Борис Колымагин

Святой хирург. Сталинской премии архиепископ

© ООО «Издательство АСТ», 2018

Введение

Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий), причисленный Русской православной церковью к лику святых, был человеком необыкновенным.

Хирург с мировым именем, лауреат Сталинской премии, чей бронзовый бюст был прижизненно установлен в галерее выдающихся хирургов в Институте скорой помощи им. Н.В. Склифосовского в Москве, многие годы провел в тюрьмах и ссылках за исповедание веры. Долгие годы ему удавалось совмещать церковное служение с научной деятельностью и врачебной практикой. Такое случается нечасто. Вспомним, что митрополит Антоний (Блюм), когда выбрал духовную стезю, оставил врачебную деятельность. И большинство медиков, вступивших в клир, поступают так же.

Святитель отстаивал духовные и культурные ценности в эпоху, когда само слово «духовность» звучало как синоним «мракобесия». Своим жизненным примером он показывал, что молитва и аскетика сочетаются с активным социальным служением. В годы господства агрессивной идеологии он проповедовал терпимость. Но при этом хорошо понимал, что всякая терпимость имеет свои жестко очерченные границы.

Люди его времени были скупее на слова и художественные жесты, потому что и то и другое несло смерть. Они были проще, намного проще, даже чем шестидесятники. Но они были цельными – в горе и радости, в несении креста.

О свт. Луке написано немало монографий и статей, сняты фильмы. Однако интерес к его фигуре не ослабевает. Уникальные архивные материалы, ставшие только в последние годы доступные исследователям, позволяют более рельефно увидеть его образ, почувствовать особенность атмосферы ушедшей эпохи (1). Именно эти документы и легли в основу многих глав нашего издания. В то же время автор постарался не отходить от сложившейся иконографии. Не потому, что в жизни героя не было эпизодов, позволяющих выстраивать самые неожиданные предположения по самым неожиданным поводам, а потому, что точно написанный канонический образ отражает внутреннюю правду, сокровенного человека. И это гораздо ценнее. Хотя чисто житейские коллизии, о коих свидетельствуют новые документы, также вошли в повествование.

В нашей книге немало цитат, она – своеобразный коллаж, слепленный из разных документов, смонтированный из самых разноплановых источников. Здесь можно встретить и фрагменты записей самого Войно-Ясенецкого, и воспоминания близко знавших его людей, и мысли историков, биографов, публицистов.

В первой главе рассказывается о жизни Валентина Феликсовича Ясенецкого-Войно (до 1930 г. его фамилия писалась так) до революции, о его учебе, о медицинской деятельности, о вступлении в брак. Следующие главы посвящены 1920–1930-м годам: проживание в Ташкенте, принятие врачом сана священника, а потом и епископа. Тюрьмы и ссылки. Медицинская практика.

Затем говорится о первой половине 1940-х годов, служении в Красноярске и Тамбове. Профессор-архиерей помогает раненым в эвакогоспиталях, читает лекции, занимается научной работой. В повествовании о служении святителя на Тамбовской кафедре используются недавно рассекреченные документы, еще не введенные в научный оборот. Свт. Лука в этот момент является интеллектуальным центром Московской патриархии, генератором многих идей и начинаний.

Далее повествование продолжается описанием служения свт. Луки в Крыму (1946–1961). Рассказом о научной работе и о тех трудностях, с которыми врачу пришлось столкнуться. Говорится о колебаниях церковно-государственных отношений: от сравнительно ровных в первое послевоенное десятилетие до жестких во времена хрущевских гонений. Автор анализирует подход архипастыря к важным и сегодня вопросам. В частности, поднимаются темы «Лука и еврейский вопрос», «Церковь и секс», «Церковь и политика». Автор также разбирает антропологические взгляды свт. Луки в контексте современной философии и богословия, размышляет о его проповеднической деятельности.

Рассказ о жизни православного Крыма в 1940–1950-е годы дополнен рассказом о жизни других религиозных объединений полуострова в эти годы: иудеев, караимов, протестантов, старообрядцев. Рассказывается о попытках свт. Луки установить общение между верующими, найти приемлемые формы диалога.

В эпилоге говорится о значении образа святителя для современного человека, о проблеме почитания новомучеников.

Хочется сразу признаться: в работе существует определенная тенденция. Автор постарался вывести за скобки все сказочное, «чудесное», которое сопутствует рассказам о святом хирурге.

Сейчас мы видим, что «чудомания» становится для некоторых православных администраторов одним из способов оживления церковной жизни. «Вот чудеса крещенской воды, Благодатного огня, мощей святых – приходите и пользуйтесь», – как бы призывают они. Такой «утилитарный» подход часто не позволяет людям увидеть реальные лица новомучеников. Читая сомнительные с точки зрения подлинности рассказы о совершенных ими чудесах, они начинают видеть в них персонажей сказок братьев Гримм и Шарля Перро. А то и ждут от святых немедленной помощи, относятся к ним, по сути, как к языческим божествам.

Еще отец Александр Шмеман писал, что если бы в мире было столько видимых чудес, то просто непонятно, как все еще существуют неверующие. Евангелие отрицает чудо как «причину веры», как доказательство бытия Божьего. Христос остался прежде всего в образе нищего, гонимого, бездомного человека. И когда Он воскрес из мертвых, то ни ученики, ни женщины, пришедшие ко гробу, не узнавали Его иначе, как верой, каким-то внутренним, таинственным, а не нашим «объективным» знанием.

А вместе с тем Писание полно чудес: исцелений, видений и тому подобного. Как же согласовать эту несомненную «чудесность» христианской веры с отрицанием ею чуда как простого доказательства?

Отвечая на этот вопрос, Шмеман замечает, что сам мир, сама жизнь есть чудо, в которую никогда не устанет вникать, которой никогда не перестанет удивляться и восхищаться человек. Христос творил чудеса потому, что любил, жалел, сострадал.

«Чудеса без любви – обман и самообман, и их действительно нужно и можно отвергнуть. Но любовь есть чудо, и это чудо открывает нам чудесные возможности, не увидеть и не признать которые – значит ничего не увидеть и не понять на земле», – утверждает, может быть, несколько пафосно о. Александр (2).

Святость XX века – это прежде всего ежедневное мученичество. Но одновременно и свет воскресения, полнота жизни, ее цельность. Крестоношение неотделимо от пасхальной радости, от неба на земле.

Святитель Лука любил Бога и людей и литургисал не только во время богослужения, но и за операционным столом. Порой у архипастыря не было храма, где бы он мог молиться и служить. Но он служил людям именно в христианском контексте. Однажды, когда он хотел покаяться в том, что слишком много времени уделяет медицине, то услышал внутри себя как бы голос свыше: «В этом не кайся». Лука был скорее практиком, чем богословом. И известное его теологическое сочинение «Дух, душа и тело» имеет главным образом миссионерское значение. Он не стремился богословски осмыслить свой жизненный опыт. Но то, что Лука делал в силу сложившихся обстоятельств – служил людям, внутренне молился за них, не имея возможности совершить эту молитву публично, подолгу не спал, не ел, – сближает его с матерью Марией (Скобцовой), святой русской эмиграции. И позволяет говорить, что они дали нам некое новое восприятие границ Церкви, некое новое представление об аскезе и монашеском подвиге.

Мать Мария, спасая голодных русских эмигрантов и евреев в захваченном немцами Париже, размышляла о православной социальной работе. Она считала, что, служа людям, мы служим Богу. А раз так, то Церковь осуществляется не только в храме, но и в больнице, в местах лишения свободы, везде, где человек помогает другому человеку. Мать Мария (как заметила одна исследовательница) говорит о внехрамовой литургии, о помощи, которая дает людям возможность преодолеть социальную разобщенность, о действиях, претворяющих смерть в Церковь (3).

В ситуации, когда Бог скрылся из мира, помощь ближним превратилась в церковное событие.

Святитель-хирург шел тесным путем, не боялся пойти против течения, мог высказаться довольно резко по поводу внешних и внутренних церковных проблем, и даже собратья-архипастыри его не всегда понимали. Но его любовь к Богу и людям творила чудеса.

Архиепископа Луку внесли в церковные святцы в 2000 году. Этой чести удостоились далеко не все подвижники веры и благочестия. «Канонизация, – писал историк Георгий Федотов, – не означает определения небесной славы подвижника, но обращается к земной Церкви… Церковная канонизация, акт, обращенный к земной Церкви, руководится религиозно-педагогическими, иногда национально-политическими мотивами» (4). Важно, что сам институт святости служил как бы цементом нравственного здания общества, идеалом, который одновременно и формировал его духовную культуру, и формировался ею. Даже с этой, предельно узкой, земной точки зрения очевидно, что институт этот не может быть заменен ничем другим.

Конечно, сегодня его значение по сравнению с дореволюционным временем сильно упало, но и сейчас он оказывает определенное общественное воздействие. Вот и имя святого Луки собирает вокруг себя врачей, людей науки и культуры, простых прихожан. Это собирание выражается в конференциях, паломнических поездках по местам его служения, делах милосердия. Несмотря на то что между врачом-архиереем и современными верующими лежит целая эпоха, он остается наиболее близким нам по времени святым. Мы еще не настолько оторвались от советского космоса, чтобы забыть о нем. Мы можем встретиться с родственниками святителя, пообщаться с людьми, пострадавшими в советское время за веру. У многих россиян есть родные, которые также были репрессированы: кто-то погиб, кто-то отсидел «срока огромные».

Трудно об этом вспоминать. Но необходимо. Потому что есть вещи, которые, как заметил в одной из проповедей свящ. Георгий Кочетков, уходят в память Бога, в вечную память и забвение которых принесет новые беды (5).

Святитель Лука помогает нам как раз вернуться назад – без злобы, без ложного пафоса, без нигилизма. Вспомнить русский холокост, прекративший существование российской цивилизации. Увидеть страшную антропологическую яму на месте человека. И в то же время он говорит о пути выхода, показывает, что во времена куда более трудные, чем нынешние, можно оставаться внутренне свободным, достойно жить и действовать – умно и ответственно. Показывает, что сила Божия в немощи совершается и что, стяжав Дух мирный, действительно можно спасти вокруг себя тысячи.

I. Детство. Отрочество. Юность

Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий родился в Крыму, в Керчи, 27 апреля 1877 года в семье аптекаря. Он был третьим из пятерых детей. У Валентина было два брата и две сестры. Его отец, Феликс Станиславович, происходил из старинного дворянского рода, представители которого служили при дворе польских и литовских королей. Однако род обеднел. Будущий архиепископ Лука во время допросов в советских застенках дал сам оценку своему происхождению: «Так как упоминание о моем дворянском происхождении придает неблагоприятную окраску моей личности, то я должен разъяснить, что отец мой, дворянин, в юности жил в курной избе белорусской деревни и ходил в лаптях. Получив звание провизора, он лишь два года имел свою аптеку, а потом до старости был служащим транспортного общества. Никакой собственности он, как и я, не имел» (1).

В 1889 году семья перебирается в Киев, и Феликс Станиславович становится госслужащим. Согласно рассказу внучатой племянницы свт. Луки, Майи Прозоровской, Войно-Ясенецкие жили в просторном 12-комнатном доме в центре города, на Крещатике. Феликс Станиславович очень хорошо зарабатывал – приносил домой толстые пачки червонцев. А распоряжалась всем в доме его жена, Мария Дмитриевна, очень властная по характеру. Благотворительностью она занималась постоянно, а в большие праздники под ее руководством снаряжались целые подводы, развозившие все необходимое тем, кто нуждался (2).

Религиозная атмосфера в семье имела свою специфику. Отец Луки был ревностным католиком. Он часто посещал костел, подолгу молился. Мать, Мария Дмитриевна (до замужества Кудрина), придерживалась православной традиции, но в храм не ходила, молилась дома. «Причиной этого было ее возмущение жадностью и ссорами священников, происходившими на ее глазах», – замечает в мемуарах, уже на склоне лет, архиепископ Лука (3).

Братья святителя, ставшие после окончания университета юристами, отошли от религии довольно быстро. Старшая сестра-курсистка пережила тяжелое психическое расстройство и ни во что не верила; младшая, любимица матери Виктория, сохранила свою детскую веру. Удалось ее сберечь и Валентину, но ему пришлось пройти через полосу испытаний.

Юноша не бросался из одной крайности в другую. Не переживал, как тот же киевлянин Николай Бердяев, бурного увлечения материализмом. Но увлекся «толстовством». На формирование мировоззрения Валентина в старших классах гимназии заметное влияние оказал брат Владимир – студент юридического факультета. В студенческой среде тех лет народнические идеи имели широкое распространение. Хождению в народ интеллигентов способствовали и книги Л.Н. Толстого. Валентин стал подражать великому писателю: спал на полу на ковре, а летом уезжал на дачу, косил траву и рожь вместе с крестьянами, не отставая от них. Он даже написал 30 октября 1897 года письмо графу с просьбой повлиять на свою мать. «Она говорит, что видит, что я иду по той же дороге, как сестра, что я начитался Евангелия и Ваших книг и, превратно понимая их, дойду тоже до сумасшествия», – жалуется он. И признается: «Меня слишком тянет любоваться живыми людьми и учиться у них. И вот теперь я знаю, что в деревнях люди голодают и мне нужно ехать к ним, чтоб помочь, поучиться у них» (4).

Валентин хотел приехать к писателю и жить под его присмотром. И это его желание можно понять. В жизни, наверное, каждого человека бывают моменты, когда хочется вернуться в детство, найти «нового отца» – мудрого учителя жизни. Толстой ответил молодому человеку, и этот ответ долгое время хранился у будущего епископа, но, к сожалению, пропал во время одного из обысков.

Творчество Л.Н. Толстого неотделимо от России, от миллионов людей, души которых он преобразил. Он сказал много важного и ценного в отношении богатства, милосердия, доброты. Гениальность Толстого – дар Божий. И он принес многие достойные плоды этого дара. Не будем забывать и о том, что резкие антиправославные высказывания писателя отчасти были обусловлены недостатками исторической Церкви, дефектами российской «государственной церковности» накануне своей катастрофы.

Валентина привлекало в Толстом именно это желание жить по правде. Его притягивал искренний голос по-своему религиозного человека.

«В толстовском учении соблазняет радикальный призыв к совершенству, к совершенному исполнению закона добра», – признавал Николай Бердяев. И тут же добавлял: «Но это толстовское совершенство потому так истребительно, так нигилистично, так враждебно всем ценностям, так несовместимо с каким бы то ни было творчеством, что это совершенство – безблагодатное» (5).

После знакомства с изданной в Великобритании брошюрой графа «В чем моя вера?» интерес к учению Толстого у юного Валентина стал падать. Читая Толстого, он одновременно вчитывался в Писание. Благо, что под рукой у него всегда был Новый Завет, подаренный ему директором гимназии при получении аттестата зрелости. И сердце сделало свой выбор.

Одновременно с учебой в гимназии Валентин учился и в Киевском художественном училище. Родители давно заметили природную склонность мальчика к рисованию и в 13 лет отдали его в руки опытных педагогов. Учителя выделяли художественные способности Валентина.

Особенно давались ему зарисовки с натуры. Он делает много зарисовок молящихся людей, богомольцев Киево-Печерской лавры. «Повсюду: на улицах и в трамваях, на площадях и базарах – я наблюдал все ярко выраженные черты лиц, фигур, движений и по возвращении домой все это зарисовывал», – вспоминал Войно-Ясенецкий (6). Художественные дарования и успехи Валентина были настолько значительны, что устроители одной из передвижных выставок пригласили его к участию. Валентин сам выбрал для экспозиции одну небольшую картину, на которой запечатлел нищего старика с протянутой рукой и глазами, полными горя.

Интерес к живописи был у юноши достаточно сильным. И по окончании гимназии Валентин решил поступать в Петербургскую академию художеств. Но заколебался. «Недолгие колебания кончились решением, что я не вправе заниматься тем, что мне нравится, но обязан заниматься тем, что полезно для страдающих людей. Из Академии я послал матери телеграмму о желании поступить на медицинский факультет, но все вакансии уже были заняты, и мне предложили поступить на естественный факультет с тем, чтобы позже перейти на медицинский. От этого я отказался, так как у меня была большая нелюбовь к естественным наукам и ярко выраженный интерес к наукам гуманитарным, в особенности к богословию, философии, истории. Поэтому я предпочел поступить на юридический факультет и в течение года с интересом изучал историю и философию права, политическую экономию и римское право», – рассказывает архипастырь (7).

Он совершает то, что позже сделает мать Мария (Скобцова) в эмигрантском Париже, – идет к униженным и нуждающимся, чтобы утвердилась правда Божия. Но путь этот, как мы видим, имел зигзаги.

О святителе Луке можно говорить как о правдолюбце уже по первым сознательным его шагам. Он как бы следует еще не прозвучавшему в то время призыву Александра Блока идти «туда, где униженье, где грязь, и мрак, и нищета». Можно о нем говорить и как о праведном судье. Не случайно на третьем курсе Киевского университета товарищи избрали его старостой курса. Произошло это после такого инцидента: в пылу ссоры студент-поляк ударил по щеке студента-еврея. Ясенецкий-Войно вступился за оскорбленного сокурсника, встал на сторону слабого и защитил.

Перед тем как попасть в аудитории Киевского университета, Валентин совершил поездку в Мюнхен. Любовь к живописи привела его в частную школу профессора Книрра, но здесь он долго не задержался. Живопись уже его не грела. По возвращении в мать городов русских юноша отправился к директору народных училищ с просьбой устроить его в сельскую школу. Директор, оценивший народнические настроения посетителя, все же убедил его поступить на медицинский факультет.

И Валентин, преодолевая отвращение к естественным наукам, стал студентом (8). Во время учебы, к слову, он понял, что художественный дар дан ему для анатомических рисунков.

