воспользоваться позже. Например, когда психологи спрашивали покупателей, какой фильм они хотели бы взять напрокат, чтобы посмотреть позже, люди выбирали авторское кино, такое, например, как «Пианино». Если же их спрашивали, какой фильм они хотели бы посмотреть сегодня вечером, чаще выбирались такие блокбастеры, как «Аватар».

Даже люди, совершающие очень дорогие покупки, зачастую сами не знают, чего они хотят. У риэлторов есть крылатое выражение «Клиент всегда лжет», потому что дом, который будущий покупатель описывает агенту, начиная поиски, не имеет, как правило, ничего общего с домом, который он в конце концов купит. Архитекторы и строители тоже знают, что решение о покупке дома принимается уже в первую секунду после того, как потенциальный покупатель входит в дверь. Поэтому калифорнийская строительная фирма «Кэпитал Пасифик Хоумз»{284} планирует дорогие особняки таким образом, чтобы покупатель, войдя в холл, сразу же увидел через окно второго этажа Тихий океан, а через окно первого – бассейн. Зрелище воды, открывающееся сразу на двух уровнях, пленяет покупателя, и он подсознательно уже согласен выложить за этот дом десять миллионов долларов. Дальнейшие его раздумья играют гораздо меньшую роль.

Борьба

Эрика обожала подобные скрытые мотивы (подобно большинству людей, она думала, что им подчиняются все остальные, но только не она сама). Эрика пришла к выводу, что она должна положить в основу своей консалтинговой фирмы базу данных, в которой будет храниться информация о таких подсознательных поведенческих паттернах, особенно тех, что связаны с культурными различиями. Она будет продавать эту информацию компаниям-клиентам.

Эрика начала собирать информацию о покупателях, принадлежащих к разным культурам, – покупателях-афроамериканцах, покупателях-латиноамериканцах, покупателях с обоих побережий и из самого сердца страны. Особенно интересовала ее разница в запросах состоятельных и менее состоятельных покупателей. В течение всей предыдущей человеческой истории{285} богатые отдавали работе меньше времени, чем бедные, но на памяти последнего поколения положение кардинально изменилось. Отношение к удовольствиям тоже поменяло полюса. Представители низшего слоя среднего класса покупают на выходные дни видеоигры и фильмы, чтобы расслабиться, а богатые люди покупают книги и абонементы в фитнес-клубы, чтобы совершенствоваться.

Эрика провела тщательный анализ этих потребительских трендов и была готова продавать результаты потенциальным клиентам. Первое, с чем она столкнулась, – построить бизнес оказалось труднее, чем она предполагала. Она писала письма директорам компаний, звонила знакомым топ-менеджерам, буквально охотилась за их помощниками. Отвечали очень и очень немногие.

За первые несколько месяцев самостоятельного плавания Эрика изменилась до неузнаваемости. До этого она была человеком с обычным набором человеческих потребностей: еда, вода, сон, любовь, отдых и т. д. Теперь у нее осталась только одна потребность: клиенты. С точки зрения этой потребности она теперь оценивала все свои мысли, все свои разговоры и все свои случайные встречи. Она очень беспокоилась о том, чтобы ни один час драгоценного времени не пропадал зря, но чем больше она нервничала, тем менее эффективно она действовала. Ее тревожность нарастала, словно по восходящей спирали. Она изо всех сил старалась высыпаться по ночам, но чем больше она концентрировалась на том, чтобы уснуть, тем меньше спала. Она упорно искала нужную информацию, но чем больше новых знаний она добывала, тем с бóльшим трудом их усваивала и запоминала.

Эрика всегда была «совой»{286}. Большинство людей бодрее всего чувствуют себя по утрам. В 10% случаев пик бодрствования приходится на полдень. Но 20% взрослых людей переживают пик работоспособности после шести вечера – это и есть «совы». Однако у Эрики эта привычная вечерняя бодрость постепенно превратилась в мучительную бессонницу. Само время, казалось, изменило свой характер. Когда-то оно текло мерно и неторопливо, но теперь превратилось в бурный ревущий поток. Заехав на заправку, Эрика мысленно прикидывала, сколько писем она успеет отправить со своего «Блэкберри», пока ей зальют бак. Ожидая лифт, Эрика тоже доставала из кармана телефон и принималась писать эсэмэски. За обедом она пристраивала ноутбук так, чтобы можно было одновременно жевать и работать с почтой. Она забыла, что такое кино и телевизор. У нее болела шея и ныла спина. Утром она в отчаянии смотрела на каракули, наспех нацарапанные ночью, тщетно стараясь их расшифровать.

Она оказалась способной на вещи, совсем недавно казавшиеся ей немыслимыми: например, теперь она звонила потенциальным клиентам и молча глотала обиду, когда с ней отказывались иметь дело. Она начинала свой бизнес с мечты об успехе, но теперь главной мотивацией стал страх поражения. Она думала о многозначительных взглядах, которыми станут обмениваться у нее за спиной ее друзья и коллеги в случае ее провала, и одна эта мысль заставляла ее двигаться Дальше. Не могла же она вернуться к матери и сказать, что все кончилось крахом.

После окончания «Академии» Эрика стала целеустремленным человеком. Теперь же она, кроме того, стала настоящим маньяком деталей. Она верила, что существуют некие скрытые знания, и если ей удастся заставить клиентов их разглядеть, она сможет изменить мир. Она научит людей глубже воспринимать реальность, брать на вооружение новые рычаги влияния и… побеждать. Но на этом пути – одно за другим – громоздились многочисленные препятствия. Она рассказывала своим потенциальным клиентам о культуре, но ее собеседники были неспособны понять, что она имеет в виду. Смутно они осознавали, что культура важна. Они с большим почтением произносили слова «корпоративная культура», но даже это понятие было лишено для них конкретного смысла. В молодости их научили только одному – работать с таблицами и колонками цифр. Они были просто органически неспособны отнестись всерьез к социологическим и антропологическим категориям. Дня них все это было пустое сотрясение воздуха.

Более того, стоило Эрике заговорить о различных этнических культурах, как у них тотчас начиналась аллергия. Допустим, они были бы еще готовы вытерпеть, что о потребительских различиях между черными и белыми, между горожанами иудейского вероисповедания и фермерам-протестантами рассуждает леди китайско-мексиканского происхождения. Однако эти бизнесмены (в большинстве своем белые) были воспитаны в убеждении, что обо всем этом никогда, никогда, никогда не следует говорить. Нельзя делать обобщения, касающиеся какой-либо этнической группы, нельзя изучать различия между меньшинствами и ни за что на свете нельзя делать какие бы то ни было замечания в их адрес публично! Это было карьерное самоубийство.

Эти же люди охотно посмеются над этническими шутками Криса Рока[75]. Они выслушают и рассуждения Эрики о культурных различиях. Но сами они никогда, слышите: никогда не скажут ничего подобного из страха, что их обвинят в расизме, завалят судебными исками о дискриминации, задушат бойкотом. Когда Эрика предлагала им мыслить культурно-этническими понятиями, им хотелось в ужасе выбежать из конференц-зала.

Эрика имела несчастье начать свое дело в момент наивысшего интереса публики к методам медицинской визуализации и мозгового картирования. Этот интерес, как правило, поддерживали гламурные поп-неврологи, профессионально кочевавшие с одной маркетинговой конференции на другую, где они демонстрировали цветные картинки – результаты функциональной магнитно-резонансной томографии (МРТ) головного мозга – и обещали раскрыть секретную синаптическую формулу, которая обеспечит фантастический рост продаж туалетной бумаги или питательных шоколадных батончиков.

Типичный образчик такого специалиста – шестифутовый верзила с гладко выбритым черепом, примчавшийся на очередной маркетинговый форум в кожаной куртке, линялых джинсах, в высоких мотоциклетных ботинках и со шлемом под мышкой. Короче, перед вами нейробиологическое воплощение героев «Бриолина»[76]. Вокруг ученого суетится команда финского телевидения, они хотят снять документальный фильм о его идеях и достижениях. Он нашептывает клиентам слова о своей заветной, тайной мечте, прикрывая ладонью нагрудный микрофон, который навечно пришпилен к его футболке. Его презентация в программе «Пауэрпойнт» отшлифована до зеркального блеска.

Лекция начинается с демонстрации оптических иллюзий – например, изображений двух совершенно одинаковых геометрических фигур, которые на разном фоне кажутся разного размера; он показывает публике портрет старухи, которая при внимательном рассмотрении вдруг превращается в красивую женщину в кокетливой шляпке. К концу этого сеанса психологических чудес публика чуть не писает в штаны от восторга – ведь это же еще круче, чем бесплатные брелоки и фирменные сумки, которые раздают в вестибюле!

После краткого вступления специалист переходит к демонстрации картинок функциональной МРТ, сопровождая демонстрацию рассказом о различиях между правым и левым полушарием и о своей собственной теории импульсов рептильного мозга[77]. В основе его шоу лежат серьезные научные представления, но в таком изложении они оказываются погребены под толстым слоем блестящего пустословия. Демонстрация томографических снимков мозга потрясает воображение публики. Специалист тем временем рассказывает, что при взгляде сверху мозг похож на несколько скругленную карту штата Огайо. Потом невролог оживляется – он демонстрирует, что происходит с мозгом в разных ситуациях. Смотрите, что творится в передних отделах мозга, когда человек делает глоток «Пепси», – видите, как светлеет район вокруг Кливленда, Экрона и Кэнтона? Зона активности распространяется аж до Коламбуса! Смотрите теперь, что происходит, когда вы рассказываете человеку про «Федэкс»[78]: Дэйтон становится оранжевым, а Толидо краснеет!

Мюсли, съеденные на завтрак, возбуждают срединные участки лобной коры, торжественно объявляет специалист. А зрелище игры Джеймса Леброна[79] заставляет буквально пылать нейроны передней двигательной коры! Хотите, чтобы память о вашем бренде навсегда отложилась в мозгу? Запечатлейте ваш бренд в вентральной части полосатого тела – и вы сможете добиться эмоционального вовлечения клиента!

Эта наука была очень секси! Это вам не какие-то там расплывчатые разговоры о культуре, которыми потчевала Эрика своих потенциальных клиентов. Перед вами цветная картинка на экране, созданная машиной, которая стоит миллионы долларов, и эту картинку можно проанализировать и измерить данные. Специалисты по мозговому картированию разработали целую стратегию продвижения своего продукта на рынке. Они могут точно определить ту чистую субстанцию мозга, которая даст ключ к коду принятия решения о покупке! Какому продавцу не понравится такая система?

Естественно, при таком положении вещей Эрика каждый раз, общаясь с клиентом, наталкивалась на стену непробиваемой апатии. Клиенты всего лишь хотели, чтобы она раскрасила их заднелатеральную префронтальную кору в безмятежно-зеленые тона! Эрика совершенно не вписывалась в маркетинговую моду со своими причудливыми фантазиями.

Однажды Эрика в очередной раз пыталась соблазнить своим предложением генерального директора компании по производству запчастей. Послушав Эрику десять минут, собеседник перебил ее:

– Знаете, я испытываю к вам искреннее уважение. Мы с вами даже похожи, – сказал потенциальный клиент. – Но вы мне уже наскучили. Я совершенно не понимаю, что именно вы хотите мне продать.

От неожиданности Эрика прикусила язык.

– Почему бы вам не попробовать иной подход, – продолжал между тем ее собеседник. – Вместо того чтобы рассказывать мне о своем предложении, вы могли бы спросить, чего хочу я? Спросить, что меня расстраивает? Какие проблемы не дают мне спать по ночам? Спросить, какой помощи я жду от других? Ведь дело здесь не в вас, дело во мне.

Эрика поняла, что это вовсе не очередная неудача. Это был жизненно важный урок. Она ничего не продала этому парню и покинула его кабинет в растерянности, близкой к панике. Однако эта встреча круто изменила всю тактику и стратегию Эрики. Отныне ее девизом будет: «Я сделаю то, что нужно вам». Она должна будет найти способ использовать свои знания и опыт для того, чтобы решить любую проблему, которой вздумает поставить перед ней клиент. Она будет спрашивать: «Что я могу сделать для вас? Чем я могу вам помочь?»

Как-то раз Эрика решила прогуляться и хорошенько все обдумать. Продать свои знания культурных различий она не смогла никому. Присоединяться к апологетам мозгового картирования она не хотела, поскольку заметила, что советы, которые они дают на основании всей своей передовой науки, совершенно банальны. Так что же она, в самом деле, может предложить клиентам?

Эрике даже в голову не приходило отступать. Как считает Анджела Дакуорт{287} из Пенсильванского университета, успешные люди, раз выбрав некоторую отдаленную цель, идут к ней, невзирая ни на какие препятствия и неудачи. Люди же, часто меняющие свои интересы, обычно не преуспевают ни в одной из областей, которыми они занимаются в течение жизни. Школа хочет от нас, чтобы мы делали успехи в множестве дисциплин, но жизнь диктует – найди одно дело и неизменно следуй ему.

Поведенческая экономика

Эрика пришла к выводу, что ей надо найти какую-то сферу знания, которую можно будет приложить для решения проблем клиентов. Ей нужны знания, имеющие отношение к ее интересам, которые связаны с культурой и глубинными мотивами принятия решений, но эти знания должны иметь рыночную стоимость и пользоваться спросом. Надо было найти особый язык описания психологии потребителей, понятный бизнесменам – что-то знакомое им, но в то же время научное. Так Эрика пришла к поведенческой экономике.

В течение предыдущих десяти лет группа экономистов работала над приложением результатов когнитивной революции к сфере экономики. Главный тезис этих экономистов, чрезвычайно важный для Эрики, заключался в том, что классическая экономика – отчасти или даже целиком – неверно понимает и учитывает в своих моделях человеческую природу. Согласно представлениям классической экономики, человек – это мирное, разумное, бесстрастное существо абсолютно равнодушное к происходящим вокруг него событиям. Такой гипотетический человек смотрит на мир сквозь призму невероятно точных моделей, прекрасно зная, что будет дальше. Это человек обладает бездонной памятью; он держит в голове тысячи вариантов возможных решений и умеет, взвешивая аргументы, находить оптимальные. Он всегда знает, чего хочет, и никогда не испытывает одновременно двух взаимоисключающих желаний. Этот человек стремится максимально увеличить свою полезность (в чем бы она ни заключалась). Отношения, в которые он вступает с окружающими, всегда последовательны, определенны и недолговечны. Если какие-то отношения не помогают человеку в полной мере реализовать свою полезность, он, не колеблясь, разрывает их и вступает в новые отношения. Он обладает немыслимым самообладанием и невероятным самоконтролем, каковой позволяет ему подавлять все влечения, мешающие ему конкурировать с соперниками. Этот человек невосприимчив к заразительному стадному мышлению и все свои решения принимает самостоятельно, имея в виду исключительно возможную выгоду.

Классическая экономика, надо сказать, и сама признает, что такого сконструированного ею человека не существует в природе. Но представители этой науки утверждают, что эта карикатура достаточно близка к реальности, чтобы строить на ее основе модели, точно прогнозирующие человеческое поведение. Более того, эта карикатура позволяет строить и строгие математические модели, а умение строить их и считается признаком истинного экономического гения. Такой подход позволяет им вывести экономику с поля описательной субъективности, каковой пропитана, например, психология, и сделать из нее точную, логически обоснованную дисциплину – такую, например, как физика. Этот подход позволяет, кроме того, формулировать законы, управляющие поведением, и пользоваться мощью чисел и их абстрактных соотношений. По словам Митчелла Уолдропа{288}, «теоретическая экономика использует математику приблизительно так же, как олени-самцы используют свои рога для драк с другими оленями и установления доминирования. Самец, не пользующийся рогами, обречен на гибель».

Однако сторонники поведенческой экономики считают, что «карикатура на человека» недостаточно точна для того, чтобы можно было использовать ее для прогнозирования событий. Первопроходцами в этой области были психологи Даниэль Канеман и Амос Тверски[80]. Позже их взгляды подхватили собственно экономисты – Ричард Талер, Сендхил Муллаинатхан, Роберт Шиллер, Джордж Акерлоф и Колин Камерер. Эти ученые занялись исследованием когнитивных процессов, протекающих под порогом сознания. Границы рациональности определяются эмоциями. Люди, как правило, испытывают большие проблемы с самоконтролем. Люди пристрастны в своих взглядах на мир. Окружение оказывает на них огромное влияние. Кроме того, люди склонны к групповому мышлению. И самое главное, люди редко принимают в расчет будущее. Сегодняшнее преуспеяние заслоняет от нас вид грядущего.

Дэн Ариели в своей книге «Предсказуемо иррациональный» пишет{289}:

Если бы мне пришлось одной фразой сформулировать результат исследований, описанных в этой книге, то я бы сказал, что мы все – пешки в игре сил, неподвластных нашему рациональному разуму. Обычно мы считаем, что управляем своей жизнью, словно автомобилем, сидим за рулем в кресле водителя и контролируем решения, которые мы принимаем, и направление, в котором движемся; но, увы, это лишь желаемое, но не действительное положение вещей.

Сторонники такого подхода считают, что на экономику влияют такие чисто подсознательные явления, как чувство справедливости. Уровни зарплат определяются не только рынком. Работники хотят получать компенсации, которые кажутся им справедливыми, и руководители вынуждены считаться с этими требованиями при установлении величины заработной платы.

Поведенческая экономика исследует причины, по которым реальные люди уклоняются от следования рациональному идеалу. К таким причинам относятся давление окружающих, избыточная самоуверенность, лень и самообман. Иногда, покупая какой-нибудь бытовой прибор, человек на всякий случай приобретает расширенную гарантию, которая практически никогда не оправдает свою стоимость. Руководители нью-йоркского департамента здравоохранения{290} были уверены, что если в меню ресторанов быстрого питания рядом с названиями блюд дать информацию об их калорийности, то посетители ограничат себя в еде. На деле, однако, потребители стали заказывать даже немного больше после того, как это правило было введено в действие.

Представители классической экономической школы считают, что экономика в целом всегда стремится к равновесию, а пионеры поведенческой экономики пытаются понять, каким образом такие подсознательные факторы, как убежденность, вера, страх и жадность, могут приводить к «мыльным пузырям», экономическим спадам и глобальным финансовым кризисам. Если бы отцы-основатели классической политической экономии знали о механизмах человеческой психики столько же, сколько знаем сегодня мы, то, по мнению представителей поведенческой экономики, они бы вообще отказались от мысли создавать экономическую науку в ее настоящем виде.

Поведенческая экономика намного лучше объясняла реальность, которую Эрика наблюдала в повседневной жизни. Кроме того, Эрика сразу поняла, что эта сфера позволяет объяснить процессы, скрыто протекающие в человеческом мозге, на языке, понятном любому обладателю сертификата МБА.

В глубине души Эрика, однако, была не во всем согласна с поведенческими экономистами. Для нее определяющими все же были культурные различия. Она рассматривала общество как живой организм, основной чертой которого было сложное взаимодействие живых связей. Конечно, первооткрыватели поведенческой экономики были специалистами в области поведения, но все же в первую очередь они были экономистами. Другими словами, они видели проблемы и ошибки, на которые не обращала внимания классическая экономическая теория, но все же они думали, что эти сбои человеческого поведения – это предсказуемые, системные ошибки, которые можно описать математическими формулами. Эрика подозревала, что они делают это сознательно. Если бы они признали, что поведение не подчиняется рациональным законам, то им пришлось бы признать, что поведение слишком непредсказуемо для того, чтобы пытаться описать его математическими формулами и моделями. А значит, они, в сущности, перестали бы быть экономистами. Их перестали бы печатать в экономических журналах и приглашать на экономические конференции. И кафедры у них были бы на психологических факультетах, а не на экономических, а это большое понижение в академической иерархии.

Тем не менее Эрика пошла этим путем, притворившись – вслед за пионерами поведенческой экономики, – что занимается строгой, математически упорядоченной наукой. Клиенты уважают науку. Они тоже учились в университетах, где им внушили, что человеческое общество функционирует подобно часовому механизму. Ничего страшного не будет в том, что ей придется усвоить принципы поведенческой экономики, – это заставит клиентов внимательнее ее слушать.

Эрика решила, что свой консалтинговый бизнес она построит не на культурных различиях, к пониманию важности которых рынок был не готов, а на принципах поведенческой экономики, которая сегодня в высшей степени востребована.

Эвристика

Эрика проштудировала труды ведущих специалистов в области поведенческой экономики. Они в один голос утверждали, что для каждого выбора характерна своя особая архитектура – подсознательный набор структур, помогающих оформить решение. Архитектура выбора часто выступает в эвристической, то есть творческой, неосознанной форме. В своем подсознании человек хранит определенные набор правил типа «если…, то…». Эти правила активируются контекстом, извлекаются на свет и применяются в подходящих (или не очень подходящих) случаях.

Во-первых, большую роль играет предварительная, настраивающая информация – прайминг. Восприятие единственного сигнала запускает цепь ассоциаций, меняющих дальнейшее поведение. Если вы попросите испытуемых прочитать последовательность слов, ассоциирующихся с понятием «жизнь на пенсии»{291} (например, «лото», «Флорида», «старинный»), то выходить из комнаты они будут медленнее, чем входили в нее. Если же испытуемые прочтут слова, связанные с понятием «агрессивность» («грубый», «раздражающий», «вторгаться»), то они будут более оживленно перебивать собеседников во время разговора.

Если вы, предложив участнику теста решить какую-нибудь задачу, попутно расскажете ему историю о каком-то великом достижении, то он справится с заданием более успешно. Даже если вы просто вставите в свой рассказ слова «преуспел», «мастер» и «добиться»{292}, то результат окажется лучше. Если вы перед тем, как задать студенту задачу, расскажете ему, как прекрасна жизнь университетского профессора, то он лучше справится с тестом.

С другой стороны, негативные стереотипы ухудшают результат. Если вы напомните афроамериканским студентам{293}, что они афроамериканцы, то их результаты будут хуже, чем если бы вы промолчали. В одном эксперименте студенткам азиатского происхождения напомнили{294} перед экзаменом о том, что они азиатки, и результаты экзамена по математике оказались выше, чем обычно. В другой раз им перед экзаменом напомнили, что они – женщины. Оценки на этот раз были ниже обычного.

Прайминг может работать самыми разнообразными способами. В одном из экспериментов нескольким студентам из группы предложили записать на листке бумаги первые три цифры их телефонного номера, а затем всех участников эксперимента попросили угадать год смерти Чингисхана{295}. Студенты, записавшие три цифры, чаще остальных предполагали, что Чингисхан умер в первом тысячелетии, и выражали год его смерти трехзначным числом (правильный ответ – 1227).

Следующий феномен эвристики – соотнесение, оно же якорение. Люди обрабатывают поступившую информацию не в отрыве от контекста. Ментальные примеры заразительны, и человек судит обо всем в сравнении. Бутылка вина стоимостью 30 долларов может показаться дорогой, если рядом стоят бутылки за девять долларов. Но та же бутылка покажется весьма дешевой, если рядом поставить вина по 149 долларов за бутылку (именно с этой целью магазины и заказывают некоторое количество дорогих вин, которые практически никто не покупает). Менеджер одного из магазинов знаменитой компании-производителя бильярдного оборудования «Брансвик»{296} провел любопытный эксперимент. Он показывал потенциальным покупателям бильярдные столы, начиная с самых дешевых моделей, которые стоили 329 долларов. Затем он переходил к более дорогим моделям. В тот день покупатели потратили на покупку стола в среднем 550 долларов. На следующей неделе менеджер изменил тактику и демонстрировал покупателям сначала самые дорогие столы (стоимостью 3000 долларов), а уже потом более дешевые модели. В этот период покупатели тратили на покупку стола в среднем 1000 долларов.

Еще одно важное понятие эвристики – фрейминг (установление рамок). Любое решение принимается в рамках определенного языкового контекста. Если хирург признается пациенту, что операция бывает неудачной в 15% случаев, то пациент, вероятнее всего, от этой операции откажется. Но если хирург скажет, что операция успешна в 85% случаев, то пациент, вероятно, на нее согласится. Если покупатель увидит на полке супермаркета банку своего любимого консервированного супа, то он, скорее всего, положит в тележку одну-две банки. Но если же над полкой висит табличка «Не более двенадцати банок в одни руки», то покупатель, скорее всего, возьмет четыре или даже пять банок.

Психолог Дэн Ариели просил студентов{297} записать на листе бумаге последние две цифры номера их карточки социального страхования, а затем предлагал им одну из бутылок вина разной стоимости, а также другие товары. Студенты, у которых двузначное число, составленное из этих цифр, превышало 80 (то есть от 81 до 99), выбирали, например, беспроводную клавиатуру в среднем за 56 долларов, а студенты с небольшими числами (от 1 до 20) готовы были потратить на клавиатуру в среднем 16 долларов. В целом студенты с большими числами были готовы потратить на покупки на 216-346% больше, чем студенты с небольшими. Фрейминг их поведения в данном случае был определен случайным фактором – номерами их карточек.

Есть также и ожидания. Мозг строит прогнозы того, что произойдет в будущем, и эти модели окрашивают в определенные тона сегодняшние события. Если дать больному крем и сказать ему, что этот крем оказывает болеутоляющее действие, то эта информация породит ожидания. Человек на самом деле почувствует облегчение боли, хотя в действительности крем не содержит никаких болеутоляющих компонентов. Люди, которым дают болеутоляющие таблетки{298} и сообщают при этом, что они стоят два доллара пятьдесят центов, чувствуют большее облегчение, чем больные, получившие таблетки, про которые им сказали, что они стоят десять центов, несмотря на то, что и те и другие пилюли – всего лишь плацебо. Как пишет Джона Лерер, «их ожидания превращаются в самосбывающиеся пророчества»{299}.

Важна также инерция. Наш мозг – настоящий когнитивный скупец, он не любит понапрасну тратить психическую энергию. В результате большинство людей предпочитает сохранять статус-кво. Фонд TIAA-CREF, занимающийся накопительной частью пенсий университетских преподавателей, время от времени предлагает педагогам выбрать тот или иной вариант вложения средств на их пенсионных счетах. Согласно одному из исследований, большинство преподавателей{300} в течение всей своей профессиональной карьеры никогда не делают никаких изменений, сохраняя верность первому, раз и навсегда выбранному способу размещения средств.

Огромную роль в принятии решений играет возбуждение. Люди мыслят по-разному в зависимости от состояния сознания. Один банк в Южно-Африканской Республике сотрудничал с гарвардским экономистом Сендхилом Муллаинатханом в исследовании, в ходе которого потенциальным клиентам были разосланы письма с предложением кредита. Часть писем содержала красочные фотографии, в других упоминалось о более или менее выгодных процентах по кредиту. Выяснилось, что на клиентов-мужчин сильно действовали фотографии улыбающихся женщин{301}: исследователи посчитали, что они побуждали мужчин позвонить в банк так же часто, как и обещание снизить процент по кредиту на 5%.

Психолог Дэн Ариели задавал вопросы одним и тем же мужчинам, находившимся в состоянии сексуального возбуждения{302} (не знаю, как они этого достигли – мастурбируя? созерцая новенький, еще в упаковочной пленке, ноутбук?) и в спокойном состоянии.

53% мужчин заявили, что могли бы получить удовольствие от секса с женщиной, которую они ненавидят. У мужчин в состоянии возбуждения доля положительных ответов достигала 77%. Лишь 23% спокойных мужчин говорили, что могут вообразить секс с 12-летней девочкой. Возбужденные мужчины могли вообразить это в 46% случаев. 20% невозбужденных мужчин были готовы продолжать домогаться секса даже после отказа. Среди возбужденных мужчин готовых на это было уже 45%.

И, наконец, существует такой феномен, как боязнь потери. Потеря определенной суммы денег вызывает негативные переживания более сильные, чем радость от внезапного получения такой же суммы. Люди готовы биться об заклад на 20 долларов, только если выигрыш сулит им не менее 40{303}. По этой же причине инвесторы больше склонны продавать акции, которые принесли им хорошие деньги, нежели акции, которые падают в цене. Такие саморазрушительные решения они принимают потому, что не хотят признавать свои потери.

Возрождение

Постепенно Эрика освоила этот словарь описания подсознательных пристрастий. Но методы работы специалистов по поведенческой экономике в университетских лабораториях нельзя автоматически перенести в переговорную комнату бизнес-консультанта. Эрике надо было придумать, как превратить научные выводы в прикладные советы для клиентов.

Сбережения ее тем временем таяли, и Эрика писала самой себе памятные записки, стараясь разработать способ такого перевода. Проанализировав свои записи, она пришла к неутешительным выводам. В этой сфере она не сильна. Ей придется нанять человека, умеющего творчески обыгрывать идеи и применять выводы науки в реальной жизни.

Эрика принялась наводить справки. Она обзвонила всех своих друзей и знакомых из других консалтинговых фирм. Она запостила объявление на «Фейсбуке». Наконец, от знакомого своей знакомой она услышала о молодом человеке, который умеет творчески применять идеи и которого, она, вероятно, сможет заполучить. Этим человеком оказался Гарольд.

Глава 12. Свобода и обязанности

Первые 18 лет жизни Гарольда были последовательным и целеустремленным восхождением. В детстве его опекали, учили, наставляли и приучали к дисциплине. Задачи его были четко очерчены – получать хорошие отметки, заниматься спортом и делать так, чтобы взрослые были довольны им.

Мисс Тейлор внесла нечто новое в его жизнь, соблазнив Гарольда великими историческими теориями – и чем грандиознее они были, тем больше он их любил. Иногда эти идеалы возносили Гарольда так высоко, что было не так-то легко разыскать его в небесах и вернуть на грешную землю.

Учась в колледже, Гарольд сделал еще одно важное открытие. Оказывается, он мог быть интересным. В колледже было две шкалы оценки социального статуса – «дневная» и «вечерняя». Днем студенты имели дело с преподавателями и наставниками и прилагали все усилия, чтобы не уронить свою репутацию в их глазах. В этом дневном мире Гарольд особенно ничем не выделялся. И он сам, и окружающие только и говорили о том, как много им задают.

Но потом вступала в действие «вечерняя» шкала, применявшаяся в нескончаемом вихре студенческой жизни с ее бесконечной иронией и непристойными шуточками. В «вечернем» сообществе «дневные» достижения ценились не особенно высоко, а превыше всего ценилось остроумие.

В этой сфере Гарольд и его друзья были настоящими виртуозами. Они чувствовали себя как рыба в воде в атмосфере иронии, изысканного издевательства, насмешек, постмодернистских розыгрышей и зубоскальства. Ни единого их слова не следовало понимать буквально. Чтобы понять смысл сказанного, требовалось проникнуть под покров иронии, окутывавший каждую фразу.

Гарольд и его друзья первыми узнавали о появлении на «Ютьюбе» самого жестокого и самого забавного ролика. Они с жаром и знанием дела обсуждали фильмы братьев Коэн и культурное значение «Американского пирога». На некоторое время их увлекло движение за открытые исходные коды[81], которое показалось им прообразом новой социальной организации общества.

Они спорили о том, чья слава окажется прочнее – Брэда Питта или Себастьяна Юнгера[82]. Им нравилась музыка, которую было приятнее обсуждать, чем слушать, – интеллектуальный неохаус и старомодный электрофанк. Их захватывало то одно, то другое странное увлечение, которые подчас рождаются в результате непрерывного (и не связанного с учебой) сидения в Интернете. Например, их вдруг страшно заинтересовал радикальный голландский урбанист Ханс Мондерман[83].

Старшие поколения неформальных студенческих лидеров продолжали живо обсуждать статьи Полин Кейл[84] и значение фильмов Ингмара Бергмана, а Гарольд и его друзья искренне считали, что технология отнимет у искусства и культуры их роль катализаторов социальных переворотов и потрясений. Они поочередно увлекались айподами, айфонами и айпэдами, и если бы Стив Джобс запустил какую-нибудь «айвайф»[85], то они, без сомнения, женились бы на ней в первый же день продаж.

Гарольд и его друзья не только первыми подхватывали новые веяния, они столь же быстро к ним остывали, как только новинка становилась достоянием толпы. В восьмом классе школы они перестали носить титановые браслеты, а в колледже начали испытывать стойкое отвращение к вычурной мебели. Они насмехались над парнями, которые ставили себе в комнаты в общежитии автоматы по продаже жвачки, зато Гарольду показалось очень остроумным, когда один из его приятелей раздобыл где-то тележку, в каких стюардессы развозят по салону еду и напитки, и приспособил ее под домашний бар.

Гарольд был профессионалом этого школярского остроумия, но все же пребывал в тени своего товарища по комнате. Подавая заявку на комнату в общежитии, Гарольд написал, что хотел бы соседа, у которого не обязательно высокие оценки, главное – чтобы у него были высокие результаты тестов на сообразительность. И вот, войдя в комнату, он увидел Марка – весь потный, в белой майке, словно Марлон Брандо в фильме «Трамвай „Желание“».

Марк был родом из Лос-Анджелеса. Это был мускулистый парень шести футов двух дюймов ростом, с красивым смуглым лицом, трехдневной щетиной и косматой гривой волос, словно у одного из этих изысканных жеребцов-литераторов из Писательской мастерской университета Айовы[86]. В комнате стоял тренажер «скользящая доска» – вдруг захочется потренироваться ночью. Он приволок в общежитие и собственную кровать, полагая, что молодому холостяку следует крайне серьезно относиться к выбору кровати.

Марк охотно мог пойти на унижение ради потехи – вся его жизнь была чередой плутовских проделок, заставлявших адреналин играть в его крови. Однажды, еще на первом курсе, он решил шутки ради принять участие в боксерском турнире «Золотая перчатка», заявив себя в списках участников под кличкой «Кошерный убийца». Перед поединком он решил не тренироваться – просто почитал блоги о боксе. К рингу его сопровождали девушки в костюмах сотрудников похоронного бюро, несущие гроб. Соперник, настоящий боксер, отправил его в нокаут на 89-й секунде, но к этому моменту Марка уже показали во всех телевизионных новостях.

Он мог участвовать в конкурсе «Американский кумир»[87], а в следующем месяце отправиться на соревнования по кайтсерфингу в компании с владельцем одного из клубов Национальной баскетбольной лиги. В «Фейсбуке» у Марка было четыре тысячи друзей. Ночи напролет он просиживал перед компьютером, набирал тексты, жонглируя возможностями новых знакомств и романов, как клоун в цирке жонглирует пестрыми шариками. Марк – по его же собственному выражению – жил в насыщенном мире, старался набраться свежих волнующих впечатлений и сохранить их в своей памяти.

Гарольд так и не понял, насколько всерьез следует воспринимать Марка. Марк любил клеить повсюду стикеры с саркастическими призывами: «Вперед! Будь мужиком-стервой!» Марк постоянно составлял списки всего на свете: женщин, с которыми он спал, женщин, которых он видел голыми, людей, чем-то его поразивших, и людей, которые добровольно взяли на себя какое-то общественное служение, которого могли бы избежать. Однажды Гарольд обнаружил в комнате номер журнала Men’s Health с пометками Марка на полях статьи о перхоти: «Как это верно!.. Точно!»

Вечный ведущий, с Марком Гарольд превратился в ведомого. Марк был Великим Гэтсби, а Гарольд стал рассказчиком, Ником Каррауэем. Гарольд не переставал удивляться маниакальной энергии Марка и участвовал в его проделках, получая от этого истинное удовольствие.

Писательница Андреа Дондери считает{304}, что все люди в мире делятся на Спрашивающих и Догадывающихся. Первые никогда не стесняются просить и спрашивать и никогда не обижаются, получая отказ. Они могут напроситься в гости к другу на неделю. Они без зазрения совести попросят вас одолжить им денег, машину, катер или девушку. Они просят обо всем на свете, не испытывая ни малейшего стыда, и не чувствуют себя обиженными, когда слышат «нет» в ответ на свою просьбу.

«Догадывающиеся» терпеть не могут просить об одолжениях и испытывают чувство вины, когда вынуждены ответить отказом на чью-то просьбу. В «культуре догадок», утверждает Дондери, не принято высказывать просьбу, если нет уверенности, что на нее ответят согласием. С другой стороны, в этой культуре не принято также прямо отказывать просителям. Отказ сопровождается извинениями. В этой культуре любая просьба – высказанная или выслушанная – становится эмоциональным и социальным испытанием.

Марк принадлежал к культуре Спрашивающих, Гарольд – к культуре Догадывающихся. Это различие иногда приводило к трениям и неловкостям. Иногда Гарольд даже подумывал о том, чтобы купить какой-нибудь психологический самоучитель – одно из модных руководств на тему о том, как Догадывающемуся стать Спрашивающим. Но руки до этого так и не дошли.

Помимо всего прочего, в свои девятнадцать Марк был просто неотразим. Он был всегда весел, подвижен и забавен. Он был воплощением юношеской жизнерадостности. После окончания колледжа он отправился путешествовать по миру, не задумываясь о том, как он будет строить взрослую жизнь. Еще в отрочестве он решил, что станет Всеядным Арбитром Вкуса. Он займется телевидением, кинокритикой, музыкой, дизайном, модой или чем угодно еще, чтобы излить свое изысканное чувство прекрасного на благодарный мир.

– Слушай, Высоколобый Умник, – сказал он однажды Гарольду незадолго до выпуска (Марк всегда называл его так), – давай снимем на пару квартиру на то время, что я буду путешествовать?

И следующие несколько лет Гарольд делил квартиру с компаньоном, которого на самом деле как бы не было вовсе. Комната Марка пустовала месяцами, потом какой-то попутный ветер вдруг заносил его в город, и он появлялся, принося с собой рассказы о европейских девчонках и о других своих приключениях.

Тем временем Гарольд защитил магистерскую диссертацию по мировой экономике и международным отношениям и начал готовиться к тому, чтобы с блеском пройти собеседование в любой компании. Вместо того чтобы изображать подобострастие, почтительность и скромность, он вел себя так же, как обычно, – непосредственно и не слишком-то почтительно. Это нравилось уставшим от интервью работодателям – или, по крайней мере, тем из них, с кем он действительно хотел бы работать.

После колледжа Гарольд какое-то время посвятил работе в организациях, чем-то напоминавших «Корпус мира»[88]. Он поработал в «Инициативном комитете общественных перемен», в «Фонде глобального самосознания» и в «Общем деле», пока не оказался в «Участии» – благотворительной неправительственной организации, которую учредила какая-то стареющая рок-звезда.

Устав от частных благотворительных фондов, Гарольд прошел следующую фазу – занялся журналистикой. Ему довелось поработать в «Общественных интересах» и в «Национальных интересах», в «Американских интересах» и в «Американской перспективе», во «Внешней политике» и во «Внутренней политике». Во всех этих политических журналах Гарольд редактировал полные оксюморонов статьи о великих стратегических идеях: о «практическом идеализме» и «моральном прагматизме», о «кооперативной односторонности» и «точечной многосторонности», об «однополярной оборонной гегемонии» и тому подобных вещах. Писали все это главные редакторы, которые слегка свихнулись от слишком частых посещений Давоса.

Стороннему наблюдателю профессия политического редактора могла показаться очень заманчивой, но на деле эта работа часто заключалась в поиске ненужных справок и другой бессмысленной рутине. В колледже Гарольд рассуждал на семинарах о творчестве Толстого и Достоевского, дискутировал о вечных вопросах Добра и Зла, а теперь он проводил бóльшую часть рабочего дня, стоя у большого редакционного ксерокса.

Мало-помалу, стоя возле копировальной машины, гипнотизировавшей его призрачным зеленоватым отсветом, Гарольд начал понимать, что превращается в бессловесный придаток этого тупого устройства. Организациями и журналами, где пришлось работать Гарольду, рулили пожилые пузатые дядьки, у которых было гарантированное рабочее место и вес в обществе. А молодые сотрудники, подобные Гарольду, были нужны только для бесконечной проверки фактов и поддержания определенного уровня сексуального оживления в редакции.

Родители начали всерьез тревожиться за сына: после окончания колледжа прошло уже несколько лет, а он продолжает, можно сказать, перебиваться случайными заработками. С точки зрения самого Гарольда все выглядело гораздо сложнее. С одной стороны, он пока не чувствовал потребности найти свою колею и начать жизнь по-настоящему взрослого человека. Собственно говоря, взрослым пока не стал ни один из его однокашников. Они вели еще более безалаберную жизнь, чем Гарольд. Кто-то «немного преподавал», кто-то был фрилансером, а кто-то и вовсе подрабатывал барменом. Практически все эти ребята с завидным постоянством переезжали из города в город. Города становились для них своеобразными ступенями карьерной лестницы, местами, где они пробовали себя в самых разных ипостасях. Поняв, чего они стоят, они снова меняли город.

38% молодых американцев{305} говорят, что хотели бы жить в Лос-Анджелесе, но лишь 8% их более взрослых соотечественников разделяют это желание. Друзья Гарольда могли на год осесть в Сан-Франциско, а после этого неожиданно вынырнуть в Вашингтоне, и все в их жизни менялось, кроме адресов электронной почты.

С другой стороны, Гарольду отчаянно хотелось понять, чему же он посвятит свою жизнь. Он мечтал найти призвание, которое положит конец неопределенности и придаст смысл его существованию. Он жаждал обрести нить, которая связала бы воедино события его жизни, вызывавшие у него раздражение своей отрывочностью и отсутствием видимых причинно-следственных связей. Гарольд мечтал, что в один прекрасный день ему явится некий всезнающий Учитель, усадит его рядом с собой и не только укажет ему, как жить дальше, но и объяснит, зачем Гарольд пришел в этот мир. Но пророк Моисей так и не явился. Собственно, он и не мог явиться, потому что открыть свое призвание можно, только занявшись делом и примеряя, насколько оно соответствует вашим склонностям. Надо не бояться пробовать и ошибаться, пока одна из проб не окажется удачной.

Между тем жизнь Гарольда все меньше ему нравилась. Он становился интеллектуальным снобом. Он пока еще ничего не достиг сам, но тем не менее был уверен в собственном умственном превосходстве. Он полюбил комедийные шоу, в которых молодые и амбициозные ведущие высмеивали различных знаменитостей, состоявшихся профессионально, но весьма убогих с точки зрения интеллектуальной.

Мало того, Гарольд одновременно стал бесстыдным подлизой. Он вдруг стал находить удовольствие в том, что посещал коктейли, на которых старался произвести благоприятное впечатление на своих начальников. Он открыл для себя простую и незатейливую истину: чем выше поднимается человек по социальной лестнице, тем больше лести требуется ему для сохранения душевного равновесия. И Гарольд стал записным льстецом.

Гарольд обнаружил, кроме того, что льстивая подобострастность перед начальником днем вовсе не мешает льстецу на все корки крыть того же начальника вечером, сидя с друзьями в баре. Гарольд искренне удивлялся тому, что люди, которые в колледже были изгоями, не имели друзей и служили вечным объектом насмешек, теперь стали многообещающими молодыми продюсерами, украшением Голливуда. Мир зрелых людей представлялся Гарольду загадочным и извращенным.

Годы исканий

Гарольд принадлежал к поколению, в жизни которого появился новый, неведомый раньше период – время исканий. Раньше считалось, что в жизни человека есть четыре возраста: детство, юность, зрелость и старость. Теперь таких возрастов стало по меньшей мере шесть: детство, юность, время исканий, зрелость, активная жизнь на пенсии, старость.

Время исканий продолжается около десяти лет, до достижения зрелости. Наступление зрелости отмечается четырьмя вехами: отъезд из родительского дома, вступление в брак, рождение детей, достижение финансовой самостоятельности. Если мерить по этим критериям, то зрелости к тридцати годам достигали в 1960 году 70% американцев, а в 2000 году – всего 40%. В Западной Европе, где эта тенденция обозначилась раньше{306}, этот процент еще ниже.

Возникновение этого нового человеческого возраста подтверждают цифры и статистические данные, которые собрали Джеффри Йенсен Арнетт, Роберт Уатноу, Джозеф и Клаудиа Аллен и Уильям Гэлстон.

Молодые люди во всем мире рано начинают совместную жизнь со своими сексуальными партнерами, но при этом оттягивают время вступления в брак{307}. В начале 1970-х годов 28% американцев{308} имели добрачный опыт совместной жизни с партнером; в 1990-е годы таких было уже 65%. С 1980 по 2000 год во Франции, в Германии, Нидерландах и Великобритании возраст вступления в первый брак вырос на пять-шесть дет. Это совершенно поразительное явление, если принять во внимание скорость, с которой произошли эти изменения. В 1970 году лишь 20% американцев в возрасте до 25 лет никогда не состояли в браке. В 2005-м таких было уже 60%.

По данным Уатноу, молодые люди из развитых стран тратят все больше времени на среднее и высшее образование. В среднем выпускнику колледжа 2000 года потребовалось на 20% больше времени на получение диплома, чем выпускнику 1970-го.

Эти изменения обусловлены рядом взаимосвязанных феноменов. Продолжительность жизни увеличилась, и у людей теперь есть больше времени на устройство своей жизни. Экономика стала гораздо более сложной, и это привело к большему разнообразию карьерных возможностей, но из-за этого людям теперь требуется больше времени на окончательный выбор профессии. Общество стало более сегментированным, и людям требуется больше времени для того, чтобы найти подходящую для себя психологическую нишу. Кроме того, женщины теперь получают полноценное профессиональное образование и тоже хотят работать с полной занятостью. В 1970 году только 26% женщин в США работали 50 недель в год, в 2000-м таких женщин было уже 45%. Многие из этих женщин вынуждены (или хотят) отложить замужество до того времени, когда они получат профессию и утвердятся в карьере.

И, наконец, у молодых людей сформировалось двойственное отношение к взрослости. Как полагает Арнетт, они хотят стабильности и надежности положения взрослого человека, но не желают погружаться в трясину повседневной рутины. Они не хотят ограничивать свою свободу и отказываться от своих мечтаний.

Все эти изменения наложили глубокий отпечаток на взгляды Гарольда и его сверстников относительно дальнейшего течения их жизни. Люди предыдущих поколений считали, что молодой человек должен сначала остепениться, жениться, а уж затем вместе с супругой строить их общую социальную жизнь и утверждаться в окружающем мире. Но сегодня в кругу Гарольда придерживаются иных взглядов. Сначала – самореализация. А уж потом помолвки и свадьбы.

Гарольд и его друзья вовсе не были бунтарями. В общем и целом, они желали вступить в устойчивые браки, иметь двух детей и собственный дом в пригороде, а также стабильный доход. Современные молодые люди чаще, нежели представители предыдущих поколений, считают, что родители должны жертвовать личным счастьем ради счастья своих детей. При этом современный молодой американец рос, как правило, в обстановке большего материального благополучия, чем его родители, поэтому он более уверен, что способен реализовать свою мечту. 96% американцев в возрасте 18-29 лет согласны с утверждением «Я уверен, что со временем добьюсь в жизни того, чего захочу{309}». Молодые люди, как правило, абсолютно (иногда вопреки очевидному) уверены в своей уникальности и в своей необычайной одаренности. В ходе проведенного в 1950 году опроса подросткам задавали вопрос: «Считаете ли вы себя важной личностью?»{310} Тогда положительный ответ дали 12% респондентов. В 1980 году таких было 80%.

Несмотря на твердую веру в то, что в конце концов все будет хорошо, Гарольд не мог не чувствовать, что сегодня живет в каком-то размытом и не вполне структурированном мире. Так как «возраст исканий» возник совсем недавно, связанные с ним ритуалы не успели оформиться в законченные структуры. Гарольд не принадлежал ни к одной религиозной конгрегации (современные молодые люди посещают церковь намного реже{311}, чем их сверстники 1970-х годов). Этническая самоидентификация Гарольда была неопределенной и не имела для него значения. На его мировоззрение не влияли ни местные газеты, ни высказывания какого-либо признанного лидера, поскольку всю информацию он черпал в Интернете. На него не повлияли и какие-либо грандиозные исторические события, сравнимые по масштабу с Великой депрессией или Второй мировой войной. Гарольд не испытывал даже недостатка финансовых средств. Средний американец в возрасте от 18 до 34 лет получает от родителей около 38 000 долларов в год, и Гарольд тоже был совершенно уверен в том, что родительская помощь во всяком случае даст ему возможность платить за жилье{312}.

В социальном ландшафте, в котором обитал Гарольд, было на удивление мало направляющих путей. Иногда ему казалось, что он подсознательно ждет, когда какие-нибудь мнения, привычки и цели окончательно структурируют его разум. Социальный критик Майкл Бароун говорит{313}, что «Америка массово штампует довольно посредственных 20-летних, но весьма впечатляющих 30-летних». Бароун утверждает, что трудности и необходимость принимать самостоятельные решения, с которыми человек сталкиваются в третьем десятилетии жизни, помогают выковывать новый и лучший тип личности.

Гарольд, впрочем, не был в этом так уверен, так как бóльшую часть свободного времени проводил в гостях у приятелей, где, сидя на продавленном диване, рубился в Call of Duty. Но он, по крайней мере, испытывал временами настоящее удовольствие, а кроме того, у него была Группа.

Группа

В промежутке между жизнью с родителями и жизнью с женой Гарольд жил с Группой. Это была компания друзей, находившихся в таком же подвешенном состоянии, как и сам Гарольд. Друзьям было от 22 до 30 лет. Основное ядро группы составляли его однокашники по колледжу, но постепенно в компанию влились и новые друзья, так что теперь численность Группы достигла 20 человек.

Раз в неделю они (во всяком случае, большинство) вместе обедали, иногда к ним присоединялся и Марк (если его в это время как раз занесло в город). Они часто играли в софтбол или волейбол. Они вместе отмечали День благодарения и Рождество – всегда в ресторане, где собирались члены Группы, не имевшие возможности отметить праздник дома, в кругу родных и близких. Друзья одалживали друг другу деньги, отвозили друг друга в аэропорт, помогали при переездах и вообще оказывали взаимные услуги, какие в более традиционных обществах обычно оказывают друг другу члены большой семьи.

Гарольд был уверен, что его Группа сплошь состоит из сплошь талантливых, почти гениальных, людей. Кто-то сочинял стихи и музыку, кто-то завершал медицинское образование, кто-то преуспел в живописи и графике. А у тех, кто занимался скучной, рутинной офисной работой, были интересные хобби. Одни летали на воздушных шарах, другие занимались экстремальными видами спорта, а третьи обладали таким интеллектуальным потенциалом, что реально могли претендовать на победу в телевизионной «Своей игре». В Группе существовал негласный запрет на «инцест» – флирт и романы внутри Группы не приветствовались, если только речь не шла о действительно серьезных отношениях.

Разговоры с друзьями были главным развлечением Гарольда в тот период его жизни. Члены Группы могли часами болтать в кафе, в баре или на вечеринке. Они обсуждали диалоги из «Студии 30»[89], жаловались друг другу на начальников, давали советы тем, кому предстояло собеседование, а также обсуждали чрезвычайно серьезные и животрепещущие вопросы: например, прилично ли человеку старше сорока лет появляться на людях в кроссовках, кроме как на спортивных занятиях.

Они обожали предаваться ностальгическим воспоминаниям, вызывая в памяти разные детали жизни в колледже. Они посылали друг другу то, что они называли «филосограммами», – короткие псевдоинтеллектуальные эсэмэски такого приблизительно содержания: «Не является ли нарциссизм моей самой интересной чертой?» Они раздавали друг другу «ваффи», словно в романе Кори Доктороу[90], награждая друзей, которые бескорыстно, не ради денег, делали какие-то умные, талантливые или просто приятные вещи. Массу времени они посвящали обсуждению таких основополагающих вопросов: кто из них достаточно умен или безжалостен, чтобы пробиться и уцелеть в реальном мире.

Последние несколько лет ученые пристально изучали и анализировали деятельность социальных сетей. Выяснилось, что почти все на свете заразительно. Если ваш друг страдает ожирением, то и у вас есть риск прибавить в весе. Если ваши друзья счастливы, то и вы, скорее всего, будете чувствовать себя счастливым. Если ваши друзья курят, то, вероятно, будете курить и вы. Если друзья одиноки, то и вы, возможно, будете страдать от одиночества. Николасу Христакису и Джеймсу X. Фаулеру удалось показать, что на решимость человека похудеть друзья влияют сильнее, чем супруги.

Но, если уж быть до конца честным, то Гарольду нравилось проводить время в Группе именно потому, что в ней ему не приходилось думать о том, приносит ли это ему пользу или нет. Участие в Группе было самоцелью и вознаграждением само по себе. Все то время, когда Гарольд общался со своими друзьями, он чувствовал себя по-настоящему живым, а это и было наивысшей и самой ценной наградой. Они могли часами оживленно болтать. Часто во время своих встреч они танцевали.

В большинстве культур имеются ритуальные групповые танцы. Современное американское общество почти покончило с этим ритуалом (если не считать сквэр-данса[91] и нескольких других народных танцев). Теперь танцуют парами, а сам танец часто становится прелюдией к сексу. Но когда собиралась их Группа, то они танцевали все вместе. В баре или на квартире у кого-нибудь из друзей в какой-то момент вдруг возникала толпа танцующих – толпа, не разбитая на пары и не выполнявшая какие-то правильные танцевальные движения. В этой толпе все просто двигались, хаотично выбирая и меняя партнеров – неважно, парня или девушку. Все свободно перемещались в толпе, переходя с одного ее берега к другому. Это был танец «ни о чем». Здесь не ухаживали и не соблазняли. Это было лишь проявление счастья от того, что все они вместе.

Судьба

В один прекрасный день (точнее, на исходе вторых суток после того, как Марк в очередной раз неожиданно свалился Гарольду на голову) в размеренную жизнь Гарольда вмешалась судьба. Гарольд, Марк и еще несколько их друзей сидели в спортивном баре и смотрели финал Кубка мира. До конца матча оставалось несколько минут, когда Марк толкнул Гарольда плечом и сказал:

– Слушай, не хочешь дернуть со мной в Лос-Анджелес? Станем телевизионными продюсерами…

Гарольд удивленно воззрился на друга, потом снова отвернулся к экрану.

– Ты что, серьезно? Ты хорошо все обдумал? – спросил он.

– А что тут думать? Это мое призвание, моя судьба. Я создан для этого.

Игра на экране продолжалась. Друзья шумно болели, а Марк принялся вполголоса излагать Гарольду план их будущей жизни. Для начала они снимут какую-нибудь расхожую чепуху – какие-нибудь там рекламно-информационные ролики или полицейский сериал, заработают денег и будут несколько лет с удовольствием их прожигать. Потом сделают что-нибудь более приличное, получат еще больше денег, купят себе дома в разных прекрасных уголках мира и будут получать еще больше удовольствия. После этого можно будет сделать что-нибудь по-настоящему великое для канала «Эйч-Би-О» и изменить мир. Главное, говорил Марк, это то, что мы заработаем кучу денег и будем абсолютно свободны. Нам не придется всю жизнь корпеть над каким-нибудь одним проектом или одной-единственной идеей. Это будет неограниченная свобода.

Самое забавное заключалось в том, что Гарольд ни минуты не сомневался в том, что у Марка все получится. Гарольд однажды назвал Марка «гением синхронизированной со всем миром поверхностности». Иными словами, Марк был именно настолько поверхностным, насколько этого требовал рынок. Марк никогда не пытался вникнуть в суть вещей и совершенно не был склонен к экспериментам. То, что нравилось ему, нравилось и миру. То, что он не любил, не любил и мир – во всяком случае, та его часть, которая смотрела телевизор в вечерний прайм-тайм и ходила в кино по субботам.

Тем не менее Гарольд уперся.

– Так жить нельзя, – коротко ответил он. Друзья заспорили. Это было продолжение спора, начавшегося много лет назад – с тех самых пор, как Гарольд поселился в одной комнате с Марком в общежитии колледжа. Это был спор свободы и долга, спор о том, какая жизнь счастливее – жизнь абсолютно независимая или жизнь на прочном основании.

Марк высказал свою точку зрения, Гарольд свою, и ни один из них не сказал, в общем, ничего нового. Марк рисовал картину калейдоскопа ощущений – путешествия по всему миру, погоня за новыми волнующими приключениями. Он сравнивал эту радостную картину с миром тяжелого монотонного труда, когда ты годами ходишь на опостылевшую работу; вечером возвращаешься домой к опостылевшей жене и привычно напиваешься, чтобы заглушить чувство тихого, беспросветного отчаяния.

Гарольд занял противоположную позицию. Он рисовал картину любви, дружеских отношений и устойчивых прочных уз – обеды со старыми друзьями, воспитание подрастающих детей, завоевание достойного места в городе или общине. Он противопоставил эту жизнь дешевой мишуре пустых развлечений – случайного секса, ненужных приобретений, показной роскоши и печальной, одинокой старости.

Это очень старый спор – спор между фильмами «В дороге» и «Эта прекрасная жизнь». Но данные, которые добыла к сегодняшнему дню социология, подтверждают, что прав в этом споре Гарольд.

В последние годы психологи и социологи провели немало исследований, целью которых было выяснить, что именно делает человека счастливым. Обычно социологи спрашивают людей, счастливы ли они, а потом сравнивают ответы и объективные показатели качества жизни. На первый взгляд метод кажется не слишком надежным, но с его помощью ученым удается получать стабильные и убедительные результаты.

Во-первых, исследования показывают, что зависимость чувства счастья от уровня благосостояния очень сложна. Богатые страны в целом «счастливее» бедных стран, так же как богатые люди, как правило, чувствуют себя более счастливыми, чем бедные, но эта зависимость не так уж ярко выражена; она зависит от того, как определить понятие счастья, и по поводу этого специалисты ведут между собой ожесточенные споры. Например, Кэрол Грэм пишет в книге «Счастье в разных странах мира» о том, что нигерийцы ощущают себя не менее счастливыми, чем японцы, несмотря на то, что ВВП на душу населения в Японии в 25 раз выше, чем в Нигерии. Доля счастливых жителей Бангладеш вдвое превышает долю счастливых граждан России. За последние 50 лет уровень материального благосостояния американцев стремительно вырос, однако американцы не стали чувствовать себя более счастливыми. С другой стороны, в Соединенных Штатах увеличился и разрыв между бедными и богатыми, но и этот рост уровня неравенства также не сделал американцев{314} – даже бедных – намного более несчастными.

Крупный выигрыш в лотерею вызывает у человека всплеск счастья{315}, но через некоторое время это чувство улетучивается без следа. Степень счастья, которое испытывает человек, которому удалось вырваться из низшего социального класса и перейти в средний, существенно выше, чем у человека, который перешел из среднего класса в класс преуспевающих богачей. То есть подъем кривой счастья становится не таким крутым. Максимальную степень счастья люди испытывают не в среднем возрасте, когда достигают наибольших успехов в профессиональной жизни и максимума доходов. Наивысшим это чувство бывает на третьем и на седьмом десятке жизни – то есть в начале карьеры и по ее завершении. Люди, придающие большое значение своему материальному благосостоянию, менее счастливы, чем те, для кого оно менее важно.

Следующий вывод ученых позволяет утверждать, что большинство людей – плохие пророки, так как они сами зачастую не знают, что именно может сделать их счастливыми. Людям свойственно переоценивать важность работы, денег и недвижимости и недооценивать роль, которую играют в нашем ощущении счастья теплые интимные узы или благополучно решенная сложная задача. В среднем американец считает, что если он заработает на 90 000 долларов в год больше, чем он зарабатывает сейчас, то сможет «исполнить все свои мечты»{316}. Но жизнь учит, что это далеко не так.

Если корреляция между количеством денег и степенью счастья сложна, то зависимость степени счастья от уровня социальных связей, наоборот, очень проста. Чем глубже и устойчивее социальные узы человека, тем он счастливее. Люди, много лет состоящие в браке{317}, более счастливы, чем холостяки. Согласно данным одного исследования, семейные узы добавляют к жизни такую же долю психологического комфорта, как дополнительный доход в 100 000 долларов в год{318}. Согласно выводам другого исследования, принадлежность к кругу друзей, с которыми вы встречаетесь хотя бы раз в месяц, производит столько же счастья, что и удвоение годового дохода{319}.

Люди, сохраняющие верность своему сексуальному партнеру в течение года, счастливее тех, кто за год сменяет несколько партнеров{320}. Люди, имеющие много друзей, меньше подвержены действию стресса и дольше живут{321}. Экстраверты в среднем также живут дольше интровертов. Согласно исследованию Даниэля Канемана, Алана Б. Крюгера, Дэвида Шкаде и других, наибольшее счастье приносит активное социальное поведение{322}: сексуальные связи, общение с коллегами после работы, ужин с друзьями. Самое вредное повседневное поведение – это пребывание в одиночестве. Одиночество, как правило, делает человека несчастным. Больше всего предрасполагают к ощущению счастью социально активные профессии{323}: корпоративный управляющий, парикмахер, врач, медсестра, социальный работник. Профессии, не располагающие к счастью, либо извращенно социальны (проститутка), либо недостаточно социальны (машинист или оператор какой-либо машины).

Рой Баумайстер подытоживает эти выводы следующим образом{324}:

Самое главное – обладает ли человек сетью доброкачественных и глубоких отношений, или он одинок. Это самый сильный из всех объективных предикторов счастья.

В их бесконечном споре о ценностях жизни Марк ссылался на фильмы и песни, прославлявшие свободу и вечные скитания. Гарольд возражал, что все эти фильмы и песенки – всего лишь плод маркетинговых стратегий, рассчитанных на несмышленых подростков. Взрослый человек должен желать двух вещей, необходимых для счастливой и осмысленной жизни. Во-первых, счастливой супружеской жизни. Если ты счастлив в браке, то совершенно неважно, сколько профессиональных неудач тебе придется пережить. Ты все равно будешь счастлив. Если же брак неудачен, то не имеет значения, насколько высоко ты поднимешься по карьерной лестнице – это все равно не сделает тебя счастливым.

Кроме того, продолжал Гарольд, он хочет найти для себя такую профессию или хобби, которые потребовали бы напряжения всех его способностей. Он живо представлял себе упорный труд, направленный на достижение конкретной цели, неудачи и триумфы на этом пути, который ценой пота, крови и слез приведет его к успеху и признанию.

Гарольд осознавал, что две этих цели противоречат одна другой. Брак может отвлечь его от призвания, а призвание будет отнимать у него время, которое он мог бы провести с близкими. Гарольд не имел ни малейшего представления о том, как выпутаться из этого противоречия. Но тем не менее он желал именно этих двух вещей – и обе они были несовместимы с жизнью бродяги, которую восхвалял Марк. Гарольд вырос в культуре, в течение сорока лет прославлявшей крайний индивидуализм, самодостаточность и личную свободу. Но он чувствовал, что нуждается в том, чтобы принадлежать к сообществу, ему нужны социальные связи, активное и плодотворное общение. Он не мог проявить лучшие черты своего характера, всю мощь своего интеллекта в одиночку. Он мог сделать это только в сотрудничестве и единении с другими людьми.

Эрика

Жизнь полна странных неожиданностей. Бывает, что человек месяцами тщетно ищет работу и вдруг в один прекрасный день получает сразу два превосходных предложения. Бывает, ты годами ищешь родственную душу и вдруг неожиданно видишь человека, к которому тебя неудержимо тянет. На следующий день после разговора с Марком, после того как Гарольд ответил ему отказом и отсек для себя одну возможность, он получил неожиданное предложение. Перед ним открывались совершенно новые перспективы.

Предложение содержалось в письме, которое пришло по электронной почте. Это было приглашение на обед от женщины по имени Эрика – знакомой одного из друзей Гарольда. Эрика писала, что ищет человека, который смог бы помочь ей в организации ее нового бизнеса, и она слышала, что он, Гарольд, возможно, как раз и есть такой человек. Гарольд поискал Эрику на «Фейсбуке» и обнаружил фото хрупкой привлекательной женщины, в чертах лица которой смешивались Латинская Америка и Азия. Гарольд еще не знал, согласится ли он с ней работать, но был точно не против познакомиться. Он написал, что с удовольствием принимает приглашение на обед и что его очень интересует перспектива совместной работы. На самом деле в его мозгу уже переливались всеми цветами радуги пузыри романтических фантазий.

Глава 13. Слияние

Первая встреча Гарольда и Эрики состоялась в кофейне «Старбакс», где Эрика решила провести собеседование. Она пришла на встречу заранее, чтобы сыграть роль гостеприимной хозяйки. Гарольд явился на встречу в деловом костюме, но с рюкзаком, что не очень понравилось Эрике. Она заранее заказала для него кофе, и чашка уже ожидала Гарольда. Он сел и представился. Говорил Гарольд живо и производил приятное впечатление, хотя все же показался Эрике немного слишком развязным.

– Давайте оставим светскую беседу на потом, – сказал Эрика через минуту, перебив Гарольда. – Я хочу рассказать вам, кто я и чего ищу.

Она вкратце изложила Гарольду свою биографию и описала созданную ей консалтинговую фирму. Она не стала скрывать трудности, с которыми столкнулась.

– Я ищу человека, готового с головой окунуться в поведенческую экономику и смежные дисциплины, чтобы он помог мне найти способ продать мои предложения. То есть изобрести набор инструментов, с помощью которых мы сможем лучше понять потребности потенциальных клиентов.

Говорила Эрика быстро, потому что (хотя она не призналась бы в этом даже самой себе) нервничала и испытывала некоторую неловкость.

Для Гарольда проходить собеседования при приеме на работу стало почти профессией. Он бывал на таких собеседованиях десятки раз, но сегодня ему не пригодился ни один из его приемов. Гарольд буквально оцепенел от рубленого делового тона, каким говорила с ним Эрика. Тем не менее она ему понравилась. Он был очарован историей ее жизни и жесткой, целеустремленной манерой поведения. Особенно же ему понравилось то, что она не спросила, какую позицию он надеется занять в компании через десять лет, и не стала задавать других столь же глупых и традиционных вопросов.

Ее вопросы были точны и конкретны. Знает ли он, кто такой Даниэль Канеман? (Нет.) Приходилось ли ему заниматься какими-либо исследованиями в последние годы? (Гарольд несколько преувеличил свои достижения, но не слишком.) Приходилось ли ему заниматься проверкой фактов? (Да.)

Лишь в самом конце Эрика задала Гарольду не вполне обычные вопросы: она предложила ему описать культуру колледжа, в котором он учился, а потом спросила, чем отличается, с его точки зрения, работа в редакции политического журнала от работы в ориентированной на прибыль бизнес-компании.

Собеседование продолжалось ровно 25 минут. Эрика приняла Гарольда на работу. Он попросил было 55 000 долларов в год, но Эрика сразу предложила ему 60 000 и обещала регулярно прибавлять, если дело пойдет успешно.

Офиса у Эрики не было, поэтому они встречались три раза в неделю у нее на кухне, а потом Гарольд шел домой работать. Кухню Эрика обставила спартански, чтобы придать ей хоть какое-то сходство с деловым кабинетом. Дверь в спальню всегда была закрыта. На дверце холодильника не было ни одного магнитика. Не было ни одной фотографии друзей или родственников. Тем не менее на Гарольда произвело впечатление качество столовых приборов и посуды. Сам он до сих обходился утварью, приобретенной еще во время учебы в колледже, – сушилка для посуды, шесть кастрюль и сковородок да открывалка, полученная бесплатно при покупке ящика пива. У Эрики, ровесницы Гарольда, была настоящая взрослая кухня.

Часть ее дел была скрыта от его глаз. Она ни разу не позволила ему лично встретиться ни с одним из клиентов. Он не знал, каких трудов стоила Эрике организация каждой встречи. Она присылала Гарольду письмо с именем очередного потенциального клиента, излагала суть проблемы, которую надо было решить, и перечисляла, что предстоит сделать, чтобы получить заказ. Гарольд погружался в проблему. Он работал по ночам и отсыпался днем, а потом приезжал к Эрике и показывал ей результаты своих изысканий. Она встречала его приветливо, но почти официально и угощала только китайским чаем и корейской морковкой.

Дело пошло. Посыпался град деловых предложений и исследовательских задач. Одна компания хотела разрушить стену непонимания между инженерами и отделом маркетинга. Другая компания искала способ продать банковские услуги более молодой аудитории. Эрика всегда четко объясняла Гарольду, чего она хочет, и давала советы относительно источников нужной информации. Такая организация дела нравилась Гарольду. От работы он получал настоящее удовольствие. Их отношения становились почти сердечными, когда дело доходило до окончательного редактирования проекта.

Эрика находила клиентов и проводила с ними серию встреч, поручив тем временем Гарольду подготовительное исследование. Он отправлял ей кучу рекомендаций, а Эрика сводила эти данные в презентацию, которые затем представляла клиенту. Две трети работы Гарольда заключались в составлении рекомендаций, но оставшаяся треть состояла в том, чтобы отредактировать и поправить то, что написала Эрика.

Когда они впервые уселись рядом за стол и Гарольд принялся править презентацию, Эрика едва не расплакалась от благодарности. Гарольд обладал даром, прочитав текст, сразу понять, что именно хотел сказать автор. Когда Гарольд сказал Эрике, как, по его мнению, следует поправить ее черновик, она вдруг с невероятной ясностью осознала, что ее впервые по-настоящему услышали и поняли. Гарольд сразу видел фрагменты ценных идей, восхищался ими и очень хвалил те части черновика, где они содержались. Слушая его, Эрика начинала чувствовать себя настоящей звездой. Фразы, которые его восхитили, Гарольд подчеркивал тремя жирными чертами и смотрел при этом на Эрику так, словно не мог до конца поверить, что именно она это написала.

Менее удачные части черновика он рассматривал как еще не разработанные золотые жилы. Эрика порой прибегала к смутным высокопарным рассуждениям, которыми хотела скрыть неопределенность мыслей, еще не отлившихся в четкие формулировки. Гарольд словно очищал эти мысли от шлака, отсекал все лишнее и самостоятельно заполнял образовавшиеся пустоты. При этом он писал в ее тональности и придерживался ее стиля, и проект казался еще умнее и содержательнее, чем он был на самом деле. Гарольд оказался непревзойденным редактором. Он получал истинное удовольствие от сублимации собственного эго в исправлении чужих текстов.

Через полгода совместной работы у них выработался особый кодекс отношений. Эрике приходилось все реже отправлять Гарольду письма с инструкциями, они теперь понимали друг друга с полуслова. Сообщения ее стали более непринужденными, иногда она даже позволяла себе шутить. «Я просто не знала, что мне с этим делать», – призналась она однажды, впервые продемонстрировав свою слабость, что для нее было высшей мерой доверия к собеседнику. Если Гарольд вдруг обнаруживал какие-то новые важные факты, он, пылая энтузиазмом, немедленно звонил Эрике. Иногда они шли в закусочную, ели куриные крылышки и вместе составляли очередную презентацию. Однажды, когда Эрика уехала в другой город на встречу с клиентом, Гарольд приписал в конце электронного письма: «Скучаю по тебе». «Я тоже», – ответила Эрика.

В то время она не думала о том, что ей нужен мужчина, к тому же Гарольд был совсем не похож на человека, с которым Эрика, как ей казалось, могла бы связать свою судьбу. Он уступал ей твердостью характера. Он не был создан для блестящей карьеры в бизнесе. Такого парня она при желании могла бы проглотить целиком. Но шли месяцы, и Эрика поняла, что испытывает к Гарольду очень теплые, почти нежные чувства. Он оказался по-настоящему хорошим человеком. К тому же он искренне, от всей души, желал ей успеха.

Однажды вечером, после того как они покончили с трудной работой, Гарольд предложил Эрике покататься на велосипедах. У Эрики, не садившейся в седло много лет, велосипеда не было, но Гарольд сказал, что может одолжить велик у своего друга. Они поехали домой к Гарольду, где Эрика никогда не была, он познакомил ее со своим очаровательным приятелем, которого Эрика никогда не видела, они взяли велосипеды и отправились кататься. На Эрике был потрепанный тренировочный костюм, а на Гарольде – обычные шорты и футболка. Он был даже так любезен, что выдал Эрике менее уродский из двух своих велосипедных шлемов.

Проехав около десяти миль, они оказались у подножья холма, и Эрика, набрав скорость, понеслась вверх. Она обогнала Гарольда – просто для того, чтобы показать ему, на что она способна. Они быстро поднимались по крутому склону. Подняв тучу брызг, они пронеслись через ручеек, который заметили только в самый последний момент. Эрика, смеясь, нажимала на педали, оставив Гарольда далеко позади. И тут отставший ярдов на тридцать Гарольд вдруг резко ускорился. Он не просто обогнал Эрику, он пронесся мимо нее так стремительно, что ей на мгновение показалось, что она едет назад. Гарольд, тяжело дыша и расплываясь в широчайшей улыбке, крутил педали. Эрика и не подозревала, что этот парень так силен.

Он остановился на вершине холма и смотрел, как Эрика, задыхаясь, из последних сил, поднимается к нему. Гарольд продолжал улыбаться, а Эрика, с трудом переводя дыхание, тоже улыбалась всякий раз, когда встречалась с ним взглядом. Добравшись до вершины, Эрика соскочила с велосипеда и встала рядом с Гарольдом. Заглянув ему в глаза, она вдруг рассмотрела то, чего не видела раньше, угадала вещи, которые он помнил, любил и ценил: звездные минуты футбольных матчей, великие книги в рюкзаке. И еще она увидела в его глазах трепет, нежность к ней, к ее мечтам и надеждам.

Они стояли рядом на вершине, держа велосипеды, и смотрели на реку внизу, когда Эрика вдруг взяла Гарольда за руку. Он удивился, какая у нее ладонь – шершавая, жесткая и одновременно нежная. Маленькая.

Радар статуса

Прошло несколько недель. Гарольд сидел дома один, всем своим существом ощущая, что жизнь удалась. Все люди идут по жизни с постоянно работающим радаром статуса. Мы непрерывно посылаем вовне сигналы, чтобы определить собственный статус, и оцениваем его по возвращающимся к нам сигналам положительной и отрицательной обратной связи, позволяющей нам оценить наше место в обществе.

Гарольд поднял голову и окинул взглядом свой чердак. БИИП! Вернулся положительный сигнал. Гарольду нравился простор и высокий потолок.

Гарольд пощупал мышцы живота. БИИП! Вернулся отрицательный сигнал – надо бы почаще ходить в спортзал.

Гарольд посмотрел на себя в зеркало. БИИП! Вернулся нейтральный сигнал. Скулы, конечно, не слишком мужественные, но бывает и хуже.

Статусный локатор работает круглосуточно: бесконечный поток плюсов, минусов и нулей бомбардирует сознание, порождая чувства счастья, тревоги или сомнений. Бóльшую часть времени этот статусный локатор работает подсознательно, создавая комфортабельное ощущение бытия. Марк как-то объяснял Гарольду, что бóльшую часть жизни мы стараемся уловить в потоке отраженных сигналов как можно большее число плюсов и свести к минимуму число минусов. Вся наша жизнь – это попытка настроиться на плюсы.

Проблема в том, что наш локатор не отличается точностью. Некоторые люди склонны неверно интерпретировать сигналы, преувеличивая свой статус и свою значимость в общественной иерархии. Такой человек, находясь в общественной колоде в статусе «шестерки», воображает себя «восьмеркой», приглашает на свидание женщину-«девятку» и очень удивляется, получив отказ.

Другие люди, наоборот, склонны преуменьшать значения сигналов. Они, например, никогда не претендуют на работу, для которой на самом деле обладают нужной квалификацией, так как уверены, что не выдержат конкуренции.

Успешные люди, как правило, склонны к небольшой положительной переоценке своего статуса. Они преувеличивают свои плюсы, что придает им больше уверенности в себе, и не обращают особого внимания на минусы, устраняя, таким образом, парализующее воздействие неуверенности в себе.

Мужчины, которые доминировали практически во всех обществах в течение тысячелетий, обычно склонны преувеличивать свои плюсы. Исследование, которое проводил в разных странах Эдриан Фернэм из Лондонского университетского колледжа, показывает{325}, что мужчины повсюду склонны преувеличивать свой интеллект. В другом исследовании было показано, что 95% американских мужчин уверены, будто входят в верхние 50% населения в том, что касается навыков общения. Женщины, наоборот, склонны преуменьшать плюсы и преувеличивать минусы{326}. Они, как правило, недооценивают свой IQ по меньшей мере на пять пунктов.

Статусный локатор Гарольда работал, как хорошо отлаженные швейцарские часы. Его локатор был прекрасно отрегулирован, сбалансирован, чувствителен – то есть весьма снисходителен к своему хозяину. Гарольд судил себя самого по своим намерениям, своих друзей – по их достижениям, соперников – по их ошибкам. Сигналы поступали со всех сторон и приносили с собой почти одни плюсы.

Когда Гарольд воображал себя с Эрикой, поток плюсов превращался в бурлящий водоворот. Стендаль как-то заметил, что первая любовь всякого человека питается тщеславием. Гарольд не просто восхищался Эрикой как личностью: его приятно волновала напористая, несгибаемая натура этой молодой женщины, добившейся всего своим трудом. Но кроме того, его волновали и приятно возбуждали мысли о местах, где они будут появляться вместе. Он с удовольствием представлял себе, как они будут обмениваться изысканными шутками на вечеринках, словно Беатриче и Бенедикт в комедии «Много шума из ничего».

Но было в переживаниях Гарольда и нечто более глубокое. Всю свою прежнюю жизнь Гарольд находился на определенном уровне, но теперь он ощущал импульсы, идущие из каких-то неведомых глубин его души. Осознание этого было сродни чувству, которое охватывает человека, всю жизнь спокойно прожившего в своем доме и вдруг провалившегося в неведомо откуда взявшийся люк в полу. Падая, человек оказывается на другом, более глубоком уровне, а затем проваливается на следующий, потом еще глубже, и так далее. Мэтью Арнолд[92] писал:

Под верхним потоком, мелким и светлым,

Под чувствами наших речей – под их ручьем,

Как свет наших мыслимых чувств – стремится

Бесшумно и мощно, в глубокой сокровенной тьме,

Главный поток наших истинных чувств{327}.

Не было минуты, чтобы Гарольд не думал об Эрике. Если он шел один по улице, то ему то и дело казалось, что он видит в толпе ее лицо. Он потерял аппетит и стал сторониться друзей. Теперь он все время находился в приподнятом настроении. Вещи, прежде казавшиеся ему скучными, теперь приводили его в восторг. Раздражавшие его раньше люди казались теперь искренними и дружелюбными. Во время брачного танца ласточки, лихорадочно взмахивая крыльями, в состоянии почти безумной гиперактивности беспорядочно перелетают с ветки на ветку. Так и Гарольд, чувствуя невероятный прилив сил, мог бодрствовать всю ночь и работал без перерывов.

Мысленно он непрестанно возвращался к драгоценным эпизодам их встреч с тех пор, как Эрика впервые позволила ему взять ее за руку, когда пригласила его домой на ужин и как они ели китайскую еду, как после этого они в первый раз занялись любовью. Теперь во время утренней пробежки Гарольду представлялись самые разнообразные фантазии, в которых он героически спасал Эрику от опасностей (здесь играл роль бег, под влиянием которого в кровь выбрасывались первобытные гормоны, подхлестывавшие воображение нашего Уолтера Митти[93]).

В другие моменты его охватывал страх потерять Эрику. В XIX веке один поэт из индейского племени квакиутлей написал стихи, точно отражающие смятенное состояние души влюбленного Гарольда{328}:

Огонь жжет меня…

Это боль любви к тебе.

Боль пронизывает меня огнем любви к тебе,

Я болею и чахну от любви к тебе,

Кипяток любви взрывает меня изнутри,

Я помню каждое сказанное тобой слово.

Я не могу отделаться от мыслей о твоей любви,

Она разрывает меня на части.

Согласно данным исследований, проведенных Фаби Ганье и Джоном Лидоном{329}, 95% влюбленных уверены, что предмет их любви возвышается над средними людьми, превосходя их умом, искренностью и чувством юмора (вспоминая своих прежних возлюбленных, они думают о них как об ограниченных, узколобых, эмоционально неустойчивых и в целом неприятных созданиях). Гарольд не был исключением. Предаваясь самообману, он видел в Эрике одни только достоинства.

Гарольд переживал состояние, которое Стендаль в своем трактате «О любви» назвал «кристаллизацией»:

В соляных копях Зальцбурга, в заброшенные глубины этих копей кидают ветку дерева, оголившуюся за зиму; два или три месяца спустя ее извлекают оттуда, покрытую блестящими кристаллами[94].

Кристаллизация в любви, по словам Стендаля, это «совокупность странных фантазий, которые представляются правдивыми и даже не подлежащими сомнению относительно любимого существа».

Все это вытворяет наше подсознание: оно приписывает определенным людям, местам и предметам важную эмоциональную значимость. Предмет нашей влюбленности начинает переливаться неотразимым светом, и этот свет заставлял Гарольда еще сильнее любить Эрику. Его перестали интересовать другие женщины. Он мечтал, думал и тосковал только о ней одной.

Мотивация

Если бы вы в тот момент попросили Гарольда описать его чувства к Эрике, он бы ответил, что чувствует себя так, словно какая-то неведомая сила овладела всем его существом и управляет всей его жизнью. Только теперь он смог понять, почему древние язычники почитали любовь как божество. Он действительно чувствовал себя так, словно какое-то сверхъестественное существо вторглось в его сознание, переменило его отношение к жизни и вознесло его в какое-то высшее царство.

Но если бы вы заглянули в мозг Гарольда в тот момент, когда он находился в этом зачарованном состоянии, то, к своему удивлению, вы не обнаружили бы, что там возбужден и пылает огнем какой-то определенный участок. Исследование, проведенное Элен Фишер на людях, находящихся в состоянии сумасшедшей влюбленности, показало, что в головном мозге есть совершенно прозаические очаги, которые, действительно, возбуждаются у человека в состоянии романтической влюбленности. Эти очаги располагаются в хвостатом ядре и в вентральных отделах покрышки среднего мозга. Хвостатое ядро, к примеру, позволяет нам, не задумываясь, выполнять чисто механические рутинные задачи. В хвостатом ядре хранится мышечная память, позволяющая нам печатать вслепую и кататься на велосипеде. Это ядро хранит огромные объемы информации, включая неосознанные воспоминания детства.

Однако хвостатое ядро и покрышка среднего мозга входят в состав еще одной системы головного мозга – системы вознаграждений. В этих отделах мозга вырабатывается мощное активное вещество – дофамин, который способствует концентрации внимания, стимулирует поисковое поведение и вызывает сильное половое желание. Норадреналин{330} – вещество, образующееся из дофамина, – стимулирует повышение настроения, придает энергию, вызывает бессонницу и подавляет аппетит. Фенилэтиламин{331}, естественный эндогенный амфетамин, стимулирует сексуальное возбуждение и эмоциональный подъем.

Элен Фишер пишет в книге «Почему мы любим»{332}:

Хвостатое ядро помогает нам обнаруживать и распознавать вознаграждения, различать их, выбирать предпочтительное вознаграждение, прогнозировать и ожидать его. Хвостатое ядро порождает мотивацию к получению вознаграждения и планирует последовательность нужных для этого действий. Хвостатое ядро, кроме того, обеспечивает концентрацию внимания и способность к обучению.

Другими словами, любовь неотделима от всей нашей обыденной жизни. Она – всего лишь одно из целого семейства желаний. Артур Арон{333}, профессор университета штата Нью-Йорк в Стоуни-Бруке, утверждает, что график функциональной МРТ мозга человека, находящегося в состоянии сильной влюбленности, демонстрирует картину, похожую на МРТ человека, находящегося под воздействием кокаина. Нейробиолог Яак Панксепп считает{334}, что эйфория, которую вызывают опиаты, имитирует ощущения, которые испытывают влюбленные, находясь рядом друг с другом. И в том и в другом случае человека охватывает желание, овладевающее всем его существом. Отказывают все тормоза сознания. Объект желания превращается в предмет одержимости.

Арон считает, что любовь – не эмоция, подобная чувству счастья или печали. Любовь – это состояние высокой мотивации, которая и приводит к колебаниям эмоционального состояния – от эйфории до чувства абсолютного несчастья. Влюбленный человек стремится во что бы то ни стало добиться цели. Влюбленный человек находится в состоянии непреодолимого влечения.

Гарольд никогда в жизни не отличался особым честолюбием, но теперь он оказался захвачен какой-то грандиозной силой, сопротивляться которой был просто не в состоянии. Платон в диалоге «Пир» утверждает, что любовь – это попытка воссоединения двух половин одного существа. Действительно, любовь заставила Гарольда физически ощутить собственную неполноту. Даже когда они ссорились, Гарольду было лучше находиться вместе с ней (пусть и в расстроенном состоянии), чем без нее (пусть даже в превосходном расположении духа). Ему хотелось стереть все границы, отделявшие его от Эрики, и окончательно слиться с ней.

Побуждение к слиянию

Вольфрам Шульц, нейробиолог из Кембриджского университета, проводил на обезьянах опыты с целью пролить свет на причины и природу болезни Паркинсона. Шульц впрыскивал животным в рот яблочный сок и наблюдал выброс дофамина нейронами головного мозга. После нескольких повторных впрыскиваний Шульц заметил, что дофаминергические нейроны начинали разряжаться еще до того, как сок приходил в соприкосновение со слизистой оболочкой рта обезьяны. Тогда ученый провел новый эксперимент – прежде чем вспрыснуть сок, он включал звуковой сигнал. После нескольких повторений обезьяна понимала, что звук предшествует поступлению сока. Теперь дофаминовые нейроны разряжались в ответ на звук, но не на впрыскивание сока. Шульц и его коллеги были в недоумении. Почему нейроны не реагируют на само вознаграждение?

Ответ на этот вопрос дали Рид Монтегю, Питер Дайан и Терренс Сейновский{335}. Психические системы настроены на предсказание вознаграждения, а не на само вознаграждение. Рассудок непрерывно создает прогностические модели – например, модель, согласно которой после звука должен появиться сладкий сок. Если модель точно предсказывает реальное событие, то для подсознания это само по себе будет некоторым вознаграждением или, по крайней мере, успокаивающим фактором. Если же модель противоречит реальности, то возникает напряженность и тревожность.

Основное занятие мозга – моделирование, считает Монтегю{336}. Наш мозг непрерывно строит мелкие предвосхищающие шаблоны, помогающие прогнозировать будущее: если я положу руку сюда, то произойдет то-то и то-то. Если я улыбнусь, то улыбнется и она. Если наша модель правильно прогнозирует то, что происходит в действительности, мы испытываем сладостное чувство сбывшейся надежды. Если модель не совпадает с действительностью, значит, налицо проблема и мозг должен выяснить, в чем дело, и скорректировать модель.

Эта функция является одной из фундаментальных характеристик желания. Пока мы живем, наш мозг производит предвосхищающие шаблоны, основанные на хранящихся в его памяти рабочих моделях. Часто между внутренними моделями и реальной действительностью возникают противоречия и конфликты. В таких случаях мы пытаемся выработать концепции, помогающие нам понять мир или так изменить поведение, чтобы жить в гармонии с миром. Мы испытываем всплеск удовольствия, если овладеваем ситуацией или справляемся с какой-либо проблемой.

Однако бытие в постоянной гармонии не приводит к всплескам счастья, в противном случае мы могли бы преспокойно всю жизнь проваляться на пляже, получая от этого вечное наслаждение. Ощущение счастья возникает в тот момент, когда устраняется какая-то напряженность. Следовательно, подлинно счастливая жизнь – это ритмичное чередование напряженности и гармонии. Мы идем по жизни, подталкиваемые стремлением к тому, что современные психологи все чаще называют лимеренцией[95] – влюбленностью в широком понимании, влюбленностью не обязательно в человека, но и в какое-то явление или занятие. Мы жаждем, чтобы нас полностью поглотила наша лимеренция, мы хотим достичь точки, когда сливаются воедино внешние и внутренние паттерны поведения.

Это стремление к лимеренции (к тому, чтобы быть поглощенным чем-то) может проявляться в самых обыденных мелочах. Люди испытывают короткий прилив счастья, решив трудный кроссворд или сев за стол и подсознательно ощутив, что он удобен, «именно такой, как надо».

Однако эта тяга может также проявляться довольно причудливо и странно. Люди, например, инстинктивно тянутся к чему-то хорошо знакомому. Бретт Пелэм, профессор университета штата Нью-Йорк в Баффало, показал{337}, что молодые люди с именами Деннис и Дениза чаще других хотят стать дантистами (dentist), люди по имени Лоуренс или Лори чаще других мечтают о карьере юриста (lawyer), Луи мечтает жить в Сент-Луисе, а Джордж – в штате Джорджия. Иначе говоря, на самые важные выборы человека могут оказать влияние совершенно случайные факторы – например, имя, данное ему при рождении, или тяга к чему-то хорошо знакомому.

Тяга к лимеренции заставляет нас стремиться к совершенству в овладении ремеслами и навыками. Иногда, когда мы поглощены решением какой-то трудной задачи, физическая граница, отделяющая наш разум от задачи, словно растворяется и исчезает. Опытный наездник так хорошо чувствует лошадь, что сливается с ней в единое целое. Плотник становится един со своим инструментом и материалом. Математик растворяется в решаемой задаче. В эти моменты высочайшего творческого взлета внутренние и внешние паттерны сливаются – и лимеренция достигнута.

Стремление к лимеренции заставляет нас развиваться интеллектуально. Мы любим, когда кто-то говорит нам, что мы правы (некоторые телевизионные гуру зарабатывают миллионы на том, что подтверждают правильность ментальных моделей своей аудитории). Мы все чувствуем всплеск удовольствия, когда вдруг понимаем какую-нибудь сложную теорию и она внезапно складывается в единое целое в нашем мозгу. Все мы без исключения любим ощущать себя в гармонии с нашим окружением. Как пишет Брюс Векслер в своей книге «Мозг и культура»{338}, всю первую половину жизни мы пытаемся построить внутренние модели, соответствующие окружающему миру, а вторую половину тратим на то, чтобы подогнать мир под наши внутренние модели. В задушевных беседах за полночь за стойкой бара мы часто пытаемся навязать собеседнику свое видение мира. Народы и государства воюют между собой не только за территории, ресурсы и интересы: часто война начинается из-за того, что один народ хочет навязать другому свое видение окружающей действительности. Одна из причин неизменной ожесточенности израильско-палестинского конфликта заключается в том, что обе стороны хотят заставить противника принять свою версию истории.

Людей почти всегда трогает до глубины души возвращение в дом, где они провели детство, в то место, где когда-то сформировались их первые ментальные модели. Когда мы возвращаемся в город, где выросли, важнее всего для нас детали: аптека осталась точь-в-точь такой, как прежде, не изменилась и ограда парка, зимнее солнце в полдень стоит над той же самой крышей, а вот и знакомый до мелочей пешеходный переход у старой школы. Мы любим все эти вещи не за какие-то их реальные достоинства, а просто потому, что они – лучшие в мире. Память окутывает предметы нашего детства покровом любви, поскольку эти предметы до боли нам знакомы. Клайв Стейплз Льюис заметил однажды:

Ребенок будет любить угрюмого старого садовника, который едва обращает на него внимание, и шарахаться от гостя, который всячески старается завоевать расположение ребенка. Но это должен быть по-настоящему «старый» садовник, который был здесь «всегда» – о, это бывшее столь недавно, но канувшее в незапамятную древность «всегда» нашего детства!

Стремление к лимеренции сильнее всего проявляется в те возвышенные минуты, когда человек живо ощущает свое единение с природой или Богом, когда душа воспаряет ввысь и чувство гармонии Вселенной захватывает вас без остатка.

Самое важное заключается в том, что люди жаждут единения и друг с другом. Двухнедельный младенец начинает плакать{339}, если слышит плач другого ребенка, но он не прольет и слезинки, услышав запись собственного плача.

В 1945 году австрийский врач Рене Шпиц обследовал один американский сиротский приют{340}. В приюте царила идеальная чистота. На каждых восемь детей приходилась одна медсестра. Дети были сыты, но целыми днями находились в одиночестве – это объясняли опасностью инфицирования. Между кроватками зачем-то висели занавески, отделявшие детей друг от друга. Несмотря на весь этот безукоризненный, на первый взгляд, уход и гигиенические предосторожности, 37% детей умирали, не дожив до двух лет. Для выживания им не хватало одной важной вещи – контакта с любящими людьми.

Каждого человека притягивают люди, похожие на него самого. Встретившись с незнакомым человеком, мы тотчас начинаем подсознательно приводить свое поведение в соответствие с его поведением. Боксеру Мухаммеду Али, обладавшему более быстрой реакцией, чем любой другой боксер, требовалось всего 190 миллисекунд для того, чтобы подсознательно найти брешь в защите соперника и нанести удар. Среднестатистической студентке колледжа требуется не больше 210 миллисекунд для того, чтобы подсознательно синхронизировать собственные движения с движениями своих друзей{341}.

Друзья, увлеченные разговором, начинают дышать в одном и том же ритме. Окружающие, которые наблюдают за этим диалогом, непроизвольно начинают подражать жестам, мимике и дыханию беседующих, и чем точнее наблюдатели имитируют язык тела говорящих, тем глубже они понимают отношения участников разговора. Под влиянием феромонов – это еще более глубокий уровень взаимодействий – у живущих в одном доме или квартире женщин может произойти синхронизация менструальных циклов.

По мнению нейрофизиолога Марко Якобони{342}, «компенсаторный» – это недостаточно сильное выражение для обозначения описанных выше ментальных процессов. Видя радость другого человека, мы воспринимаем его смех как наш собственный. Когда мы видим чужие страдания – пусть даже на киноэкране, – это страдание отражается в нашем мозгу (хотя и в ослабленной форме) как наше собственное страдание. Клайв Льюис пишет:

Когда ваш друг становится вашим старым другом, все те его черты, которые прежде не имели никакого отношения к дружбе, становятся вам близки и дороги. Любовь друга, свободная от всех обязательств, кроме тех, которые любовь принимает на себя добровольно, любовь, почти полностью свободная от ревности, свободная от необходимости быть необходимым, является духовной любовью. Можно себе представить, что именно такого рода любовь связывает ангелов.

Как только люди оказываются в какой-нибудь группе и начинают ощущать свою принадлежность к ней, они интуитивно подчиняются принятым в группе нормам. Соломон Эш провел знаменитый эксперимент{343}, в ходе которого людям демонстрировали три отрезка очевидно различной длины. Среди участников эксперимента Эш разместил несколько человек («тайных агентов»), которые, вопреки очевидному, настойчиво убеждали окружающих в том, что все отрезки одинаковые. 70% испытуемых не выдержали этого прессинга и хотя бы один раз признали, что отрезки имеют одинаковую длину. Лишь 20% испытуемых категорически отказывались подтвердить эту заведомую ложь.

Блаженство

В школе не учат способности гармонизировать внутренние и внешние шаблоны, не учат искусству слияния, не учат заводить друзей. Тем не менее счастливая жизнь определяется наличием именно этих способностей, а жизнь несчастливая – их отсутствием.

Эмиль Дюркгейм[96] показал, что лишенные социальных связей люди чаще кончают жизнь самоубийством. В своей книге «Любовь и выживание» Дин Орниш{344} делает обзор литературы, посвященной вопросам долголетия, и делает вывод о том, что одинокие люди имеют в три-пять раз больше шансов умереть, не дожив до старости, чем люди, ведущие активную, социально насыщенную жизнь.

Помимо этого, достижение лимеренции порождает у человека чувство невероятного душевного подъема. Историк Уильям Макнил вспоминал, что, когда его в 1941 году призвали в армию, он провел несколько месяцев в учебном лагере, где его и других новобранцев учили ходить строем. Вскоре эти маршировки вместе с товарищами до неузнаваемости изменили его сознание:

Не хватит никаких слов для того, чтобы описать эмоции, возникающие при длительном маршировании в ногу с товарищами. Я помню лишь переполнявшее меня чувство всепроникающего счастья. Это было странное чувство расширения моего «я», оно становилось больше, чем сама жизнь, благодаря участию в коллективном ритуале{345}.

Во время войны миллионы солдат рисковали и жертвовали жизнями, подчиняясь древнему чувству единения с товарищами по оружию. Семьи сохраняются в горе и радости именно благодаря этому чувству. Общественную жизнь цементирует то же чувство в его ослабленном варианте – это чувство мы именуем доверием. Для подавляющего большинства из нас сильнейшее стремление к слиянию принимает форму неудержимого желания слиться с единственным дорогим нам человеком – форму любви.

Этот порыв, это стремление к гармонии, этот нескончаемый процесс: создание модели и ее корректировка и снова создание новой модели и ее корректировка – заставляет нас без устали двигаться к блаженству лимеренции.

Новый взгляд на Эрос

Сегодня, слыша слово «эрос», мы думаем прежде всего о совершенно определенной вещи – мы думаем о сексе. Для «эротических» книг в книжных магазинах отведены специальные отделы. Однако это узкое, урезанное представление об эросе, характерное для нашей сосредоточенной на сексе культуры. Древние греки понимали эрос отнюдь не только как стремление к оргазму, сексу или к передаче генетической информации потомкам. Греки рассматривали эрос как стремление к гармонии с прекрасным и совершенным.

Люди, движимые сексуальным вожделением, хотят испытать оргазм в сексе с партнером. Люди, движимые эросом, желают более глубокого слияния. Они хотят разделять чувства и образ мыслей любимого, бывать в одних и тех же местах, радоваться одним и тем же радостям. Алан Блум писал в книге «Любовь и дружба»: «У животных есть секс, а у людей – эрос, и ни одна наука не может считаться наукой, пока она не проведет четкого разграничения между ними»{346}.

Иногда говорят, что открытия неврологии разрушают душу и подтачивают духовное начало в человеке. Нейрофизиология якобы сводит все к нейронам, синапсам и биохимическим реакциям. Однако на самом деле нейрофизиология дает нам возможность увидеть эрос в действии, наблюдать сложный танец паттернов, которые возлюбленные передают друг другу.

Гарольд и Эрика никогда прежде не ощущали такой полноты жизни, как в те первые недели своей любви. Однажды они сидели на диване дома у Гарольда и смотрели какой-то старый фильм. Они подолгу молчали, изредка обмениваясь ничего не значащими репликами.

– Я так хорошо тебя знаю, – сказала вдруг Эрика, завянув Гарольду в глаза. Через несколько минут она уже крепко спала, положив голову ему на грудь. Гарольд хотел досмотреть кино и, усаживаясь поудобнее, немного подвинул ее голову. Эрика недовольно засопела, но не проснулась.

Гарольд нежно провел рукой по ее лицу и волосам. Дыхание Эрики становилось то чаще, то реже в такт движениям Гарольда, но она не открывала глаза и не шевелилась. Гарольд и не подозревал раньше, что Эрика умеет так крепко спать. Он вдруг потерял всякий интерес к фильму и переключил все внимание на свою возлюбленную.

Он взял ее руку и положил себе на шею. Эрика сладко чмокнула губами, но не проснулась. Потом он снял руку и опустил ее вдоль тела Эрики, но Эрика снова положила руку ему на грудь. Теперь Гарольд просто смотрел на спящую Эрику, на ее поднимавшуюся и опускавшуюся грудь. В эти минуты он чувствовал себя ее единственным защитником. Его переполняло чувство нежности. «Запомни этот момент», – сказал он себе.

Нельзя сказать, что их отношения были идеальными. Каждый из них знал, что у него остаются внутренние тормоза, препятствующие окончательному растворению друг в друге. Случались у них и трения, и конфликты.

Стремление к любовному слиянию не приводит автоматически к идеальному роману или полной гармонии. Бóльшую часть жизни мы стараемся заставить других принять наши психологические паттерны и сопротивляемся ментальной гегемонии друзей и возлюбленных. В общем, люди скорее борются за единение, нежели в самом деле достигают единства. Мы соперничаем друг с другом за престиж, уважение и внимание, которые помогут нам крепче привязать к себе других людей. Мы стремимся превзойти других, чтобы заслужить их одобрение. Такова логика нашей сложной социально-психологической игры.

Но в первые полтора года своих отношений Гарольд и Эрика в полной мере наслаждались волшебством совместной жизни. Они вместе работали, вместе ели, вместе спали и подходили друг другу практически во всех отношениях. Они наслаждались синхронностью, лежащей в основе великого искусства любви:

…От тебя

И для тебя родясь, я плоть от плоти

Твоей. Существованью моему

Нет смысла без тебя[97].

Глава 14. Большая история

Дела Эрики шли в гору, но ее дом постепенно приходил в упадок. Они с Гарольдом основали свою консалтинговую фирму, когда обоим было по 28 лет. В течение нескольких следующих лет все шло просто великолепно. Клиенты валили косяком. Гарольд и Эрика нанимали все новых сотрудников – теперь их было уже 18 человек. Они покупали в офис новые телефоны и замечательные принтеры. Все их время было поглощено разработкой новых консалтинговых проектов – они занимались этими проектами днем и ночью семь дней в неделю. Иногда им удавалось выкроить время на отдых, общение с друзьями и даже на романтические ужины вдвоем. Но времени на уход за купленным ими новым домом не хватало катастрофически. Если перегорала лампочка в прихожей, они не могли поменять ее месяцами, и в результате Гарольд и Эрика научились безошибочно ориентироваться в темноте. Когда что-то случилось с кабелем и погас стоявший в гостиной на первом этаже телевизор, никто из них так и не позвонил в компанию кабельного телевидения. На оконном стекле появилась трещина, водосток был забит опавшими листьями, на коврах откуда-то появились противные пятна. Гарольд и Эрика стоически переносили все эти неудобства, вознаграждая себя за упадок домашнего хозяйства профессиональными успехами.

Однако через четыре года стала приходить в упадок и их компания. Начался экономический спад. На первый взгляд, ничего пока не менялось, и дома, и люди внешне остались прежними. Но изменилось настроение в обществе. У многих начались перепады настроения. Сегодня человек полон энтузиазма, готов рискнуть, а завтра трясется от страха. Рекомендации консалтинговой компании, которые бизнес раньше считал залогом успешного роста, теперь казались непозволительной роскошью. Клиенты, сокращая расходы, отказывались от контрактов.

Эрика лишилась множества друзей. До этого у нее были клиенты, с которыми она играла в теннис и ходила в походы, которых приглашала домой на вечеринки. Эти люди работали в компаниях, которые консультировала Эрика, но ей казалось, что они и правда относятся к ней дружески и искренне.

Но эти отношения разрушались, как только компания разрывала контракт. Первым делом Эрика замечала, что ее остроумные письма клиентам остаются без ответа. Бывшие друзья переставали отвечать на телефонные звонки. Это не означало, что люди стали хуже относиться к Эрике. Они просто не хотели ее обижать. Они были вынуждены разорвать контракт, но не хотели причинять ей боль, прямо сказав об этом, и поэтому предпочитали молча исчезнуть. Эрика считала такую «деликатность» бесчестной. Они вовсе не боялись причинить ей боль, на самом деле они боялись неприятного разговора, это была не деликатность, а обыкновенная трусость.

Кипучая деятельность прекратилась. В офисе стояла непривычная тишина. Сотрудникам тяжело было видеть беспомощность Эрики. Она не выказывала страха, но люди чувствовали, что ей страшно. Она спокойно и с преувеличенной уверенностью повторяла, что «ничто не потеряно, пока все не потеряно». Но деньги от клиентов не поступали. Банки проявляли недовольство и закрывали кредитные линии. Эрика выплачивала зарплату сотрудникам с собственной кредитной карты и лихорадочно искала новых клиентов, пытаясь склонить их к сотрудничеству.

В конце концов истек и срок действия самого крупного контракта. Эрика позвонила генеральному директору и попросила продлить контракт. Сотрудникам было очень жалко Эрику, она так волновалась: ведь благополучие и само существование компании зависело от одного-единственного звонка. Генеральный директор – подобно другим директорам – принялся вежливо лгать. Это всего лишь короткий перерыв, говорил он. Через год-два контракт будет возобновлен и вот тогда…

Не могла же Эрика сказать ему, что без этого контракта ее фирма не продержится и недели. Это был смертный приговор, но руки Эрики не дрожали, когда она повесила трубку. И дышала она почти так же ровно, как и всегда. Вот, значит, каково быть банкротом, почти спокойно подумала она. Эмоции разыгрались лишь через несколько часов. Эрика выбежала в туалет и там дала волю слезам. Ей хотелось убежать домой, заползти в постель и накрыться с головой.

В конце недели она собрала весь свой персонал. Люди сидели вокруг стола, упражняясь в черном юморе. Эрика окинула их взглядом, своих сотрудников, которые сейчас станут безработными. Вот Том – он никогда не расставался с ноутбуком и забивал в него любую фразу, которую считал важной. Вот Бинг – она всегда так возбуждена, что начинает произносить следующую фразу, еще не закончив предыдущую. Вот вечно неуверенная в себе Элси. А вот Элисон – она платонически спит в одной постели с приятельницей, чтобы сэкономить на квартире. У Эмилио на столе рядом с монитором всегда лежит коробочка с таблетками от изжоги. Какие же все люди разные – каждый со своими странностями и особенностями. Жизнь богаче любого романа.

В эти критические минуты на Эрику снизошло сверхъестественное спокойствие. Она объявила сотрудникам, что у нее нет иного выхода и что фирму придется закрыть. Все кончено. Лапки вверх. Она сказала, что вся американская экономика хромает и что никто в этом не виноват. Она говорила долго, а параллельно думала, что все это надо было сказать по-другому. Все ее существо восставало против утверждения, что «никто не виноват». Ей очень хотелось – неважно, по заслугам или нет – возложить вину на какого-то конкретного виновника. Потом она повторила мантру всех обанкротившихся бизнесменов о том, что в жизни не бывает неудач. Неудача – это просто очередная ступень познания. Всем было неловко.

В течение следующих нескольких недель Эрика была занята по горло. Надо было продать офисное оборудование, написать массу писем. Но потом делать стало решительно нечего. Эрика была потрясена. Она не видела выхода, не знала, каким путем идти дальше, чем заняться. Она работала всю жизнь, но теперь оказалась посреди зловеще притихшего моря без карты и компаса.

Раньше она думала, что немного покоя ей не повредит, но в действительности этот покой и отдых оказались просто ужасными. Шотландский философ Дэвид Юм писал:

Человеческий разум ни к чему не стремится с такой силой и ненасытностью, как к упражнению и действию, и это стремление лежит в основании всех наших страстей и дел.

Мысли Эрики путались и мешались. Прошло еще несколько недель «покоя», и она почувствовала, что ей трудно не только мыслить логически, но даже написать письмо. Она все время чувствовала свинцовую усталость, хотя, по существу, ничего особенного не делала. Ей позарез нужны были трудности, которые ей пришлось бы преодолевать.

Прошло еще некоторое время, и Эрика принялась кое-как обустраивать свою новую жизнь. Раньше она регулярно посещала спортзал, но бросила спорт, когда начались проблемы с ее фирмой. Теперь она снова стала следить за собой.

Каждое утро она одевалась и шла в «Старбакс», где садилась за стол, поставив на него ноутбук и положив рядом телефон, блокнот и ручку. Безработному тяжело находиться среди работающих людей – все равно что больному оказаться в стране здоровых. Он всегда чувствует себя изгоем. Эрика с завистью наблюдала, как люди с деловым видом торопливо пили кофе и разбегались по своим учреждениям. У всех были обязанности, а у Эрики не было. Она старалась не ходить слишком часто в одну и ту же кофейню, чтобы никто не догадался, что ей просто некуда больше идти.

Дон Пек в своем эссе{347} для журнала The Atlantic подытоживает результаты исследований, посвященных психологическим издержкам безработицы. Люди, которым приходилось надолго оставаться без работы, чаще других страдают депрессией, даже через много лет. Всю оставшуюся жизнь они крепко держатся за рабочее место и бояться рисковать. Такие люди гораздо чаше становятся алкоголиками и чаще бьют своих жен. Страдает и их телесное здоровье. Люди, долго остававшиеся без работы в 30-летнем возрасте, живут в среднем на полтора года меньше, чем люди, никогда не терявшие работу. Некоторые ученые утверждают, что длительная безработица по своему неблагоприятному воздействию на психику равносильна смерти супруга.

Пострадали и отношения Эрики с Гарольдом. Воспитанный своей средой Гарольд верил, что ценность человека определяется его личными качествами. Эрика же искренне считала, что ценность человека определяется местом, которое он занимает в обществе, его профессиональным статусом. У Гарольда всегда были какие-то дополнительные, не связанные с работой интересы, которым он теперь с удовольствием отдался. Первые несколько недель после банкротства он много читал. Эрике же непременно надо было снова карабкаться вверх, найти себе очередную миссию. Гарольд был готов взяться за любую работу, которая показалась бы ему интересной, и вскоре нашел место координатора программ в одном историческом обществе. Эрике же была нужна только такая работа, на которой она вновь почувствовала бы себя лидером. Сидя в кофейне, она обзванивала старых знакомых в поисках вакансии вице-президента или генерального директора. Но звонки чаще всего оставались безрезультатными, и надежды Эрики стали таять. Она стала задумываться о новой попытке частного предпринимательства. Можно заняться франшизой – продавать какие-нибудь фруктовые коктейли, организовать агентство по присмотру за детьми, лавку приправ и пряностей. Или, на худой конец, приют для животных. О подобной карьере Эрика прежде никогда не задумывалась.

Но через несколько месяцев ей позвонила подруга и рассказала, что компании кабельного телевидения «Интерком» требуется человек в отдел стратегического планирования. Эрика всегда до глубины души ненавидела эту компанию. Сервис ее был ужасным, мастера недостаточно квалифицированными, техническая поддержка клиентов никуда не годилась, а генеральный директор был настоящий самовлюбленный нарцисс. Но теперь все это, конечно, не имело никакого значения. Эрика записалась на собеседование.

Начальник, к которому она пришла, для начала заставил ее хорошенько подождать в приемной, а затем приветствовал с видом снисходительного дружелюбия.

– В нашей компании работают самые умные на свете люди, – сказал он Эрике. – Приходить сюда на работу – само по себе удовольствие. У нас тут прямо как в книге «Лучшие и самые яркие»[98].

Интересно, читал ли этот парень главы книги, посвященные Вьетнамской войне, подумала Эрика, но промолчала.

Естественно, первым делом он начал распространяться о себе: «Я собственным трудом заработал себе право жить по самым высоким стандартам. Только самому себе я обязан своим важным положением». Несомненно, все это были ключевые фразы фирменного жаргона топ-менеджеров «Интеркома». По ходу собеседования парень и дальше изъяснялся как машина – на своем заученном жаргоне: «Мы не пытаемся за один рабочий день вскипятить океан, мы удовлетворяемся мелкими, но необходимыми выигрышами». Очевидно, поняла Эрика, сотрудников компании натаскивают вникать в мелочи, но при этом руководство пресекает все обсуждения стратегии. От сотрудников требовалась эффективность, но звезд с неба они явно не хватали.

Эрика сидела напротив работодателя с приклеенной к лицу вежливой улыбкой, ловя каждое его слово и пожирая его глазами. Она пошла на сознательное унижение. Когда тот спросил, как она видит свою работу в компании, она произнесла ответную речь на таком же арго, как и он сам. Отвращение к себе она отложит до того момента, когда получит работу.

Он обещал позвонить через неделю, но позвонил только через две. Телефон Эрики работал в режиме вибрации, и при каждом шорохе, при каждом толчке она судорожно хваталась за него. В конце концов ей все же позвонили. Было назначено следующее собеседование, и еще через месяц Эрика, наконец, перестала быть безработной. Она получила в свое распоряжение уютный кабинет и начала принимать участие во встречах и совещаниях, на которых оказалась в окружении самоуверенных снобов.

Самоуверенность

Человеческий мозг – машина весьма самоуверенная, склонная к завышенной самооценке. Он уверяет нас, что мы способны на вещи, которых не делали никогда в жизни. Мозг сочиняет небылицы, создавая иллюзию власти над вещами, о которых мы имеем самые смутные представления. 90% водителей думают{348}, что обладают навыками вождения выше среднего уровня. 94% университетских преподавателей считают{349} себя одаренными педагогами, 90% предпринимателей уверены{350}, что их новый бизнес окажется успешным. 98% студентов, проходящих тест на сообразительность{351}, убеждены, что обладают средними или выше среднего способностями к лидерству.

Студенты колледжей, как правило, переоценивают{352} свои шансы на получение высокооплачиваемой работы, на частые путешествия за границу и на стабильный брак в зрелом возрасте. Покупая в магазине одежду, люди среднего возраста, как правило, выбирают вещи на размер меньше, чем требуется, так как искренне уверены, что им ничего не стоит сбросить несколько лишних фунтов, хотя в действительности подавляющее большинство людей этого возраста с каждым годом становится все толще и толще. По данным Ассоциации гольфа США{353}, опытные игроки считают, что с расстояния шести футов они загонят мяч в лунку в 70% случаев, хотя на самом деле доля успешных ударов не превышает 54%.

Эта самоуверенность сознания проявляется во множестве разнообразных форм. Люди, как правило, переоценивают свою способность сдерживать неосознаваемые влечения. Люди покупают абонементы в фитнес-клубы и спортзалы, а потом им не хватает силы воли туда ходить. Люди переоценивают собственную способность понимать самих себя. Например, половина студентов Пенсильванского университета{354} заявляет, что не потерпят в своем присутствии сексистских замечаний, но лишь 16% студентов и в самом деле возмущаются в подобных случаях.

Люди вообще склонны переоценивать свои знания. Пол Шумейкер и Эдвард Руссо{355} раздали топ-менеджерам различных компаний анкеты с вопросами, касающимися тех отраслей рынка, в которых они работали. Специалисты рекламного бизнеса были уверены в правильности 90% своих ответов, хотя на самом деле ответы их в 61% случаев оказались неверными. Люди из компьютерной индустрии были уверены, что дадут 95% правильных ответов, но на деле ошиблись в 80% случаев. В целом 2000 участников опроса переоценивали свои возможности в 99% случаев.

Люди переоценивают не только свои знания, они переоценивают и свои способности к познанию. Некоторые сферы и отрасли, например фондовая биржа, отличаются такой сложностью и хаотичностью, что предсказать будущие события на ней – дело практически безнадежное. Но этот факт не оказывает никакого влияния на реальное поведение биржевых игроков, в чем нас убеждает повседневный опыт. Брэд Барбер и Терренс Óдин{356} проанализировали больше 66 000 сделок, заключенных со счетов дисконтных брокеров. Наиболее уверенные в себе трейдеры заключали наибольшее количество сделок, однако прибыль их была существенно ниже рынка.

Людей, кроме того, опьяняет везение. Психолог из Массачусетского технологического института Эндрю Ло показал{357}, что если биржевому игроку везет в течение нескольких дней, то в его мозгу повышается содержание дофамина, что прибавляет игроку самоуверенности. Ему начинает казаться, что он добился успеха лишь благодаря собственной проницательности. Успех снижает способность к суждению и приводит к недооценке возможного риска.

Люди переоценивают и свою способность понимать причины, по которым они принимают те или иные решения. Для объяснения своих действий они могут сочинять целые истории, хотя не имеют ни малейшего понятия об истинных побудительных мотивах. Приняв решение, человек лжет самом у себе и в том, почему он его принял, и в том, правильно ли оно в данной ситуации. Дэниел Гилберт из Гарвардского университета{358} считает, что мы располагаем своего рода «психологической иммунной системой», которая выдвигает на первый план информацию, подтверждающую наши хорошие качества, и игнорирует информацию, которая ставит их под сомнение. В одном исследовании было показано, как люди которым сказали, что они плохо справились с тестом на IQ, будут гораздо внимательнее, чем обычно, читать газетную статью, в которой рассказывается о недостатках теста. Человек, которого публично похвалил руководитель, в дальнейшем ищет подтверждений того, что этот руководитель умен и проницателен.

Сам за себя говорит тот факт, что уровень самоуверенности слабо коррелирует с уровнем реальной компетентности. Многочисленные исследования позволяют утверждать, что некомпетентные сотрудники проявляют больше уверенности{359} в своих способностях, чем их более квалифицированные коллеги. В одном из таких исследований было показано, что люди, набирающие меньше всего баллов в тестах на логическое мышление, грамотность и чувство юмора, особенно склонны к переоценке своих способностей. При этом многие люди не просто некомпетентны, но и искренне отрицают свою некомпетентность. Поэтому не будет большим преувеличением сказать, что мы вообще склонны к излишней самоуверенности и переоценке собственных способностей.

Коллеги Эрики по «Интеркому» не просто были надменны и высокомерны: они кичились этими качествами. Генеральный директор Блайт Таггерт считал, что не существует организации, которая не нуждается в реструктуризации, и нет такой реструктуризации, которую он не смог бы провести. Придя в «Интерком», он первым делом объявил войну «окопавшимся в компании бюрократам» и «старому мышлению». В результате его бурной революционной деятельности было подорвано доверие к опытным менеджерам и проверенным методам работы. Он непрерывно выпускал плохо продуманные, пришедшие ему в голову среди ночи инструкции, которые ввергали в хаос один отдел за другим. Таггерт руководствовался афоризмами и прописными истинами, которые хорошо звучали в публичных выступлениях, но часто не имели никакого отношения к реальной жизни компании. Присутствуя на презентации, на подготовку которой сотрудники потратили несколько недель, он подчеркнуто демонстрировал нетерпение, а потом вставал, небрежно заметив, что все эти идеи гроша ломаного не стоят, и уходил, сопровождаемый одобрительными смешками подхалимов.

Он так хотел выглядеть героическим новатором, что вынуждал компанию искать новые рынки и ниши, в которых никто толком не разбирался. «Интерком» так разросся, что стал почти неуправляемым. Пытаясь работать на переднем крае новых технологий, компания погрязла в финансовых и организационных отчетах, точность которых никто не мог проверить – такие они были сложные и запутанные.

Генеральный директор выступал на каждом совещании первым. Его взгляд на ситуацию всегда был таким определенным и отчетливым, что мало у кого возникало желание спорить или задавать вопросы. Совет директоров компании поощрял ее экспансию в новые секторы рынка, считая, что распределение разнообразных продуктов по разным нишам позволит диверсифицировать и тем самым уменьшить риски. В действительности, однако, получилось, что чем больше ниш компания пыталась освоить{360}, тем меньше ее руководители знали о каждой из них. Такая стратегия выдвинула на первый план менеджеров, заключавших всё новые сделки, и отодвинула в тень специалистов, всю жизнь проработавших в определенных сегментах рынка и досконально их знавших.

Компания тратила больше сил на управление собственной структурой, чем на улучшение продукции. В попытках отыскать единую систему оценки результатов работы самых разнообразных производственных линий администрация в конце концов разработала некие – якобы объективные – критерии успеха. Эти выдуманные критерии имели весьма отдаленное отношение к долгосрочному росту и развитию компании. Менеджеры тратили больше времени на эквилибристику с отчетностью, нежели на достижение реальных результатов.

Финансовый отдел и бухгалтерия – с одобрения Таггерта – с удовольствием забавлялись загадочными инструментами управления риском, которые казались совершенно замечательной штукой тем немногим, кто делал вид, что разбирается в них. Однако в реальной жизни эти игрушки лишь затрудняли анализ и оценку риска. Эрика заметила, что, составляя презентации в программе «Пауэрпойнт», никто не утруждал себя использованием какого-то отдельного цвета для прогнозов. В большинстве компаний результаты отчетов сбыло принято представлять на графиках, выполненных на белом фоне, а планы на будущее – выделять пунктирными линиями или размещать на желтом фоне. Но эти умники в «Интеркоме» были так уверены в своем пророческом даре, что не отличали прошлое от будущего, считали будущее столь же реальным, как настоящее. Они были настолько пропитаны мачизмом, что о признании собственной неправоты не могло быть и речи.

Главная странность «Интеркома» заключалась в том, что чем дальше заходила диверсификация компании, тем бóльшими конформистами становились служащие. Отделы и представительства, каждое со своим собственным штатом, были разбросаны по всему миру, и при таком положении вещей следовало, казалось бы, ожидать разнообразия мнений и взглядов, уравновешивающих друг друга. Но современные системы коммуникации и мгновенные решения, принимавшиеся при помощи этих систем, порождали стадное мышление и формировали поразительно однообразную интеллектуальную культуру. Раз за разом совсем разные люди в разных концах света практически одновременно принимали одни и те же решения. Вероятно, это неизбежно, если целая компания (или вся мировая экономика) целиком положилась на свои смартфоны, а решения принимаются со скоростью электронов.

Пока в компании зрела подспудная катастрофа, руководство выступало со все более оптимистическими заявлениями о достигнутых успехах. На селекторных совещаниях, на совещаниях с отделом продаж, на корпоративных вечерах руководство непомерно хвасталось этими успехами, приписывая их себе и убеждая сотрудников, что они работают в величайшей американской корпорации и в самой передовой компании мира.

Самым ужасным для Эрики было то, что совещание сменялось совещанием, а ей совершенно нечего было сказать. И дело было не в том, что она не видела гигантских проблем, угрожавших самому существованию компании: лохматые уши этих монстров торчали буквально из каждого угла. Просто все эти результаты анализов излагались на каком-то тайном птичьем языке. У Эрики был свой способ смотреть на вещи и свой словарь для их описания, в котором особую роль играли понятия из области культуры, социологии и психологии. У ее новых коллег взгляды были иными. Они основывались на объективных численных данных, формулах и математических системах. Эти две модели деловой мыслительной активности не имели между собой никаких точек соприкосновения.

Возможно, в старших классах средней школы, возможно, в каком-то другом учебном заведении, но эту команду тупиц научили определенному подходу: их научили, что управление – это точная наука. Эти люди не давали себе труда погрузиться в реальность конкретных продуктов, которые производила компания, и изучить их. Их натаскивали лишь в науке менеджмента. Некоторые из них изучали теорию динамических систем, некоторые были знатоками концепции «Шесть сигм», или метода Тагучи, или структурного анализа. Кое-кто хорошо усвоил ТРИЗ – теорию решения изобретательских задач, разработанный в СССР метод стимуляции научного творчества. Наконец, существовала еще и такая штука, как РБП – реинжиниринг бизнес-процессов. Чтобы узнать, что это такое, Эрике пришлось заглянуть в «Википедию». Там говорилось, что РБП – это «фундаментальное переосмысление и радикальное перепроектирование бизнес-процессов для достижения максимального эффекта производственно-хозяйственной и финансово-экономической деятельности, оформленное соответствующими организационно-распорядительными и нормативными документами».

Подобные фразы Эрика часто слышала на совещаниях и никогда не могла понять, какое все это имеет отношение к конкретному делу. Эти бессмысленные звуки отскакивали от ее разума, словно горох от стенки. Люди, произносившие такие слова, казалось, превыше всего ценили точность и ясность. Они даже пытались выглядеть учеными. Но на самом деле весь их жаргон просто повисал в воздухе. А потом растворялся в нем.

Рационалистическая версия

Разумеется, эти умники не свалились с неба и вообще появились неслучайно. Джон Мейнард Кейнс[99] написал когда-то знаменитую фразу{361}:

Практичные люди, считающие себя свободными от каких бы то ни было интеллектуальных влияний, на самом деле обычно бывают рабами какого-нибудь давно почившего экономиста.

Люди, с которыми теперь работала Эрика, были рабами давней философской традиции. Эта традиция – рационализм – излагает историю человечества как историю развития логического сознающего разума. Рационализм рассматривает историю человечества как борьбу разума – высшей человеческой способности – со страстями и инстинктами, то есть с животными началами нашей природы. В оптимистической версии этой истории разум постепенно одерживает верх и торжествует над эмоциями. Наука постепенно вытесняет мифологию. Логика побеждает страсти.

Эту эпическую историю обычно начинают с древних греков. Платон верил, что душа человека делится на зри части: разум, дух и инстинктивные влечения. Разум ищет истину и желает лучшего для человека как единого целого. Дух ищет признания и славы. Инстинкты направлены на удовлетворение низменных основных потребностей. Согласно Платону, разум – это возничий колесницы, который должен управлять двумя дикими необузданными конями. Платон писал:

Если победят лучшие духовные задатки человека, его склонность к порядку в жизни и к философии, то [люди] блаженно проводят здешнюю жизнь в единомыслии, владея собой и не нарушая скромности, поработив то, из-за чего возникает испорченность души, и дав свободу тому, что ведет к добродетели[100].

Согласно версии рационалистов, разум сделал большие успехи в классической Греции и Риме. Однако после падения Рима низменные страсти снова взяли верх. Наступили Темные века. Образование пришло в упадок, науки дремали, зато расцвели всякого рода суеверия и предрассудки. Все снова стало приходить в порядок лишь в эпоху Возрождения, по мере развития науки и изобретения бухгалтерского учета. Затем, в течение XVII века, ученые и инженеры изобрели новые типы машин и предложили новые способы размышлять об обществе. Великие натуралисты начали классифицировать, анализировать и познавать мир. Метафора «Мир – это машина» пришла на смену метафоре «Мир – это живой организм». Общество тоже стали рассматривать как часовой механизм с великим множеством движущихся деталей, а Бога провозгласили Великим Часовщиком, Создателем Вселенной, устроенной по законам Разума.

Такие великие умы, как Роджер Бэкон и Рене Декарт, способствовали созданию нового типа мышления – научного метода. Декарт ставил своей целью новое понимание сути человека. Декарт начал с чистого листа, он логически и осознанно, шаг за шагом, проверял каждое предположение, чтобы убедиться, что оно истинно и верно. Именно Декарт выстроил на новом фундаменте новое понимание человека. А Роджер Бэкон настаивал, что в эру науки «ум человека не может быть предоставлен самому себе; его надо тщательно, шаг за шагом, вести в правильном направлении». Единственное, что требовалось, – это «верный план» и новая надежная методология.

Переходя к этому новому способу мышления, ученый и философ должны очистить свой ум от предрассудков, привычек и прежних верований. Ученый должен наблюдать предмет своего исследования с некоторой дистанции, отстраненно и бесстрастно. Изучаемую проблему следует разложить на составные части. Продвигаться вперед надо осмотрительно и методично, начиная с простейших элементов проблемы и постепенно переходя к элементам более сложным. Ученый должен выработать новый научный язык, свободный от недомолвок и путаницы обычной разговорной речи. Цель использования научного метода – достичь обобщенного, опирающегося на строгие закономерности знания о человеческом поведении – знания определенного и истинного.

Научный метод привнес строгость туда, где прежде царили интуитивные догадки. Результаты, достигнутые с помощью научного метода в физике, химии, биологии и других естественных науках, поражали воображение.

Технологии рационального мышления неизбежно проникали и в сферы общественных дисциплин, и здесь, вероятно, следовало ожидать столь же впечатляющего прогресса, как и в естественных науках. Философы французского Просвещения работали над составлением огромной «Энциклопедии», пытаясь свести и организовать все человеческое знание в одной большой книге. Сезар Дюмарсе, один из авторов «Энциклопедии», провозгласил:

Разум для философа – то же, что благодать для христианина. Благодать побуждает к действию христианина, разум – философа.

Проходили столетия. Изучавшие общество ученые не оставляли попыток создать науку о человеческой природе. Они стремились изобрести модель, которая позволила бы им предсказывать и направлять деятельность людей. Политологи, профессора-международники и другие специалисты без устали разрабатывали сложные модели человеческого поведения. Бизнес-консультанты проводили эксперимент за экспериментом, чтобы лучше понять науку корпоративного управления. Политика сосредоточилась на абстрактных идеях, на создании грандиозных социальных концепций, которые должны были сплотить общество вокруг логически обоснованной системы убеждений. Рационалистический образ мыслей проник во все поры общества и стал считаться естественным и неизбежным.

В рационалистической традиции, несомненно, есть что-то чрезвычайно соблазнительное. Рационализм сулит ясность, обещает освободить человека от тревоги, которую вызывают неопределенность и сомнения. Кроме того, на размышления человека о собственной природе огромное влияние оказывают господствующие в данный период технологии. В эпоху промышленной революции легко было видеть в людях механизмы, а наука о человеке в те времена весьма напоминала инженерное дело или физику.

Рационализм пользовался непререкаемым авторитетом в XIX и XX веках. Но рационалистическому научному методу присущи некоторые ограничения и определенная однобокость. Рационалистическое мышление склонно к упрощениям – оно расчленяет проблемы на отдельные составные части и не замечает эмерджентных систем. По меткому замечанию Гая Клэкстона{362}, автора книги «Своенравный разум», этот метод ставит объяснение выше наблюдения. Ученый тратит больше времени на решение детали проблемы, чем на оценку и наблюдение всей проблемы в целом. Научный метод сосредоточен на цели, и ему противопоказана ирония. Научный метод ценит знание, которое можно облечь в слова и числа, выше знания, которое невозможно выразить терминами и формулами. Научный метод ищет правила и принципы, которыми можно препарировать контекст, но недооценивает важность самого контекста.

Более того, научный рационалистический метод зиждется на нескольких априорных допущениях. Одно из таких допущений заключается в том, что социолог может смотреть на общество со стороны, свободный от собственных страстей и подсознательных предубеждений.

Второе допущение гласит, что мышление всецело или, во всяком случае, по большей части находится под контролем сознания.

Научный метод априори допускает, что разум сильнее эмоций и инстинктов и может быть отделен от них.

Научный метод априори допускает, что восприятие – это безупречно прозрачная линза, позволяющая составить верное и непредвзятое представление о наблюдаемом мире.

Научный метод априори допускает, что человеческие поступки подчиняются законам таким же строгим, как законы физики, и нам остается лишь познать и понять эти законы. Производственная компания, общество, народ, Вселенная – все это просто огромные и сложные машины, работающие согласно незыблемому принципу взаимодействия причин и следствий. Естественные науки создали модели, которым должны следовать науки о человеческом поведении.

Со временем рационализм породил и своих экстремистов. Научно-техническая революция привела к появлению сциентизма. По образному выражению Ирвинга Кристола, сциентизм – это «слоновость разума». Сциентизм полностью принимает принципы рационального научного исследования и без ограничений распространяет его на все сферы человеческой деятельности, просто не обращая внимания на те факты, которые не могут быть описаны формулами.

На протяжении нескольких последних столетий именно из-за слепой веры в чистый разум произошло множество ошибок и великих катастроф. В конце XVIII века французские революционеры во имя радикального переустройства мира на рациональных основаниях ввергли общество в звероподобное состояние. Социал-дарвинисты воображали, что открыли вечный закон эволюции человека, согласно которому выживания достойны лишь самые приспособленные. Фабриканты под влиянием идей Фредерика Тейлора[101] пытались превратить фабричных рабочих в шестеренки высокоэффективной индустриальной машины. В XX веке коммунисты ставили опыты социального переустройства над целыми народами, пытаясь вывести, например, «нового советского человека». А тем временем на Западе Ле Корбюзье и целое поколение урбанистов хотели целые города превратить в рациональные машины, фабрики уличного движения, для чего сносили старые кварталы и прокладывали на их месте многополосные автострады, вокруг которых строились симметрично распланированные кварталы, совершенно не сочетающиеся с архитектурой старого города. Технократы из богатых стран пытались навязать «третьему миру» модели стратегического развития, не желая принимать во внимание местные особенности. Финансовые аналитики и топ-менеджеры крупных банков воображали, что сумеют обуздать цикличность экономики и что «Великая Умеренность»[102] будет длиться вечно.

Коротко говоря, рационалистический научный метод дал человечеству множество великих открытий, но при попытке приложить его для объяснения или организации человеческого общества тотчас обнаружилась присущая этому методу ограниченность. Научный метод ставит во главу угла сознательное познание – то, что можно назвать вторым уровнем познания. Этот уровень превосходно подходит для изучения всего, что можно увидеть, подсчитать, сформулировать и понять разумом. Но этот уровень познания беспомощен в отношении того, с чем прекрасно справляется подсознание, первый уровень познания, – со всем, что туманно, нелинейно, неуловимо и не поддается формализации. Рационалисты склонны либо просто не замечать факты, которые не поддаются обработке по их методу, или преуменьшать их значимость.

Лайонел Триллинг в своей книге «Либеральное воображение» пишет{363}:

Пока политика или экономика находятся в стадии самоорганизации, они склонны выбирать те человеческие эмоции и свойства, которые лучше поддаются организации. Когда это формирование в целом завершено, политики и экономисты инстинктивно пытаются ограничить свою картину мира этими же эмоциями и свойствами и столь же инстинктивно разрабатывают теории и принципы (в частности, и в том, что касается природы человеческого разума), которые не противоречат этой ограниченной картине. В результате политика и экономика приходят к отрицанию значения чувств и воображения. Ради своей веры в мощь разума политика и экономика искусственно сужают и делают механистической свою концепцию разума.

Рационализм интересуется лишь сознающим себя разумом и не видит в мозге ничего другого. Рационализм не признает важности подсознательных процессов, ибо понимает, что стоит только ступить на эту зыбкую почву, как тут же провалишься в бездонную трясину подсознания, где придется оставить всякие надежды на регулярность и предсказуемость человеческого поведения. Рационализм завоевал уважение и авторитет, потому что, как кажется его представителям, они овладели наукой о человеческом поведении. Однако если отнять у рационалиста его наукообразную риторику, то он тотчас лишится и большей части своего дутого престижа.

Сциентизм с особой силой проявил себя в последние пятьдесят лет именно на ниве экономики. Кстати говоря, экономика начиналась вовсе не как чисто рациональная дисциплина. Адам Смит считал, что человеческими существами в первую очередь движут нравственные побуждения и желание заслужить восхищение и уважение окружающих. Торстейн Веблен, Иозеф Шумпетер и Фридрих Хайек выражали свои мысли словами, а не формулами. Все они подчеркивали, что экономическая деятельность протекает в ореоле полной неопределенности и направляется не только разумом, но и воображением. Люди могут неожиданно смещать любые парадигмы, вдруг начав совершенно по-иному воспринимать какую-то обыденную, знакомую ситуацию. Джон Мейнард Кейнс считал, что экономика – нравственная наука и экономическую реальность невозможно загнать в тиски универсальных математических законов. Экономика, писал он,

имеет дело с интроспекцией и духовными ценностями… с мотивами, надеждами, психологической неопределенностью. Надо все время быть настороже и не поддаваться искушению рассматривать экономический материал как нечто постоянное и однородное{364}.

Несмотря на это предостережение и множество ему подобных, рационализм в XX веке занял господствующее положение в экономической науке. Физики и представители других точных наук делали великие открытия, и специалисты наук о человеке тоже хотели сделать свои науки строгими и престижными. Влиятельный экономист Ирвинг Фишер писал докторскую диссертацию под руководством физика, а позже построил гидравлическую машину с рычагами и насосами, которая иллюстрировала принципы ценообразования.

Пол Самуэльсон[103] приложил к экономике математические принципы термодинамики{365}. Если вспомнить о финансах, то можно упомянуть имя Эмануеля Дермана[104], физика, который стал финансистом и сыграл большую роль в разработке моделей деривативов.

Но математические модели – при всей их ценности для понимания поведения экономических субъектов – можно уподобить линзам, фильтрующим определенные свойства человеческой натуры. Эти модели основаны на предположении, что люди, в сущности, устроены просто и предсказуемо. Джордж А. Акерлоф и Роберт Шиллер пишут{366}, что создатели этих моделей исходят из допущения, что «изменения в чувствах, впечатлениях и страстях не играют никакой роли в целостной картине и что события в экономике направляются загадочными техническими факторами или непредсказуемыми действиями правительств».

За очень короткое время экономисты полностью сконцентрировались на монетарной мотивации к экономической деятельности, игнорируя все остальные. Homo economicus был выделен в отдельный вид, такими же видами стали Homo sociologus, Homo psychologicus, Homo ethicus и Homo romanticus. Так экономисты определили человеческую природу.

Катастрофа

Таггерт и его команда никогда не интересовались интеллектуальной историей человечества. Вся атмосфера их бытия была пронизана рационализмом, которым они дышали, не замечая, как он предопределяет их предпосылки и их методы. Рациональная ментальность пропитывала курс экономики, который они проходили в колледже, курс экономической стратегии, который им преподавали в бизнес-школе, и книги по менеджменту, которые они регулярно читали. Эта ментальность оставляла от цельной картины мира только те осколки, которые можно было втиснуть в компьютерную программу для презентаций.

Когда начался длительный экономический спад, Эрика стала свидетельницей нескольких катастрофических решений руководства, каждое из которых грозило уничтожить компанию. Чтобы сократить расходы, администрация первым делом упразднила все то, что могло бы способствовать налаживанию личных связей. Например, с сайта компании был убран телефон, и теперь клиент, у которого возникли проблемы, был практически лишен возможности связаться с каким-нибудь живым человеком в службе поддержки и рассказать ему о своей проблеме. Были отменены все собрания, на которых прежде выковывался дух товарищества. Была уменьшена площадь кабинетов и офисов. Люди, проработавшие в компании десятилетия и заслужившие хотя бы отдельный кабинет, ютились теперь в унизительных стеклянных «аквариумах». Зато новый поэтажный план, представленный руководству, выглядел очень эффектно.

Джим Коллинз считает{367}, что упадок любой компании напоминает продолжительную болезнь, состоящую из многих стадий. Внешне компания долгое время выглядит вполне благополучной, но болезнь уже подтачивает ее изнутри, и коль скоро недуг начался, он неумолимо ведет к неминуемой гибели. Если это верно, то компания кабельного телевидения «Интерком» переживала все стадии болезни сразу.

Сначала руководство «Интеркома» было приятно взволновано начавшимся экономическим спадом. Они говорили друг другу: «В китайском языке слово „кризис“ – синоним слова „возможность“». Неуклонное падение доходов они сочли поводом для проведения давно задуманных экспериментов. Начался процесс лихорадочной реорганизации и реструктуризации. Были в срочном порядке заменены начальники отделов. Была запущена новая долговременная стратегия под условным названием «Скачкообразный рост». Руководство стремилось любой ценой расширить сферу деятельности компании и щедро вкладывало деньги в секторы рынка, сулившие 10-процентный рост, беспощадно сокращая при этом подразделения, которые, по их словам, «словно кандалы, висели на ногах компании».

– Мы не можем позволить себе роскошь продолжать работать так же, как раньше, – гремел Таггерт на совещании совета директоров. – Надо рвать старые сценарии. Начинаем все сначала. Думайте по-новому!

Были сделаны новые приобретения. Таггерт, которому надоело управлять компанией кабельного телевидения, купил вещательную телевизионную сеть. Теперь он мог знакомиться со звездами, тусоваться с ними на приемах и обсуждать, кого из них он пригласит в прайм-тайм. Таггерту не приходила в голову простая мысль о том, что компания, всегда занимавшаяся технологическими вопросами, не может одновременно производить художественный контент.

Затем Таггерт купил биотехнологическую фирму и интернет-магазин по продаже бытовых электроприборов. Эрика, холодея от ужаса, наблюдала, как ее коллеги с восторгом поддаются соблазну заключения все новых и новых сделок. После каждой новой покупки в начальственные кабинеты отправлялась торжествующая реляция: «Эта сделка позволит нам увеличить вдвое долю на рынке… преобразить лицо компании… Одним росчерком пера мы произвели революцию в отрасли… Это меняет все правила игры в нашу пользу… Теперь у нас есть продукт, возвещающий наступление новой эры… Сегодня мы становимся свидетелями нового начала – наступила новая заря». Каждую сделку считали «серебряной пулей» – долгожданным решением, которое позволит компании прекратить скольжение вниз. Проходили недели и месяцы, но скольжение продолжалось, а долги росли.

Все новое приукрашивалось, все старое выдавливалось. Компания отказалась от услуг привычных поставщиков, старые контракты были разорваны, заслуженным сотрудникам было предложено работать меньше за меньшую зарплату. В компании воцарилась психология спасательной шлюпки в открытом море. Месяц за месяцем «слабаков», как ненужный балласт, выкидывали за борт, а уцелевшие из последних сил цеплялись за борта. Моральный климат в офисах стал невыносимым. Потребители были окончательно вычеркнуты из списка приоритетов «Интеркома». Когда дела принимали совсем дурной оборот, руководство принималось искать виновного, но отыскать его было невозможно, так как все решения принимались коллегиально, на заседаниях разнообразных комитетов и подкомитетов. Когда за принятое решение отвечают все, за него не отвечает никто.

Эрика наблюдала весь этот кавардак с мрачным отвращением. Ей пришлось пережить гибель собственной компании, но тогда это было предопределено обстоятельствами и неизбежно. Теперь же она участвует в самом провальном управленческом проекте за всю историю капитализма. Кто после этого возьмет ее на работу?

Дела компании шли все хуже и хуже. Однажды Эрика присутствовала на совещании, где были оглашены последние данные о прибыли.

– Это какая-то ошибка, – безмятежно произнес один из «мальчиков Таггерта». Эрика отчетливо услышала, как в задних рядах кто-то громко застонал. Никто не обратил на это внимания, но Эрика, выждав некоторое время, оглянулась, чтобы посмотреть, кто это был. Она увидела плотного пожилого человека с двойным подбородком в белой рубашке с коротким рукавом и красно-синем галстуке. Эрика видела этого человека на многих встречах и совещаниях, но он никогда не выступал. Она принялась внимательно его рассматривать. Мужчина сидел, опустив голову, и внимательно разглядывал свои большие, мясистые руки. Потом он поднял голову, и их взгляды встретились. Мужчина осклабился в притворной улыбке, и Эрика отвела взгляд.

После совещания Эрика догнала его в коридоре и пошла рядом.

– И что вы об этом думаете? – спросила она.

Мужчина окинул ее недоверчивым взглядом.

– Каков пафос! – сказала после недолгой паузы Эрика.

– Да уж, причем отвратительный пафос. Невероятная гадость, – согласился мужчина.

Так начался проект «Валькирия».

Мужчину звали Рэймонд. Он работал в компании 32 года. Избавиться от него администрация не могла, так как он был теперь единственным в компании человеком, разбиравшимся в технических вопросах. Его оставили, но полностью отстранили от участия в принятии решений. Теперь он в основном занимался тем, что подчищал чужие огрехи. От Рэймонда Эрика узнала, что в компании есть недовольные, такие же, как она сама, и что их достаточно много. Это было настоящее диссидентское подполье, настоящая сеть самиздата (samizdat), построенная из личных почтовых ящиков. Сначала они ограничивались ругательствами в адрес Таггерта и жалобами на жизнь, но затем приступили к планированию. Эрика присоединилась к диссидентам и убеждала их в том, что надо действовать немедленно, так как речь шла о выживании компании. Они все окажутся на улице, если «Интерком» рухнет. Более того, если компания умрет, значит, рухнет здание, которое они строили всю свою сознательную жизнь. Нельзя просто сидеть и ждать у моря погоды. Надо действовать. Не может быть так, чтобы ничего нельзя было сделать.

Глава 15. Мудрость

Целыми днями Эрика на работе сходила с ума от ужаса перед тем, что вытворял Таггерт со своими приспешниками. Вечерами (иногда очень поздними вечерами) она возвращалась домой, к Гарольду. Но Гарольд не мог помочь ей конкретным деловым советом. Он давно отошел от суетной корпоративной жизни. Но все же он изо всех сил старался помочь Эрике, высказывая свое мнение о том, как надо относиться к ее проблеме.

Гарольд глубоко погрузился в работу Исторического общества. Сначала он занимался составлением каталогов для выставок, но затем продвинулся и был назначен их куратором и организатором. Историческое общество было тихим, сонным учреждением, возникшим еще в XIX веке и располагавшим огромным хранилищем бесчисленных реликвий. Гарольд часами просиживал в хранилище, роясь в ящиках и папках. Иногда он спускался в подвал, где хранились главные сокровища общества.

Самым ценным из них было платье одной актрисы, в котором она играла в спектакле Театра Форда в тот вечер, когда был застрелен президент Линкольн. Сразу после выстрелов актриса бросилась в президентскую ложу, и голова Линкольна покоилась на коленях актрисы все время, пока люди пытались перевязать раны и остановить кровь. На этом платье с ярким цветочным узором до сих пор сохранились пятна запекшейся крови – крови Линкольна.