Войно-Ясенецкий в момент выбора между творчеством и медициной отдал предпочтение последней. Когда перед ним стоял выбор между медициной как наукой и практикой, он решил лечить людей. Валентину хотелось «быть полезным для крестьян». По замечанию одного современного публициста: «Он много лет, оставаясь вполне верующим, не ходил в церковь и на склоне лет спокойно объяснял это тем, что у земского врача воскресные и праздничные дни самые занятые» (9).

Осенью 1903 года Валентин оканчивает университет, собирается стать земским врачом, но грянула Русско-японская война. И вот молодой выпускник весной 1904 года в составе отряда Красного Креста едет добровольцем на Дальний Восток. В Чите, где разместился отряд, Ясенецкий-Войно становится заведующим хирургическим отделением. И сразу же начинает оперировать на костях, суставах и черепе.

Жизнь в Чите продолжалась около года, и незадолго до окончания войны молодой врач женится на Анне Васильевне Ланской. Дочь управляющего поместьем на Украине, она приехала с тем же отрядом Красного Креста. «Она покорила меня не столько своей красотой, сколько исключительной добротой и кротостью характера. Там два врача просили ее руки, но она дала обет девства. Выйдя за меня замуж, она нарушила этот обет, и в ночь перед нашим венчанием в церкви, построенной декабристами, она молилась перед иконой Спасителя, и вдруг ей показалось, что Христос отвернул Свой лик и образ Его исчез из киота. Это было, по-видимому, напоминанием об ее обете, и за нарушение его Господь тяжело наказал ее невыносимой, патологической ревностью», – пишет святитель (10).

Нарушение обета, данного Богу, многие духовники считают смертным грехом. Но нет такого греха, который нельзя было бы принести к подножию Креста Господня.

II. Тяжелые времена

В 1905 году молодые переехали в небольшой городок Ардатов Симбирской губернии. В ведении Ясенецкого-Войно оказалась больница на тридцать пять коек. Работы было много, и молодой хирург выбился из сил. Решил найти больницу поменьше, и вскоре семья перебралась в село Верхний Любаж Фатежского уезда Курской губернии. Здесь Валентин Феликсович начал изучение тончайших нервов и впоследствии изобрел новый метод анестезии, принесший ему мировую известность. Именно он открыл местный наркоз и спас тысячи людей от гибели из-за ошибок анестезиологов. В условиях бедной земской больницы талантливый хирург делал операции на сердце и почках, которых в России тогда практически не знали, и уникальные глазные операции. Проснувшись как-то утром, доктор увидел направляющуюся к его дому вереницу слепых, державшихся друг за друга. Их собрал со всей округи нищий, которого Ясенецкий-Войно исцелил от слепоты. Так он отблагодарил спасителя.

В 1906 году хирург пишет прошение ограничить прием хотя бы 60 больными в день. Ведь ему ежедневно приходится принимать от 100 до 140 человек в течение 15 часов в больнице, а потом еще осматривать пациентов дома. При этом он занят строительством любажской больницы и пишет научные статьи. Вскоре слава и наплыв пациентов из других губерний делают работу в Любаже невыносимой, и доктора переводят в Фатеж. Здесь за 3 года работы он проводит более 1500 сложных операций.

Жизненные обстоятельства кардинально изменились в 1908 году. Молодой врач не пришел на вызов к заболевшему чиновнику, отказываясь покидать тяжелого больного. За это его уволили и вынудили покинуть Фатежский уезд. В 1907 году у молодой четы родился сын Михаил, а осенью 1908 года, в те самые дни, когда разыгрался скандал, появилась на свет дочь Елена. «Должность акушерки, – замечает Войно-Ясенецкий, – мне пришлось исполнять самому» (1).

На первых порах семья перебралась на Украину, в Золотоношу. Там нашлось место амбулаторного врача. Но вскоре Ясенецкий-Войно принимает решение отправиться в Москву для работы над диссертацией, оставив жену и детей у родных.

В Москве он приходит к крупному ученому, основателю журнала «Хирургия» Петру Ивановичу Дьяконову и выражает желание работать в его клинике. Получив разрешение, Валентин Феликсович напряженно трудится, собирает диссертационный материал по теме «Регионарная (то есть «местная») анестезия». Свои исследования он продолжает в Институте топографической анатомии и оперативной хирургии, которым руководит председатель Московского хирургического общества профессор Фридрих (Федор) Александрович Рейн.

В земских больницах молодому хирургу приходилось сталкиваться с проблемами обезболивания при операциях. Бывали случаи тяжелых осложнений после применения общего наркоза, и врач ищет новые пути анестезии. Книга немецкого хирурга Генриха Брауна «Местная анестезия, ее научное обоснование и практические применения» стала для него источником вдохновения и толчком к собственным разработкам. Несколько месяцев он препарировал трупы, оттачивая методы и технику местного обезболивания.

Регионарная анестезия по Генриху Брауну предполагает точное попадание иглой с новокаином в необходимый при данной операции нервный ствол. Но этот метод оказался не так прост. Далеко не ко всем нервным стволам существуют удобные подходы. Местная анестезия потребовала от хирургов глубокого знания топографической анатомии, знания того, где и как проходят нервы, ведающие чувствительностью определенных участков тела. Ясенецкий-Войно искал и находил все новые и новые подступы к нервным стволам, анестезия которых позволяла сразу обезболить большую поверхность тела. Он изобретает прием, с помощью которого можно подобраться с иглой к седалищному нерву при выходе из таза, один укол – и вся нога теряет чувствительность. В дальнейшем он пришел к открытию, что одна инъекция в так называемый средний нерв позволяет обезболить целую кисть руки. Третье открытие пришло после того, как ученый промерил 300 человеческих черепов, в результате стало ясно, где удобнее всего вводить новокаин и алкоголь в тройничный нерв (2).

О том, как относился Ясенецкий-Войно к своей работе, говорит его письмо к жене: «Из Москвы не хочу уезжать, прежде чем не возьму от нее того, что нужно мне: знаний и умения научно работать. Я по обыкновению не знаю меры в работе и уже сильно переутомился… А работа предстоит большая: для диссертации надо изучить французский язык и прочитать около пятисот работ на французском и немецком языках. Кроме того, много работать придется над докторскими экзаменами… Во всяком случае, стать доктором медицины нельзя раньше, чем к январю 1910 года, если все это время быть свободным от всяких других занятий. Зато потом будет мне широкая дорога…» (3).

Докторскую диссертацию Валентин Феликсович защитил не в 1910-м, а шестью годами позже, в 1916-м: жизнь вносила свои коррективы. В Москве ученый пробыл только восемь месяцев и вынужден был снова переключиться на деятельность земского врача – семья нуждалась в средствах.

Впрочем, своих исследований он не оставил. И во время ежегодных месячных отпусков приезжал в Белокаменную, работал в Институте Рейна и на кафедре описательной анатомии Московского университета у профессора Петра Ивановича Карузина. К слову, последний бальзамировал тело В.И. Ленина.

В 1908–1909 годах в журнале «Хирургия» появляются первые научные работы молодого ученого. Всего за первые двенадцать лет своей хирургической деятельности будущий архипастырь опубликовал девятнадцать из сорока двух своих научных работ (4).

В 1915 году в Северной столице увидела свет книга Ясенецкого-Войно «Региональная анестезия», вышедшая тиражом 750 экземпляров. Интересно, что иллюстрации к монографии были выполнены самим автором: так его художественный дар послужил науке. Эта книга была представлена к защите как диссертация. 30 апреля 1916 года состоялось публичное заседание медицинского факультета Московского университета, и В.Ф. Ясенецкий-Войно получил ученую степень доктора медицины.

Известный московский хирург А.В. Мартынов в диссертационном отзыве сделал вывод, что работа ученого является первым отечественным руководством по регионарной анестезии.

Первая монография Ясенецкого-Войно имела в качестве адресата и ученое сообщество, и практикующих врачей. В книге не только обстоятельно описывались способы местной анестезии, но и давались сведения из нормальной и топографической анатомии (то есть науки, изучающей послойное строение анатомических областей). После знакомства с работой можно было практически выполнить целый ряд хирургических действий (5). Врачи-практики заинтересовались изданием, и тираж был моментально раскуплен. Но из-за этого произошел курьез: автору не удалось получить денежный эквивалент одной из престижных премий.

Это была премия имени Адама Хойнацкого, присужденная Ясенецкому-Войно советом Варшавского университета за лучшую научную работу в области медицины по итогам 1916 года. Однако, став лауреатом, хирург не смог представить в Варшаву определенное количество экземпляров книги и денег (900 рублей золотом) не получил.

После восьмимесячного пребывания в Москве Валентин Феликсович оказался в тисках безденежья. Чтобы содержать семью, он вернулся к практической хирургии и поехал в село Романовку Балашовского уезда Саратовской губернии. Полтора года работал здесь в больнице на двадцать пять коек. В тесноте, духоте и шуме вел прием больных, делал сложные операции. В 1909 году хирург провел их 292. В начале следующего года операционная нагрузка увеличилась. В Романовке у Ясенецких-Войно родился третий ребенок – Алексей. Родился с небольшим приключением. Перед самыми родами хирурга вызвали на заседание Санитарного совета, он сильно задержался. Но, к счастью, в дом заехала женщина-врач, и роды прошли успешно.

В ноябре 1910 года Валентин Феликсович принял предложение из Переславля-Залесского, отправился работать в уездную больницу.

В древнем городе он провел шесть с половиной лет. Здесь родился его последний ребенок – младший сын Валентин. Семья снимала пять комнат в большом деревянном доме помещицы Лилеевой. Мебель была простенькая, много книг – их присылали по почте. Жили уединенно – Валентин Феликсович занимался научной работой или проводил операции. Софья Дмитриевна хлопотала по хозяйству, воспитывала детей.

Иногда в гости к ней «попить чайку» заглядывала игуменья Феодоровского монастыря Олимпиада. А так особых посетителей не было, хотя Ясенецкий-Войно сдружился с некоторыми врачами: с семьей Михневичей, с Анной Петровной Альбицкой. Вместе с ними жила горничная Лиза, которая вскоре забеременела.

День у врача был расписан по минутам. Завтрак в восемь. В половине девятого больничный кучер подавал экипаж. Ехать до больницы недалеко, чуть больше километра. Но Валентин-Феликсович прихватывал с собой карточки с немецкими и французскими словами и учил их в дороге. Обедать возвращался домой к пяти часам. «Обедаем вместе, но отец и тут остается молчаливым, чаще всего читает за столом книгу. Мать старается не отвлекать его. Она тоже не слишком многоречива», – вспоминает старший сын Михаил (6). И снова работа: днем, вечером, ночью. В больницу приходят крестьяне со всего уезда. Кого-то копытом ударила лошадь в лицо, кто-то с воза упал, кто-то в праздник получил колом по голове. Врач делает сложнейшие операции на желчных путях, желудке, селезенке и даже на головном мозге. Прекрасно владея техникой глазных операций, он возвращает зрение многим ослепшим людям. В 1912 году Валентин Феликсович становится главным врачом больницы.

В своей операционной он делает решительно все, что делали хирурги начала прошлого века. Медицинскую помощь, которую он оказывал один, в наше время могут оказать только сообща специалисты разных хирургических специальностей.

В отличие от Фатежа, отношения с земской управой у Ясенецкого-Войно складываются хорошие, и «отцы города» выделяют значительные средства на реконструкцию и оборудование больницы. Летом 1912 года в Переславле строится новое каменное здание для аптеки и амбулатории. В освободившиеся помещения частично поместили расширяющееся терапевтическое отделение. В 1913 году была закончена постройка нового заразного барака на 16 коек и двухэтажного каменного здания для прачечной и дезинфекционной камеры. Кроме врачебной деятельности Валентину Феликсовичу приходится заниматься и организационными вопросами, выбивать средства на приобретение необходимого медицинского оборудования.

Довольно часто услугами хирурга Ясенецкого-Войно пользовались семьи священников, насельники монастырей, инокини Феодоровского монастыря, стоящего недалеко от земской больницы (к 1916 году число насельниц обители достигало 500 человек). Монастырская деловая переписка неожиданно приоткрывает еще одну сторону деятельности врача, которую Валентин Феликсович не посчитал нужным упомянуть в своих записях. Об этом свидетельствуют два письма. Вот первое из них:

«Глубокоуважаемая матушка Евгения!

Так как фактически врачом Феодоровского монастыря состоит Ясенецкий-Войно, я же, по-видимому, числюсь только на бумаге, то я, считая для себя такой порядок вещей оскорбительным, отказываюсь от звания врача Феодоровского монастыря; о каковом своем решении и спешу Вас уведомить. Примите уверение в моем совершенном к Вам уважении.

Врач… 30. 12. 1911 г.».

А вот второе:

«Во Владимирское Врачебное отделение Губернского правления.

Сим честь имею покорнейше уведомить: Врач Н… оставил службу при вверенном моему смотрению Феодоровском монастыре в начале февраля, а с оставлением службы врачом Н… все время подает медицинскую помощь врач Валентин Феликсович Ясенецкий-Войно.

При большом количестве живущих сестер, равно и членам семейств священнослужителей, необходима врачебная помощь, и, видя эту нужду монастыря, врач Ясенецкий-Войно и подал мне письменное заявление 10 марта полагать свои труды безвозмездно.

Феодоровского девича монастыря игумения Евгения» (7).

Решение о безвозмездной врачебной помощи, конечно, не было случайным. Здесь просматривается духовный мотив. В очень искусительной общественной ситуации между двух революций Валентин Феликсович не отходил далеко от церковной ограды. Правда, он не постился и в храме бывал нерегулярно: по большим праздникам и в те редкие воскресные дни, когда появлялось свободное время. Но сам факт, что местный главврач имеет свое место в Спасо-Преображенском соборе и иногда заходит в стоящую рядом с ним Владимирскую церковь, будоражил провинциальную интеллигенцию.

Незадолго до принятия сана в 1918 году Сергей Николаевич Булгаков написал «современные диалоги» «На пиру богов». Позже, в 1920 году, их идеи были изложены мыслителем в стенах Таврического университета. За двадцать шесть лет до приезда в Крым архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого) о. Сергий говорил о природе большевизма, о Церкви, о возрождении России и косвенно о том социальном прессе, который приходилось выдерживать верующему интеллигенту вроде героя нашего повествования.

«Посмотрите особенно на провинциальную интеллигенцию, так сказать, второго и третьего сорта: земского врача, фельдшера, учителя, акушерку, – говорит в этом произведении «светский богослов». – Хоть бы когда-нибудь они усомнились в своем праве надменно презирать веру народную! На их глазах люди рождаются, умирают, страждут, – совершается дивное и величественное таинство жизни, ежедневно восходит и заходит солнце, но ничего не шевелится в их душах, в них незыблемо царит писаревщина».

Но дело не только в этом. По мысли «светского богослова», «на русской интеллигенции лежит страшная и несмываемая вина – гонения на церковь, осуществляемого молчаливым презрением, пассивным бойкотом, всей этой атмосферой высокомерного равнодушия, которой она окружила церковь». «Исповедовать веру в атмосфере интеллигентского шипа, глупых смешков, снисходительного пренебрежения – нет, это хуже большевизма», – восклицает участник диалога. Но при этом выражает надежду на встречу церкви и интеллигенции в большевистской России, в ситуации общих гонений (8).

С одной стороны, Ясенецкий-Войно противостоял дореволюционному интеллигентскому мейнстриму. Он не участвовал в революционных беспорядках, не разделял ходячих представлений о переустройстве общества, не поддавался пропаганде интернационала и оставался на позициях деятельного патриотизма. Но, с другой стороны, он не мог не болеть общей болезнью интеллигенции. Оторванная от органики жизни российская интеллигенция жила клишированными образами и схемами. Беснование идеологий двадцатого века началось сначала в головах представителей этой образованной прослойки. Совсем вырваться из плена мифологем и идеологем земскому врачу было чрезвычайно трудно. Вера и высокий профессионализм позволяли Валентину Феликсовичу держаться в стороне от общего безумия. В этом смысле он был не интеллигентом, а профи в своей достаточно узкой области. Дальше нее он инстинктивно старался не выходить. Поэтому и сохранял нормальное отношение к Родине, к традициям, к эволюционному поступательному движению социума. Он ратовал не за революцию, а за эволюцию, за реформы. Приехав домой на обед 1 марта 1917 года, Валентин Феликсович выглядел очень мрачно. На вопрос жены врач подавленно ответил – царь отрекся от престола. Похоже, он предчувствовал близкие катаклизмы

Но вместе со своим веком Ясенецкий-Войно «болел» народничеством, превратившим народ в некоего божка, который требует себе все новых и новых жертв. Один из персонажей булгаковских диалогов, Писатель, говорит: «Большевизм есть, конечно, самое последнее слово нигилизма и народобожия» (9). В этой связи совсем не тактическим маневром кажутся слова Войно-Ясенецкого, которые он говорил советским следователям, партийным деятелям и чиновникам, следящим за деятельностью религиозных организаций в СССР, что не будь он христианином, то, вероятно, стал бы коммунистом. В душе будущего архиепископа шла трудная борьба, которая не привела его в годы лихолетья в лагерь защитников исторической России, но и не позволила всецело разделить взгляды атакующего класса.

В 1914 году началась Первая мировая, или Великая, как говорили раньше, война. В Переславле создается комитет по сбору пожертвований на устройство лазарета. В больницу начали поступать раненые. Впрочем, число их оказалось невелико, поскольку город находился на значительном расстоянии от ближайшей железнодорожной станции и транспортировать тяжелораненых было затруднительно.

Валентин Феликсович вспоминает: «В течение года поступило 1464 больных, 74 из них умерло, 22 после хирургических операций, 52 в терапевтическом отделении». Всего 5 % летальности – это небольшой процент, учитывая военное время. Число коек в больнице увеличилось в 1914 году до 84 вследствие открытия заразного лазарета на 16 коек для раненых, поступающих с театра военных действий.

В условиях военного времени доктору пришлось ограничить применение регионарной анестезии, так как не было новокаина. Поэтому увеличилось число операций, производимых под общим наркозом. Общий наркоз, совершивший революцию в хирургии и позволивший выполнять большие операции, сам по себе был далеко не безопасным. Техника дачи наркоза была примитивной – на рот и нос больного накладывалась маска из нескольких слоев марли. Особенно много испарений из маски доставалось наркотизатору. В те годы часто шутили: «Наркотизатор уже заснул, а больной еще не спит».

В 1915-м, как мы уже говорили, увидела свет монография «Регионарная анестезия». В это же время Валентин Феликсович задумал написать еще одну работу. За десятилетия до открытия антибиотиков, в пору, когда возможности врача в борьбе против раневой инфекции были ничтожны, Ясенецкий-Войно взялся за книгу о том, как можно хирургическими методами противостоять гнойному процессу. Первым среди врачей он разработал специальные приемы оперативного вмешательства при гнойных процессах и тем самым выделил гнойную хирургию из хирургии общей. Идея книги зародилась в Переславле, хотя впервые она увидела свет значительно позже, в 1934 году. В «Очерках гнойной хирургии» приводится 273 примера из историй болезни, 42 из них касаются пациентов Переславля-Залесского и уезда. В начале создания работы автору вдруг явилась «неотвязная мысль: когда эта книга будет написана, на ней будет стоять имя епископа» (10).

В начале 1917 года в семействе Войно-Ясенецких случилась беда. «К нам приехала старшая сестра моей жены, только что похоронившая в Крыму свою молоденькую дочь, умершую от скоротечной чахотки, – вспоминает святитель в своих мемуарах. – На великую беду, она привезла с собой ватное одеяло, под которым лежала ее больная дочь. Я говорил своей жене Ане, что в одеяле привезена к нам смерть. Так и случилось: сестра Ани прожила у нас всего недели две, и вскоре после ее отъезда я обнаружил у Ани явные признаки туберкулеза легких» (11).

Тогда существовало мнение, что туберкулез лучше лечится в сухом, жарком климате. Валентин Феликсович стал искать место врача в Средней Азии. И вскоре на конкурсной основе занял должность главного врача и хирурга Ташкентской городской больницы.

10 февраля 1917 года он пишет заявление об уходе с должности, а 15 февраля Переславская уездная земская управа посылает официальное сообщение № 528 во врачебное отделение Владимирского губернского правления об увольнении от должности заведующего Переславской земской больницы В.Ф. Ясенецкого-Войно с 20 февраля. В марте 1917 года семья отправилась в дорогу.

III. Ташкент – город хлебный

Семья Войно-Ясенецких прибыла в Ташкент в первых числах апреля 1917 года. Вместе с ней приехала и горничная с ребенком. В Центральной России еще таял снег, кругом лежала грязь, почки только-только набухали, а в Ташкенте весна была в самом разгаре: цветы, распускающиеся деревья, журчание воды в арыке. Больничный персонал приветливо встретил знаменитого хирурга. Ему предоставили шестикомнатную квартиру в доме на территории больницы, специально предназначенном для главного врача.

В центре города находился восточный базар, изумивший приезжих своими дарами. Яркие красные зерна гранатов, сочные яблоки старого урожая, зелень. А рядом шумели улицы, по которым сновали халаты, чалмы, тюбетейки, скрипели арбы с огромными колесами, важно вышагивали караваны верблюдов.

Анна Васильевна повеселела. В первую ташкентскую ночь впервые за многие дни снотворное не понадобилось. Ей стало легче дышать. На следующий день новый главврач совершил первый обход. К концу обхода ему доложили, что доставлен больной с ущемленной грыжей. Ясенецкий-Войно решил оперировать сам по своему методу, заметно снижающему вероятность возникновения тяжелого, часто смертельного послеоперационного осложнения – воспаления брюшины. Суть метода заключалась в том, что в первую очередь восстанавливается проходимость кишечника, а затем удаляется ущемленный его участок. Все присутствующие в операционной с удивлением следили за быстрыми и ловкими движениями больших рук. Чувствовалась уверенность во всей работе, от разреза кожи до наложения последних швов (1).

Вечером того же дня Валентин Феликсович вместе с женой посетил кафедральный собор, познакомился с настоятелем.

Ясенецкий-Войно быстро получил признание как эрудированный врач и блестящий хирург не только медицинской общественности, но и населения. К нему потянулись толпы больных из Ташкента, окрестных селений и городов обширного Туркестанского края.

В Ташкенте ученый продолжил сбор материалов для монографии по гнойной хирургии. Ежедневно с 16.00 до 19.00 он проводил исследования в морге. Монография строилась на сотнях историй болезни, которые Валентин Феликсович диктовал или писал сам. Ташкентский профессор Борис Абрамович Стекольников вспоминает: «Сколько я помню, Валентин Феликсович всегда собирал материал для книги «Гнойная хирургия». Когда его интересовал какой-нибудь больной, он говорил: «Напишите историю болезни для книги». Это значило дать подробную мотивировку диагноза, пути распространения воспалительного процесса, осложнения, план операции и подробное описание самой операции. К написанию такой истории болезни приходилось долго готовиться. Это была трудная, но полезная работа, сильно расширяющая кругозор хирурга. Если Валентина Феликсовича не удовлетворяла моя история болезни, он произносил свое любимое: «Никуда не годится». Но постепенно я научился делать эту работу и теперь с удовлетворением вижу некоторые свои истории болезни в «Очерках гнойной хирургии» (2).

Перемена климата, хорошее питание, обилие овощей и фруктов, особенно виноградолечение, рекомендованное доктором М.И. Слонимом, временно улучшили состояние здоровья Анны Васильевны (3). Но с конца 1917 года положение дел в Ташкенте резко ухудшилось. Историческая Россия, по выражению Василия Розанова, слиняла в три дня, и жизнь пошла наперекосяк. Продукты в городе стремительно дорожали, базары пустели, горничная Лиза простаивала в длинных очередях. Над больничным двором свистели пули. К зиме стало голодно, и Лиза с ребенком решила вернуться на родину, в Переславль. Анна Васильевна уже не могла следить за чистотой в доме, и Валентин Феликсович сам мыл пол, накручивая на половую щетку старые бинты. Питались с больничной кухни. Обед обычно состоял из квашеной капусты в мутной воде. Плохое питание в первую очередь отразилось на здоровье жены Валентина Феликсовича – она стала медленно угасать, и даже «усиленное питание» – паек, выхлопотанный ей доктором Слонимом, – не помогло.

Но Ясенецкий-Войно не роптал на судьбу. К установлению советской власти в Ташкенте он отнесся спокойно. Лозунги большевиков о мире, земле и свободе его, естественно, не отпугнули. В детали он не вдавался и как честный врач продолжал заниматься своим делом.

После октябрьских боев на улицах Ташкента в хирургическое отделение городской больницы поступило много раненых. Оперировать пришлось и днем и ночью.

К лету 1918 года Туркестанская республика превратилась в советский остров. Железную дорогу, соединяющую Среднюю Азию с остальной Россией, у Оренбурга перерезали казаки генерала Дутова. В Ферганской долине большевиков атаковали отряды узбекских и русских крестьян, объединившихся в «Крестьянскую армию» (4). В самом городе постоянно шли аресты, разоблачения, расстрелы.

С 1917 по 1923 год Ясенецкий-Войно оставался первым председателем ташкентского Союза врачей. Осенью 1918 года комиссар здравоохранения И.И. Орлов пригласил ведущих медиков города – М.И. Слонима, А.Д. Грекова и В.Ф. Ясенецкого-Войно – обсудить острую нужду, которую испытывал регион в медицинских кадрах. На всей огромной территории Туркестана насчитывалось всего 250 врачей, да и то многие из них были из числа военнопленных. Не хватало также фельдшеров и медицинских сестер. Вскоре организуется краевая медицинская школа, где маститый врач читает курс анатомии. В августе 1919 года она преобразуется в медицинский факультет при Туркестанском государственном университете. Деканом медицинского факультета был назначен П.П. Ситковский. По решению советского правительства из Москвы и Петрограда в Ташкент направляют большую группу профессоров и преподавателей. В 1920-м доктора медицины Ясенецкого-Войно власти утверждают заведующим кафедрой топографической анатомии и оперативной хирургии.

Кафедра находилась в самом центре здания, из которого под углами расходились длинные крылья клинических корпусов. Три комнаты, которые зимой не отапливались. По свидетельству крупного советского терапевта и гематолога И.А. Кассирского, дружившего с прославленным врачом, лекции он читал тихим, несколько глуховатым голосом тенорового тембра, но аудиторией овладевал мгновенно. Его плавная, уверенная речь, благородно-сдержанная манера общения и какая-то мягкая, согревающая теплота глаз захватывали слушателей. Его лекции были тем весомее, что Валентин Феликсович не только преподавал топографическую, или, иначе говоря, хирургическую, анатомию, но и оставался действующим хирургом. «Я видел его у операционного стола. Он оперировал без какой-либо нервозности. Чувствовался спокойный, ровный ритм работы. Его пальцы нежно и в то же время властно управляли движением скальпеля в живой ткани», – пишет Кассирский. Коллегу Ясенецкого-Войно поражал широкий диапазон его оперативного умения: «Он не терялся ни перед какой новой и случайной операцией, умел сразу находить творческое решение по ходу операции. Ему, конечно, очень помогало абсолютно безошибочное стереоскопическое представление любой области тела, куда вторгался скальпель. Самую сложную операцию он вел, казалось, без всякого напряжения. В полной тишине, спокойно, время от времени он предупреждал ассистента: «Сейчас, под этой фасцией сосуд (следует название) зажмите…» Это его в результате блестящего знания анатомии заранее сказанное «зажмите» помогало делать операции почти бескровными» (5). Профессор много работал, отдавал медицине все силы. «Работа должна выглядеть как бриллиант, – говорил он, – куда его ни повернешь, он блестит».

Но спасти горячо любимую жену от смерти прославленный врач не смог. Анна Васильевна скончалась в конце октября 1919-го в возрасте 38 лет. Туберкулез за два с половиной года свел ее в могилу. Лечить его в то время толком не умели. Последние месяцы ее жизни были омрачены арестом мужа. Подоплека этого дела была такова. В городе начались аресты противников нового режима. По доносу работника морга Андрея, которого Валентин Феликсович неоднократно предупреждал, что выгонит за пьянство с работы, главного врача и его молодого коллегу увели в железнодорожные мастерские. Здесь «чрезвычайная тройка» вершила свой скорый суд. Большинство арестованных приговаривались к расстрелу. Осужденных выводили через отдельную дверь, и приговор приводился в исполнение. Перед дверью трибунала два врача просидели более полусуток. На частые тревожные вопросы Р.А. Ротенберга: «Почему нас не вызывают? Что это может означать?» – Валентин Феликсович отвечал: «Вызовут, когда придет время, сидите спокойно». Поздно вечером в этом «зале смерти» появился видный партиец, который знал главного врача в лицо. Он удивился, увидев знаменитого хирурга, расспросил, что произошло, и вскоре вручил двум арестованным пропуска на выход, дав в сопровождение охрану.

«А моя бедная больная Аня знала, что меня арестовали, знала, куда увели, и пережила ужасные часы до моего возвращения. Это тяжелое душевное потрясение крайне вредно отразилось на ее здоровье, и болезнь стала быстро прогрессировать», – пишет святитель в мемуарах (6).

Анна горела в лихорадке, совсем потеряла сон и очень мучилась. Настали предсмертные дни. Муж вспоминает: «Последние двенадцать ночей я сидел у ее смертного одра, а днем работал в больнице. Настала последняя страшная ночь. Чтобы облегчить страдания умиравшей, я впрыснул ей шприц морфия, и она заметно успокоилась. Минут через двадцать слышу: «Впрысни еще». Через полчаса это повторилось опять, и в течение двух-трех часов я много впрыснул ей шприцев морфия, далеко превысив допустимую дозу. Но отравляющего действия его не видел. Вдруг Аня быстро поднялась и села, довольно громко сказала: «Позови детей». Пришли дети, и всех их она перекрестила, но не целовала, вероятно, боясь заразить. Простившись с детьми, она легла, спокойно лежала с закрытыми глазами, и дыхание ее становилось все реже и реже…» (7).

Две ночи Валентин Феликсович читал Псалтирь над гробом почившей. В это время он словно приблизился к Богу.

Человек – существо переменчивое. В какие-то моменты, несмотря на свою религиозность, он занимается вещами сугубо прикладными и редко когда вспоминает о высшем. В какие-то моменты бывает наоборот, и Бог посещает его через радости и болезни, и даже через утраты.

Войно-Ясенецкий начинает иначе слышать и слушать.

После смерти жены Валентин Феликсович продолжает много работать, читает лекции, ведет практические занятия, но в его сердце гуляет метафизический сквознячок. Главврач стал чаще бывать в храме. Начавшиеся гонения на религию еще больше повернули его в сторону церковной ограды.

На руках у овдовевшего мужа оказалось четверо детей – три мальчика и девочка. Кто заменит им мать? Читая над гробом почившей Псалтирь, Ясенецкий-Войно поразился стихом: «Неплодную вселяет в дом матерью, радующеюся о детях» (Пс. 112; 9). «Почему-то без малейшего сомнения я принял потрясшие меня слова псалма как указание Божие на мою операционную сестру Софию Сергеевну Белецкую, о которой я знал только то, что она недавно похоронила мужа и была бездетной, и все мое знакомство с ней ограничивалось только деловыми разговорами, относящимися к операции, – вспоминает святитель. – Я едва дождался семи часов утра и пошел к Софии Сергеевне, жившей в хирургическом отделении. Я постучал в дверь. Открыв ее, она с изумлением отступила назад, увидев в столь ранний час своего сурового начальника, и с глубоким волнением слушала о том, что случилось ночью над гробом моей жены. Она сказала, что ей очень больно было только издали смотреть, как мучилась моя жена, и очень хотелось помочь нам, но сама она не решалась предложить нам свою помощь» (8).

Софья Сергеевна стала второй матерью для детей. Она переехала в квартиру главврача, в отдельную изолированную комнату. Правда, прожила она на новом месте недолго. В 1923 году, после ареста принявшего к этому времени архиерейский сан хирурга, их выгнали из квартиры. Потом от детей будут требовать отречься от отца, травить в институте и на работе, клеймо политической неблагонадежности будет преследовать их много лет. И все-таки они сумели стать известными учеными.

Все три сына Валентина Феликсовича были докторами медицинских наук. Михаил (1907–1993), старший сын святителя, руководил патолого-анатомической лабораторией в Ленинграде. Средний сын – Алексей (1909–1985) – руководил лабораторией в Институте эволюционной физиологии в городе на Неве, защитил также докторскую по биохимии. Младший – Валентин (1913–1992) – основал в Одессе лабораторию патоморфологии Института глазных болезней и тканевой терапии им. В.П. Филатова АМН Украины. Елена (1908–1971) жила в Ташкенте, работала врачом-эпидемиологом.

Конечно, в истории с передачей детей незнакомой женщине немало соблазнительного. Как можно было решиться пойти на такой шаг, не посоветовавшись с духовно опытным человеком, не взвесив все «за» и «против»? И каково было детям после смерти матери остаться еще и без отца, без постоянного его присутствия? Ведь ребенок лепит себя с родителей, без них ему тяжело. На эти вопросы нельзя ответить просто: «Так Бог решил». Потому что Бог дал человеку свободу, медитация на тему псалма не вела к однозначному решению, и у врача была возможность устроить свою жизни как-то иначе. Например, жениться на Софье Сергеевне и жить с ней в духовном браке, как брат с сестрой, вместе воспитывая детей. К тому же нет никакого сомнения, что Софья Сергеевна полюбила Валентина Феликсовича. Иначе она просто не взяла бы его детей. И брак мог быть отнюдь не платоническим.

Правда, если бы врач вторично женился да к тому же на вдове, то, по церковным канонам, он не сумел бы войти в число клириков, стать священником. Впрочем, в Церкви всегда существуют исключения из правил, и Ясенецкого-Войно вполне могли бы рукоположить, несмотря на второбрачие. Все эти канонические проблемы, впрочем, в тот момент не имели для врача никакого значения. Он еще не подозревал о новом призвании и выстраивал, как мог, свою текущую жизнь.

В феврале 1921 года Валентин Феликсович стал священником. Этому событию сопутствовали следующие обстоятельства. Профессор регулярно посещал храм, часто бывал на богословских собраниях, сам выступал с беседами на темы Священного Писания. После Поместного собора 1917–1918 годов усилились мирянские движения. В союзе с духовенством простые верующие брали на себя ответственность за Церковь. Стало меняться качество церковного собрания. Если раньше многие ходили в храм ради галочки или для того чтобы лишний раз засветиться перед начальством, то теперь важными стали метафизика и вектор духовного роста. Общинно-братское измерение жизни начинает пронизывать всю церковь. Опыт общин о. Алексея Мечева в Москве, о. Анатолия Жураковского в Киеве, о. Иоанна Егорова в Петрограде выходит за узкие приходские рамки. С ним сталкиваются, его переосмысляют во многих местах. Практика собраний в привокзальной церкви Ташкента, где настоятельствовал протоиерей Михаил Андреев, как раз говорит об освоении этого опыта на окраинах бывшей Российской империи. Возникают не только приходские и межприходские братства, но и союзы братств и приходов в самых разных уголках страны. Стоило убрать бюрократический контроль над церковной жизнью, и Российская церковь начала пульсировать, создавать церковно-общественные объединения. Только в одном Петрограде к началу 1920-х годов их было около двадцати.