Однажды, в самом начале своей работы в Обществе, Гарольд спустился в подвал, надел белые перчатки, извлек платье из ящика, расправил его и положил себе на колени. Трудно описать чувство благоговения, охватившее в тот момент Гарольда. Лучше других это чувство описал историк Йохан Хёйзинга[105]:

Ощущение непосредственного прикосновения к прошлому – это чувство столь же глубокое, как чувство чистейшего наслаждения произведением искусства. Это экстатическое чувство растворения в окружающем мире, чувство прикосновения к сущности вещей, чувство восприятия исторической истины.

С головой погрузившись в сокровища Исторического общества, Гарольд чувствовал, что проникает сквозь время и вступает в миры давно минувших эпох. Чем дольше он работал в Обществе, тем сильнее погружался в прошлое. Он регулярно организовывал выставки, посвященные тем или иным историческим событиям или периодам – викторианской эпохе, американской революции или еще более ранним временам. В интернет-магазинах и на аукционах он заказывал и покупал афиши, газеты и прочие артефакты того периода, которому была посвящена очередная выставка. Он держал эти вещи в руках, пытаясь представить себе руки, которые держали их задолго до него, в давно минувшие времена. Гарольд рассматривал их в лупу и пытался мысленно проникнуть на сотни лет назад.

Войти в его кабинет было то же самое, что погрузиться в далекое прошлое. Если не считать ноутбука и нескольких книг, здесь не было ни одной вещи, изготовленной позже его рождения. Все было старинным – мебель, ручки, литографии, бюсты и ковры. Гарольд вовсе не хотел бы и в самом деле жить в эпоху свирепых воинов или в эпоху аристократов, но его до глубины души трогали идеалы давно ушедших дней – эллинская честь, кодекс средневекового рыцарства, этикет викторианских джентльменов.

После очередной удачно проведенной выставки один издатель, перелистав каталог, составленный Гарольдом, предложил ему написать книгу о Сэмюеле Морзе[106]. Впоследствии Гарольд написал целую серию исторических книг и биографий. В среднем он каждые два года выпускал по книге.

Гарольд не стал вторым Дэвидом Маккаллоу[107]. По известным ему одному причинам он никогда не брался за биографии по-настоящему великих людей – Наполеона, Линкольна, Вашингтона или Франклина Рузвельта. Он сосредоточил свое основное внимание на достойных восхищения, состоявшихся мужчинах и женщинах и представлял их читателям как образец того, как надо прожить жизнь.

Пока Эрика боролась с Таггертом, Гарольд работал над книгой об английском Просвещении. Он писал групповой портрет Дэвида Юма, Адама Смита, Эдмунда Бёрка и некоторых других мыслителей, политиков, экономистов и просто умных людей, которые в XVIII веке были властителями дум в Британии. Однажды вечером он рассказал Эрике о разнице между французским и английским Просвещением, так как подумал, что это может помочь ей в работе.

Французское Просвещение вдохновлялось идеями таких мыслителей, как Декарт, Руссо, Вольтер и Кондорсе. Эти философы, жившие в мире, погруженном во мрак феодальных предрассудков и средневекового суеверия, пытались просветить его незамутненным светом разума. Вдохновленные научной революцией, они безусловно верили в мощь индивидуального разума, в его способность вскрывать ошибки, рассеивать заблуждения и прокладывать путь к всеобщей универсальной Истине. Таггерт и его команда были как бы выродившимися наследниками французского Просвещения.

Но, рассказывал Эрике Гарольд, было и другое Просвещение, возникшее приблизительно в то же самое время. Духовные вожди английского Просвещения также признавали важность разума, они вовсе не были поборниками иррационального. Но они были убеждены в том, что индивидуальный разум ограничен и его значение второстепенно. Дэвид Юм писал:

Разум есть и навсегда останется лишь рабом страстей; он никогда не сможет претендовать на что-то большее, чем на то, чтобы служить и повиноваться им.

Ему вторил Эдмунд Бёрк:

Мы – рабы необузданных чувств. Мы боимся оставить человека и его поступки наедине с его индивидуальным разумом, ибо подозреваем, что запасы его у каждого отдельного человека весьма скудны.

В то время как вожди французского Просвещения говорили на языке логики, науки и универсальных законов, англичане подчеркивали значение чувств и привязанностей. По сути, англичане основывали свое мнение о человеческой природе на идее о том, что поведение формируется подсознанием, первым уровнем сознания. В самом начале своей деятельности Эдмунд Бёрк опубликовал книгу «Философское исследование о наших представлениях о возвышенном и прекрасном». Он подметил, что люди совершенно разных культур часто находят прекрасными одни и те же вещи. Люди – вовсе не чистые грифельные доски, текст на которых пишет воспитание. Люди уже рождаются и растут с определенными предпочтениями, привязанностями и антипатиями. Бёрк писал:

Чувства и воображение захватывают душу еще до того, как понимание бывает готово либо присоединиться к ним, либо противостоять им.

В то время как французы рассуждали о «естественном законе» – системе, в которой независимые индивиды заключают между собой взаимовыгодные социальные контракты, деятели английского Просвещения подчеркивали, что люди рождаются, уже обладая социальным чутьем, действующим на подсознательном уровне. Люди рождаются с «чувством товарищества», способные к эмпатии (сочувствию), способные разделить чужое горе и чужую радость. Людьми движет желание быть объектом похвалы и желание заслужить эту похвалу.

В то время как идеологи французского Просвещения рассматривали общество и его институты как машины, которые можно разобрать и усовершенствовать, англичане были склонны видеть в общественных институтах живые организмы, связанные бесконечно сложной сетью живых отношений. По их мнению, попытка расчленить проблему на составные части была ошибочной, так как истина кроется в природе связей между вещами, которые мы изучаем. Главное – это контекст. Нельзя доверять абстрактным универсальным истинам. Исторические прецеденты дают более надежные ориентиры, чем универсальные принципы.

Английское Просвещение различало «смену» (change) и «реформу» (reform). Смена – это технический процесс, в ходе которого изменяется фундаментальная суть общественного учреждения. Реформа – это терапевтическая процедура, которая сохраняет и оживляет суть, врачуя внешние повреждения. Гарольд пытался объяснить Эрике, каким образом философский подход английских просветителей может помочь Эрике понять глубинные причины провалов Таггерта и выработать альтернативные принципы работы компании.

Следующий вопрос

Спор между чистым разумом с одной стороны и интуицией и чувствами с другой – один из древнейших споров в человеческой истории. Периоды господства рационализма регулярно сменялись периодами романтического взгляда на дело, или, как говорил Альфоед Норт Уайтхед, «эпоха простодушия» сменялась «эпохой смятенных чувств». В эпоху простодушия рационалистические мыслители сводили человеческое поведение к аскетически строгим математическим моделям. В периоды смятенных чувств бал правили ведомые интуицией вожди и художники. Периодически романтизм расцветал слишком буйным цветом. Разум же подчас требовал излишне строгой аскезы.

Когнитивная революция, идущая у нас на глазах в течение последних тридцати лет, вновь возбудила задремавший было интерес к этому старому спору. Судя по всему, взгляд мыслителей английского Просвещения на природу человека оказался точнее и плодотворнее, чем взгляд их современников-французов. Идеологи французского Просвещения воображали, что мы – рациональные животные, отличающиеся от прочих животных лишь мощью логического мышления. Марксисты и иже с ними в XIX и XX веках воображали, что люди – материальные животные, сознание которых определяют условия физического бытия. Но, похоже, правы оказались деятели британского Просвещения, изобразившие человека животным общественным.

Но здесь мы сталкиваемся со следующим вопросом: да, процессы, идущие в подсознании, на первом уровне сознания, несомненно, важны. Но насколько они, так сказать, «умны»? Насколько мы можем им доверять?

Этот вопрос не вставал во времена рационализма, когда страсти и чувства считались животной, неуправляемой и примитивной частью человеческой личности – так, мистер Хайд был «животной» сущностью доктора Джекила. Но теперь мы знаем, что на самом деле инстинктивные чувства и эмоции представляют собой нечто более тонкое и сложное. Правда, среди ученых до сих пор нет согласия в понимании их сильных и слабых сторон.

Некоторые ученые утверждают, что, при всех достоинствах этих эмоций, подсознание следует все же рассматривать как первобытного зверя или неразумное дитя. Ричард Талер и Кэсс Санстейн пишут в своей книге «Побуждение»{368}, что второй уровень сознания подобен мистеру Споку из «Звездного пути» – это уровень зрелого, рассудительного и дальновидного разума. А подсознательный первый уровень сознания, говорят авторы, похож на Гомера Симпсона[108] – это уровень импульсивного незрелого ребенка. Если в пять утра начинает звонить будильник, то взрослый мистер Спок понимает, что пора вставать и собираться на работу, а незрелый Гомер Симпсон испытывает лишь одно желание – швырнуть будильник в угол.

В этой оценке первого уровня сознания есть определенная доля истины. Подсознание субъективно. Оно обходится с информацией как с текучей жидкостью, а не как с твердым предметом. Сохраненная в мозге информация не просто откладывается в нем: создается впечатление, что она в нем активно перемещается. Процесс припоминания у 70-летнего старика{369} активирует больше участков мозга, чем процесс припоминания у человека 26 лет от роду. Память, строго говоря, не извлекает информацию из какого-то хранилища, она воссоздает информацию, каждый раз заново ее сплетая. Воспоминания о каких-то событиях могут видоизмениться под влиянием событий, происшедших позже. По этой и многим другим причинам подсознательная система припоминания данных не отличается большой надежностью.

На следующий день после гибели космического челнока «Челленджер» Ульрик Нейссер попросил 106 студентов рассказать, где каждый из них находился, когда услышал страшную новость, и записал ответы. Два с половиной года спустя он задал тем же студентам тот же вопрос. 25% респондентов дали совершенно иные ответы, более чем в половине случаев ответы были даны со значительными ошибками{370}, и лишь 10% опрошенных в точности воспроизвели свой первый ответ. Результаты этого исследования напоминают о многочисленных ошибках, которые делают свидетели, выступающие в суде спустя несколько лет после события преступления. В 1989—2007 годах в США на основании анализа ДНК был оправдан и выпущен на свободу 201 заключенный{371}. 77% из них были в свое время осуждены на основании ошибочных показаний свидетелей.

Подсознание, кроме того, очень чувствительно к контексту. Бурлящие в подсознании чувства оказывают мощное влияние и на умственную деятельность. Исследования Тейлора Шмица{372} из университета Торонто позволяют утверждать, что у людей, находящихся в хорошем настроении, улучшается периферическое зрение. В другом эксперименте одной группе врачей раздали пакетики с конфетами, а другой группе не дали ничего. Потом врачей из обеих групп попросили ознакомиться с историей болезни некоего пациента и поставить диагноз. Врачи, получившие конфеты{373}, поставили диагноз (определенное заболевание печени) быстрее, чем врачи контрольной группы.

Ученые, исследующие природу счастья, часто проводят опросы, интересуясь у людей, чувствуют ли они себя счастливыми. Было замечено, что если задать этот вопрос в солнечный день{374}, то люди с большей вероятностью отвечают, что живут счастливой жизнью. Если же день дождливый и пасмурный, человек может полностью изменить оценку своей жизни и ее перспектив (правда, если предварительно попросить испытуемых сознательно оценить свое отношение к погоде, то этот эффект исчезает).

В одном хитроумном эксперименте{375} исследователи просили молодых людей перейти по шаткому мостику через бурную реку в Британской Колумбии. Как только молодой человек с еще бьющимся от пережитой опасности сердцем спускался с мостика, к нему подходила молодая привлекательная женщина, чтобы заполнить опросник. Потом она давала молодому человеку свой телефон под предлогом того, что необходимо продолжить исследование. 65% молодых людей позже позвонили этой женщине и пытались пригласить ее на свидание. Если же такая же женщина с опросным листом подходила к мужчинам, спокойно сидевшим на скамейке в парке, и давала им телефон, то звонили только 30% из них. В первом случае испытуемые были настолько сильно возбуждены опасностью, что перенесли свое возбуждение на женщину, встретившую их по ту сторону моста.

Кроме того, существует проблема немедленного вознаграждения. Подсознание, как уже было сказано, импульсивно. Оно хочет получить вознаграждение здесь и сейчас. Недаром же первый уровень сознания и возник для того, чтобы решать экстренные проблемы, спасать нас от непосредственных угроз – например, не раздумывая, броситься бежать от изготовившегося к прыжку льва.

В результате мы прекрасно понимаем, что надо бы сбросить вес, но… съесть этот вот пончик мы хотим здесь и сейчас. Мы прекрасно осознаем ценность объективной информации, но нам очень нравится, когда телевизионный комментатор озвучивает взгляд, который мы и так уже разделяем. Болельщики бейсбольной команды четко видели, что «их» игрок осалил противника на основной базе, но болельщики соперничающей команды абсолютно уверены, что игрок в это время был в ауте. Генри Дэвид Торо[109] замечает по этому поводу: «Мы слышим и воспринимаем лишь то, что уже и так наполовину знаем».

Далее, существует проблема стереотипов. Подсознательный ум везде находит определенные шаблоны, даже там, где их на самом деле вовсе нет, и делает на их основе свои обобщения. Например, большинство людей уверены, что у каждого баскетбольного снайпера бывают удачные или неудачные «полосы». Возникает определенный шаблон. В то же время объективные исследования свидетельствуют, что никаких таких полос просто не существует. Согласно статистике Национальной баскетбольной ассоциации, после двух удачных бросков у любого игрока есть высокий шанс при третьем броске не попасть в кольцо{376}.

Мы склонны к стереотипам и в наших суждениях о других людях. Например, в одном исследовании испытуемым показывали фото некоего человека и предлагали угадать его вес. Если испытуемым говорили при этом, что этот человек – водитель грузовика, то они завышали вес, а если сообщали, что он – танцовщик{377}, то вес занижали. У большинства людей, независимо от их убеждений и расовой принадлежности, сохраняются и подсознательные расовые предрассудки. Ученые Гарвардского университета провели{378} сотни тысяч тестов, в ходе которых испытуемым на мгновение показывали черные или белые лица, а затем просили высказать ассоциации, которые при этом возникали. Результаты свидетельствуют о том, что 90% людей предубеждены в отношении представителей других рас. Предрассудки и предубеждения в отношении в стариков оказались еще сильнее{379}, чем предрассудки расовые.

И, наконец, подсознательный ум очень слаб в математике. Вот, например, такая задача: вы потратили один доллар десять центов на покупку блокнота и ручки. Блокнот стоит на один доллар дороже, чем ручка. Сколько стоит ручка? Первый уровень сознания сразу пытается подсказать вам, что ручка стоит десять центов, ибо в своей косности он стремится сразу разбить названную стоимость на две удобные для запоминания части – 1) один доллар и 2) десять центов. Тем не менее правильный ответ иной – ручка стоит пять центов.

Из-за плохих вычислительных способностей подсознания люди плохо просчитывают риски. Первый уровень сознания испытывает чрезмерный страх перед редкими, но яркими, впечатляющими угрозами, но при этом игнорирует повседневные, будничные опасности. Людей пугает зрелище работающей циркулярной пилы{380} несмотря на то, что при занятиях спортом травмы случаются в десять раз чаще, чем при работе на пилораме.

В общем, можно сказать, что подсознание имеет серьезные недостатки в том, что касается принятия адекватных решений. Поэтому стоит признать, что Таггерт и его окружение не зря учились в колледжах и бизнес-школах и не зря учились анализировать данные. Но у всякой медали есть и оборотная сторона. Есть вещи, которые подсознание видит, а сознание – нет. Так что есть все основания считать что подсознательный ум действительно довольно умен.

Тайный оракул

Но не будем забывать, что второй уровень сознания укоренен в первом уровне. Нет никакого смысла говорить о рациональном мышлении, оторванном от подсознательного контекста, поскольку оно получает свои вводные данные и направляющие сигналы с первого уровня. Для того чтобы человек благоденствовал в этом мире, обе системы должны работать в тесном взаимодействии друг с другом. Более того, подсознание намного мощнее сознающего разума. Первый уровень сознания располагает обширными и сложными системами скрытой памяти, которую умеет извлекать на свет при необходимости, а второй уровень имеет дело исключительно с ограниченной рабочей, оперативной памятью, содержащей лишь небольшой объем осознаваемой информации, доступной в данный момент. Подсознание состоит из множества различных модулей, каждый из которых выполняет свою определенную функцию, в то время как сознание располагает всего лишь одним модулем. Подсознание способно обрабатывать одновременно гигантские массивы информации, однако сознающий разум при самом сильном напряжении своих способностей способен обработать в единицу времени в 200 000 раз меньше{381}.

Более того, многие недостатки подсознания суть продолжение его достоинств. Подсознание очень чувствительно к контексту. Действительно, во многих случаях эта чувствительность очень важна. Подсознание, так сказать, обходится с информацией скорее как с жидкостью, а не как с твердым телом. И да, иногда жизненные ситуации оказываются весьма неоднозначными, и тогда бывает полезно проявить известную текучесть и гибкость.

Подсознание склонно к излишне торопливым обобщениям и к формированию стереотипов – но, конечно, повседневная жизнь стала бы попросту невозможной, если бы обобщений или стереотипов вообще не существовало.

Представления подсознания могут быть туманными и смазанными – но бóльшая часть нашей жизни проходит в ситуации неопределенности, и крайне полезно постоянно иметь под рукой ментальные механизмы, предназначенные для работы с неопределенностями.

Если мы хотим оценить всю непомерную трудность задач, которые ежедневно приходится решать подсознанию, то давайте начнем с основополагающих вещей. Подсознание постоянно отслеживает положение частей вашего тела с помощью «шестого чувства», которое называется проприоцепция. Врач Джонатан Коул описал{382} случай одного своего больного по имени Йен Уотермен, который вследствие редкого неврологического заболевания частично утратил эту способность позиционирования. Ценой тяжких многолетних усилий Уотермен научился сознательно управлять своими движениями. Он мог ходить, самостоятельно одеваться и даже водить машину. Неприятность случилась, когда Уотермен однажды ночью вышел на кухню и в этот момент в доме отключили свет. Больной не видел, в каком положении находятся его конечности, и поэтому не мог ими управлять. В конце концов он беспомощной грудой рухнул на пол.

Эта подсознательная способность управляться с собственным телом отнюдь не тривиальна. Наше тело посылает сигналы, которые становятся неотъемлемой частью мышления и восприятия, хотя происходит это иногда довольно неожиданным образом. Если вы, убеждая в чем-то окружающих, одновременно попросите их делать «отталкивающие» движения руками, то ваши слушатели, скорее всего, недоверчиво отнесутся к вашим аргументам. Но если вы попросите их делать движения «к себе», то они воспримут эти же аргументы более дружелюбно. Мозг не может работать в отрыве от остального тела, мышление невозможно, если у мозга отнять его двигательные функции.

Подсознание способно решать неимоверно сложные задачи без малейшего участия сознания. Чтобы научиться водить машину, требуются незаурядные осознанные усилия, но по мере овладения этим мастерством, когда навыки становятся подсознательными, вы вполне можете вести автомобиль, совершенно не думая об этом, болтая с пассажирами, прихлебывая кофе и не обращая осознанного внимания на дорогу. Большинству из нас не требуется осознанных усилий, чтобы вежливо разговаривать с незнакомым человеком, избегать ненужных конфликтов и обижаться на несправедливость.

Более того, подсознание отвечает за проявления наивысшего мастерства. Когда новичок в профессии решает какую-то проблему или совершает сложные манипуляции, то в его мозгу происходит буквально взрыв активности. Если ту же работу выполняет опытный специалист, то активность выражена слабой пульсацией. Специалист выполняет работу лучше, но думает о ней меньше. Во время спортивной игры неосознаваемые импульсы управляют движениями опытного спортсмена. Спортивный комментатор скажет, что спортсмен «работает на подсознании». Если же игрок станет задумываться над своими движениями или оперная дива начнет думать, какая модуляция голоса в настоящий момент наиболее уместна, то ничего хорошего из этого не выйдет. Как говорит Джона Лерер, «они задохнутся от мыслей»{383}.

Помимо всего упомянутого, есть еще и восприятие. Воспринимая данные, подсознание интерпретирует их, организует и формирует предварительное понимание ситуации. Каждый фрагмент информации помещается в определенный контекст. Способность реагировать на визуальные сигналы, не осознавая их, – самая яркая иллюстрация подсознательного восприятия. Люди, страдающие поражениями зрительной коры головного мозга – обычно в результате инсульта, – не могут осознанно видеть. Беатрис де Гелдер из Тилбургского университета{384} попросила мужчину, страдающего корковой слепотой, пройти по заставленному различными предметами коридору, и этот человек, ловко лавируя, легко прошел коридор из конца в конец. В ходе другого эксперимента таким больным на долю мгновения показывали{385} вспыхивающие силуэты и «слепые» определяли эти силуэты с поразительной точностью. Следовательно, подсознательное зрение продолжает работать, когда пропадает сознательное.

Подобная способность к восприятию поистине удивительна. На многих птицефабриках работают так называемые «сексеры»{386} (sexers) – специалисты, определяющие пол цыплят. Такому специалисту достаточно бросить взгляд на только что вылупившегося цыпленка, чтобы определить его пол, хотя обычному человеку все цыплята представляются абсолютно одинаковыми. Тем не менее опытный работник осматривает от восьмисот до тысячи цыплят в час, определяя их пол с точностью до 99%. Как он это делают? Он и сам не может сказать. Но петушки и курочки чем-то неуловимо отличаются друг от друга, и «сексер» безошибочно улавливает эту разницу.

В известном эксперименте (его проводили многие исследователи) испытуемому предлагали следить глазами за буквой X{387}, перемещающейся по компьютерному монитору. Кажущееся хаотичным движение буквы на самом деле было подчинено сложной математической закономерности, и каждое последующее положение точки определялось ее предыдущим положением. Взгляд испытуемых «предугадывал» следующее положение X с точностью несколько выше случайной, и точность повышалась по мере продолжения игры. Если же по ходу игры исследователь менял формулу функции, точность падала, хотя сами испытуемые не понимали, почему.

Наблюдения над американскими солдатами, проведенные в Ираке и Афганистане, позволяют утверждать, что некоторые солдаты умеют лучше других «сканировать» местность, быстрее обнаруживая «неправильные» предметы – почему-то сдвинутый с места камень или подозрительную кучу мусора, за которыми может быть заложена мина. Сержант первого класса Эдвард Тирни{388} до сих пор не понимает, как он вдруг догадался, что в стоящей рядом машине может находиться взрывное устройство. Он бросился ничком на землю, и это спасло ему жизнь – машина действительно взорвалась. Бенедикту Кэри, корреспонденту The New York Times, Тирни сказал: «По моему телу вдруг пробежал холодок – знаете, как это бывает, когда чувствуешь опасность».

В одном из своих замечательных экспериментов Антонио и Ханна Дамасио{389} с коллегами предлагали испытуемым сыграть в карты. Каждому участнику было выдано 2000 долларов, игроки должны были выбирать карты из четырех колод. При выборе хорошей карты игрок выигрывал, при выборе плохой – проигрывал. Однако колоды были подтасованы. В двух из них хороших карт было несколько больше. В двух других колодах было немного больше плохих карт. К пятидесятому кругу игры многие испытуемые говорили, что им «нравятся» определенные колоды, хотя и сами не могли сказать, почему именно. Но уже на десятой игре некоторые испытуемые едва заметно потели, протягивая руку к «рискованной» колоде.

Еще одно выдающееся достижение подсознания – способность к формированию неосознаваемых мнений и убеждений. Швейцарский врач Эдуар Клапаред{390} провел небольшой эксперимент на одной из своих пациенток, страдавшей амнезией. Каждый раз во время обхода он должен был заново знакомиться с ней. Во время очередного обхода он спрятал в ладони булавку и, в очередной раз представившись и пожимая пациентке руку, уколол ее. При следующей встрече пациентка, как обычно, не узнала своего лечащего врача. Он вновь представился, больная, как всегда, ответила, что «рада познакомиться», однако, когда Клапаред протянул ей руку, она быстро спрятала собственную руку за спину. Подсознательно пациентка запомнила укол при рукопожатии.

Такое скрытое обучение сопутствует нам на протяжении всей нашей жизни. Например, не существует столь мощного компьютера, который был бы способен поймать летящий бейсбольный мяч. Машине придется рассчитать слишком много возможных траекторий, чтобы подставить перчатку именно в том месте, где будет пролетать мяч. Но даже десятилетний ребенок в конце концов усваивает подсознательное правило, благодаря которому он сможет поймать мяч. Вы видите летящий на вас мяч под некоторым определенным углом. Вы бежите навстречу мячу, контролируя угол. Если он уменьшается, вам надо бежать быстрее, если угол увеличивается, надо чуть притормозить бег. Это правило приведет вас к тому месту, куда должен упасть мяч{391}.

Накопленное в результате опыта подсознательное знание играет роль и в более важных вещах, чем бейсбол. Представляется, что подсознание кодирует информацию двумя способами. Первый способ ученые называют «дословным кодированием». При этом в мозге запечатлевается точная картина воспринятого события. Но есть также теория нечетких следов{392}, которая гласит, что подсознание запечатлевает суть, некий абрис события, который извлекается из памяти, когда представляется случай приложить его к другому, но в какой-то степени похожему событию. Если каждый раз, когда вы присутствуете на похоронах, вы должны будете точно запоминать все детали своего поведения во время этого скорбного мероприятия, то вы просто утонете в массе бесполезных подробностей. Но если вы запомните суть данного ритуала – как принято одеваться, какую избрать походку и тон разговора, то тем самым вы усвоите социально приемлемые нормы поведения в подобных случаях.

Подсознательные, имплицитные убеждения и стереотипы организуют наш мир и абсолютно необходимы в нашей повседневной жизни. Это не сформулированное в словах знание подсказывает нам, как вести себя на дружеской вечеринке и какого типа людей вы встретите на съезде фанатов сериала «Звездный путь», в обществе по изучению Библии или на рок-концерте. Подсознание осознает мир, обобщая его.

Используя весь этот гибкий инструментарий, подсознание неплохо справляется с решением сложных проблем. Общее правило таково: сознание лучше подходит для решения таких проблем, где надо выбрать из небольшого числа вариантов, а подсознание лучше управляется с задачами, где есть множество вариантов и переменных. Сознание лучше справляется с проблемами, если важные для решения факторы можно четко определить. Подсознание лучше справляется с задачами, где важные факторы характеризуются большей неопределенностью.

Ап Дейкстерхейс и Лоран Нордгрен{393} из Амстердамского университета в одном из своих экспериментов предложили группе испытуемых ознакомиться с информацией о четырех разных квартирах. Список характеристик состоял из сорока восьми пунктов, то есть был достаточно сложен по своей структуре. Одна квартира была удобнее и красивее остальных (она описывалась только положительно, в то время как в описании остальных использовались также нейтральные и отрицательные определения). После этого испытуемых разбили на три подгруппы. Испытуемым первой группы предложили выбрать квартиру немедленно, без размышлений. Второй группе дали на размышления несколько минут. Испытуемым третьей группы тоже дали на размышления несколько минут, но тут же отвлекли на решение задачи, не имевшей отношения к выбору квартиры.

Наилучшую квартиру в 59% случаев выбрали испытуемые третьей группы несмотря на то, что их отвлекли другим заданием. Участники второй группы, которым дали на раздумье несколько минут, сделали правильный выбор в 47% случаев, а из тех, кого попросили дать ответ сразу, правильный выбор сделали 36% испытуемых.

Дело в том, что у испытуемых третьей группы сознание практически не участвовало в выборе, так как было занято в это время другим делом. Выбор был сделан в результате быстрой, но целостной обработки большого массива информации на первом, подсознательном уровне. Подсознание рассмотрело множество вариантов и выбрало самый удачный.

Участники второй группы успели осознанно рассмотреть всего несколько признаков из сорока восьми, поэтому их выбор не опирался на целостную картину и оказался не столь удачным. А те, кому пришлось дать немедленный ответ, сделали наихудший выбор, и это говорит нам, что подсознание работает не мгновенно, что ему, как и сознанию, требуется время, чтобы подумать.

Тимоти Уилсон поставил один эксперимент, позднее повторенный Дейкстерхейсом. Студентам предлагали выбрать одну живописную репродукцию из пяти, а спустя некоторое время оценить, был ли этот выбор удачным{394}. Испытуемые, которым давали хорошенько обдумать выбор, впоследствии были им, как правило, недовольны. Гораздо больше были удовлетворены своим выбором те, кому пришлось выбирать репродукции, бросив лишь краткий взгляд на них. Тот же результат Дейкстерхейс получил, когда провел аналогичный эксперимент в магазине ИКЕА{395}. Те, кто выбирал мебель быстрее и не слишком долго думал над этим, был впоследствии больше ею доволен, чем те, кто делал свой выбор тщательно и после серьезных размышлений. В расположенном рядом Магазине «Де Бейенкорф», где продаются товары более простые, чем в ИКЕА, люди, долго размышлявшие перед покупками, были впоследствии чаще ими довольны.

Подсознание – прирожденный исследователь. В то время как осознанное мышление, познавая окружающий мир, шаг за шагом вычленяет несколько важнейших фактов или формулирует основополагающие принципы, подсознательное мышление оперирует широкими разветвленными ассоциациями, вторгаясь – по выражению Дейкстерхейса – в «самые темные и запыленные закоулки разума»{396}. Таким образом, на первом уровне сознания образуется больше творческих связей и неожиданных параллелей. Подсознание в своей деятельности использует намного больше факторов, чем сознание. Подсознание взвешивает значимость этих факторов по мере того, как они попадают в его поле зрения. Подсознание неутомимо и без остановок работает, в нем одновременно идет множество параллельных процессов.

В это время сознание занято совершенно другим делом – пытается подогнать новую ситуацию под старые проверенные модели или так переложить элементы пазла, чтобы они сложились в целостную гармоничную картину. Подсознание стремится уловить общую атмосферу и образы, стараясь связать разрозненные впечатления в рисунки и подобия. Оно использует весь набор психологических инструментов – от эмоций до физических ощущений.

Мы склонны считать, что подсознание связано с более древней частью мозга, в которой у нас больше общего с животными, а второй уровень сознания – с эволюционно более молодой частью мозга, каковая как раз и отличает нас от животных, делает людьми. Однако еще в 1963 году Ульрик Нейссер высказал смелое предположение о том, что людьми нас сделало усложнение подсознательных процессов{397}:

Следует заметить, что анатомически человеческий мозг представляет собой диффузную систему, в которой одновременно происходят множественные, многообразные процессы. Этим мозг человека отличается от мозга низших животных. Наша гипотеза приводит нас к предположению о том, что решающая разница между мышлением низших животных и человека заключается не в наличии у нас сознания, но в нашей способности к осуществлению сложных процессов мышления вне сознания.

Эпистемологическая скромность

Интуиция и логика существуют в тесном взаимодействии друг с другом. Проблема заключается в том, что упорядоченно организовать это взаимодействие сложно. Нелегко понять, когда можно положиться на первый уровень сознания, когда – на второй и как упорядочить поочередную смену ролей. Ученые пока не дали однозначного ответа на этот вопрос, но смогли сделать одну важную вещь: они признали слабость сознания в том, что касается выработки стратегии деятельности.

Когда Гарольд пытался применить свои познания в истории английского Просвещения для того, чтобы помочь Эрике разрешить ее проблемы, он особо подчеркивал главную концепцию британского Просвещения – концепцию эпистемологической скромности. Эпистемология – это наука о том, как мы узнаем то, что знаем. Эпистемологическая скромность – это признание того, как мало мы знаем и как мало можем знать.

Эпистемологическая скромность – это отношение к жизни, смиренное признание того, как мало мы знаем самих себя. Бóльшая часть того, что мы думаем и во что верим, недоступна нашему осознанию. Мы сами для себя тайна за семью печатями.

Не зная самих себя, мы, естественно, испытываем большие трудности, стараясь понять и узнать других. В романе «Феликс Холт, радикал» Джордж Элиот[110] предлагает читателям представить себе, во что бы превратилась игра в шахматы, если бы все шахматисты играли, повинуясь лишь собственным страстям и мыслям, если бы они не имели ни малейшего понятия не только о фигурах соперника, но и о своих собственных. У вас не было бы никаких шансов, продолжала писательница, выиграть в такой игре, опираясь на математически точные правила, и надо сказать, что такая воображаемая игра намного легче той игры, которую мы постоянно ведем в нашей реальной жизни.

Не вполне понимая других, мы, кроме того, никогда до конца не понимаем и не оцениваем сложившуюся вокруг нас обстановку. Ни одно событие не может быть понято само по себе, для понимания надо знать его предысторию – бесчисленную череду предшествовавших событий, мельчайшие причины и обстоятельства, имеющие к событию явное и неявное отношение.

Но надо сказать, что такое смиренное отношение к действительности отнюдь не предполагает и не диктует пассивного отношения к жизни. Эпистемологическая скромность – это определенный образ действий. Люди с таким отношением к жизни считают, что мудрость начинается с осознания собственного невежества. Тем не менее мы можем выработать у себя привычки, системные подходы и образ мышления, которые отчасти компенсируют ограниченность нашего знания.

Скромность в отношении к жизни начинается с признания того, что существует множество методов решения проблем, а не единственный. Конечно, очень важно уметь количественно, рационально анализировать проблему. Но этот анализ откроет вам не всю истину, а лишь ее часть.

Например, если вам понадобится узнать, в какой день в этом году надо сеять пшеницу, то вы можете проконсультироваться с ученым-агрономом. Вы можете вычислить подходящую дату исходя из конкретных погодных условий, просмотреть историческую хронологию посевных, найти оптимальный диапазон температур для данной широты и долготы и на основании всего этого определить дату посева.

Но, с другой стороны, вы можете пойти и спросить об этом фермера. И любой североамериканский фермер скажем вам, что пшеницу сеют, когда листья распустившегося дуба станут размером с беличье ухо{398}. Какая уж там бы ни была на дворе погода, это примета верная.

Это уже совершенно иной способ познания. Он заключается в объединении и синтезе самых различных динамических признаков. Знание возникает постепенно, с течением времени, на основе ассоциативного мышления, связывающего внимательное наблюдение с живым воображением, сравнивающего похожие и непохожие явления и находящего гармонию и ритм в череде последовательных событий.

Эпистемологически скромный человек использует оба эти метода, и не только их. Скромный человек учится не полагаться лишь на одну парадигму. По большей части он накапливает знания в процессе долгого и трудного пути познания.

Скромный человек терпелив. Его поведение похоже на поведение маленькой донной рыбки – бычка. Бычок живет на морском мелководье{399}. Во время отлива он оказывается в мелких лужах, оставшихся в углублениях дна после отступления воды. Но это не помеха для бычка. Эти рыбки с невероятной точностью перепрыгивают из одной лужицы в другую через разделяющие их камни. Как бычки это делают? Забраться на каменистую перемычку и осмотреть местность перед прыжком они не могут. Если бычка поместить в незнакомую ему обстановку, он не будет прыгать вообще.

Дело в том, что во время прилива бычок активно плавал по мелководью, составляя и запоминая карту его дна. Поэтому он знает, какие камни при отливе будут подниматься над поверхностью, а какие углубления останутся заполненными водой.

Люди тоже прекрасно умеют составлять подобные карты во время путешествий. Десятки тысяч поколений наших предков методом проб и ошибок исследовали ландшафты, в которых обитали, и определяли их благоприятные и опасные свойства. Мы остались такими же. Оказавшись в незнакомой местности или приехав в новую страну, мы смотрим вокруг широко открытыми глазами, буквально впитываем новые впечатления. Мы, словно дети, хотим уловить все. Внимание наше привлекает то один предмет, то другой.

Такая повышенная восприимчивость проявляется только тогда, когда мы физически находимся в новой ситуации. Она отсутствует, если мы просто читаем о новом для себя месте. Для того чтобы познать новую обстановку, в нее надо погрузиться. В противном случае мы никогда ее не почувствуем и не сможем ею проникнуться. Недостаточно изучить статистику страны, чтобы понять ее дух. Чтобы узнать нового человека, надо к нему привыкнуть. Японская пословица гласит: не изучай – привыкни.

Оказавшись на новом месте, вы погружаетесь в частности, в детали. Вас омывает поток ощущений. В древние времена, когда перед кочевником открывалось зрелище реки, его охватывало чувство радости. При виде преградившего ему путь глубокого ущелья или густого непроходимого леса в сердце странника закрадывался страх, окрашивавший новое впечатление.

Человеческий разум всегда стремится обнаружить причину любого события, причем обнаружить возможно быстрее, чтобы классифицировать событие и как-то его объяснить. Человек не выносит неопределенности и всегда спешит хоть как-то ее рассеять. Колин Камерер показал{400}, что профессиональные игроки в карты, оказавшись в ситуации, когда они не могут предсказать дальнейший ход игры, становятся жертвой неосознаваемого страха – у них возбуждаются подкорковые центры, отвечающие за чувство страха. Чтобы покончить с этим страхом, человек пытается сделать какое-то заключение о ходе игры, любое заключение – лишь бы положить конец неопределенности и страху.

Но странник умеет переносить и неопределенность. Мудрый странник проявляет сдержанность и осторожность, то, что Джон Китс называл «отрицательной способностью»:

Несколько мыслей внезапно сошлись в моей голове, и меня осенило, какое качество формирует гения, […] я имею в виду Отрицательную Способность, проявляющуюся, когда человек способен находиться в неопределенности, в сумраке тайны, в сомнениях, не делая суетливых попыток непременно добиться фактов и смысла…[111]

Чем больше трудностей и опасностей сулит ландшафт, тем больше опытный странник в своем поведении положится на терпение. Чем менее понятна местность и обстановка, тем бóльшую эпистемологическую скромность проявит он. Он осознает не только свое невежество, но и свою слабость перед лицом новой обстановки.

Он знает, что ум ухватится за самые первые впечатления и попытается построить на их основе универсальные умозаключения и выводы. Но эти умозаключения будут ошибочными.

Он знает, что ум воспользуется самым свежим, недавним опытом, чтобы приложить его к новой обстановке. Но это будет иллюзия опыта.

Он знает, что вступает в новую обстановку во всеоружии старых стереотипов и что он попытается подогнать новые впечатления под эти стереотипы. И это будет иллюзия компетентности.

Но странник помнит о своих слабостях и держится настороже. Он сосредоточился на ощущениях, поднимающихся из глубин подсознания. На основании этих ощущений он делает предварительные обобщения, а потом, снова прислушавшись к подсознанию, уточняет их. Он продолжает путь, поглощая и усваивая новые впечатления, стараясь глубоко прочувствовать воспринятую всеми органами чувств информацию. Он играет впечатлениями, то и дело подбирая их то здесь, то там. Он видит перед собой лишь часть местности, но медленно начинает понимать, как пройти ее всю из конца в конец, неторопливо впитывая новые ощущения. В новой обстановке он встречается и знакомится с новыми людьми, начинает мысленно примерять к себе и воспроизводить их поведение и мышление. Он начинает ходить, как они, смеяться, как они. Он видит узор их повседневной жизни, ее образ, который местные жители неосознанно воспринимают как данность. Разумом путник пытается связать внешнюю ткань жизни местных жителей с их надеждами и целями.

Между тем первый уровень сознания работает с полной нагрузкой, комбинируя многочисленные данные, непрерывно сопоставляя новые впечатления со знакомыми явлениями и ритмами. Подсознание вырабатывает чувственное отношение к новому ландшафту. Как высоко здесь поднимается солнце? Как приветствуют друг друга люди? Каков здесь ритм жизни? Подсознание стремится понять не только отдельных людей, но и оценить отношения между ними. Насколько тесно эти люди сотрудничают друг с другом? Каковы негласные правила, определяющие отношение индивида к власти? Надо ведь описать не только рыбу, но и реку, в которой рыба плавает.

В какой-то момент наступает отстраненное спокойствие и все разрозненные наблюдения и впечатления объединяются в единую, целостную картину. Странник начинает предвидеть, как местный житель закончит начатое предложение. Теперь в мозгу пришельца сложилась путеводная карта. Контуры ментального пейзажа приходят в гармонию с контурами реальности нового окружения. Иногда такая синхронность достигается постепенно, а иногда становится результатом мгновенного озарения, когда такая карта складывается в мозгу моментально. После этого разум начинает совершенно иначе толковать все хранящиеся в нем старые впечатления. То, что раньше казалось неимоверно сложным и непонятным, представляется теперь простым и красивым.

В конце концов – не быстро, но по прошествии многих месяцев, а то и лет, после иссушающих разочарований и череды тоскливых дней и ночей, пришелец наконец постигает то, что древние греки называли мéтис[112]. Это мудрость, которая достигается в гармонии эмпирического и рационального уровней познания.

Нелегко перечислить признаки мéтис. Достигший мудрости человек обладает точной ментальной картой окружающего его реального мира. В распоряжении такого человека есть набор метафор, которые организуют действия и восприятие тех или иных ситуаций. Он приобретает также ряд практических навыков, позволяющих предугадывать изменения ситуации.

Такой человек видит не только общую картину, но и ее частности и детали. Автомеханик представляет себе то общее, что есть в устройстве всех автомобилей, но хорошо чувствует и особенности каждой отдельной машины. Достигший мудрости человек хорошо владеет стандартными приемами своей работы, но в то же время знает, где и когда можно и нужно нарушить установленные правила. Хирург, обладающий мéтис, мастерски владеет определенными манипуляциями и приемами, но в то же время чувствует, когда и на каком этапе операции ситуация может выйти из-под контроля. В азиатской кухне есть рецепты, предписывающие повару добавить тот или иной ингредиент непосредственно перед тем, как закипит масло. Повар, обладающий мудростью, подсознательно чувствует, как выглядит масло, которое должно вот-вот закипеть.

Обсуждая взгляды Льва Толстого в своем знаменитом эссе «Еж и лисица», философ Исáйя Бéрлин[113] вплотную подходит к описанию концепции мéтис. Мудрость, пишет он, достигается

не через какое-то особенное исследование и открытие, но через уверенность, не всегда явную или осознанную, в некоторых общих свойствах человеческой жизни. А самое важное и повсеместно значимое из этих свойств – в том, что «поверхность» четко отделена от «глубин»… Мы заброшены и погружены в некую субстанцию, которую мы не можем определить, измерить, подвергнуть воздействию; не можем даже более или менее твердо верить в ее существование, поскольку она неотъемлема от любого нашего опыта, слишком тесно связана с нами и с тем, что мы делаем, чтобы отделить ее от потока (а она и есть сам поток) и изучать ее как объект с должной научной отстраненностью.

Та среда, в которой мы находимся, определяет самые неизменные наши категории, наши стандарты истинного и ложного, реальности и кажимости, добра и зла, центра и периферии, субъективного и объективного, уродливого и прекрасного, прошлого, настоящего и будущего…

И все-таки, хотя мы не можем анализировать эту среду, поскольку у нас нет и быть не может внешней наблюдательной точки, отдельные люди способны воспринимать (но не могут адекватно описать) состав и направление «подводных» частей своей собственной и чужой жизни. Воспринимают они их гораздо явственней, чем те, кто просто не замечает всепроникающей субстанции («потока жизни»), и потому вполне заслужили название людей поверхностных; или те, кто пытается применить к ней научный, метафизический инструментарий, приспособленный исключительно к объектам, лежащим над поверхностью, и потому в своих теориях приходят к совершенно абсурдным заключениям, а на практике – к позорным неудачам[114].

Мудрость, заключает Бéрлин, есть «не научное знание, но особая чувствительность к очертаниям обстоятельств, в которых мы оказались»,

но способность жить, не попадая под колеса тех условий или факторов, которые мы не можем изменить, что там – описать и просчитать в должной мере; способность жить по наитию, с той самой «вековечной мудростью», которую приписывают крестьянам и другим «простым людям», там, где научные законы по определению неприменимы. Необъяснимое чувство, помогающее нам ориентироваться в мироздании, и есть «чувство реальности», «умение жить».

Однажды Гарольд прочитал Эрике на сон грядущий этот пассаж из Бéрлина, хотя он очень умозрителен, а Эрика смертельно устала на работе – устала настолько, что Гарольд не был уверен, что она вообще что-нибудь поняла.

Глава 16. Бунт

Рэймонд и Эрика стали регулярно встречаться в кафетерии компании в 11:45. Рэймонд был ранней пташкой, но ради Эрики согласился перенести ланч на сорок пять минут позднее. Вскоре и другие их единомышленники стали делать перерыв на ланч в это же время, чтобы присоединиться к Эрике и Рэймонду. Не прошло и месяца, как за четверть часа до полудня в углу кафетерия стали ежедневно собираться одни и те же 20-30 человек.

Здесь царило поистине странное смешение разных поколений. Здесь была группа друзей Эрики – люди за тридцать и старые дружки Рэймонда – кто на шестом, а кто и на седьмом десятке. Бóльшую часть времени все они дружно отпускали язвительные шутки по поводу очередных глупостей Таггерта.

В один прекрасный день руководство компании объявило, что временно замораживает наем новых сотрудников.

– Это никогда не срабатывает, – со снисходительной улыбкой сказал Рэймонд. – Они все равно будут брать на работу временных сотрудников и стажеров. У нас когда-то были стажеры, которые работали по пять, а то и по десять лет. Если вы нанимаете их как стажеров, то вы можете без конца держать их на зарплате, но при этом вы не обязаны их повышать. Так что замораживание найма тут не поможет.

Рэймонд родился на ранчо в северной Миннесоте и знать не хотел всех этих новомодных веяний. Если бы о нем вздумали снять художественный фильм, то на роль главного героя следовало бы пригласить Джина Хэкмена.

Они с Эрикой быстро и безболезненно распределили обязанности. Рэймонд анализировал ошибки и нелепости, которые делали Таггерт и его команды, а Эрика готовила революцию. Рэймонда вполне удовлетворяли сардонические замечания в адрес руководства, но Эрика жаждала действий. Таггерт методично разрушал все, что построили другие, но у Эрики впереди были еще десятки лет активной жизни, и она не желала, чтобы ее жизнь была исковеркана не только собственным банкротством, но и крахом большой корпорации, в которую она пришла именно для того, чтобы способствовать ее росту.

Но двигало Эрикой не только это. С детства она помнила, каково это – чувствовать, что в какой бы дом они с мамой ни входили, их всегда считали недостойными того, чтобы там находиться. От одной мысли о том, что к ней снисходительно и свысока относится эта команда блестяще образованных идиотов, она приходила в такую ярость, что просыпалась среди ночи и долго не могла уснуть.

Каждый день она подталкивала и подзуживала Рэймонда:

– Мы должны что-то делать! Нельзя же все время только сидеть здесь и болтать!

И Рэймонд, наконец, согласился с ней.

В этот момент он с удовольствием поглощал свой неизменный ланч – сэндвич со свиным языком, запивая его содовой. Рэймонд согласился с тем, что надо составить упорядоченный список конкретных предложений по стратегии и склонить администрацию к тому, чтобы принять эти предложения. При этом Рэймонд выдвинул несколько условий:

– Во-первых, никаких интриг. Все должно делаться открыто и честно. Во-вторых, никаких переворотов. Мы не боремся с личностями, а предлагаем изменить политику. В-третьих, мы должны помогать, а не мешать. Мы никогда не станем подвергать сомнению ничьи умственные способности. Мы просто поможем людям увидеть конструктивную альтернативу.

Эрика подумала, что с этими оговорками они не смогут ничего изменить. Невозможно было себе представить, что Таггерт вдруг настолько переродится, что сможет согласиться с политикой, которую предложат они с Рэймондом. Смена курса неизбежно потребует и кадровых изменений. Но если Рэймонд желал сохранить верность своему старомодному кодексу чести, то Эрика должна была с этим согласиться.

Так или иначе, они приступили к выработке предложений, призванных спасти компанию. Они делали это открыто, ни от кого не таясь, в кафетерии, в присутствии членов группы, которую постепенно все стали называть Бранч-Клубом – в честь привычки Рэймонда устраивать ланч в несусветную рань.

Над своими предложениями они работали несколько недель, и Эрика была очарована тем, как Рэймонд руководил действиями группы{401}. Во-первых, он часто говорил о своих слабых сторонах.

– Простите, не люблю, когда меня отвлекают, – говорил он, выключая мобильный телефон перед началом совещания. Разумеется, никто не любит отвлекаться от важного дела, но Рэймонд был достаточно мудр, чтобы признать это публично.

– Простите, но я не очень силен в обобщениях, – перебил он кого-то однажды. На самом деле почти все люди намного легче ориентируются в зрительных образах, чем в абстрактных концепциях, но Рэймонд был достаточно разумен для того, чтобы открыто признать это.

– Простите, но не составить ли нам повестку дня? – говорил он обычно. – Если мы этого не сделаем, я, боюсь, так и буду блуждать от одного вопроса к другому.

Фактически большинство людей неспособно удерживать в голове какую-то мысль более десяти секунд, Но Рэймонд был достаточно умен и понимал, что ему нужен зафиксированный на бумаге план совещания, чтобы не потерять мысль. В начале каждого ланча Рэймонд составлял список вещей, подлежащих обсуждению, и по ходу встречи то и дело заглядывал в него.

Познания Рэймонда относительно его собственных недостатков были поистине энциклопедическими. Он знал, что не в состоянии сравнить между собой больше двух утверждений одновременно. Если ему давали для сравнения три утверждения, он заключал два из них в скобки, сравнивал, а потом переходил к третьему пункту. Он знал, что ему очень приятно слышать доводы, подтверждающие его собственную правоту, и поэтому всегда просил Эрику и других своих единомышленников сначала высказывать возражения, а не держать их при себе. Он знал за собой и еще одну слабость – из двух возможных тактик он всегда был склонен выбирать наиболее осторожную, и поэтому, прежде чем перейти к обсуждению более умеренных вариантов, сначала всегда предлагал самую рискованнуто стратегию.

Члены Бранч-Клуба планировали подготовить восемь-десять предложений по реорганизации, которые хотели представить акционерам и совету директоров. Над пунктами они работали по очереди, затем сидели за ланчем вокруг стола и обсуждали возможные варианты. Во время этих обсуждений редко высказывались новые идеи, и однажды вечером Рэймонд объяснил Эрике, что на большинстве деловых совещаний участники вовсе не занимаются разработкой новых планов; эти совещания устраиваются исключительно для того, чтобы руководство могло довести до сведения подчиненных свою точку зрения и убедить их в своей правоте.

– Кому-нибудь это кажется неправильным? – спросил однажды Рэймонд, когда они обсуждали новый регламент найма на работу. Действительно, человеческий ум очень быстро обнаруживает свои собственные ошибки. В начале 1990-х годов Михаэль Фалькенштайн{402} из Дортмундского университета заметил, что амплитуда электрических сигналов в лобной доле мозга испытуемых сокращалась на десять микровольт, когда они нажимали на клавиатуре не ту клавишу. Патрик Рэббитт{403} из Манчестерского университета обнаружил также, что удар по ошибочной клавише наносится с меньшей силой, чем по клавише верной, словно мозг в последнюю секунду пытается избежать ошибки. Другими словами, через систему сложных механизмов обратной связи мозг может выявить ошибку даже тогда, когда сам ее и совершает. Именно поэтому стоит, наверное, прислушаться к своему внутреннему голосу, когда во время экзамена он в последний момент сигналит, что вы собираетесь дать неверный ответ. Результаты многих исследований подтверждают, что студенты, которым свойственно в последний момент удерживаться от ответа, который они были готовы дать{404}, и выбирать иной вариант, в среднем набирают на экзаменах больше баллов. Рэймонд всегда просил своих единомышленников прислушиваться к тихим предостережениям, вдруг всплывающим из глубин подсознания.

Но иногда поведение Рэймонда повергало Эрику в отчаяние. Обычно на обсуждение каждой рекомендации в группе отводились три дня. Шел как раз третий день очередного обсуждения, и Рэймонд вдруг объявил, что придерживается совершенно иной точки зрения на данный вопрос.

– Вы же только что со всеми соглашались! – не сдержавшись, воскликнула Эрика.

– Я знаю. Часть моего сознания по-прежнему думает так. Но вторая половина моего сознания считает по-другому. Я просто хочу, чтобы высказались обе части моей шизофренической натуры, – отшутился Рэймонд.

Действительно, во многих исследованиях было показано, что люди, склонные к «диалектической переоценке», как они сами это называют, часто мыслят более эффективно, чем люди, упрямо не меняющие своей точки зрения даже под влиянием разумных контрдоводов. «Диалектическая переоценка» предполагает внутренний спор, противостояние различных побуждений.

Наконец, после того как все формулировки были согласованы, Клуб приступал к голосованию. Когда предложение принималось, Рэймонд вставал, поднимал лист бумаги с предложением и с широкой улыбкой торжественно провозглашал:

– Что ж, пусть это и ошибка, но правильная!

Когда Рэймонд произнес это в первый раз, Эрика не подняла, что он имел в виду, и Рэймонд объяснил:

– Великий и мудрый бизнесмен Питер Друкер[115], {405} сказал как-то, что треть деловых решений из всех, какие ему приводилось принимать, оказались верными, эффективность еще одной трети была минимальной и, наконец, остающаяся треть решений была абсолютной ошибкой. Иными словами, два против одного за то, что наше решение будет либо частично, либо полностью ошибочным. Мы думаем, что наши решения превосходны, так как хотим верить, что мы и сами превосходны. Мы хотим сохранить самоуважение и поэтому превозносим себя до небес. Но правда в том, что жизнь почти целиком состоит из ошибок. Мы двигаемся вперед только благодаря многочисленным ошибкам. Каждый шаг вперед сопровождается ошибками, которые приходится исправлять при следующем шаге. Каждый раз, делая шаг, вы теряете равновесие, и чтобы удержаться на ногах, вам приходится выставлять вперед вторую ногу и использовать ее как точку опоры.

Вернувшись домой вечером, Эрика рассказывала Гарольду о том, что в этот день сделал Рэймонд. Гарольд видел Рэймонда всего пару раз на барбекю и на корпоративных вечеринках компании, и Рэймонд напоминал ему одного знакомого парня, театрального плотника и рабочего сцены. Этот человек всегда хотел работать в театре, но никогда не испытывал особого желания быть актером. Еще в школе он некоторое время играл в школьном театре, но крайне неловко чувствовал себя на публике. Так он стал рабочим сцены. Он наслаждался духом товарищества, царившим в театральной труппе. Он был счастлив, что мог внести свою лепту в работу театра, и очень радовался тому, что знает о театре больше, чем режиссеры и актеры, поглощенные своим «я».

Гарольд считал, что Рэймонд – человек той же породы: ему доставляет удовольствие заставлять вещи работать. Но Гарольду казалось, что, когда наступит время действовать, Рэймонд не осмелится открыто выступить против Таггерта. Гарольд считал, что Рэймонд начисто лишен честолюбия и не захочет выйти на сцену, чтобы с блеском исполнить роль спасителя компании.

Но Эрика не разделяла опасений Гарольда. Она каждый день видела, как люди собираются вокруг Рэймонда в кафетерии. Этот человек являл собой поразительное смешение разнообразных качеств. Он был чрезвычайно скромен, но проявлял железную волю, когда отстаивал то, что считал правильным. Многие считают, что скромные неброские люди легко уступают чужому давлению, но Рэймонд, когда считал это необходимым, проявлял поистине бычье упорство. Он выносил суждения, четко сознавая собственное невежество, но при этом был совершенно уверен в своих силах.

Встреча

Дискуссии в Бранч-Клубе привлекали пристальное внимание менеджеров среднего звена. Многие из них смотрели на Рэймонда и Эрику с надеждой, что они спасут их и компанию от катастрофы. Но Таггерт и его команда относились к клубу с презрением – если вообще его замечали. Они считали клуб сборищем завистливых неудачников.

Эрику в это время больше всего удручало то, что она не видела способа заставить администрацию ознакомиться с работой группы. Предложения были сформулированы и утверждены. Получился доклад на 25 страницах, вобравший в себя коллективную мудрость клуба. Но Эрика не видела надежного способа передать его руководству. Можно было отправить доклад наверх по инстанциям, но он наверняка был бы потерян и навеки погребен по дороге. Можно было бы организовать «утечку» в отраслевой журнал, но это противоречило бы условию Рэймонда: «Никаких интриг!»

Но Провидение само подсказало решение. Однажды Джим Крамер, ведущий кабельного канала «Эн-Би-Си», с чувством воскликнул во время одной передачи, что еще немного – и «Интерком» «можно будет спустить в унитаз»! На этих словах он схватил декодер «Интеркома», разломал его перед камерой на мелкие части и кусок за куском стал бросать их в специально поставленный в студии унитаз.

Такие шоу редко оказывают влияние на цену акций, но на этот раз Крамер попал в больное место. На следующий день все держатели акций «Интеркома» кинулись продавать их. Еще несколько лет назад цена акции составляла 73 доллара, но за эти несколько дней она упала с 23 до 14 долларов.

Таггерт понял, что должен вмешаться и попытаться успокоить поднявшуюся бурю. Он был уверен, что одного его появления на публике будет достаточно, чтобы восстановить доверие к компании. Он объявил о проведении, как он выразился, «саммита возможностей». Он пригласил на встречу руководителей отделов, членов совета директоров и организовал веб-трансляцию, чтобы аналитики с Уолл-стрит тоже могли слушать его выступление. Анонсируя встречу, Таггерт заявил:

– Мы хотим не только говорить, но и слушать. Мы хотим представить на ваш суд наши планы, выслушать ваши советы и идеи, понять, чем вы озабочены. Мы способны учиться и готовы и впредь сотрудничать с вами, двигаясь вперед вместе.

Это было как раз то, чего всей душой жаждала Эрика. Она сказала Рэймонду, что во время встречи он должен встать и ознакомить руководство с их предложениями. Рэймонд, то ли из робости, то ли из осторожности, ответил, что сделает это, если Эрика тоже выступит вместе с ним.

Совещание состоялось в театральном зале в центре города. Таггерт и его команда сидели на сцене, залитые светом ярких софитов, – все остальные сидели во тьме зрительного зала. Они специально организовали это как публичные слушания.

– Я хочу, чтобы вы знали, как я обеспокоен нынешним положением компании, – начал свое выступление Таггерт. – Я всегда хорошо улавливал любые возможности, которые можно было использовать для роста компании. Мало того, я и теперь уверен, что компания стоит на пороге невиданного роста. Мы располагаем лучшими в стране менеджерами, лучшими техническими специалистами, лучшим оборудованием! Я сам со всей страстью отдаюсь своей работе в компании.

Заняв место руководителя, я поставил себе задачу обеспечить неуклонный рост компании. Я еще тогда понял, что старые методы руководства перестали соответствовать духу времени. Мы должны были порвать со старым отношением к делу и кардинально поменять правила игры. Это означало революцию в формировании цепочки ценностей и в самом производстве. Мы больше не могли позволить себе роскошь оставаться позади и учиться у других.

Когда мы принялись осуществлять этот революционный курс, мы полностью отдавали себе отчет в том, что стороннему наблюдателю будет трудно понять нашу новую стратегию. Мы сознавали, что существуют правила, с точки зрения которых наши действия могут кому-то показаться совершенно несуразными. Наши критики, скорее всего, добросовестно заблуждались, так как не видели сути нашей стратегии со своих наблюдательных пунктов. Но мы пользовались нашей собственной системой оценки, и я выступаю здесь для того, чтобы показать всем, что наша система показала себя с наилучшей стороны. Мы изменились даже быстрее, чем мы могли предполагать в самых смелых своих мечтах. Мы произвели радикальное обновление компании. Мы не упустили из виду ни одну мелочь. Мы не пожалели сил для решения всех проблем, стоявших перед компанией. Мы недаром испробовали все средства, и теперь мы стоим на пороге невиданного взлета.

Я всегда был неплохим психологом и умел читать по лицам тайные мысли, вот и теперь я вижу, что многие из вас озабочены. Но я выступаю здесь для того, чтобы заверить: когда революция завершится, вы увидите, насколько тщательно и дальновидно она была спланирована. Очень скоро мы предпримем дальнейшие шаги, которые обеспечат грандиозный успех в создании лучших программ, в проникновении на самые выгодные рынки и в самые популярные социальные сети. Эти приобретения в еще большей степени революционизируют нашу компанию. Мы удвоим объемы наших контактов со зрителями и потребителями. Мы совершим технологический рывок и сможем преобразить лицо всей нашей отрасли. Мы не пожалеем усилий для того, чтобы придать новую, более привлекательную форму компании.

Таггерт продолжал говорить в том же духе еще некоторое время, а потом слово взяли его люди, которые представили несколько прогнозов. Все цифры предрекали безудержный рост.

Когда презентация закончилась, никто не знал, что обо всем этом думать. Все присутствующие не раз в прошлом слышали точно такие же клятвенные обещания. Сияющие высоты Таггерт сулил акционерам не в первый раз, но хорошие времена все не наступали и не наступали. Тем не менее людям хотелось верить. Таггерт обладал харизмой, члены его команды явно были незаурядно умны. Аудитория не поверила его обещаниям, но не проявляла и явной враждебности. Аудитория пребывала в неуверенности.

Рэймонд встал и подошел к одному из стоявших в проходах микрофону.

– Простите, – сказал он, – можно мне высказаться?

– Конечно, Рэй, – ответил Таггерт. Он никогда прежде не называл Рэймонда Рэем.

– Можно я выйду на сцену?

– Конечно, конечно.

Рэймонд жестом предложил Эрике присоединиться к нему. Эрику залила волна страха, как это, наверное, бывает со всеми самозванцами, но она все же поднялась и последовала за Рэймондом.

– Я думаю, мистер Таггерт, вам известно, что некоторые из нас – старожилов компании и молодых сотрудников – потратили последние несколько недель на то, чтобы найти способ помочь вам в вашей трудной работе. Но мы, в отличие от вас, не располагаем всей полнотой информации, поэтому вполне возможно, что наши идеи окажутся глупыми и неработоспособными. Вероятно даже, что вы уже рассматривали их и отбросили, как негодные.

Но все же нам не дает покоя одна мысль: мы хотим четко понять, чем именно занимается сегодня наша компания? Когда-то это была компания кабельного телевидения, мы прокладывали кабели и подключали к ним дома, где живут люди. Мы были компанией умелых техников. Мы разрабатывали новые технологии и делали так, что все это работало. Такова была наша специализация. Мы гордились тем, что работаем в «Интеркоме», у нас был свой неписаный кодекс поведения.

Я не уверен, что мы все и теперь понимаем, зачем существует компания. Мы делаем тысячу разных вещей, вторгаемся в тысячу чуждых нам областей. Когда я начинал здесь работать, мы видели свою задачу в том, чтобы оптимизировать нашу деятельность в качестве компании кабельного телевидения, а не максимизировать рост с точки зрения отчета о доходах. Я не уверен, что это одно и то же.

Я понимаю, что кажусь вам старым брюзгой, который тоскует по давно канувшим в лету временам. Но я начинал работать под началом Джона Коха. Большинство из вас его не застало, но я застал, хотя я и был тогда совсем молодым. Он вышел из нашей компании, а не пришел в нее со стороны. Он ездил на такой же машине, как мы, он одевался, как мы, он говорил, как мы. Он вкалывал больше, чем кто бы то ни было, но получал за это ненамного больше нас, в отличие от современных директоров, чьи компенсации в десятки раз превышают зарплату простых работников. Разговаривая с Кохом, ты чувствовал, что он реагирует на твои слова так же, как на них отреагировал бы ты сам, окажись ты на его месте. Он нутром чуял, что могут сделать технические специалисты на линии и чего они делать не могут.

Кох никогда не строил грандиозных планов{406}. Но зато он постоянно занимался небольшими усовершенствованиями. Себя он считал не лидером, а разумным помощником, куратором. Он унаследовал от других прекрасную компанию и изо всех сил заботился о ней. Он хотел быть уверенным, что его действия не будут во вред компании. Помнится, он твердо следовал заветам Питера Друкера. Каждый раз, принимая какое-либо решение, он писал сам себе записку о том, чего он ждет от этого решения. Девять месяцев спустя он открывал конверт и читал записку, чтобы понять, в какой мере он был неправ. Он без устали учился на своих и чужих ошибках.

Рэймонд еще несколько минут делился своими воспоминаниями. В его выступлении никто не смог бы усмотреть прямой критики Таггерта и его команды. Рэймонд несколько раз извинился за то, что выглядит «отставшим от времени сентиментальным стариком». Он несколько раз повторил, что, конечно, возврата к прошлому быть не может, но контраст между прежним духом компании и нынешней безликой атмосферой выглядит настолько вопиющим, что его невозможно больше игнорировать.

Эрика постаралась поддержать эмоциональную атмосферу, созданную выступлением Рэймонда. Вообще-то она готовилась к роли громовержца в облегающей белой блузке, но Рэймонд задал ее выступлению более мягкую тональность.

Эрика сказала, что она и ее коллеги работали за столом в кафетерии, надеясь, что хотя бы некоторые из их идей окажутся полезными для компании. Начала она с финансов.

– Во-первых, мы много говорили о важности наличных средств, – сказала она. – Счета мы оплачиваем наличными. Если у вас есть наличность в банке, вы сможете выдержать пару-другую неожиданных неприятностей. Но за последние несколько лет компания почти полностью истощила резервы своей наличности. Иной раз создавалось впечатление, будто для нынешней администрации компании наличность в банке – едва ли не признак трусости, а растущие долги – свидетельство доблести и смелости. За последние годы компания резко увеличила свой долг, сделав множество самых разнообразных приобретений.

Потом Эрика заговорила о корпоративной структуре. Она была так сложна, что иногда невозможно было понять, кто за что отвечает. Редко какой сотрудник компании мог с чистой совестью сказать: «Это я отвечаю за то-то и то-то», так как цепь принятия решений была чрезвычайно запутанной.

– Наш клуб, – сказала Эрика, – предлагает несколько идей того, как упростить структуру компании.

Потом Эрика коснулась стратегии. Возможно, что в последнее время компания проявляет избыточную активность, которая уже становится самоубийственной. Люди, делающие деньги на скачках, не ставят в каждом заезде. Более того, они ставят редко и только тогда, когда почти наверняка знают, что лошадь, на которую они поставили, победит. Уоррен Баффет говорил, что все деньги, которые он заработал за свою жизнь, он заработал благодаря не более чем десяти решениям. Урок заключается в том, что руководитель может надеяться лишь на несколько удачных решений за всю свою карьеру и поэтому не должен предпринимать никаких действий, если у него нет твердой уверенности, что очередное решение окажется удачным.

После этого Эрика коснулась доходов компании, сказав, что в том, что касается прокладки и подключения кабелей, дела идут очень хорошо. Именно на этой основе громоздится эфемерная пирамида, выстроенная нынешним руководством. Может быть, стоит все же, наконец, повернуться лицом к тому делу, ради которого в свое время был создан «Интерком»?

Может быть, стоит сократить время селекторных совещаний и сделать так, чтобы люди больше общались лично? Очень важная часть общения – это жестикуляция и мимика, которые невозможно полностью заменить словами. Очень трудно до конца понять собеседника, разобраться в его планах и идеях, если видишь его только на экране монитора. Было бы неплохо, продолжала Эрика, создать так называемые дискуссионные команды, в которые следует включить людей, имеющих разные взгляды на одну и ту же проблему. Во-первых, люди станут работать в небольших группах, что повысит качество живого общения. Во-вторых, результаты многих исследований показывают, что большинство групп соображают лучше, чем отдельные люди. В одном из экспериментов группа справлялась с трудной карточной головоломкой в 75% случаев, а одиночки – только в 9%{407}. В-третьих, если одну и ту же проблему решают разные люди, то они будут предлагать для ее решения разные аналитические модели. Если же вы полагаетесь только на одну модель, то будете подсознательно «исправлять» реальность, стараясь подогнать ее под свою модель.

– Люди в компании не знают друг друга, – добавила Эрика и рассказала, как однажды – она только начала работать в «Интеркоме» – она пошла на ланч с одним из коллег. В столовой она приветливо кивнула двум сотрудникам за соседним столиком, с которыми уже успела познакомиться. Она спросила своего спутника, знаком ли он с ними. И тот ответил, что работает в компании «всего десять лет» и еще мало с кем успел познакомиться.

Приходя на работу, люди не оставляют свою жажду общения дома, продолжала Эрика:

– Администрация считает это глупостью и капризами, но большинство сотрудников очень хотели бы совместно развлечься в пятницу после работы. Мы могли бы устраивать в кафетерии лотереи и другие игры. Можно организовать турниры по волейболу и софтболу. Во время таких игр завязываются по-настоящему дружеские отношения.

Эрика еще долго говорила в том же духе. Она рассказала о бесконечных служебных записках (руководителей обязывали с мелочной подробностью обосновывать каждый свой шаг). Рассказала она и о новых идеях в части найма новых работников – может быть, сотрудникам низшего звена тоже принимать участие в собеседованиях с кандидатами? Она говорила о новых программах обучения: некоторым навыкам невозможно обучить теоретически, их можно усвоить только предметно, на практике. Эрика предложила создать для каждого руководителя отдела особый премиальный фонд, чтобы тот мог без промедления наградить своих подчиненных за хорошо выполненную работу.

Предложила Эрика и некоторые идеи относительно изменения имиджа компании. В последние годы «Интерком» позиционировал себя как многонациональный конгломерат – нечто вроде «Дженерал Электрик» или «Ситигруп». Но, несмотря на это, вовлечение потребителей было минимальным. Может быть, компании надо перестать быть «клевой» и вернуть себе прежний непритязательный облик? Раньше «Интерком» дарила клиентам магнитики для холодильников. Теперь она спонсирует турниры по гольфу. Да уж, изменения налицо.

Рэймонд и Эрика говорили недолго – вместе они выступали не больше 15 минут. После этого они вручили Таггерту свой доклад и вернулись в зал. Затем начали выступать другие участники встречи. Одни гневно критиковали Таггерта, другие пели ему осанну.

Встреча, в сущности, закончилась ничем. Биржевые аналитики прослушали только презентацию Таггерта, остальное их не интересовало. Вечером акции «Интеркома» упали еще ниже.

Что касается сотрудников и членов совета директоров, то они не стали аплодировать выступлениям Рэймонда и Эрики, не бросились на сцену, чтобы увенчать их короной и вынести Таггерта из зала на шесте, вымазав его дегтем и обваляв в перьях. Однако, слушая «взбунтовавшихся», они одобрительно кивали головами. Они тоже понимали, что когда-то «Интерком» был выдающейся компанией, но теперь ключевая идея была утрачена. Месяц проходил за месяцем, но акции продолжали падать, долги росли, а новые приобретения не приносили обещанных прибылей. И атмосфера начала медленно, но верно меняться.

Когда-то сотрудники компании и акционеры искренне считали Таггерта звездой корпоративного мира первой величины, который, явившись словно рыцарь на белом коне, сумеет спасти компанию и преобразить ее. Потом люди стали думать, что он просто добросовестный человек, которому трудно приспособиться к новой для него отрасли. Но постепенно, с течением времени, акционеры и члены совета директоров поняли, что это всего лишь самодовольный хвастун, озабоченный собственным имиджем, а не процветанием компании, которой он обязался служить. Эта догадка постепенно превратилась в убеждение, наряду с которым сформировалось и еще одно: нового генерального директора надо искать в среде сотрудников компании. Это должен быть человек, впитавший традиции «Интеркома», человек, который сумеет вернуть компании те превосходные качества, которыми она когда-то обладала. Нужна была реставрация, а не революция.