Об общинном измерении Церкви много думает Николай Бердяев. В это время он живет в Москве, ходит к о. Алексею Мечеву. Он видит, что человек, с одной стороны, превращается в винтик коллектива. А с другой – страшно индивидуализируется. Общинность как внутреннее качество личности, которое раскрывается в общении, становится религиозной повесткой дня. И Бердяев говорит об общине как о творчестве. Позже, уже в эмиграции, философ утверждал примерно следующее. Внутренняя, реальная христианская жизнь превратилась в символ. Вот, мы приходим на Божественную литургию. Если спросить прихожанина: «Где Тело Христово?», он ответит: «В Святых Дарах». В древней церкви, конечно, все было не так. И на подобный вопрос христианин бы ответил: «В церковном собрании». Со временем реальность стала теряться, а символы остались. Но они имеют значение только до тех пор, пока ведут к подлинной духовности.

Понятно, что попытки верующих перейти к более напряженной духовной жизни встретили сопротивление со стороны тех, кто ценил в церковной ограде только возможность скрыться от волнений «мира сего», кто судорожно держался за привычное благочестие.

Но мир менялся, и духовная жизнь требовала от человека не просто участия в богослужении, а чего-то большего: действенной помощи ближнему, социальной ответственности, совместных молитв в разных контекстах и обстоятельствах. Церковное служение людям меняло саму оптику верующих. Многие начинали видеть в конкретном больном и немощном человеке страдающего Христа. Через ближнего верующие встречались со Христом, человекообщение превращалось в Богообщение. Время приобрело откровенные эсхатологические черты. И в этой ситуации духовно чутким людям приходилось совершать резкие, духовно значимые жесты.

Совершил их и Валентин Феликсович. Конечно, он не имел опыта общинной жизни. Может быть, даже вовсе не задумывался об общинно-братской экклесиологии. Внешне его церковная практика ничем не отличалась от индивидуалистического опыта многих православных.

Но врачебная деятельность, служение больным людям помогала Валентину Феликсовичу войти в соборную жизнь Церкви, почувствовать ее биение. В конце 1920 года он присутствовал на епархиальном собрании и произнес речь о положении дел в Ташкентской епархии. Это выступление произвело большое впечатление на слушателей. После собрания правящий архиерей – епископ Ташкентский и Туркестанский Иннокентий (Пустынский) – взял профессора под руку и, разговаривая, обошел с ним дважды вокруг собора. Неожиданно остановившись, преосвященный сказал: «Доктор, вам надо быть священником!».

«Хорошо, владыко! Буду священником, если это угодно Богу!», – ответил, ни минуты не размышляя, Валентин Феликсо-вич (9).

Вопрос о рукоположении был решен так быстро, что будущему клирику не успели даже сшить подрясник. Уже в ближайшее воскресенье при чтении часов он вышел в сопровождении двух дьяконов к архиерею и был посвящен им в чтеца, певца и иподиакона, а во время литургии – в сан диакона.

Войно-Ясенецкий вспоминает: «Конечно, это необыкновенное событие посвящения во диакона уже получившего высокую оценку профессора произвело огромную сенсацию в Ташкенте, и ко мне пришли большой группой студенты медицинского факультета во главе с одним профессором. Конечно, они не могли понять и оценить моего поступка, ибо сами были далеки от религии. Что поняли бы они, если бы я им сказал, что при виде кощунственных карнавалов и издевательств над Господом нашим Иисусом Христом мое сердце громко кричало: «Не могу молчать!» И я чувствовал, что мой долг – защищать проповедью оскорбляемого Спасителя нашего и восхвалять Его безмерное милосердие к роду человеческому» (10).

В это время воинствующее безбожие набирало обороты. Многие верующие кровью засвидетельствовали свою верность Христу. Адская машина репрессий перемалывала судьбы архиереев, священников, активных мирян. И вот в такое время Ясенецкий-Войно не испугался пойти против течения. Через неделю после посвящения во диакона, в праздник Сретения Господня, 15 февраля 1921 года, Валентин Феликсович был хиротонисан во пресвитера.

Его тут же назначили четвертым священником в собор и благословили проповедовать. «Ваше дело не крестити, а благовестити» (1 Кор. 1, 17), – сказал словами апостола Павла преосвященный Иннокентий. Эти слова оказались пророческими. За два года своего священства о. Валентин не совершал никаких треб, даже не крестил младенцев. Но он говорил с амвона. И еще после воскресной вечерни вел беседы на богословские темы, которые привлекали немало слушателей, целый цикл этих бесед был посвящен критике материализма. Приходилось вести о. Валентину и диспуты о религии. Подобные диспуты, устраиваемые властями, были призваны раскрыть глаза верующим на сущность православия и помочь им порвать с религией. В чем-то такие действа копировали дореволюционные, когда православные контрмиссионеры «изобличали» сторонников старой веры, которые под страхом репрессий вынуждены были участвовать в бесплодных баталиях. Такая борьба с инаковерием бумерангом вернулась к верующим самой большой российской конфессии.

Но далеко не всегда воинствующие безбожники одерживали в публичных дебатах победы. В Ташкенте отцу Валентину пришлось полемизировать с бывшим протоиереем Ломакиным. Как правило, эти диспуты кончались не в пользу последнего. И верующие не давали ему прохода, спрашивая: «Скажи нам, когда ты врал: тогда, когда был попом, или теперь врешь?»

О. Валентин преуспевал не только в пастырской, но и во врачебно-научной деятельности. Он читал лекции на медицинском факультете, слушать которые приходили и студенты других курсов. Лекции читались в рясе и с крестом на груди. Позже, в 1940-е годы, это делать уже было невозможно.

Оставался о. Валентин и главврачом Ташкентской городской больницы: оперировал каждый день и даже ночами, ставил диагнозы, обрабатывал свои научные наблюдения. На первом научном съезде врачей Туркестана Валентин Феликсович (ничего криминального в таком именовании пресвитера нет, поскольку до революции к священникам считалось нормально обращаться по имени-отчеству) выступил с четырьмя большими докладами. Продолжал он и работу в морге над трупами. В результате врач в сане заразился и жесточайшим образом переболел возвратным тифом. Но и после этого он продолжил изучать пути распространения гнойных процессов.

Репрессии против верующих в стране диктатуры пролетариата усиливались. При этом власти заявляли, что православие преследуется не как религия, а как осколок старого режима, участвующий якобы в контрреволюционных заговорах. 23 февраля 1922 года ВЦИК принял печально известный декрет об изъятии церковных ценностей, находящихся в пользовании групп верующих. Официальным поводом для этого стал страшный голод в Среднем и Нижнем Поволжье после засухи 1921 года. Истинные же причины издания декрета – желание пополнить государственную казну и одновременно нанести под благовидным предлогом еще один тяжелый удар по Церкви.

После появления декрета по всей России началось массовое изъятие церковных ценностей – священных сосудов и напрестольных крестов, окладов для икон и иной церковной утвари. В ряде мест это привело к столкновению представителей властей с верующими, что дало большевикам очередной повод подвергнуть репрессиям правящих архиереев, духовенство, активных прихожан.

Как Церковь на самом деле реагировала на голод, власти предержащие прекрасно знали. Еще в августе 1921 года патриарх Тихон благословил отдавать все церковные ценности, «не имеющие богослужебного применения», на спасение голодающих. Церковь готова была отдать и богослужебные сосуды, но перелитые в слитки золота и серебра, потому что это святыня, к которой нельзя касаться «непосвященной рукой».

Церковный народ хотел открывать на свои средства бесплатные столовые для голодающих, закупать провизию с иностранных пароходов. И, конечно, участвовать в распределении изъятых из церковной копилки средств. Но Ленин не хотел допустить церковной благотворительности. Вождь мирового пролетариата вполне откровенно писал о реальной направленности кампании в тайном письме Молотову 19 марта 1922 года: «Мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий». Ленин подчеркивал: «Чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать». В Москве, Петрограде, Шуе, Иваново-Вознесенске, Смоленске, Старой Руссе состоялись судебные процессы с последующими массовыми расстрелами духовенства и других «участников сопротивления изъятию ценностей». В Петрограде – 80 обвиняемых и 4 смертных приговора, в том числе митрополиту Вениамину (Казанскому); в Москве – 154 обвиняемых, 11 смертных приговоров.

Всего за этот период было осуждено свыше 10 000 человек, из них 2000 – расстреляны.

Вместе с этим российскому православию угрожала и другая опасность – раскол. Весной 1922 года, в самый разгар изъятия ценностей, заявила о себе группа, именовавшая себя «Живая Церковь» и претендовавшая на всю полноту церковной власти. Решающую роль в ее создании играло ОГПУ – специальная служба советского режима. Обновленцы (так стали называть раскольников) появились как проект властей и в этом качестве стали восприниматься большинством верующего народа. Существует ошибочное представление, что стержнем «обновленчества» является церковная модернизация. Действительно, в среде раскольников было немало людей, высказывавшихся за церковные реформы. Но оказалось среди них и немало консерваторов, эти самые реформы заморозивших. Вопрос упирался не в реформы, а в политику. Альтернативное православие приветствовало Октябрьский переворот и прославляло власть «рабочих и крестьян» (а фактически корпорацию партийно-чекистской номенклатуры). Оно готово было на любые санкционированные властями кадровые изменения в своей структуре. Любопытно, что политическая философия обновленчества была в послевоенное время воспринята руководством РПЦ МП. Впрочем, еще раньше, с Декларации митрополита Сергия (Страгородского) в 1927 году, кадровая политика полностью оказалась в руках ОГПУ. Так советское правительство наглядно продемонстрировало отделение Церкви от государства.

Союз с обновленцами у большевиков был чисто тактический, и в 1930-х годах многие из них оказались в местах не столь отдаленных. Но все-таки к ним никогда не относились как к «контрреволюционерам».

Власти прекрасно понимали, что обновленцы могут составить серьезную конкуренцию их идеологии в рабоче-крестьянской массе. Поэтому они не собирались заключать с ними конкордат, специальное соглашение, хотя одно время такая возможность обсуждалась. Их цель состояла в ослаблении православия, в провоцировании все новых и новых расколов, слева и справа. В 1922–1923 годах, в первые годы обновленчества, большевики однозначно стояли на стороне раскольников, являлись архитекторами раскола и, прибегая к репрессиям, расчищали своим ставленникам дорогу к церковной власти.

Большевики начали открытое гонение на тех, кто оставался верным патриаршей Церкви. Одни архиереи затаились на местах, другие были арестованы, третьи кратковременно признали обновленческое Высшее церковное управление. Симптоматично, что появление обновленчества было синхронизировано ОГПУ с арестом патриарха Тихона, якобы за сопротивление изъятию церковных ценностей (11). С 9 мая 1922 года он находился под домашним арестом в московском Донском монастыре, 23 мая 1923 года был переведен на Лубянку во внутреннюю тюрьму ОГПУ. Знакомые с ситуацией люди восприняли это как свидетельство неизбежности расстрела святейшего в самое ближайшее время. Однако большевики все же не решились сделать последний шаг и сочли более целесообразным освободить патриарха при условии его публичного раскаяния и признания советской власти. Желая облегчить положение гонимой Церкви, первоиерарх пошел на компромисс. 16 июня он обратился в Верховный суд РСФСР с заявлением, в котором говорилось: «Я заявляю Верховному суду, что я отныне советской власти не враг. Я окончательно и решительно отмежевываюсь как от зарубежной, так и от внутренней монархическо-белогвардейской контрреволюции» (12). Одновременно с публикацией этого заявления в газете «Известия» 27 июня 1923 года патриарх Тихон был освобожден. После выхода святителя на свободу дела обновленцев пошли значительно хуже.

С мая 1922 года обновленцы Туркестана начали при поддержке властей захватывать храмы, принадлежавшие «тихоновцам» (так обновленцы и большевистская пропаганда именовали сторонников законной церковной власти). И в этой ситуации гонений верный канонической церкви о. Валентин совершает еще один знаковый поступок, фактически обрекающий его на арест. Он становится «тихоновским» архиереем.

О принятии архиерейского сана Валентин Феликсович в своей автобиографии рассказывает как о детективной истории. И она действительно тянет на это. Узнай чекисты, что ташкентский хирург, аккурат накануне прибытия обновленческого руководителя, собирается занять законное архиерейское место, они бы не допустили хиротонии.

Архиерейской хиротонии сопутствовали следующие обстоятельства. В Ташкенте появилась группа обновленцев. В раскол перешли даже два видных протоиерея. Епископ Иннокентий, опасаясь своего ареста, решил сделать епископом архимандрита Виссариона. Но на другой день нареченный епископ был арестован и выслан из города. Стало ясно, что скоро арестуют и предстоятеля Туркестанской церкви. Не дожидаясь ареста, владыка ночью уехал в Москву. Все со страхом ожидали приезда назначенного в Ташкент обновленческого архиерея. И вот в этой неразберихе отец Валентин вместе с настоятелем вокзальной церкви протоиереем Михаилом Андреевым собирают вокруг себя всех, кому дорого каноническое православие. Они проводят собрание верных чад Матери-Церкви, на котором обсуждаются вопросы об упорядочении церковной жизни епархии. На этом же собрании верующие избирают о. Валентина на Ташкентскую кафедру. Как в первые века христианства, вся Церковь, включая клириков и лаиков, то есть мирян, поставила над собой архиерея.

О выборности епископов и священников говорилось на Поместном соборе 1917–1918 годов. Эта практика не являлась каким-то новым начинанием. Достаточно вспомнить обычаи Великого Новгорода. До середины XVIII века епископ не мог рукоположить священника, если он не имел поддержки среди простых верующих. «Аксиос», «достоин» до сих пор возглашают в храме во время хиротонии. Этим возгласом народ подтверждает свое согласие на священнодействие. К слову, само греческое слово «хиротония», то есть рукоположение, переводится как голосование.

Конечно, клириков на служение избирает Бог, и община лишь свидетельствует об этом избрании. Однако важно, что Дух Святой действует в общине, в собрании.

В первые пореволюционные годы был даже случай, когда община сама поставила себе пресвитера без участия епископа, и это не было самосвятством, а именно действием Бога. После смерти в Петрограде о. Иоанна Егорова от брюшного тифа в 1921 году его община решила искать воли Божией о старшем. Она поставила на служение, действительно возложив на него руки, Льва Бунакова. Общинники обратились в епископат, чтобы Бунакова признали священником. Церковная власть ответила в том смысле, что ваш ставленник достоин рукоположения. Но община ответила: «Нет, есть свидетельство Духа Святого, что он пресвитер, мы не можем его перерукополагать», то есть это было бы как второе крещение, то есть кощунство. И была написана специальная молитва, примерно такая: «Божественная благодать, всегда немощное врачующая, оскудевающее восполняющая, свидетельствует о таком-то, пресвитерствующем в общине такой-то, и о его кафолическом пресвитерстве; да помолимся о нем». И верующие это приняли, потому что они согласились, что этим Дух Святой не оскорбляется (13).

Сейчас иногда слышны голоса, что выборы духовенства сегодня невозможны. Более того, участие в Поместном соборе 1917–18 годов священников и мирян является позднейшим нововведением, укрепившимся благодаря влиянию светского парламентаризма на церковную жизнь.

Однако Апостольский собор, по образцу которого строились все последующие соборы, состоял не только из апостолов: это было церковное собрание Иерусалимской церкви. Будущий архипастырь Лука (Войно-Ясенецкий) проникся таким пониманием соборности. Но также хорошо он понимал, что в условиях гонений на церковь соборность не исключает жесткую дисциплину. Собственно, в этом и проявилась его реакция на жесткость и жестокость времени: в своем церковном служении он последовательно выстраивал епископскую вертикаль власти. Но это была власть святого епископа, архиерея, которой во всем искал волю Божию.

Итак, о. Валентина избирают на епископскую кафедру. В это время в Ташкент приехал ссыльный епископ Уфимский Андрей (в миру князь Ухтомский). Он тайно постриг Валентина Феликсовича в монахи с именем Луки. «Он говорил мне, что хотел дать мне имя целителя Пантелеимона, но когда побывал на литургии, совершенной мною, и услышал мою проповедь, то нашел, что мне гораздо более подходит имя апостола-евангелиста, врача и иконописца Луки», – признается Войно-Ясенецкий (14). По церковным правилам, епископа поставляют два или три епископа, но в это время архиереев, кроме владыки Андрея, в Ташкенте не было. Поэтому было решено отправить о. Валентина с рекомендательным письмом в город Пенджикент, недалеко от Самарканда, где отбывали ссылку епископ Болховский Даниил (Троицкий) и епископ Суздальский Василий (Зуммер). Отъезд состоялся в условиях строгой конспирации: о нем знали только несколько человек, и для отвода глаз Войно-Ясенецкий назначил на следующий день несколько операций.

Вечером 29 мая 1923 года в сопровождении одного иеромонаха, дьякона и 16-летнего сына Михаила 46-летний главврач уехал на поезде в Самарканд. Утром следующего дня, с трудом найдя извозчика, он едет в захудалый городок. Преосвященные Даниил и Василий принимают гостя с распростертыми объятиями. Вечером, в маленькой церкви Святителя Николая Мирликийского, они совершают наречение во епископа. Вместе с ними в ссылке живет знаменитый московский батюшка Валентин Свенцицкий, человек по-своему замечательный. Прозаик, драматург, публицист, в 1905-м он основал Христианское братство борьбы. Это братство ставило своей целью «принимать самое деятельное участие в общественной и политической жизни страны, действенно осуществлять вселенскую правду Богочеловечества». В конце 1917 года о. Валентин оказывается в рядах защитников исторической России, служит священником в Добровольческой армии А.И. Деникина. В 1920-м Свенцицкий возвращается в Москве и живет в Первопрестольной до 1922 года. В этом году его арестовывают и отправляют в ссылку в Пенджикент.

Вот такой священник вместе со спутниками Войно-Ясенецкого читает и поет на богослужении.

А ранним утром, при запертых дверях, в этой же церкви совершается Божественная литургия, на которой о. Валентин стал архиереем. Это произошло 31 мая 1923 года. На следующий день новый епископ уже был в Ташкенте (15).

Кафедральный собор города был занят обновленцами. Когда они узнали, что епископ Ташкентский и Туркестанский Лука собирается служить всенощную и литургию, то быстро ретировались. Свою первую архиерейскую службу Ясенецкий-Войно служил с единственным оставшимся верным канонической церкви священником – прот. Михаилом Андреевым. В алтаре молился преосвященный Андрей (Ухтомский) и очень волновался, чтобы новый владыка не наделал богослужебных ошибок. Служба прошла спокойно.

Но врач в сане понимает, что это затишье перед бурей, что на свободе ему остается быть совсем немного. Он пишет послание к туркестанской пастве, которое его помощники перепечатывают на машинке. Лука просит и умоляет верующих не вступать ни в какое сношение с «вепрем» – «живой церковью»: «Внешностью богослужения не соблазняться и поругания богослужения, творимого вепрем, не считать богослужением. Идти в храмы, где служат достойные иереи, вепрю не подчинившиеся. Если и всеми храмами завладеет вепрь, считать себя отлученным Богом от храмов и ввергнутым в голод слышания слова Божия». И в то же время епископ говорит о необходимости повиноваться светской власти: «Подчиняться силе, если будут отбирать от вас храмы и отдавать их в распоряжение дикого вепря, попущением Божиим вознесшегося на горнем месте соборного храма нашего… Против власти, поставленной нам Богом по грехам нашим, никак нимало не восставать и во всем ей смиренно повиноваться» (16).

В этом послании Ясенецкий-Войно буквально следует словам Спасителя, сказавшего: «Отдавайте кесарево кесарю, а Божие – Богу» (Мф. 22, 21).

Верного патриарху Тихону архиерея власти арестовали 10 июня 1923 года, в субботу вечером. В 23.00 в наружную дверь раздался стук. Обыск, арест. И вот святитель первый раз входит в «черный воронок». Начинаются годы тюрем и ссылок.

IV. Тюрьмы и ссылки

В общей сложности святитель Лука провел в тюрьмах и ссылках одиннадцать лет. Против него было заведено шесть уголовных дел. По пяти из них посмертно, уже в постсоветское время, он был реабилитирован. Что касается шестого, то у правосудия до сих пор не дошли до него руки. К святому применяли разные методы воздействия. В двадцатых – первой половине тридцатых годов власти, несмотря на гонения, считались с медицинскими заслугами нашего героя и пытались убедить его отказаться от религии в пользу науки. В годы Большого террора Войно-Ясенецкий рассматривался как представитель той группы, которая подлежит уничтожению. Никакое «раскаяние» не могло его спасти от неминуемой смерти. Спасло его чудесное стечение обстоятельств и мужество. Мученичество советского периода, как отмечает историк Алексей Беглов, имеет свою специфику, связанную с характером преследований за веру. Сегрегация по классовому признаку в СССР дополнялась сегрегацией по религиозной принадлежности. Активные верующие, особенно духовенство, попадали под каток повышенного налогообложения, их выселяли во время «чисток» из крупных городов, записывали в число неблагонадежных. Вера становилась препятствием в карьерном росте, грозила осложнениями дома, в коммунальной квартире, столкновением с общественными организациями, репрессиями. Если мученики первых веков христианства сохранились в церковном предании как свидетели веры и воскресения, то советские верующие очень часто становились свидетелями Голгофы (1). Они проявляли христианское смирение перед лицом близкой расправы, как сделали это на заре русского христианства князья-страстотерпцы Борис и Глеб.

Страдания святителя Луки оказались связаны и с молчаливым стоянием у Креста, и с героическим утверждением веры, Воскресения. Он совместил в своем подвиге раннехристианский и более поздний опыт свидетельства. Погружение во тьму стало одновременно и вхождением во мрак, где был Бог.

В СМИ началась травля «тихоновского архиерея». Его обвиняли не только в контрреволюции, но и, как ни странно это звучит сегодня, в нарушении церковных канонов. Ничтоже сумняшеся журналист Горин на страницах официального органа ВКП (б) «Туркестанской правды» за несколько дней до ареста святителя размышляет о правомочности рукоположения врача и приходит к выводу, что архиерейскую кафедру Лука захватил незаконно. «Воровской епископ» – вот главный слоган фельетона. А главный его посыл – необходимость возбудить уголовное дело против В.Ф. Ясенецкого-Войно: «…все это представляет достаточно материалов для привлечения его в порядке внутреннего управления к ответственности» (2).

В свою очередь сотрудники карательных органов состряпали обвинение. Подсудимому инкриминировали агитацию за международную буржуазию и распространение ложных слухов о якобы неправильном осуждении патриарха Тихона. Еще одна страшная вина – продолжение существования союза приходов, признанного местной властью незаконным, и участие в этом союзе Луки. Задача ведомства Дзержинского была предельно простой: удалить под любым предлогом из города «контрреволюционера», отправить его в ссылку. Ведь пока он оставался в Ташкенте, народ слушал его, а не раскольников. К августу 1923 года все храмы епархии контролировались обновленцами, но они стояли пустыми. Наказ опального владыки не иметь ничего общего с «лютым вепрем» соблюдался церковным народом неукоснительно.

Ясенецкого-Войно решили отправить в Москву, в центральное Объединенное государственное политическое управление (ОГПУ), в задачу которого входила борьба с контрреволюцией. Обратим внимание на процедуру рассмотрения дела. Никакого суда над владыкой не было – его судьбу решили во внесудебном порядке. До этого святителя держали в ташкентской тюрьме в относительно сносных условиях. Известно, что режим заключения двадцатых годов позднее, после сурового ужесточения условий содержания заключенных в 1930-е годы, казался весьма легким. После первых допросов профессора-епископа перевели из одиночки в большую общую камеру. Арестанты имели возможность встречаться с родными, принимать от них передачи, совершать прогулки на большом внутреннем дворе, читать и писать. Последнее обстоятельство было особенно важно. Врач не отказался от мысли закончить «Очерки гнойной хирургии». И в этом намерении проявились не только его упорство, но и патриотизм: он хотел быть полезным стране, людям. Интересно, что патриотизм Луки разделяли и сотрудники карательных органов. Несмотря на запущенный механизм репрессий, они помнили об общем благе, идеология еще не до конца подчинила их себе. Когда профессор-епископ обратился к начальнику ташкентского тюремного отделения с просьбой дать ему возможность дописать главку «О гнойном воспалении среднего уха и осложнениях его», тот предоставил ему свой кабинет. После окончания рабочего дня заключенный садился за рукопись и трудился. Вскоре на заглавном листе завершенной работы он написал: «Епископ Лука. Профессор Войно-Ясенецкий. Очерки гнойной хирургии». Так сбылись предчувствия, которые были у автора еще в Переславле-Залесском.

Итак, монография закончена, передана через друзей в медицинское государственное издательство, которое готовит ее к публикации. Но книга зависает: в двадцатые годы она так и не вышла. В процессе ее подготовки возникли свои завихрения. Профессор медицины обратился к наркому просвещения А.В. Луначарскому с просьбой напечатать монографию с указанием сана автора, но нарком ответил решительным отказом. Книга увидела свет только после второй ссылки Войно-Ясенецкого, без упоминания его епископства.

Среди вопросов, которые задавали следователи, один для епископа Луки был очень важен. Во всяком случае, он вспоминал свой ответ на него неоднократно – в беседах с советскими и партийными чиновниками, с простыми верующими. Его задал один из высокопоставленных сотрудников ОГПУ, который стал расспрашивать владыку о его политических взглядах и отношении к советской власти. Услышав, что епископ является сторонником демократии, он спросил:

– Так кто же вы – друг наш или враг наш?

– И друг ваш, и враг ваш, – ответил епископ. – Если бы я не был христианином, то, вероятно, стал бы коммунистом. Но вы воздвигли гонение на христианство, и потому, конечно, я не друг ваш.

Войно-Ясенецкого выслали как политического преступника. Его отправили не в арестантском, а в пассажирском вагоне, дав сутки на сборы и прощание с семьей. Всю ночь перед отъездом к нему шли люди. Перед отходом поезда верующие легли на рельсы, чтобы удержать владыку, но сделать это, конечно, было невозможно.

В Москве епископ явился в органы. После короткого допроса ему разрешили свободно жить в городе и через неделю снова явиться на допрос. Видимо, начальник шестого («церковного») отделения секретного отдела ОГПУ Е.А. Тучков еще не принял окончательного решения по дальнейшей судьбе епископа-хирурга и взял небольшую паузу.

Фактически в эти годы Е.А. Тучков играл роль большевистского обер-прокурора. Мальчик-конторщик в одном из торговых домов Иваново-Вознесенска, писарь в годы Первой мировой войны, он, начав в 1919 году службу в органах ВЧК, сделал в этом ведомстве стремительную карьеру. Когда в 1922 году была создана антирелигиозная комиссия ЦК РКП (б) во главе с Емельяном Ярославским, Тучкова назначили ее секретарем. В своем кабинете на Лубянке, неизменно оставаясь в тени, он занимался оперативной и аналитической работой, которой сопутствовали слежки и аресты, допросы и ссылки.

Епископ Лука устроился на частной квартире, к знакомым медикам не пошел, дважды встретился с патриархом Тихоном в его резиденции в Донском монастыре, один раз служил с ним Божественную литургию в храме Вознесения в Кадашах. Интересно, что Святейший подтвердил право Луки заниматься медициной. В это время в Москве находилось около пятидесяти владык, высланных с мест, вышедших из тюрем, вновь поставленных и опасающихся выезжать из-за репрессий. Ясенецкий-Войно стал одним из тех, кто «сидел на чемодане», но Тучков мириться с такой ситуацией не стал и принял меры к устранению самой возможности возвращения профессора-епископа в Ташкент.

После вторичной явки в ОГПУ святителя арестовали и отправили в Бутырскую тюрьму, где он просидел около двух месяцев. Здесь появились первые признаки серьезной сердечной болезни – миокардита. В тюремной больнице Ясенецкий-Войно впервые встретился с митрополитом Арсением (Стадницким), одним из трех кандидатов на патриарший престол, богословом и блестящим проповедником. В дальнейшем их судьбы пересеклись в Ташкенте, где знаменитый на всю Россию митрополит занял Ташкентскую и Туркестанскую кафедру. В тюремной библиотеке епископу Луке удалось получить Новый Завет на немецком языке, и он усердно вчитывался в Писание.

Через некоторое время его перевели в Таганскую тюрьму. Заключенные этой тюрьмы получили небольшие тулупчики от Е.П. Пешковой, жены Максима Горького. Она возглавляла Политический Красный Крест, организацию, оказывающую помощь жертвам политических репрессий в СССР. Однажды, проходя в туалет по длинному коридору, Ясенецкий-Войно увидел через решетчатую дверь пустой одиночной камеры дрожащего подростка и, сжалившись над ним, отдал ему свой полушубок. Это произвело огромное впечатление на старика-рецидивиста, который предводительствовал среди уголовников. И каждый раз, когда архиерей проходил мимо камеры уголовников, он очень любезно приветствовал его и называл его «батюшкой» (3).

В начале зимы 1923 года епископ Лука отправился в первую в своей жизни ссылку, которая продолжалась три долгих года. Дорога до места отбытия наказания оказалась непростой. Так, в Новосибирске, где была остановка, ссыльных в тюрьме посадили в одну камеру с уголовниками. Шпана встретила владыку враждебно, и он стал стучаться в двери, просил отвести его в туалет. А когда вышел, заявил надзирателю, что ни в коем случае не вернется в камеру (4).

В самый разгар зимы опальный епископ прибыл в Енисейск, небольшой старинный городок в трехстах двадцати километрах от Красноярска. Здесь он пробыл около двух месяцев. Вместе с приехавшими с ним протоиереями Михаилом Андреевым и Илларионом Голубятниковым Лука разместился в просторной комнате в двухэтажном доме. К слову, дом этот сохранился до наших дней. Также сохранилась и больница, где он оперировал, и храм, открытый по его инициативе. В городе не оставалось «тихоновских» церквей, и владыка принял решение служить на дому. При этом двери для богомольцев были открыты, и народу с каждой службой все прибавлялось и прибавлялось.

Между тем антирелигиозная пропаганда набирала обороты. Комсомольцы организовывали кощунственные карнавалы, разрушали храмы. В этих условиях владыка не побоялся принять участие в многолюдном диспуте с молодым медиком-атеистом и, естественно, настроил против себя партийное руководство города. Далее, если верить слухам, он принялся приходить в закрытые властями храмы и служить в них. Один такой случай местные жители помнят хорошо. Святителя вызвали в ОГПУ, объявили выговор, но каких-то крутых мер не последовало: все-таки Лука был ученым с мировым именем и уже сделал в Енисейске немало удачных операций.

Оперировать он стал после встречи с заведующим енисейской больницей В.А. Башуровым. Тот попросил знаменитого доктора не отказать в помощи его клинике. Когда Ясенецкий-Войно сделал экстракцию врожденной катаракты трем слепым мальчикам и они стали зрячими, весть об этой операции распространилась быстрее молнии. К нему хлынул народ из окрестных сел и деревень. В то же время хирург вел большой прием у себя на дому. Список больных, ожидавших приема, был составлен на три месяца вперед. Такая популярность Луки вызывала недовольство местных врачей, которые теряли клиентов и заработок. Сам святитель-хирург трудился бесплатно и в ответ на благодарность пациентов говорил: «Это Бог вас исцелил моими руками. Молитесь Ему» (5).

Из всех проведенных хирургом в сане операций обращает на себя внимание одна. Однажды в Енисейск откуда-то из района привезли умирающего мужчину с больными почками. Когда владыка осмотрел его, то приказал родным купить и заколоть теленка. Теленка закололи, врач взял от него свежие почки и пришил их больному. Говорят, после операции мужику полегчало. Как замечает о. Пахомий Лай, первую пересадку животной почки в нашей стране совершил в 1934 году доктор В.В. Вороной из Киева. Женщине была подсажена почка свиньи. Но, оказывается, не Вороной, а Ясенецкий-Войно на 10 лет раньше произвел операцию, от которой отсчитывается эра пересадок почки в СССР (6).

Несмотря на гонения, известность Луки как выдающегося медика продолжает расти. Именно в это время, в 1923 году, в немецком медицинском журнале «Deutsch Zeitschrift» опубликовывается его статья о новом методе перевязки артерии при удалении селезенки, а в 1924-м в «Вестнике хирургии» – сообщение о хороших результатах раннего хирургического лечения гнойных процессов крупных суставов.

В конце года на прием к доктору пришла женщина с больным ребенком. На вопрос, как зовут ребенка, ответила: «Атом», – и объяснила удивленному врачу, что имя новое, сами выдумали. На что Лука спросил: «Почему не назвали поленом или окном?» Эта женщина была женой председателя крайисполкома В. Бабкина.

Руководители Енисейска решают все-таки отправить Ясенецкого-Войно в более отдаленные места: церковная активность владыки стала перевешивать в их глазах медицинские заслуги. Его хотят урезонить, поставить на место. И вот святителя увозят еще дальше, на Ангару, в деревню из восьми дворов с названием Хая. Здесь, в занесенном под крышу снегом доме, он прожил два месяца.

В июне 1923 года Ясенецкого-Войно возвращают снова в Енисейск, сажают в одиночную камеру. Сидит он, впрочем, недолго. Вскоре его отправляют вниз по Енисею, в Туруханский край, в легендарное место ссылки революционеров.

Слух о приезде доктора-епископа достиг Туруханска. Когда он выходил из баржи, народ опустился на колени, прося благословения. Профессора поместили в хорошей квартире и предложили вести врачебную работу. И его самоотверженный труд продолжается. Ясенецкий-Войно делает такие большие операции, как резекции верхней челюсти, большие чревосечения, гинекологические операции и немало глазных (7).

В Туруханске отчасти повторяется енисейская история. Архиерей начинает активно заниматься церковной деятельностью: произносит проповеди, принимает из обновленчества о. Мартина Римшу, единственного на тот момент священника в городе, всячески шевелит приходскую жизнь. Крестьяне возят «своего владыку» в храм и домой на устланных коврами санях, тунгусы ищут его благословения.

Конечно, такое оживление духовной жизни не могло понравиться местному начальству. Ясенецкого-Войно вызывают в ОГПУ и объявляют о высылке его на берег Ледовитого океана. В лютые морозы, которые стояли на дворе, такое путешествие без теплых вещей было равносильно убийству. Но мир не без добрых людей. В ближайшей от Туруханска деревне Селивановке, где милиционер, сопровождавший Луку, сделал остановку, ссыльные собрали для него теплые вещи и немного денег. Путь по замерзшему Енисею в санях оказался тяжелым. Ночуя в прибрежных поселениях – станках, Лука достиг Северного полярного круга. Одна из его остановок была в Курейке, месте, где жил во время ссылки И.В. Сталин. Курейка стоит на берегу быстрой речки, впадающей в Енисей. Несколько деревянных домишек были разбросаны в то время далеко друг от друга. Несусветная глушь… Но епископу пришлось двигаться еще дальше, в деревню Плахино, расположенную на Енисее, между Игаркой и Дудинкой. В этих местах жило пять семейств. Три избы, еще какие-то два подобия человеческого жилья. И дикий холод. Здесь не живут вороны и воробьи, потому что могут замерзнуть на лету и камнем упасть на землю. Здесь часто гремит «гром» – трескается лед поперек широкого Енисея.

В Курейке Сталин ловил осетров и тайно принимал в своей просторной избе революционеров, обсуждал внутрипартийные дела. У Ясенецкого-Войно в беспредельной туруханской пустыне, в маленькой комнатушке с вмороженными плоскими льдинами вместо второго стекла нашлись другие занятия: он предложил крестьянам читать и объяснять Писание. Они с радостью откликнулись. Но евангельские встречи быстро заглохли: слушателей становилось все меньше и меньше. Луке так и не удалось их пробудить от духовной дремоты.