Естественно, взоры совета директоров обратились к Рэймонду, который не дрогнул, когда настало время выйти из тени на ярко освещенную сцену. Он принял предложенный пост, хотя никогда не ожидал этого назначения. Он более или менее успешно справлялся с новыми обязанностями. Он был одним из тех руководителей, которым никогда не попасть на обложку журнала Forbes. Тем не менее ему удалось восстановить доверие потребителей к компании и укрепить пошатнувшуюся было веру сотрудников. Он упразднил отделы, не имевшие отношения к основному профилю компании. Он выдвинул на руководящие посты несколько инженеров-технологов. Оказалось, нет ничего постыдного в том, чтобы носить белую рубашку с коротким рукавом и очки в оправе, вышедшей из моды два десятка лет назад. Компания вернула себе прежнюю стабильность.

Через несколько лет Рэймонд ушел на пенсию. Совет директоров нанял генерального директора на стороне. Он прекрасно проработал в этой должности в течение шести лет. После этого было решено снова назначить директором одного из сотрудников. В результате интриг, которые сделали бы честь Макиавелли, выбор пал на Эрику. Когда она заняла эту должность, ей было сорок семь лет. В стиле своей работы она следовала примеру Рэймонда, а тот следовал примеру легендарного Коха. Эрика не стала устраивать революций, не стала обещать головокружительных прорывов, но под ее руководством компания росла, отвечая на вызовы времени. Эрика любила «Интерком» и модернизировала его аккуратно, так, чтобы новое органично вырастало из добрых старых традиций.

Глава 17. Приближение осени

Большинству супружеских пар приходится пережить период перехода от страстной любви к любви товарищеской. Страстная любовь – главное, что удерживает пару вместе в начальной фазе их отношений. Товарищеская любовь – состояние более спокойное, в отношениях между супругами воцаряются тихая удовлетворенность, дружба и нежное счастье.

Некоторые пары не справляются с этим переходом. По данным ООН{408}, исследования, проведенные в 1947-1989 годах в 58 различных обществах, показывают, что наибольшее число разводов случается после четырех лет брака. Гарольд и Эрика благополучно миновали этот критический период. На двенадцатом году их брака Эрика стала генеральным директором «Интеркома», а Гарольд окончательно погрузился в далекое прошлое, о котором писал книги – одну за другой. Следующие десять лет они были больше погружены в свои профессиональные занятия, чем в семейную жизнь. Массу времени они уделяли работе, занимались благотворительностью, а все прочие интересы постепенно улетучились, как и способность общаться друг с другом.

Оба достигли пика жизни, и когда поняли, что можно расслабиться и заняться собой, то обнаружили, что между ними гораздо меньше общего, чем они воображали. Нет, они не ссорились. Они просто отдалились друг от друга, погруженные каждый в свои интересы, в свою сферу деятельности.

За те годы, что они шли к успеху, за годы борьбы они устали от необходимости отдавать другим свои физические и душевные силы. Луэнн Бризендайн пишет в книге «Женский мозг»{409}, что женщина средних лет

меньше заботится о том, чтобы доставлять удовольствие другим; теперь она хочет получать удовольствие сама… Содержание эстрогенов в крови уменьшается, снижается и концентрация окситоцина. Женщина начинает придавать меньше значения нюансам эмоций; уменьшается и ее стремление к сохранению мирных отношений; те вещи, которые она раньше делала с радостью, перестают вызывать выброс дофамина – даже общение с задушевными подругами. Уход за маленькими детьми перестает вознаграждать женщину окситоцином, она становится глуха к чужим «личным потребностям».

Излишне говорить, что и мужчины не становятся более заботливыми и чуткими, когда им, как и их супругам, переваливает за пятьдесят.

Эрика стала в мире бизнеса звездой, пусть даже и не первой величины. «Интерком» полностью оправился; компания теперь приносила стабильную прибыль. Эрика кочевала с конференции на конференцию, проводила перед восхищенной публикой презентации и каждый раз с тяжелым сердцем возвращалась домой, где одетый в футболку и шорты Гарольд сидел за своим компьютером и стучал по клавишам. Между образом жизни Эрики и образом жизни Гарольда не было теперь ничего общего. Эрика любила бывать вне дома; ее день был забит встречами, деловыми обедами и принятием ответственных решений. Гарольд предпочитал уединение, изучал далекие исторические эпохи и никуда не торопился. Эрика была поглощена своим лидерством. Гарольд же все больше и больше углублялся в мир книг, исторических персонажей и документов.

Те его черты, которые раньше казались Эрике милыми, стали ее раздражать, теперь они казались глубокими изъянами характера. Разве его привычка разбрасывать по дому носки не есть признак эгоизма и даже нарциссизма? И почему он вечно ходит по дому небритый? Это явный признак закоренелой лености.

Гарольда, в свою очередь, раздражала манера Эрики льстить людям, которые могли оказаться полезными для ее компании. Когда она выводила его на приемы и званые вечера, то непременно тут же оставляла там одного. Он тут же увязал в абсолютно бессмысленных разговорах с малознакомыми людьми, наблюдая краем глаза, как Эрика в противоположном конце зала, смеясь, любезничает с каким-то боссом, которого она, как он точно знал, на самом деле на дух не переносила. Порой его чуть ли не оскорбляли компромиссы, на которые шла Эрика ради успеха компании. Ее же возмущала крайняя пассивность Гарольда, которую он облекал в маску полной удовлетворенности жизнью.

Уильям Джеймс когда-то заметил{410}, что «искусство быть мудрым – это искусство многого не замечать». Все прошедшие годы Гарольд и Эрика не замечали недостатков друг друга, но теперь и тот и другая взирали на эти недостатки с высокомерным неодобрением.

Шли годы. Гарольд и Эрика постепенно отвыкли от задушевных разговоров и даже разучились смотреть в глаза друг другу. Вечерами она висела на телефоне в одном конце дома, а Гарольд сидел за своим компьютером в другом. Если раньше они привычно делились радостями и горестями, то теперь у них вошло в привычку молчать наедине друг с другом. Иногда Эрике очень хотелось поделиться с Гарольдом какой-то своей мыслью, но теперь их отношения определялись новыми неписаными правилами – считалось чуть ли не неприличным ворваться в его кабинет с какой-нибудь идеей (пусть и потрясающей) или рассказом (пусть даже очень интересным).

Когда Эрика все же обращалась к Гарольду, ей казалось, что он ее просто не слушает. Приблизительно раз в неделю Эрика напоминала Гарольду о каком-то вечере или приеме, куда им предстояло пойти.

– Первый раз об этом слышу, – раздражался Гарольд.

– Ничего подобного, – возражала Эрика. – Мы это уже обсуждали, просто ты, как обычно, меня не слушал.

– Не выдумывай. Ни слова об этом не было.

Оба были на сто процентов уверены в собственной правоте, и в глубине души каждому казалось, что собеседник просто сошел с ума.

Специалист по семейным отношениям Джон Готтман считает{411}, что в здоровом браке на одно негативное замечание приходится пять положительных. Гарольд и Эрика даже близко не подходили к этой норме. Они просто не играли в эти игры, так как вообще не обменивались никакими замечаниями – ни позитивными, ни негативными. Им обоим хотелось вернуться в старые времена, когда они общались спонтанно и с любовью, но каждый боялся, что получит отпор, если попытается возродить прежние отношения. Так что они даже и не пытались сделать хоть шаг навстречу друг другу. Обстановка в семье продолжала ухудшаться, и каждому из них казалось, что виной всему плохой характер супруга. Оба втайне мечтали обратиться к консультанту-психологу, чтобы он подтвердил их обвинения.

На людях, на вечерах и званых обедах они были веселы и приветливы и надеялись, что никто не догадывается, что между ними давно пробежала черная кошка. Но это было не так. Например, когда Гарольд рассказывал какую-нибудь историю, Эрика могла вдруг неожиданно выпалить: «Ничего такого не было» – и всех неприятно коробила резкость ее тона.

На самом деле им было невыразимо грустно. Иногда Эрика, просушивая волосы феном, могла вдруг заплакать. В такие минуты она думала, что с радостью отказалась бы от своей блестящей карьеры ради счастливого брака. Гарольд иногда с тоской смотрел на супружеские пары их с Эрикой возраста, которые прогуливались, нежно взяв друг друга под руку. Представить себе такую прогулку с Эрикой Гарольд уже не мог. Для него, как и для Эрики, главным источником удовлетворения долго была работа, но вдруг этого оказалось недостаточно. Гарольд никогда не думал о самоубийстве, но если бы ему в такую минуту сказали, что он болен смертельной, неизлечимой болезнью, он принял бы эту новость с полнейшим равнодушием.

Одиночество

Поведение Гарольда и Эрики было абсолютно лишено логики. Они оба хотели возродить свое семейное счастье, но их, словно в капкане, держали тиски отрицательных обратных связей. Они оказались в порочном кругу одиночества{412}. Одинокие люди склонны критически относиться к окружающим, строго судить их, а это еще больше усугубляет одиночество. Еще один порочный круг – это круг печали. Оба ощущали болезненность своих эмоциональных отношений и чувствовали, что супруг не получает никакой радости от общения, но это побуждало их еще больше отдаляться друг от друга, повинуясь инстинкту эмоционального самосохранения. Есть еще и порочный круг фатализма: чем больше человек думает, что не может ничего сделать, тем более пассивным и подавленным он становится.

За последние несколько лет Гарольд сильно прибавил в весе. Жир откладывался на талии, как обычно бывает при постоянном, хроническом стрессе. И он стал много пить. Повинуясь выработанной с годами привычке, Гарольд пытался рассмотреть свою печаль как философскую проблему. Но на этот раз он заблудился в дебрях стоической философии. Он заключил, что люди рождаются на свет отнюдь не для того, чтобы быть счастливыми. Жизнь – страдание, говорил он себе, и если не считать брака, жизнь его сложилась на удивление хорошо. Он изо всех сил старался не обращать внимания на то, что происходит дома, старался выработать у себя иммунитет к своим собственным чувствам.

Эрика же смотрела на свой распадающийся брак сквозь призму мирского успеха. Видимо, Гарольд завидует ее достижениям. Наверное, он чувствует себя неудачником и стремится возложить на нее вину за собственное унижение. Когда они поженились, Гарольд был умнее и тоньше Эрики, но теперь она обладала куда большей сметливостью, более адекватными социальными навыками, «умением жить», тем, что французы называют savoir faire. В обществе она, а не Гарольд, привлекала к себе внимание. Она была сверкающей звездой. С ее стороны было роковой ошибкой вступить в брак с человеком, начисто лишенным честолюбия, и теперь она расплачивается за эту ошибку молодости. Подсознательно Эрика стремилась избавиться от этой проблемной части своей жизни. Она стала еще реже бывать дома, а когда приходила, вела себе еще более отчужденно. Так было легче утешить душевную боль.

Существует стереотип, согласно которому мужчины в среднем возрасте чаще бывают инициаторами развода, чем женщины: они, мол, находят молодую жену и уходят от старой. На самом деле в 65% случаев инициаторами развода в возрасте старше 50 лет бывают женщины{413}. Многим просто становится не нужен супруг, надоедает заботиться о нем и хлопотать по дому, не получая взамен ни любви, ни внимания. Эрика тоже начала подумывать о будущем, о возможном разводе и его последствиях для нее и Гарольда. Как бы им развестись без ссор и скандалов?

Уныние

Однажды, после очередной мелочной ссоры из-за какого-то пустяка, Эрика сказала Гарольду, что будет искать себе квартиру. Наверное, им стоит развестись. Она говорила спокойно и рассудительно. Она считает, что дело давно идет к разводу. Впервые она задумалась о нем еще десять лет назад. Прежних отношений между ними, видимо, уже никогда не будет. Да что говорить, лучше бы им было вообще никогда не жениться.

Когда эти слова сорвались с губ Эрики, ей показалось, что она прыгнула в пропасть. Теперь пути назад нет. Мысли ее метались. Как она объяснит развод своим многочисленным кузинам и кузенам, что скажет сотрудникам? Как она мыслит себе свою будущую личную жизнь? Завести новый роман? Какова будет официальная версия развода?

Гарольд не выказал ни потрясения, ни удивления, не сделал и следующего – напрашивающегося – шага. Он не стал говорить об адвокатах, не стал предлагать свои варианты раздела имущества. Он просто выслушал Эрику, а потом вдруг сказал, что надо бы вызвать кровельщика: крыша прохудилась. И отправился на кухню, налить себе стаканчик виски.

Следующие дни и недели прошли так, словно ничего не было сказано. Они оба вернулись на свои прежние, непересекающиеся орбиты. Но Гарольд чувствовал, что в его душе сдвинулись с места какие-то тектонические плиты. Отношение человека к жизни может радикально измениться, хотя внешне в ней не происходит ничего нового.

Однажды, через несколько недель после заявления Эрики, Гарольд обедал в дешевой пиццерии. Он смотрел в окно, на стоящую напротив школу. Была перемена. На покрытый асфальтом школьный двор высыпали десятки детей. Они носились, ссорились, дрались, мирились и играли. Удивительное дело: стоит выпустить детей на любую пустую площадку, и они тотчас наполнят ее буйным весельем.

Когда они с Эрикой поженились, Гарольд ни минуты не сомневался в том, что у них будут дети. Он твердо знал, что во всех семьях должны быть дети. Но в первые несколько лет их брака Эрика была с головой погружена в работу. И время для того, чтобы завести ребенка, всегда оказывалось неподходящим. Однажды, на пятом году их брака, Гарольд во время какого-то разговора вскользь сказал, что хотел бы иметь детей.

– Нет, только не сейчас! – закричала в ответ Эрика. – Когда ты прекратишь приставать ко мне с этим?

Гарольд обескураженно замолчал. Эрика стремительно выбежала из комнаты.

Это был единственный раз, когда они говорили о детях. Но на самом деле эта тема была важнейшей в их жизни. В ней заключалось их главное противоречие, это была раковая опухоль, разъедавшая их брак. Но они никогда больше не возвращались к ней.

Гарольд думал о детях каждый день, но боялся снова поднимать этот вопрос. Он всячески уклонялся от конфликтов с Эрикой, понимая, что в борьбе с этой волевой женщиной у него просто нет шансов на победу. Но он надеялся, что самой своей пассивностью и покорностью сумеет в конце концов убедить ее в своей правоте. Она увидит, как он хочет ребенка, проникнется сочувствием, родит, и это принесет им счастье.

Эрика прекрасно видела его пассивно-агрессивную позицию, и это еще больше ее отталкивало. Гарольд про себя кипел от злости, что она приняла решение о детях без его участия. Это самое важное решение в их жизни, но она даже не подумала советоваться с мужем.

Гарольд часто во всех подробностях вспоминал тот единственный разговор о ребенке. Он не мог понять, что именно вызвало такую бурную реакцию Эрики. Может быть, тяжелое детство оставило в ее душе неизгладимые шрамы? Может быть, она поклялась никогда не приводить в этом мир детей, чтобы они не стали такими же несчастными? Может быть, все дело в том, что она слишком привязана к работе, и это ослабляет ее материнский инстинкт? Иногда ему хотелось заставить жену родить, но он отметал эту мысль: разве можно родить дитя против своей воли?

Он постоянно засматривался на детей, проходя мимо школы или детской площадки. Испытывая уныние, усугубленное кризисом среднего возраста, он украдкой разглядывал детишек в салоне самолета, умиляясь их крошечным ручкам и ножкам. Он с завистью смотрел на дедушек, которые неумело кормили младенцев из бутылочек и катали их в колясках, так же неуклюже пытаясь укачивать. Он с тоской смотрел на стайки проказничающих, смеющихся детей, настолько поглощенных собой, что они не замечали ни жары, ни холода, ни ссадин на коленках. Когда Гарольд злился, он видел в нежелании жены рожать признак ее бессердечия, неспособности отдавать, эгоистической и мелкой привязанности к работе и карьере. В такие минуты он презирал Эрику.

Упущенные возможности

В течение нескольких лет Гарольд пребывал в томительной депрессии. Он продолжал писать книги, устраивал все новые выставки, но – странное дело – расточаемые в его адрес похвалы критиков лишь углубляли депрессию, делали ее еще безнадежнее. На фоне публичного признания его тайное одиночество чувствовалось только острее.

Он не смог реализовать себя в браке. У него не было детей. Он не занимался активно ни политикой, ни благотворительностью. Не было идеала, ради которого он был бы готов пойти на жертвы, не было цели, которой он мог бы подчинить свои личные интересы. И, конечно же, рядом всегда была Эрика, которая своей активностью еще больше оттеняла его пассивность. С одной стороны, Гарольду была смешна ее маниакальная целеустремленность, а с другой – его сильно огорчало, что сам он лишен энергии и устремлений.

Он давно привык выпивать перед сном. Но теперь он начал прикладываться к бутылке и днем. Виски стало его кофеином. Гарольд постоянно чувствовал умственную усталость и вялость. Мозг отказывался продуктивно работать. Но после очередного стаканчика на короткое время наступало пробуждение, в мозгу снова рождались идеи, а все вокруг становилось отчетливым и ясным. Но потом Гарольд пьянел, мир становился нечетким и смазанным, а настроение – сентиментальным и слезливым. И все же это было лучше апатии и равнодушия.

За день Гарольд обычно выпивал примерно треть бутылки виски. Каждое утро, просыпаясь, он давал себе клятву с сегодняшнего дня начать новую жизнь. Но болезненные пристрастия ослабляют механизмы обучения. Алкоголики и другие страдающие зависимостью люди превосходно понимают, что они делают с собой, но не могут извлечь из этого понимания действенных уроков. Некоторые ученые считают, что у алкоголиков и наркоманов нарушена пластичность нейронов в лобных долях мозга и это лишает их способности учиться на собственных ошибках.

Но в один прекрасный день на Гарольда вдруг снизошло озарение. Оно было сродни озарению, пережитому Эрикой в тот день много лет назад, когда она решила поступить в «Академию». Гарольд вдруг с необычайной ясностью понял, что не сможет сам изменить свою жизнь. Он должен поместить себя в такое окружение, которое поможет ему приступить к нужным изменениям. Он решил пойти на встречу Общества анонимных алкоголиков.

Это было трудное решение для такого замкнутого человека, как Гарольд. Но однажды он все-таки пересилил себя и пришел на детскую хоккейную площадку, в одном из служебных помещений которой проводили свои встречи анонимные алкоголики. Он вошел и оказался в обстановке, которая противоречила буквально всему, что он знал и любил.

Гарольд провел бóльшую часть своей жизни в обществе влиятельных и высокообразованных людей, но сейчас он попал в компанию клерков, продавцов и водителей автобусов (удивительно, как много среди анонимных алкоголиков водителей автобусов). Гарольд привык жить в своем замкнутом мире, но здесь его вынудили вступить в оживленное общение с другими людьми, незнакомыми и совершенно чуждыми ему. Гарольд воспитывался в среде, где высоко ценились самоуважение и ответственность, но здесь ему пришлось публично признаваться в своих слабостях и в своей безответственности. Все последние годы Гарольд жил, не извлекая уроков из своих ошибок, но 12-ступенчатая методика Общества анонимных алкоголиков бросила все совершенные им ошибки ему в лицо. И ему пришлось изрядно побарахтаться в них! Гарольд рос и воспитывался в сугубо светском обществе, но здесь все было пронизано смутным религиозным духом. Здесь никто не призывал Гарольда бросить пить. В Обществе анонимных алкоголиков вообще не пытались решить эту конкретную проблему. Там хотели очистить душу Гарольда, возвести его вновь к давно забытым им формам бытия. Если ему удастся изменить жизнь, то трезвость придет сама собой.

Гарольд одолел всю программу «12 шагов», получил все полагающиеся жетоны[116]. Но на самом деле спасли его люди из группы. В большинстве случаев Общество анонимных алкоголиков не может помочь человеку{414}. Ни один ученый не возьмется предсказать, будет ли посещение собраний Общества благоприятно для каждого конкретного алкоголика. Нет даже единого мнения о том, насколько эффективна программа «12 шагов» и насколько она лучше или хуже других программ по лечению алкоголизма.

Дело в том, что братство, которое складывается в каждой группе, не может быть сведено к какой-то формуле, которую можно сравнить с аналогичными формулами других групп или использовать в социологических экспериментах. Единственное, что имеет значение, – это качество товарищества и спаянность группы. В группе Гарольда цементирующее ядро состояло из трех человек: очень толстой любительницы оперы, слесаря по ремонту мотоциклов и банкира. Эти люди приходили сюда уже около десяти лет и задавали тон. Пустым обещаниям они не верили и сами не бросали слов на ветер. Один подросток из их группы умер от передозировки антидепрессантов, и эти трое помогли остальным пережить психическую травму. Были в группе люди, постоянно враждовавшие между собой, но ядро группы заставляло их вести себя в рамках приличий. Гарольд восхищался этими тремя людьми и старался подражать им.

Он посещал собрания группы почти каждый день в течение нескольких месяцев и продолжал бывать там и потом, хотя реже. Было бы преувеличением сказать, что пребывание в группе изменило его жизнь. Скорее, посещения группы приносили Гарольду большое удовлетворение. Некоторые анонимные алкоголики явно страдали нарциссизмом, многие – явным, бьющим в глаза инфантилизмом. Многие успели всерьез искалечить себе жизнь. Но на каждом собрании группы он был вынужден исповедоваться перед всеми этими людьми в своих ошибках и слабостях. Это помогло Гарольду глубже разобраться в причинах ноющей боли, которая грызла его душу. Он приучил себя смотреть снизу вверх на людей, гораздо менее утонченных и менее образованных, чем он сам. В нем пробудились эмоциональные способности, дремавшие со времен средней школы. Он стал более чувствительным к движениям своей души.

Пить он не бросил, но теперь никогда не выпивал раньше одиннадцати часов вечера. Но что действительно изменилось – так это инстинкт, всю жизнь заставлявший его прятать голову в песок. Он всегда был излишне чувствителен к эмоциональным потрясениям. Он в ужасе шарахался при первом же намеке на эмоциональную боль. Он всегда избегал ситуаций, которые могли бы причинить ему душевные страдания. Он бежал от конфликтов, которые могли вызвать гнев, боль или неудовольствие.

Теперь он стал бояться этого меньше. Теперь он научился смотреть в лицо своим эмоциям, которые раньше подавлял. Теперь он понял, что должен покинуть царство страха перед печалью и болью. Теперь он знал, что способен встретить боль и пережить ее.

Лагерь

Знакомство Гарольда с лагерем «Воплощение»[117] произошло почти случайно. Один его приятель собрался в Коннектикут, в гости к своей дочери, которая работала в лагере воспитателем, и спросил Гарольда, не хочет ли тот поехать вместе с ним. Они свернули с автострады в глубинке штата и поехали по грунтовой дороге мимо бесчисленных палаток, полей и прудов. Они проехали мимо стайки девочек лет девяти. Они стояли у дороги, взявшись за руки. Гарольд смотрел на них с умилением, как он всегда смотрел на детей. Скоро приятель Гарольда остановил машину, и они спустились к пляжу, который тянулся вдоль озера в милю длиной, окаймленного лесистыми холмами. Не было видно ни дорог, ни домов – только восемьсот акров не тронутой цивилизацией глуши.

В лагере не делали различий между богатыми и бедными. Здесь были дети из подготовительных школ Манхэттена и дети из муниципальных школ Бруклина и Бронкса. Но постепенно Гарольд осознал, что такого цельного по своему замыслу и устройству учреждения ему не приходилось видеть никогда в жизни.

Первое, что бросилось ему в глаза, – это каким потертым был спортивный инвентарь. Лагеря общего профиля, такие как «Воплощение», испытывали большие финансовые трудности в эпоху повальной специализации, когда большинство родителей предпочитает посылать своих отпрысков в специальные лагеря – музыкальные, компьютерные или бейсбольные.

Дух лагеря тоже совершенно противоречил мейнстриму. В лагере царила обстановка, напоминающая времена хиппи. В первый же вечер Гарольд услышал, как воспитатели и дети распевают старые песни 1960-х годов – «Пафф, волшебный дракон» или «Оловянный солдатик»[118]. А потом стал зрителем грамотного и красивого баскетбольного матча. Дети играли в активные игры и веселились вместе с воспитателями, как стадо бонобо. Они бегали наперегонки, заплетали друг другу косички, боролись, катались на лодках по озеру и играли в Марко Поло.

Гарольд близко познакомился с директором лагеря, который, заметив азартный блеск в глазах Гарольда, спросил, не хочет ли он поработать в лагере на общественных началах. В то лето Гарольд еще дважды приезжал в лагерь и делал случайную работу – например, наблюдал за порядком на лужайке для танцев. Зимой он организовал сбор денег на устройство плавучей купальни.

Следующим летом он регулярно приезжал в лагерь по выходным и помогал приводить в порядок пешеходные тропы. Однажды он увидел, как дети играют в софтбол. В баскетбол они, может быть, и умели играть неплохо, но от их софтбола Гарольд просто пришел в ужас. Некоторые из них совершенно не умели бросать. Гарольд организовал тренировки и даже собрал команду тренеров.

В начале августа директор спросил Гарольда, не выкроит ли он пять дней для того, чтобы сопровождать группу детей в байдарочном походе по реке Коннектикут. В поход должны были отправиться 15 подростков, два воспитателя – студенты колледжа и Гарольд. Он был на 30 лет старше остальных участников похода, но отлично вписался в компанию.

Пока они плыли вниз по реке, Гарольд организовывал игры и соревнования, учил подростков старым песням, а сам, наконец, узнал, кто такие Кэти Перри[119] и Леди Гага. По вечерам дети приходили к Гарольду и, обращаясь к нему «отец», очень серьезно, как это обычно делают подростки, рассказывали ему о своих проблемах – о муках юношеской любви, о разводе родителей, о страхах перед будущим. Гарольд был очень тронут их доверием и слушал детей с жадным вниманием. Дети явно отчаянно нуждались в авторитетах. Гарольд думал, что учителя и другие педагоги, наверное, знают, что говорить детям, когда те делятся своими тревогами, страхами и сомнениями. Он-то этого точно не знал.

Последний день похода был самым трудным. Они целый день гребли против ветра и течения. Гарольд пообещал детям, что, когда они остановятся на последний привал, он разрешит им взять остатки провизии и устроить потешную баталию. Когда они причалили к берегу и остановились на отдых, дети немедленно расхватали остатки провизии и принялись швыряться ими друг в друга. Огромные хлопья орехового масла летели через поляну; футболки и физиономии тотчас были перемазаны желе. Начинка пирожных пошла на липкие скользкие «снежки». Воспитатели, дети и Гарольд прятались за деревьями и внезапно выскакивали из засады, воинственно размахивая батонами колбасы и тщетно пытаясь увернуться от снегопада из концентрата апельсинового сока. Когда битва окончилась, на детей было страшно смотреть. Но они дружно взялись за руки и бросились к реке – отмываться. Помывшись и переодевшись, все собрались на поляне, чтобы разложить прощальный костер.

В походе Гарольд обходился без выпивки. Ночью он, до предела уставший и безмерно счастливый, отправился в палатку и забрался в спальный мешок. Интересная вещь – как быстро и непредсказуемо может меняться настроение. В мгновение ока в душе Гарольда что-то перевернулось. Ему вдруг захотелось плакать.

Никогда – во всяком случае, уже став взрослым – он не плакал, если не считать слез, подступавших к глазам в темноте зрительного зала в финале сентиментальной мелодрамы. Он и сейчас не заплакал. Но он почувствовал, как слезы подступили к глазам, хотя так и не полились по щекам. Он явственно представил себе, что плачет. Он словно воспарил под полог палатки и глядел сверху на себя, скрючившегося в спальном мешке и содрогающегося от рыданий.

Потом это прошло. Он начал думать о своей жизни, о том, как она могла бы сложиться, если бы он был более открытым человеком и вел себя более мужественно перед лицом эмоций. Потом он уснул.

Глава 18. Нравственность

Эрика никогда в жизни не видела в одном гостиничном коридоре сразу столько людей, бормочущих что-то в свои рации. Поднявшись на верхний этаж отеля «Парабола» с видом на Центральный парк и выйдя из лифта, она увидела целую армию телохранителей. Они дежурили у дверей практически каждого номера, прохаживались по холлу, со скучающим видом оглядывали коридор, изредка бросали ленивый взгляд на коллег и время от времени что-то бормотали в свои микрофоны. В номерах проживали саудовские принцы, русские олигархи, африканские диктаторы и китайские миллиардеры – и у каждого из них была собственная армия охранников с бычьими загривками: не только для безопасности, но и для престижа.

Консьерж лично проводил Эрику от лифта к ее президентскому люксу, который почему-то назывался «Индийский сьют». Словно евнух, вводящий в гарем очередную красавицу, консьерж услужливо открыл дверь и впустил Эрику в апартаменты, состоявшие из множества комнат, каждая из которых была раза в четыре или в пять больше квартиры, где Эрика жила в детстве. Она словно попала в персональный рай Ральфа Лорена[120] – громадное пространство, оформленное в английском вкусе, со стенами, обшитыми ореховыми панелями, и каминами с широкими каменными каминными полками. В углу бросался в глаза мраморный шахматный столик, в ванной имелся двойной душ – вдруг гость захочет помыть голову под одним, а ополоснуть волосы кондиционером – под другим. Эрика, вытаращив глаза, бродила по комнатам, мысленно задавая себе вопросы типа: «Как? А ручья с форелями тут разве нет?!»

Консьерж являл собой настоящее воплощение навязчивого сервиса. В некоторых роскошных ресторанах и отелях официанты и консьержи так спешат предугадать любую потребность и любой каприз клиентов, что доставляют им массу неудобств. После каждого глотка они доливают вам в чашку кофе, а вы всего лишь хотели добавить сливок. Они начинают щеткой смахивать вам пылинки с костюма ровно в ту минуту, когда вы собирались надеть пальто. В данном случае консьерж изъявил желание распаковать чемодан и подключить компьютер к модему. Эрике с большим трудом удалось выставить его прочь.

Этот номер для Эрики забронировал пригласивший ее в Нью-Йорк человек, которого она называла мистер Воображала. Несколько лет она следила за его карьерой по обложкам деловых журналов, а когда они познакомились на одном благотворительном мероприятии, он предложил ей работу в совете директоров своей компании.

Мистер Воображала проявлял к Эрике незаурядный интерес, часто приглашал ее к себе, спрашивал ее советов, серьезно прислушивался к ним и даже внес ее в свой рождественский список ближайших друзей. Каждый год на Рождество он рассылал участникам списка массу приятных подарков – ноутбуки, роскошно изданные биографии, марокканские пуховые покрывала, старинные венецианские гравюры и прочие занятные безделушки, демонстрировавшие его изысканный, но эклектический вкус.

Мистер Воображала, финансовый воротила ростом шесть футов и один дюйм, мыслил и действовал эпохальными категориями. Он родился в неблагополучном пригороде в южном Иллинойсе, начал с нуля, но постепенно превратился в хозяина жизни, седеющего игрока в поло и щедрого филантропа.

Смолоду он руководствовался девизом: «Никогда не мысли, как наемный работник». Еще в самом начале своей профессиональной карьеры он взял себе за правило воображать себя хозяином и руководителем любой компании, в которой работал. Еще в колледже он организовал компанию автобусных перевозок и на весенние каникулы возил студентов в Форт-Лодердейл. Много лет спустя, после множества других полезных приобретений, он купил крупную авиакомпанию и стал ее президентом, но бóльшую часть времени, казалось, позировал фотографам на фоне Маттерхорна, вел переговоры о покупке европейских футбольных клубов и устраивал благотворительные инсценировки Дантова «Ада», деньги от которых шли на изучение способов лечения сахарного диабета у детей. Он регулярно посещал соревнования «Формулы-1» вместе со своими образцовыми сыновьями – Чипом, Рипом, Типом, Бипом и Липом.

Мистер Воображала не мог ни минуты усидеть на одном месте. Он всегда внимательно следил за самыми незначительными своими жестами, как человек, уверенный в том, что Бог не спускает с него глаз. Он внимательно изучал фотографии Джона Фицджеральда Кеннеди, а потом часами отрабатывал перед зеркалом взгляд и осанку человека, в котором за версту ощущалось бы величие. То и дело лицо его озарялось счастливой улыбкой, словно он и сам не мог поверить в свою фантастически счастливую жизнь. В такие мгновения он походил на Денниса-непоседу, который вдруг проснулся и обнаружил, что он – папа римский. И так каждые несколько минут.

У него как раз образовался свободный день между встречей Аспенской группы стратегического планирования и заседанием Трехсторонней комиссии, и он пригласил к себе Эрику, чтобы получить у нее кое-какие консультации. Каждый год он составлял список приоритетов для своей авиакомпании. Сейчас он хотел, чтобы Эрика помогла ему определиться, что должно войти в этот список: что следует сделать в первую очередь – улучшить процедуру посадки или заняться медицинскими страховками сотрудников? Сменить генерального директора или сократить число рейсов на Средний Запад? Этот шикарный номер был одним из характерных проявлений его гнетущего гостеприимства.

Обедали они в номере Эрики, так как мистер Воображала считал себя слишком известной знаменитостью и опасался, что в ресторане отеля им не дадут спокойно поесть. Он заказал калифорнийское вино и португальские бисквиты, проявив разборчивость, которая показалась Эрику несколько излишней – ну, как бюстгальтер с поролоновыми вкладками раздражает женщину с хорошим вкусом. Они говорили о приоритетах его компании, но также о курсе китайского юаня, энергии ветра, йоге, лакроссе и о том, что Воображала любил книги, заканчивающиеся смертью главных героев, – принцип Роберта Джордана[121], как он это называл.

Хотя это и был деловой обед, Эрика оставила приоткрытой дверь спальни. Она сбросила с ног туфли и то и дело поддевала их под столом затянутыми в чулки ногами. Этот мужчина вызывал у Эрики чувство восхищения. Во время разговора оба то и дело нервно барабанили пальцами по столу. И не скука ее семейной жизни и не чувство безнадежного одиночества заставили Эрику в тот день переспать с Воображалой. Просто была прельстительная новизна в том, чтобы заняться сексом с человеком с обложки журнала Forbes, а потом всю жизнь вспоминать об этом волнующем переживании.

Если в этом приступе вожделения и было что-то более глубокое, так это давняя греза Эрики о том, что она – часть могущественной супружеской пары, которая не сходит с первых полос, част влиятельнейшего дуэта, половинки которого взаимно дополняют друг друга – этакие Скотт Фицджеральд и Зельда корпоративного мира.

Обед продолжался около двух часов. В конце обеда мистер Воображала рассыпался во вполне благопристойных комплиментах. Она – самый лучший его советчик, сказал он Эрике, когда они встали из-за стола. Второй самый ценный его советчик – это духовник, который направляет его уже 35 лет. Именно благодаря этому священнику он участвует в акциях католической благотворительности, является членом ордена «Рыцарей Колумба», Папского фонда и тому подобных великосветских католических организаций. Как это было характерно для него – рассуждать о том, как он служит Ватикану, и одновременно лезть под юбку замужней женщины. Но этот человек никогда не играл по общепринятым правилам.

Язык тела Эрики недвусмысленно сообщил, что она готова на все, а мистер Воображала просто органически не мог упустить того, что само шло к нему в руки.

Стыд

Годы спустя, видя его лицо на обложке «Форбса», Эрика улыбалась, вспоминая единственный в своей жизни эпизод супружеской неверности. Но ночью, сразу после того, как это случилось, ее чувства были иными.

Сам по себе секс оказался никаким. В буквальном смысле слова никаким. Это были просто механические движения, не вызывавшие у Эрики никакого отклика. Но где-то через час после ухода Воображалы Эрику охватило странное чувство: словно все сжалось у нее внутри. Это чувство появилось у нее уже во время обеда, оно было похоже на медленно нарастающую боль, но теперь боль стала резче и начала сильно ее мучить. Сидя в кресле, Эрика буквально корчилась от боли. В конце концов она поняла, что это было: ненависть к себе, стыд и омерзение. Это тошнотворное чувство не покинуло ее и ночью. В мозгу мелькали воспоминания и образы, причем они относились не только к послеполуденному сексу с Воображалой, но и к далекому прошлому. Угрызения совести не давали ей покоя, и она никак не могла от них избавиться.

Словно в тумане, она ворочалась и металась в постели, била кулаками подушку, садилась, а потом снова падала навзничь. Не в силах сдержаться, она громко стонала. Среди ночи она несколько раз вскакивала, подбегала к бару и глотала виски из крохотных бутылочек. Но спиртное не оказывало вообще никакого действия – может быть, бутылочки и в самом деле были слишком маленькими?

Эрика нисколько не боялась разоблачения. Она не боялась и никаких последствий. В своем возрасте она совершенно не ощущала всепроникающего присутствия Бога и не думала о Божьем суде. Она даже не считала, что к этой буре чувств можно приложить слова «чувство вины». Это была просто боль, которая на следующее утро, после нескольких часов сна, сменится тупой апатией и чувством собственной уязвимости.

В течение следующих нескольких дней Эрика была не в состоянии скрыть свои эмоции. Она непрерывно слушала депрессивные песни Тома Уэйтса. На обратном пути, в самолете, она не могла сосредоточиться на работе и всю дорогу читала роман Фолкнера. Боль продолжала мучить ее несколько недель кряду и оставила в ее душе неизгладимые, хотя и незаметные внешне следы. Она никогда больше не изменяла мужу, и сама мысль об измене переполняла ее инстинктивным отвращением.

Нравственные переживания

Исходя из традиционной точки зрения, можно сказать, что Эрика поддалась эгоистичному и недальновидному чувству вожделения. Поддавшись страсти, поддавшись слабости, она вероломно нарушила клятвы, которые дала Гарольду в день их свадьбы.

Такое понимание основано на народной мудрости, которая исходит из того, что нашим нравственным решениям сопутствует борьба. На одной стороне выступают эгоистичные и примитивные страсти, на другой – просвещенная сила разума. Разум пользуется логикой, чтобы оценить ситуацию, приложить к ней важные моральные критерии, разрешить моральную дилемму и определить линию поведения. Разум использует силу воли, чтобы обуздать страсти. Если наше поведение достойно похвалы, то это означает, что разум успешно подчинил себе низменные инстинкты и остался хозяином нашей воли. Как выразилась однажды Нэнси Рейган, «разум просто сказал „нет“». Если же мы ведем себя эгоистично и недальновидно, то это значит, что либо мы не призвали на помощь разум, либо страсти взяли над ним верх.

При таком подходе сознающий разум выступает в роли героя, а подсознание – в роли злодея. Сознание играет на стороне нравственности, а подсознание – на стороне страсти, греха и эгоизма.

Но в данном случае эта народная мудрость едва ли применима, потому что она совершенно не согласуется с тем, что чувствовала и переживала Эрика во время своей авантюры с мистером Воображалой. Она занялась с ним сексом вовсе не потому, что поддалась вспышке страсти; она болезненно переживала произошедшее вовсе не потому, что по трезвом размышлении поняла, что нарушила свои моральные принципы. На самом деле страсти одолели ее уже после измены, ночью, когда она без сна металась в постели. Они вовсе не обуревали ее, когда она легла в постель с чужим мужчиной, поддавшись греховному соблазну. И нельзя сказать, что ночью она осознанно оценила свое поведение и осудила разумом свое дневное решение. На самом деле она не чувствовала и не переживала ничего подобного. Раскаяние и сожаления свалились ей на голову столь же неожиданно, как и само безнравственное действие.

Эрика не переживала драму борьбы между разумом и страстью. Правильнее будет сказать, что Эрика видела ситуацию под одним углом зрения, когда мистер Воображала стоял перед ней в гостиничном номере, и под другим – ночью, когда все происшедшее предстало перед ней в совершенно ином свете. Всплеск одних эмоций сменился приливом других эмоций.

Можно сказать, что Эрика днем и Эрика ночью – это два разных человека. Там, где один человек видел щекочущее нервы соблазнительное приключение, второй увидел позор и унижение. Она чувствовала себя, как Адам и Ева, изгнанные из рая после грехопадения. Глаза их открылись, и увидели оба, что они наги. Позже, глядя на себя в зеркало, Эрика не могла объяснить себе свой поступок. «Господи, о чем я только думала?»

Более того, ошибка с мистером Воображалой оставила на психике Эрики заметный шрам. Оказываясь перед лицом подобных соблазнов в последующие годы, Эрика никогда не колебалась с выбором. Она не испытывала никаких искушений, которым надо было бы противостоять, потому что сама мысль об измене мгновенно вызывала у нее чувство боли и отвращения. Так кошка никогда не подходит к печке, о которую когда-то обожглась. Эрика вовсе не чувствовала себя какой-то особо добродетельной, отказываясь от соблазна; она просто по-другому реагировала на ситуацию.

Пример Эрики иллюстрирует проблемы, с которыми сталкиваются рационалисты, отстаивая свою теорию морали. Во-первых, наши моральные суждения по большей части не бывают холодными и рассудочными, они очень глубоко укоренены в эмоциональной сфере и сопровождаются сильнейшими переживаниями, как это было с Эрикой, когда она без сна металась по своей постели. В нашей повседневной жизни мы ежеминутно выносим моральные суждения, даже не задумываясь о них. Мы не осознаем, почему мы именно так, а не иначе оцениваем с точки зрения нравственности то или иное поведение. Мы просто видим несправедливость – и приходим в ярость. Мы просто видим милосердие – и таем от умиления.

Джонатан Хайдт{415} из Виргинского университета приводит массу примеров действия такой мгновенной моральной интуиции. Представьте себе человека, который покупает в магазине курицу, совокупляется с тушкой, а затем варит ее и съедает. Представьте себе человека, который поедает свою околевшую собаку. Представьте себе, что вы моете унитаз национальным флагом. Представьте себе брата и сестру, отправившихся в поход. Однажды ночью в палатке они решают заняться сексом. Они не забыли о презервативе, им в общем понравилось, но они решают никогда больше этого не делать.

Хайдт показал{416}, что большинство людей мгновенно (и отрицательно) оценивают все эти ситуации, хотя никто из этих воображаемых персонажей не причиняет никакого реального вреда. Подчас респонденты Хайдта и сами не могли сказать, почему описанные им действия вызывают у них мгновенное отвращение и отторжение. Они просто испытывали эти чувства. Здесь реакцию определяло подсознание.

Более того, если сторонники рационалистического подхода к морали правы, подчеркивая важность рассудочных моральных суждений, то нам следовало бы ожидать, что люди, часто выносящие подобные моральные суждения, и вести себя должны весьма высоконравственно. Ученые исследовали и этот вопрос. И обнаружили, что корреляция между рассудочным морализаторством и нравственным поведением очень слаба. Майкл Газзанига пишет в книге «Человек»{417}:

Трудно обнаружить корреляцию между рассудочным морализаторством и практическим нравственным поведением, например помощью людям. На самом деле в большинстве исследований ничего подобного обнаружить не удалось.

Если бы рассудочное морализаторство приводило к нравственному поведению, то можно было бы ожидать, что люди менее эмоциональные будут более нравственными. В действительности все ровно наоборот. Джона Лерер указывает, что большинство людей испытывает весьма сильные чувства, сопровождающиеся реакцией вегетативной нервной системы, когда становятся свидетелями чужих страданий или читают об убийствах и изнасилованиях. У них потеют ладони и повышается артериальное давление. Но бывают и люди, не выказывающие в этих случаях вообще никаких эмоциональных реакций, и это вовсе не сверхрациональные моралисты. Это – психопаты.

Психопаты не способны эмоционально реагировать на чужие страдания{418}. Их не трогают сцены убийств, пыток и мучений. Они и сами могут причинять людям боль и страдания ради того, чтобы добиться каких-то своих целей, не испытывая при этом никаких эмоций или дискомфорта. Исследования мужей, постоянно избивающих своих жен{419}, показали, что, когда эти люди впадают в состояние агрессии, их артериальное давление снижается, а пульс становится реже.

И, наконец, если бы рациональные рассуждения приводили к нравственному поведению, то те, кто способен делать нравственные выводы, могли бы применять их постоянно, ориентируясь на универсальные моральные законы. Но в реальной жизни трудно встретить такое постоянство.

Накопленные за истекшее столетие научные данные говорят о том, что в своем реальном поведении люди не руководствуются некими неизменными принципами, которые можно применить в любых обстоятельствах. Хью Хартшорн и Марк Мэй из Йельского университета в своих экспериментах еще в 1920-е годы давали десяти тысячам школьников возможность лгать, обманывать и воровать в самых разнообразных ситуациях. Большинство школьников лгали в одних ситуациях, но говорили правду в других. Частота обманов не коррелировала с какими-либо поддающимися измерению чертами характера или степенью склонности к моральному резонерству. Недавно проведенные исследования подтвердили этот старый вывод. Школьники, которые лгут родителям, честно ведут себя в школе. Люди, мужественные у себя на работе, становятся жалкими трусами в церкви. Люди, добрые в солнечные дни, становятся злобными и мрачными в ненастье. Поведение не проявляет, как выражаются ученые, кросс-ситуационной стабильности: оно подвержено сильному влиянию обстоятельств{420}.

Интуитивный взгляд

Рациональный взгляд на устройство нашей морали и нравственности в настоящее время оспаривается сторонниками интуитивного взгляда. Они ставят эмоции и подсознательную интуицию в центр нашей нравственной жизни, оставляя разуму весьма скромную роль. Интуитивисты подчеркивают значимость нравственных рефлексов и индивидуального выбора. Они подчеркивают роль, которую играет в принятии нравственно значимых решений наше восприятие. Согласно такому взгляду, нравственное решение принимается еще до того, как человек приходит к каким-либо логическим выводам. По мнению интуитивистов, главная борьба происходит не между разумом и страстями: генеральные сражения разворачиваются на первом уровне сознания, в сфере подсознательного.

Свою точку зрения интуитивисты обосновывают прежде всего тем, что все мы рождаемся с укорененными эгоистическими влечениями – влечениями, которые велят нам хватать то, что нам нравится, преувеличивать свою значительность, ощущать уверенность в своем превосходстве над другими, помыкать ими и потакать своим вожделениям. Эти влечения искажают восприятие. Дело вовсе не в том, что мистер Воображала сознательно решил использовать Эрику или покушался на ее брак. Он просто в какой-то момент увидел, что в данный конкретный момент может воспользоваться ею. Убивая, убийца не считает свою жертву точно таким же человеческим существом, как он сам. Бессознательное убийцы должно предварительно дегуманизировать его жертву, чтобы он мог посмотреть на нее как бы другими глазами.

Французский журналист Жан Хатцфельд проинтервьюировал многих участников руандийского геноцида и собрал эти интервью в книгу «Сезон мачете». Этническая вражда в Руанде обернулась резней и безумием. Один из хуту, с которыми говорил Хатцфельд, убил тутси, жившего поблизости:

Я покончил с ним одним ударом, ни о чем не думая, даже несмотря на то, что он был моим соседом, жил неподалеку от меня, на холме. Честно говоря, это пришло мне в голову только потом – только потом я понял, что убил соседа. Я имею в виду, что в тот страшный момент не видел в нем того человека, которого знал раньше. Я ударил человека, который не был мне ни чужим, ни знакомым, он вообще перестал быть обычным человеком, я хочу сказать, одним из людей, рядом с которыми мы живем и с которыми мы каждый день встречаемся. Да, лицом он был похож на того человека, какого я знал, но ничто не напомнило мне, что я давным-давно живу бок о бок с ним{421}.

Такие глубинные импульсы легко играют сознанием. Они не только искажают восприятие в момент совершения насилия; они же задним числом изобретают оправдания совершенному преступлению. Мы убеждаем себя, что жертва нашей жестокости или нашего бездействия сама виновата в том, что случилось; что обстоятельства вынудили нас поступить так, а не иначе; что во всем виноват кто-то другой. Вожделение также подсознательно формирует образ мыслей.

Но не все глубинные влечения эгоистичны, подчеркивают интуитивисты. Все мы – потомки и наследники людей, успешно сотрудничавших друг с другом. Наши предки выживали семьями и группами.

Многие животные, в том числе и многие насекомые, тоже склонны к общественной жизни. Изучая животных, мы видим, что природа снабдила их механизмами, которые помогают им объединяться и преданно сотрудничать друг с другом. В одном исследовании, проведенном в 1950-е годы, крыс учили нажимать педаль для того, чтобы получать еду{422}. Но автомат был сконструирован таким образом, что в результате нажатия на педаль не только открывался доступ к еде: остальные крысы в клетке получали удар током. Нажимавшие на педаль крысы, видя страдания других животных, изменяли свое пищевое поведение. Они не стали голодать, но старались не причинять излишнюю боль другим крысам, то есть они стали нажимать на педаль реже. Этолог Франс де Вааль описывает сложную эмпатию, характерную для поведения приматов. Шимпанзе утешают друг друга, нянчат своих и чужих детенышей и, видимо, получают от этого удовольствие{423}. У нас нет доказательств того, что животные обладают моралью, но у них точно есть психологические «строительные блоки», из которых возводится ее здание.

У людей тоже имеется набор эмоций, способствующих объединению и привязанностям. Мы краснеем от стыда или потеем от страха, нарушая социальные нормы. Мы испытываем ярость, когда унижают наше человеческое достоинство. Мы зеваем, видя, как зевает наш сосед, причем люди, которые быстрее других начинают зевать, подсознательно подражая чужому поведению, более склонны и к более сложным формам сочувствия{424}.

Наше естественное сопереживание другим людям превосходно описано Адамом Смитом в его книге «Теория нравственных чувств», в пассаже, где автор предвосхищает теорию зеркальных нейронов:

Когда мы видим направленный против кого-нибудь удар, готовый поразить его руку или ногу, мы, естественно, отдергиваем собственную руку или ногу; а когда удар нанесен, то мы в некотором роде сами ощущаем его и получаем это ощущение одновременно с тем, кто действительно получил его[122].

Кроме того, добавляет Смит, мы всегда испытываем желание, чтобы окружающие высоко нас ценили:

Природа, создавая человека для общественной жизни, одарила его желанием нравиться ближним и опасением оскорбить их. Она побуждает его радоваться их расположению или страдать от их неприязни. Она устроила человека таким образом, чтобы одобрение прочих людей само по себе было для него приятно и лестно, а неодобрение их неприятно и оскорбительно.

У людей эти общественно значимые эмоции имеют выраженную моральную составляющую, начиная с самого раннего возраста. Профессор Йельского университета Пол Блум и его коллеги провели эксперимент{425}, в ходе которого маленьким детям показывали такую сцену: человек взбирается по склону холма, второй человек помогает ему, а третий всячески мешает. Уже в возрасте шести месяцев дети выказали явное сочувствие тому, кто помогает. Иногда в этой пьесе следовало продолжение: того, кто мешал, либо наказывали, либо вознаграждали. В этом случае восьмимесячные дети предпочитали тех, кто наказывал мешающего, тем, кто его вознаграждал. Эта реакция показывает, считает Блум, что в людях с самого раннего возраста заложено чувство справедливости.

Ребенка не приходится учить тому, что такое хорошее обращение с ним; дети прекрасно знают это сами и протестуют против плохого обращения, как только обретают способность заявить об этом. Нас не надо учить восхищаться человеком, приносящим какую-либо жертву на алтарь общего дела, – это восхищение универсально и свойственно людям изначально. Нас не надо учить порицать людей, которые предают друзей, семью или соплеменников. Не надо учить ребенка, как отличить нравственные правила («нельзя бить других людей») от правил, не связанных с нравственностью («запрещается жевать резинку в школе»). Эта дифференциация возникает сама собой, всплывает из каких-то неведомых глубин нашей души. Точно так же, как у нас есть естественный набор эмоций, которые помогают нам любить и быть любимыми, есть и естественный набор нравственных эмоций, которые заставляют нас порицать человека, нарушающего моральные нормы, и одобрять людей, которые их соблюдают. В мире нет ни одного общества, в котором солдат хвалили бы за бегство с поля боя.

Конечно, и родители, и школа всячески содействуют нравственному воспитанию, но, как замечает Джеймс К. Уилсон в своей книге «Моральное чувство»{426}, эти наставления падают на уже подготовленную почву. Наряду с врожденной способностью усваивать язык и врожденной привязанностью к матери ребенок появляется на свет с врожденными специфическими моральными предубеждениями, которые можно усовершенствовать, оформить и развить, но никогда нельзя создать и внушить заново.

Такого рода моральные суждения – восхищение людьми, верными долгу, презрение к тем, кто нарушает супружескую верность, – выносятся мгновенно и ярко окрашены эмоционально. Если мы видим человека, глубоко скорбящего из-за смерти ребенка, мы исполняемся жалостью и сочувствием. Но если кто-то проявит такие же чувства в связи с утратой автомобиля, то мы испытаем недоумение. Мгновенное сочувствие и сложное рассудочное суждение тесно переплетены между собой.

Как мы уже успели убедиться, акт восприятия – очень сложный процесс. Мы не просто видим происходящее, мы практически одновременно взвешиваем его значение, оцениваем его и испытываем в отношении события определенные эмоции. Действительно, многие ученые теперь считают, что нравственное восприятие сродни эстетическому или чувственному восприятию и активирует те же участки головного мозга.

Подумайте, что происходит, когда вы пробуете новую для вас пищу. Вам не приходится осознанно решать, что она отвратительна. Вы и так сразу это знаете. Или, допустим, вы смотрите на горный ландшафт. Вам не требуется осознанно решать, красив ли он. Вы это просто знаете. То же касается нравственных и моральных суждений. Они выносятся в результате мгновенной интуитивной оценки. Ученые из Психолингвистического института имени Макса Планка в Нидерландах обнаружили{427}, что оценивающая эмоция даже в отношении таких сложных проблем, как эвтаназия, складывается в течение 200-250 миллисекунд после того, как человек прочитает то или иное мнение об этой проблеме. Вам не приходится думать об отвращении, стыде, смущении, о том, стоит ли вам покраснеть или нет. Все это возникает и происходит как бы «само собой».

В самом деле, если бы нам приходилось принимать самые элементарные бытовые решения на основе обдуманных моральных суждений, то человеческое общение стало бы совершенно невыносимым, так как скорость, с которой выносятся такие суждения, чрезвычайно низка. Томас Джефферсон говорил об этом несколько столетий назад{428}:

Тот, кто нас создал, был бы жалким ремесленником, если бы сделал правила нашего нравственного поведения предметом науки, ибо на одного ученого приходится тысяча далеких от науки людей. Что в таком случае было бы с ними? Человек создан для жизни в обществе. Его нравственность, следовательно, предназначена для того, чтобы помочь человеку в ней преуспеть. Человеку даровано чувство добра и зла именно в применении к общественной жизни. Это чувство в такой же мере естественно, как естественны слух, зрение, осязание; это чувство и есть истинное основание нравственности.

Таким образом, не только разум отличает нас от других животных, но и усложненная природа наших эмоций, особенно социально и морально значимых.

Нравственные ценности

Некоторые ученые считают, что мы обладаем общим для всех даром эмпатии (сопереживания), который различными способами и побуждает нас сотрудничать с другими людьми. Однако накопленные к настоящему времени данные позволяют предположить, что люди рождаются с более структурированными и специализированными моральными принципами, с целой гаммой нравственных чувств, каждое из которых активируется в той или иной ситуации.

Джонатан Хайдт, Джесси Грэм и Крэйг Джозеф уподобили эти принципы вкусовым сосочкам на языке. Как язык человека располагает отдельными рецепторами для восприятия сладкого, соленого, горького и кислого вкусов, так и моральные модули имеют различные рецепторы для восприятия тех или иных типичных ситуаций. Как национальные кухни различных культур складывались в том числе и на предпочтении тех или иных вкусов, так же в различных культурах сложились различные представления о добродетелях и пороках, основанные на различии в нравственных ценностях{429}.

Ученые спорят о точной структуре этих модулей. Хайдт, Грэм и Брайан Носек определили пять ключевых нравственных отношений: прежде всего, это отношение «справедливость / взаимная полезность», включающее в себя проблему равного и неравного обращения. Затем отношение «причинение боли / забота», в которую входят такие понятия, как эмпатия и сострадание к чужой боли. Есть также отношение «авторитет / уважение». Человеческие общества выстраивают различные иерархии и реагируют нравственным неприятием на те случаи, когда к вещам, имеющим общепринятый авторитет (включая и само это общество), относятся без должного уважения{430}.

Существует отношение «чистота / отвращение». Модуль отвращения, вероятно, изначально должен был вызывать чувство отторжения от вредной или небезопасной пищи, но впоследствии в него был включен и нравственный компонент – теперь он удерживал нас от грязи и ядов не только материального, но и идейного порядка. Студентов Пенсильванского университета как-то спросили, что бы они почувствовали, если бы их попросили надеть свитер Адольфа Гитлера{431}. Студенты сказали, что это было бы отвратительно, словно моральные качества Гитлера – это вирус, которым можно заразиться.

И, наконец, последним и самым сложным является отношение «группа / лояльность». Люди всегда разделяются на группы. Они интуитивно хранят верность членам своей группы независимо от того, насколько произвольны критерии принадлежности к ней, и чувствуют отвращение к тем, кто нарушает кодекс верности. Люди отличают членов своей группы от чужаков всего за 170 миллисекунд{432}. Как только это различие проведено, запускаются различные паттерны активности. Так, например, у представителей белой и монголоидной расы, когда они видят, как представителю их этнической группы причиняют боль, возбуждается передняя поясная извилина в коре головного мозга{433}. Однако если страдания переносит человек, не относящийся к их группе, активация поясной извилины оказывается не такой сильной.

Моральная мотивация

С точки зрения интуитивистов, подсознательная сфера души – это ристалище импульсов, воюющих за господство. Интуиция может быть глубоко эгоистичной. Интуиция может быть глубоко социальной и нравственной. Социальные побуждения могут конкурировать с асоциальными. Очень часто социальные импульсы вступают друг с другом в конфликт. Сострадание и жалость могут проявиться за счет доблести, твердости и силы. Добродетель мужества и героизма может вступить в конфликт с добродетелью смирения и покорности. Добродетель сотрудничества может противоречить добродетели здорового соперничества. Наши добродетели и достоинства необязательно дополняют друг друга, необязательно укладываются в некую логическую схему. Мы можем рассматривать и оценивать любую ситуацию со множества разных точек зрения, и не всегда эти точки зрения совместимы одна с другой.

Это означает, что проблема жизни до сих пор не решена удовлетворительно. В дни расцвета Просвещения философы пытались втиснуть мораль и нравственность в рамки логических правил, которые, в свою очередь, вытекали бы одно из другого с математической точностью. Но это невозможно, учитывая невероятную сложность человеческого бытия. Наш мозг приспособлен к жизни в падшем мире, а не в мире гармоничном и совершенном. Любой индивид располагает множеством нравственных «я», которые пробуждаются в ответ на то или иное обстоятельство. Мы морально многообразны.

Тем не менее у нас есть мощный стимул, заставляющий нас быть настолько нравственными, насколько это возможно (или оправдывать себя, когда наша нравственность оказывается под вопросом). Но обладание этим универсальным нравственным чувством не означает, что люди всегда или хотя бы часто ведут себя хорошо и достойно. Это чувство проявляется в большей степени тогда, когда мы восхищаемся своими поступками, чем когда их совершаем; оно относится скорее к нашим нравственным критериям, чем к нашей способности жить в соответствии с ними. Тем не менее нам свойственно сильнейшее желание быть и считаться высоконравственными людьми.

Нравственное развитие

Рационалисты призывают нас философствовать, чтобы стать нравственными людьми. Интуитивисты советуют нам взаимодействовать и сотрудничать друг с другом. Трудно или даже невозможно стать нравственным человеком в одиночку, но в течение столетий наши предки разработали практические способы, помогающие развивать нравственную интуицию и внушать нравственные привычки.

Например, в здоровых обществах повседневная жизнь организована разработанными до мелочей правилами этикета: женщина должна первой выйти из лифта; вилку следует держать в левой руке, а нож в правой. Эти правила вежливости и хороших манер могут казаться тривиальными, но именно они побуждают нас постоянно контролировать самые незначительные наши действия и поступки. Привычные действия заново настраивают и активируют соответствующие нейронные сети головного мозга.

Очень важно также разговорное общение. Даже болтая с приятелями о пустяках, мы одобрительно отзываемся о людях, живущих в согласии с нравственными принципами, и порицаем живущих безнравственно. Мы сплетничаем друг о друге, но даже в сплетнях устанавливаем множество мелких правил того, какое поведение должно приветствоваться, а какого следует избегать. Мы рассказываем друг другу поучительные истории о людях, нарушающих правила, принятые в нашей группе, как для того, чтобы укрепить наши связи друг с другом, так и для того, чтобы напомнить самим себе о моральных стандартах, укрепляющих наши узы.

И, наконец, имеются психологические привычки, насаждаемые общественными институциями. Проживая жизнь, мы постоянно переходим из одних институций в другие: сначала мы проходим через семью и школу, потом получаем в соответствующих учреждениях образование, приобретаем профессию или обучаемся ремеслу. Каждая такая институция живет по своим правилам и обязывает оказавшихся в ее стенах учеников следовать этим правилам. Эти внешние рамки со временем глубоко врастают в нашу плоть и кровь. Журналистская этика воспитывает в репортерах привычку дистанцироваться от людей, о которых они пишут. Ученые имеют определенные моральные обязательства перед научным сообществом. В процессе усвоения правил институций, в которых мы пребываем, мы становимся теми, кто мы есть.

Институции – это пространства идей, которые существовали задолго до нашего рождения и будут существовать после нашей смерти. Человеческая натура может оставаться неизменной тысячелетиями, но учреждения улучшаются и развиваются, потому что они суть хранилища мудрости, завоеванной потом и кровью многих поколений. Род человеческий прогрессирует, потому что прогрессируют его институции.

Член институции испытывает глубокое почтение к тем, кто жил до него и выстроил правила, которые теперь ему выпало хранить и передавать дальше. Политолог Хью Хеклоу пишет{434}:

Храня и передавая накопленную мудрость, члены общественных институции видят себя в долгу перед будущими поколениями, а не кредиторами, которым что-то должны будущие поколения.

Связь учителя с ремеслом преподавания, связь спортсмена со спортом, связь фермера с его землей – не тот выбор, от которого легко отказаться, когда душевные утраты перевешивают душевные приобретения. В жизни каждого человека бывают долгие периоды, в течение которых он больше отдает общественным институциям, чем получает от них. Институции ценны тем, что в конце концов неизбежно сливаются воедино с самым сокровенным в нас.

В 2005 году Райн Сэндберг[123] был введен в Зал славы бейсбола. Его речь являет собой пример того, что и как надо говорить, если ты всей душой предан своей общественной институции{435}:

Выходя на поле, я каждый раз испытывал благоговейное чувство. И это было уважение. Меня учили: никогда, никогда не проявляй неуважения к соперникам, к товарищам по команде, уважай свой клуб и его менеджеров, форму своего клуба. Играй на пределе сил, делай все, на что ты способен.

Сэндберг обратился и к тем, кто был увековечен в Зале славы до него:

Эти парни здесь вокруг нас проложили путь сюда не для того, чтобы все мы, остальные, зазнались и забыли, как послать раннера на третью базу. Это было бы неуважением к ним, к вам и к бейсболу, в который все мы играли, мужая вместе с игрой… Если кто-то и достоин награды, так это люди, научившие меня играть, – они тоже делали то, что должны были делать, и теперь я плачу им свой долг.

Ответственность

Интуитивисты считают, что нравственное действие зарождается глубоко в подсознании, но этот их взгляд не имеет ничего общего с детерминизмом, то есть с верой в предопределенность. В запутанном хаосе подсознательных сил интуитивисты оставляют место разуму и рефлексии, а также личной ответственности.

Верно, конечно, и то, что эта новая версия личной ответственности отличается от старой рационалистической концепции морали, с ее жесткой опорой на логику и волю. С точки зрения интуитивистов личную ответственность можно проиллюстрировать двумя метафорами. Первая метафора: нравственность – это мускулатура. Мы рождаемся с раз и навсегда заданным набором мышц, которые можем развить, если будем регулярно ходить в спортзал. Точно так же мы рождаемся с нравственными мышцами, которые мы можем развивать, упорными упражнениями вырабатывая хорошие привычки.

Вторая метафора: нравственность – это фотоаппарат. Джошуа Грин из Гарвардского университета говорит: у фотоаппарата есть набор автоматических настроек («портрет», «движение», «пейзаж»), благодаря которым происходит автоматическая регулировка выдержки и наведение на резкость при съемке каждого из этих сюжетов. Действуют эти механизмы быстро и качественно. Но большой гибкостью они не отличаются. Поэтому иногда полезно отключить автоматические настройки и снимать в ручном режиме, самостоятельно выставляя выдержку и наводя объектив на резкость. Ручная настройка занимает время, но зато позволяет делать вещи, которые невозможно сделать автоматически. Подобно фотоаппарату, продолжает Грин, мозг располагает набором автоматических нравственных «настроек», но в решающие моменты они могут отключаться, и тогда начинает действовать более медленный процесс осознанных оценок{436}.

Другими словами, несмотря на то, что автоматические реакции играют важную роль в принятии нравственных решений, мы все равно имеем возможность осознанного выбора. Мы можем поместить себя в ситуацию, которая укрепит нашу нравственность. Военнослужащий или постоянный прихожанин церкви, скорее всего, относится к миру не совсем так, как завсегдатай ночных клубов или член уличной банды.

Мы можем практиковаться в мелких услугах, чтобы подготовить себя к способности приносить и великие жертвы.

Мы сами можем выбрать нарратив – способ нашего рассказа самим себе о нашей жизни, ее интерпретацию. Все мы рождены в той или иной культуре, стране, языковой среде, которые мы не выбираем. Мы рождаемся с определенными химическими веществами в мозге и с определенными генетическими предрасположенностями. Иногда мы попадаем в обстановку, которая вызывает у нас омерзение. Но, оказываясь в обстоятельствах, которыми мы не всегда можем управлять, мы всегда в той или иной степени можем контролировать повесть нашей жизни. И нарратив, который мы выбираем, способен организовать действительность вокруг нас.

Мы способны рассказывать истории, которые отрицают принадлежность того или иного человека к роду человеческому, а можем, наоборот, подчеркнуть эту его принадлежность. Рене Линденберг, маленькая еврейская девочка, жила в Польше во время Второй мировой войны. Однажды группа крестьян схватила ее и собиралась бросить в колодец. Но одна женщина, услышав, что они собираются сделать, прибежала и крикнула: «Что же вы делаете, она ведь не собака, в конце концов!»{437} Люди тут же отпустили девочку. Польская крестьянка спасла Рене Линденберг жизнь. Крестьянка не приводила моральных аргументов «за» и «против» убийства еврея или человека вообще. Она просто заставила односельчан взглянуть на девочку другими глазами.

Мы, однако, можем выбрать и такую интерпретацию нашей жизни, которая позволит нам снять с себя вину и возложить ее на заговоры или козни других. Или такую, которая, напротив, поможет нашему духовному росту даже в нечеловеческих условиях. «Я благодарна судьбе за испытания, выпавшие на мою долю, – сказала Виктору Франклу[124] в нацистском концлагере молодая умирающая женщина. – В мирной жизни я была испорченной и избалованной, я никогда не задумывалась всерьез о духовном совершенствовании». Она показала на ветку дерева, которую видела со своих нар: «Это дерево словно говорит мне: смотри, я здесь, я здесь, я – жизнь, вечная жизнь». Это рассказ о том, как телесное поражение оборачивается духовной победой. Другие люди в подобных обстоятельствах выбирали другие интерпретации.

Как говорит Джонатан Хайдт, подсознательные эмоции превосходят силой осознанное мышление, но абсолютными полномочиями они не располагают. Разум в одиночку не способен исполнить танец морали, но он может задать тон, умело и тонко направив деятельность подсознания. Иногда шутят, что мы не обладаем свободой воли, но зато обладаем полной свободой сказать «нет». Мы не можем произвольно порождать нравственные реакции, но мы можем не подчиниться одним влечениям и подавить другие. Интуитивисты начинают с оптимистической веры в то, что врожденные склонности человека направлены к добру. Этот взгляд уравновешивается другим взглядом, более пессимистическим: моральные устремления противоречат одно другому и вдобавок соперничают с гораздо более эгоистическими влечениями.

Но этот интуитивистский взгляд дополняется концепцией о том, что нравственное чувство подчиняется сознательному контролю и поддается разумному улучшению. Философ Джин Бетке Эльштайн вспоминает{438}, что когда она была маленькой девочкой, то вместе с одноклассниками пела в воскресной школе короткий незамысловатый гимн:

Иисус любит маленьких детей,

Всех детей в мире,

Будь они желтые, черные или белые,

Все они милы Богу.

Иисус любит всех детишек в мире.

Эта песня намного проще, чем философия, которой Джин занимается теперь в Чикагском университете, но это был урок гуманности, посеявший в юных душах семена любви.

Искупление

Семья Эрики не была воплощением совершенства. Мать преследовали мучительные страсти. Родственники постоянно донимали Эрику. Но они сумели внушить ей, что семья, страна и работа – это святое. Эти абстрактные идеи постепенно стали усвоенными чувствами.

Но Эрика выросла и попала в совершенно иной мир. Некоторые ее старые убеждения задремали, ничем себя более не проявляя. Иногда это было хорошо, иногда – плохо. День ото дня Эрика понемногу менялась. Обычно это были едва заметные внешние изменения – что-то новое в стиле одежды, иное произношение того или иного слова. Но происходили в ней изменения и более глубокие.

Если бы вы в то время спросили Эрику, как она относится к усвоенным в детстве ценностям, она бы ответила, что по-прежнему придерживается их. Но на самом деле ее вера в их бесспорную непогрешимость несколько померкла. Склонный к стратегическому планированию и расчету образ мышления ослабил чувства, которые родственники старались привить ей в детстве.

К тому моменту, когда она оказалась наедине с мистером Воображалой в номере роскошного отеля, она, сама того не сознавая, была уже совершенно другим человеком. Момент морального падения наступил не тогда, когда она решила переспать с этим мужчиной. Она даже не считала это решением. Это была кульминация происходивших исподволь подсознательных сдвигов. Осознанно Эрика никогда не отрекалась от своих старых привычных ценностей. Она стала бы яростно спорить, если бы вы сказали, что она в значительной степени уже отказалась от них. Но тем не менее эти старые принципы бытия проиграли в подсознательной борьбе за превосходство. Эрика стала более поверхностной, потеряла связь с глубинными, могучими силами своей собственной натуры.

Прошло несколько недель. Вспоминая о происшедшем в Нью-Йорке, Эрика убедилась, что действительно можно стать чужой самой себе и что надо все время искать точку опоры, с которой удастся взглянуть на себя со стороны.

И в конце концов она рассказала себе свою подлинную историю. Это была история блужданий и искупления, история женщины, которая, сама того не заметив, сбилась с верного пути и которой надо было остановиться, оглядеться и вновь найти точку опоры, новое нравственное основание – прочное и благородное. Ей надо изменить жизнь, найти какую-то церковь, какой-то круг единомышленников и свое дело в нем, но самое главное, ей надо восстановить и укрепить свой брак, вспомнить обязательства, которые она когда-то дала.

Она всегда казалась себе напористой девчонкой, похожей на мальчишек из романов Горацио Элджера[125]. Но время, когда ей приходилось изо всех сил утверждаться в жизни, миновало безвозвратно. Теперь пора латать пробоины, ставить новые паруса и направлять корабль к лучшим берегам.

Нарратив искупления помог Эрике трезво взглянуть на себя. Оно помогло ей вновь обрести цельность – объединить внутренние идеалы с автоматическими, инстинктивными действиями. Это помогло ей достичь зрелости. Зрелый человек, насколько это возможно, понимает, сколь разные устремления и импульсы уживаются у него в душе. Зрелый человек похож на речного лоцмана, который, проходя через пороги, спокойно говорит: «Да, в этих местах мне уже приводилось бывать».

Скоро Эрика обнаружила, что по-прежнему любит Гарольда, и даже не могла понять, как она еще недавно могла так плохо о нем думать. Он никогда не станет сотрясающим землю титаном вроде мистера Воображалы. Зато Гарольд был скромен, добр и любознателен. Любознательность и страсть к исследованию привели его к самому важном исследованию на свете – к поискам смысла жизни. От таких людей нельзя уходить, за них надо держаться. В любом случае он принадлежит ей, он – ее муж. За много лет совместной жизни они слились воедино, и пусть их отношения не были все время пылкими, волнующими и страстными, эти отношения стали сутью их жизни, ответом на все превратности судьбы, и ей надо сосредоточиться на них, а не пытаться бежать в мифическую страну мистеров Воображал.