Святитель очень редко совершал таинство крещения. В Плахине в убогих условиях ему пришлось крестить двоих детей. Опыт этого крещения интересен прежде всего как опыт новомученика. Епископа не смущает отсутствие требника и облачений. Он сам сочиняет молитву, говорит ее своими словами. Вместо епитрахили на нем полотенце. Когда дело доходит до миропомазания, он, по примеру апостолов, возлагает на крещаемых руки. При этом купелью служит деревянная кадка, рядом с которой вертится теленок (8).

Лука прожил в Плахине до начала марта 1925 года. За ним присылают сани, чтобы вернуть его в Туруханск. По словам самого Войно-Ясенецкого, в туруханской больнице умер крестьянин, нуждавшийся в неотложной помощи, которую без него не могли оказать. Это так возмутило крестьян, что они, вооружившись вилами, косами и топорами, решили устроить погром сельсовета. Туруханские власти были так напуганы, что немедленно послали за ним гонца.

Вернувшись, Лука опять стал работать в больнице, лечить людей и ездить на богослужение в санях, покрытых ковром. Второе пребывание в Туруханске длилось восемь месяцев: с начала апреля до ноября.

28 августа 1925 года ссыльный профессор, узнав о юбилее известного физиолога академика И.П. Павлова, посылает ему поздравительную телеграмму: «Изгнанный за Христа на край света (три месяца прожил я на 400 верст севернее Туруханска), почти совсем оторванный от мира, я только что узнал о прошедшем чествовании Вас по поводу 75-летия Вашей славной жизни и о предстоящем торжестве 200-летия Академии наук. Прошу Вас принять и мое запоздалое приветствие. Славлю Бога, давшего Вам столь великую силу ума и благословившего труды Ваши. Низко кланяюсь Вам за великий труд Ваш. И, кроме глубокого уважения моего, примите любовь мою и благословение мое за благочестие Ваше, о котором до меня дошел слух от знающих Вас. Сожалею, что не может поспеть к академическому торжеству приветствие мое».

В ответной телеграмме И.П. Павлов пишет: «Глубоко тронут Вашим теплым приветом и приношу за него сердечную благодарность. В тяжелое время, полное неотступной скорби для думающих и чувствующих, чувствующих – по-человечески, остается одна жизненная опора – исполнение по мере сил принятого на себя долга. Всей душой сочувствую Вам в Вашем мученичестве».

В январе 1926 года Войно-Ясенецкий возвращается в Ташкент. По пути он заехал в Черкассы, где жили его престарелые родители и старший брат Владимир, отслужил панихиду над могилой сестры Ольги. В Ташкенте он поселился на Учительской улице в небольшом домике в две комнаты с прихожей. Недалеко находилась Сергиевская церковь. До 1929 года вместе с ним жил сын Алексей. В университете его, как политически неблагонадежного, лишили преподавательского места. С епископским служением тоже все оказалось не так просто. Кафедральный собор был разрушен, многие храмы закрыты или находились в руках обновленцев. Появились трудности и на внутрицерковном уровне. Между владыкой и его бывшим духовным наставником протоиереем Михаилом Андреевым возникли разногласия. О. Михаил неоднократно писал Патриаршему Местоблюстителю митрополиту Сергию, добиваясь смещения с кафедры Войно-Ясенецкого. Митрополит Сергий хотел перевести епископа Луку в Рыльск, затем в Ижевск. Одно время, с 5 октября по 11 ноября 1927 года, Войно-Ясенецкий значился по бумагам епископом Елецким, викарием Орловской епархии. Живший в Ташкенте на положении ссыльного митрополит Арсений (Стадницкий) посоветовал ему никуда не ехать, а подать прошение об увольнении на покой. В конце 1927 года оно было удовлетворено.

Войно-Ясенецкий занялся частной практикой. Принимает на дому пациентов, число которых достигает четырехсот в месяц. Принимает бесплатно, хотя благодарные посетители и стараются отблагодарить врача: тайком от него оставляют на кухне продукты и деньги. Вокруг епископа-хирурга собираются молодые люди, которые помогают ему в работе и набираются опыта. В целом профессор ведет достаточно замкнутый образ жизни. Лишь изредка выбирается на заседания хирургического общества, где принимает участие в прениях по докладам. Однажды он продемонстрировал коллегам операцию непосредственного переливания крови от донора к реципиенту из сосуда в сосуд. Переливание как раз только входило в моду. Продолжает хирург и работу над монографией. В немецких медицинских журналах выходят в свет несколько его статей, связанных с новой книгой.

По воскресеньям и праздникам епископ Лука служит в храме. Обычно молится вместе с митрополитом Арсением в алтаре Сергиевской церкви. У церковного народа он пользуется большим уважением. К нему обращаются не только за благословением, но и за разрешением семейных и бытовых конфликтов.

Между тем обстановка в стране кардинально изменилась. Наступили годы коллективизации, неотделимые от антирелигиозной истерии. В этой ситуации продолжение обыденной религиозной жизни становилось подвигом. Городские власти косо смотрели на популярного епископа-врача. С 1929 года они стали искать случай, чтобы упрятать Войно-Ясенецкого за решетку. Весной 1930 года стало известно, что Сергиевская церковь тоже будет разрушена. Отслужив в ней литургию 6 мая 1930 года, владыка почувствовал, что в этот день его арестуют. И вечером его действительно арестовали. Формальным поводом для обвинения епископа послужила записка, данная им жене профессора Михайловского, в которой Лука писал, что «профессор Михайловский покончил жизнь самоубийством в состоянии несомненной душевной болезни, которой он страдал более двух лет». Записка эта была дана для того, чтобы можно было отпеть покойного. Однако следователь попытался придать делу политический окрас. По его мнению, церковники убили ученого, который делал потрясающие опыты по переливанию крови, в результате которых человек может обрести бессмертие. Это подрывало основы веры. Поэтому-то и было совершено преступление. Полный абсурд, доказать который просто невозможно. Но кто тогда нуждался в доказательствах?

Советская пресса подхватила байку следователя. И вот появляются статьи, фельетоны и даже пьеса Константина Тренева «Опыт», посвященные как раз делу Михайловского. В центре внимания известного драматурга – героический образ крупного советского ученого, смелого инициатора, труженика науки Соболева, которому мракобесы вставляют палки в колеса. Так епископ Лука в глазах советской общественности становится врагом науки (9).

После первой ссылки здоровье у Войно-Ясенецкого было сильно подорвано. В переполненной камере, после первого допроса, он теряет сознание, нарастает сердечная недостаточность. Год провел Войно-Ясенецкий в тюремных камерах, лишенный книг, передач с воли, свиданий с близкими.

На допросах епископ убедился, что от него хотят добиться отречения от сана. Власти готовы были дать ему зеленый свет как профессору медицины, но в обмен на это требовали душу. В антирелигиозной кампании 1930-х годов большевики нередко принуждали священнослужителей к публичным заявлениям о снятии сана. При этом они обещали, что восстановят их гражданские права и предоставят работу.

Нам неизвестно, сколько именно лиц духовного звания сняли с себя сан. Но известно, что бывшие священники продолжали подвергаться дискриминации. Этот вопрос даже рассматривался в комиссии ВЦИК по делам культов. Те же, кто не поддался на уговоры, автоматически становились врагами родины. Не случайно расстрелянному на Соловках о. Павлу Флоренскому инкриминировали наличие сана, хотя возможность «покаяться» у него была.

Епископ Лука не дрогнул перед адской машиной, безжалостно перемалывающей человеческие судьбы. Он объявляет голодовку протеста. Вскоре последовала еще одна голодовка.

15 мая 1931 года следует протокол Особого совещания при коллегии ОГПУ: «Постановили: Войно-Ясенецкого Валентина Феликсовича выслать через ПП ОГПУ в Северный край, сроком на три года, считая срок с 06.05.1930. Направить этапом». Очередная внесудебная расправа… Любопытно, что другие фигуранты дела, включая жену Михайловского, которую обвиняли в убийстве, были освобождены (10).

Епископа-хирурга сослали в Архангельск. Ему разрешили заниматься медицинской деятельностью, консультировать врачей. Поселился он в деревенском домике у пожилой женщины Веры Михайловны Вальневой. Жил в маленькой комнатке: стул, стол, железная кровать, в углу икона. Молился епископ по большей части келейно, ведь в Архангельске к этому времени действующих храмов не осталось, а до пригородной Сретенской церкви в Заостровье добираться было непросто. Иногда он бывал в кладбищенской церкви, тоже находившейся на приличном расстоянии от дома. Писатель Олег Волков в книге «Погружение во тьму» вспоминает: «Служить ему было запрещено, и на службах он присутствовал наравне с прочими мирянами. Даже никогда не заходил в алтарь, а стоял в глубине церкви, налево от входа с паперти… Молящиеся – в большинстве те же измученные, придавленные безысходностью, разоренные крестьяне, что и на городских улицах. Самые отчаявшиеся лепятся к паперти, хотя на кого было рассчитывать? Попросту паперть храма остается по традиции местом, где подается помощь. Вот и простаивают тут, даже не взглядывая на проходящих. Но у владыки всегда припасен кулек с едой. Раздать ее он поручает монашке, прислуживающей в храме» (11).

Через полгода Войно-Ясенецкий узнал, что его хозяйка лечит гнойные раны специальными мазями, называемыми ею катаплазмами, в которые входят земля, сметана, мед и кое-какие травы. Вначале он возмутился – подумать только, жить под одной крышей со знахаркой. Но потом научный интерес взял вверх. Первая больная, которую ему показала хозяйка, пришла с обширной флегмоной голени. Снимая валенок, женщина стонала. Через полчаса после наложения мази нога не болит, женщина без труда надевает валенок. Через несколько дней больная чувствует себя лучше. Воспаление ослабло, флюктуации в глубине ткани нет: гной исчез. Еще две-три перевязки – пациентка здорова. Удивление хирурга растет, он начинает серьезно задумываться. Катаплазмы несомненно действенны. Но как они работают? Ну, хорошо, мед – это еще можно понять. В мировой литературе есть сведения, что инфицированные раны хорошо заживают под повязкой, содержащей мед и рыбий жир. Травы? Рябинка и чернобыльник давно известны как растения, богатые эфирными маслами. О благотворном воздействии эфирных масел тоже можно прочитать у русских и иностранных авторов. Но земля… Как и почему лечит земля? Войно-Ясенецкий читает специальную литературу и вдруг обнаруживает, что в почве есть вещества, действующие аналогично половым гормонам. Уж не они ли помогают организму справиться с нагноением?

Пронаблюдав не один десяток случаев действия мази, доктор стал горячим сторонником этого метода. Он добивается разрешения Вере Михайловне работать в поликлинике. Отбирает для нее наиболее трудных, запущенных больных, следит за действием повязок, фиксирует результаты.

Правда, завистники из коллег, возмущенные, что Войно-Ясенецкий привел в советское учреждение знахарку, добились запрета работы с мазями. Но врач и в дальнейшем нашел возможность продолжить опыты с катаплазмами (12).

Время показало, что Лука упорствовал не напрасно. Сегодня в медицине широко применяются мази на водорастворимой основе. Например, левомеколь.

В конце ноября 1933 года, после окончания ссылки, профессор приехал в Москву. Он посетил канцелярию митрополита Сергия, но от предложения занять какую-либо из вдовствующих кафедр отказался. Ему хочется заниматься медициной. И он идет в Наркомат здравоохранения, хлопочет об институте гнойной хирургии, но ему отказывают. Несколько месяцев проходят в бесплодных поисках. Войно-Ясенецкий сначала едет в Крым, в Феодосию. Потом возвращается в Архангельск, где два месяца принимает больных в амбулатории. Весной 1934 года решает повидать детей, направляется в Ташкент. Но долго оставаться здесь ему неудобно, поскольку присутствие бывшего правящего архиерея смущает митрополита Арсения (Стадницкого), занявшего кафедру. С большим трудом удается получить должность консультанта в небольшой больнице в Андижане. В это время профессор заболел редкой болезнью, сопровождавшейся отслойкой сетчатки глаза. Ему дважды оперировали больной глаз, но так его и не спасли.

Осенью 1934 года в урезанном виде вышли в свет «Очерки гнойной хирургии», книга, которую автор ждал более 10 лет. «Чрезвычайно тяжелый путь сельского хирурга-самоучки, который мне пришлось пройти, научил меня весьма многому, чем хотелось бы теперь, на склоне моей хирургической деятельности, поделиться с молодыми товарищами, чтобы облегчить их трудные задачи», – писал В.Ф. Войно-Ясенецкий в предисловии к первому изданию своей уникальной книги.

Она написана хорошим литературным языком. Помимо медицины в ней даны любопытные больничные истории, портреты пациентов. Вот, скажем, шестидесятилетняя старуха Фекла. Она пришла пешком из деревни в земскую больницу. У нее температура 39 градусов, болит шея и «вся нездоровая». Натруженными руками Фекла снимает платок, и мы видим на слипшихся от гноя волосах лист подорожника, под которым огромный карбункул (13).

«Оперируя больного, – пишет автор, – никогда не забывайте, что перед вами страдающий человек, имеющий любящую семью, которая может остаться осиротевшей, если допустить ошибку при операции. Помните, что он вручает вам самою жизнь свою, и никогда не называйте его «случаем» интересным или неинтересным, как это часто делают лишенные совести и любви врачи».

Такой личностный подход неотделим от соборности. Не коллектив, сложенный из органических кубиков, не индивиды, воюющие друг с другом за место под солнцем, а личности, идущие с автором одной дорогой жизни, – вот кого видит он в своих пациентах.

Монография стала настольной книгой для многих поколений хирургов и сегодня, как утверждает академик РАМН, свящ. Георгий Шевченко, претендует на роль учебника для начинающих врачей, справочного пособия для профессионалов, источника идей и материала для дискуссий среди специалистов самого высокого класса. К монографии могут обращаться нейрохирурги, офтальмологи, стоматологи, урологи и представители других специальностей как к энциклопедии хирургического лечения гнойных заболеваний.

Этим трудом Войно-Ясенецкий вновь заявил о себе как о крупном ученом. Это прекрасно понимали его коллеги. Однако в прессе монографию не заметили: писать об авторе – опальном епископе – было опасно.

Время выхода епископа Луки из архангельской ссылки на свободу оказалось тяжелым для Русской православной церкви. С осени 1934 года отношение к РПЦ со стороны государства стало быстро ухудшаться. После провала первой попытки сплошной коллективизации власти временно отступили. В статье «Головокружение от успехов» И.В. Сталин среди прочих «перегибов» осудил и поспешное закрытие сельских церквей. Вначале следовало вовлечь крестьян в колхозы, а уж потом приступать к ликвидации церквей. К осени 1934 года колхозная система окрепла. Начинается кампания повсеместного закрытия храмов – и в городах, и в деревне.

В 1936 году умирает митрополит Арсений (Стадницкий), ташкентскую кафедру занимает архиепископ Борис (Шипулин). Епископ Лука продолжает жить на покое, тихо, мирно, никуда особенно не высовываясь. Он обосновался в Ташкенте, где получил в распоряжение главную операционную в Институте неотложной помощи, руководил третьим, самым большим корпусом этого института. Но совсем от церковной жизни он, конечно, не отказался. У него окормлялись монахини Лукия (Верхотурова) и Валентина (Черкашина), которые приехали за ним из енисейской ссылки, монах Мелетий (Рыкосуев), работавший дворником, и многие миряне.

Между тем страна стояла на пороге новых жестоких испытаний. Желая придать режиму более цивилизованные формы, Сталин начал очередную политическую кампанию по принятию новой Конституции СССР, согласно которой предполагалось, в частности, введение всеобщего избирательного права и создание всенародно избираемого парламента – Верховного Совета СССР. В преддверии столь важных мероприятий вождь решил провести еще одну массовую чистку, в ходе которой на верующих должны были обрушиться новые гонения. На повестку дня встает вопрос о полном уничтожении Русской православной церкви как организации, имеющей свою структуру и кадры. В этом контексте епископ Лука как часть церковного организма, конечно, подлежал ликвидации.

Обсуждение проекта новой Конституции, который был опубликован в июне 1938 года, осуществлялось в зловещей обстановке. В августе проходил открытый судебный процесс над Г.Е. Зиновьевым и Л.Б. Каменевым, и трудящиеся требовали расстрелять подсудимых «как бешеных собак». В конце сентября наркомом внутренних дел стал Н.И. Ежов, и в аппарате НКВД начались чистки.

События развивались по нарастающей. На февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП (б) в Москве Сталин теоретически обосновал готовившийся им массовый террор. Верующие снова попадали в его жернова, поскольку «церковники», по мнению советских идеологов, являлись живыми осколками уничтоженного капитализма. Они опасны, поскольку попытаются провести своих ставленников в Верховный Совет. И с ними нужно разделаться как можно быстрее.

Первыми подверглись разгрому епархии в центральных областях России. В обстановке беспрецедентной пропагандистской кампании в течение 1937 года были арестованы десятки тысяч священнослужителей. Обычно после непродолжительного следствия их обвиняли в создании церковно-кулацких террористических групп и приговаривали к расстрелу. Вскоре волны Большого террора докатились и до периферии. Начались массовые аресты священников, членов церковных причтов и приходских советов в Средней Азии.

Епископ Лука был арестован 24 июля 1937 года и заключен в ташкентскую тюрьму. Тогда же были арестованы правящий архиепископ Борис (Шипулин), протоиерей Михаил Андреев, протодиакон Иван Середа и священники кладбищенской церкви. Все они обвинялись в участии в контрреволюционной церковно-монархической организации и шпионской деятельности. По делу, по которому был привлечен Войно-Ясенецкий, проходило еще три человека во главе с архиепископом Борисом (Шипулиным), всех их подводили под расстрельную статью.