Глава 19. Лидер

Они впервые встретились с этим человеком перед началом его президентской гонки. В тот момент он еще боролся за выдвижение кандидатом от собственной партии и в течение нескольких недель звонил Эрике, уговаривая ее примкнуть к его команде. Его штаб лихорадочно разыскивал по всей стране женщин, представителей меньшинств и людей, имеющих опыт работы в бизнесе, а Эрика удовлетворяла всем этим требованиям сразу. Грейс звонил настойчиво, льстил, упрашивал и требовал, уповая на то, что капля камень точит, но тратил на каждый разговор не больше сорока пяти секунд:

– Как дела, сестренка? Ты уже приняла решение?

Вот так Эрика, захватив с собой Гарольда, оказалась в классной комнате какой-то средней школы, через стену от битком набитого народом спортивного зала. Сейчас они познакомятся с Грейсом, послушают его выступление перед избирателями, а потом поговорят в машине по пути на следующее мероприятие.

Около тридцати человек робко жались по углам класса, не притрагиваясь к печенью и банкам с колой. Послышались уверенные шаги, и Грейс буквально ворвался в класс, купаясь в лучах собственного обаяния. Эрика настолько привыкла видеть этого человека по телевизору, что и сейчас у нее возникло обманчивое чувство, что она видит его на экране, а не во плоти.

Ричард Грейс был живым воплощением воображаемого национального идеала – высок, строен, одет в ослепительно белую рубашку. Брюки тщательно отутюжены, волосы уложены в идеальную прическу. Лицом похож на Грегори Пека. С ним была его ослепительно красивая дочь, известная своими амурными похождениями, следствием полного родительского небрежения в раннем детстве и в юности. За ними следовали похожие на гадких утят помощники. У помощников были те же интересы, что и у самого Грейса, те же тайные амбиции, но, в отличие от него, у них у всех были отвислые животики, редкие волосы и они не блистали осанкой. Им отводилась роль нашептывающих на ухо советников, а Грейс был политическим Адонисом. Вследствие небольших генетических различий со своим боссом они проводили всю жизнь у компьютерных мониторов, а он вершил дела.

Грейс окинул помещение взглядом и мгновенно понял, что для предвыборной встречи избран кабинет биологии: на стене висели анатомические пособия с изображением мужской и женской репродуктивной системы. Он не принимал какого-то обдуманного решения, но шестым чувством мгновенно понял, что не стоит фотографироваться на фоне гениталий, и быстро переместился к противоположной стене.

В течение последних шести месяцев он ни минуты не принадлежал себе и ни разу не оставался наедине с собой. Последние шесть лет он становился центром внимания в любом помещении, куда ему доводилось войти. Он полностью отрешился от нормальной действительности и жил только интересами избирательной кампании, питаясь мимолетными контактами, как обычные люди питаются едой и укрепляют свои силы сном.

Грейс, перемещаясь по классу, являл собой воплощение энергии и бодрости. Не прерываясь, он стремительно облагодетельствовал широкой ослепительной улыбкой четверку ветеранов Второй мировой войны, двух трепетавших от благоговения школьников-медалистов, шестерых местных спонсоров и мирового судью графства. Когда-то он играл в американский футбол, был нападающим и твердо знал, как работать ногами. Короткий диалог, смех, объятие и никаких остановок. В день он набирал до тысячи таких контактов.

Люди обращались к нему с самыми неожиданными и удивительными вещами: «Я люблю вас. – Я тоже вас люблю», «Задайте ему перца!», «Я бы доверила вам жизнь единственного сына!», «Не уделите мне пять минут?», «Вы поможете мне с работой?». Ему рассказывали об ужасающих медицинских трагедиях. Ему постоянно стремились всучить какие-нибудь подарки – книги, произведения искусства, письма. Некоторые просто брали его за руку и таяли от умиления.

Каждый контакт длился не более 15 секунд, и, коротко общаясь с очередным человеком, Грейс острым, как бритва, взглядом улавливал мимику собеседника, выражение глаз, оценивал произведенный эффект. Все выказывали симпатию, все были тронуты. Он хлопал людей по плечам и спинам, обнимал за талию. Он излучал дружелюбие, изливал его на всех и каждого, лучился сочувствием и никогда не проявлял нетерпения, свойственного знаменитостям. В классе засверкали фотовспышки. Грейс обнимал людей за плечи, позируя перед фотографами. За долгие годы он досконально изучил конструкции всех фотоаппаратов мира, и если у фотографа случалась заминка, Грейс терпеливо давал ему советы – на какую кнопку нажать и сколько времени ее удерживать. При этом он, словно чревовещатель, говорил все это, не стирая с лица обворожительную улыбку. Он умел привлекать внимание и преображать его в энергию.

Наконец, он подошел к Эрике и Гарольду. Он обнял Эрику, заговорщически улыбнулся Гарольду улыбкой, предназначенной для супругов нужных людей, а затем принял их обоих в орбиту своего величия. Со всеми остальными он был переполнен энтузиазмом и невероятно громогласен, но теперь заговорил сдержанным, тихим и доверительным тоном.

– Мы поговорим позже, – шепнул он на ухо Эрике. – Я так рад, что вы пришли, так рад.

Он одарил Эрику серьезным понимающим взглядом, положил руку на плечо Гарольду и заглянул ему в глаза так, словно они были соучастниками заговора. Потом он отошел от них.

В спортзале раздался приветственный рев, и Эрика с Гарольдом поспешили туда, чтобы посмотреть шоу. Тысяча человек, собравшихся в зале, с улыбками взирали на своего кумира. Они что-то кричали, размахивали руками, подпрыгивали, чтобы лучше видеть, и снимали его на свои мобильные телефоны. Грейс сбросил пиджак, греясь в океане горячих приветствий.

Заготовленная, до мелочей отработанная речь имела простую структуру: 12 минут – на часть «вы», 12 минут – на часть «я». Первую половину речи кандидат посвятил здравому смыслу аудитории, ее непреходящим ценностям, благодарил за чудо, которое они явили, собравшись здесь ради их общего великого дела. Он приехал сюда не для того, чтобы их поучать или в чем-то убеждать. Он приехал, чтобы озвучить их чувства, выразить словами их надежды, опасения и желания, показать, что он такой же, как они, что он – несмотря на свое высокое положение – мог бы быть их другом или членом семьи.

Итак, в течение 12 минут он рассказывал аудитории о ее жизни. Он повторял эти вещи сотни раз, но не забывал делать многозначительные паузы, делая вид, что его захлестывают сильные чувства. Он давал им шанс рукоплескать их же собственным идеям. «Речь идет о вас и о том, что вы делаете для страны».

Грейс, как и многие мастера политического жанра, пытался найти компромисс между тем, что его потенциальные избиратели хотели услышать, и тем, что им нужно было услышать, по его мнению. Здесь собрались нормальные люди, редко испытывавшие интерес к политике, и он старался уважать их взгляды и пристрастия. В то же время себя он считал настоящим политическим фанатиком, который хотел, окружив себя толпой экспертов, погрузиться в решение реальных и насущных проблем. Грейс старался разделить эти вещи, разделить для себя. Однажды он поклялся себе, что будет просто угождать публике, говоря грубую полуправду, которая срывает больше всего аплодисментов. Он был раскрученным рыночным брендом и должен завоевать миллионы голосов. Но при этом он старался не растерять и свои истинные взгляды, хотя бы ради того, чтобы сохранить самоуважение. А пропитанный лестью популизм грозил выжечь его душу до основания.

Во второй половине речи Грейс заговорил о себе. Он постарался показать аудитории, что он и только он является тем человеком, который нужен стране на данном историческом этапе. Он рассказал о своих родителях. Отец был водителем грузовика, мать – библиотекаршей. Он рассказал, что его отец был профсоюзным активистом. Грейс, подобно большинству кандидатов, дал понять публике, что его характер, на который повлияли военная служба и смерть любимой сестры, сложился задолго до того, как он начал помышлять о политической деятельности. Он перечислял факты своей биографии, не греша против истины, но он повторял их столько раз, что перестал ощущать, насколько реальны все эти события и в самом ли деле они с ним происходили. Детство, юность, ранняя зрелость превратились в часть сценария кампаний, которым он теперь полностью посвятил свою жизнь.

Определение имиджа кандидата – стержень любой избирательной кампании, и Грейс твердо придерживался образа, который один из его консультантов коротко сформулировал как «повзрослевший Том Сойер». Грейс рассказывал о маленьком городке на Среднем Западе, где он рос и воспитывался, о невинных детских шалостях, об уроках жизни, о том, как он впервые столкнулся с вопиющей социальной несправедливостью. Всем своим грубоватым и искренним поведением он демонстрировал аудитории свою простоту, искренность и здравый смысл.

Речь заканчивалась призывом: «Вы и я – мы вместе». Он упомянул об одной встрече с мудрой старой женщиной, рассказы которой утвердили его в мысли о правильности его политической платформы. Он говорил о небе в алмазах и о райских садах, ожидающих их в конце долгой дороги, о земле обетованной, где конфликты уступят место миру и радости. Никто в зале не верил, что политическая кампания на самом деле приведет к воплощению этих утопий, но сейчас они – своим внутренним взором – видели светлое будущее наяву и чувствовали себя свободными и счастливыми. Они любили Грейса за это подаренное им ощущение. Последние слова речи кандидата потонули в восторженном реве аудитории и оглушительных аплодисментах.

Приватная предвыборная речь

Пришел один из помощников и проводил Эрику и Гарольда к микроавтобусу. Эрику посадили в средний ряд, Гарольда на заднее сиденье. Появился Грейс. Он был спокоен и собран, словно пришел со скучного заседания правления компании, на котором обсуждали квартальные итоги. Он коротко переговорил с помощниками, дал трехминутное телефонное интервью какой-то радиостанции и обратил свой проницательный взгляд на Эрику, сидевшую рядом с ним.

– Во-первых, хочу сделать вам предложение, – заговорил он. – В моей команде есть отличные политические тактики и отличные стратеги, но у меня нет человека, который бы заставил всех их слаженно работать. Я надеюсь, что это сделаете вы. Вы будете руководителем моего избирательного штаба, а потом станете руководителем аппарата Белого дома – после того, как я выиграю выборы.

Эрика не сидела бы сейчас в машине Грейса, если бы собиралась отклонить его предложение. И она сказала «да».

– Это просто фантастика, – обрадовался Грейс. – Теперь, когда вы приняли предложение, я хочу рассказать вам обоим о мире, в котором вы очень скоро окажетесь. В особенности это касается вас, Гарольд, потому что я прочел одну из ваших книг и думаю, что этот мир покажется вам очень и очень странным и чуждым.

Первое, о чем я хочу вас предупредить, – это о том, что, начиная заниматься этим делом, вы теряете право жаловаться. Мы сами выбрали это занятие со всеми его удовольствиями и вознаграждениями. Но, между нами, мало найдется сфер деятельности, где требования и задачи были бы такими тяжелыми. Вы получите награду только в случае победы. Чтобы победить, вы должны стать машинами. Вы будете заниматься вещами, о которых не помышляли никогда в жизни. Вам придется отбросить осторожность и стыд, вам придется все время просить денег и одолжений. Вам придется безостановочно говорить. Вы входите в помещение и начинаете говорить, вы выходите на подиум и начинаете говорить, вы встречаетесь с нашими сторонниками и начинаете говорить. Я называю это «помешательством на почве говорливости» – это беспрерывное говорение может и в самом деле свести с ума.

О чем вы будете говорить? Здесь все время приходится говорить о себе. Каждая моя речь посвящена мне самому. Каждая встреча, которую я провожу, посвящена мне. Каждая статья, которую мне суют под нос, – обо мне. Как только начнут писать о вас, все это коснется и вас тоже.

В то же время занятие наше сугубо коллективное. Вы ничего не сможете сделать в одиночку, а это значит, что время от времени вам придется отказываться от собственных идей, какими бы блистательными они вам ни казались, и говорить и делать то, что в наибольшей степени полезно для партии и команды. Вам придется стать братьями по оружию с людьми, которые вам не нравятся и никогда не понравятся, если вы дадите себе труд взглянуть на них трезво.

Вы не имеете права отрываться от партии и от людей, которым вы служите. Вам не следует торопиться, говоря о своей правоте, или слишком часто выказывать повышенный интерес. Вам придется поддерживать меры, которые на самом деле вам отвратительны, и возражать против вещей, которые вы лично считаете полезными. Вам надо будет притворяться, что, как только я выиграю, я смогу решить все проблемы и все контролировать. Вам придется делать вид, что предвыборные мифы – это чистая правда. Вам придется говорить, что наши соперники – это исчадия ада, что в случае их победы Америке придет конец. Всякое нарушение этого правила расценивается как угроза партийной солидарности, и это действительно так.

Вы попадете в кокон. Однажды я читал изумительную статью о жизни клещей. Клещ реагирует на стимулы только трех типов. Он распознает кожу, распознает температуру и распознает волосы. Эти три вещи составляют весь мир клеща. Когда вы войдете в наш бизнес, ваш мир съежится и одновременно начнет выводить вас из себя, доводить до безумия. Вас будут просить уделять самое пристальное внимание срочным новостям, которые на самом деле абсолютно неважны и не имеют никаких последствий, новостям, о которых вы забудете на следующий день.

Вам придется внимательно читать блоги 20-летних юнцов с их веб-камерами. Эти юнцы специально подобраны, чтобы освещать предвыборную кампанию. Эти ребята никогда в жизни не видели выборов и не представляют себе, что это такое на самом деле. Эти парни начисто лишены чувства истории, а кругозор у них как у хорька. В их присутствии вы не смеете высказывать нетривиальные мысли, все должно быть заранее приготовлено и отрепетировано. Не испытывайте новые идеи на публике.

Все эти вещи грозят уничтожить вашу способность оставаться честными хотя бы наедине с собой. Вы утратите способность отчетливо видеть мир и происходящие в нем события, под угрозой окажется цельность вашей личности. Тем не менее мы должны пережить весь этот театр абсурда, ибо он чреват самыми серьезными последствиями.

Когда вы окажетесь вместе со мной в Белом доме, объем ваших обязанностей удвоится, ибо в Белом доме любое решение является чрезвычайно важным. Оказавшись в Белом доме, мы перестанем безудержно заигрывать со страной. Мы получим возможность вести ее и воспитывать. Оказавшись в Белом доме, вы не захотите потерять ни секунды.

Когда мы окажемся там, мы не станем размениваться на мелочи, нас ждет успех на всех фронтах. Я отказываюсь быть робким президентом. Я стану великим президентом. У меня есть для этого нужные дарования. Я понимаю в политике больше, чем все американские политики вместе взятые. Я превосхожу их политическим мужеством. Мой девиз: «Это моя игра. Отдайте мне мяч».

На людей со стороны, на людей, не попавших в орбиту харизмы Грейса, эта речь могла бы произвести двойственное впечатление. Но Эрика и Гарольд находились в поле притяжения его ауры. В тот момент им казалось, что это самая яркая речь из всех, какие им приходилось до сих пор слышать. Речь дышала уверенностью в своих силах, удивительной житейской мудростью и преданностью делу. Они находились рядом с политиком всего несколько минут, но были целиком и полностью покорены его обаянием, и эта любовь – по крайней мере у Эрики – продлится целых восемь лет.

Политическая психология

Гарольд никогда прежде не следил за предвыборными кампаниями, понятия не имел ни об организации опросов, ни о внутрипартийной стратегии. Прошло несколько дней. Эрика с головой погрузилась в организационную работу, но Гарольд продолжал барахтаться на поверхности, ничем особенным не занимаясь. Но он наблюдал и думал. С самого начала его поразили принципиальные разногласия между советниками Грейса. Некоторые из них считали, что главный принцип предвыборной кампании – пообещать избирателям как можно больше благ. Посулите избирателям политику, которая улучшит их жизнь, и за эту надежду вы получите их голоса. Хорошая политика по сходной цене.

Другие советники считали, что основная идея избирательной кампании – вызвать у избирателей бурные эмоции, выковать стихийные узы, связывающие команду кандидата и избирателей; внушить им надежду своим видением будущего; послать им сигнал: «Я – такой же, как вы. Я буду реагировать на события так же, как на них отреагировали бы вы сами, окажись вы на моем месте. Я буду таким, какими были бы вы сами». Цель политики – не защита чьих-то интересов. Цель политики – подогрев нужных эмоций.

Гарольд, учитывая его образование, воспитание и жизненный опыт, примкнул ко второй группе. Грейс в это время бился на праймериз[126] с твердым, как кремень, губернатором из Новой Англии – Томасом Галвингом. В политике они придерживались приблизительно одинаковых взглядов, поэтому борьба между ними свелась к битве социальных символов. Грейс был сыном водителя грузовика, но вел свою кампанию в лирическом, поэтическом стиле, склоняя на свою сторону представителей образованного класса, склонных к идеализму. На праймериз он раз за разом отвоевывал у Галвинга 20-25% голосов избирателей с университетским образованием. На первых десяти праймериз Грейс, кажется, старался проводить митинг не далее чем в 50 ярдах от кабинета проректора местного университета. Грейс не просто предлагал программы. Он как бы делился жизненным опытом. Он предлагал надежду вместо страха, единство вместо раздоров, рассудительность вместо опрометчивости. Месседж был ясен: «Жизнь прекрасна, наши возможности безграничны. Нам надо лишь сбросить путы прошлого и вступить в золотой век завтрашнего дня».

Семья Галвинга жила в Штатах уже триста лет, но он по-прежнему был воинственным и боевитым, словно первопоселенец. Он позиционировал себя как бойца, готового горой встать за интересы избирателей. По ходу кампании он превозносил такие штуки, как верность роду, и призывал людей «держаться вместе, сражаться вместе и защищать друг друга до последнего вздоха».

Галвинг без устали фотографировался. Он фотографировался в барах и в фабричных цехах. На фотографиях он лихо опрокидывал стопку виски, щеголял во фланелевой рубахе, сидел рядом с каким-нибудь фермером в простецком пикапе. Месседж тут был такой: «Парни, мир вокруг насквозь прогнил. Пора нормальным ребятам взяться за работу. И вам точно нужен кто-то, для кого твердость и верность главнее, чем независимость и идеалы».

Методы пропаганды обоих кандидатов не отличались особой тонкостью, но тактика в общем и целом себя оправдывала. На праймериз Галвинг неизменно с огромным перевесом получал голоса рабочего класса. Грейс побеждал в богатых пригородах и в университетских городках. В национальном масштабе Грейс завоевал оба побережья. Галвинг захватил фермерские и бывшие промышленные районы Юга и Среднего Запада, особенно те, где веками жили потомки шотландцев и ирландцев. В Коннектикуте Грейс побеждал в городах, заселенных англичанами в XVII веке. Галвинг победил в городах, заселенных иммигрантами два столетия спустя. Этим линиям разграничения были уже сотни лет, но они продолжали играть роль в голосовании. Методы ведения кампаний, казалось, вообще не имели значения. С неумолимостью рока все решала демография. В штатах с преобладанием рабочего класса побеждал Галвинг. В штатах, где преобладал образованный класс, побеждал Грейс.

Гарольд был чрезвычайно заинтригован этими глубинными культурными течениями. Он сделал вывод, что политические партии, подобно многим другим общественным институтам, подразделяются на различные субкультуры. Между культурами не было особой вражды; они были способны мирно сосуществовать после того, как объявлялось имя победителя. Тем не менее люди, принадлежащие к различным социальным классам, граница между которыми определялась главным образом уровнем образования, располагали различными ментальными картами окружающей действительности. В каждой из этих групп было выработано общее для ее членов представление о том, что такое хороший лидер и как устроен мир, в котором они живут. Люди в разных группах придерживались весьма различных взглядов на справедливость и честность, на свободу, безопасность и перспективы – даже не осознавая этих различий.

Избиратели составляют для себя чрезвычайно сложные ментальные карты, не слишком понятные даже для них самих. Люди улавливают миллионы более или менее незаметных сигналов, которые посылает им тот или иной кандидат, – его жесты, лексику, мимику, политические предпочтения и подробности биографии. На этих эмоционально окрашенных сигналах избиратели формируют свои пристрастия и симпатии.

То, что Гарольд увидел во время этой избирательной кампании, никоим образом не укладывалось в рационалистическую модель политики, в модель, согласно которой избиратели тщательно сравнивают и взвешивают политические программы кандидатов и затем решают, какая политика в наибольшей степени отвечает их интересам. На самом деле на выборах первостепенную роль играет модель социального отождествления. Избиратели предпочитают партию, в которой состоят люди, вызывающие у них любовь и восхищение.

Политологи Дональд Грин, Брэдли Палмквист и Эрик Шиклер пишут в своей книге «Сердца и умы партий», что большинство людей либо наследуют свои политические пристрастия от родителей, либо усваивают свои симпатии и антипатии в молодости. Некоторые люди меняют свои политические предпочтения{439}, достигнув среднего возраста, но даже такие важные исторические события, как, например, мировые войны или Уотергейтский скандал, не приводят к массовой смене политической ориентации.

Более того, продолжают ученые, когда люди, наконец, выбирают свои партийные предпочтения, они делают это не путем сравнения партийных платформ, после которого решают, какая партия больше отвечает национальным интересам. Опираясь на огромный фактический материал, авторы утверждают, что выбор партии, скорее, похож на выбор религиозной веры или социального клуба. В сознании людей живут стереотипы{440} о республиканцах и демократах, и люди тяготеют к партии, стереотипы о которой в наибольшей степени похожи на них самих.

Сделав выбор, люди подсознательно «подстраивают» свою жизненную философию и восприятие реальности таким образом, чтобы они больше соответствовали взглядам членов выбранной партии. Пол Горен из университета штата Миннесота в течение долгого времени наблюдал за поведением одних и тех же избирателей. Согласно классической модели, надо было ожидать, что люди, ратующие за равные возможности, становятся демократами, а люди, выступающие за ограничение полномочий правительства, – республиканцами. На самом деле мы видим, что люди сначала становятся демократами, а потом начинают выступать за равные возможности, или сначала становятся республиканцами, а потом начинают выступать за ограничение полномочий. Партийность формирует ценности, а не наоборот.

Мало того, партийность формирует и отношение избирателя к действительности{441}. В 1960 году Энгус Кэмпбелл и его коллеги опубликовали ставшую классической статью «Американский избиратель», в которой утверждали, что приверженность к определенной партии работает как фильтр восприятия фактов. Сторонники той или иной партии просто отфильтровывают и отбрасывают факты, не согласующиеся с партийными взглядами, и преувеличивают значение фактов, подкрепляющих эти взгляды{442}. Некоторые политологи оспаривают выводы Кэмпбелла, однако другие все чаще и чаще вспоминают его заключение: мировосприятие явно зависит от партийной ориентации.

Например, принстонский политолог Ларри Бартельс приводит данные исследований{443}, проведенных после окончания президентских сроков Рейгана и Клинтона. В 1988 году избирателей спрашивали, что было с инфляцией во время президентства республиканца Рональда Рейгана? Правильный ответ: инфляция снизилась с 13,5 до 4,1% в год. Но этот факт признали лишь 8% демократов. Более 50% сторонников демократической партии искренне считали, что при правлении Рейгана инфляция возросла. У убежденных республиканцев восприятие президентства Рейгана было более радужным, соответственно, они имели более верное представление о положении дел в экономике: 47% опрошенных республиканцев ответили, что инфляция уменьшилась.

Потом, в конце второго срока президентства демократа Билла Клинтона, избирателям задавали такой же вопрос: как они оценивают деятельность правительства в течение последних восьми лет? На этот раз ошибались и высказывали негативные мнения республиканцы. Демократы были более позитивны. Из этого Бартельс делает вывод о том, что верность той или иной партии оказывает решающее влияние на то, как люди видят окружающий мир. Тем самым они пытаются подтвердить и преувеличить разницу между республиканцами и демократами.

Некоторые полагают, что такое нарушение восприятия можно преодолеть образованием, но эта точка зрения также не выдерживает критики. Согласно исследованию Чарльза Тейбера и Милтона Лоджа из университета штата Нью-Йорк в Стоуни-Бруке{444}, хотя образованные люди в целом обычно более адекватно оценивают предвыборную ситуацию, чем малообразованные, все же в большинстве случаев ошибаются и они. Более того, они с бóльшим трудом признают свои ошибки, так как гораздо более уверены в правильности своих суждений.

Общее впечатление от работы в предвыборном штабе сводилось к тому, что выбор кандидата есть выбор эстетический – выбирают того, который «захватывает». Некоторые факторы, влияющие на решение избирателей, кажутся импульсивными и случайными. Как уже говорилось выше, Алекс Тодоров и его коллеги из Принстонского университета предъявляли испытуемым черно-белые фотографии соперничающих кандидатов (испытуемые не знали ни одного из них). Затем респондентов спрашивали, кто из двух кандидатов выглядит более компетентным.

Кандидаты, которые казались участникам опроса более компетентными, в 72% случаев выигрывали выборы в сенат, а в 67% случаев – выборы в палату представителей{445}. Иными словами, респонденты с большой точностью предсказывали победителей, даже если им давали всего секунду на то, чтобы рассмотреть лицо кандидата.

Этот результат был повторен и в международном масштабе. В исследовании «Облик победителя» Чэппел Лоусон, Габриэль Ленц и их коллеги предлагали респондентам в США и Индии взглянуть на портреты кандидатов в президенты Мексики и Бразилии. Несмотря на культурные и этнические различия, и американцы, и индийцы были единодушны в выборе более подходящего, на их взгляд, кандидата. И американцы, и индийцы верно предсказали, кто будет победителем в Мексике и в Бразилии, причем сделали это с большой точностью.

В исследовании Дэниела Бенджамина из Корнелла и Джесси Шапиро из Чикагского университета было показано, что испытуемые смогли с достаточной точностью предсказать, кто будет победителем на выборах губернатора, просматривая предвыборные дебаты при выключенном звуке{446}. Если включали звук, точность предсказания снижалась. Исследование, проведенное Джоной Бергером в Стэнфордском университете, показывает, что на исход выборов определенное влияние оказывает местонахождение избирательного участка{447}. Если участок находится в школе, то многие избиратели голосуют за повышение налогов в пользу образования и делают это чаще, чем избиратели на других участках. Избиратели, которым предварительно показывали фотографии школ, тоже чаще голосовали за повышение налогов, чем люди, которым такие фотографии не показывали.

Часть этих экспериментов проводилась в лабораторных условиях. В реальных избирательных кампаниях гонка продолжается из месяца в месяц. Образ кандидата в сознании избирателя складывается из небольших фрагментов, накапливающихся в течение минут, часов, дней, недель, месяцев и лет. Внезапное решение приходит в результате накопления мгновенных впечатлений и интуитивных оценок, сплетающихся в чрезвычайно сложную сеть.

Говоря, что решение избирателя является эмоциональным, мы не хотим сказать, что избиратель глуп и иррационален. Подсознательные процессы протекают быстрее и отличаются большей сложностью, чем мыслительные процессы, протекающие в сознании. Подсознательный выбор может быть очень непростым. Следя за политическими баталиями, избиратели прислушиваются как к голосу разума, так и к своей интуиции. Эти два способа познания взаимно влияют друг на друга.

Безмолвный спор

В конце концов Грейс положил Галвинга на обе лопатки. Сторонников Грейса оказалось намного больше, чем сторонников Галвинга. Грейс выиграл выдвижение от партии. Все обиды были прощены, все выпады забыты. Теперь оба крыла партии объединились в борьбе с общим соперником – кандидатом от другой партии. Теперь выбор упростился: или «мы», или «они».

Национальные выборы грандиознее, но, с другой стороны, они прямолинейнее и проще, чем выборы первичные. В баталиях на первичных выборах сражаются кандидаты, знающие друг о друге всю подноготную. Их соперничество напоминает семейную ссору. В межпартийной борьбе соперники друг друга не знают. Соперник – это Чужой, создание, непонятное, словно инопланетянин, прибывший из какой-то другой звездной системы. Поэтому надо предполагать о нем самое худшее – на всякий случай.

В предвыборном штабе Грейса решили считать людей противника дьявольски умными исчадиями ада. Собственную команду люди Грейса считали расколотой из-за внутренних дискуссий (которые, разумеется, свидетельствовали об интеллектуальной мощи и независимости суждений участников), в то время как штаб соперников выступал единым фронтом и атаковал дружно (это, естественно, было признаком того, что все они – неотличимые один от другого безликие клоны). Иными словами, сторонники Грейса умны, но расколоты, а сторонники противника звезд с неба не хватают, но дисциплина у них образцовая.

К осени избирательная кампания превратилась в бесконечную череду перелетов. Грейс проводил в аэропортах по несколько предвыборных митингов в день, стараясь как можно чаще появляться на экранах телевизоров. Все дебаты в штабе сводились к одному: где взять денег на оплату телерепортажей и как расставить массовку перед камерами.

Кандидаты обменивались оскорблениями, разносившимися по эфиру со скоростью лесного пожара. СМИ непрерывно публиковали рейтинги и давали прогнозы (каждый из них был маленькой промежуточной победой для одного из кандидатов) – минута за минутой, час за часом, день за днем, хотя было совершенно неясно, значат ли что-нибудь все эти рейтинги и прогнозы для настоящего избирателя. Штаб Грейса переходил от безудержного оптимизма к глубокому унынию и обратно с непостижимой быстротой. Один сенатор принял участие в одном из митингов и заявил о своей непоколебимой вере в победу Грейса, но на другой день тот же сенатор пошел на попятный и предрек Грейсу неминуемое поражение.

Бесчисленные консультанты оттачивали на Грейсе свое мастерство. Нельзя говорить просто «семьи» – надо говорить «семьи трудящихся». Ни в коем случае не говорите «потратить» – говорите «инвестировать». Это жонглирование словами должно было вызывать нужные ассоциации в умах избирателей.

Основная часть кампании проходила, однако, вдали от кандидата, и заключалась она в работе консультантов, готовивших предвыборные телевизионные ролики. Эти ролики предназначались для избирателей, абсолютно не интересовавшихся политикой и прискорбно невежественных в вопросе о том, какие идеалы отстаивал кандидат.

То и дело всплывали странные и даже нелепые темы, выливавшиеся в ожесточенную перепалку между кандидатами. Например, Грейс и его оппонент целую неделю обвиняли друг друга в том, что все больше детей в стране страдают ожирением, хотя было абсолютно непонятно, какое отношение они оба имеют к проблеме и как они собираются ее решать. Незначительный кризис в Ливане стал поводом для следующего поединка, при этом каждая сторона демонстрировала твердость и решительность, клеймя противника за предательство национальных интересов. Возникали и гротескные скандалы по совершенно ничтожным поводам. Люди из штаба Грейса пришли в ярость, когда кто-то «слил» им из штаба противника служебную записку под заголовком «Как нам их нае…». При этом никому бы в голову не пришло возмутиться по поводу бумажек в собственном штабе, в которых подобная лексика встречалась в отнюдь не меньшем изобилии.

Вообще весь процесс казался невероятно глупым и мелочным. Но Гарольд все же не мог иронически отстраниться от него, потому что во всех этих событиях чувствовался накал неподдельной страсти. Тысячи, а иногда десятки тысяч людей диким ревом выражали свою поддержку Грейсу. Иногда это напоминало какую-то разнузданную языческую вакханалию.

Учитывая все, что он до этого знал о жизни, Гарольд пришел к выводу, что все эти предвыборные банальности на самом деле играют роль триггеров, спусковых крючков. Они действительно запускали цепи ассоциаций в головах людей. Как-то Грейс провел целый час на фабрике по изготовлению флагов, где его фотографировали в самых разных ракурсах. Казалось бы, невозможно придумать ничего глупее{448}, чем вид Грейса, держащего в руках сразу несколько американских флагов самых разнообразных размеров, но каким-то непостижимым образом это зрелище запускало в мозгу избирателей нужные подсознательные ассоциации.

В другой раз, в долине Монументов, Грейса взгромоздили на что-то вроде верстака, и он обратился с него к избирателям, возвышаясь на фоне пейзажей, в которых были сняты все эти вестерны с Джоном Уэйном[127]. Импровизированная шаткая конструкция тоже помогла навеять нужные ассоциации.

Устроители и организаторы кампании иногда и сами не до конца понимали, что они делают. Они жили в вихре хаотических данных. К каким только ухищрениям они ни прибегали, надеясь, что какие-то из этих данных заставят что-то щелкнуть в мозгах избирателей. Они придумывали какую-нибудь фразу, вставляли ее в речь Грейса, а потом наблюдали, кивнут ли люди в знак согласия, слыша эту фразу. Если публика кивала, фразу сохраняли в речи, если нет – вычеркивали.

У электората, казалось, были какие-то скрытые эрогенные зоны. Консультанты, словно неумелые любовники, пытались нащупать их методом проб и ошибок. Два предвыборных штаба могли вести ожесточенную дискуссию о налогах, но на самом деле спор шел о неких глубинных ценностях, которые не назывались вслух, но тем не менее задевали людей за живое. Кандидаты спорили о материальных вещах, простых и вроде бы всем понятных, но на деле разговор шел о духовных ценностях: кто мы и какими мы должны быть?

Однажды во время очередного перелета Гарольд попытался изложить Эрике и Грейсу свою теорию о том, каким образом, например, отношение к энергетике может запустить дискуссию о ценности природы, общества и развития личности. Конкретная проблема должна быть всего лишь триггером, провоцирующим цепь размышлений о духовных и моральных ценностях. Но Грейс был утомлен настолько, что не мог следить за логикой Гарольда. Во время перелетов он попросту отключал мозг, давая ему немного передохнуть. Эрика сидела рядом, стуча по кнопкам своего «Блэкберри». Гарольд умолк, и после паузы Грейс устало произнес:

– Все это было бы страшно интересно, если бы мы сейчас не сидели по уши в дерьме на самой середине дистанции.

Но Гарольд продолжал наблюдать, ведь он по природе своей был наблюдателем. Под бурной поверхностью обвинений и контробвинений соперничавших кандидатов он разглядел течение важнейших дискуссий, в ходе которых многое обсуждалось без слов. Этот невидимый спор о важнейших вещах глубоко трогал душу нации и делил ее на два непримиримых лагеря.

Один из таких подспудных споров касался природы лидерства. Оппонент Грейса похвалялся тем, что доверяет своему природному чутью, принимает решения быстро и сразу начинает их выполнять. Он утверждал (и при этом бессовестно лгал), что не тратит времени на чтение «заумных книг» и газет. Он рисовал себя как человека действия, верного друзьям, сурового к врагам, как человека, принимающего быстрые и сильные решения.

Грейс, с другой стороны, воплощал тип рассуждающего лидера. Он производил впечатление человека, который много читает, тщательно обсуждает возникшие проблемы, вникает в нюансы и различает оттенки. Он производил впечатление осмотрительного, умного, пытливого и спокойного человека. Иногда, давая интервью, он старался создать впечатление, что читает больше, чем это было на самом деле. Итак, в предвыборной гонке соперничали два представления о природе лидерства.

Другой подразумеваемый спор касался нравственных устоев нации. Самый простой способ выяснить, кто будет голосовать за, а кто против Грейса, заключался бы в том, чтобы спросить избирателей, ходят ли они в церковь. Люди, посещающие церковь раз в неделю или чаще, скорее всего, проголосовали бы против Грейса. Люди, которые вообще не ходят в нее, скорее всего, проголосовали бы «за». И это несмотря на то, что сам Грейс был верующим человеком и посещал церковь регулярно.

Тем не менее схватка этих двух людей и их партий поставила избирателей по разные стороны невидимых моральных баррикад. Люди по одну сторону считали, что Бог играет важную роль в человеческих делах. Люди по другую сторону в это не верили. Люди из первого лагеря говорили о необходимости подчинения Божьей воле и о незыблемых, установленных Богом нравственных моральных правилах. Люди из противоположного лагеря не любили говорить о таких вещах.

Шли и другие подспудные дебаты – о географии, образе жизни и подразделении на социальные группы. Люди, жившие в густонаселенных районах страны, были готовы поддержать Грейса. Люди, голосовавшие в регионах с меньшей плотностью населения, поддерживали его оппонента. Тут дело было в том, что у представителей этих двух групп были разные представления о личном пространстве, индивидуальной свободе и коллективной ответственности.

Каждый день специалисты по опросам общественного мнения в штабе Грейса придумывали все новые способы препарировать электорат. Люди, любившие моторные виды спорта – гонки на мотоциклах, катерах или снегоходах, – были против Грейса, а избиратели, предпочитавшие пешие походы, велосипед и серфинг, высказывались в его пользу. Люди, на письменных столах которых всегда царил порядок, не поддерживали Грейса, а любители «рабочего беспорядка» были за него.

Самое интересное, что многие вещи, казалось бы не имевшие ничего общего между собой, оказались тесно связаны. Образ жизни тесно коррелировал с политическим выбором, политический выбор был предопределен теми или иными философскими взглядами, а последние, в свою очередь, определялись отношением к религии и морали, и так далее, и тому подобное. Избирательная кампания не запускала разряды в нейронных цепях избирателей непосредственно, она делала это намеками, через окольные связи этих цепей.

Однажды оппонент Грейса отправился на охоту. Это событие тоже запустило цепь ассоциаций в головах потенциальных избирателей. Охота – это оружие, а значит, это личная свобода, традиционные добрососедские отношения и консервативные общественные ценности, подразумевающие почитание семьи и Бога.

На следующий день Грейс разливал суп в столовой для бездомных. Этот визит ассоциировался с благотворительностью, а значит милосердием, состраданием, стремлением к социальной справедливости, сочувствием тем, кому не повезло. Похоже, человек, который способен на такие чувства, став президентом, будет защищать равенство. Кандидатам надо сделать только первый шаг, все остальное за них сделают сами избиратели, послушно приняв сигнал и безошибочно расшифровав его.

Иногда Гарольд, наблюдая за ходом кампании, приходил к выводу о том, что она имеет очень глубокий смысл. Несмотря на все банальности, несмотря на всю пошлую театральность, избирательная кампания была поистине благородным мероприятием. Правда, иной раз Гарольда чуть тошнило от отвращения.

Командный дух

Гарольда сильно беспокоила вот какая штука: избиратели по большей части придерживались центристских взглядов, то есть были весьма умеренны в своих предпочтениях. Но политические ценности нельзя выражать абстрактно. Они выражаются в контексте кампаний, а кампании придают конкретную форму выражению политических взглядов.

Смысл кампании в том, чтобы обратиться к нейтрально настроенному обществу и поляризовать его. Партии преобразуются в соперничающие команды. Высоколобые советники тоже организуются в команды. Образуются два гигантских пространства идей – идейное пространство демократов и республиканцев. Начинается конкуренция ментальных моделей – которая из них возобладает в стране на следующие четыре года. Решение возможно только одно: или-или. Избирателям, которым не нравится ни одно из господствующих идейных пространств, придется зажать нос и все же сделать выбор. Иначе говоря, президентская кампания берет умеренно и миролюбиво настроенную страну и раскалывает ее на два непримиримых лагеря.

Гарольд неделя за неделей наблюдал, как Грейса постепенно, но неумолимо засасывает идейное пространство его партии. В глубине души Грейс придерживался оригинальных и своеобразных взглядов, но лихорадка заключительной фазы президентской гонки сделала свое дело. Грейса поглотили толпы сторонников, дела партийного аппарата и взаимоотношения со спонсорами. Если бы вам вздумалось судить о Грейсе по тем словам и речам, что он произносил в последние недели перед выборами, вы бы решили, что перед вами вообще не человек, а живое и дышащее олицетворение партийной позиции, родившееся из политической истории и подчинившее себе индивидуальный разум.

Единственное, что осталось в Грейсе прежним, несмотря на все перипетии кампании, – это его душевное равновесие. Он никогда, ни при каких обстоятельствах не терял хладнокровия. Он никогда не паниковал. Из всего своего штаба он был самым спокойным человеком. Своим спокойствием он притягивал к себе всех остальных, и это его качество оставалось неизменным. Гарольд видел его в самые напряженные моменты и каждый раз думал: «Как же он красив».

Грейс сохранял полное хладнокровие и в самый день голосования, воплощая порядок и предсказуемость. Он возбуждал доверие. Именно это, вкупе с благоприятными экономическими новостями в этот день и некоторыми другими историческими случайностями, помогло его кампании и вознесло его на самый верх. Гарольд видел улыбку Грейса в ночь после выборов, но не увидел в нем ликования. В конце концов, он ведь был абсолютно уверен в своей победе. Он знал, что станет президентом, еще с четвертого класса средней школы. Он никогда не сомневался в своей звезде.

Но в ту ночь Гарольда поразила Эрика. Все последние недели кампании она была завалена работой, которая вконец ее измотала. Гарольд нашел ее в одной из комнат отеля, вдали от зала, где готовились к праздничному банкету. Эрика сидела в кресле и сотрясалась от рыданий. Гарольд подошел к жене, сел на подлокотник кресла и ласково положил ладонь на шею Эрики.

А Эрика думала о своем жизненном пути. Она думала о деде-мексиканце, как он с риском для жизни пробирался через американскую границу. Думала о другом деде, который приплыл в Америку на пароходе из Китая. Вспомнила жалкие квартиры, в которых жила когда-то с матерью. Вспомнила дверь, которую было невозможно закрыть: ее столько раз перекрашивали, что она разбухла и перестала входить в дверной проем. Она думала о мечтах и надеждах своей матери, которая так часто ощущала свое ничтожество.

Потом она с гордостью, но в еще большей степени с изумлением подумала о Белом доме, где ей теперь предстоит работать, о том, как удивителен был накал борьбы в ходе кампании, о том, как она любит людей, которые помогли ее боссу войти в кабинет, который когда-то занимал Авраам Линкольн. За плечами Эрики была многовековая история, многие поколения предков – трудяг и скитальцев, но ни у одного из них не было даже малейшего шанса на такую удачу, на тот жребий, который выпал теперь Эрике.

Глава 20. Мягкий подход

В городе Вашингтон, округ Колумбия, есть улица, чуть ли не в каждом доме которой обосновался какой-нибудь «мозговой центр». Экспертно-аналитический центр по внутренней политике, Экспертная группа по международной экономической политике и даже Аналитический центр по проблемам законодательного регулирования. Многие полагают, что эта улица – самое скучное место на Земле.

Помощники и референты высокопоставленных чиновников собираются в кофейнях и решают животрепещущую задачу: как организовать по парламентскому телеканалу «Си-СПЭН» трансляцию запланированного на весну выступления босса под названием «Куда катится НАТО?». Юные помощники помощников в складчину берут такси для поездки на Капитолийский холм, где великодушно соглашаются присутствовать на «круглых столах» друг у друга. Старики – бывшие министры и руководители министерских департаментов – организуют в Вашингтоне регулярные совещания, называемые в обиходе «обедами беззубых». Обычно в таком обеде принимают участие по меньшей мере два некогда влиятельных чиновника. Они ведут высокопарный разговор о важных делах, теперь от них никоим образом не зависящих.

Между тем эти разговоры вызывают у них чувство сублимированной ярости, похожей на гнев, который испытывают американцы – представители верхушки среднего класса. Эти люди зарабатывают очень приличные деньги, но вынуждены тратить 60% своих доходов на обучение своих детей в частных школах. На себя и собственные удовольствия у них не остается ничего, и это вызывает у них острое (но никем не разделяемое) чувство жалости к себе.

В то время как Эрика с головой погрузилась в работу правительства, став заместителем руководителя администрации президента, Гарольд примкнул к когорте вечных участников бесконечных симпозиумов, став старшим сотрудником Центра общественно-политических исследований Роберта Дж. Коулмена.

Роберт Коулмен был инвестиционный банкир ростом четыре фута десять дюймов. Он всюду появлялся со своей пятой женой, в которой, как и во всех предыдущих, было добрых шесть футов (таким образом, можно сказать, что в общей сложности у Коулмена было примерно 30 футов жен). Коулмен считал, что все проблемы Америки были бы давно решены, если бы его чаще приглашали в Белый дом.

Так Гарольд очутился в мире умников от политики. Он обнаружил, что это необщительные и эмоционально замкнутые люди, упорным трудом заслужившие свои красные дипломы и завоевавшие авторитет строгостью своих аналитических суждений. Теперь они слетелись, будто ласточки в Капистрано[128], в место, где все, связанное с сексом, было под строжайшим запретом, а развлечения стояли на последнем месте в списке приоритетов. Несомненно, после посещения четырех конференций у всех участников должна была волшебным образом восстанавливаться девственность.

Гарольд заметил, что его новые коллеги очень милы и невероятно умны, но болезненно ревниво относятся к собственному статусу, что так характерно для верхушки американского среднего класса. Как выпускники юридических факультетов, они презирали выпускников бизнес-школ. Как жители Вашингтона, они презирали ньюйоркцев. Будучи типичными «ботанами» от политики, они презирали людей спортивного сложения. У них у всех дома были беговые дорожки, но как бы упорно они ни тренировались, они тщательно следили за тем, чтобы ненароком не достичь излишней физической красоты, так как в этом случае их перестали бы воспринимать всерьез в бюджетном комитете конгресса.

Рядом с кабинетом Гарольда находился кабинет одного парня, политическая карьера которого не задалась, поскольку он не умел устанавливать нужные связи и заводить друзей. Первую половину жизни он потратил, взбираясь по карьерной лестнице и утверждаясь на все более высоких постах. Он приобрел немало навыков, которые вам очень пригодятся, если вам предстоит карабкаться вверх по шесту, смазанному салом. Он был мастер устанавливать фальшиво близкие отношения. Он легко запоминал имена и умел тонко льстить.

В конце концов его избрали в сенат, где он в совершенстве овладел местным жаргоном и профессиональным умением нести ахинею на глобальные темы внешней и внутренней политики, произносить многочасовые напыщенные речи о технологическом прорыве (или загрязнении окружающей среды, или всеобщем упадке нравственности). Сосед Гарольда умел все это блестяще и потому был назначен председателем сенатского комитета по внешней политике. О нем заговорили как о потенциальном кандидате в президенты.

Но потом космические силы сыграли с ним злую шутку. Достигнув среднего возраста, он вдруг понял, что сенатского звания, как бы величественно оно ни звучало, было недостаточно. Он внезапно обнаружил, что он совсем один. Некоторые сенаторы начинали заводить связи на самом верху уже тогда, когда были еще рядовыми конгрессменами. Исследование, проведенное Кэтрин Фауст и Джоном Скворцом, показало, что дружеские связи в сенате США по своей структуре очень похожи на процесс облизывания у коров. Но у нашего бедняги таких связей не было. Всю свою жизнь он выстраивал вертикальные связи, стараясь сблизиться с людьми, стоявшими на более высоких ступенях социальной лестницы, но пренебрегал горизонтальными связями – дружбой с людьми, которые только и могли стать его настоящими союзниками. Заурядность его частной жизни все больше бросалась в глаза на фоне его публичных успехов.

Катастрофа не заставила себя ждать. Вероятно, самцы горилл не просыпаются среди ночи от жалости к себе, от грызущего чувства «никто-меня-не-понимает», но сосед Гарольда решил по собственному разумению найти способ исцелить свою боль. Но он столько лет подавлял в себе все искренние чувства, что его умение заводить друзей не превосходило способности шестилетнего ребенка. Когда он пытался сблизиться с каким-нибудь человеком, он был нелеп, словно сенбернар, пытающийся освоить французский поцелуй. Он вел себя глупо, сентиментально и страшно назойливо. Доходило до того, что его молодая соседка на званом обеде вдруг чувствовала, что сенатор касается языком ее уха. Решив на замаячившем впереди склоне лет, что у него тоже есть душа, он тут же выставил ее на всеобщее обозрение и обнаружил, что тем самым взял себе билет на поезд самоуничижения.

Последовали скандальные разоблачения. Девочки по вызову стали рассказывать в таблоидах о таких интересных эпизодах из жизни сенатора, что это стало поводом специального заседания сенатского комитета по этике. Сосед Гарольда стал мишенью телевизионных комиков. Он подал прошение об отставке, и оно было принято. Так несостоявшийся кандидат в президенты оказался в «мозговом центре», где на пару с Гарольдом занимался всякими пустяками.

Жесткий подход

Гарольд, кроме того, заметил, что широко распространенные научные идеи с большим трудом проникают в мир ответственных политиков. Он обнаружил, что как среди правых, так и среди левых политиков господствовали некоторые устоявшиеся предрассудки и предубеждения. Как правые, так и левые политики придерживались индивидуалистического мировоззрения, априори полагая, что общество есть продукт договора между самостоятельными индивидами. И те и другие считали, что цель политики – расширение возможностей индивидуального выбора. Ни те ни другие не обращали внимания на социальные и культурные связи, на местные ассоциации, на невидимые общественные нормы.

Консервативные политики безоговорочно принимали индивидуализм рынка. Они яростно возражали против любых попыток государства вторгнуться в экономическую деятельность индивидуумов. Консерваторы работали над законопроектами, призванными обеспечить максимальную экономическую свободу: низкие налоги, чтобы люди могли сохранить больше своих денег и воспользоваться ими; приватизация социального страхования, чтобы люди могли в большей степени, чем ранее, влиять на размер своей будущей пенсии; программы школьных ваучеров, чтобы люди могли выбирать школы для своих детей.

Либералов больше интересовал индивидуализм в сфере морали{449}. Они яростно возражали против любых попыток государства вмешаться в вопросы семьи и брака, структуры семьи, роли женщины в обществе, а также в дела, касающиеся рождения и смерти. Эти политики ратовали за максимальную социальную свободу. Индивиды должны иметь свободу выбора в вопросе абортов и эвтаназии. Либеральные активисты настаивали на соблюдении прав подозреваемых в преступлениях. Религии, со всеми их рождественскими вертепами и менорами, должны быть полностью отстранены от участия в общественной жизни, чтобы они не посягали на свободу совести индивидов.

Индивидуализм левых и правых породил два успешных политических движения – одно в 1960-е, другое в 1980-е годы. В течение целого поколения – и неважно, республиканцы или демократы в тот момент находились у власти, – ветер эпохи дул в сторону самостоятельности, индивидуализма и личной свободы, а не в сторону общественных интересов и социальных обязательств.

Гарольд обнаружил также, что его новые коллеги в философском плане – поголовно материалисты. Как либералы, так и консерваторы тяготели к экономическим объяснениям любой социальной проблемы и обычно пытались решить ее вливанием денег. Некоторые консерваторы предлагали, чтобы восстановить семью, ввести налоговые зачеты, выплачиваемые за рождение ребенка. Для борьбы с бедностью в городах они предлагали создавать промышленные зоны с льготным налогообложением, для улучшения качества образования продвигали программы школьных ваучеров.

Либералы больше обращали внимание на другую графу фискальных отчетов – на расходные статьи. Они пытались направить больше денег на ремонт школ. Они предлагали инвестировать в стипендии, чтобы как можно больше молодых людей могли окончить колледж. При этом обе стороны были твердо убеждены в том, что существует прямая связь между понятиями «улучшение материального положения» и «решение проблемы». И те и другие полностью пренебрегали всем тем, что касалось характера, культуры и нравственности.

Другими словами, они раскололи наследие Адама Смита точно пополам. Да, Смит написал книгу «Богатство народов», в которой описал экономическую деятельность и «невидимую руку рынка». Но он также сочинил и другую книгу – «Теория нравственных чувств», в которой описал, как сочувствие и стремление к уважению формируют качества индивида. Адам Смит считал, что экономическая деятельность, описанная в «Богатстве народов», зиждется на прочном моральном основании, описанном в «Теории нравственных чувств». Но в последние десятилетия первая книга стала чрезвычайно знаменитой, а вторую, хотя изредка и цитируют, никогда не принимают слишком всерьез. Нынешний дух времени высоко ценит первую книгу, но не знает, что делать со второй.

Гарольд обнаружил также, что самым высоким статусом в Вашингтоне обладают люди, которые изучают темы, связанные с оружием и банками. Люди, пишущие о войне, бюджете и мировых финансах, воспринимаются как титаны, а человека, который пишет о семейной политике, дошкольном воспитании и местном самоуправлении, третируют, словно неуклюжего «ботаника» на студенческой попойке. Попробуйте поймать в коридоре и отвести в сторону сенатора, чтобы поговорить с ним о важности материнского воспитания в деле развития гармоничной личности, – и сенатор выслушает вас с высокомерной снисходительностью, словно вы просите денег на организацию экспериментальной фермы, где будете заниматься трудотерапией подростков, оставшихся без попечения родителей. Потом он отойдет от вас и пойдет разговаривать о действительно важных вещах – новом законе о налогах или оборонном контракте.

При этом политики сами по себе – в высшей степени общественные животные. Они пробились наверх благодаря своей высокой эмоциональной чувствительности, но, занимаясь политикой, они начисто забывают об этой своей способности. Мыслят они сугубо механистически и всерьез воспринимают только те факторы, которые можно оценить количественно, а затем вставить цифры в очередной закон.

Поверхностный взгляд

Гарольд проникся твердой уверенностью в том, что в наше время подобный стиль мышления привел к катастрофической по своим последствиям политической стратегии. Эта политика оказала очень вредное влияние на социальный климат. Политики улучшали условия материального существования и в то же время подрывали основы общественных отношений, причем делали это бездумно и разрушительно.

Некоторые из этих ошибок явились с левого фланга политического спектра. В 1950-1960-е годы реформаторы, наблюдая запущенные, полуразрушенные кварталы многоквартирных жилых домов, из самых лучших побуждений поклялись заменить их новой, качественной застройкой. Да, те старые кварталы были ужасны, и тем не менее там сложилась определенная система взаимопомощи, а жителей связывали неформальные дружеские отношения. Когда старые ветхие постройки были снесены и заменены новым муниципальным жильем, материальные условия жизни людей стали лучше, но зато испортился моральный климат. С точки зрения социального взаимодействия новые кварталы превратились в разобщенные пустыри, совершенно непригодные для человеческого проживания.

Политика социального вспомоществования, выплаты пособий, практиковавшаяся в 1970-е годы, подорвала основы семьи. Правительственные деньги подняли уровень материального благосостояния получателей, но в эпоху ослабления моральных принципов они же побудили многих молодых женщин рожать вне брака, а это окончательно добило институт полной семьи.

Не менее неудачные политические решения пришли справа. В эпоху полной свободы рынка такие гиганты, как сеть супермаркетов «Уолмарт», разорили владельцев маленьких магазинов, а заодно сеть добрососедских отношений в квартале, которую эти магазинчики поддерживали. Глобальные финансовые рынки разорили мелкие банки, а это, в свою очередь, привело к тому, что жители какого-нибудь маленького городка перестали знать своего банкира в лицо – его сменила хищная орда финансовых посредников, живущих где-то за тысячи миль от этого городка.

Что касается международных дел, то после распада Советского Союза в Россию хлынули специалисты по свободному рынку. Они дали местным властям кучу советов по приватизации, но ни одной рекомендации о том, как восстановить общественное доверие, законность и порядок, без которых невозможно никакое процветание. Соединенные Штаты вторглись в Ирак, искренне надеясь, что, устранив диктатора и его политические институты, они смогут легко возродить страну. Но интервенты не учли психологического влияния многолетней тирании на иракскую общественную культуру, не учли ненависть, бурлившую под внешне спокойной поверхностью, и в результате освобождение от диктатуры обернулось массовым кровопролитием на этнической и религиозной почве.

Список неудачных политических решений, составленный Гарольдом, увеличивался каждый день: прекращение финансового регулирования, основанное на предположении, что глобальные игроки не нуждаются в защите от собственной жадности; создание зон свободного предпринимательства, основанное на предположении, что снижение налогового бремени в городах само по себе приведет к местному экономическому процветанию; программы финансовой помощи для студентов, желающих продолжить образование за границей, которые должны были уменьшить процент отсева из колледжей, как будто этот отсев обусловлен чисто экономическими причинами (на самом деле лишь 8% учащихся бросают колледж из-за того, что не имеют финансовых возможностей продолжать образование){450}. Гораздо более важные причины – это эмоциональная несовместимость с жизнью в колледже и слабая школьная подготовка, но механистически мыслящие политики не принимают в расчет эти неосязаемые факторы.

Короче говоря, правительство попыталось укрепить материальную базу развития, но кончилось тем, что было подорвано социальное и эмоциональное развитие, а в конечном счете и сама эта материальная база. Конечно, деятельность правительства была не единственным фактором раздробления общества. Культурная революция размыла старые обычаи и разрушила традиционную структуру семьи. Экономическая революция заменила исторические центры городов супермаркетами и скоплением сетевых магазинов. Информационная революция заменила общественные организации с их еженедельными личными встречами участников социальными онлайн-сетями, где люди ищут партнеров, похожих на самих себя. Но все же правительство сумело безрассудно сыграть дополнительную отрицательную роль во всех этих неблагоприятных изменениях.

Результатом стала растрата социального капитала, которую Роберт Патнем описывает в книге «Боулинг в одиночку» и в других своих произведениях. Связи между людьми стали более рыхлыми. Сети отношений, в которых воспитывались самодисциплина, уважение к окружающим и сочувствие к другим, утратили свою силу. Образованные люди почувствовали ценность свободы, но эти-то люди, как правило, сохранили свой социальный капитал и смогли его использовать в новом, свободно организованном мире, тогда как для остальных новая социальная ситуация стала по-настоящему катастрофической. Начала распадаться структура традиционной семьи (особенно это коснулось семей малообразованной части общества). Выросло число внебрачных детей. Увеличилась преступность. Ослабело доверие к государственным институтам.

Государство было вынуждено вмешаться, чтобы восстановить порядок. Британский философ Филипп Блонд писал, что индивидуалистическая революция не закончилась построением более свободно организованных сообществ: в дальнейшем она привела к появлению атомизированных обществ, в которых неизбежно усиливается роль государства, пытающегося заткнуть бреши, образовавшиеся в результате социальной дезинтеграции. Чем слабее становятся неформальные правила социально приемлемого поведения, тем больше, по необходимости, должна быть формальная власть государства. Британия столкнулась со стремительным ростом преступности, и в результате на улицах британских городов появилось четыре миллиона камер слежения{451}. Дружеские узы взаимопомощи, связывавшие прежде жителей одного квартала, ослабли, и государству приходится увеличивать социальные выплаты, а это еще больше подрывает или извращает уцелевшие сети взаимопомощи. Неустойчивый рынок, не регулируемый ни традициями, ни моральными ограничениями, также требует вмешательства государственных надзорных органов. По этому поводу Блонд пишет{452}:

Посмотрите на общество, которое мы получили: мы стали биполярной нацией, бюрократическим централизованным государством, которое господствует над разобщенными, бессильными и одинокими гражданами.

В отсутствие здоровой социальной ткани политика становится поляризованной. Государство представлено одной партией. Другая партия теперь представляет рынок. Первая партия старается отдать власть и деньги в руки правительства; вторая старается конвертировать власть и деньги в ваучеры и другие рыночные инструменты. И обе партии дружно игнорируют все промежуточные институции гражданской жизни.

В социально истощенных обществах люди начинают искать свою идентичность в политических партиях и фракциях. Другого выхода у них не остается. Политики и политические комментаторы, воспользовавшись этим психологическим вакуумом, превращают партии в объект культового поклонения, требуя от сторонников неукоснительной клановой верности и вознаграждая за нее послушных и покорных.

Как только политика превратилась в сражение одной группы против другой, стал невозможен подлинный политический компромисс. Вся жизнь превратилась в статусную войну «людей моего лагеря» против «людей из другого лагеря». Даже небольшая уступка расценивается как моральная капитуляция. Те, кто пытается строить отношения с представителями «вражеской» партии, подвергаются остракизму. Среди политиков верность партии ценится выше, чем верность государственным институтам – таким как сенат или палата представителей. Политика перестала быть сферой переговоров и компромиссов, она стала полем сражения за почести и клановое превосходство. Из-за этой партийной деформации упало доверие к правительственным и политическим институтам.

В тесно спаянных обществах люди ощущают непрерывную связь, спаивающую различные общественные и государственные институты: семья спаяна с кварталом, квартал связан с городом, город – с региональной ассоциацией, эта последняя – с национальной ассоциацией, а они, в свою очередь, с федеральным правительством. В разорванных обществах рвется и эта цепь, и вместе с ней рвется чувство единства общества. Государство воспринимается как чуждая сила, которая по какому-то праву вмешивается во все. Люди теряют веру в способность государства делать хоть что-то правильно и начинают цинично и презрительно относиться к национальным лидерам.

Вместо приверженности к братским узам и готовности, когда потребуется, приносить общие жертвы на алтарь общества и страны, начинает господствовать циничный лозунг: «Хватай, что можешь, пока это не украли другие». Результатом становится невиданный рост государственного долга и нежелание общества пойти хоть на какую-то жертву – будь то согласие на повышение налогов или на урезание расходов для повышения финансовой ответственности. Ни одна сторона не верит в искренность другой, не верит, что она будет выполнять свои обещания. Ни одна партия не верит, что другие партии разделят с ней общие тяготы. Без социального доверия политика превращается в грубое толкание локтями.

Мягкий подход

Гарольд был уверен в том, что когнитивная революция опровергнет индивидуалистическую политическую философию и основанные на ней методы практической политики. Когнитивная революция продемонстрировала, что человеческая личность складывается в процессе межличностных отношений. Здоровье общества определяется здоровыми отношениями, а не тем, насколько оно способно обеспечить индивидуальную свободу.

Следовательно, конечной целью политики не должна быть свобода. В центре внимания политики должен находиться характер общества. Политические, религиозные и социальные институты влияют на подсознательный выбор поведения, определяющего архитектуру общества. Эти институты могут создавать условия, которые либо стимулируют созидательное поведение, либо препятствуют ему. Если эра рационализма поставила в центр политической мысли индивида, стремящегося к максимальной общественной пользе, думал Гарольд, то новая эра должна поставить в центр политической мысли врачевание социальных связей. Эра рационализма заботилась об экономике, новая эра должна думать об обществе.

Социоцентрические интеллектуальные течения, надеялся Гарольд, снова поставят в центр политической жизни обсуждение характеров и добродетелей. Можно закачивать миллионы долларов в бедные регионы, но без воспитания культуры самоограничения совершить там благоприятные социальные сдвиги не удастся. Можно повышать или снижать налоги, но без воспитания общественного доверия новые компании не будут создаваться, а люди не будут вкладывать в них деньги. Можно ввести всеобщие выборы, но без ответственных граждан демократия не расцветет. Криминолог Джеймс К. Уилсон, посвятивший всю жизнь изучению публичной политики, тоже пришел к этой основополагающей истине{453}:

В сущности, практически во всех областях общественной деятельности мы стремимся побудить людей действовать добродетельно, будь они школьники, соискатели государственных должностей, потенциальные нарушители закона или государственные чиновники.

Гарольд повесил на стену своего кабинета изречение Бенджамина Дизраэли[129]:

Духовная природа человека сильнее кодексов и конституций. Не удержится у власти то правительство, которое не признает эту истину основанием своей деятельности, и не будет состоятельным ни одно законодательство, которое не руководствуется этой основополагающей истиной{454}.

Таким образом, все сводится к характеру, а это означает, что все сводится к отношениям, ибо отношения – это нива, на которой произрастают характеры. Причина, по которой политика так трудна, заключается в том, что отношения между людьми – это самая важная, но и самая трудная для понимания вещь.

Коротко говоря, Гарольд попал в мир государственной политики, где люди привыкли мыслить в конкретных механистических понятиях. Гарольду казалось, что он сумеет сделать нечто полезное, если добавит к ним немного эмоционального и социального содержания.

Социализм

Раздумывая над тем, как приложить свои основополагающие воззрения к политической философии и как применить их в практической политике, Гарольд очень сокрушался, что термин «социализм» был уже использован до него. Мыслители XIX и XX веков, называвшие себя социалистами, на самом деле ими не были, они были «государственниками», так как ставили государство выше общества (социума).

Но истинный социализм должен ставить во главу угла именно общество. Гарольд думал о том, как когнитивная революция поможет выковать новый, более ориентированный на общественные интересы стиль политической деятельности. Можно будет подумать и об экономическом обобществлении. Чувствуют ли люди, принадлежащие к разным классам общества, что они участвуют в одном огромном общем деле, или пропасть, разделяющая классы, слишком широка? Если последнее, то, значит, надо сосредоточиться на создании новой общественной культуры.

Но насколько отчетливо выражены и подкреплены практикой основные общественные ценности? Насколько широко они представлены в общественных и государственных институтах? Успешно ли ассимилируются в стране иммигранты? В политической сфере, думалось Гарольду, консерваторы будут особо подчеркивать, что изменение культуры и характера – это задача, почти непосильная для государства. Либералы будут возражать им, говоря, что из одних только прагматических соображений стоит попробовать взяться за подобные изменения. Но и те и другие будут говорить на языке всеобщего братства и вдохновляться чувством, что все мы вместе.

Гарольд и сам не знал, кем он должен считать самого себя – либералом или консерватором. В жизни он руководствовался принципом, заимствованным у Дэниэла Патрика Мойнихена[130]:

Главная консервативная истина заключается в том, что культура, а не политика определяет успех общества. Главная же либеральная истина заключается в том, что политика может изменить культуру и спасти ее от самой себя.

Гарольд знал, что его работа в Вашингтоне заключалась в том, чтобы убедить здешнюю политическую элиту в том, что характер и культура в самом деле формируют поведение и что правительство может, пусть и в ограниченной мере, направлять культуру и характер. Государственная власть похожа на огонь – греет, когда в очаге, и сжигает, если станет пожаром. По мнению Гарольда, государство не должно регулировать частную жизнь людей. Это ослабляет ответственность и умаляет достоинство граждан. Однако государство может влиять на условия, в которых люди проживают свою жизнь. Государство могло бы в определенной мере создавать условия, благоприятные для братских отношений. Оно может стимулировать дух гражданственности.

Отчасти это может быть сделано всего лишь элементарным исполнением государством своей главной обязанности – созданием условий для порядка и безопасности. Эти условия – защита от внешних угроз, регулирование экономической деятельности путем наказания зарвавшихся хищников, защита прав собственности, наказание преступников, обеспечение торжества закона, базового уровня социального страхования и общественного порядка.

Отчасти это можно сделать за счет сокращения программ, разрушающих культуру и ослабляющих характер. Например, в основе почти любого общественного устройства лежит идея о вознаграждении за усилия. Но государство очень часто поощряет и вознаграждает тех, кто пальцем о палец не ударил. Иногда государство делает это из благих побуждений (такими были старые социальные программы, уничтожавшие всякий стимул к труду), иногда – руководствуясь корыстными интересами (лоббирование ассигнований, налоговые льготы и субсидии, благодаря которым компании получают внерыночные прибыли). В любом случае подобные программы ослабляют социальную ответственность и подрывают доверие к власти. Отделяя вознаграждение от труда, государство разрушает моральный климат общества. Такие программы демонстрируют людям, что система несправедлива, а общество развращено.

Тем не менее Гарольд был уверен, что при правильном подходе правительство способно играть и более конструктивную роль. Как далекая централизованная власть порождает сервильность, так децентрализованная власть и общинное самоуправление порождают сознательных, активных, сотрудничающих между собой и с властью граждан. Инфраструктурные проекты, которые создают публичные зоны в городских центрах, укрепляют отношения и стимулируют развитие. Независимые школы сближают родителей. Университеты, ведущие активную работу вне кампусов, могут стать центрами гражданской и предпринимательской активности. Программы национальной службы (в армии и других государственных учреждениях) могут перекинуть мосты через пропасть, разделяющую разные классы общества. Спонсируемые из федеральных средств, но управляемые местными властями общественно-предпринимательские фонды стимулируют гражданскую активность и общественные программы. Простая и справедливая налоговая политика вселяет в людей творческую энергию, повышает деловую активность, воодушевляет и побуждает к творческим инновациям, к упразднению старого и отжившего.

Аристотель писал, что законодатели воспитывают граждан. Хотят они того или нет, законодатели поощряют одни жизненные привычки и отучают от других. Искусство управления государством – это неизбежно и искусство управления душами.

Мысленные эксперименты

Гарольд начал писать в политические журналы статьи о своей теории и о том, что она могла бы дать реальному миру. Все эти статьи проводили одну и ту же мысль: разрушение подсознательных социальных связей лежит в корне многих общественных проблем. Что же может сделать правительство, чтобы ликвидировать и залатать эти прорехи в социальной ткани?

Начал Гарольд издалека, постаравшись в первых статьях не касаться сентиментального мира чувств и отношений. Первая статья была посвящена глобальному терроризму. Многие комментаторы не раз утверждали, что терроризм является следствием нищеты и отсутствия возможностей экономической самореализации. Что, иными словами, у этой проблемы материальные причины. Однако тщательные исследования показали, что 75% террористов, действующих против западного мира, происходят из благополучных и даже состоятельных семей, а 63% террористов, как это ни удивительно, имеют образование на уровне колледжа{455}. По-видимому, проблема является не материальной, а социальной.

По мнению Оливье Роя{456}, террорист оторван от своей страны, народа и культуры. Часто он как бы застрял на ничейной земле между древностью и современностью. Он изобретает убедительные легенды о некоей древней святости, чтобы придать смысл своему существованию. Он с головой окунается в дикий средневековый джихад, так как это дает ему хоть какую-то опору в жизни. Обычно до вступления в террористические группы будущие террористы не занимаются никакой политической деятельностью, но активно ищут некий величественный идеал, который придал бы их жизни форму, цель и смысл. И фатальный выбор начинающего террориста можно предотвратить только в том случае, если удастся внушить ему какую-то другую, равноценную цель, которая оправдает его существование.

Размышляя о военной стратегии, Гарольд писал о глубокой тяге мужчины к оружию и насилию. Гарольд писал о том, как американские армейские офицеры в Ираке и Афганистане в конце концов поняли, что невозможно победить противника на поле боя, просто убивая как можно больше боевиков. Единственный путь к победе, как выяснилось, последовательная стратегия борьбы с повстанцами (counterinsurgency strategy, COIN), которая начинается с завоевания доверия у местного населения. Американские солдаты и морские пехотинцы обнаружили, что недостаточно было просто защитить от нападения террористов деревню; ее приходится охранять и дальше, пока жители в самом деле не почувствуют себя в полной безопасности. Американцам пришлось строить школы, больницы, суды, копать оросительные каналы. Им пришлось воссоздавать городские советы и вновь передавать местную власть в руки старейшин. Только спустя долгое время местные общины становились достаточно сильными и достаточно готовыми к сотрудничеству, чтобы помогать американцам в разведке и поиске наилучших позиций для отражения врага. Гарольд особо подчеркнул, что самый бесчеловечный вид политического искусства – искусство войны – требует применения самых человечных социальных навыков: умения слушать, понимать и вызывать доверие. Победа в войнах такого рода достигается не через нагромождение трупов, а через достижение единства и солидарности.

В следующей статье Гарольд писал о политике борьбы с эпидемией СПИДа{457}. Мир бросил на эту борьбу все свои научно-технические силы, и в результате были созданы лекарства, позволяющие облегчить участь жертв этой «чумы XX века». Но эффективность этих усилий во многих странах мира оставалась низкой, пока люди продолжали вести тот образ жизни, который привел их к заболеванию.

Гарольд писал, что научно-технические достижения сами по себе неспособны изменить поведение людей. Просвещение необходимо, но его недостаточно. Наблюдения показывают, что население стран, в наибольшей степени пораженных ВИЧ, прекрасно отдает себе отчет в опасности, но тем не менее в массе своей продолжает вести себя так же, как и раньше.