Не выдержав давления следствия и тюремных пыток, арестованные стали оговаривать друг друга. И только Лука держался.

От него требовали не только признания в шпионаже в пользу иностранной разведки, но и в убийстве больных на операционном столе. Во время допросов он претерпел побои и издевательства. Но когда чекисты поняли, что не могут выбить нужные показания, они применили к святителю пытку «конвейером». Это страшная пытка бессонницей, которая могла продолжаться до тринадцати дней. Ее выдержали не многие. Идет непрерывный допрос, следователи сменяют друг друга, подследственного доводят до невменяемости, до умопомрачения. И в этом состоянии заставляют подписывать необходимый следствию документ.

Епископ Лука вспоминает: «Допрашивавшие чекисты сменяли друг друга, а допрашиваемому не давали спать ни днем ни ночью. Я опять начал голодовку протеста и голодал много дней. Несмотря на это, меня заставляли стоять в углу, но я скоро падал на пол от истощения. У меня начались ярко выраженные зрительные и тактильные галлюцинации, сменявшие одна другую. То мне казалось, что по комнате бегают желтые цыплята, и я ловил их. То я видел себя стоящим на краю огромной впадины, в которой расположен целый город, ярко освещенный электрическими фонарями. Я ясно чувствовал, что под рубахой на моей спине извиваются змеи.

От меня неуклонно требовали признания в шпионаже, но в ответ я только просил указать, в пользу какого государства я шпионил. На это ответить, конечно, не могли. Допрос конвейером продолжался тринадцать суток, и не раз меня водили под водопроводный кран, из которого обливали мою голову холодной водой. Не видя конца этому допросу, я надумал напугать чекистов. Потребовал вызвать начальника Секретного отдела и, когда он пришел, сказал, что подпишу все, что они хотят, кроме разве покушения на убийство Сталина. Заявил о прекращении голодовки и просил прислать мне обед. Я предполагал перерезать себе височную артерию, приставив к виску нож и крепко ударив по спинке его. Для остановки кровотечения нужно было бы перевязать височную артерию, что невыполнимо в условиях ГПУ, и меня пришлось бы отвезти в больницу или хирургическую клинику. Это вызвало бы большой скандал в Ташкенте.

Очередной чекист сидел на другом конце стола. Когда принесли обед, я незаметно ощупал тупое лезвие столового ножа и убедился, что височной артерии перерезать им не удастся. Тогда я вскочил и, быстро отбежав на середину комнаты, начал пилить себе горло ножом. Но и кожу разрезать не смог.

Чекист, как кошка, бросился на меня, вырвал нож и ударил кулаком в грудь. Меня отвели в другую комнату и предложили поспать на голом столе с пачкой газет под головой вместо подушки. Несмотря на пережитое тяжкое потрясение, я все-таки заснул и не помню, долго ли спал» (14).

И все-таки в ходе следствия был момент, когда, казалось, что Войно-Ясенецкий сломан. После конвейера, продолжавшегося с 23 ноября по 5 декабря 1937 года, его заставили подписать протокол допроса. Подпись поставлена дрожащей рукой измученного человека, обессилевшего от побоев и издевательств. Даже такого сильного человека, как епископ Лука, чекистам удалось довести до невменяемости. Это обстоятельство лишний раз свидетельствует о том, что протоколы допросов не могут быть признаны Церковью как достоверный документ. В них мы можем встретить отречения от Бога и от сана, клевету на единоверцев и другие угодные следователям «признания», которых на самом деле не было. Измученный человек ставил подпись, не читая материала. И следователи дополняли его «признания» по своему усмотрению. В постсоветское время стало известно, что для ведения уголовно-следственных дел существовали две группы следователей, которые на жаргоне сотрудников НКВД назывались «литераторами» и «забойщиками». «Забойщики» выбивали подписи под протоколами, а «литераторы» составляли тексты протокола. Иногда «забойщики» выбивали из человека подпись на белом листе, куда потом вписывался нужный следователю текст, а иногда подписи под протоколами просто подделывались. А некоторые дела и вовсе составлялись уже после того, как человек был расстрелян. Поэтому на основании следственных дел нельзя, как это порой делается, однозначно решать вопрос о достоинстве страдальца быть причисленным к лику новомучеников.

И, конечно, нельзя согласиться с высказыванием бывшего секретаря комиссии по канонизации игумена Дамаскина (Орловского) о причине падения человека под пытками: «Почему тот или иной человек устоял, а другой пал – мы доподлинно не знаем, это тайна Божия. Но, как правило, нравственное падение человека во время допросов было связано с его собственным страхом, с давлением на человека его собственных помыслов. На основании изученных дел я убедился в том, что в большинстве случаев, если человек падает, то это значит, что у него проблемы с собственными страстями, а вовсе не с сотрудниками НКВД. Страшны на самом деле не страдания, а помыслы. Страшно, когда человек имеет в сердце своем какой-то другой идеал кроме Христа. Тогда, оказавшись в заключении, он всеми силами будет стараться из него выйти. А выход в таких обстоятельствах, как правило, возможен только через нравственное падение».

Практика показала, что сломать можно любого.

Ставя подпись, Лука предупредил чекистов, что никаких дальнейших показаний о деятельности контрреволюционной организации он дать не может. Тем не менее на следующее утро следователи потребовали этих показаний и после отказа их дать составили соответствующий акт. Святитель начал новую голодовку, требуя письменной возможности сообщить наркому о происшедшем (15).

Многие из тех, кто слыли друзьями семьи Войно-Ясенецких, его знакомые по профессиональной деятельности, дали показания следствию. Вот, например, что сказал следователю лечивший еще жену Валентина Феликсовича профессор М.И. Слоним:

«Протокол допроса подследственного

Слоним Михаила Ильича от 2/VI – 38 г.

ВОПРОС: Вы знали гр. Войно-Ясенецкого Валентина Феликсовича, с какого времени и при каких обстоятельствах с ним познакомились?

ОТВЕТ: Войно-Ясенецкого Валентина Феликсовича я знаю с 1918 года, познакомился с ним в частной больнице, принадлежавшей моим братьям Слоним Соломону Ильичу и Слоним Моисею Ильичу, где Войно-Ясенецкий работал в качестве врача-хирурга, а я в этой больнице как студент медицинского факультета Юрьевского университета работал практикантом под руководством Войно-Ясенецкого.

ВОПРОС: Что вам известно о социально-политическом прошлом Войно-Ясенецкого?

ОТВЕТ: Мне известно, что Войно-Ясенецкий из семьи потомственного дворянина, в прошлом земской врач, в Японско-русскую войну военный врач. Примыкал ли он к какой-либо политической партии мне не известно.

ВОПРОС: Что вам известно о контрреволюционной деятельности Войно-Ясенецкого?

ОТВЕТ: О контрреволюционной деятельности Войно-Ясенецкого я только могу сказать следующее, что Войно-Ясенецкий, являясь идейным и непримиримым врагом советской власти, в 1921 году принял сан священника и позже принял сан епископа, стал на путь активной борьбы с советской властью, за укрепление церкви, разрушаемой советской властью и большевиками, используя для этого свой большой авторитет профессора-хирурга среди верующих.

Будучи епископом, Войно-Ясенецкий проводил контрреволюционную деятельность, направленную против советской власти. Группировал вокруг себя весь контрреволюционный элемент для активной борьбы с советской властью. За эту контрреволюционную деятельность Войно-Ясенецкий был в 1923–1924 году осужден особым совещанием при бывшей Коллегии ОГПУ и выслан в Туруханский край, на какой срок не знаю.

Протокол с моих слов, записано верно, мне прочитан, в чем расписуюсь Михаил Слоним. Подпись М. Слоним.

Допросил пом. отдел упол. 4 отдела УГБ НКВД Уз сержант госбезопасности Боргин» (16).

На первый взгляд, Слоним не сказал следствию ничего того, что ему и так не было бы известно. Но из таких вот песчинок складывается гора обвинения. Не будем забывать, однако, что Слоним сам мог легко превратиться из подследственного в обвиняемого: ситуация страшного давления на него чувствуется в каждой фразе протокола. Другие коллеги по врачебной деятельности Луки не обошлись общими словами о контрреволюции. Так, помогавшая Войно-Ясенецкому в хирургическом гнойном отделении Рахиль Федермессер на допросе заявила: «В момент подготовки к выборам в Верховный Совет СССР, примерно в мае месяце 1937 года, Войно-Ясенецкий выразил недовольство по отношению выборов. В частной беседе с Войно-Ясенецким о том, что скоро будут происходить перевыборы в Верховный Совет СССР, он на это ответил, что «я человек гонимый политической партией и существующим строем за мои религиозные убеждения, поэтому участвовать в выборах не буду». Этот разговор Войно-Ясенецкого является антисоветским, т. к. он выразил недовольство существующему строю».

Ладно бы свидетель ограничился пересказом частных разговоров. Нет, Федермессер называет конкретные имена и тем самым открывает заплечных дел мастерам новое поле для деятельности: «Как мне известно, по совместной работе в институте Войно-Ясенецкий был в близких отношениях с профессором Стекольниковым, с доктором Левитанус, Ротенберг, доктором клиники Ташми Вениаминович Анной Ильиничной и доктором Кирилловой Евгенией Михайловной» (17).

Святитель мужественно претерпевал то, что было отпущено ему судьбой, всходил на свою Голгофу. В то же время его страдания были радостотворны, неотделимы от радости Воскресения, Пасхи. Бог укреплял его. И это чувствовали сокамерники. Некоторые из них, прежде чем идти на допрос, подходили к епископу за благословением. Сам святой дважды в день вставал на колени и молился, не замечая вокруг себя никого. В это время в камере неожиданно становилось тихо, раздиравшие людей ссоры затухали (18).

В Москве руководство НКВД осталось недовольно результатом ташкентского расследования, началось новое следствие, и к Войно-Ясенецкому снова применили пыточный конвейер. Однажды проводивший его чекист заснул. Его разбудил вошедший начальник Секретного отдела. «Попавший в беду чекист, прежде всегда очень вежливый со мной, стал бить меня по ногам своей ногой, обутой в кожаный сапог, – вспоминает епископ Лука. – Вскоре после этого, когда я уже был измучен конвейерным допросом и сидел низко опустив голову, я увидел, что против меня стояли три главных чекиста и наблюдали за мной. По их приказу меня отвели в подвал ГПУ и посадили в очень тесный карцер. Конвойные солдаты, переодевая меня, увидели очень большие кровоподтеки на моих ногах и спросили, откуда они взялись. Я ответил, что меня бил ногами такой-то чекист. В подвале, в карцере меня мучили несколько дней в очень тяжелых условиях» (19). В знак протеста владыка с 18 ноября 1938 года объявил очередную голодовку.

В ходе следствия выяснилось, что епископ помогал многим людям. Живя сам на грани нищеты, он слал денежные переводы высланным архиереям, священникам, простым верующим. Власти рассматривали это как помощь контрреволюционерам. Такая материальная поддержка усугубляла вину подсудимого. Войно-Ясенецкий отправлял по 50 рублей в месяц епископу Иосафу (Жевахову), с которым встречался в ссылке в Архангельске. Епископу Евгению (Кобранову), известному ему по Ташкенту. Знакомому по архангельской ссылке протоиерею Боголюбову посылал ежемесячно 30 рублей и т. д. (20).

Находясь в ташкентской тюрьме, Войно-Ясенецкий направил письмо маршалу Клименту Ворошилову с просьбой дать ему возможность закончить свою медицинскую работу, важную для военно-полевой хирургии. Прямого ответа не последовало, но, видимо, это письмо повлияло на относительно мягкий приговор святителю.

20 февраля 1939 года следственный отдел НКВД в пятый раз выписал постановление о продлении срока ведения следствия. 15 мая 1939 года было вынесено постановление по делу епископа. В нем, в частности, говорилось: «Вследствие того, что основные свидетели по данному делу… в 1937–1938 годах осуждены к высшей мере наказания, настоящее дело для слушания в Военный трибунал направлено быть не может… следственное дело… направить для разбора на Особое Совещание при НКВД СССР».

Особое Совещание приговорило епископа Луку к ссылке, и 29 февраля 1940 года он вновь был отправлен в Красноярский край. На этот раз в райцентр Большая Мурта на Енисейском тракте, где проживало три с половиной тысячи жителей.

Войно-Ясенецкому дали возможность работать в муртинской больнице. Специальных инструментов под рукой не было, и однажды Луке пришлось совершать операцию кухонным ножом. В свободное время он помогал людям. Говорят, что он сидел с детьми одной медицинской сестры, гулял с ними, рассказывал жития святых. Лука также занялся подготовкой второго издания «Очерков гнойной хирургии». К этому времени первое издание стало библиографической редкостью. После ареста святителя его книга была изъята из библиотек, его имя было вычеркнуто из официальной медицины. Хирургу прислали немало историй болезней из ташкентской больницы, и он сумел написать несколько глав. Неожиданно для работы над книгой ему разрешили на несколько месяцев поехать в Томск. Это разрешение профессор связывал с письмом Ворошилову.

В Томске ему удалось прочитать всю новейшую литературу по гнойной хирургии на немецком, французском и английском языках и сделать большие выписки. По возвращении в Большую Мурту он в основном дописал «Очерки…». Но увидели они свет только через три года, в самый разгар Великой Отечественной войны. К этому времени Войно-Ясенецкий был возвращен из ссылки, назначен консультантом всех госпиталей Красноярского края и главным хирургом эвакогоспиталя № 15–15. В середине 1942 года закончился формальный срок ссылки, вскоре Лука был возведен митрополитом Сергием в сан архиепископа и получил назначение на Красноярскую кафедру.

V. Во глубине сибирских руд

Красноярским архиереем Лука стал 27 декабря 1943 года. До этого времени он уже несколько лет трудился в качестве хирурга. Великая Отечественная война вынудила власти стать на путь консолидации общества, и лозунги воинствующих безбожников на время были убраны в архив. Даже в выступлениях И.В. Сталина зазвучали, казалось бы, навсегда канувшие в лету слова «братья и сестры», известные вождю разве что из своего семинарского прошлого, коммунистический словарь его военных речей свелся к минимуму. Подлинный патриотизм, не завязанный на идеологию классовой борьбы, напомнил о себе обществу со всей силой. В это время Войно-Ясенецкий предложил властям свою помощь. Он посылает телеграмму Председателю Президиума Верховного Совета М.И. Калинину: «Я, епископ Лука, профессор Войно-Ясенецкий, отбываю ссылку в поселке Большая Мурта Красноярского края. Являясь специалистом по гнойной хирургии, могу оказать помощь воинам в условиях фронта или тыла, там, где будет мне доверено. Прошу ссылку мою прервать и направить в госпиталь. По окончании войны готов вернуться в ссылку. Епископ Лука».

Телеграммы такого рода сотрудниками телеграфа, конечно, Калинину сразу не посылались, а отправлялись «куда следует». Но все-таки, после волокиты, она дошла до адресата. Ответ из Москвы, согласно легенде, пришел быстро: Войно-Ясенецкого приказано было перевести в Красноярск.

В Красноярске были устроены десятки госпиталей, рассчитанные на десять тысяч коек. Все они входили в огромное учреждение – местный эвакопункт, МЭП. Главный хирург МЭПа прилетел в Большую Мурту и забрал профессора. На следующий день только что назначенный главный хирург эвакогоспиталя № 15–15 профессор Войно-Ясенецкий уже оперировал больных.

Вот какой словесный портрет епископа-профессора оставила врач Надежда Алексеевна Бранчевская, познакомившаяся с ним в это время: «Навстречу мне встал чуть выше среднего роста солидный человек с бородой. Голова крупная, седая. В плечах широкий. Больше всего меня поразили его глаза и взгляд. Это был взгляд суровый, умный, строгий, вдумчивый, в то же время спокойный. Но где-то в глубине чувствовалась грусть или тоска, или что-то подобное, которое трудно определить. Его взгляд приближается к вам медленно, спокойно, сосредоточенно. От него исходили умиротворенность, благожелательность. Во всяком случае, первое, что вызывал к себе этот человек, это было почтение, другого слова не могу подобрать. А может быть, даже уважение и сознание того, что человек этот непростой и существенно отличается от остальных. Он был красив внутренне. Говорил тихо, коротко, ясно излагал то, что было ему необходимо сказать. Был всегда немногословен. Никогда пустых слов не произносил. Всегда говорил без обиняков, прямо и по существу дела. Говорить с ним можно было только о деле и о том, что требовалось для лечения воинов. Других тем для разговоров у него вовсе не существовало, как и о быте и окружающих событиях. Поболтать, поговорить с ним было нельзя. Больше приходилось его слушать, чем говорить. Подходили медицинские сестры с вопросами – никогда с ответом не торопился. Всегда отвечал ровным спокойным тоном, размеренно. Ответ его на любой поставленный вопрос был лаконичный, ясный» (1).

Два года хирург эвакогоспиталя № 15–15 с полной отдачей лечил военных. «Раненые офицеры и солдаты очень любили меня. Когда я обходил палатки по утрам, меня радостно приветствовали раненые. Некоторые из них, безуспешно оперированные в других госпиталях по поводу ранения в больших суставах, излеченные мною, неизменно салютовали мне высоко поднятыми прямыми ногами», – вспоминает святитель (2).

Профессор, по свидетельству хирурга Валентины Николаевны Зиновьевой, знал каждого своего больного в лицо, знал его имя, фамилию, держал в памяти все подробности операции и послеоперационного периода (3).

Работал профессор в сане много, проводил в операционной по девять-десять часов, совершая до пяти операций. Особенно тяжело было, когда приходил очередной эшелон с ранеными. За одну операцию с Войно-Ясенецкого снимали по две мокрые рубашки. Делались они в любое время суток, в зависимости от ситуации. Едва заканчивался операционный день, начинался день консультаций по госпиталям. Часто осмотр завершался пометкой: «Раненого перевести в школу № 10», то есть в госпиталь, где он оперировал сам.