Снабжать этих людей презервативами необходимо, но этого тоже недостаточно. Большинство жителей стран с высоким риском заражения ВИЧ имеют доступ к презервативам, но это еще не значит, что они ими пользуются (и это подтверждают данные о росте и стабильно высоком уровне заболеваемости). Главные разносчики болезни во многих африканских странах – это шахтеры и дальнобойщики, люди, как правило, не самые бедные.

Создание новых лечебных учреждений – тоже мера необходимая, но и она недостаточна. Гарольд описал больницу в Намибии, в которой лежали 858 женщин{458}. В течение года они смогли уговорить лишь пятерых своих сексуальных партнеров прийти в госпиталь на обследование. Несмотря на то, что отказ от обследования мог означать смертный приговор, мужчины не соглашались приходить в больницу, так как культурные традиции этой местности запрещают мужчине обращаться к врачу.

Гарольд посетил одну намибийскую деревню, где все взрослое население вымерло от СПИДа. Дети ухаживали за своими родителями до самой могилы. Но, вопреки инстинкту самосохранения и элементарным требованиям выживания, дети, подрастая, начинали вести такой же образ жизни, какой вели их погибшие от СПИДа родители.

Подобное поведение, писал Гарольд, не укладывается ни в какую логику соблюдения собственных интересов, как их понимают в развитых странах. Значит, и программы, которые действительно помогли бы изменить поведение населения, должны быть основаны не на логике и не на инстинкте самосохранения. И действительно, лучше всего работали те программы, которые были нацелены на радикальное изменение образа жизни. Эти программы не просто пропагандировали защищенный секс: была сделана попытка воспитания целомудрия, которое уже само заставило бы людей противостоять искушениям. Обычно эти программы проводились под руководством религиозных лидеров. Эти люди говорили с населением на языке добра и зла, порока и добродетели. Они говорили на языке долга и обязанностей. Они говорили о спасении, напоминали пастве о библейских истинах, и безопасный секс стал лишь следствием изменения взглядов на жизнь.

Наука и техника таким языком не владеют. Таким языком говорят уважаемые старики, соседи, люди, знающие друг друга по именам. Гарольд подчеркивал, что Запад бросил все свои научно-технические знания на борьбу со СПИДом, но он не обладал достаточными моральными и культурными знаниями, теми знаниями, которые могут изменить жизнь, мировоззрение и нравственность, а значит и подсознательные основы поведения.

Затем Гарольд снова вернулся к домашним проблемам. Он описывал, как культура пригородов укрепила связи между людьми в современной Америке. Он писал о том, что в 1990-е годы строительные компании принялись застраивать предместья крупных городов. Если в те дни покупателей домов спрашивали об их предпочтениях, то они отвечали, что хотели бы иметь на участке площадку для игры в гольф – признак высокого социального статуса. Если тот же вопрос задавали людям десять лет спустя, то они отвечали, что в поселке должен быть общественный культурный центр, кафе, пешеходные дорожки и оздоровительный клуб. Итак, в девяностые годы была допущена ошибка. Тогда люди переселялись в загородные дома, чтобы урвать свой кусочек американской мечты, которая представлялась им в виде большого дома. В тот момент они не думали о социальных связях, для создания которых необходим более тесный контакт с соседями. Рынок отчасти отреагировал и на этот запрос – так появились в пригородах имитации городских общественных центров, где можно было погулять и перекусить в кафе{459}.

Социальная мобильность

Но главной темой исследований Гарольда стала социальная мобильность. Основной предпосылкой его рассуждений было убеждение в том, что за последние несколько десятилетий ученые уделяли слишком большое внимание глобализации, которую они понимали как свободное перемещение по миру товаров и идей. Но, по мнению Гарольда, глобализация – не главный двигатель перемен. Согласно данным Бюро трудовой статистики Соединенных Штатов{460}, зарубежный аутсорсинг (привлечение квалифицированной рабочей силы из-за границы) стал причиной лишь 1,9% всех увольнений в США в первое десятилетие XXI века, несмотря на весь шум и разговоры вокруг этой проблемы. Панкадж Гхемават из Гарвардской бизнес-школы подсчитал{461}, что 90% долгосрочных вложений во всем мире инвесторы осуществляют в родных странах.

Реальным же двигателем перемен, по мнению Гарольда, стало увеличение когнитивной нагрузки. В течение нескольких последних десятилетий технологическая и социальная революция предъявили непомерные требования к способности человека к познанию. Мы вынуждены усваивать и обрабатывать громадные потоки информации. Мало того, мы теперь вынуждены ориентироваться в непомерно усложнившихся социальных условиях. Это происходит и в бизнесе, причем как в местном, так и в глобализованном секторе, и так неизбежно будет происходить, если вы покончили с некогда существовавшей свободой торговли.

Адепты глобализации особо подчеркивают тот факт, что в наше время информация распространяется по миру со скоростью 15 000 миль в секунду. Но из-за ограниченности человеческой способности к когнитивной обработке поступающей информации самой важной частью пути, который проходит информация, становится ничтожное расстояние между глазом или ухом человека и соответствующими участками головного мозга. Сквозь какую призму пропускает эту информацию человеческий ум? Обладает ли данный конкретный человек способностью понять эту информацию? Сумеет ли он ее использовать? Какие эмоции порождает у него эта информация, какие мысли вызывает? Существуют ли культурные предпосылки, искажающие или, наоборот, улучшающие понимание информации?

Изменение когнитивной нагрузки повлекло множество разнообразных следствий. Во-первых, изменилась социальная роль женщины, которая теперь на равных конкурирует с мужчиной в сфере интеллектуальной деятельности. Изменение когнитивной нагрузки изменило природу брака, так как и мужчины и женщины ищут партнеров, способных соответствовать их интеллектуальному уровню или дополнять его. Это приводит к возникновению особых предпочтений при выборе партнеров. Высокообразованные люди вступают в брак друг с другом, менее образованные тоже заключают браки внутри своего круга. Это еще больше усугубляет неравенство, приводит к тому, что внутри одной страны складываются два народа: один – обладающий подсознательными навыками ориентирования в море информации и второй – не получивший возможности овладеть такими навыками.

В течение последних десятилетий преимущества хорошего образования становятся все более очевидными. В 1970-е годы едва ли имело смысл идти в колледж, если вы хотели получать большие деньги: разница в доходах между выпускниками колледжей и остальными была очень невелика. Но начиная с 1980-х годов преимущества образования начали становиться все более заметными, и эта тенденция продолжается и сейчас. Сегодня деньги следуют за новаторскими идеями. Семья американца, имеющего университетский диплом, зарабатывает в среднем 93 000 долларов в год{462}. Семья американца, окончившего колледж, зарабатывает 75 000 долларов. Выпускник средней школы может рассчитывать на 42 000 долларов в год, а средний доход семьи того, кто бросил среднюю школу, составляет 28 000 долларов.

Более того, существует также и феномен суперзвезд, даже на вершине социальной пирамиды. Люди, обладающие уникальными умственными способностями, обычно зарабатывают невероятно большие деньги. Люди с приличным образованием, ничем не выделяющиеся на фоне равных себе, становятся лишь обычным товаром на рынке труда. Их зарплаты либо растут очень медленно, либо вообще не растут.

Умственные способности обычно передаются по наследству, и мы, таким образом, получаем потомственную меритократию. Сегодня уже не имеет значения (а еще в пятидесятые годы XX века имело – и огромное), что вы прямой потомок пилигримов с «Мэйфлауэра»[131]. Но, тем не менее, по-прежнему важно, в какой семье вы родились, причем чем дальше, тем более весомым становится этот фактор. Ребенок из семьи с доходом выше 90 000 долларов в год имеет 50% шансов окончить колледж в возрасте до 24 лет{463}. Вероятность обучения в колледже для ребенка из семьи с доходом 70 000 – всего 25%. Колледж оканчивает лишь один из десяти детей, родившихся в семьях с доходом 45 000 долларов, и лишь один из 17 детей, родившихся в семьях с доходом 30 000 долларов и ниже.

Элитарные университеты становятся бастионами привилегированных классов. Энтони Карнивэйл и Стивен Роуз провели исследования в 146 лучших американских вузах и обнаружили{464}, что лишь 3% их студентов происходят из семей, чьи доходы расположены в нижней четверти шкалы доходов. 74% студентов происходили из семей, чьи доходы располагались в верхней четверти шкалы.

Здоровое общество – это мобильное общество, в котором каждый нацелен на благополучную жизнь, в котором у каждого имеется стимул для труда, в котором люди возвышаются и опускаются вниз в соответствии со своими заслугами и достоинствами. Но общества когнитивной эпохи порождают свои собственные формы неравенства, основы которого заложены глубоко в мозгах граждан, и это неравенство, хотя оно и намного менее грубое, чем классовое неравенство при феодализме, остается не менее вопиющим и несправедливым.

Гарольд указал на то, что многие страны пытались бороться с этой проблемой, потратив на ее решение массу денег. Соединенные Штаты потратили около триллиона долларов в попытке ликвидировать пропасть в успеваемости, которая разделяет белых и черных школьников. С 1960 по 2000 год расходы на одного ученика возросли на 240%{465}. Ведущие университеты предлагают большую помощь бедным студентам, а самые богатые университеты – такие как Гарвард – не требуют вообще никакой платы от студентов, происходящих из семей с доходами ниже 60 000 долларов в год.

США прилагают большие усилия в борьбе с бедностью, назначая безвозмездное пособие в размере 15 000 долларов в год каждому бедняку. Мать с двумя детьми получает ежегодно 45 000 долларов, если социальная программа предусматривает прямые выплаты{466}.

Но деньги не могут решить проблему неравенства, потому что главная ее причина – не в деньгах. Проблема заключается в развитии детей – в развитии как их сознания, так и подсознания. Гарольду достаточно было лишь припомнить и сравнить условия, в которых воспитывался он, и те, в каких воспитывалась Эрика. Некоторые дети просто купаются в благоприятной атмосфере, способствующей накоплению социального человеческого капитала – они растут в окружении книг, споров, чтения, ответов на вопросы, задушевных разговоров о том, чем они хотят заняться в будущем.

Напротив, множество других детей с рождения окунаются в порочную, уродующую атмосферу. Если вы прочитаете часть какого-нибудь рассказа детям в детском саду, расположенном в благополучном квартале, половина детей угадает, чем кончится рассказ{467}. В детском саду, расположенном в бедном квартале, только 10% детей способны отгадать, чем кончится начатая история. Способность конструировать ментальные шаблоны и использовать их, чтобы предсказать ход событий, очень важна для успеха в дальнейшей жизни.

В 1964 году, когда только занималась заря когнитивной эпохи, богатые и бедные семьи мало отличались между собой по демографическим показателям, а это означало, что дети из семей, находившихся на разных ступенях экономической лестницы, обладали приблизительно одинаковыми перспективами и одинаковыми способностями. Но чем больше требований предъявляло общество к умственным способностям индивида, тем глубже и шире становилась пропасть между богатыми и бедными. Более образованные дети стали расти в совершенно иной атмосфере, в ином ландшафте, нежели менее образованные дети. Хорошо образованные дети живут в окружении благоприятных положительных обратных связей. Полезные социальные навыки и стабильная семья прокладывают путь к экономическому успеху, а это, в свою очередь, способствует дальнейшей стабилизации семьи, приобретению все новых навыков и знаний и еще большему экономическому успеху. Менее образованные дети живут в окружении порочных обратных связей. Низкая квалификация и распавшиеся семьи приводят к экономическому краху, что еще в большей степени ослабляет семейные узы, затрудняет приобретение квалификации и достижение финансового успеха.

Сегодня выпускники колледжей и остальные граждане живут в разных мирах. Две трети детей среднего класса воспитываются в полных семьях (и лишь одна треть детей из низших классов). Около половины студентов местных колледжей беременеют или становятся виновниками беременности во время обучения{468}. Изабель Соухилл подсчитала{469}, что если бы структура семьи оставалась сегодня такой, какой она была в 1970 году, то уровень бедности сегодня был бы на четверть ниже.

Огромная пропасть разделяет сегодня людей и с точки зрения их отношения к жизни. Роберт Патнэм показал, что молодые люди, окончившие колледж, в бóльшей степени склонны доверять окружающим. Они проявляют бóльшую уверенность в своей способности распоряжаться собственной судьбой и предпринимать активные действия, чтобы добиться поставленной цели.

При этом люди по обе стороны пропасти желают одних и тех же вещей. И высокообразованные, и малообразованные люди хотят жить в нормальных полноценных семьях с двумя родителями. И те и другие хотят, чтобы их дети окончили колледж и превзошли успехами их самих. Но все дело в том, что дети образованного класса обладают бóльшими эмоциональными ресурсами для воплощения своих желаний. Если вы вступите в брак до того, как у вас родится ребенок, если вы закончите среднюю школу и будете работать с полной занятостью, то в 98% случаев вы не будете жить в бедности{470}. Но у многих людей так не получается.

Гарольду, когда он проводил свои исследования о бедности, разрушении семей и других вещах, касающихся социальной мобильности, временами хотелось хорошенько встряхнуть сограждан и призвать к совместным действиям. Не прячьтесь, а ходите на собеседования. Проходите испытательные тесты, если этого требует работодатель или учебное заведение. Не бросайте работу из-за того, что она кажется вам скучной, или из-за мелких семейных неурядиц. Гарольд понимал, что, начиная с определенного уровня, ничто не может заменить личную ответственность и ни один человек не имеет перспектив на успех, если он отказывается от принятия решений и ничего не делает для достижения цели.

С другой стороны, Гарольд понимал, что в одних только проповедях нет никакого прока. Способность к преуспеянию зависит от подсознательных навыков, которые служат необходимой предпосылкой для осознанных достижений. Людям, не обладающим такими подсознательными навыками, намного труднее удается свыкнуться с повседневной трудовой рутиной и каждый день тащиться на опостылевшую работу. Таким людям труднее быть вежливыми с начальником, доводящим подчиненных до белого каления, открыто улыбаться новым людям и уверенно смотреть на мир независимо от перепадов настроения и личных неприятностей. Таким людям трудно уверовать в собственные силы, в способность самому направлять течение своей жизни. Они редко осознают, что дело надо начать, чтобы его закончить, что сегодняшняя жертва может завтра окупиться сторицей.

Есть и чисто психологические эффекты неравенства. Ричард Уилкинсон и Кейт Пиккет утверждают в книге «Уровень духа»{471}, что сам факт пребывания на нижних ступенях социальной лестницы причиняет тяжелый стресс и приводит к немалым психологическим издержкам. Неравенство и чувство, что вы изгнаны с праздника жизни, причиняют социально обусловленное страдание, которое может, например, привести к ожирению, снижению иммунитету, к сужению круга социальных контактов, к депрессии и тревожности. Уилкинсон и Пиккет ссылаются на исследования, проведенные на британских государственных служащих. Некоторые чиновники, обладая высоким социальным статусом, вынуждены заниматься напряженной, ответственной работой. Другие чиновники имеют более низкий социальный статус и менее напряженную работу. На первый взгляд, логично было бы предположить, что напряженно работающие люди отличаются более высоким риском сердечно-сосудистых и желудочно-кишечных заболеваний. На самом деле все обстоит как раз наоборот. Чаще болеют чиновники с более низким социальным статусом. За низкий статус приходится платить довольно высокую цену.

Следуя своему «мягкому» подходу, Гарольд высказывал одобрение программам, призванным придать новую форму внутренним моделям человеческого разума. Если вы, подобно Гарольду, осознаете, что в некоторых бедных сообществах идея о важности личных достижений не передается из поколения в поколение, то остается только один выход – создать такую преемственность.

Это вынуждает к определенному патернализму. Если родители не внушают детям, как важно уметь добиваться поставленных целей, а самое главное – ставить эти цели, значит, этим должна заняться церковь или благотворительные организации. Если эти институты также не справятся с задачей, то должно вмешаться государство, чтобы помочь людям сделать три вещи, необходимые для вступления в средний класс: создать стабильную семью, окончить среднюю школу и найти работу.

Рон Хаскинс и Изабель Соухилл пишут в книге «Создание общества равных возможностей»:

Мы все нуждаемся в том, чтобы нас слегка подтолкнули в некоторых вещах, необходимых для нашего же благополучия в долгосрочной перспективе, касается ли это здорового питания или откладывания денег в пенсионный фонд. Семьи с низкими доходами не представляют здесь исключения{472}.

Существует множество способов и подходов, призванных привить эти подсознательные навыки. Политика накопления человеческого капитала подобна здоровому питанию: самое главное – постоянно прививать правильные принципы и всегда придерживаться их. Но Гарольд сумел рассмотреть последовательность шагов, способных помочь людям, сброшенным с лестницы социальной мобильности.

Во-первых, главное внимание надо обратить на детей и молодежь. Как говорит Джеймс Хэкмен{473}, «учителя учатся, а навыки порождают навыки», поэтому вложения в молодежь окупаются быстрее и в большей степени, чем вложения в людей более зрелого возраста. В специальных классах несовершеннолетних мам учат ухаживать за детьми. Визиты патронажных сестер помогают дезорганизованным семьям наладить жизнь, а молодым матерям – найти работу. Качественные образовательные программы для детей оказывают сильнейшее положительное влияние на их развитие. Иногда повышение IQ, которого удалось добиться в детском саду, нивелируется после поступления в обычную школу в бедном районе. Но социальные и эмоциональные навыки при этом никуда не исчезают и все равно приносят свои плоды – лучшую успеваемость и лучшие карьерные перспективы{474}.

Такие интегрированные подходы, как деятельность «Гарлемской детской зоны»[132], дают наиболее впечатляющие результаты, предлагают море разнообразных методик, призванных поместить детей в условия культуры, нацеленной на успех и достижения. Многие образовательные телепрограммы, такие как «Сила знания»[133] и подобные ей, также пропагандируют создание передовых школ, которые значительно улучшают перспективы для детей из семей с низкими доходами. Эти школы, как школа, которую посещала Эрика, учат новому образу мышления, прививают дисциплину и привычку к строгому соблюдению порядка.

Главное в любом классе – взаимоотношения учителя и учеников. Конечно, хорошо, когда класс маленький{475}, но лучше иметь хорошего учителя в большом классе, чем плохого учителя – в маленьком. Достойная зарплата поможет удержать в школе талантливых учителей. Школьники лучше усваивают знания, если любят своего учителя. Есть программы, которые предусматривают в школах и должность воспитателя. Это позволяет укрепить доверительное отношение учеников к школе. Дети намного реже бросают школу, если в ней есть авторитетный для них человек, который в любую минуту готов помочь им словом и делом.

Методы формирования человеческого капитала первой ступени открыли людям доступ в средние школы, колледжи и профессиональные учебные заведения. Методы второй ступени помогут развить приобретенные навыки, знания и те черты характера, которые в будущем позволят добиться еще бóльших успехов. Недостаточно дать школьнику шанс попасть в местный колледж, где бывший ученик столкнется, скорее всего, с неопределенностью требований, равнодушием, а то и грубостью педагогов, запутанными правилами поступления, а кроме того, с невозможностью попасть на самые интересные курсы, потому что они вечно переполнены. Эти препятствия будут непреодолимыми для студентов, лишенных начального социального капитала. Методы овладения человеческим капиталом второго поколения должны учитывать и эти скрытые явления, а не только те, что на виду.

Нация тружеников

Чем больше Гарольд размышлял о политике и старался сформулировать философию власти, тем отчетливее он понимал, что ядром и сердцевиной каждого великого общества является развитие личности и социальная мобильность. Социальная мобильность расширяет кругозор и позволяет человеку видеть возможности, ранее скрытые от его глаз, и преображать свою жизнь. Социальная мобильность сглаживает классовые конфликты, так как ни один человек не обречен судьбой всю жизнь оставаться в той касте, в которой он родился. Социальная мобильность высвобождает творческую энергию. Социальная мобильность сглаживает и неравенство, потому что ни одно состояние не является вечным и раз навсегда предопределенным.

Гарольд жил в стране с двумя доминирующими политическими течениями. Либералы хотели использовать правительство для создания и укрепления равенства. Консерваторы ратовали за укрепление свободы при ограничении полномочий правительства. Но некогда существовало еще одно политическое течение, представители которого были убеждены в том, что ограниченное в своих полномочиях, но энергичное правительство должно стимулировать социальную мобильность. Это течение зародилось несколько столетий назад на одном из маленьких карибских островов.

В XVIII веке на островке Сен-Круа жил мальчик. Отец оставил семью, когда мальчику было десять лет. Мать умерла однажды ночью, когда ему было двенадцать. Мальчика усыновил двоюродный брат, но и тот вскоре умер – покончил с собой. У мальчика остались тетя, дядя и бабушка. В течение нескольких лет умерли и они. Суд по делам о наследстве конфисковал то немногое, что мальчик унаследовал от матери. Мальчик и его брат остались одни – покинутые, заброшенные, одинокие и никому не нужные сироты.

Однако к 17 годам Александр Гамильтон уже владел небольшой торговой фирмой. В 24 года он стал начальником штаба генерала Вашингтона и героем Войны за независимость. К 34 годам он уже написал 51 эссе в «Записках федералиста» и стал самым популярным и успешным нью-йоркским адвокатом. К 40 годам он стал лучшим министром финансов в истории Америки.

Гамильтон создал политическую традицию помощи молодым людям – бедным, но умным и энергичным, каким в юности был он сам. Гамильтон надеялся создать страну, в которой молодые честолюбивые люди смогли бы полностью реализовать свои таланты{476}:

Каждое новое поприще, которое открывается перед деятельной натурой человека, побуждает его трудиться и расти, добавляет новую энергию в общую копилку совместных усилий.

«Побуждение», «труд», «энергия» – этими словами Гамильтон проповедовал политику воспитания сильных качеств. В эпоху, когда многие презирали промышленное производство и считали, что только сельское хозяйство умножает добродетель и создает богатство, Гамильтон ратовал за развитие промышленности и технический прогресс. В эпоху, когда плантаторская олигархия презирала торговцев с их финансовыми рынками, Гамильтон утверждал, что оживленный рынок капиталов расшевелит страну. В эпоху, когда экономика была раздроблена поистине феодальными таможенными барьерами, воздвигнутыми крупными землевладельцами, Гамильтон искал возможность ликвидации местных монополий. Он национализировал долги, накопленные во время Войны за независимость, создавал рынки капитала, связывая экономику страны в единый конкурентный рынок. Он верил, что государство способно укрепить динамизм рынка, поощряя конкуренцию{477}.

Традицию Гамильтона подхватили в начале XIX века Генри Клей и партия вигов[134]: они рыли каналы, строили железные дороги и предпринимали иные усовершенствования экономики, стремясь открыть новые возможности и консолидировать нацию. Те же лозунги написал на своих знаменах молодой виг Авраам Линкольн. Подобно Гамильтону, Линкольн родился в бедной семье, и его всю жизнь сжигал внутренний огонь честолюбия. В своих речах Линкольн говорил о труде и экономике больше, чем о рабстве. Он стремился построить нацию, способную к самоусовершенствованию, нацию, которая с радостью воспримет евангелие труда. «Я считаю, что ценность жизни – в улучшении условий существования человека»{478}, – говорил Линкольн на встрече с иммигрантами в 1861 году.

Под руководством Линкольна в разгар гражданской войны правительство унифицировало валюты, приняло Закон о гомстедах[135], закон о выделении земли университетам и колледжам, а также унифицировало железнодорожное законодательство. Все эти политические меры были приняты для того, чтобы развить в американцах предприимчивость и дух честного предпринимательства, укрепить социальную мобильность и, таким образом, консолидировать нацию.

Следующей значительной фигурой в этом ряду стал президент Теодор Рузвельт. Он тоже был убежден в том, что конкуренция закаляет характер и выковывает людей, обладающих твердыми добродетелями, которые он перечислил в своей инаугурационной речи в 1905 году: энергия, опора на собственные силы, инициативность.

Рузвельт тоже считал, что правительство должно поощрять людей к активной жизни и давать каждому равный шанс победить в гонке{479}:

Истинная задача государства, когда и если оно вмешивается в общественную жизнь, заключается в том, чтобы, насколько возможно, уравнять шансы в конкурентной борьбе, не упраздняя самой борьбы.

Эта гамильтонианская традиция доминировала в американской политике много десятилетий. Но в XX веке она прервалась. В XX веке начались споры о размерах правительства. Традиция Гамильтона была перечеркнута.

Гарольд тем не менее был уверен, что настало время вернуться к этому образу государства – ограниченного в своих полномочиях, но энергичного, – однако ввести два усовершенствования. Те, кто писал о Гамильтоне раньше, жили до наступления когнитивной эпохи, когда требования к умственным способностям активных молодых людей были относительно низкими. Но ситуация изменилась, и теперь любому, кто хочет работать на развитие социальной мобильности, придется иметь дело с более сложной социальной и информационной средой. Более того, Гамильтон, Линкольн и Рузвельт имели возможность принимать уровень социального и нравственного капитала за данность. Они считали само собой разумеющимся, что люди живут сплоченными общинами, в которых господствуют четко очерченные социальные нормы, царит моральное согласие и общие для всех привычные обязанности. Сегодняшние лидеры лишены этой возможности. Нравственный и социальный капитал прошлого подвергся эрозии, и его надо воссоздавать заново.

Все то время, что он работал в Вашингтоне, Гарольд высказывался в пользу гамильтоновского подхода, на основании которого можно было разработать методы создания человеческого социального капитала второй ступени. Гарольд никогда не занимался разработкой того, что можно было бы назвать идеологией, исчерпывающей концепцией хорошего правительства. Мир – слишком сложный организм с множеством самых разнообразных функций, и даже самое самоуверенное правительство не сможет его улучшить в соответствии с заранее разработанным планом.

Гарольд не разделял также взгляд на политическое лидерство как на занятие, требующее определенного героизма. Он имел более скромные представления о том, что такое правительство и каким ему следует быть. Британский философ Майкл Окшотт высказал полезное предостережение от высокомерия. Он писал{480}:

Занявшись политической деятельностью, люди пускаются в плавание по безбрежному и бездонному морю, где нет безопасных гаваней и нет дна, на которое можно было бы бросить якорь; здесь нет портов отправления и портов назначения. Задача заключается в том, чтобы удержать корабль на плаву, даже если он перевернется вверх килем; море может быть другом или врагом, а искусство навигации заключается в том, чтобы использовать все ресурсы традиций, чтобы приобретать друзей в любой беде.

Размышляя о государстве и государственной власти, Гарольд не уставал напоминать себе о том, как мало он знает и как мало он может знать, о том, как велико искушение властью и желанием творить добро, и о том, как это желание может заслонить от нас нашу ограниченность и несовершенство.

Но Гарольд, как и большинство американцев, безоговорочно верил в прогресс. Поэтому он испытывал инстинктивное отвращение к изменениям, затрагивающим основы общества, и отдавал предпочтение реформам, которые могли бы его исправить.

Несколько лет Гарольд писал статьи и очерки, осыпая мир своими политическими предложениями. Кажется, согласны с ним были очень немногие. Был, правда, один обозреватель из The New York Times, взгляды которого были очень схожи с взглядами Гарольда, и еще несколько политиков. Тем не менее Гарольд не складывал оружия, инстинктивно чувствуя свою правоту и веря в то, что когда-нибудь и все другие придут к таким же выводам, что и он. Карл Маркс как-то сказал, что Мильтон написал «Потерянный рай» «с той же необходимостью, с какой шелковичный червь производит шелк. Это было действенное проявление его натуры». Гарольд чувствовал, что завершил свою миссию в «мозговом центре». Он был не очень доволен тем, что Эрика порой отсутствовала дома неделями, но был счастлив, что смог внести свою лепту в развитие человечества. Он был уверен, что его «социалистический» подход – в том или ином виде – когда-нибудь сможет изменить мир.

Глава 21. Новое знание

Каждую зиму богатые, знаменитые и могущественные встречаются в швейцарском Давосе, съезжаясь на всемирный экономический форум. Форум продолжается неделю, и каждый вечер гости собираются на званые вечера. Люди, приглашенные на вечер «для внешнего круга», завидуют тем, кого пригласили в «промежуточный» круг, а те, в свою очередь, очень хотели бы удостоиться приглашения на ужин «для внутреннего кружка». Каждый следующий круг состоит из все более и более высокопоставленных лиц – по мере приближения к центру постепенно растет уровень богатства, известности и некомпетентности.

В раскаленном ядре внутреннего круга устраивается еще один званый вечер, святая святых Давоса – на него собираются, чтобы поболтать и посплетничать, бывшие президенты, министры, ведущие банкиры, воротилы глобального масштаба и Анджелина Джоли. Это вечер, вне всяких сомнений, самый скучный из всех. Социальная вселенная Давоса, как и все прочие социальные вселенные, состоит из кругов по интересам, и интересные, но неуверенные в себе люди всей душой стремятся попасть в круг безмятежных и самоуверенных.

Проведя несколько десятков лет в успешном бизнесе и проработав восемь лет на высоких постах – в течение первого срока Грейса она была заместителем руководителя администрации президента, а в течение второго – министром торговли, Эрика получила право доступа в самый узкий круг Давоса. Ее приглашали наравне с самыми именитыми и могущественными гостями.

Выйдя в отставку, она теперь работала в разных авторитетных комиссиях, занимавшихся решением в принципе не поддающихся решению проблем – дефицита бюджета, распространения ядерного оружия, трансатлантического альянса и глобальных торговых соглашений. Она не принадлежала к людям, лицо которых освещается радостной улыбкой при словах «пленарное заседание», но все же была тертым калачом, привыкшим к участию в разнообразных саммитах и стоически переносящим их невероятную скуку. У нее появились друзья и знакомые из числа бывших мировых лидеров, которые заседали в тех же комиссиях и в течение года кочевали из Давоса в Джексон-Хоул, из Джексон-Хоула в Токио или еще куда-нибудь, чтобы неизбежно выражать серьезнейшую озабоченность по поводу надвигающихся глобальных кризисов, которые находящиеся ныне у власти люди не замечают в силу своей врожденной близорукости.

Сначала Эрика сильно волновалась и стеснялась, разговаривая с бывшими президентами и мировыми знаменитостями. Но благоговение улетучилось на удивление быстро, и теперь она воспринимала эти встречи как сборища старичков, которые с вязанием в руках собрались на очередном курорте посудачить. Одного бывшего министра отправили в отставку из-за постыдного скандала, бывший президент оказался никудышным организатором, а какого-то бывшего министра иностранных дел и подавно бесцеремонно выгнали с поста. Никто не упоминал об этих давних болезненных неприятностях, все обиды были давно прощены.

Что же касается их разговоров, то они могли бы вызвать кошмарный сон у какого-нибудь поклонника теории заговоров. Оказалось, что, когда люди, руководившие ведущими учреждениями мира, собираются вместе, им хочется в первую очередь поболтать о гольфе, о разнице во времени между мировыми столицами и о камнях в желчном пузыре. Днем они вели напыщенные беседы об угрозе растущего протекционизма, а вечерами обменивались впечатлениями об аденоме предстательной железы. Встречи проходили при неукоснительном соблюдении правил Чатем-хауса[136] – никому не позволялось рассказывать ничего интересного. На вечерних посиделках главными событиями были рассказы об идиотизме, который творился в кулуарах.

Каждый из бывших мировых лидеров имел в запасе репертуар сплетен, которыми развлекал публику на ужинах. Один бывший президент рассказал, как однажды в присутствии русского президента Владимира Путина похвастался своей собакой. Во время следующего саммита в Москве Путин появился на обеде с четырьмя ротвейлерами и заявил: «Эти псы проворнее, больше и сильнее, чем ваши».

Бывший советник по национальной безопасности вспомнил, как Путин украл у него кольцо. Советник появился на вечере с перстнем выпускника Уэст-Пойнта. Путин попросил показать ему перстень, долго вертел в руках, надел на палец, а потом ловко уронил себе в карман. Государственный департамент, по словам рассказчика, устроил скандал, требуя возвращения перстня, но Путин его так и не отдал.

Какой-то бывший премьер-министр позабавил публику рассказом, как он однажды улизнул с коктейля в Букингемском дворце и отправился осматривать личные апартаменты ее величества. Там его поймала королева, которая «страшно наорала» на наглеца. Это были превосходные истории, создававшие впечатление, что миром правят третьеклассники.

Тем не менее Эрике нравилась жизнь в этом вечном водовороте. Она считала, что от комиссий все же есть какая-то польза, несмотря на всю их пресность и скуку. Кроме того, Эрике доставляло неподдельное удовольствие чувствовать себя причастной к миру вершителей судеб. Иногда в середине какого-нибудь совещания она откидывалась на спинку стула и задумывалась о том, как получилось, что именно эти люди вознеслись на олимп мировой элиты. Никто из них не был отмечен печатью гения. Ни в одной области они не отличались особенно глубокими знаниями, их мнения не были оригинальными. У самых лучших из них был, правда, явный талант к упрощению. Они могли оценить сложную ситуацию, а потом объяснить ее простыми и доступными словами. Через секунду после того, как они находили суть проблемы, она казалась до такой степени банальной и простой, что все удивлялись, почему никто не увидел этого раньше. Эти люди понимали реальность и делали ее понятной и поддающейся управлению для занятых деловых людей.

Что касается Эрики, то она достигла вершины своей карьеры и подняться выше вряд ли уже могла. Но она явно добилась определенных высот. Где бы она ни появлялась, ее встречали как очень важную персону. Незнакомые люди подходили пожать ей руку и говорили, что это большая честь для них – познакомиться с ней. Сами по себе эти мелочи не делали ее счастливой, но она перестала испытывать мучительную тревогу, которая преследовала ее всю жизнь. Признание и богатство, которые теперь у нее были, не сделали ее счастливой, но освободили от беспокойства, которое грызет человека, у которого нет ни того ни другого, но который всеми фибрами души желает их добиться.

Со стороны казалось, что Эрика по-прежнему считает себя довольно молодой женщиной. Она испытала настоящее потрясение, когда однажды вдруг внимательно посмотрела на себя в зеркало. На нее глянуло лицо не девушки, а старухи.

Она стала плохо разбирать, что говорят женщины с высокими голосами, не всегда хорошо слышала собеседников на особенно шумных вечерах. Иногда она не могла подняться из низкого кресла, не опершись на подлокотники. Зубы потемнели, десны съежились, приоткрыв корни зубов. Эрика стала предпочитать мягкую пищу (жевательные мышцы с возрастом теряют{481} до 40% своего объема).

Теперь она всегда держалась за перила, спускаясь по лестнице. Она знала множество историй о пожилых людях, которые имели несчастье упасть и сломать шейку бедра. Из них 40% попали в дома для инвалидов, а 20% так и не смогли снова научиться ходить{482}. Теперь Эрика каждый день принимала горсть таблеток, запуталась, и ей даже пришлось купить специальное приспособление-распределитель, чтобы пить таблетки в нужной последовательности.

С другой стороны, на склоне лет Эрика поняла, что оценивает себя более объективно и реалистично. Похоже, она достигла такого стабильного положения, что могла теперь признаться себе в своих недостатках. Успех внушил ей смирение, какого она до сих пор не знала.

Она читала книги и пьесы, трактовавшие старость как неизбежное соскальзывание в дряхлость и немощь. У Шекспира в пьесе «Как вам это понравится» угрюмый персонаж по имени Жак говорит о старости:

…А последний акт

Конец всей этой странной, сложной пьесы –

Второе детство, полузабытье:

Без глаз, без чувств, без вкуса, без всего[137].

В середине XX века специалисты по возрастной психологии – если они вообще снисходили до изучения психологии старческого возраста – рассматривали старость как период постепенного отчуждения. Старики медленно отчуждаются от мира, готовясь к смерти, – так тогда считали ученые. От стариков не стоит ожидать новых изменений. «К 50-летнему возрасту, – писал Фрейд, – эластичность ментальных процессов, на которых основан лечебный эффект, как правило, исчезает. Старики теряют способность к обучению».

Но Эрика не ощущала в себе ничего подобного, и в самом деле, недавние исследования показывают, что старики вполне способны к обучению и умственному развитию. Мозг пожилых людей способен образовывать новые связи, и, более того, у них продолжают появляться новые нейроны. В то время как некоторые ментальные процессы: объем рабочей памяти, способность не обращать внимания на отвлекающие стимулы и способность быстро решать математические задачи – действительно нарушаются, другие идут по-прежнему эффективно. Да, множество нейронов погибло, связи между различными участками мозга ослабели, но, несмотря на это, мозг пожилого человека реорганизуется, компенсируя эти нарушения{483}. Мозгу пожилого человека требуется больше времени для решения многих задач, но тем не менее он с ними успешно справляется. В одном исследовании было показано, что 30-летние авиадиспетчеры обладают лучшей памятью, чем их 60-летние коллеги, но в экстренных ситуациях последние справляются со своими обязанностями не хуже молодых{484}.

В серии долговременных исследований, начавшихся несколько десятков лет назад, выявилась более оптимистичная картина жизни после выхода на пенсию. Эти исследования рисуют старость отнюдь не как время сдачи всех позиций и полной бездеятельности. Напротив, как выяснилось, пожилой возраст – это период развития. Причем речь не идет об отдельных выдающихся стариках, которые, осознав, что смерть все равно не за горами, начинают осваивать парашютный спорт.

Большинство людей утверждают, что с возрастом становятся счастливее. Возможно, так происходит оттого, что, старея, люди обращают меньше внимания на отрицательные эмоциональные стимулы. Лора Карстенсен из Стэнфордского университета обнаружила{485}, что пожилые люди лучше молодых владеют своими эмоциями и лучше умеют абстрагироваться от неприятных событий. Джон Габриэли из Массачусетского технологического института показал{486}, что миндалина в мозге пожилых людей активируется в ответ на позитивные стимулы, но не реагирует на стимулы негативные. Подсознание отбирает позитивные восприятия.

С возрастом сглаживаются и психологические различия между полами. Многие женщины становятся напористыми и самоуверенными, а мужчины – мягкими и сговорчивыми. Пожилые люди становятся более живыми, искренними, можно сказать, что они в большей степени становятся самими собой. Норма Хаан из университета Беркли в Калифорнии в течение нескольких десятилетий наблюдала группу людей, начав их психологическое обследование в ранней молодости. Хаан пишет, что с возрастом люди становятся более теплыми, дружелюбными и уверенными в себе{487}.

Нет данных, подтверждающих, что с возрастом люди автоматически становятся более мудрыми. Проведенные на эту тему исследования основаны на тестах, оценивающих сумму социальных, эмоциональных и фактических знаний, которую можно описать как «мудрость». В зрелом возрасте люди достигают определенного уровня компетентности, который и остается неизменным приблизительно до 75-летнего возраста{488}.

Но мудрость в принципе невозможно измерить с помощью формализованных тестов, и Эрика чувствовала, что после мнимого выхода на пенсию приобрела навыки, которыми не обладала в более молодом возрасте. Она почувствовала, что на любую проблему она теперь умеет взглянуть с разных точек зрения. Она научилась не спеша оценивать ситуацию, не делая скоропалительных выводов. Она стала лучше отличать зыбкую убежденность от надежных умозаключений. Можно сказать, что Эрика стала лучше ориентироваться в безбрежном океане собственного сознания.

Правда, она утратила одну важную способность восприятия – живость впечатлений. В начале своей деловой карьеры, она, приехав, скажем, в Лос-Анджелес и решив все проблемы с клиентом, принималась расхаживать по номеру, вслух смеясь от радости из-за великолепно сделанного дела. Приезжая по делам в новый город, она обычно бронировала номер на пару лишних дней, чтобы успеть посетить музеи и достопримечательности. Она вспоминала свои походы в музей Гетти и собрание Фрика[138]. Вспоминала, как созерцание великих картин возносило к небесам ее дух. Вспоминала особую энергетику Венеции и экзальтацию, которую она испытала, когда впервые заблудилась в этом удивительном городе. Вспоминала и закоулки Чарлстона[139]. Теперь она уже не испытывала таких острых ощущений. Да к тому же у нее с какого-то момента перестало хватать времени на достопримечательности.

Чем больше сил и времени отнимали дела, тем меньше становился интерес к культурным ценностям. Поэтические, художественные и театральные вкусы Эрики перестали быть возвышенными и утонченными и опустились до обывательского уровня или даже еще ниже. Нейрофизиолог Эндрю Ньюберг пишет{489}:

Достигнув 50 лет, мы начинаем реже испытывать возвышенные чувства, столь характерные для нас в молодости. Мы становимся склонными к более тонкому духовному опыту, лишь слегка подправляющему наши устоявшиеся убеждения и верования.

Помимо всего этого, сама ее работа задавала мышлению и чувствам Эрики весьма прозаическую направленность. Эрика обладала незаурядными организаторскими талантами и способностями руководителя. Эти таланты и привели ее сначала на пост генерального директора, а потом на должность высокопоставленного правительственного чиновника. Они привели ее в мир глобальных процессов.

За годы карьеры у нее появилась масса новых знакомых, но зато почти не стало истинных друзей. В одном долгосрочном исследовании было показано{490}, что люди, заброшенные в детстве, в старости чаще страдают от одиночества (усвоенная в детстве модель существования как бы погружается на дно подсознания в зрелом возрасте, а затем снова всплывает на поверхность). Эрика не была одинокой, но иногда испытывала чувство одиночества в толпе{491}. У нее было множество приятелей, но не было узкого круга близких друзей.

Другими словами, за прошедшие годы она стала более поверхностным человеком. Публичная деятельность требовала общения, но в частной жизни Эрика стала невнимательной к людям. За время своей карьеры Эрика перестроила свой мозг, сделав его идеальным инструментом профессиональной деятельности, но этот перестроенный мозг не удовлетворял ее теперь, когда все честолюбивые цели были достигнуты.

Эрика ушла в отставку, испытывая чувство полного душевного оцепенения. Было такое впечатление, что в ее душе произошла гигантская, не замеченная ею самой, битва – битва между поверхностными эмоциями и глубинными силами души. И за прошедшие годы поверхностное победило и заняло все господствующие позиции в ее душе.

Впереди из тумана вот-вот появится зловещий Стикс. Впереди была смерть – последний, неизбежный рубеж. Эрика не думала, что им с Гарольдом грозит скорая смерть. Конечно же, нет, ведь они оба, слава богу, здоровы. И у них обоих были родственники, дожившие до 90 лет, хотя, конечно, в реальной жизни такие утешительные параллели почти ничего не значат.

Тем не менее старые знакомые умирали с удручающей регулярностью. Эрика при желании могла бы заглянуть в Интернет и оценить свои шансы умереть. Одна из пяти женщин ее возраста заболевает раком. Одна из шести переносит инфаркт или заболевает стенокардией. У одной из семи начинается сахарный диабет. Эрика начала чувствовать, что живет словно на передовой. И каждые несколько недель смерть уносит то одного, то другого однополчанина.

Эти смерти вселяли в Эрику ужас и энергию (она всегда жила в мире переплетения противоположных эмоций). Неминуемое приближение смерти изменило отношение к жизни. Постепенно в душе Эрики вызревала решимость бросить вызов судьбе. Отставка и пенсия освободят ее от власти забот, измельчающих душу. Она посадит себя на строгую ментальную диету, строго определив, чем теперь будет питаться ее сознание. Теперь она может заняться прекрасными и славными делами.

Эрика осталась верна себе и в этом. Первым делом она составила подробный бизнес-план. Перед концом жизни она решила сделать ее яркой и разнообразной. Взяв блокнот, она составила список различных сфер: размышление, творчество, общественная деятельность, личная жизнь и служба. Под каждой из этих категорий она записала те виды деятельности, которыми могла бы заняться.

Во-первых, она напишет короткие мемуары. Кроме того, она займется искусством, овладеет каким-нибудь трудным его жанром и достигнет в нем определенных высот. Хорошо бы собрать кружок подруг и каждый год собираться, чтобы посмеяться, выпить и посплетничать. Надо также найти способ передать свой жизненный опыт молодым. Надо выучить названия деревьев, цветов и трав, чтобы, гуляя по лесу, знать, что, собственно, она видит. Она стряхнет с себя мирскую шелуху и задумается: верит ли она в Бога.

Сосредоточенность

В первые месяцы после ухода на пенсию Эрике очень хотелось восстановить связи со старыми друзьями и знакомыми. Она не поддерживала отношений ни с кем из своих одноклассников по «Академии» и лишь изредка перезванивалась с несколькими однокашниками по колледжу. Но «Фейсбук» помог исправить положение, и уже через несколько недель она радостно перебрасывалась электронными сообщениями с друзьями, которых не видела несколько десятилетий.

Восстановление прежних дружеских отношений дало Эрике неизъяснимое наслаждение. Это общение пробудило в ней, казалось бы, навсегда уснувшие чувства. Она узнала, что одна из ее подруг по колледжу, южанка Мисси, живет всего в 25 милях от нее, и как-то раз они договорились встретиться и пообедать. На первых курсах колледжа Мисси и Эрика жили в одной комнате общежития, но, несмотря на это, близкими подругами они тогда так и не стали. Эрика была все время страшно занята, а Мисси, изучавшая медицину, целыми днями пропадала в библиотеке.

Мисси была, как и прежде, тонкой и стройной. Волосы поседели, но кожа сохранила былую гладкость. Мисси стала хирургом-офтальмологом, вышла замуж, перенесла две мастэктомии и вышла на пенсию на несколько лет раньше Эрики.

За обедом Мисси начала с жаром рассказывать об увлечении, которое за последние годы до неузнаваемости изменило ее жизнь, – о сосредоточенной медитации. Эрика несколько скисла, ожидая услышать повествование о йогах, духовном бегстве в ашрам где-нибудь в Индии и о том, как Мисси, наконец, блистательно соединилась со своей Духовной Сущностью. В общем, какой-нибудь типичный нью-эйджевский вздор[140]. В колледже Мисси проявляла задатки настоящего ученого, но, видимо, к старости разум ее ослабел. Но, к удивлению Эрики, Мисси рассказывала о медитации так же, как она когда-то говорила о своих домашних заданиях, – хладнокровно, строго и по-деловому.

– Я сажусь на пол, скрестив ноги, – рассказывала Мисси. – Сначала я концентрируюсь на дыхании, внимательно ожидая каждого вдоха и выдоха, потом прислушиваюсь к телу – как оно отвечает моим ожиданиям. Ноздри расширяются и снова сужаются, грудь поднимается и опадает. Потом я сосредоточиваюсь на каком-нибудь слове или фразе. Я не повторяю это слово, я просто держу его перед глазами, и если мои мысли начинают блуждать, то я усилием воли возвращаю их на место. Некоторые выбирают для этого такие слова, как «Иисус», «Бог», «Будда» или «Адонаи», но я пользуюсь фразой «Иди в глубину себя».

Потом я начинаю следить за тем, какие чувства и восприятия начинают течь в мое сознание, давая этим ощущениям свободно развернуться в нем. Ты неподвижно сидишь на месте, а в сознании тем временем возникают разные мысли. Вначале я часто теряю фокус. Я обнаруживаю, что думаю о каких-то хозяйственных делах, о письмах, на которые надо бы ответить. Тогда я снова повторяю свою фразу. Как правило, это помогает, и внешний мир растворяется, исчезает, превращается в тень. Я не знаю, как описать это ощущение. Я словно начинаю осознавать свое сознание.

Моя личность, мое «Я» исчезает прочь, и я вступаю в область чувств, бурлящих где-то на самом дне сознания и вне его. Моя задача состоит в том, чтобы принимать эти чувства без рассуждений, без толкования, без суждений. Их надо просто принять, как мы принимаем близких друзей. Принять с улыбкой. Один из моих учителей говорит{492}, что так наблюдают за облаками, стремящимися в долину. Эти вспышки осознания воспаряют ввысь, им на смену приходят другие. Это ощущение того, что нечто происходит на самом деле, хотя ты не можешь видеть это глазами.

Я не пытаюсь выразить эти ощущения словами, ибо все это вне слов, вне языка. Если я пытаюсь это описать, получается косноязычная, бестолковая тарабарщина. Но когда я сижу на полу и погружаюсь в медитацию, я не слышу слов и мне не нужен переводчик. Да ему и нечего переводить, потому что слов нет. Я теряю всякое представление о времени. Я ничего не рассказываю о себе. Язык исчезает, он не нужен. Это чистое чувство. Как ты думаешь, в этом есть какой-то смысл?

Очевидно, Мисси нашла способ непосредственного проникновения в первый уровень сознания.

– Выходя из этого состояния, я чувствую, что изменилась. Я смотрю на мир совершенно иными глазами. Дэниел Сигел говорит, что это примерно то же самое, как идти по ночному лесу, освещая себе путь карманным фонариком. Потом ты выключаешь фонарь. Яркий, сфокусированный луч света исчезает. Но глаза постепенно привыкают к темноте, и ты начинаешь видеть всю картину целиком{493}.

Раньше я считала, что мои эмоции – это и есть мое «я». Но теперь мне кажется, что я вижу, как они возникают и проплывают через меня. Я начала понимать, что вещи, которые я отождествляла с собой, на самом деле суть лишь опыт моих переживаний. Это ощущения, текущие сквозь меня. Короче, начинаешь понимать, что обычное восприятие – это лишь наблюдение с какой-то одной позиции – одной из многих. Есть и другие углы зрения. Появляется то, что буддисты называют «ум начинающего». Ты видишь мир, как видит его младенец – без осознанного отбора и интерпретаций.

Мисси рассказывала все это отрывисто, одновременно жуя салат и подцепляя на вилку кусочки спаржи. Из ее описания сосредоточенной медитации можно было понять, что это возможно – после упорной тренировки заглянуть под ватерлинию сознания, в сокрытое от него царство подсознания. Нормальный сознающий разум различает цвета лишь в узком секторе электромагнитного спектра, но, видимо, зрение можно расширить и увидеть весь остальной, сокрытый от сознания мир.

На самом деле нейрофизиологи, в целом не склонные к фантазиям, с большим уважением относятся к медитациям. Далай-ламу неоднократно приглашали на научные конференции, а некоторые нейрофизиологи не раз ездили в Тибет именно для того, чтобы попытаться объединить научные данные с практикой буддийских монахов.

Сегодня уже известно, что видения и трансцендентный опыт религиозного экстаза, описанный еще много тысячелетий назад, суть не просто фантазии. Это не патологические разряды в головном мозге, как при эпилепсии. Напротив, человеческий мозг снабжен механизмами, которые позволяют людям иногда преодолевать границы привычного восприятия и переживать возвышенные моменты, прозревать священное.

Эндрю Ньюберг обнаружил{494}, что, когда тибетские или католические монахи медитируют или молятся, ослабевает активность теменных долей коры мозга, участков, которые помогают определять границы тела. При этом возникает ощущение бесконечного расширения пространства. Дальнейшие исследования деятельности мозга показали, что, например, у пятидесятников[141] в нем происходят другие, но не менее интересные процессы, когда они начинают вещать на «иных языках». Пятидесятники не ощущают, что растворяются в бесконечности мироздания, и их теменные доли не снижают своей активности. Но у них снижается память и усиливается эмоциональная и чувственная активность. Ньюберг пишет по этому поводу{495}:

В традиции пятидесятников целью является преображение чувственного опыта. Вместо того чтобы укреплять старую веру, человек открывает разум для того, чтобы ощущать реальность новых переживаний.

Различные религиозные практики вызывают различные изменения в активности мозга – в соответствии с положениями того или иного вероучения.

Сканирование мозга не дает ответа на вопрос о том, существует ли Бог, ничего не говорит о том, кто создал мозг со всеми его анатомическими структурами. Методы визуализации мозга не раскрывают величайшую тайну, тайну сознания – как чувства влияют на материальную сущность мозга и как эта материя в ответ порождает душевные движения и эмоции. Но визуализация результатов МРТ демонстрирует, как искушенные в медитации и молитве люди по собственной воле управляют активностью своего мозга. Им удается направить пристальный взгляд внутрь себя, увидеть потоки собственного подсознания, добиться интеграции сознательных и бессознательных процессов, которую многие и называют мудростью.

Мисси рассказывала, одновременно поглощая салат, и время от времени поглядывала на Эрику, чтобы убедиться, что подруга не принимает ее за сумасшедшую. Мисси рассказывала о медитации по-деловому, сухо излагая факты, но не скрывала, насколько важен для нее этот новый жизненный опыт. Она постоянно извинялась за сбивчивость рассказа, за неспособность передать словами свои ощущения, объяснить, что это такое на самом деле – целостное, одновременное восприятие и расширенное сознание. Она не пила органический морковный сок, рассказывая обо всем этом. Она совершенно не была похожа на Йоко Оно. Мисси была хирургом, продолжала понемногу практиковать, водила огромный прожорливый внедорожник и пила за обедом белое вино. Она просто нашла научно непротиворечивый метод проникновения на нижние уровни подсознания.

В конце обеда Мисси спросила, не хочет ли Эрика поучаствовать в сеансе и испытать, что такое медитация. Эрика, словно со стороны, услышала, как ее губы произнесли: «Нет, спасибо, это не для меня». Она не успела даже понять, почему отказалась от приглашения, но сама идея глубокого проникновения в собственное подсознание вызывала у Эрики отвращение. Всю свою сознательную жизнь она смотрела вовне, в мир и старалась его понять. Она предпочитала действие, а не созерцание. Возможно, она просто боялась заглянуть в себя. Для нее это было все равно что броситься с головой в темный бездонный омут. Она найдет иные способы сделать жизнь более яркой.

Второе образование

В течение нескольких следующих месяцев Эрика стала настоящей культурной хищницей – она с головой окунулась в мир искусства, бросилась в него с жадностью и характерным для нее упорством. Она читала книги по истории европейской живописи. Она накупила поэтических антологий и читала их перед сном. Она набрала дисков с записями классической музыки и слушала ее в машине. Она снова начала ходить в музеи с друзьями.

Как и большинству людей, жизнь дала Эрике несколько однобокое образование. Эрика ходила в школу. Прошла разнообразные курсы усовершенствования, работала в разных организациях на разных должностях и усвоила те или иные навыки, приобрела соответствующую профессиональную квалификацию.

Но теперь Эрика приступила к своему второму образованию. Она решила получить эмоциональное образование – она хотела узнать, как и что чувствовать. Это второе образование не было похоже на первое. При получении первого образования информация, которой надо было овладеть, поступала в голову прямо, при ясном свете дня. Были учителя, объяснявшие подлежащий усвоению материал, а потом была домашняя работа над ним.

При получении второго образования не было никаких учебных программ и материала, подлежащего обязательному усвоению. Эрика просто находила вещи, доставлявшие ей радость, и их изучение становилось побочным продуктом поиска удовольствий. Информация приходила к ней не прямо, а словно проникала в дом ее разума сквозь трещинки в оконном стекле, сквозь щели в досках пола и вентиляционные отверстия.

Эрика читала «Разум и чувства», «Солдат всегда солдат»[142] и «Анну Каренину», жила жизнью героев, проникалась их мыслями и чувствами, открывала для себя новые оттенки эмоций. Романы, поэмы, живописные полотна и симфонии не имели непосредственного отношения к ее жизни. Никому не пришло в голову написать поэму о бывшем генеральном директоре. Но для Эрики важнее были эмоциональные образы, отраженные в этих произведениях.

Философ Роджер Скрутон в своей книге «Счет культуры» пишет{496}:

Читатель «Прелюдии» Вордсворта учится оживлять мир одними лишь своими чистыми надеждами; человек, созерцающий «Ночной дозор» Рембрандта, учится гордости за свою принадлежность к войску и проникается тихой печалью гражданственности; слушатель моцартовской симфонии «Юпитер» оказывается у шлюза, открывающего путь потоку животворящей радости; читатель Пруста попадает в чарующий мир детства и вспоминает бесхитростные пророчества тягот взрослой жизни, высказанные уже в ту радостную пору.

Даже в своем немолодом уже возрасте Эрика смогла научиться новому восприятию жизни. Путешествие в Нью-Йорк, Китай или Африку позволяет по-разному увидеть мир; так и проникновение в мир романиста внушает новый подсознательный взгляд на окружающее.

Методом проб и ошибок Эрика осознала свои собственные вкусы. Раньше она думала, что любит импрессионистов, но теперь они оставляли ее равнодушной. Может быть, она слишком хорошо их знала? Зато теперь ее зачаровывали цветовая гамма флорентийского Возрождения и простые умные лица портретов Рембрандта. Каждая картина по-своему настраивала чудесный многострунный инструмент – сознание Эрики. Она испытывала истинное наслаждение, когда, стоя перед картиной, инсталляцией или читая роман, начинала вдруг чувствовать сердцебиение от внутреннего восторга. Читая Троллопа[143], она ощущала источаемые его романами эмоции всем своим телом, живо разделяя чувства и ощущения писателя. «Я живу не в заскорузлой раковине», – писал Уолт Уитмен о своем теле, и теперь Эрика всем своим существом понимала, что он хотел этим сказать.

Эмоциональная разведка

Опыт Эрики – это микрокосм всех пережитых ею чувств и ощущений, о которых было рассказано в нашей истории. Смотреть и слушать – тяжкий творческий процесс, а не пассивное впитывание.

Когда вы слушаете музыкальную пьесу, звуковые волны, распространяясь в воздухе со скоростью больше трехсот метров в секунду, рано или поздно достигают ваших барабанных перепонок. Возникшая при этом вибрация через цепочку крошечных косточек передается к ушной улитке, а там образуются электрические разряды, распространяющиеся по мозгу. Возможно, что вы ничего не смыслите в теории музыки, но всю свою жизнь – начиная с того времени, когда вас тихо качали в такт колыбельной песне, – вы подсознательно создавали в мозгу модель того, как работает музыка, как она действует. Вы учились улавливать интервалы и мелодии, предвосхищать следующие ноты.

Слушание музыки предрасполагает к сложным расчетам будущего. Если последние несколько нот прозвучали в последовательности Y, то велика вероятность того, что следующие ноты будут построены в последовательности Z. Джона Лерер в своей книге «Пруст был нейрофизиологом» пишет{497}:

В человеческой природе изначально заложена способность распознавать ноты, но только воспитание учит нас слышать музыку. Все творения человеческой музыкальной культуры, от трехминутной популярной песни до пятичасовой оперы Вагнера, учат нас предвосхищать музыкальный рисунок, который со временем прочно запечатлевается в нашем мозгу.

Если развитие музыкальной пьесы соответствует нашим внутренним ожиданиям, мы ощущаем прилив успокаивающего удовольствия. Некоторые ученые считают{498}, что чем быстрее человек обрабатывает поступающую информацию, тем больше удовольствия он от нее получает. Если песня, рассказ или аргумент в споре согласуется с внутренними моделями нашего мозга, то это совпадение вызывает у нас теплое чувство счастья.

Однако мозг существует также в постоянном борении знакомого и нового. Мозг следит за происходящими изменениями и приходит в восторг, когда понимает новую, неожиданную информацию. Поэтому нас так привлекает музыка, которая увлекает наши ожидания, а затем мягко, шутя, опровергает их. Как замечает Дэниел Левитин{499}, первые две ноты песни «Над радугой»[144] сразу захватывают этим потрясающе резким скачком в октаву, а затем мелодия течет по более спокойному, умиротворяющему руслу. В книге «Эмоции и смысл музыки» Леонард Мейер показывает{500}, как Бетховен сначала устанавливал отчетливый ритмический и гармонический рисунок, а затем начинал манипулировать им, ни разу не повторяясь. Жизнь – это перемены, а счастливая жизнь – это последовательность нежных, бодрящих изменений мелодии.

Созерцание произведений живописи – похожий процесс. Сначала полотно воссоздается в мозгу. Для этого каждый глаз производит последовательность быстрых скачкообразных (так называемых саккадических) движений, «сканируя» картину. Изображения, полученные каждым глазом, сопоставляются и объединяются в мозге, создавая единый цельный образ. В образе есть участки, недоступные мозгу, так как в середине зрительного поля каждого глаза имеется слепое пятно – в том месте, где зрительный нерв соединяется с сетчаткой. Но мозг заполняет эти участки собственными прогнозами.

Одновременно разум анализирует этот образ, примеряет на него свои концепции. Например, он вменяет ему определенную цветовую гамму. В зависимости от освещенности и множества других факторов длина волн света, отраженного от того или иного участка полотна, может варьировать в широких пределах, но мозг, пользуясь своими внутренними моделями, создает впечатление постоянства цвета{501}. Если бы мозг не обладал такой способностью, то мир вокруг нас превратился бы в невообразимый цветовой хаос и нам было бы трудно судить об окружающей нас обстановке.

Каким именно образом мозг создает иллюзию постоянного цвета, до сих пор не вполне ясно, но представляется, что определенную роль здесь играют соотношения длин световых волн. Представьте себе зеленую поверхность, окруженную пятнами желтого, синего и пурпурного цветов. Мозг понимает, что существует определенное соотношение между длиной волны отраженного зеленого и желтого цветов. Таким образом, он может вычленить постоянную составляющую в любой изменчивой совокупности. По словам Криса Фрита из Лондонского университетского колледжа, «наше восприятие окружающего мира – это фантазия, совпадающая с реальностью»{502}.

Создавая образ живописного полотна, мозг одновременно выносит ему оценку. Многие исследования показывают, что в живописи есть темы, которые нравятся большинству зрителей. Деннис Даттон в книге «Художественный инстинкт» утверждает, что большинство людей тяготеет к простым темам – пейзажам с большими открытыми пространствами, водой, дорогами, животными и немногочисленными людьми. Эти предпочтения прекрасно известны художникам-ремесленникам.

Специалисты по эволюционной психологии утверждают даже, что люди во всем мире предпочитают изображения ландшафтов, чем-то напоминающих африканскую саванну – прародину человечества. Зато, как правило, не любят изображений густых зарослей, сквозь которые тяжело пробраться, и знойных пустынь, лишенных животворных источников воды и пищи. Люди любят изображения просторных лугов{503}, покрытых густой сочной травой, картины рощ и зарослей кустарника, рек и ручьев, цветов и фруктовых деревьев, а также открытого горизонта – хотя бы в части картины. Критики заметили, что кенийцы предпочитают работы Гудзонской школы[145] картинам с изображением своих родных пейзажей. Причина, как утверждают эти критики, заключается в том, что ландшафты долины реки Гудзон в штате Нью-Йорк больше напоминают вид африканской саванны в плейстоцене, чем современная саванна в Кении, ставшей с тех пор гораздо более засушливой.

Обобщая, можно сказать, что люди любят фракталы{504} – паттерны, которые повторяют те же очертания в разных масштабах. Природа изобилует фракталами: горные хребты с пиками, которые более или менее повторяют очертания друг друга, листья и ветви деревьев, рощи молодых деревьев, реки и их притоки. Мы любим фракталы с небольшими изменениями, но не слишком сложные. Ученые даже научились измерять допустимую плотность фракталов. Майкл Газзанига иллюстрирует это следующим примером: предположим, вас попросили нарисовать на листе бумаги дерево. Если вы оставили лист чистым, то фрактальную плотность будем считать равной единице. Если вы нарисуете ветви и листву такими густыми, что лист станет совершенно черным, то фрактальную плотность изображения мы примем равной двум. Люди, как правило, предпочитают изображения с фрактальной плотностью, равной 1,3, – рисунок должен быть подробным, но не слишком{505}.

Эрика не думала о фракталах, созерцая картины Вермеера, ван Эйка или Боттичелли. Ее восприятие было подсознательным. Она просто стояла перед картинами и наслаждалась ими.

Творчество

Через некоторое время Эрика решила сама заняться искусством. Она попробовала себя в фотографии и акварели, но поняла, что эти виды искусства мало ее интересуют и к тому же она начисто лишена к ним таланта. Но однажды она нашла кусок дерева и сделала из него кухонную доску. Эрика получала большое удовольствие, каждый день глядя на эту доску и используя ее для резки хлеба, овощей и мяса. В течение следующих нескольких лет, пока ее руки еще могли выполнять такую работу, она изготовила много разной деревянной утвари.

По утрам она плавала в бассейне, гуляла, а потом шла в свою маленькую мастерскую. Джин Коэн, руководитель Центра старения Национального института психического здоровья, утверждает, что регулярность и продолжительность деятельности важнее, чем она сама{506}: «Другими словами, клуб любителей книг, регулярно собирающийся на заседания в течение многих месяцев или лет, приносит больше душевного комфорта, чем такое же количество одноразовых мероприятий – например, походов в кино, на лекции или на прогулки».

Регулярно занимаясь резьбой по дереву, Эрика вдруг поняла, что у нее появились прочные навыки и выработались свои приемы. Она научилась оценивать древесину – не вообще, а именно конкретный кусок дерева – с точки зрения его пригодности для той или иной поделки. Ей надо было просто угадать, какую вещь таит в себе этот кусок – подставку для салфеток, книжную полку или даже столешницу.

Сначала дело шло с большим трудом. Но она постоянно ходила по магазинам, посещала ремесленные ярмарки, смотрела, как работают мастера. Ей не нравилась атмосфера «аутентичности», царившая в мастерских, но ей нравились сами изделия и то, как над ними работают. Наблюдая и работая сама, Эрика неуклонно совершенствовала и оттачивала свое мастерство. Постепенно у нее выработалась интуиция – она начала чувствовать материал и ощущать верность своих движений. К своему удивлению, она вдруг обнаружила, что у нее появился даже свой особый стиль. Она и сама не понимала, откуда он взялся. Она просто возилась с очередным изделием до тех пор, пока у нее не получалось что-то сносное.

Снова и снова Эрика переоценивала свои возможности, желая слишком многого. Сейчас, на склоне лет, она не могла примириться с мыслью о том, что каждое искусство требует времени для овладения им. Она старалась изо всех сил и работала с наслаждением, но каждый раз оставалась недовольна результатом. Ей представлялось в мечтах какое-то идеальное изделие, и она принималась без устали работать, чтобы создать его, но ей никогда не удавалось преодолеть разницу между реальным предметом и тем идеалом, который она видела своим внутренним взором. Но она упрямо продолжала стремиться к этому идеалу. Теперь она понимала, что мог чувствовать Марсель Пруст, когда на смертном одре диктовал дополнения к своему роману. Он хотел отредактировать главу, в которой герой умирал, так как теперь доподлинно знал, что чувствует умирающий{507}.

Муза приходила и уходила. Проработав несколько часов, она чувствовала, что мозг ее сейчас вскипит, и работа теряла всякую прелесть. Движения становились неуклюжими, ленивыми и медленными. Бывало, она просыпалась среди ночи, точно зная, что надо сделать, чтобы вещь получилась. Математик Анри Пуанкаре решил одну из самых трудных своих задач, садясь в автобус. Решение просто пришло к нему, как неожиданное озарение{508}: «Я, как ни в чем не бывало, продолжил прерванный разговор, – писал позже Пуанкаре, – но дело было уже сделано. Я чувствовал, я знал, что задача решена». Эрика иногда тоже испытывала такие озарения в самые неожиданные минуты: когда, например, парковала машину или заваривала кофе.

Как все художники и ремесленники, она стала игрушкой в руках муз. Способность к творчеству пряталась в глубинах подсознания и ускользала от власти разума. Поэтесса Эми Лоуэлл писала{509}:

Идеи приходили мне в голову без всяких видимых причин. Например, идея «Бронзовых коней». Про себя я отметила, что кони – это неплохой сюжет для стихотворения. Отметив это, я перестала думать о конях. Но я сделала другое – я бросила коней в глубины моего подсознания, как бросают письмо в почтовый ящик. Полгода спустя первые слова стихотворения сами зазвучали у меня в голове. Стихотворение – если пользоваться моим собственным лексиконом – было «здесь».

Эрика выучилась некоторым маленьким хитростям, помогавшим поддерживать огонь в этом непостижимом очаге. Искусство, по выражению Вордсворта, это «сильное чувство, которое припоминают в безмятежном расположении духа». Эрике приходилось самой приводить себя в состояние, в котором чувства всплывали на поверхность. Для этого ей приходилось смотреть волнующие пьесы, гулять в горах или читать трагедии. Вызвав таким образом у себя душевный трепет, она затем успокаивалась, чтобы выразить накопившиеся внутри чувства.

Став старше, Эрика обнаружила, что ей надо довольно долго быть в одиночестве, чтобы ум расслабился и подчинился пульсирующему в душе чувству. Если кто-то нарушал ее уединение, то творческое настроение могло пропасть на весь день.

Эрика, кроме того, открыла, что творческий настрой обычно посещает ее либо утром, либо ранним вечером. Работая, она надевала наушники и слушала тихую классическую музыку, чтобы отвлечься от всяких мыслей. Ей нравилось работать возле окна, откуда открывался вид на дальний горизонт. По каким-то причинам ей теперь лучше работалось не в мастерской, а в столовой, окна которой выходили на юг.

Кроме того, она поняла, что, начиная какую-то новую вещь, надо постараться сделать ее пусть и неправильно, но быстро, а потом вернуться к ней и исправлять огрехи – столько времени, сколько понадобится. В редкие моменты она даже испытывала чувство, которое, видимо, имеют в виду спортсмены и художники, когда говорят, что их «подхватил поток». В такие моменты голос сознания в ее мозгу умолкал. Эрика теряла всякое представление о времени. Инструмент сам вел ее за собой, а она сливалась в одно целое с работой.

Что она извлекла из всего этого? Стал ли ее мозг лучше работать? Да, есть данные в пользу того, что у детей, обучающихся рисованию, немного повышается IQ, так же как занятия в музыкальных школах и театральных студиях способствуют совершенствованию социальных навыков. Но эти данные отрывочны, и не стоит думать, будто Моцарт и музеи сами по себе делают человека умнее.

Способствовало ли творчество продлению жизни? Да, немного. Есть данные, позволяющие утверждать, что интенсивная умственная деятельность способствует долголетию. При прочих равных условиях выпускники колледжей живут дольше, чем люди, после школы более не учившиеся{510}. Монахини, имеющие университетский диплом, как правило, живут дольше своих менее образованных сестер, несмотря на то что и те и другие ведут в монастыре один и тот же образ жизни. Люди, лексикон которых был богатым с детства, реже страдают в старости слабоумием{511}. Согласно одному исследованию, проведенному в Калифорнии, старики, занимающиеся живописью, реже обращаются к врачам, принимают меньше лекарств и в целом обладают более крепким здоровьем, чем старики, которые ничем не занимаются{512}.

Но главная награда была чисто духовной. Говорят, что люди обращаются к психотерапевтам по двум главным причинам: им надо либо обуздать себя (если их поведение слишком вызывающе), либо расслабиться (если они излишне зажаты и скованы). Эрике нужно было расслабиться. Этому и служили поэзия, посещения музеев и резьба по дереву.

Расслабившись, Эрика стала более терпеливой, более любознательной. Подытоживая результаты множества наблюдений, Малкольм Гладуэлл писал{513}, что художники, добившиеся признания в молодости, склонны к созданию концепций. Подобно молодому Пикассо, они продумывают концепцию того, чего хотят добиться, а затем начинают последовательно работать в этом направлении. Тех же, кто добивается совершенства ближе к концу жизни, можно назвать искателями. Подобно Сезанну, они начинают не с продуманной концепции, а интуитивно, но неуклонно продвигаются к цели методом проб и ошибок.

Этот процесс не всегда пассивен и гладок. В 1972 году великий историк искусства Кеннет Кларк написал эссе о том, что он называл «стилем старости». Рассмотрев творчество многих художников, в частности Микеланджело, Тициана, Рембрандта, Донателло, Тернера и Сезанна, он заключил, что ему удалось обнаружить общую закономерность, характерную для многих престарелых художников:

Чувство одиночества, изоляции, чувство священной ярости, выливающееся в то, что я называю трансцендентным пессимизмом, неверие в разум, вера в инстинкт… Если мы рассмотрим «искусство старости» с более узкой, стилистической точки зрения, то увидим отход от реализма, нетерпимость к устоявшимся техникам письма и стремление к непостижимой цельности, словно картина – это живой организм, каждый член которого имеет такое же право на жизнь, как и все тело.

Эрика, безусловно, не обладала гениальностью этих великих мастеров, и ей были чужды мучившие их страсти. Но у нее было стремление не зря прожить отпущенные ей годы и удивить саму себя. Эрика обнаружила, что искусство дало ей возможность заглянуть в глубины ее души. Художник берет чувства, которые в зачаточном, неясном виде бродят во многих душах, придает этим чувствам форму и показывает миру. Именно художники выражают коллективную чувственную мудрость народа. Они сохраняют и передают эти состояния души от предыдущих поколений следующим. Роджер Скрутон писал{514}:

Таким образом, мы передаем культуру так же, как мы передаем науку и ремесла: мы делаем это не ради отдельных людей, а ради нашего рода, сохраняя формы знания, которые в противном случае просто исчезли бы из нашего мира.

«Вот вы и здесь»

Однажды летом, через пару лет после выхода на пенсию, Гарольд и Эрика провели лучший отпуск в своей жизни. Они проехали по Франции – смотреть соборы. Гарольд готовился к поездке несколько месяцев, штудировал книги по готической архитектуре и учебники истории Средних веков. С таким рвением он не учился даже в школе. Некоторые места из этих книг он даже наговорил на диктофон и записал этот рассказ на компьютер, чтобы можно было слушать его во время путешествия. Этот рассказ был немного похож на презентации, которые ему приходилось писать много лет назад, разве что на этот раз он говорил об архитектуре и рыцарстве. Под этот рассказ они с Эрикой будут бродить по городам, заходить в храмы.

Гарольд не слишком старался запоминать имена королей и подробности битв. Он исходил из убеждения, что каждая группа людей, каждая эпоха непроизвольно выстраивают свою систему символов: здания, организации, учения, ремесла и поучительные истории, – а затем люди живут внутри нравственной и интеллектуальной структуры этих символов, не слишком задумываясь о них. Поэтому, когда Гарольд говорил о жизни в Средние века, он просто пытался понять, как чувствовал себя человек, живший в ту эпоху. Сам он говорил о себе, что описывает не рыбу, а воду, в которой плавает рыба.

Гарольд очень любил такие познавательные путешествия. Во время них можно было прикоснуться к прошлому и ощутить его – в полутьме старинных зданий, в сырости замков, в виде на лес, который открывался сквозь бойницу крепостной стены. Впечатления, лившиеся в сознание, помогали живо вообразить реалии давно прошедших времен.

Они побывали в Кане, в Реймсе и в Шартре. Достопримечательности они осматривали, держась за руки. Гарольд шепотом пересказывал ей то, что вычитал из книг о соборах и замках, доставляя этим удовольствие не только Эрике, но и себе.

– Жизнь в то время была полна крайностей, в гораздо большей степени, чем теперь, – сказал он однажды. – Летом было очень жарко, а зимой очень холодно, а люди не могли толком защититься ни от жары, ни от холода. Был великий контраст между светом и тьмой, здоровьем и болезнью. Границы были нечеткими и менялись после смерти короля или могущественного рыцаря. Государственные законы были причудливой смесью старинных обычаев, римского права и церковных установлений. Один год мог быть изобильным, а в следующем случался неурожай и наступал голод. Из процветающего города можно было пешком дойти до другого, где люди умирали от голода. Каждый третий был моложе четырнадцати лет, а ожидаемая продолжительность жизни составляла всего сорок лет. Так что в обществе было совсем немного сорока-, пятидесяти- или шестидесятилетних людей, которые могли бы своей мудростью помочь усмирить бушующие страсти.

Из-за всего этого жизнь этих людей была эмоционально гораздо более насыщенной, чем наша. В праздничные дни они пили и предавались такому веселью, которого мы себе и представить не можем. С другой стороны, подчас их всех вдруг охватывал такой страх, какой мы испытывали лишь в далеком детстве. Они наслаждались сентиментальными любовными историями, а в следующий момент с удовольствием глазели, как четвертуют на площади какого-нибудь нищего. Их восприятие слез, страданий и цветов было живее, чем у нас. Многие идеи, смягчающие общественные нравы, идеи, которые мы впитываем с молоком матери, были им абсолютно неведомы. У них не было никакого представления об умственной неполноценности, они не понимали, что сумасшедший, возможно, неспособен отвечать за свои поступки. Они не допускали даже мысли о том, что правосудие может ошибаться, им и в голову не приходило, что преступника можно попытаться исправить вместо того, чтобы подвергать его неслыханным мучениям. Они все воспринимали в самой крайней форме – вину и невинность, спасение и проклятие.

Гарольд и Эрика гуляли по улочкам Шартра, пока Гарольд рассказывал ей это, а потом пошли к собору. Они пересекли площадь, прошли мимо нескольких кафе, а Гарольд рассказывал Эрике, что французы XII века жили в грязи и нищете и все мечтали об идеальном мире. Они разработали изощренные кодексы рыцарства и куртуазной любви, сложный этикет, подробно регламентировавший повседневную жизнь при дворе или в замке. У них были многочисленные и разнообразные общества и организации, члены которых были связаны клятвой верности, и жизнь этих сообществ также была обставлена множеством сложных ритуалов. В торжественных процессиях, которые устраивались в определенные дни, у каждого индивида было свое четко определенное место, обозначенное расцветкой одеяния, материалом, из которого оно было изготовлено, или гербом.

– Они словно постоянно играли в пьесе сами для себя. Они превращали свою короткую, полную невзгод жизнь в мечту, – продолжал Гарольд. Он рассказал, что рыцарские турниры мы считаем хорошо организованными спектаклями, хотя в действительности это были довольно беспорядочные драки. Считается, что любовь в те времена была возвышенной, хотя в действительности она чаще всего была просто жестоким изнасилованием. В воображении все становилось мифической идеальной версией самого себя, несмотря на то что в реальности кругом был упадок и нестерпимое зловоние.

– Они имели великую жажду красоты и великую веру в Бога, и они верили в то, что возможно достичь идеального мироустройства. И эта великая вера каким-то образом смогла создать вот это, – и Гарольд махнул рукой в сторону Шартрского собора. Дальше он рассказал, как благородные рыцари и крестьяне не жалели денег и труда на постройку этого великого храма, как целые деревни переселялись ближе к Шартру, чтобы помочь в возведении великолепного здания, которое вознеслось к небесам над лесами и полями.

Гарольд объяснял Эрике, как устроен сложный повторяющийся орнамент ажурного каменного кружева, обращал ее внимание на строгий ритм арок, этих бесконечных каменных волн, каждая из которых повторяла и усиливала красоту предыдущей.

Они с Эрикой целый час простояли перед западным фасадом, разглядывая резные символы Троицы над главным порталом. Гарольд рассказал Эрике, как связано тело Христа со знаками Зодиака и с календарем сельскохозяйственных трудов каждого месяца. Гарольд постарался объяснить и значение символов, поражавших воображение неграмотных паломников, благоговейно взиравших на величественную святыню.

Они вошли внутрь, и Гарольд принялся объяснять Эрике, в чем революционность конструкции собора. До XII века люди строили очень массивные церковные здания, которые должны были производить впечатление тяжеловесной мощи и значительности. Но затем они научились возводить залитые светом, почти невесомые конструкции. Они использовали камень для воплощения Духа. Аббат Сугерий[146] писал{515}: «Человек способен возвыситься до созерцания Божественного посредством своих чувств».

Гарольд любил рассказывать и учить. Сейчас ему чрезвычайно нравилось быть гидом Эрики – нравилось больше, чем все остальное, чем ему приходилось заниматься в жизни. Когда Гарольду представлялся случай рассказать о том или ином историческом памятнике, он чувствовал, что этот рассказ до глубины души трогает его самого. Много столетий назад, думал он, люди отдавали больше сил заботам о священном. Они тратили время на возведение храмов и на богослужебные ритуалы. Они строили врата, ведущие к более чистым формам бытия. Гарольда всегда тянуло к этим древним городам с их узкими улочками – к руинам, соборам, дворцам и святилищам. Все это интересовало его гораздо больше, чем современность и живые города (все европейские города он делил на живые, такие как, например, Франкфурт, и мертвые – вроде Брюгге или Венеции). Он больше любил мертвые города, предпочитал их живым.

Проведя в соборе час, Эрика и Гарольд решили пообедать. Они снова прошли мимо западного фасада, но задержались, чтобы получше рассмотреть статуи, поддерживающие арки порталов. О них Гарольд ничего не знал. Скорее всего, это были патриархи, пророки, отцы Церкви и благочестивые античные герои или ученые. Эрика вглядывалась в изваяния. Тела их были условными: удлиненные цилиндры, изящно задрапированные складками ниспадающей одежды. Руки всех статуй застыли в одном и том же жесте: одна рука на поясе, другая прижата к верху груди, у горла. Но Гарольда больше заинтересовали лица.

Во время путешествия они видели множество таких обобщенных скульптурных изображений – почти одинаковых и одинаково безликих. Скульпторы старались изобразить лицо вообще, лицо как таковое, лишенное индивидуальных черт. Но у этих статуй были настоящие лица – они явно изображали реальных людей, одухотворенных и с неповторимыми чертами. Лица выражали отрешенность, готовность к самопожертвованию, терпение и смирение. Они несли на себе печать личных переживаний, отражали надежду и веру в идеал. Несмотря на усталость, Гарольд испытывал трепет, вглядываясь в черты лиц этих людей, в их глаза. У него возникло ощущение, что статуи тоже на него смотрят. Они с симпатией отвечали на его внимательный взгляд.

Историки иногда рассказывают о моментах «исторического экстаза» – мгновениях, когда на них нисходит чувство истории, заставляющее забыть о пропасти веков. В эти моменты возникает поразительное ощущение непосредственного контакта с прошлым. Гарольд испытывал сейчас именно это экстатическое чувство, и Эрика заметила, что щеки его вспыхнули румянцем.

Это был чудесный, хотя и утомительный день. На закате они отправились в ресторан, где неспешно и с удовольствием поужинали. Эрика была поражена рассказом Гарольда: каким же все-таки вдохновенным казался мир людям Средневековья. Для нас ночное небо – это пустота, в которой витают страшно далекие от нас огненные шары, но их небеса были полны божественных существ, дышали вечной жизнью. Камни церквей и лесные деревья были населены духами, призраками и исполнены божественного присутствия. Соборы были не просто зданиями{516} – это были духовные энергетические станции, точки, где небо встречалось с землей. Люди того времени были насквозь пропитаны мифологией. Они смешивали греческие, римские, христианские и языческие мифы, не обращая внимания на то, что они противоречат друг другу, и тем самым оживляли их. Магической силой обладали даже мощи, останки святых. Казалось, для людей Средневековья любой материальный предмет был одушевлен присутствием Божественного; каждая эстетически совершенная вещь обретала духовную силу, становилась священной. Наш мир совершенно растерял все это волшебство, со вздохом подумала Эрика.

Гарольд сказал, что получил от поездки удивительное наслаждение. Знание для него становилось гораздо более живым, когда он передавал его другим, и Гарольд посетовал, что, возможно, упустил свое призвание – быть экскурсоводом и водить туристов. Эрика с интересом взглянула на мужа:

– А ты бы хотел?

Этим же вечером они составили план. Гарольд будет водить маленькие группы образованных, культурных туристов. Можно ограничиться тремя группами в год. Гарольд будет несколько месяцев изучать определенное направление, как он это делал перед поездкой во Францию, а потом повезет группу во Францию, Турцию или на Святую землю. Они заключат контракт с какой-нибудь туристической компанией, чтобы не заниматься транспортными проблемами. Эрика возьмет на себя организационную и финансовую часть. Это будет их маленький семейный бизнес, бизнес ушедших на покой пенсионеров. Эрика подумала, что они с Гарольдом вполне смогут конкурировать с похожими студенческими турами, потому что их экскурсии будут более серьезными, более научно познавательными. И группы их будут состоять преимущественно из знакомых друг другу людей, а это облегчит общение с ними.

Именно этим Гарольд и Эрика занимались следующие восемь лет. Они учредили туристическую компанию под названием «Вот вы и здесь». Это был настоящий передвижной учебный курс истории цивилизации. На маршруте участники останавливались в уютных отелях с хорошими винными картами. Гарольд и Эрика проводили дома несколько месяцев, пока Гарольд, зарывшись в книги, готовился к очередной поездке. Потом они на две недели уезжали с группой в Грецию или куда-нибудь еще и вели там своих спутников по дорогам истории человеческих свершений. Гарольд обожал эти поездки. Правда, подготовка нравилась ему еще больше, чем сами путешествия. А Эрика трижды в год пополняла багаж своих знаний. Когда она была в поездке, время замедляло свой бег. Эрика открывала для себя тысячи новых вещей. У нее словно открывались все поры души.

Эрика так и не достигла в своей жизни рубежа, на котором можно было бы спокойно присесть и окончательно расслабиться. Ей постоянно хотелось двигаться, как-то действовать, чего-то добиваться. Но теперь это были бесконечно приятные, просто восхитительные хлопоты. Для того, кто привык всю жизнь бороться с препятствиями и пробиваться наверх, эти путешествия были чистым и радостным отдыхом.

Глава 22. Смысл жизни

Трудно сказать, когда «бессмертные» впервые полезли в горы. Так или иначе, если вы бродите пешком в окрестностях Аспена, штат Колорадо, взбираетесь на горные склоны на велосипеде или спускаетесь с них зимой на лыжах, у вас есть шанс рано или поздно услышать сзади нарастающий гул. В первую секунду вам покажется, что прямо на вас летит сверхзвуковой истребитель, но, оглянувшись, вы увидите нечто маленькое, затянутое в полиуретановый спортивный костюм – одного из этих железных дедушек, решивших на старости лет заняться фитнесом. Для них тренировка – вопрос жизни и смерти, своего рода беспощадный джихад.

Наш старичок несколько усох и съежился, разменяв восьмой десяток. Теперь в нем всего четыре фута десять дюймов роста и 95 фунтов веса. Это клубок хрящей и сухожилий, туго обтянутый полиуретановой оболочкой. Он пролетает мимо вас на дикой скорости, но вы успеваете заметить отягощения на его запястьях и лодыжках и рассмотреть выражение непреоборимого упорства на сморщенном личике. Вы, пыхтя и задыхаясь, продолжаете карабкаться в гору, а этот дубленый старикашка уже просвистел далеко вперед, словно брошенный умелой рукой маленький железный орешек.

Такие старички в молодости умели добиваться всего, к чему стремились, а теперь они решили сказать смерти: «Да пошла бы ты…» Когда-то они были амбициозными юнцами, которые в шесть лет разносили письма, в двадцать два сколотили свой первый миллион, а затем женились на красавицах, так что в результате возник странный генетический феномен: их бабушки выглядели как Гертруда Стайн, но внучки выглядят как Ума Турман.

В погоне за вечной молодостью они нанимают персональных тренеров, не вылезают из спортивных лагерей или, сидя в своих курортных резиденциях, размышляют о том, какой энергетический напиток и какую овощную диету попробовать на этот раз и не пора ли подумать о будущем – сдать на криозаморозку стволовые клетки и образец костного мозга. В семьдесят лет они начинают заниматься виндсерфингом, в 75 участвуют в восхождении на гималайский восьмитысячник, а в девяносто глотают сиалис[147] словно мятные пастилки. И при этом тренируются так, что пытающиеся угнаться за ними тренеры падают с инфарктом.

У них есть время, средства и желание делать все это, потому что они вступили в пору второй юности, которую сделало возможной их богатство. Когда честолюбивые и очень богатые люди отходят наконец от дел и отправляются на покой на какой-нибудь элитарный курорт, для них начинается «юность плутократа»: у них имеются деньги, время и умонастроение для того, чтобы снова заняться теми мальчишескими глупостями, каковым они предавались в 18 лет. Из этого они делают себе новую профессию. Силы у них, конечно, уже не те, но либидо поддерживается платиновыми кредитными картами.

В уютных сверхдорогих курортных уголках они обретаются в обществе таких знаменитостей, как актеры Джордж Гамильтон и Кевин Костнер или певец Джимми Баффет. Они безуспешно флиртуют с молоденькими официантками, а потом возвращаются домой к своим женам, которых они 50 лет назад взяли с боем, словно военные трофеи. Сегодня эти статусные дамы превратились в профессиональных устроительниц благотворительных базаров и современных американских кентавров: поскольку пластические хирурги, похоже, справляются с работой тем успешнее, чем ниже расположена часть тела, подлежащая улучшению, то ноги у этих кентавресс – не хуже, чем у Серены Уильямс, зато щеки явно не выдерживают схватки с законом всемирного тяготения (не говоря уже о раздутых инъекциями губах).

Сейчас модно посвящать время образованию, поэтому у многих из этих ребят есть не только три дома, шесть автомобилей и четыре любовницы, но еще и пять бесплатных школ. Эти люди любят общаться с себе подобными. В любом курортном местечке – от Бриджхэмптона до Аспена или Малибу – вы в конце дня заметите группки этих подтянутых старичков, направляющихся в какой-нибудь тапас-бар.

Ни одному из них на самом деле не хочется тащиться в тапас-бар, где подают еду, в которой они ровным счетом ничего не смыслят, но они, как и полагается современным модным космополитам, просто обречены на бесконечное поглощение испанских закусок. Им придется провести полтора часа, сражаясь с жареными финиками, кальмарами под соусом айоли, кусочками каракатицы с шафрановым рисом и перцами на гриле (все это только что доставлено самолетом с Канарских островов). У них нет ни малейшего желания все это есть, и эти закуски не вызывают у них ничего, кроме отвращения, но приходится терпеть их, как и многие другие загадки и тайны современной цивилизации.

Пока они бредут навстречу своей кальмаро-шафранно-перечной судьбе по серому асфальту тротуара, в них вселяется дух мужского легкомыслия и происходит странная трансформация. Согласно незыблемым законам человеческой натуры, чем больше особей мужского пола вы собьете в компанию, тем больше каждая из этих особей начнет напоминать Дональда Трампа. В них тут же проснется способность, так сказать, к мужскому фотосинтезу – умению преобразовать каждую каплю солнечного света в самообожание. Согласно закону корпоративной самовлюбленности при каждой встрече они тут же запускают самозаводящийся водоворот довольства собой, который тут же выносит на поверхность не лучшие черты их натуры.

Эти люди в обычных условиях остаются обычными дедушками, обожающими говорить о своих внуках, которые только что закончили Стэнфорд, а теперь находятся на годичной стажировке в Камбодже. Но когда этих превосходных патриархов засасывает силовое поле кучки других состоятельных буржуа, шлепающих по асфальту в сандалиях на босу ногу, они превращаются в инфантильные копии самих себя. Они становятся невыносимо громогласными. Они пыхтят. Они неестественно громко хохочут. Они изображают из себя каких-то геронтологических гангстеров, их хвастовство и бахвальство постепенно доходят до грани настоящей мужской истерики. В этот момент их словно поражает особая форма болезни Альцгеймера – они забывают обо всем, кроме своей эрекции.

Созерцательная жизнь

После выхода на пенсию Эрика и Гарольд купили еще один дом, в Аспене, и проводили там лето и несколько недель до и после Рождества. Они наблюдали суетливо прожигающих жизнь «бессмертных», когда выходили в город, но их собственная жизнь текла по совершенно иному руслу. Они тоже добились успеха в жизни, но это был совсем иной успех: не задумываясь об этом, они создали собственную культуру, которая противостояла общепринятой. Нельзя сказать, что они осознанно отвергали стиль жизни, типичный для людей их круга. Нет, они просто его игнорировали. Они жили и мыслили по-другому, и жизнь их была другой и более глубокой. Они лучше многих понимали, какие источники питают человеческую душу, и, познакомившись с этой парой, вы не смогли бы не оценить основательность и глубину обоих.

Летними днями они сиживали в деревянных шезлонгах на крылечке, любовались рекой Роринг-Форк и время от времени приветливо махали смельчакам, сплавлявшимся по бурной речке на плотах. Гарольд погружался в серьезную историческую книгу, а Эрика читала роман или дремала. Когда она засыпала, Гарольд подолгу смотрел на нее. С возрастом в лице Эрики более отчетливо проступили китайские черты, а сама она стала суше и меньше ростом.

Гарольд вспомнил историю, вычитанную когда-то у Марка Зальцмана. Речь там шла о китайце, который учил английский язык. Однажды учитель попросил ученика рассказать о самом счастливом дне в его жизни. Китаец надолго задумался, потом смущенно улыбнулся и рассказал, как его жена однажды съездила в Пекин и отведала там настоящую утку по-пекински. Она часто вспоминала, какая вкусная это была утка. История заканчивалась так: «С тех пор он всегда говорил, что самым счастливым эпизодом его жизни была поездка жены в Пекин и ее воспоминания о пекинской утке»{517}.

Гарольд попытался примерить на себя историю Зальцмана. Он вспомнил синюю блузку, которой Эрику наградили, когда она была включена в список лучших учеников школы. Она так гордилась этой историей, что даже рассказывала ее стажерам, которых нанимала на работу в свою фирму. Она рассказывала ее и в своих выступлениях в компаниях или в колледжах, куда ее приглашали выступить по случаю начала учебного года. За годы совместной жизни Гарольд слышал эту историю сотни раз. А впервые он услышал ее, когда они только познакомились, за их первым обедом. Эрика рассказывала ее на собеседованиях и на торжествах в свою честь; она иногда рассказывала ее и теперь, когда состарилась, а лицо ее покрылось сеточкой морщин. Он подумал, что это, пожалуй, недалеко от истины: считать, что самый счастливый момент в его жизни – это когда Эрику внесли в список отличников задолго до того, как они познакомились.

В такие дни они подолгу болтали о всякой всячине, часто за бокалом вина (честно говоря, Гарольд обычно выпивал два-три бокала). С приближением вечера Эрика вставала и приносила Гарольду свитер, а сама уходила на кухню, приготовить что-нибудь на ужин. Гарольд продолжал сидеть в кресле, глядя на заходившее солнце и сгущавшиеся тени.

Туристической компанией они занимались около восьми лет, но потом оставили это дело, так как у Гарольда начали сильно болеть колени. Потом боль перекинулась на тазобедренные суставы, потом – на лодыжки. Ничего удивительного: у него вечно были проблемы с сухожилиями. Передвигался он теперь с большим трудом, опираясь на два костыля. Никогда больше не будет он играть ни в теннис, ни в гольф. Никогда больше не сможет даже просто встать со стула и беззаботно пройтись по комнате.

Тело его дряхлело. Последние несколько лет он раз в год обязательно попадал в больницу – то по одной причине, то по другой. Некоторые люди с годами высыхают, становятся тощими и хрупкими, но Гарольд от неподвижности отяжелел и растолстел. Достигнув преклонного возраста, Гарольд вдруг обнаружил, что стал нуждаться в помощи, чтобы совершить действия, на которые он раньше просто не обращал внимания, настолько они были для него естественными и само собой разумеющимися. Например, встать с постели или подняться со стула. Теперь Эрика обычно брала его за руки и затем, откинувшись назад, словно матрос, тянущий канат, поднимала Гарольда с места.

Время шло, старость и болезни брали свое, и наступил день, когда Гарольд стал нуждаться в постоянном уходе. Теперь он был все время прикован к своему креслу. Трижды за короткое время он погружался в глубокую депрессию, осознав, что навсегда выброшен из жизни и остается лишь дряхлым и бессильным сторонним наблюдателем. Несколько месяцев он по ночам лежал в постели без сна в состоянии какого-то помешательства, воочию представляя себе, как какой-то хирург безжалостно вскрывает ему грудную клетку, а он, захлебываясь кровью, недвижимый и онемевший, чувствует, как лишается рук, ног, зрения и слуха.

Теперь он не принимал участия в вечеринках и деловых встречах, где обсуждались вопросы жизни их курортного городка. Он просто сидел в своем кресле на крылечке. С другой стороны, его жена и сиделки заботились о нем с такой любовью и преданностью, каких он никогда не ожидал. Их заботы были ему тем дороже, чем острее он сознавал, что никогда не сможет отплатить близким тем же. Гарольду пришлось забыть о мужской гордости, эгоизме, самостоятельности и стать полностью зависимым от их помощи и заботы. Поначалу ему было трудно отдаться такой любви. Сначала их внимание обижало и даже злило его. Но в конце концов терпение и преданность окружающих умиротворили Гарольда. Постепенно его физическое состояние стабилизировалось, а настроение улучшилось.

Теперь он часами сидел на крыльце и смотрел на чудеса природы: небо, горы, деревья, воду и солнце. Некоторые ученые обнаружили – и в этом нет ничего удивительного, – что солнечный свет и картины природы оказывают сильнейшее влияние на наше сознание и настроение{518}. Люди, живущие в северных широтах, где солнце не такое яркое, чаще страдают депрессией, чем южане. То же самое касается людей, живущих на западной границе часового пояса, где солнце встает заметно позже. Женщины, всю жизнь работавшие в ночную смену, чаще заболевают раком молочной железы. Исследования показали, что пациенты больниц, лежащие в палатах, из окон которых открывается вид на природу, выздоравливают немного быстрее, чем больные, которые видят в окно унылый городской пейзаж. В одном исследовании, проведенном в Милане{519}, было показано, что больные с биполярной депрессией, находившиеся в палатах окнами на восток, выписывались в среднем на три с половиной дня раньше, чем больные из палат окнами на запад.

Гарольд придумал игры, в которые мог играть сам с собой. Например, сидя на крыльце, он принимался пристально рассматривать растущий поблизости цветок. Сосредоточив все свое внимание, он пристально рассматривал лепестки, созерцая их хрупкую красоту. Потом, подняв глаза, начинал всматриваться в заснеженные вершины далеких гор. В этот момент чувства его переживали неясную метаморфозу: он испытывал благоговение, преклонение перед красотой творения, смирение перед его величием. Не сходя с места, он мог созерцать и величественную красоту, и хрупкую прелесть.

Он всегда любил величественные виды. Они возвышали его дух, делали его причастным священному и всеохватывающему порядку, делали частью огромного целого. Люди, часто бывающие на природе, лучше справляются с тестами на кратковременную память и внимание, чем люди, которые проводят все время в городе. У людей, живущих на природе, как правило, лучше и настроение. Философ Чарльз Тейлор пишет{520}:

Природа привлекает нас потому, что она каким-то образом гармонирует с нашими чувствами, так что может отражать и усиливать те чувства, которые мы уже ощущаем, и пробуждать чувства дремлющие. Природа – это клавиатура, на которой мы можем разыграть наши самые возвышенные чувства. Мы обращаемся к природе так же, как мы обращаемся к музыке, – для пробуждения и укрепления наших самых лучших и высоких чувств.

Вид гор и деревьев успокаивал и вдохновлял Гарольда. Но на самом деле этого ему было уже недостаточно. Недаром говорят, что природа – это первая ступень на пути к религии, но еще не сама религия.

Бóльшую часть времени Гарольд сильно страдал физически. В эти ужасные часы невыносимая боль полностью поглощала его разум, как газ заполняет сосуд, из которого откачан воздух. Гарольд почти забыл, каково это – жить, не испытывая боли. Но когда боль проходила, он не мог вспомнить саму боль. Оставалась лишь холодная интеллектуальная концепция боли.

Гарольд все больше размышлял о людях. Перед его внутренним взором мелькали, казалось бы, давно забытые сцены. Вот он снова видит маленькую девочку, свою подружку по детским играм, как она сидит на снегу рядом со своей игрушечной машинкой. Вот он едет с родителями смотреть новый дом. Вот сотрудник, получивший нагоняй от босса, ополаскивает багровое от злости лицо под краном в туалете. Но были в его памяти и загадочные провалы. Он, например, ни разу не смог вспомнить, как сидел с родителями за обеденным столом, хотя они всегда обедали все вместе.

Воспоминания являлись Гарольду полосами. Он вдруг отчетливо вспомнил, как поймал мяч во время игры в вышибалы в четвертом классе. Он попытался вспомнить, что за учительница у них была в тот год. Но здесь Гарольда постигла неудача. Он никак не мог вспомнить ее лица, зато отчетливо помнил, что у нее были длинные темные волосы. Она была высокой – или казалась высокой? Ведь сам-то он тогда был маленьким мальчиком. Он не помнил ее лица, но в памяти осталась неосязаемая аура ее красоты и доброты. Помнил он также, и как любил ее.

Гарольд попросил Эрику принести коробки со всяким старым хламом – фотографиями, письмами, документами, – который они, не разбирая, хранили безо всякого порядка уже несколько десятков лет. Гарольд принялся рыться в этих коробках. Смолоду он сохранял свидетельства лишь счастливых моментов, поэтому памяти о бедах и несчастьях в коробках не было.

У Гарольда немного кружилась голова, когда он перебирал старые вещи. Или он был просто пьян? В последнее время он снова стал выпивать каждый день. Его переполняли чувства и эмоции. Оказывается, он до сих помнил наизусть стихотворения, которые учил в школе. Он помнил подробности Олимпийских игр времен своей молодости, президентских выборов, других событий национального масштаба. Он смог отчетливо воссоздать в голове атмосферу событий, происходивших много десятилетий тому назад, – какие прически тогда носили, каким шуткам смеялись.

Он сидел на крыльце, упоенно играя со временем. У психологов есть специальный термин, обозначающий неспособность стариков подавлять ненужные мысли, из-за чего они не могут сосредоточиться на одной теме разговора, – «отвлекаемость внимания». Гарольд страдал этим расстройством, хотя у него оно проявлялось лишь в мыслях, а не в разговоре. Например, он вдруг отчетливо вспоминал, как в детстве купался в речке, но тут же непроизвольно начинал думать о поездке в город на прошлой неделе.

Есть старая притча о монахе, который, гуляя однажды в лесу, остановился на минутку послушать пение птиц. Вернувшись в монастырь, он не увидел там ни одного знакомого лица. Оказалось, что он отсутствовал 50 лет. Иногда Гарольду казалось, что и его личное ощущение времени тоже отказывается ему служить.

Воспоминания заставляли Гарольда чувствовать себя моложе. В 1979 году психолог Эллен Лангер провела эксперимент{521}, в ходе которого обставила помещения старого монастыря в Питерборо, штат Нью-Гемпшир, старой мебелью и различными артефактами 1950-х годов. После этого в монастырь пригласили людей в возрасте 70-80 лет и предложили им неделю пожить в этой обстановке. Старики смотрели шоу Эда Салливана[148], слушали по радио песни Ната Кинга Коула и обсуждали финальный матч 1959 года, в котором играли «Балтимор Колтс» и «Нью-Йорк Джайнтс». К концу недели старики прибавили в весе в среднем по три фунта и выглядели несколько моложе своих лет. У них улучшились слух и память. Суставы стали более гибкими, улучшились и результаты интеллектуальных тестов.

Конечно, подобные эксперименты скорее нащупывают новые направления исследований, чем дают строго научные результаты, но Гарольд действительно чувствовал себя лучше, когда мысленно переносился в прошлое. Это успокаивало боль и поднимало настроение.

Поиски смысла

Гарольд проводил много времени в воспоминаниях о юности, о времени, когда ему было около шестнадцати лет. Этот период жизни ученые связывают со «всплеском воспоминаний»{522}, ибо воспоминания о юности и молодости – самые живые, верные и яркие. Но Гарольду, помимо всего прочего, было интересно, насколько точны его воспоминания.

Когда профессор Гарвардской медицинской школы Джордж Вайян, проводивший долговременное психологическое исследование, отправил одному из престарелых участников эксперимента его биографию, чтобы тот ее проверил и подтвердил, разгневанный старец прислал письмо обратно с пометкой «Отправлено по неверному адресу». Он и в самом деле не смог припомнить ни одного события из упомянутых в письме{523}. Один из участников другого долгосрочного исследования, страдавший в детстве и юности от жестокого обращения родителей (это было документально засвидетельствовано), в 70-летнем возрасте вспоминал отца как «образцового семьянина», а мать как «добрейшую женщину»{524}.

Помимо всего прочего, Гарольд испытывал, так сказать, «удовольствие от противного». Он всю жизнь к чему-то готовился, чего-то добивался, а теперь наконец освободился от гнета будущего. Уильям Джеймс[149] однажды воскликнул{525}:

Как приятен тот день, когда мы оставляем, наконец, попытки остаться молодыми – или хотя бы похудеть!

Но даже на пороге смерти пораженного старческими недугами Гарольда мучила интеллектуальная неудовлетворенность. Никогда не задумываясь об этом всерьез, он, как и большинство из нас, интуитивно воспринимал жизнь не просто как последовательную цепь переживаемых событий, а как вопрос, ждущий ответа. Зачем все это? Зачем мы живем? Сидя на крыльце с костылями, прислоненными к его креслу, на закате своей жизни Гарольд только начинал понимать смысл своего существования, прикасаться к сути бытия.

В своей знаменитой книге «Человек в поисках смысла» Виктор Франкл пишет: «Поиск смысла жизни – это основная мотивация человеческой жизни». Дальше Франкл цитирует Ницше: «Тот, кто знает, зачем жить, может вынести почти любое как». Но Франкл делает очень важное дополнение:

Невозможно определить смысл жизни «вообще»… Жизнь не является чем-то абстрактным и неопределенным, это нечто очень реальное и конкретное, и, точно так же, ее задачи реальны и конкретны. Они составляют судьбу человека, которая различна и уникальна у каждого[150].

Находясь в концентрационном лагере, Франкл писал:

Что было действительно необходимо – это коренное изменение нашего отношения к жизни. Мы должны были научиться и, более того, учить отчаявшихся людей, что на самом деле имеет значение не то, что мы ждем от жизни, а то, что жизнь ожидает от нас. Нам нужно было перестать спрашивать о смысле жизни, а вместо этого понять, что жизнь задает вопросы нам, ставит задачи – ежедневно и ежечасно. Наш ответ должен состоять не в разговорах и размышлениях, а в правильных поступках и правильном поведении.

Гарольд вспоминал всю свою жизнь, себя в роли сына, мужа, бизнес-консультанта, историка и думал: какие же вопросы жизнь задавала ему? Он всегда искал того, что можно было бы определить словами «призвание» или «миссия». Он думал, что найти призвание будет легко, но чем больше он искал ключ к своей жизни, тем тяжелее оказывалось его найти. Если быть честным с собой, то надо признать, что его жизнь состояла из череды не слишком связанных между собой событий. Иногда он работал и жил ради того, чтобы заработать как можно больше денег, но были моменты, когда деньги его не интересовали. Иногда он проявлял честолюбие, иногда – нет. Какое-то время он носил маску ученого, но был момент, когда он жил в маске бизнесмена. Какая же личность в действительности скрывалась под этими масками? В своей знаменитой книге «Представление себя другим в повседневной жизни» социолог Эрвинг Гоффман[151] утверждает{526}, что под масками человека скрываются другие маски, и так до бесконечности.

Ученые и писатели приложили немало усилий, чтобы составить определенную схему для описания того, как развивается жизнь. Абрахам Маслоу[152] определил иерархию потребностей – от физиологических до безопасности, любви, уважения и самоактуализации. Результаты недавних исследований заставляют усомниться в том, что человеческую жизнь можно втиснуть в подобные удобные схемы. На самом деле жизнь – не просто развертывание событий и потребностей{527}, как думал Маслоу. В иные дни Гарольд был готов сложить оружие и признать, что жизнь непознаваема.

Возьмем для примера такую простую вещь, как покупка нового автомобиля. Как он выбирал свою последнюю машину? По внешнему виду, по рецензиям в автомобильных журналах и отзывам других водителей? Исходил ли он из имиджа бренда, из впечатлений от тест-драйва? А может быть, все решила скидка, которую предложил дилер? Должно быть, сыграли свою роль все эти факторы, но в какой степени каждый из них? Есть серая сумеречная зона между суммой факторов, повлиявших на его выбор, и самим моментом принятия решения в автосалоне.

«Мы никогда, даже при самом строгом и тщательном исследовании, не сможем полностью увидеть тайные пружины какого-либо поступка», – написал когда-то Иммануил Кант. И если это верно в отношении покупки автомобиля, то насколько же еще более верно в отношении великих целей.

Если бы Гарольд по-настоящему понимал самого себя, то он смог бы предсказать, чего захочет от жизни через год. Но в действительности он понятия не имел, чего ему захочется хотя бы через месяц. Если бы Гарольд по-настоящему понимал себя, то он смог бы точно описать качества собственной личности, но Гарольд сомневался, что сумеет это сделать. Как правило, люди переоценивают и преувеличивают свои способности. Результаты многочисленных исследований{528} говорят об очень слабой корреляции вашей самооценки и вашей оценки окружающими.

Гарольд сидел в кресле на крылечке, пытаясь думать о себе, но вдруг начинал думать о людях, которых знал раньше, или вспоминал о пережитом. На память ему приходили проекты, которыми он занимался на работе, конфликты с тем или иным сотрудником. Он чувственно ощущал свою неразрывную связь с этими событиями. Но когда он попытался поразмышлять о себе как отдельной, изолированной личности – о том, кто он таков и ради чего он жил, – он быстро понял, что никакой концепции его собственной души у него нет. Создавалось впечатление, что он, Гарольд, – какая-то иллюзия, оптический обман, видимый боковым зрением, но исчезающий, как только его пытаются рассмотреть внимательно.

У некоторых приятелей Гарольда были стандартные нарративы собственных жизней. Один вышел из бедной семьи, но сумел сколотить большое состояние. Другой был великим грешником, которого однажды спас сам Господь. Третий сумел полностью измениться духовно: всю первую половину жизни он плутал в лесу ошибок и заблуждений, но потом сумел выйти на свет истины.

Дэн Макадамс в своей книге «Самоискупающая личность»{529} пишет, что американцы особенно склонны рассказывать свою жизнь как историю искупления. Когда-то, в ранней молодости, человек брел по злосчастному пути порока, но потом встретил мудрого наставника (или хорошую жену), пошел работать в благотворительный фонд (или сделал другое доброе дело), искупил тем самым свои грехи и начал новую жизнь – безгрешную и праведную. Он свернул с торного пути греха и пошел по тропе добродетели. И с этого момента в его жизни появился смысл.

Оценивая собственную жизнь, Гарольд так и не смог понять, как уложить ее в этот нарративный шаблон. Чем дольше Гарольд анализировал свой жизненный путь, тем более глубокая грусть его охватывала. Его терзало чувство, что он так и не исполнил своего предназначения, что жизнь его прошла зря. Некоторые психологи предлагают пациенту поудобнее устроиться в кресло и попытаться заглянуть внутрь себя. Но многие данные психологической науки позволяют утверждать, что подобное самокопание может нанести человеку большой вред. Если человек находится в подавленном состоянии, то он будет выискивать в своей жизни неприятные эпизоды и вспоминать связанные с ними отрицательные эмоции и, заострив на них свое внимание, еще больше укрепит эти контуры отрицательных обратных связей в своем мозге. В книге «Чужие самим себе» профессор Виргинского университета Тимоти Уилсон подводит итоги нескольких экспериментов, в результате которых подобное самоуглубление привело к ухудшению состояния больных, страдавших депрессией, в то время как отвлечение от неприятных воспоминаний облегчало их состояние и улучшало самочувствие{530}. Люди, чрезмерно склонные к размышлениям о себе, чаще впадают в самоуничижение, приобретают привычку к негативному образу мыслей, теряют способность продуктивно решать возникающие перед ними проблемы и с гораздо бóльшим пессимизмом смотрят в будущее.

Временами эти упражнения в самопознании казались Гарольду абсолютно бессмысленным занятием. «Как скудны мои познания о себе в сравнении, например, со знанием собственной комнаты, – заметил однажды Франц Кафка. – Не существует такой вещи, как наблюдение внутреннего мира. Наблюдать можно только внешний мир».

Последний день

Однажды на исходе дня в конце лета Гарольд, как обычно, сидел в кресле на крыльце и смотрел, как течет река. Было слышно, как Эрика в доме стучит по клавишам компьютера. На коленях у Гарольда стояла потертая коробка, из которой Гарольд одну за другой извлекал старые фотографии и газеты и разглядывал их.

В руках у него оказался старый снимок, на котором был запечатлен он сам в возрасте около шести лет. На мальчике была матроска, он стоял на вершине металлической детской горки и сосредоточенно смотрел на желоб, по которому сейчас съедет вниз.

– Что общего у меня с этим мальчиком? – спросил себя Гарольд. Ровным счетом ничего, если не считать, что это он сам и есть. Знания, обстоятельства жизни, опыт и внешность – все было совершенно иным, но что-то от этого мальчика жило и теперь в телесной оболочке старика, беспомощно сидевшего в инвалидном кресле. Была какая-то сущность, которая, конечно, изменилась с возрастом, но в своей основе осталась прежней, и эту сущность Гарольд назвал душой.

Он полагал, что эта сущность проявляется вовне посредством нейронов и синапсов. Он родился на свет с определенными врожденными нейронными связями, а поскольку мозг является хранилищем эмоций, в нем постепенно копились все новые и новые связи. Гарольд не мог не восхищаться тем, как вдохновляюще все это устроено. Связи в нем образуются благодаря чувствам. Мозг – это материальная сущность, но из миллиардов электрических разрядов каким-то образом рождаются дух и душа. Должна существовать какая-то высшая животворящая энергия, думал он, которая способна материально воплотить любовь в разряды между нейронами, а потом взять миллиарды синапсов и снова породить из них чувство любви. Божья десница неизбежно ощущалась во всем этом.

Гарольд смотрел на руки мальчика, вцепившиеся в железные перила, вглядывался в выражение его лица. Гарольду не потребовалось напрягать воображение, чтобы живо представить себе радость и испуг мальчика, потому что каким-то непостижимым образом он продолжал и сейчас непосредственно ощущать его эмоции. Гарольду не надо было трудиться, воссоздавая мир таким, каким его видел мальчик, потому что где-то в глубине сознания Гарольд по-прежнему воспринимал мир так же.

Маленький мальчик на фотографии боялся высоты. У этого мальчика всегда кружилась голова от вида крови. Этого мальчика любили, но он все равно часто чувствовал себя одиноким. У этого мальчика было собственное царство души, сокрытое от посторонних, собственные черты характера и реакции, которые будут расти вместе с ним, созревать, утверждаться, а в некоторые моменты жизни отступать и словно съеживаться. Это скрытое царство и было его личностью – и тогда, и теперь.

Многое в этом царстве выросло из его отношений с родителями. Они были не самыми глубокими людьми. Они слишком много времени уделяли миру бизнеса, внешних атрибутов и тщеславия. Они никогда не могли удовлетворить глубинные потребности Гарольда, но они были хорошими людьми и очень любили его. Наверное, кто-то из родителей и пришел с ним на детскую площадку. Кто-то из них держал фотоаппарат, делая снимок, а потом положил фотографию в папку, чтобы Гарольд мог сейчас ее увидеть. Фотографируя своего сына, этот человек испытывал сильное теплое чувство, и то же чувство охватило Гарольда, который рассматривал фотографию и думал о том, как мама или папа наводили на него объектив и нажимали затвор. Эта связь была живой, она пульсировала и согревала. Пронизав прошедшие десятилетия, она передала любовь от поколения к поколению.

Душа вырастает из этой любви, из этих связей. Хрупкие и эфемерные на первый взгляд, на самом деле эти связи прочны и нерасторжимы. Даже сегодня в глубинах души Гарольда дремали посеянные давным-давно привязанности и страхи. Они могут спать десятилетиями, а потом внезапно пробудиться, когда вдруг сложатся нужные обстоятельства – тогда и пробьет их час.

Как родители радовались его маленьким достижениям! Чудесные воспоминания об этой радости согревали и мотивировали его всю оставшуюся жизнь. А с другой стороны, в глубине его души укоренилось и чувство, которое передали ему бабушки и дедушки, простые люди, которые никогда по-настоящему не ощущали своей принадлежности к среднему классу. Они лишь иногда появлялись на периферии сознания Гарольда, но сумели передать ему чувство неуверенности в себе, которое сопровождало Гарольда с самого детства.

Потом он стал вспоминать, как друзья обнимали его за плечи, сидя рядом с ним в университетской столовой. Это чувство товарищества навсегда вселило в него силы, не иссякшие и до сих пор.

Гарольд старательно, но тщетно пытался распутать клубок подсознательных связей, под которым, он чувствовал, пряталось нечто огромное, свирепое и косматое. К той бездонной глубине, где обитало это неведомое существо, можно было относиться лишь с изумлением, почтением, благоговением и смирением. Некоторые люди уверены, что сами распоряжаются своей жизнью. Они думают, что их «я» – это неуклюжая деревянная посудина, которой они управляют с капитанского мостика своего разума. Но Гарольд пришел к убеждению, что его осознающее «я» – знакомый голос, звучащий в его голове, – это скорее слуга, чем хозяин. Это «я» вынырнуло из скрытого царства и существовало для того, чтобы питать, корректировать, очищать и углублять подсознательную душу.

Гарольду всегда было интересно, как повернется его жизнь в будущем. Но теперь ее история подошла к концу. Он знал, что будет дальше, понимал, что его ждет. Груз грядущего упал с плеч. Холодный страх смерти шевелился в его душе, но таким же отчетливым было и понимание того, что он прожил замечательную, в полном смысле счастливую жизнь.

Он попытался взглянуть на себя со стороны, задать себе несколько вопросов, еще раз оценить прожитое. Каждый вопрос мгновенно порождал эмоциональный ответ, и ему даже не приходилось облекать эти ответы в слова. Удалось ли ему стать глубоким человеком? В господствующей культуре мимолетных связей, в которой так легко и комфортно быть поверхностным, уделял ли он время истинно важным вещам, развивал ли свои самые важные таланты? Это был хороший вопрос. Пусть он никогда не был ни пророком, ни мудрецом, но он все же читал серьезные книги, интересовался серьезными вопросами и пытался, насколько мог, создать у себя в душе царство света.

Внес ли он свою лепту в реку знаний человечества, оставил ли что-то в наследство будущим поколениям? Этот вопрос заставил его поежиться. Да, он пытался открыть что-то новое. Он писал статьи и читал лекции. Но все же в большей степени он был наблюдатель, а не деятель. Слишком много лет он плыл по течению, проявляя интерес то к одному предмету, то к другому. В иные моменты он отступал, не осмелившись взять на себя риск, и сильно страдал от ударов, которые наносила ему жизнь. Он не сделал всего, что было в его силах, чтобы передать свои дары тем, кто будет жить после него.

Удалось ли ему стать выше земной суеты? Нет. Он всегда чувствовал, что есть нечто по ту сторону жизни, какой ее описывает наука. Он, пожалуй, верил в Бога, существующего где-то по ту сторону времени и пространства. Но он так и не стал религиозным человеком. Он всегда жил мирской жизнью и, к несчастью, ни разу не ощутил присутствия божества.

Любил ли он? Да. Единственное, что было постоянного в его взрослой жизни, – это любовь к хорошей женщине, его жене, и восхищение ею. Он знал и понимал, что Эрика не могла ответить ему любовью той же силы и самоотверженности. Он понимал, что она всегда затмевала его, и он шел по жизни по пути, который проложила она. Он знал, что порой она теряла к нему интерес, и тогда для него начинались годы одиночества, как это было в среднюю пору их брака. Но теперь это не имело никакого значения. В конце жизни он понял, что его способность всегда оставаться с ней и жертвовать собой ради нее была еще одним его даром. Теперь же, когда он был болен и беспомощен, она сторицей вернула ему свой долг любви и привязанности. Если бы они были женаты только один последний месяц и она с такой же самоотверженностью ухаживала бы за ним, как делает это сейчас, то он бы и тогда считал, что жизнь прожита не напрасно. Его любовь к Эрике становилась все больше по мере того, как все меньше и меньше часов оставалось ему до неизбежного конца.

Как раз в этот момент Эрика вышла на крыльцо и спросила, не вынести ли ему обед на крыльцо.

– О, уже время обедать? – удивился Гарольд.

– Да, – ответила Эрика и пошла обратно на кухню, чтобы принести ему холодной курицы с жареной картошкой. Она исчезла в доме, оставив Гарольда наедине с его грезами. Перед его внутренним взором замелькали картины уходящей жизни, а все вопросы, которые он задавал жизни, как и все ее ответы, растворились и остались только чистые ощущения. Он словно оказался на концерте или в кино. Осознание своей личности полностью испарилось. Это было как в детстве, когда он часами катал по полу игрушечный грузовик, увлеченный игрой до полного самозабвения.

Эрика вышла на крыльцо и уронила принесенный для Гарольда поднос. Громко вскрикнув, она бросилась к мужу и схватила его за руку. Тело его обмякло, он был совершенно неподвижен и не подавал признаков жизни. Голова его упала на грудь, из угла рта стекала струйка слюны. Эрика заглянула ему в глаза, в глаза, в которые она смотрела много десятилетий, но он не ответил ей, как обычно, теплым, любящим взглядом. Однако он еще дышал. Эрика хотела броситься к телефону, но Гарольд вдруг крепко ухватил ее за руку. Не отрывая взгляда от его лица, Эрика села рядом и расплакалась.

Гарольд был без сознания, но еще жив. В мозгу его один за другим мелькали образы, подобные тем, что мы видим, засыпая. Они сменялись совершенно хаотически. Теперь он воспринимал образы не так, как раньше, он ощущал их без слов и помимо слов. Он как бы видел всю картину сразу, а не каждый образ в отдельности. Мы бы сказали, что в этот момент он видел, как импрессионист, а не как аналитик. Он чувствовал присутствие чего-то чрезвычайно важного.

Если бы мне пришлось описывать образы, мелькавшие в затухающем сознании Гарольда, я расположил бы их на бумаге в определенной последовательности, но Гарольд видел их совсем не так. Он видел тропинку, по которой он в детстве катался на велосипеде, и одновременно – горы, видневшиеся вдали. Вот он с мамой делает уроки – и одновременно играет в футбол на школьной спортплощадке. Он снова произносил все речи, которые произнес, выслушивал все комплименты, занимался сексом, читал книги и заново переживал моменты озарений.

Казалось, еще несколько секунд, и сознание снова вспыхнет в его мозгу. Он слышал, что Эрика плачет, и на него накатила волна сострадания. Водовороты, кипевшие всю жизнь в душе каждого из них, сейчас слились в один. Ее горе, ее переживания переливались из ее сознания в его подсознательный мир. Весь осознанный порядок, все категории исчезли, испарились без следа. Их затопила волна безбрежной нежности. Гарольд лишился способности концентрировать внимание, но зато неизмеримо возросла его способность к проникновению в души других. Его отношение к Эрике стало совсем непосредственным, ему больше не нужны были слова. Не было ни раздумий, ни осторожности, ни притязаний, ни надежд на будущее, ни былых упреков. Остались лишь Я и Ты. Это было единство чистого бытия. Высшая ступень познания. Слияние душ. В этот миг он не задавал себе вопроса о смысле жизни – он получил на него окончательный ответ.

Гарольд полностью погрузился в свое тайное царство и навсегда утратил сознание. В последний момент мир перед его взором стал терять границы и очертания. Он не мог теперь воспользоваться силой сознания, но избавился от его оков. Он был благословлен сознанием, которое помогало ему направлять свою внешнюю жизнь и питать внутренние устремления, но плата за сознание была высока – знание, что смерть неизбежна. Но теперь ему не нужно было это знание. Теперь он не знал ничего, вступив в мир невыразимого.

Как хочется узнать, нашел ли он Царствие небесное, увидел ли Бога? Но этого он Эрике не сказал. Сердце его продолжало биться еще несколько минут, легкие ритмично наполнялись воздухом, а электрические импульсы продолжали плясать в его мозгу. Он сделал несколько резких движений, которые врачи назвали бы непроизвольными, но они были исполнены более глубокого смысла, чем любой осознанный жест. В один из этих моментов он сильно сжал руку Эрики, и она поняла, что это его последнее «прости».

Что было в начале, то будет и в конце – переплетение чувств, ощущений, влечений и потребностей, которые мы, выхолащивая суть жизни, называем бессознательными. Но это переплетение не было примитивной, низшей частью Гарольда. Оно не было и чем-то второстепенным, одним из препятствий, которые мы должны преодолеть в жизни. Это была его сущность – почти невидимая, недоступная пониманию. Высшая сущность.

Гарольду удалось сделать в своей жизни главное. Он сумел понять смысл жизни. Иные смотрят на жизнь как на шахматную партию, которую разыгрывают мыслящие машины. Но для Гарольда жизнь стала непреходящим слиянием любящих душ.

Благодарности

Никогда не знаешь, куда заведут поиски истины. Еще учась в колледже, я интересовался связями мозга и сознания. Но это увлечение было побочным, так как основная моя работа не была связана с биологическими проблемами – я писал о политике и политиках, о социологии и культуре. Но шли годы, а прежний интерес то и дело возвращался. Ученые, исследующие высшую нервную деятельность и головной мозг, добились потрясающих успехов в познании нашей интеллектуальной и эмоциональной сущности, но эти успехи пока мало сказываются на состоянии общей культуры.

Книга, которую вы прочли, как раз и стала попыткой восполнить этот пробел. Я попытался объединить научную психологию с социологией, политикой, культурой и теориями достижения успеха.

Нет нужды напоминать мне, что я решился на весьма рискованное предприятие. Исследование разума и подсознания находится лишь в самом начале своего пути, и многие добытые наукой о мозге знания и представления остаются спорными. Журналист, пытающийся приложить данные сложной научной дисциплины к проблемам нашего мира, легко может упустить нюансы, очень важные в глазах специалистов. Более того, многие справедливо возмущаются такими людьми, как я, – мы имеем возможность печататься в The New York Times и публиковаться в издательстве «Рэндом Хаус», и подчас используем эту возможность, чтобы изложить суть научных исследований длиною в жизнь в одном абзаце или на одной странице.

Тем не менее я думаю, что игра стоила свеч, потому что научные достижения последних 30 лет действительно чрезвычайно важны. Они обязательно изменят наше отношение к политике, социологии, экономике и к жизни вообще. Я попытался описать научные данные, стараясь не нарушать их корректность. Я старался выбирать только твердо установленные факты, пусть даже специалисты разных школ относятся к ним по-разному (и в науке никогда не было и никогда не будет по-другому). Я прекрасно сознаю, что я не популяризатор науки и не ученый. Я не пытался описывать принципы и механизмы работы головного мозга. Я не брал на себя смелость писать о том, какой участок мозга отвечает за то или иное поведение. Я всего лишь попытался осветить важные следствия работы мозга.

Невозможно выполнить подобную задачу так, чтобы удовлетворить всех ученых. В свое оправдание могу сказать, что когда только возможно я старался давать слово ученым, непосредственно занимающимся проблемами, освещенными в книге. Заинтересованные читатели могут обратиться к специальной литературе на эти темы. Помимо того, я остаюсь в неоплатном долгу перед людьми, которые помогли мне разобраться в сути дела, найти и выдержать нужный стиль.

Джесси Грэм из университета Южной Калифорнии проверил текст на наличие научных ошибок. Его супруга Сара Грэм правила текст как литературный редактор. Большую часть текста прочитала также психолог Минди Гринстайн, автор книги «Дом на оживленном перекрестке», а Уолтер Мишел из Колумбийского университета прочитал остальное. Оба они предложили ряд исправлений и дополнений. Черил Миллер, работавшая ранее в The New York Times, а ныне сотрудница Американского института предпринимательства, великолепно справилась с правкой текста и проверкой фактического материала. Ее компетентность вошла в легенду среди тех, кто имел счастье с ней работать.

Мои родители Лоис и Майкл Брукс тоже прочитали рукопись, добавив некоторые идеи и осторожно указав на отдельные недочеты. Как всегда, они судили книгу по очень высоким стандартам. Я, кроме того, очень благодарен моему коллеге из The New York Times Дэвиду Леонгардту за ценные и полезные замечания.

Неоценимую пользу принесли мне также беседы со многими учеными. Я должен поблагодарить в первую очередь Джонатана Хайдта из Виргинского университета, Антонио Дамасио из университета Южной Каролины, Майкла Газзанигу из Калифорнийского университета в Санта-Барбаре, Марту Фара из университета штата Пенсильвания, Тимоти Уилсона из Виргинского университета и многих, многих других, кто указал мне верное направление в поисках научных данных. Хочу также поблагодарить руководителей Нейрофизиологического общества, Фонда Темплтона, Центра социальных аспектов нейрофизиологии, а также других организаций за разрешение участвовать в конференциях специалистов.

Выпускающий редактор Уилл Мерфи проявлял неизменную мудрость и поощрял меня к труду одним своим присутствием. Мои агенты Глен Хартли и Линн Чу не жалели сил для продвижения книги. Мой представитель Билл Ли прочел книгу и тоже дал ряд ценных советов. Я бесконечно благодарен также моим коллегам из The New York Times Рейхану Саламу, Рите Коганзон, Ари Шульману и Энн Снайдер. Около 24 миллионов человек во всем мире приняли участие в выборе подходящего названия для книги. Из них я хочу, безусловно, особо поблагодарить двоих: Линду Резник и Иосси Зигеля.

И, конечно же, я благодарен моим детям Джошуа, Наоми и Аарону, и главное удовольствие – это выразить признательность моей жене Саре. Она может подтвердить, что я умею писать о чувствах и эмоциях не потому, что умею их выказывать.

Наоборот, я пишу о них именно потому, что абсолютно не умею выразить их вслух.

Примечания

1

Дэниел Патрик Мойнихен (Daniel Patrick Moynihan, 1927-2003) – известный американский социолог, дипломат и политик, автор множества политических афоризмов.

2

Меритократия (от лат. meritus – «достойный» и др.-греч. κράτος – «власть») – концепция власти, согласно которой руководящие посты должны занимать наиболее способные люди, независимо от их происхождения и финансового положения.

3

Аспен и Джексон-Хоул – фешенебельные горнолыжные курорты.

4

Ленни Брюс (Lenny Bruce; настоящее имя – Леонард Альфред Шнайдер, 1925-1966) – знаменитый американский комик, мастер политической и социальной сатиры.

5

Фулбрайтовская программа (Fulbright Program) – система образовательных грантов, учрежденная в 1946 году сенатором Джеймсом Фулбрайтом. Одна из важнейших в мире программ образовательного международного обмена.

6

Лакросс (фр. la crosse – «клюшка») – командная игра в мяч на траве, играют ногами и специальными клюшками. Считается, что прототип лакросса изобрели канадские индейцы.

7

Балет Джоффри (Joffrey Ballet) – американская труппа современного и авангардного танца, основана в 1956 г.

8

Вероятно, имеются в виду медиамагнат Руперт Мердок, инвестор-миллиардер Уоррен Баффет, актер и светский персонаж Колин Фаррелл, один из создателей Google Сергей Брин.

9

Дерек Джетер (Derek Jeter, род. 1974) – знаменитый американский бейсболист.

10

Дороти Паркер (Dorothy Parker, 1893-1967) – американская писательница и поэтесса, известная своим чрезвычайно едким юмором.

11

Эдвард Хоппер (Edward Hopper, 1882-1967) – американский художник, писал жанровые картины из жизни современной ему Америки.

12

«Клуб “Завтрак”» (The Breakfast Club, 1985) – культовый молодежный фильм.

13

Стул Имзов (Eames Lounge Chair) – авангардное кресло-шезлонг из гнутой фанеры, представленное в 1956 г. дизайнерами-супругами Чарлзом и Рэй Имз (Charles & Ray Eames).

14

Башня дьявола (Devil’s Tower) – скала-монолит в штате Вайоминг, центральный символ фильма Стивена Спилберга «Близкие контакты третьей степени». Главный герой фильма сооружает у себя дома из подручных материалов огромную копию этой скалы.

15

Рашмор (Rushmore) – гора в штате Южная Дакота, в которой высечены скульптурные портреты четырех президентов США.

16

Монелловский центр по изучению химии чувств (Мonell Chemical Senses Center) – научный институт, расположенный в Филадельфии и занимающийся исследованиями в области вкуса и обоняния.

17

Спок (Spock) – персонаж научно-фантастического телесериала «Звездный путь», уроженец планеты Вулкан, воплощение разума и хладнокровия.

18

Картезианский театр – иронический термин, введенный американским философом Дэниелом Деннетом. Он уподобляет декартовскую модель познания театральному спектаклю, где зритель-разум наблюдает за чувствами, «играющими на сцене», и сознательно управляет ими.

19

Джейн Гудолл (Jane Morris Goodall, род. 1934) – знаменитый британский приматолог, в течение почти полувека изучала социальную жизнь шимпанзе в Танзании.

20

«Брукстон» (Brookstone) – сеть магазинов, торгующих спортивным инвентарем, играми и другими товарами для отдыха и развлечений.

21

Согласно доктрине, провозглашенной президентом США Джеймсом Монро в 1823 г., не допускалось никакого вмешательства европейских держав в американские дела.

22

Батаанский марш смерти – пеший 97-километровый переход 75 000 американских военнопленных после поражения от японцев на филиппинском полуострове Батаан (1942). Во время марша погибло ок. 20 000 человек.

23

«Кот в шляпе» (Cat in the Hat) – культовая серия детских книг для самых маленьких, созданная американским писателем Теодором Сьюзом Гейселом («Доктором Сьюзом»).

24

Инопланетянин (Extraterrestrial, ET) – заглавный герой научно-фантастического фильма Стивена Спилберга (1982).

25

«Сумасшедшие девчонки» (Girls Gone Wild) – телевизионное шоу для взрослых, в ходе которого молодым женщинам в клубах и на вечеринках предлагают раздеться перед камерой.

26

Капитан Кирк – командир звездолета «Энтерпрайз» из научно-фантастического телесериала «Звездный путь».

27

Джерри Льюис (Jerry Lewis, род. 1926) – американский комический актер.

28

«Новый курс» (New Deal) – экономическая политика, которую президент Франклин Делано Рузвельт проводил в течение 1930-х годов для выхода из Великой депрессии.

29

Чарльз Мэнсон (Charles Milles Manson, род. 1934) – серийный убийца, главарь банды («семьи»), члены которой совершили в 1969 году несколько жестоких убийств в Калифорнии.

30

Сэнди Коуфакс (Sandy Koufax, род. 1935) – знаменитый американский бейсболист.

31

Солдат Джо (GI Joe) – серия игрушек по мотивам одноименных комиксов и мультфильмов.

32

Бенджамин Спок (Benjamin McLane Spock, 1903-1998) – американский педиатр, автор книги «Ребенок и уход за ним» (1946).

33

Имеется в виду так называемое «Ранчо кадиллаков» (Cadillac Ranch) – художественная инсталляция близ техасского города Амарилло, состоящая из автомобилей, вкопанных носом в землю и расписанных граффити.

34

Лу Рид (Lou Reed, род. 1942) – американский рок-музыкант и поэт, один из основателей группы The Velvet Underground.

35

Уильям и Ариэль Дюрант (William & Ariel Durant) – авторы фундаментальной 11-томной «Истории цивилизаций», выходившей в 1935-1975 гг.

36

Синдром Вильямса – генетическое заболевание, при котором общая задержка умственного развития сочетается с нормальной развитостью отдельных областей психики.

37

Аланис Мориссетт (Alanis Morissette, род. 1974) – канадская рок- и поп-певица; Джуэл Килчер (Jewel Kilcher, род. 1974) – американская кантри-певица; Сара Маклахлан (Sarah Ann McLachlan, род. 1968) – канадская певица, известна своими сентиментальными балладами.

38

«Учи для Америки» (Teach For America) – американская некоммерческая организация, цель которой – уменьшение образовательного неравенства. Организация привлекает выпускников университетов для временной (но не менее двух лет) работы в школах в бедных кварталах.

39

Файст (Leslie Feist, род. 1976) – канадская поп-певица; Яэль Наим (Yael Naim, род. 1978) – франко-израильская рок-певица; Arcade Fire – канадская инди-рок-группа.

40

Дэйв Эггерс (Dave Eggers, род. 1970) – американский писатель, автор бестселлера «Душераздирающее творение ошеломляющего гения» (русский перевод – издательство «Эксмо», 2007). Джонатан Франзен – американский прозаик, автор романов «Свобода» (русский перевод – «Corpus», 2012) и «Поправки» («Corpus», 2013).

41

Ричард Ливингстон (Richard Winn Livingstone, 1880-1960) – английский историк-антиковед и педагог.

42

Эдит Гамильтон (Edith Hamilton, 1867-1963) – известнейший американский филолог и историк, автор хрестоматийных книг «Греческий путь», «Римский путь» и «Мифология».

43

Эсхил, «Агамемнон», перевод С. Апта.

44

Альфред Норт Уайтхед (Alfred North Whitehead, 1861-1947) – британский математик и философ.

45

Эсхил, «Персы», пер. С. Апта.

46

Эдвард Гиббон (Edward Gibbon, 1737—1794) – английский историк, автор классического труда «История упадка и разрушения Римской империи» (1776-1787).

47

Имеется в виду Сибилла Дорсет, героиня книги Флоры Шрайбер «Сибилла» и одноименного телесериала, страдавшая диссоциативным расстройством идентичности («множественной личностью»).

48

«История Пелопоннеской войны» – сочинение древнегреческого историка Фукидида (V в. до н. э.).

49

Перевод Ф. Г. Мищенко.

50

В некоторых американских школах места для вновь поступающих учеников разыгрываются в ходе специальной лотереи школьных ваучеров (School Voucher Lottery).

51

Джон Макинрой (John Patrick McEnroe, род. 1959) – американский теннисист, бывшая первая ракетка мира.

52

Дорис Дэй (Doris Day, род. 1924) – американская певица, актриса и «икона стиля», известна своими строгими деловыми костюмами.

53

Александр Гамильтон (Alexander Hamilton, 1755-1804) – один из «отцов-основателей» США, первый министр финансов страны.

54

Марта Грэм (Martha Graham, 1894-1991) – американская танцовщица, одна из создательниц современного балета.

55

Музыкальная школа «Мидоумаунт» (The Meadowmount School of Music) – летний лагерь для молодых музыкантов с 7-недельным курсом интенсивных занятий.

56

МБА (Master of Business Administration, магистр делового администрирования) – квалификационная степень в менеджменте.

57

Меренге – латиноамериканский музыкальный стиль и танец.

58

Шестнадцатого сентября отмечается День независимости, национальный праздник Мексики.

59

Вок – глубокая китайская сковорода с выпуклым дном.

60

Уильям Джеймс (William James, 1842-1910) – американский философ и психолог.

61

Лил Уэйн (Lil Wayne) – американский рэпер.

62

Слово gangbanger может означать и «бандит», и «участник группового секса».

63

Эва Хофман (Eva Hoffman, род. 1945) – польско-американская писательница еврейского происхождения.

64

Пьер Бурдье (Pierre Bourdieu, 1930-2002) – французский социолог и философ-постструктуралист.

65

Битва при Азенкуре (1415), одно из важнейших сражений Столетней войны, произошла на севере Франции.

66

Морт Сал (Mort Sahl, род. 1927) – американский комик и писатель-сатирик. Известен тем, что писал шутки для речей президента Кеннеди. Том Лерер (Thomas Andrew Lehrer, род. 1928) – американский композитор и певец, исполнитель сатирических песен.

67

«Транспэренси Интернешнл» (Transparency International) – международная неправительственная организация, исследующая уровень коррупции в мире.

68

Роберт Ладлэм (Robert Ludlum, 1927-2001) – американский писатель, автор бестселлеров «Бумага Мэтлока», «Завещание Холкрофта», «Идентификация Борна», «Заговор „Аквитания“» и множества других.

69

«Лига плюща» (Ivy League) – объединение восьми самых престижных частных университетов США.

70

Стипендия Макартура (иногда называемая «грант для гениев») – премия, которая ежегодно выдается частным фондом Макартуров специалистам, продемонстрировавшим «исключительные достижения в той или иной отрасти.

71

Карл Поппер (Karl Raimund Popper, 1902-1994) – австрийский и британский философ и социолог.

72

Жак Адамар (Jacques Hadamard, 1865-1963) – французский математик. Изучал также процесс мышления ученых.

73

Петер Дебай (Peter Debye, 1884-1966) – голландско-американский физик и химик, лауреат Нобелевской премии по химии (1936).

74

Берни Мэдофф (Bernard Lawrence Madoff), род. 1938) – американский бизнесмен и аферист, создатель крупнейшей финансовой пирамиды в истории. В 2009 г. приговорен к 150 годам тюрьмы.

75

Крис Рок (Chris Rock, род. 1965) – чернокожий американский стендап-комик и киноактер, мастер политической и социальной сатиры.

76

«Бриолин» (Grease, 1978) – музыкальный фильм о жизни американской молодежи 1950-х годов.

77

Рептильный мозг – область мозга, отвечающая за сенсорно-моторные реакции.

78

«Федэкс» (FedEx Corporation) – американская логистическая компания, предоставляющая услуги доставки по всему миру.

79

Джеймс Леброн (James LeBron, род. 1984) – американский баскетболист.

80

Даниэль Канеман (Daniel Kahncman, род. 1934) – израильско-американский психолог, один из основоположников поведенческой экономики, лауреат Нобелевской премии, автор книги «Думай быстро… решай медленно» (русский перевод – издательство ACT, 2013; Амос Тверски (Amos Tversky, 1937-1996) – психолог, основоположник когнитивистики, долголетний соавтор Канемана.

81

Движение за открытые исходные коды – общественная кампания за более либеральные лицензии на программное обеспечение и за право пользователи свободно обмениваться ими.

82

Себастьян Юнгер (Sebastian Junger, род. 1962) – американский журналист и писатель, автор книги «Идеальный шторм» (впоследствии экранизированной) и еще нескольких документальных бестселлеров.

83

Ханс Мондерман (Hans Monderman, 1945-2008) – голландский транспортный инженер, автор революционных проектов организации городского транспорта.

84

Полин Кейл (Pauline Kael, 1919-2001) – американская журналистка и кинокритик.

85

Wife – «жена» (англ.).

86

Писательская мастерская университета Айовы (Iowa Writers’ Workshop) – самая авторитетная в США школа писательского мастерства. В разное время в программе участвовали Роберт Пенн Уоррен, Роберт Лоуэлл, Майкл Каннингем и другие известные писатели.

87

«Американский кумир» (American Idol) – телешоу на канале «Фокс», конкурс лучших начинающих исполнителей. Имеет самый высокий рейтинг из всех музыкальных передач в США.

88

Корпус мира (Peace Corps) – американская правительственная организация, задачи которой – международная гуманитарная помощь и укрепление взаимопонимания между американцами и другими народами мира. За последние 50 лет в Корпусе мира отработали добровольцами 190 000 американцев.

89

«Студия 30» (30 Rock) – американский комедийный телесериал.

90

В романе канадского писателя-фантаста Кори Доктороу «Down and Out in the Magic Kingdom» описана виртуальная валюта «ваффи» (whuffie), нечто вроде репутационного капитала, размер которого у каждого человека зависит от количества совершенных им социально полезных поступков.

91

Сквэр-данс (square dance) – американский народный танец, получившийся в результате смешения нескольких традиционных танцев, завезенных иммигрантами из Европы (кадриль и др.).

92

Мэтью Арнолд (Matthew Arnold, 1822—1888) – викторианский поэт и эссеист.

93

Уолтер Митти – герой рассказа американского писателя Джеймса Тэрбера «Тайная жизнь Уолтера Митти» (1939), живущий в мире собственных героических грез.

94

Перевод М. Левберг и П. Губера.

95

Неологизм limerence предложила американский психолог Дороти Теннов (Dorothy Tennov) в своей книге «Love & Limerence».

96

Эмиль Дюркгейм (Emile Durkheim, 1858-1917) – французский социолог и философ.

97

Джон Мильтон, «Потерянный рай», пер. Аркадия Штейнберга.

98

«Лучшие и самые яркие» (The Best and the Brightest, 1972) – документальная книга журналиста Дэвида Халберстама, рассказывающая о блестящих интеллектуалах в администрации президента Джона Кеннеди и о том, как их деятельность в конце концов привела к Вьетнамской войне.

99

Джон Мейнард Кейнс (John Maynard Keynes, 1883-1946) – британский экономист, один из основоположников макроэкономики как самостоятельной науки.

100

Платон, «Федр», перевод А.Н. Егунова.

101

Фредерик Тейлор (Frederick Winslow Taylor, 1856-1915) – американский инженер, основоположник научной организации труда и современной системы профессионально-технического обучения.

102

«Великая умеренность» (Great Moderation) – период относительной финансовой стабильности и заметного снижения амплитуды колебаний рынка в конце 1980-х – 1990-х годах.

103

Пол Самуэльсон (Paul Samuelson, 1915-2009) – американский экономист, лауреат Нобелевской премии по экономике (1970).

104

Эмануэль Дерман (Emanuel Derman) – американский ученый и бизнесмен южноафриканского происхождения, один из пионеров количественного анализа биржевого рынка и алгоритмической (то есть основанной на математических моделях) биржевой торговли.

105

Йохан Хёйзинга (Johan Huizinga, 1872-1945) – нидерландский философ, историк культуры.

106

Сэмюел Морзе (Samuel Morse, 1791-1872) – американский инженер и художник, изобретатель электромагнитного телеграфа и «азбуки Морзе».

107

Дэвид Маккаллоу (David McCullough, род. 1933) – американский писатель-документалист, автор множества исторических бестселлеров.

108

Гомер Симпсон – главный герой мультсериала «Симпсоны», комический отец семейства.

109

Генри Дэвид Торо (Henry David Thoreau, 1817-1862) – американским писатель, философ и натуралист.

110

Джордж Элиот (George Eliot) – псевдоним английской писательницы Мэри Энн Эванс (Mary Ann Evans, 1819-1880).

111

Перевод Георгия Кружкова.

112

По-русски др.-греч. слово Μῆτις («мудрость») обычно передается как Метида (так зовут богиню мудрости, первую супругу Зевса).

113

Исáйя Бéрлин (Isaiah Berlin, 1909-1997) – английский философ, историк и переводчик русской литературы и философии, уроженец Риги.

114

Здесь и далее перевод Вадима Михайлина.

115

Питер Друкер (Peter Drucker, 1909-2005) – американский бизнесмен и ученый австрийского происхождения, теоретик менеджмента.

116

Участникам программы «12 шагов» выдаются жетоны, отмечающие очередной срок воздержания от алкоголя (24 часа, один, два, три, шесть, девять и 12 месяцев).

117

Лагерь «Воплощение» (Incarnation Camp) – один из старейших детских летних лагерей в США, основан в 1886 году по инициативе общины нью-йоркской церкви Воплощения (Church of the Incarnation).

118

«Пафф, волшебный дракон» (Puff, the Magic Dragon) – песня американского фолк-трио «Peter, Paul and Mary» (1963); «Оловянный солдатик» (Tin Soldier) – песня английской рок-группы «Small Faces» (1967).

119

Кэти Перри (Katy Perry, род. 1984) – американская поп-певица.

120

Ральф Лорен (Ralph Lauren, род. 1939) – американский модельер и дизайнер.

121

Роберт Джордан (Robert Jordan, 1948-2007) – американский писатель-фантаст, автор многотомной саги «Колесо времени».

122

Здесь и далее перевод Петра Бибикова и Александра Грязнова.

123

Райн Сэндберг (Ryne Sandberg, род. 1959) – знаменитый американский бейсболист.

124

Виктор Франкл (Viktor Frankl, 1905-1997) – австрийский психиатр и психолог, узник нацистского лагеря.

125

Горацио Элджер (Horatio Alger, 1832-1899) – американский писатель, автор романов о бедных детях, которые упорным трудом и целеустремленностью пробиваются к успеху.

126

Праймериз (primaries) – первичные выборы, в ходе которых выбирается единый кандидат от политической партии.

127

Джон Уэйн (John Wayne, 1907-1979) – американский киноактер, «король вестерна».

128

Ласточки Капистрано (Swallows of Capistrano) – популяция ласточек, которая уже в течение столетия ежегодно прилетает в окрестности католической миссии Сан-Хуан-де-Капистрано в Южной Калифорнии, а каждую осень улетает на зимовку в Аргентину.

129

Бенджамин Дизраэли (Benjamin Disraeli, 1804-1881) – британский государственный деятель, премьер-министр и популярный писатель.

130

Дэниэл Патрик Мойнихэн (Daniel Patrick Moynihan; 1927-2003) – американский государственный деятель, социолог. Входил в группу интеллектуалов, названную их оппонентами неоконсерваторами. Оставаясь демократом, занимал ответственные посты в администрациях президентов Никсона и Форда.

131

«Мейфлауэр» (Mayflower) – корабль, на котором в 1620 году прибыли в Америку одни из первых английских поселенцев.

132

Гарлемская детская зона (Harlem Children's Zone) – некоммерческая организация, помогающая детям из бедных семей нью-йоркского района Гарлем. Организует дошкольное обучение, досуг, бесплатную медицинскую помощь и т. д.

133

«Сила знания» (Knowledge Power) – популярная образовательная передача на канале «Эй-Би-Эс».

134

Генри Клей (Henry Clay; 1777-1852) – американский юрист и политик, «великий мастер компромисса». Трижды участвовал в президентских выборах. Партия вигов – одна из наиболее влиятельных политических партий США в середине XIX в.

135

Закон о гомстедах (англ, homestead – «участок»), принятый в 1862 г., давал каждому американцу право получения за символическую плату участка земли, который по истечении пяти лет переходил в его собственность.

136

Чатем-хаус (Chatham House) – неофициальное название британского Королевского института международных отношений, одного из важнейших аналитических центров в мире.

137

Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

138

Лос-анджелесский музей Гетти – крупнейший художественный музей Калифорнии, основан миллиардером Джоном Полом Гетти (1892-1976); Собрание Фрика (Frick Collection) – частный музей западноевропейской живописи на Манхэттене, хранящий коллекцию промышленника Генри Клэя Фрика (1849-1919).

139

Чарлстон (Charleston) – старинный город в штате Южная Каролина, известен своей колониальной архитектурой, уютными улочками и садами.

140

Нью-эйдж (New Age) – эклектическое религиозно-философское мировоззрение, возникшее в 1960-х годах, сплав различных религиозных и мистических учений и движений.

141

Пятидесятники – последователи одного из направлений протестантизма. Во время молитвенных собраний некоторые члены общины впадают в особый транс, который сопровождается «говорением на странных языках» (скептики утверждают, что это просто бессвязное бормотание).

142

«Солдат всегда солдат: хроника страсти» (The Good Soldier: A Tale of Passion) – драматический роман английского писателя Форда Мэдокса Форда (1873-1939).

143

Энтони Троллоп (Anthony Trollope, 1815-1882) – английский писатель, один из самых плодовитых романистов викторианской эпохи.

144

«Над радугой» (Over the Rainbow) – песня Гарольда Арлена и Эдгара Харбурга из мюзикла (а затем и фильма) «Волшебник страны Оз» (1939).

145

Гудзонская школа – группа американских художников (в основном пейзажистов) первой половины XIX века.

146

Аббат Сугерий (Sugerus, ок. 1081-1151) – настоятель парижского аббатства Сен-Дени, вдохновитель готического стиля средневековой архитектуры.

147

Таблетки для для повышения потенции.

148

Эд Салливан (Edward Vincent Sullivan, 1901-1974) – американский телеведущий. Передача «Шоу Эда Салливана», в которой он открывал новые музыкальные таланты, была в эфире с 1948 по 1971 г.

149

Уильям Джеймс – американский философ и психолог, один из основателей и ведущий представитель прагматизма и функционализма. Авторами учебных пособий и научных работ часто называется отцом современной психологии. Старший брат писателя Генри Джеймса.

150

Здесь и далее перевод Маргариты Маркус.

151

Эрвинг Гофман (Erving Goffman, 1922-1982) – американский социолог.

152

Абрахам Маслоу (1908-1970) – видный американский психолог, основатель гуманистической психологии.

Комментарии

1

Timothy D. White, Strangers to Ourselves: Discovering the Adaptive Unconscious (Cambridge, MA: Belknap Press, 2002), 24.

2

John A. Bargh, «The Automaticity of Everyday Life,» in The Automaticity of Everyday Life, ed. Robert S. Wyer (Mahwah, NJ: Lawrence Erlbaum Associates, Inc., 1997), 52.

3

Douglas R. Hofstadter, I Am a Strange Loop (New York: Basic Books, 2007), 228.

4

David М. Buss, The Evolution of Desire: Strategies of Human Mating (New York: Basic Books, 2003), 47-58.

5

Daniel Akst, «Looks Do Matter», The Wilson Quarterly, Summer 2005.

6

Steven Johnson, Mind Wide Open: Your Brain and the Neuroscience of Everyday Life (New York: Scribner, 2004), 25-26.

7

Ayala Malakh Pines, Falling In Love: Why We Choose the Lovers We Choose (New York: Routledge, 2005), 33.

8

Peter G. Caryl et al., «Women’s Preference for Male Pupil-Size: Effects of Conception Risk, Sociosexuality and Relationship Status,» in Personality and Individual Differences 46, no. 4 (March 2009): 503-508.

9

David М. Buss, «Strategies of Human Mating», in Psychological Topics 15 (2006): 250.

10

Matt Ridley, The Red Queen: Sex and the Evolution of Human Nature (New York: Penguin Books, 1995), 251 (рус. изд. - Мэтт Ридли. Секс и эволюция человеческой природы. М.: Эксмо, 2011).

11

Janine Willis and Alexander Todorov, «First Impressions,» in Psychological Science 17, no. 7 (2006): 592.

12

Charles С. Ballew II and Alexander Todorov, «Predicting Political Elections from Rapid and Unreflective Face Judgments,» in Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America 104, no. 46 (November 13, 2007): 17948-53.

13

Ridley, 298.

14

John Tierney, «The Big City: Picky, Picky, Picky,» New York Times, February 12, 1995.

15

Martie G. Haselton and David M. Buss, «Error Management Theory: A New Perspective on Biases in Cross-Sex Mind Reading,» in Journal of Personality and Social Psychology 78, no. 1 (2000): 81-91.

16

Helen Fisher, «The Drive to Love: The Neural Mechanism for Mate Selection,» in The New Psychology of Love, eds. Robert J. Sternberg and Karin Weis (Binghampton, NY: Yale University Press, 2006), 102.

17

Judith Rich Harris, The Nurture Assumption: Why Children Turn Out the Way They Do (New York: Touchstone. 1999), 140.

18

Geoffrey Miller, The Mating Mind: How Sexual Choice Shaped Human Nature (New York: Anchor Books, 2000), 373-74.

19

Iain McGilchrist. The Master and His Emissary: The Divided Brain and the Making of the Western World (New Haven, CT: Yale University Press, 2009), 257.

20

Miller, 369-75.

21

Michael S. Gazzaniga, Human: The Science Behind What Makes Us Human (New York: Harper Perennial, 2008), 95.

22

Buss, 44-45.

23

Guenter J. Hitsch, Ali Hortacsu, and Dan Ariely, «What Makes You Click? – Mate Preferences and Matching Outcomes in Online Dating,» in MIT Sloan Research Paper # 4603—06.

24

Rachel Herz, The Scent of Desire: Discovering Our Enigmatic Sense of Smell (New York: HarperCollins, 2008), 4-5.

25

Esther М. Sternberg, Healing Spaces: The Science of Place and Weil-Being (Cambridge, MA: Belknap Press, 2009), 83-84.

26

Claus Wedekind et al., «МНС-Dependent Mate Preferences in Humans,» in Proceedings: Biological Sciences 260, no. 1359 (June 22, 1995) : 245-49.

27

Antonio R. Damasio, Descartes' Error: Emotion, Reason, and the Human Brain (New York: Penguin Books, 2005), 51.

28

Damasio, 193-94.

29

Damasio, 194.

30

Damasio, 174.

31

Joseph Е. LeDoux, The Emotional Brain: The Mysterious Underpinnings of Emotional Life (New York: Simon & Schuster, 1996) , 302.

32

Gerald Edelman, Bright Air, Brilliant Fire: On the Matter of the Mind (New York: Basic Books, 1992), 69.

33

Kenneth A. Dodge, «Emotion and Social Information Processing,» in The Development of Emotion Regulation and Dysregulation, eds. Judy Garber and Kenneth A. Dodge (Cambridge: University of Cambridge Press, 1991), 159.

34

Daniel Gilbert, Stumbling on Happiness (New York: Alfred A. Knopf, 2006), 221.

35

Roy E Baumeister, The Cultural Animal: Human Nature, Meaning, and Social Life (Oxford: Oxford University Press, 2005), 116.

36

Joseph Т. Hallinan, Why We Make Mistakes: How We Look Without Seeing, Forget Things in Seconds, and Are All Pretty Sure We Are Way Above Average (New York: Broadway Books, 2009), 47.

37

Natalie Angier, «Birds Do It. Bees Do It. People Seek the Keys to It,» New York Times, April 10, 2007.

38

Baumeister, 115-16.

39

Barry R. Komisaruk, Carlos Beyer-Flores, and Beverly Whipple, The Science of the Orgasm (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2006), 72.

40

Regina Nuzzo, «Science of the Orgasm,» Los Angeles Times, February 11, 2008.

41

Mary Roach, Bonk: The Curious Coupling of Science and Sex (New York: W W Norton & Co., 2008), 237.

42

Regina Nuzzo, «Science of the Orgasm.»

43

Melvin Konner, The Tangled Wing: Biological Constraints on the Human Spirit (New York: Henry’ Holt & Co., 2002), 291.

44

Joseph LeDoux, The Synaptic Self: How Our Brains Become Who We Are (New York: Viking, 2002), 67.

45

Jeffrey М. Schwartz and Sharon Begley, The Mind and the Brain: Neuroplasticity and the Power of Mental Force (New York: HarperCollins, 2002), 111.

46

Kim Y. Masibay, «Secrets of the Womb: Life’s Most Mind-Blowing Journey: From Single Cell to Baby in Just 266 Days,» in Science World, September 13, 2002.

47

Betsy Bates, «Grimaces, Grins, Yawns, Cries: 3D/4D Ultrasound Captures Fetal Behavior,» Ob. Gyn. News, April 15, 2004.

48

Janet L. Hopson, «Fetal Psychology,» Psychology Today, September 1, 1998.

49

Bruce Е. Wexler, Brain and Culture: Neurobiology, Ideology, and Social Change (Cambridge, MA: MIT Press, 2006), 97.

50

Bruce Bower, «Newborn Babies May Cry in Their Mother Tongues,» Science News, December 5, 2009.

51

Janet L. Hopson, «Fetal Psychology».

52

Otto Friedrich, Melissa Ludtke, and Ruth Mehrtens Calvin, «What Do Babies Know?», Time, August 15, 1983.

53

Frederick Wirth, Prenatal Parenting: The Complete Psychological and Spiritual Guide to Loving Your Unborn Child (New York: HarperCollins, 2001), 14.

54

Alison Gopnik, The Philosophical Baby: What Children’s Minds Tell Us About Truth, Love, and the Meaning of Life (New York: Farrar, Straus, & Giroux, 2009), 205.

55

Hillary Mayell, «Babies Recognize Faces Better Than Adults, Study Says,» National Geographic, May 22, 2005.

56

Louis Cozolino, The Neuroscience of Human Relationships: Attachment and the Developing Social Brain (New York: W. W. Norton & Co., Inc., 2006), 103.

57

Edward О. Wilson, Consilience: The Unity of Knowledge (New York: Alfred A. Knopf, 1998), 145.

58

John Medina, Brain Rules: 12 Principles for Surviving and Thriving at Work, Home, and School (Seattle, WA: Pear Press, 2008), 197.

59

Katherine Ellison, The Mommy Brain: How Motherhood Makes You Smarter (New York: Basic Books, 2005), 21.

60

Medina, 197.

61

Jill Lepore, «Baby Talk,» The New Yorker, June 29, 2009.

62

David Biello, «The Trouble with Men,» Scientific American, September 16, 2007.

63

Wexler, 111.

64

Alva Noë, Out of Our Heads: Why You Are Not Your Brain and Other Lessons from the Biology of Consciousness (New York: Hill & Wang, 2009), 30-31.

65

Wexler, 90.

66

Robin Karr-Morse and Meredith S. Wiley, Ghosts from the Nursery: Tracing the Roots of Violence (New York: Atlantic Monthly Press, 1997), 27.

67

H. M. Skeels and H. B. Dye, «А Study of the Effects of Different Stimulation on Mentally Retarded Children,» in Proceedings and Addresses of the American Association of Mental Deficiency, 44 (1939), 114-36.

68

Gordy Slack, «I Feel Your Pain,» Salon, November 5, 2007.

69

Marco Iacoboni, Mirroring People: The New Science of How We Connect with Others (New York: Farrar, Straus & Giroux, 2008), 26.

70

Richard Restak, The Naked Brain: How the Emerging Neurosociety Is Changing How We Live, Work, and Love (New York: Three Rivers Press, 2006), 58.

71

Michael S. Gazzaniga, Human: The Science Behind What Makes Us Human (New York: Harper Perennial, 2008), 178.

72

Iacoboni, 50.

73

Iacoboni, 112-14.

74

Steven Johnson, Mind Wide Open: Your Brain and the Neuroscience of Everyday Life (New York: Scribner, 2004), 120.

75

Johnson, 119.

76

Johnson, 120-21.

77

Raymond Manin and John Barresi, The Rise and Fall of Soul and Self: An Intellectual History oi Personal Identity (New York: Columbia University Press, 2006), 184.

78

Alison Gopnik, Andrew N. Meltzoff, and Patricia K. Kuhl, The Scientist in the Crib: What Early Learning Tells Us About the Mind (New York: Harper Perennial, 1999), 85.

79

Alison Gopnik, The Philosophical Baby: What Children's Minds Tell Us About Truth, Love, and the Meaning of Life (New York: Farrar, Straus & Giroux, 2009), 17.

80

Gopnik, Meltzoff, and Kuhl, 46.

81

Gopnik, 145.

82

Gopnik, 124.

83

Gopnik, 152.

84

Gopnik, 129.

85

John Bowlby, Loss: Sadness and Depression (New York: Basic Books, 1980), 229.

86

Margaret Talbot, «The Baby Lab,» The New Yorker, September 5, 2006.

87

Gopnik, Meltzoff, and Kuhl, 69.

88

Gopnik, 82-83.

89

Jeffrey M. Schwartz and Sharon Begley, The Mind and the Brain: Neuroplasticity and the Power of Mental Force (New York: HarperCollins, 2002), 117.

90

Schwartz and Begley, 111.

91

Thomas Carlyle Dalton and Victor W. Bergenn, Early Experience, the Brain, and Consciousness: An Historical and Interdisciplinary Synthesis (New York: Lawrence Erlbaum Associates, 2007), 91.

92

Jeff Hawkins and Sandra Blakeslee, On Intelligence (New York: Times Books, 2004), 34.

93

Gopnik, Meltzoff, and Kuhl, 185.

94

Bruce E. Wexler, Brain and Culture: Neurobiology, Ideology, and Social Change (Cambridge, MA: MIT Press, 2006), 23.

95

James Le Fanu, Why Us?: How Science Rediscovered the Mystery of Ourselves (New York: Pantheon Books, 2009), 54.

96

Schwartz and Begley, 214-15.

97

Gilles Fauconnier and Mark Turner, The Way We Think: Conceptual Blending and the Mind’s Hidden Complexities (New York: Basic Books, 2002), 12.

98

Fauconnier and Turner, 44.

99

Jerome Bruner, Actual Minds, Possible Worlds (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1986).

100

Dan P. McAdams, The Stories We Live By: Personal Myths and the Making of the Self (New York: Guilford Press, 1993), 48.

101

Claudia Wells, «The Myth About Homework,» Time, August 29, 2006.

102

Ann В. Barnet and Richard J. Barnet, The Youngest Minds: Parenting and Genetic Inheritance in the Development of Intellect and Emotion (New York: Touchstone, 1998), 197.

103

Louis Cozolino, The Neuroscience of Human Relationships: Attachment and the Developing Social Brain (New York: W W. Norton & Co., Inc., 2006), 139.

104

L. Alan Sroufe, Byron Egeland, Elizabeth A. Carlson, and W. Andrew Collins, The Development of the Person: The Minnesota Study of Risk and Adaptation from Birth to Adulthood (New York: Guilford Press, 2005), 59-60.

105

Barnet and Barnet, 130.

106

Sroufe et al, 133-34.

107

Sroufe et al., 154.

108

Sroufe et al., 60.

109

Sroufe et al., 138.

110

Daniel J. Siegel, The Developing Mind: How Relationships and the Brain Interact to Shape Who We Are (New York: Guilford Press, 1999), 94.

111

Kayt Sukel, «Brain Responds Quickly to Faces», BrainWork, Dana Foundation Newsletter, November 1, 2008.

112

George Vaillant, Agwg Well: Surprising Guideposts to a Happier Life from the Landmark Harvard Study of Adult Development (New York: Little, Brown & Co., 2002), 99.

113

Ayala Malakh Pines, Falling in Love: Why We Choose the Lovers We Choose (New York: Routledge, 2005), 110.

114

Cozolino, 230.

115

Alison Gopnik, The Philosophical Baby: What Children's Minds Tell Us About Truth, Love, and the Meaning of Life (New York: Farrar, Straus & Giroux, 2009), 184.

116

Susan D. Calkins, «Early Attachment Processes and the Development of Emotional Self-Regulation,» in Handbook of Self-Regulation: Research, Theory, and Applications, eds. Roy F. Baumeister and Kathleen D. Vohs (New York: Guilford Press, 2004), 332.

117

David М. Buss, The Evolution of Desire: Strategies of Human Mating (New York: Basic Books, 2003), 93.

118

Mary Main. Erik Hesse, and Nancy Kaplan, «Predictability of Attachment Behavior and Representational Processes at 1, 6, and 19 Years of Age: The Berkeley Longitudinal Study,» in Attachment from Infancy to Adulthood: The Major Longitudinal Studies, eds. Klaus E. Grossmann, Karin Grossmann, and Everett Waters (New York: Guilford Press, 2005), 280.

119

Thomas Lewis, Fari Amini, and Richard Lannon, A General Theory of Love (New York: Vintage, 2001), 199.

120

Kathleen Kendall-Tackett, Linda Meyer Williams, and David Finkelhor, «Impact of Sexual Abuse on Children: A Review and Synthesis of Recent Empirical Studies,» in Psychological Bulletin, 113, no. 1 (1993): 173.

121

Gopnik, 182.

122

Sroufe et al., 268.

123

Sroufe et al., 164.

124

Sroufe et al., 167.

125

Sroufe et al., 210.

126

Sroufe et al., 211.

127

Sroufe et al., 95.

128

Sroufe et al., 287.

129

Muzafer Sherif et al. The Robbers Cave Experiment: Intergroup Conflict and Cooperation (Middletown, CT: Wesleyan University Press, 1988).

130

Baumeister, 286-87.

131

Gordon В. Moskowitz. Social Cognition: Understanding Self and Others (New York: Guilford Press, 2005), 78.

132

Ayala Malach Pines, Falling in Love: Why We Choose the Lovers We Choose (New York: Routledge, 2005), 93.

133

Frank Portman. King Dork (New York: Delacorte Press, 2006), 123.

134

Steven W. Anderson et al., «Impairment of Social and Moral Behavior Related to Early Damage in Human Prefrontal Cortex,» in Social Neuroscience: Key Readings in Social Psychology, eds. John T. Cacioppo and Gary G. Berntson (New York: Psychology Press, 2005), 29.

135

Anderson et al., 34.

136

John D. Bransford, Ann L. Brown, and Rodney R. Cocking, eds. How People Learn: Brain. Mind, Experience, and School (Washington, DC: National Academies Press), 119.

137

Brizendine, 34.

138

Louann Brizendine, The Female Brain (New York: Broadway Books, 2006), 33.

139

John Medina, Brain Rules: 12 Principles for Surviving and Thriving at Work, Home, and School (Seattle, WA: Pear Press, 2008), 110.

140

Fish Is Fish, Bransford, Brown, and Cocking, eds., 11.

141

Brizendine, 45.

142

Peter Carruthers, «An Architecture for Dual Reasoning,» in In Two Minds: Dual Processes and Beyond, eds. Jonathan Evans and Keith Frankish (Cambridge: Oxford University Press, 2009), 121.

143

The Greek Way (New York: W. W. Norton & Co., Inc., 1993), 156.

144

Daniel Coyle, The Talent Code: Greatness Isn't Born. It's Grown. Here's How (New York: Bantam Books, 2009), 175.

145

Bransford, Brown, and Cocking, eds., 97.

146

Carol S. Dweck «The Secret to Raising Smart Kids,« in Scientific American Mind, December 2007.

147

David G. Myers, Intuition: Its Powers and Perils (New Haven, CT: Yale University Press, 2004), 17.

148

Richard Ogle, Smart World: Breakthrough Creativity and the New Science of Ideas (Boston, MA: Harvard Business School Press, 2007).

149

Geoff Colvin, Talent Is Overrated: What Really Separates World-Class Performers from Everybody Else (New York: Portfolio, 2008), 46-47.

150

Colvin, 44.

151

Colvin, 46-47.

152

Robert E. Ornstein, Multimind: A New Way of Looking at Human Behavior (New York: Houghton Mifflin, 1986), 105.

153

Jonah Lehrer, How We Decide (New York: Houghton Mifflin Co., 2009), 248 (рус. изд. - Джона Лерер. Как мы принимаем решения. М.: Corpus, 2010).

154

Ornstein, 23.

155

Medina, 92.

156

Medina, 147.

157

Nell Воусе and Susan Brink, «The Secrets of Sleep,» U. S. News & World Report, May 17, 2004.

158

Emma Young, «Sleep Tight: You spend around a third of your life doing it, so surely there must be a vital reason for sleep, or is there?», New Scientist, March 15, 2008, 30-34.

159

Jonah Lehrer, «The Eureka Hunt,» The New Yorker, July 28, 2008.

160

Lehrer, «The Eureka Hunt.»

161

Robert Burton, On Being Certain: Believing You Are Right Even When You're Not (New York: St. Martin’s Press, 2008), 23.

162

Burton, 218.

163

Diane Ackerman, An Alchemy of Mind: The Marvel and Mystery of the Brain (New York: Scribner, 2004), 168.

164

The Retreat From Marriage by Low-Income Families,» Fragile Families Research Brief, no. 17, June 2003.

165

Annette Lareau, Unequal Childhoods: Class, Race, and Family Life (Berkeley, CA: University of California Press, 2003), 107.

166

Alva Noe, Out of Our Heads: Why You Are Not Your Brain, and Other Lessons from the Biology of Consciousness (New York: Hill & Wang, 2009), 52.

167

Lareau, 146.

168

David L. Kirp, «After the Bell Curve,» New York Times Magazine, July 23, 2006.

169

Paul Tough, «What It Takes to Make a Student,» New York Times Magazine, November 26, 2006.

170

Martha Farah et al., «Childhood Poverty: Specific Associations with Neurocognitive Development,» Brain Research 1110, no. 1 (September 19, 2006): 166-174.

171

Shirley S. Wang. «This Is Your Brain Without Dad,» Wall Street Journal, October 27, 2009.

172

David Brooks, «The Education Gap,» New York Times, September 25, 2005.

173

Flavio Cunha and James J. Heckman, «The Economics and Psychology of Inequality and Human Development,» Journal of the European Economic Association, 7, no. 2-3 (April 2009): 320-64.

174

Albert-Laszlo Barabasi, Linked: How Everything Is Connected to Everything Else and What It Means (New York: Plume, 2003), 6.

175

Steven Johnson, Emergence: The Connected Lives of Ants, Brains, Cities, and Software (New York: Touchstone, 2001), 79.

176

Johnson, 32-33.

177

Turkheimer, «Mobiles: A Gloomy View of Research into Complex Human Traits,» in Wrestling with Behavioral Genetics: Science, Ethics, and Public Conversation, eds. Erik Parens, Audrey R. Chapman, Nancy Press (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2006), 100-101.

178

Turkheimer, 104.

179

Daniel Coyle, The Talent Code: Greatness Isn't Born. It’s Grown. Here's How (New York: Bantam Books, 2009), 148.

180

Walter Lippman, «Men and Citizens,» in The Essential Lippmann: A Political Philosophy for Liberal Democracy, eds. Clinton Rossiter and James Lare (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1963), 168.

181

Daniel J. Siegel, The Developing Mind: How Relationships and the Brain Interact to Shape Who W. Are (New York: Guilford Press, 1999), 20.

182

John T. Cacioppo and William Patrick, Loneliness: Human Nature and the Need for Social Connection (New York: W. W. Norton & Co., Inc., 2008), 133.

183

David Dobbs, «The Science of Success,» in The Atlantic, December 2009.

184

Blair Justice, «The Will to Stay Well,» New York Times, April 17, 1988.

185

Angela L. Duckworth and Manin E. P. Seligman, «Self-Discipline Outdoes IQ in Predicting Academic Performance of Adolescents,» Psychological Science 16, no. 12 (2005): 939-44.

186

Jonah Lehrer, How We Decide (New York: Houghton Mifflin Co., 2009), 112.

187

Jonah Lehrer, «Don’t! The Secret of Self-Control,» The New Yorker, May 18, 2009.

188

Walter Mischel and Ozlem Ayduk, «Willpower in a Cognitive-Affective Processing System: The Dynamics of Delay of Gratification,» in Handbook of Self-Regulation: Research, Theory, and Applications, eds. Roy F. Baumeister and Kathleen D. Vohs (New York: Guilford Press, 2004), 113.

189

Douglas Kirby, «Understanding What Works and What Doesn’t in Reducing Adolescent Sexual Risk-Taking,» Family Planning Perspectives 33, no. 6 (November/December 2001).

190

Clive Thompson, «Аге Your Friends Making You Fat?», New York Times, September 13, 2009.

191

Timothy D. Wilson, Strangers to Ourselves: Discovering the Adaptive Unconscious (Cambridge, MA: Belknap Press, 2002), 212.

192

Carl Zimmer, «Why Athletes Are Geniuses,» Discover Magazine, April 16, 2010.

193

Daniel J. Siegel, Mindsight: The New Science of Personal Transformation (New York: Bantam Books, 2010).

194

Jeffrey M. Schwartz and Sharon Begley, The Mind and the Brain: Neuroplasticity and the Power of Mental Force (New York: HarperCollins, 2002). 262-64.

195

Daniel Coyle, The Talent Code: Greatness Isn't Born. It’s Grown. Here’s Haw (New York: Bantam Books, 2009), 110-11.

196

Coyle, 102-104.

197

David Dobbs, «How to Be a Genius,» New Scientist, September 15, 2008.

198

Geoff Colvin, Talent Is Overrated: What Really Separates World-Class Performers from Everybody Else (New York: Portfolio, 2008), 152.

199

Coyle, 85.

200

Coyle, 82.

201

Colvin, 106.

202

Steven N. Kaplan, Mark M. Klebanov, and Morten Sorensen, «Which CEO Characteristics and Abilities Matter?», Swedish Institute for Financial Research Conference on the Economics of the Private Equity Market, July 2008.

203

Jim Collins, Good to Great: Why Some Companies Make the Leap… and Others Don’t (New York: HarperCollins, 2001) (рус. изд. - Джим Коллинз. От хорошего к великому. Почему одни компании совершают прорыв, а другие нет. М.: Манн, Иванов и Фарбер, 2011).

204

Murray R. Barrick, Michael К. Mount, and Timothy A. Judge, «Personality and Performance at the Beginning of the New Millennium: What Do We Know and Where Do We Go Next?», International Journal of Selection and Assessment 9, no. 1-2 (March/June 2001): 9-30.

205

Ulrike Malmendier and Geoffrey Tate, «Superstar CEOs,» Quarterly Journal of Economics, 124, no. 4 (November 2009): 1593-1638.

206

Tyler Cowen, «In Which Countries Do Kids Respect Their Parents Die Most?», Marginal Revolution, December 5, 2007.

207

Judith Rich Harris, The Nurture Assumption: Why Children Turn Out the Way They Do (New York: Touchstone, 1998), 56.

208

David Brooks, «The Americano Dream,» New York Times, February 24, 2004.

209

Richard Nisbett, The Geography of Thought: How Asians and Westerners Think Differently… and Why (New York: Free Press, 2003), 90.

210

Nisbett, 100.

211

Alison Gopnik, Andrew N. Meltzoff, and Patricia Kuhl, The Scientist in the Crib: What Early Learning Tells Us About the Mind (New York: Perennial, 2001), 89.

212

Nisbett, 95.

213

Nisbett, 140.

214

Nisbett, 87-88.

215

Timothy D. Wilson, Strangers to Ourselves: Discovering the Adaptive Unconscious (Cambridge, MA: Belknap Press, 2002), 38.

216

Bruce E. Wexler, Brain and Culture: Neurobiology, Ideology, and Social Change (Cambridge, MA: MIT Press, 2006), 149.

217

John Roach, «Chinese, Americans, Truly See Differently, Study Says,» National Geographic News, August 22, 2005.

218

Rachel E. Jack et al., «Cultural Confusions Show that Facial Expressions Are Not Universal,» Current Biology 19, no. 18 (August 13, 2009), 1543-48.

219

Wexler, 175.

220

Roy F. Baumeister, The Cultural Animal: Human Nature, Meaning and Social Life (Oxford: Oxford University Press, 2005), 31.

221

Baumeister, 131.

222

Clifford Geertz, The Interpretation of Cultures (New York: Basic Books, 1973), 46.

223

Andy Clark, Being There: Putting Brain, Body, and World Together Again (Cambridge, MA: MIT Press, 1998), 191.

224

Baumeister, 53.

225

Wexler, 33.

226

Donald E. Brown, Human Universals (New York: McGraw-Hill, 1991).

227

Wexler, 187-88.

228

David P. Schmitt, «Evolutionary and Cross-Cultural Perspectives on Love: The Influence of Gender. Personality, and Local Ecology on Emotional Investment in Romantic Relationships,» in The New Psychology of Love, eds. Robert J. Sternberg and Karin Sternberg (New Haven, CT: Yale University Press, 2006), 252.

229

Helen Fisher, Why We Love: The Nature and Chemistry of Romantic Love (New York: Henry Holt & Co., 2004), 5.

230

Craig MacAndrew and Robert В. Edgerton, Drunken Comportment: A Social Explanation (Clinton Comers, NY: Percheron Press, 2003).

231

Dacher Keltner, Born to Be Good: The Science of a Meaningful Life (New York: W. W Norton & Co., Inc., 2009), 195.

232

Steven Pinker, The Blank Slate: The Modem Denial of Human Nature (New York: Penguin Books, 2002), 328.

233

Marc D. Hauser, Moral Minds: The Nature of Right and Wrong (New York: Harper Perennial, 2006), 134.

234

Guy Deutscher, «You Are What You Speak,» The New York Times Magazine, August 26, 2010, 44.

235

Douglas Hofstadter, I Am a Strange Loop (New York: Basic Books, 2007), 177.

236

David Halpern, The Hidden Wealth of Nations (Cambridge: Polity Press, 2010), 76.

237

Thomas Sowell, Migrations and Cultures: A World View (New York: Basic Books, 1996), 378.

238

Lawrence E. Harrison, The Central Liberal Truth: How Politics Can Change a Culture and Save It from Itself (Cambridge: Oxford University Press, 2006), 26.

239

Thomas Sowell, Race and Culture: A World View (New York: Basic Books, 1994), 67.

240

Sowell, Race and Culture, 25.

241

Margaret Bridges, Bruce Fuller, Russell Rumberger, and Loan Tran, «Preschool for California’s Children: Unequal Access, Promising Benefits,» PACE Child Development Projects, University of California Linguistic Minority Research Institute (September 2004): 7.

242

Abigail Thernstrom and Stephan Thernstrom, No Excuses: Closing the Racial Gap in Learning (New York: Simon & Schuster, 2003), 85.

243

David Brooks, «The Limits of Policy», New York Times, May 3, 2010.

244

Fisman, Raymond, and Edward Miguel, «Corruption, Norms and Legal Enforcement: Evidence from Diplomatic Parking Tickets,» Journal of Political Economy 115, no. 6 (2007): 1020-48.

245

Harrison, 53.

246

Francis Fukuyama, Trust: The Social Virtues and the Creation of Prosperity (New York: Free Press, 1996), 338.

247

Edward Banfield, The Moral Basis of a Backward Society (New York: Free Press, 1967).

248

Richard Ogle, Smart World: Breakthrough Creativity and the New Science of Ideas (Boston, MA: Harvard Business School Press, 2007), 8-10.

249

Ronald Bun, Structural Holes: The Social Structure of Competition (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1992).

250

Matt Ridley, The Agile Gene: How Nature Turns on Nurture (New York: Perennial, 2004), 59.

251

Daniel Goleman, Social Intelligence: The New Science of Human Relationships (New York: Bantam Dell, 2006), 139.

252

John Medina, Brain Rules: 12 Principles for Surviving and Thriving at Work, Home, and School (Seattle, WA: Pear Press, 2008), 262.

253

Michael S. Gazzaniga, Human: The Science Behind What Makes Us Human (New York: Harper Perennial, 2008), 96.

254

Peter A. Hall and David W. Soskice, «An Introduction to the Varieties of Capitalism,» in Varieties of Capitalism: The Institutional Foundations of Comparative Advantage, eds. Peter A. Hall and David W. Soskice (Oxford: Oxford University Press, 2004), 1-70.

255

Arthur Robert Jensen, The G Factor: The Science of Mental Ability (Westport, CT: Praeger Publishers, 1998), 34-35.

256

Robin Karr-Morse and Meredith S. Wiley, Ghosts from the Nursery: Tracing the Roots of Violence (New York: Atlantic Monthly Press, 1997), 28.

257

Dean H. Hamer and Peter Copeland, Living with Our Genes: Why They Matter More Than You Think (New York: Anchor Books, 1999), 217.

258

Richard W. Nisbett, Intelligence and How to Get It: Why Schools and Cultures Count (New York: W W Norton & Co., Inc., 2009), 41.

259

Bruce E. Wexler, Brain and Culture: Neurobiology, Ideology, and Social Change (Cambridge, MA: MIT Press, 2006), 68.

260

Nisbett, 44.

261

James R. Flynn, What Is Intelligence?: Beyond the Flynn Effect (Cambridge: Cambridge University Press, 2007), 19.

262

David G. Myers, Intuition: Its Powers and Perils (New Haven, CT: Yale University Press, 2002), 35.

263

Richard К. Wagner, «Practical Intelligence,» in Handbook of Intelligence, ed. Robert J. Sternberg (Cambridge: Cambridge University Press, 2000), 382.

264

John D. Mayer, Peter Salovey and David Caruso, «Models of Emotional Intelligence,» in Handbook of Intelligence, ed. Robert J. Sternberg (Cambridge: Cambridge University Press, 2000), 403.

265

Nisbett, 18.

266

Daniel Goleman, «75 Years Later, Study Still Tracking Geniuses,» New York Times, March 7, 1995, and Richard C. Paddock, «The Secret IQ Diaries,» Los Angeles Times, July 30, 1995.

267

Malcolm Gladwell, Outliers: The Story of Success (New York: Little, Brown & Co., 2008) 81-83 (рус. изд. - Малкольм Гладуэлл. Гении и аутсайдеры. Почему одним все, а другим ничего? М.: Манн, Иванов и Фербер, 2013).

268

John Tierney, «Smart Doesn’t Equal Rich,» New York Times, April 25, 2007.

269

Keith E. Stanovich, What Intelligence Tests Miss: The Psychology of Rational Thought (New Haven, CT: Yale University Press, 2009), 31-32.

270

Jonah Lehrer, «Breaking Things Down to Particles Blinds Scientists to Big Picture,» Wired, April 19, 2010.

271

Stanovich, 34-35.

272

Stanovich, 60.

273

James J. Heckman and Yona Rubinstein, «The Importance of Noncognitive Skills: Lessons from the GED Testing Program,» in American Economic Review 91, no. 2 (May 2001): 145-49.

274

Robert Scott Root-Bernstein and Michele Root-Bernstein, Sparks of Genius: The Thirteen Thinking Tools of the World's Most Creative People (New York: First Mariner Books, 2001), 3.

275

Root-Bernstein and Root-Bernstein, 53-54.

276

Root-Bernstein and Root-Bernstein, 196.

277

«6 Ways Supermarkets Trick You to Spend More Money,» Shine, March 1, 2010.

278

Martin Lindstrom and Paco Underhill, Buyology: Truth and Lies About Why We Buy (New York: Doubleday, 2008), 148-49.

279

Joseph T. Hallinan, Why We Make Mistakes: How We Look Without Seeing, Forget Things in Seconds, and Are All Pretty Sure We Are Way Above Average (New York: Broadway Books, 2009), 92-93.

280

Расо Underhill, Call of the Mall: The Geography of Shopping by the Author of Why We Buy (New York: Simon & Schuster, 2004), 49-50.

281

Timothy D. Wilson, Strangers to Ourselves (Cambridge, MA: Belknap Press, 2002), 103.

282

Richard H. Thaler and Cass R. Sunstein, Nudge: Improving Decisions About Health, Wealth, and Happiness (Ann Arbor, MI: Caravan Books, 2008), 64.

283

Hallinan, 99.

284

David Brooks, «Castle in a Box,» The New Yorker, March 26, 2001.

285

Steven E. Landsburg, «The Theory of the Leisure Class,» Slate, March 9, 2007.

286

John Medina, Brain Rules: 12 Principles for Surviving and Thriving at Work, Home, and School (Seattle, WA: Pear Press, 2008), 163.

287

Jonah Lehrer, «The Truth about Grit,» Boston Globe, August 2, 2009.

288

Richard Bronk, The Romantic Economist: Imagination in Economics (Cambridge: Cambridge University Press, 2009), 17.

289

Predictably Irrational: The Hidden Forces That Shape Our Decisions (New York: HarperCollins, 2008), 243 (рус. изд. - Дэн Ариели. Поведенческая экономика. Почему люди ведут себя иррационально и как заработать на этом. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2012).

290

Anemona Hartocollis, «Calorie Postings Don’t Change Habits, Study Finds,» New York Times, October 6. 2009.

291

Ariely, 170-71.

292

John A. Bargh, «Bypassing the Will; Toward Demystifying the Nonconcious Control of Social Behavior,» in The New Unconscious, eds. Ran R. Hassin, James S. Uleman, and John A. Bargh (Oxford: Oxford University Press), 40.

293

Claude M. Steele, «Thin Ice: Stereotype Threat and Black College Students,» The Atlantic, August 1999.

294

Margaret Shih, Todd L. Pittinsky, and Nalini Ambady, «Stereotype Susceptibility: Identity Salience and Shifts in Quantitative Performance, Psychological Science 10, no. 1 (January 1999): 80-83.

295

Hallinan, 102.

296

Robert E. Omstein, Multimind: A New Way of Looking at Human Behavior (New York: Houghton Mifflin, 1996), 86.

297

Dan Arieiy, «The Fallacy of Supply and Demand,» Huffington Post, March 20, 2008.

298

Hallinan, 50.

299

Jonah Lehrer, How We Decide (New York; Houghton Mifflin Co., 2009), 146.

300

Thaler and Sunstein, 34.

301

Hallinan, 101.

302

Ariely, 96 and 106.

303

Jonah Lehrer, «Loss Aversion,» The Frontal Cortex, February 10, 2010.

304

Oliver Burkerman, «This Column Will Change Your Life,» The Guardian, May 8, 2010.

305

«Pew Report on Community Satisfaction,» Pew Research Center (January 29, 2009): 10.

306

William A. Galston, «The Odyssey Years: The Changing 20s,» Brookings Institution, November 7, 2007.

307

William Galston, «The Changing 20s,» Brookings Institution, October 4,2007.

308

Robert Wuthnow. After the Baby Boomers: How Twenty- and Thirty-Somethings Are Shaping the Future of American Religion (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2007), 29.

309

Jeffrey Jensen Arnett, Emerging Adulthood: The Winding Road from the Late Teens through the Twenties (Oxford: Oxford University Press, 2004), 16.

310

Jean Twenge, Generation Me: Why Today's Young Americans Are More Confident, Assertive, Entitled — and More Miserable Than Ever Before (New York: Free Press, 2006), 69.

311

Wuthnow, 62.

312

Wuthnow, 32.

313

Michael Barone, «А Tale of Two Nations,» US Hews & World Report, May 4, 2003.

314

Elizabeth Kolbert, «Everybody Have Fun,» The New Yorker, March 22, 2010.

315

Elizabeth Kolbert, «Everybody Have Fun.»

316

Derek Bok, The Politics of Happiness: What Government Can Learn from the New Research on Well-Being (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2010), 13.

317

Bok, 17-18.

318

David Blanchflower and Andrew Oswald, «Well-Being Over Time in Britain and the USA,» Journal of Public Economics 88 (July 2004): 1359-86.

319

Robert D. Putnam, Bowling Alone: The Collapse and Revival of American Community (New York: Simon & Schuster, 2000), 333.

320

David Halpern, The Hidden Wealth of Nations (Cambridge: Polity Press, 2010), 26.

321

Tara Parker-Pope, «What Аге Friends For? A Longer Life,» New York Times, April 21, 2009.

322

Bok, 28.

323

Halpern, 28-29.

324

Roy E. Baumeister, The Cultural Animal: Human Nature, Meaning, and Social Life (Oxford: Oxford University Press, 2005), 109.

325

Joan Raymond, «He’s Not as Smart as He Thinks,» Newsweek, January 23, 2008.

326

Joan Raymond, «He’s Not as Smart as He Thinks.»

327

Lionel Trilling, Sincerity and Authenticity (Cambridge, MA: University of Harvard Press, 1972), 5.

328

Helen Fisher, Why We Love: The Nature and Chemistry of Romantic Love (New York: Henry Holt & Co., 2004), 1.

329

Kaja Perina, «Love’s Loopy Logic,» Psychology Today, January 1, 2007.

330

Fisher, 53.

331

Ayala Malakh Pines, Falling in Love: Why We Choose the Lovers We-Choose (New York: Routledge, 2005), 154.

332

Fisher, 69.

333

Sadie F. Dingfelder, «More Than a Feeling,» Monitor on Psychology 38, no. 2 (February 2007): 40.

334

Daniel Goleman, Social Intelligence: The New Science of Human Relationships (New York: Bantam Dell, 2006), 192.

335

P. Read Montague, Peter Dayan, and Terrence J. Sejnowski, «A Framework for Mesencephalic Domaine Systems Based on Predictive Hebbian Learning,» Journal of Neuroscience 16, no. 5 (March 1, 1996): 1936-47.

336

Read Montague, Your Brain Is (Almost) Perfect: How We Make Decisions (New York: Plume, 2007), 117.

337

Brett W. Pelham, Matthew C. Mirenberg, and John T. Jones, «Why Susie Sells Seashells by the Seashore: Implicit Egotism and Major Life Decisions,» Journal of Personality and Social Psychology 82, no. 4 (2002): 469-87.

338

Bruce E. Wexler, Brain and Culture: Neurobiology, Ideology, and Social Change (Cambridge, MA; MIT Press, 2006), 143.

339

James Q. Wilson, The Moral Sense (New York: Free Press, 1997), 124.

340

Bruce D. Perry, Born For Love: Why Empathy Is Essential — and Endangered (New York: HarperCollins, 2010), 51.

341

Elaine Hatfield, Richard L. Rapson, and Yen-Chi L. Le, «Emotional Contagion and Empathy,» in The Social Neuroscience of Empathy, eds. Jean Decety and William John Ickes (Cambridge, MA: MIT Press, 2009), 21.

342

Marco Iacoboni, Mirroring People: The New Science of How We Connect with Others (New York: Farrar, Straus & Giroux, 2008), 4.

343

Andrew Newburg and Mark Robert Waldman, Why We Believe What We Believe: Uncovering Our Biological Need for Meaning Spirituality, and Truth (New York: Free Press, 2006), 143—44.

344

Thomas Lewis, Fari Amini, and Richard Lannon, A General Theory of Love (New York: Vintage, 2001), 80.

345

Jonathan Haidt, The Happiness Hypothesis: Finding Modem Truth in Ancient Wisdom (New-York: Basic Books, 2006), 237.

346

Allan Bloom, Love and Friendship (New York: Simon & Schuster, 1993), 19.

347

Don Peck, «How a New Jobless Era Will Transform America,» The Atlantic, March 2010.

348

Robert H. Frank, The Economic Naturalist: In Search of Explanations for Everyday Enigmas (New York: Basic Books, 2007), 129.

349

Andrew Newburg and Mark Robert Waldman, Why We Believe What We Believe: Uncovering Our Biological Need for Meaning Spirituality, and Truth (New York: Free Press, 2006), 73.

350

Richard H. Thaler and Cass R. Sunstein, Nudge: Improving Decisions About Health, Wealth, and Happiness (Ann Arbor, MI: Caravan Books, 2008), 32.

351

Keith E. Stanovich, What Intelligence Tests Miss: The Psychology of Rational Thought (New Haven, CT: Yale University Press, 2009), 109.

352

Daniel Gilbert, Stumbling on Happiness (New York: Vintage, 2007), 18.

353

Joseph T. Hallinan, Why We Make Mistakes: How We Look Without Seeing, Forget Things in Seconds, and Are All Pretty Sure We Are Way Above Average (New York: Broadway Books, 2009), 170.

354

David G. Myers, Intuition: Its Powers and Perils (New Haven, CT: Yale University Press, 2004), 83.

355

Hallinan, 167.

356

Myers, 159.

357

Stephen J. Dubner, «This Is Your Brain on Prosperity,» New York Times, January 9, 2009.

358

Gilbert, 180.

359

Erica Goode, «Among the Inept, Researchers Discover, Ignorance Is Bliss,» New York Times, January 18, 2000.

360

Jerry Z. Muller, «Our Epistemological Depression,» The American, February 29, 2009.

361

John Maynard Keynes, The General Theory of Employment, Interest and Money (New York: Classic Books America, 2009), 331 (рус. изд. — Джон Мейнард Кейнс. Общая теория занятости, процента и денег. М.: Гелиос АРВ, 2012).

362

Guy Claxton, The Wayward Mind: An Intimate History of the Unconscious (New York: Little, Brown Book Group, 2006).

363

Lionel Trilling, The Liberal Imagination: Essays on Literature and Society (New York: New York Review of Books, 2008), IX-XX.

364

Robert Skidelsky, Keynes: The Return of the Master (New York: Public Affairs, 2009), 81.

365

Clive Cookson, Gillian Tett, and Chris Cook, «Organic Mechanics,» Financial Times, November 26, 2009.

366

George A. Akerlof and Robert J. Shiller, Animal Spirits: How Human Psychology Drives the Economy, and Why It Matters (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2010), 1.

367

Jim Collins, «How the Mighty Fail: A Primer on the Warning Signs,» Businessweek, May 14, 2009.

368

Richard H. Thaler and Cass R. Sunstein, Nudge: Improving Decisions About Health, Wealth, and Happiness (Ann Arbor, MI: Caravan Books, 2008), 22.

369

James Le Fanu, Why Us?: How Science Rediscovered the Mystery of Ourselves (New York: Vintage, 2010), 213.

370

Robert А. Burton, On Being Certain: Believing You Are Right Even When You're Not (New York: St. Martin’s Press, 2008), 10.

371

Joseph T. Hallinan, Why We Make Mistakes: How We Look Without Seeing, Forget Things in Seconds, and Are All Pretty Sure We Are Way Above Average (New York: Broadway Books, 2009), 41.

372

Taylor W. Schmitz, Eve De Rosa, and Adam K. Anderson, «Opposing Influences of Affective State Valence on Visual Cortical Encoding,» Journal of Neuroscience 29, no. 22 (June 3, 2009): 7199-7207.

373

Hallinan, 219.

374

Norbert Schwarz and Gerald L. Clore, «Mood, Misattribution, and Judgments of Well-Being: Informative and Directive Functions of Affective States,» Journal of Personality and Social Psychology 45, no. 3 (1983): 513-23.

375

Timothy D. Wilson, Strangers to Ourselves: Discovering the Adaptive Unconscious (Cambridge, MA: Belknap Press, 2002), 101-102.

376

John Huizinga and Sandy Weil, «Hot Hand or Hot Head: The Truth About Heat Checks in the NBA» MIT Sloan Sports Analytics Conference, March 7, 2009.

377

Robert E. Christiaansen, James D. Sweeney, and Kathy Ochalck, «Influencing Eyewitness Descriptions,» Law and Human Behavior 7, no. 1 (March 1983), 59-65.

378

«Roots of Unconscious Prejudice Affect 90 to 95 percent of People,» Science-Daily, September 30, 1998.

379

Carey Goldberg, «Even Elders Reflect Broad Bias Against the Old, Study Finds,» Boston Globe, October 28, 2002.

380

David G. Myers, Intuition: Its Powers and Perils (New Haven, CT: Yale University Press, 2004), 205.

381

Ар Dijksterhuis, Henk Aarts, and Pamela К. Smith, «The Power of the Subliminal: On Subliminal Persuasion and Other Potential Applications,» in The New Unconscious, eds. Ran R. Hassim, James S. Uleman, and John A. Bargh (Oxford: Oxford University Press, 2005), 82.

382

Wilson, 19.

383

Jonah Lehrer, How We Decide (New York: Houghton Mifflin Co., 2009), 136.

384

Benedict Carey, «Blind, Yet Seeing: The Brain’s Subconscious Visual Sense,» New York Times, December 23, 2008.

385

Jonah Lehrer, Proust Was a Neuroscientist (New York: Houghton Mifflin Co., 2007), 184.

386

Myers, 55.

387

Wilson, 26-27.

388

Benedict Carey, «In Battle, Hunches Prove to Be Valuable,» New York Times, July 28, 2009.

389

Antoine Bechara, Hanna Damasio, Daniel Tranel, and Antonio R. Damasio, «Deciding Advantageously Before Knowing the Advantageous Strategy,» Science 28, no. 5304 (February 1997): 1293-95.

390

Wilson, 25.

391

Gerd Gigerenzer, Gut Feelings: The Intelligence of the Unconscious (New York: Penguin Books, 2007), 9-11.

392

Paul A. Klaczynski, «Cognitive and Social Cognitive Development: Dual-Process Research and Theory,» in In Two Minds: Dual Processes and Beyond, eds. Jonathan Evans and Keith Frankish (Oxford: Oxford University Press, 2009), 270.

393

Ар Dijksterhuis and Loran Е Nordgren, «А Theory of Unconscious Thought,» Perspectives on Psychological Science 1, no. 2 (June 2006): 95-109.

394

Dijksterhuis and Nordgren. 100.

395

Dijksterhuis and Nordgren, 104.

396

Dijksterhuis and Nordgren, 102.

397

John A. Bargh, «Bypassing the Will: Toward Demystifying the Non-conscious Control of Social Behavior,» in The New Unconscious, eds. Ran R. Hassim, James S. Uleman, and John A. Bargh (Oxford: Oxford University Press, 2005), 53.

398

James С. Scott, Seeing Like a State: How Certain Schemes to Improve the Human Condition Have Failed (New Haven, CT: Yale University Press, 1998), 311.

399

Guy Claxton, Hare Brain, Tortoise Mind: How Intelligence Increases When You Think Less (New York: Harper Perennial, 2000), 18.

400

Colin Camerer et al., «Neural Systems Responding to Degrees of Uncertainty in Human Decision-Making,» Science 310, no. 5754 (December 9, 2005): 1680-83.

401

David Rock, Your Brain at Work: Strategies for Overcoming Distraction, Regaining Focus, and Working Smarter All Day Long (New York: HarperCollins, 2009), 49.

402

Gerald Traufetter, «Have Scientists Discovered Intuition?», Der Spiegel, September 21, 2007.

403

Patrick Rabbitt, «Detection of Errors by Skilled Typists,» Ergonomics 21, no. 11 (November 1978): 945-58.

404

Joseph T. Hallinan, Why We Make Mistakes: How We Look Without Seeing Forget Things in Seconds, and Are All Pretty Sure We Are Way Above Average (New York: Broadway Books, 2009), 53.

405

Peter E. Drucker, The Essential Drucker: In One Volume the Best of Sixty Years of Peter Drucker's Essential Writings on Management (New York: HarperCollins, 2001), 127.

406

Drucker, 218.

407

David Moshman and Molly Geil, «Collaborative Reasoning, Evidence for Collective Rationality,» Thinking and Reasoning 4, no. 3 (July 1998): 231-48.

408

Helen Fisher, «The Drive to Love: The Neural Mechanism for Mate Selection,» in The New Psychology of Love, eds. Robert J. Sternberg and Karin Sternberg (New Haven, CT: Yale University Press, 2006), 105.

409

Louann Brizendine, The Female Brain (New York: Broadway Books, 2006), 136-37.

410

William James, The Principles of Psychology, vol. 2, Chap. 22.

411

John Gottman, Why Marriages Succeed or Fail: And How You Can Make Yours Last (New York: Fireside, 1995), 57.

412

John Cacioppo and William Patrick, Loneliness: Human Nature and the Need for Social Connection (New York: W. W. Norton & Company, 2008), 170.

413

Brizendine, 147.

414

Brendan L. Koerner, «Secret of AA: After 75 Years, We Don’t Know How It Works,» Wired, June 23, 2010.

415

Jonathan Haidt, «What Makes People Vote Republican,» Edge, September 9, 2008.

416

Jonathan Haidt, The Happiness Hypothesis: Finding Modem Truth in Ancient Wisdom (New York: Basic Books, 2006), 20-21.

417

Michael S. Gazzaniga, Human: The Science Behind What Makes Us Unique (New York: Harper Perennial, 2008), 148.

418

Jonah Lehrer, How We Decide (New York: Houghton Mifflin Co., 2009), 15.

419

Lehrer, 170.

420

Kwame Anthony Appiah, Experiments in Ethics (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2008), 40-41.

421

Jean Hatzfield, Machete Season: The Killers in Rwanda Speak, trans. Linda Coverdale (New York: Farrar, Straus & Giroux, 2003), 24.

422

Paul Bloom, Descartes' Baby: How the Science of Child Development Explains What Makes Us Human (New York: Basic Books, 2004), 114.

423

Bloom, 122.

424

Liz Seward, «Contagious Yawn ‘Sign of Empathy,’» BBC, September 10, 2007.

425

J. Kiley Hamlin, Karen Wynn, and Paul Bloom, «Social Evaluation by Preverbal Infants,» Nature 450 (November 22, 2007): 557-59.

426

James Q. Wilson, The Moral Sense (New York: Free Press, 1997), 142.

427

J. J. А. Van Berkum et al, «Right or Wrong? The Brain’s Fast Response to Morally Objectional Statements,» Psychological Science 20 (2009): 1092-99.

428

Marc D. Hauser, Moral Minds: The Nature of Right and Wrong (New York: Harper Perennial, 2006), 60-61.

429

Jonathan Haidt and Craig Joseph, «The Moral Mind: How 5 Sets of Innate Moral Intuitions Guide the Development of Many Culture-Specific Virtues, and Perhaps Even Modules,» in The Innate Mind, eds. P. Carruthers, S. Laurence, and S. Stich (New York: Oxford, 2007), 367-91, and Jonathan Haidt and Jesse Graham, «When Morality Opposes Justice: Conservatives Have Moral Intuitions That Liberals May Not Recognize,» Social Science Research 20, no. 1 (March 2007): 98-116.

430

Jesse Graham, Jonathan Haidt, and Brian Nosek, «Liberals and Conservatives Use Different Sets of Moral Foundations,» Journal of Personality and Social Psychology 96, no. 5 (May 2009): 1029-46.

431

Hauser, 199.

432

Kyle G. Ratner and David M. Amodio, «N170 Responses to Faces Predict Implicit In-Group Favoritism: Evidence from a Minimal Group Study,» Social & Affective Neuroscience Society Annual Meeting, October, 2009.

433

Xiaojing Xu, Xiangyu Zuo, Xiaoying Wang, and Shihui Han, «Do You Feel My Pain? Racial Group Membership Modulates Empathic Neural Responses,» Journal of Neuroscience 29, no. 26 July 1, 2009): 8525-29.

434

Hugh Helco, On Thinking Institutionally (Boulder, CO: Paradigm Publishers, 2008), 98.

435

Ryne Sandberg, Induction Speech. National Baseball Hall of Fame and Museum, July 31, 2005.

436

Joshua D. Greene, «Does Moral Action Depend on Reasoning?», Big Questions Essay Series, John Templeton Foundation, April 2010.

437

Appiah, 160.

438

Jean В. Elshtain, «Neither Victims Nor Heroes: Reflections from a Polio Person,» in Philosophical Reflections on Disability, eds. Christopher D. Ralston and Justin Ho (New York: Springer, 2009), 241-50.

439

Donald Green, Bradley Palmquist, and Eric Schickler, Partisan Hearts and Minds: Political Parties and the Social Identity of Voters (New Haven, CT: Yale University Press, 2002), 12.

440

Green, Palmquist, and Schickler, 4.

441

Paul Goren, Christopher M. Federico, and Mild Caul Kittilson, «Source Cues, Partisan Identities, and Political Value Expression,» American Journal of Political Science 53, no. 4 (2009): 805-820.

442

Angus Campbell, Philip E. Converse, Warren E. Miller, and Donald E. Stokes, The American Voter (Chicago, IL: University of Chicago Press, 1980).

443

Larry М. Battels, «Beyond the Running Tally: Partisan Bias in Political Perceptions,» Political Behavior 24, no. 2 (June 2002): 117-150.

444

Joseph T. Hallinan, Why We Make Mistakes: How We Look Without Seeing, Forget Things in Seconds, and Are All Pretty Sure We Are Way Above Average (New York: Broadway Books, 2009), 44-45.

445

Joe Кеоhane, «How Facts Backfire,» Boston Globe, July 11, 2010.

446

Daniel Benjamin and Jesse Shapiro, «Thin-Slice Forecasts of Gubernatorial Elections,» Review of Economics and Statistics 91, no. 3 (2009); 523-26.

447

Jonah Berger, Marc Meredith, and S. Christian Wheeler, «Contextual Priming: Where People Vote Affects How They Vote,» Proceedings of the National Academy of Sciences 105, no. 26, July 1, 2008): 8846—49.

448

Ran R. Hassin, Melissa J. Ferguson, Daniella Shidlovski, and Tamar Gross, «Subliminal Exposure to National Flags Affects Political Thought and Behavior,» Proceedings of the National Academy of the Sciences 104, no. 50 (December 2007): 19757-61.

449

Mark Lilia, «А Tale of Two Reactions,» New York Review of Books, May 1998.

450

William G. Bowen, Martin Kurzweil, and Eugene Tobin, Equity and Excellence in American Higher Education (Charlottesville, VA: University of Virginia Press, 2005), 91.

451

«Britain is ‘surveillance society,’» BBC, November 2, 2006.

452

Phillip Blond, «Rise of the Red Tories,» Prospect, February 28, 2009.

453

James Q. Wilson, «The Rediscovery of Character: Private Virtue and Public Policy,» The Public Interest 81 (Fall 1985): 3-16.

454

Clinton Rossiter, Conservatism in America (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1982), 43.

455

Marc Sageman, Understanding Terror Networks (Philadelphia, PA: University of Pennsylvania Press, 2004), 73-75.

456

Olivier Roy, Globalized Islam: The Search for a New Ummah (New York: Columbia University Press, 2004).

457

David Brooks, «The Wisdom We Need to Fight AIDS,» New York Times, June 12, 2005.

458

David Brooks, «In Africa, Life After AIDS,» New York Times, June 9, 2005.

459

David Brooks, «This Old House,» New York Times, December 9, 2008.

460

Daniel Drezner, «The BLS Weighs in on Outsourcing,» DanielDrezner.com, June 10,2004, and «Extended Mass Layoffs Associated with Domestic and Overseas Relocations, First Quarter 2004 Summary,» Bureau of Labor Statistics Press Release, June 10, 2004.

461

Pankaj Ghemawat, «Why die World Isn’t Flat,» Foreign Policy, February 14, 2007.

462

Ron Haskins and Isabel Sawhill, Creating an Opportunity Society (Washington, DC: Brookings Institution Press, 2009), 127.

463

Ross Douthat, «Does Meritocracy Work?», The Atlantic, November 2005.

464

Douthat, «Does Meritocracy Work?».

465

Eric Hanushek, «Milton Friedman’s Unfinished Business,» Hoover Digest, Winter 2007.

466

Haskins and Sawhill, 46.

467

Margaret Bridges, Bruce Fuller, Russell Rumberger, and Loan Tran, «Preschool for California’s Children: Unequal Access, Promising Benefits,» PACE Child Development Projects, University of California Linguistic Minority Research Institute (September 2004): 9.

468

Haskins and Sawhill, 223.

469

Haskins and Sawhill, 42.

470

Haskins and Sawhill, 70.

471

Richard Wilkinson and Kate Pickett, The Spirit Level: Why Greater Equality Makes Societies Stronger (London: Bloomsbury Press, 2009), 75.

472

Haskins and Sawhill, 101.

473

James Heckman and Dimitriy V. Masterov, «The Productivity Argument for Investing in Young Children,» Invest in Kids Working Group, Committee for Economic Development, Working Paper 5 (October 4, 2004): 3.

474

Heckman and Masterov, 28-35.

475

Malcolm Gladwell, «Most Likely to Succeed,» The New Yorker, December 15, 2008.

476

Alexander Hamilton, «Report on Manufactures,» University of Chicago Press, The Founders’ Constitution, December 5, 1791.

477

Ron Chemow, Alexander Hamilton (New York: Penguin Press, 2004).

478

Abraham Lincoln, Speech to Germans in Cincinnati, Ohio, February 12, 1861, Collected Works of Abraham Lincoln, vol. 4 (Piscataway, NJ: Rutgers University Press, 1990), 203.

479

Theodore Roosevelt, «Social Evolution,» in American Ideals, and Other Essays, Social and Political, vol. 2 (New York: G. P Putnam’s Sons, 1907), 154.

480

Michael Oakeshott, «Political Education,» in Rationalism in Politics and Other Essays (London: Methuen, 1977), 127.

481

Atul Gawande, «The Way We Age Now,» The New Yorker, April 30, 2007.

482

Gawande, «The Way We Age Now.»

483

Patricia A. Reuter-Lorenz and Cindy Lustig, «Brain Aging: Reorganizing Discoveries About the Aging Mind,» Current Opinion in Neurobiology 15 (2005): 245—51.

484

Louis Cozolino, The Healthy Aging Brain: Sustaining Attachment, Attaining Wisdom (New York: W. W Norton & Co., 2008), 172.

485

Stephen S. Hall, «The Older-and-Wiser Hypothesis,» New York Times, May 6, 2007.

486

Hall, «The Older-and-Wiser Hypothesis.»

487

Norma Haan, Elizabeth Hartka, and Roger Millsap, «As Time Goes By: Change and Stability in Personality Over Fifty Years,» Psychology and Aging 1, no. 3 (1986): 220-32.

488

George Vaillant, Aging Well: Surprising Guideposts to a Happier Life from the Landmark Harvard Study of Adult Development (New York: Little, Brown & Co., 2002), 254.

489

Andrew Newberg and Mark Robert Waldman, Why We Believe What We Believe: Uncovering Our Biological Need for Meaning Spirituality, and Truth (New York: Free Press, 2006), 211-212.

490

Vaillant, 99-100.

491

Kenneth Clark, «The Artist Grows Old,» Daedalus 135, no. 1 (Winter 2006): 87.

492

Daniel J. Siegel, The Mindful Brain: Reflection and Attunement in the Cultivation of Well-Being (New York: W. W. Norton & Co., Inc., 2007), 62.

493

Siegel, 159.

494

Andrew Newberg and Mark Robert Waldman, Born to Believe: God, Science, and the Origin of Ordinary and Extraordinary Belief (New York: Free Press, 2006), 175.

495

Newberg and Waldman, Why We Believe What We Believe, 203-205.

496

Roger Scruton, Culture Counts: Faith and Feeling in a Besieged World (New York: Encounter Books, 2007), 41.

497

Jonah Lehrer, Proust Was a Neuroscientist (New York: Houghton Mifflin Co., 2007), 140.

498

Michael S. Gazzaniga, Human: The Science Behind What Makes Us Unique (New York: Harper Perennial, 2008), 210.

499

Daniel J. Levitin, This Is Your Brain on Music: The Science of a Human Obsession (New York: Dutton, 2006), 116.

500

Leonard Meyer, Emotion and Meaning in Music (Chicago, IL: University of Chicago Press, 1961).

501

Semir Zeki, Splendors and Miseries of the Brain: Love, Creativity, and the Quest for Human Happiness (Maiden, MA: Wiley-Blackwell, 2009), 29.

502

Chris Frith, Making Up the Mind: How the Brain Creates Our Mental World (Maiden, MA: Blackwell Publishing, 2007), 111.

503

Denis Dutton, The Art Instinct: Beauty, Pleasure, and Human Evolution (New York: Bloomsbury Press, 2009), 17-19.

504

Gazzaniga, 229.

505

Gazzaniga, 230.

506

Gene D. Cohen, The Mature Mind: The Positive Power of the Aging Brain (New York: Basic Books, 2005), 148.

507

Lehrer, 87.

508

Nancy С. Andreasen, The Creative Brain: The Science of Genius (New York: Plume, 2006), 44.

509

Guy Claxton, Hare Brain, Tortoise Mind: How Intelligence Increases When You Think Less (New York: Harper Perennial, 2000), 60.

510

Cozolino, 28.

511

Cozolino, 29-30.

512

Cohen, 178.

513

Malcolm Gladwell, «Late Bloomers,» The New Yorker, October 20, 2008.

514

Scruton, 44.

515

Kenneth S. Clark, Civilization: A Personal View (New York: Harper & Row, 1969), 60.

516

Michael Ward, «С. S. Lewis and the Star of Bethlehem,» Books if Culture, January-February 2008.

517

Lydia Davis, «Happiest Moment,» in Samuel Johnson Is Indignant (New York: Picador, 2002), 50.

518

Esther M. Sternberg, Healing Spaces: The Science of Place and Weil-Being (Cambridge, MA: Belknap Press, 2009), 49.

519

Sternberg, 50.

520

Charles Taylor, Sources of the Self: The Making of the Modem Identity (Cambridge: University of Cambridge Press, 2006), 297.

521

Jennifer Ruark, «The Art of Living Mindfully,» The Chronicle of Higher Education, January 3, 2010.

522

Daniel L. Schacter, Searching For Memory: The Brain, The Mind, and the Past (New York: Basic Books, 1996), 298.

523

George E. Vaillant, Agzng Well: Surprising Guideposts to a Happier Life from the Landmark Harvard Study of Adult Development (New York: Little, Brown & Co., 2002), 31.

524

Vaillant, 10-11.

525

Louis Cozolino, The Healthy Aging Brain: Sustaining Attachment, Attaining Wisdom (New York: W W Norton & Co., 2008), 188.

526

Erving Goffman, The Presentation of Self in Everyday Life (New York: Anchor Books, 1962).

527

Roy E. Baumeister, The Cultural Animal: Human Nature, Meaning, and Social Life (Oxford: Oxford University Press, 2005), 167.

528

Timothy D. Wilson, Strangers to Ourselves (Cambridge, MA: Belknap Press, 2002), 84.

529

Dan P. McAdams, The Redemptive Self: Stories Americans Live By (Oxford: Oxford University Press, 2006).

530

Wilson, 175-76.

Content

Дэвид Брукс
Общественное животное. Тайные источники любви, характера и успеха

David Brooks The Social Animal. The Hidden Sources of Love, Character & Achievement

Вступление

Глава 1. Принятие решений

Глава 2. Объединение карт

Глава 3. Умное зрение

Глава 4. Составление карты

Глава 5. Привязанность

Глава 6. Годы учения

Глава 7. Нормы

Глава 8. Самообладание

Глава 9. Культура

Глава 10. Интеллект

Глава 11. Архитектура выбора

Глава 12. Свобода и обязанности

Глава 13. Слияние

Глава 14. Большая история

Глава 15. Мудрость

Глава 16. Бунт

Глава 17. Приближение осени

Глава 18. Нравственность

Глава 19. Лидер

Глава 20. Мягкий подход

Глава 21. Новое знание

Глава 22. Смысл жизни

Благодарности

Примечания

Комментарии