Всего в Красноярске Лука сделал около 6 тыс. операций и около 30 тыс. операций консультировал и наблюдал.

При этом не надо думать, что опытный врач был застрахован от неудач. И Войно-Ясенецкий испытывал на себе тяжесть сильного удара после трагедии в операционной. «Тяжело переживаю смерть больных после операции, – писал Валентин Феликсович сыну из Красноярска. – Были три смерти в операционной, и они меня положительно подкосили… Молился об умерших дома, храма в Красноярске нет» (4).

Врачебные ошибки сегодня являются проблемой. В США от них умирают ежегодно около 100 тыс. человек. Их совершают даже известные врачи. Неточный диагноз, сопутствующие болезни, побочные явления – и человек уходит. А хирургу надо как-то жить дальше. И Лука показал как – с помощью молитвы и покаяния.

Помимо хирургии не забывал Войно-Ясенецкий и о преподавательской деятельности. Перед медицинским начальством он поставил вопрос о необходимости организовать курсы повышения квалификации врачей: «Идет война, и будет много раненых с тяжелыми ранениями в крупные суставы. А наши хирурги подготовлены только по общей хирургии. То есть нет врачей, обученных по лечению боевых травм костей и суставов. Значит, нужно учить, и учить быстро: лечить ранения крупных суставов и гнойной хирургии» (5). Такие курсы были созданы, и «хирург-консультант красноярских госпиталей» (как писал о себе в анкете Войно-Ясенецкий) два раза в неделю читал лекции. Кроме того, брал обучающихся на свои операции – ассистентами.

Деятельность профессора осложнялась тем, что в наскоро собранном штате госпиталя было немало грубых и непрофессиональных сотрудников. Хирург нервничал, случалось, даже выгонял ленивых помощников из операционной. Те жаловались, возникали разбирательства. Все это, конечно, отражалось на здоровье шестидесятипятилетнего врача. Все чаще давали о себе знать сердечная слабость и хроническое заболевание легких. К тому же в первое время он жил в весьма стесненных условиях. Как ссыльный, два раза в неделю был вынужден отмечаться в милиции. Ночевал в сырой десятиметровой комнатке, находившейся в крыле здания школы. Вход в нее был со двора. Обстановка самая скромная: железная кровать, письменный стол, кресло, два стула и несколько икон. На столе всегда лежали книги. Еда – урывками: трудно было находить эту самую еду, в больнице же врач не имел права питаться. Но Войно-Ясенецкий не унывал и в одном из писем той поры даже писал, что «полюбил страдание, так удивительно очищающее душу» (6).

Все изменилось к лету 1942 года, и это изменение было связано не только с завершением срока ссылки Войно-Ясенецкого. Начальство вдруг проявляет трогательную заботу об улучшении условий его работы, приказывает выдавать хирургу-консультанту завтрак, обед и ужин с общей больничной кухни. 1 июля 1942 года он поселяется в новой квартире. В конце августа выступает на межобластном совещании главных хирургов, где его встречают аплодисментами. Его начинают звать на статусные мероприятия. Так, на конференции хирургов военных госпиталей в Новосибирске восторженно принят его доклад о лечении огнестрельного остеомиелита.

Почему вдруг заинтересовались опальным хирургом? Только ли из-за его врачебной деятельности? Нет. Изменилась геометрия отношений советской власти и Церкви, и святитель, что называется, попал в струю. Московская патриархия с первых дней войны призывала к борьбе с оккупантами, выпускала патриотические воззвания. В то же время союзники по антигитлеровской коалиции не могли игнорировать требование общественности своих стран прекратить религиозные гонения в СССР, и большевикам приходилось считаться с этим. Архиепископ Лука, к слову, это прекрасно понимал: «Открытие церквей является вынужденным для советской власти мероприятием. Это сделано под влиянием и настойчивым требованием со стороны Америки, из политических соображений», – считал он (7).

На оккупированных территориях фашисты предоставили населению право открывать храмы и молитвенные дома. Это обстоятельство использовалось в пропагандистских целях. Советское руководство тоже хотело опереться на религию, прежде всего в деле повышения боевого духа солдат и укрепления патриотического сознания в тылу. Но у Сталина были и более масштабные планы: он намеревался использовать Русскую православную церковь во внешней политике. Она оказалась в поле его реставраторской деятельности, которой он начал заниматься с 1936 года, то есть с того момента, когда стал единоличным правителем при всей видимости коллегиальности. До церковной реставрации дело долго не доходило. И, может быть, так никогда бы и не дошло, если бы не война…

Историческая встреча в Кремле 4 сентября 1943 года И.В. Сталина с митрополитами Сергием (Страгородским), Алексием (Симанским) и Николаем (Ярушевичем) позволила значительно облегчить положение Церкви. Власти разрешили частично восстановить структуры Московского патриархата – открыть часть храмов, монастырей и даже семинарий, издавать официальный журнал Московской патриархии и наконец-то избрать патриарха. 8 сентября 1943 года состоялся Архиерейский собор, в подготовке которого архиепископ Лука принял непосредственное участие. Он не только составлял документы собора, но и активно переписывался с митрополитом Сергием. Он реально становится интеллектуальным ресурсом центрального церковного аппарата.

В качестве эксперта и действующего архиерея, определяющего с церковной стороны линию взаимодействия государства и Церкви, он появляется в Первопрестольной. Первый выезд в Москву архиепископ Красноярский Лука совершил в сентябре 1943 года. Здесь, в новом здании Московской патриархии в Чистом переулке, состоялся Архиерейский собор, на котором патриарший местоблюститель митрополит Сергий был избран патриархом. В списке прибывших на собор иерархов Лука значился четвертым. На этом же соборе он был избран постоянным членом Священного синода, куда входило шесть архиереев.

Заседания Синода проходили ежемесячно, тогда как переезд из Красноярска в Москву и обратно занимал около трех недель. И Лука вынужден был попросить патриарха перенести его участие в заседаниях Священного синода на более поздний срок, и Святейший временно освободил его от личного присутствия на заседаниях, принимая во внимание врачебную деятельность Войно-Ясенецкого.

Интенсивная работа в госпиталях давала, кроме всего прочего, замечательные научные результаты. В конце 1943 года вышло второе издание «Очерков гнойной хирургии». Оно, по сравнению с первым, было переработано и увеличено почти вдвое. Войно-Ясенецкий пишет книгу «Поздние резекции при инфицированных огнестрельных ранениях суставов». Значительная часть этого труда посвящена огнестрельным ранениям коленного сустава. Приведенные в монографии примеры свидетельствуют о том, что профессору удавалось сохранить ноги солдат в тех случаях, когда военно-полевые хирурги немедленно произвели бы ампутацию. Значительным событием 1943 года стала еще одна научная работа Валентина Феликсовича, «Разрез, без которого нельзя излечить гнойный коксит», отправленная им для публикации в журнал «Госпитальное дело». Она увидела свет в 1944 году. В статье автор говорит о гнойных затеках, случающихся при гнойном воспалении тазобедренных суставов при огнестрельном ранении. Святитель-хирург нашел новый способ спасения жизни пациентов и спешит рассказать об этом коллегам (8). Несмотря на крайнюю усталость и неврозы, он продолжает активно заниматься хирургией. А ведь нужно еще выкраивать время на исполнение своих архиерейских обязанностей!

Народ в Сибири после «зачистки» активных верующих в религиозном отношении оставался индифферентным. Среди переселенцев только украинцы проявляли какой-то интерес к возрождению духовной жизни.

Во всей епархии действовала одна-единственная кладбищенская церковь – в пригороде Красноярска. В воскресные и праздничные дни святитель ходил туда пешком.

«Ходить я должен был по такой грязи, что однажды на полдороге завяз и упал в грязь и должен был вернуться домой», – пишет он (9).

Храм был очень маленький, в нем могло поместиться 40–50 прихожан, тогда как на богослужение приходило 200–300. Служить архиерейским чином в нем оказалось невозможно. Поэтому архиепископ сосредоточился на проповеди слова Божия.

К нему стали поступать прошения от групп верующих об открытии храмов. Святитель советовал представителям общин обращаться в соответствующие органы, но те выжидали, ждали отмашки из Москвы. Москва не спешила дать зеленый свет возрождению церковной жизни, и действующий архиерей в докладе патриарху Сергию с горечью констатировал: «Если не будут открыты в близком будущем храмы в различных местах Красноярского края, то грозит религиозное одичание народа».

Между тем фронт постепенно стал отодвигаться на запад. В Красноярске стало меньше раненых, и Войно-Ясенецкий стал хлопотать о переводе его поближе к Первопрестольной, где как хирург он мог бы принести больше пользы и где научная и религиозная жизнь протекала более интенсивно. Он обращается в Народный комиссариат здравоохранения и в Московскую патриархию с просьбой о переводе.

VI. Тамбовский волк

Проблема перевода архиепископа Луки из Красноярска в одну из епархий центральной полосы России решалась несколько месяцев.

Шел непростой процесс согласования между Патриархией и Наркомздравом. Рассматривались разные варианты. Наконец обе стороны договорились: «Намерены перевести Вас в Тамбов, широкое поле деятельности в госпиталях и крупной больнице», – протелеграфировал народный комиссар здравоохранения РСФСР А.Ф. Третьяков.

15 декабря 1943 года на заседании Священного синода патриарх Сергий предложил перевести архиепископа Луку «с Красноярской кафедры на Тамбовскую, ввиду непосильных для старца внешних условий служения в Красноярске» (1).

Почти два с половиной года провел Лука на Тамбовской земле. Здесь он был награжден Сталинской премией за научные труды в области медицины. Здесь же им была начата работа над богословским сочинением «Дух, душа и тело».

Служение святителя в Тамбове началось 19 февраля 1944 года. Он поселился на частной квартире в маленьком одноэтажном деревянном доме, разделенном пополам, на две семьи, по адресу: ул. Комсомольская, 9. «Город недурной, почти полностью сохранивший вид старого губернского города. Встретили меня здесь хорошо», – сообщает он сыну Михаилу (2).

Лука полностью погружается в жизнь медика и архиерея. «В Тамбове я много оперирую, обучаю врачей трудным операциям, которых они и не видели, и выступаю с большими докладами-лекциями на окружной конференции Орловского военного округа и на больших конференциях; и в недалеком будущем надеюсь начать большой курс лекций по гнойной хирургии», – сообщает он председателю Совета по делам Русской православной церкви Георгию Карпову (3).

В начале 1944 года в Тамбове находилось более двух десятков госпиталей Наркомата здравоохранения. Архиепископ-хирург консультирует, оперирует, ведет научную и методическую работу в трех госпиталях. Работая в Тамбове в ранге профессора-консультанта, владыка участвует в конференциях врачей, где читает лекции по гнойной хирургии. Медицинские дела Луки идут замечательно, а вот церковные – совсем не просто.

26 февраля 1944 года архиерей, при вступлении на Тамбовскую кафедру, произнес проповедь в единственной действовавшей в городе Покровской церкви: «Мир вам, моя новая возлюбленная паства, мир вам, труждающиеся люди, мир вам, мои бедные люди, мир вам, голодные люди!

Пятнадцать лет были закрыты и связаны мои уста, но теперь они вновь раскрылись, чтобы благовествовать вам слова Божии. Открывайте свои сердца для восприятия моих слов.

О чем я буду вам говорить? Господь мне словами пророка Иеремии повелевает: «Пастыри, утешайте, утешайте мой народ!». Вот вы и примите мои утешения, мои бедные, голодные люди. Вы голодны отсутствием проповеди Слова Божия. Храмы наши разрушены – они в пепле, угле и развалинах. Вы счастливы, что имеете хоть небольшой, бедный, но все же храм. Он грязен, загажен, темен. Не сияет над нашими головами свет, который должен бы сиять, но зато в сердцах наших горит свет Христов. Взгляните вы, что делается в мире? Идет кровопролитная война. Враг разрушает города, селения, храмы, но его изгоняют наши войска из пределов нашей родины. В освобожденных местностях наш народ восстанавливает города, селения, строит заводы, – так и вы, подобно этим строителям, восстанавливайте разрушенные храмы, подымайте их из пепла и мусора. Свои храмы очищайте от грязи скорее. Несите сюда все, что у вас есть: несите полотна, шейте ризы священникам, – пусть они ходят не в золотых, как преподобный Сергий Радонежский. Давайте сюда живописцев, художников! Пусть они пишут иконы. Нам нужен ваш труд для восстановления уничтоженного, ибо храмы Божии должны вновь восстановиться и вера засиять новым пламенем».

Казалось бы, Лука говорит совершенно понятные, здравые вещи. Но в СССР многое было перевернуто с ног на голову, действовали двойные стандарты. Борьба с верующими трактовалась идеологическим аппаратом как борьба с контрреволюцией, а никакого преследования религии как таковой, по мнению чиновников, в СССР не было. Советские люди догадывались, конечно, что происходило в реальности, но не представляли масштаба сегрегации по религиозному признаку. Любое публичное напоминание о гонениях на веру воспринималось властями предержащими как клевета на советскую действительность. Когда, например, верующие Кировской области написали в ходатайстве об открытии храма неосторожные, хотя и справедливые слова: «после того, как горсовет разграбил церковь», уполномоченный Совета по делам Русской православной церкви передал заявление «соответствующим органам НКГБ для особой проверки» (4). Публично о насильственном закрытии храмов говорить было нельзя. И вот Лука расширяет зону правды: говорит о преследовании за веру и о поруганных святынях. И эта проповедь испугала прихожан. По воспоминаниям очевидцев, расходясь в тот зимний вечер из церкви, они не надеялись больше увидеть архиерея. Все обошлось, хотя уполномоченный Совета по делам Русской православной церкви (в дальнейшем – СДРПЦ) расценил слова Луки как «нездоровые высказывания» и отправил наверх соответствующее донесение (5).

В Тамбовской области ко времени приезда Луки было 44 района и 6 городов. По данным Тамбовского облисполкома, на 1 сентября 1942 года в области числилось сто сорок семь незакрытых церквей, однако они использовались как подсобные и складские помещения (6). Всего же закрыт был триста тридцать один храм (7). Действовали только храмы в Тамбове и Мичуринске.

Но религиозная жизнь не ограничивается двумя церквями. По данным уполномоченного, массовые богослужения в Кирсановском районе проводит бывший учитель о. Андрей Китов, а в селе Оржевке Уметского района, где церковь с 1939 года используется под ссыпной пункт, священник Василий Лазуткин. Недалеко от этого села в лесу рядом с бывшим мужским монастырем у родника собираются верующие и под руководством монахинь совершают богослужения.

Служат: в селе Текино (Сампурский район) – священник Смирнов, восьмидесятилетний о. Патрикий – в селе Бухаревка (Сампурский район). Его ровесник о. Ефим Акулин – в селе Вязовом (Туголуковский район), о. Павел Соловьев – в селе Кочетовка (Токаревский район). В самом Тамбове на Воздвиженском кладбище несколько незарегистрированных священников совершают требы (8).

Кто-то из незарегистрированных признает «патриаршую церковь», кто-то нет. И критикует «сергиан» за угодничество перед властями, называет их «обновленцами». Только в одном Кирсановском районе, как свидетельствуют документы, сложилась мощная церковная оппозиция. «В Иноковке монашки не признают попов, сами исполняют требы. В 1 и 2 Иноковке, Свищевке, Кавылки, Вячке, Калаисе и Осиновке – раскольнические районы» (9).

«Вообще же нелегальное богослужение носит массовый характер не только со стороны бывших священнослужителей, а даже и со стороны лиц, не имеющих на то прав; реальной борьбы же с ними никакой не ведется», – признается уполномоченный в одном из своих отчетов (10).

Историк Константин Обозный назвал избрание патриарха Сергия (Страгородского) «точкой бифуркации», то есть тем узловым моментом, который определил будущее Церкви на многие десятилетия. Не Декларация 1927 года митрополита Сергия, не его верноподданнические деяния по смещению неугодных властям священников и архиереев, а именно возведение его в патриархи. В этой точке существовали разные сценарии существования Церкви, все не было настолько детерминировано, как кажется на первый взгляд.

Может быть, правильнее считать такой растянувшейся во времени точкой бифуркации 1943–1948 годы, когда устанавливались новые правила игры. Религия, по мнению правительства, могла принести немалые дивиденды на международной арене, и отношение к ней менялось на глазах. И здесь многое зависело от активности духовенства и мирян, от их согласия или, наоборот, несогласия принимать предлагаемые советскими чиновниками правила игры, от их возможности продавливать нужные решения.

Крайней датой можно считать июль 1948 года, празднование 500-летия автокефалии Русской православной церкви. Руководство Московской патриархии планировало юбилейные торжества совместить с всеправославным совещанием, которое по своему составу и принятым решениям могло быть приравнено к Вселенскому собору. По замыслу окружения Сталина, на совещании должны были быть приняты решения, выгодные Советскому Союзу. Однако находящиеся в орбите Запада греческие церкви проигнорировали форум: они прислали своих представителей, которые непосредственно в совещании не участвовали и присутствовали только на юбилейных торжествах. Провал совещания можно считать отправной точкой охлаждения окружения Сталина к Церкви.

Архиепископ Лука, будучи абсолютно лояльным к советской власти, предлагал свой сценарий взаимоотношения Церкви и государства. Нельзя сказать, что это была некая идиллия. У владыки были свои сторонники во всех слоях церковного общества и при определенном политическом и социальном раскладе в стране, при большей поддержке его епископатом кривая могла повернуть и в его сторону. Луку поддерживали архиепископ Ставропольский Антоний (Романов), преосвященный Мануил (Лемешевский), живший тогда на покое в Тамбове, и другие. Но внешние условия не очень этому благоприятствовали, и введенная в советскую элиту церковная верхушка сделала выбор в сторону беспримесного «сергианства». Немного странно, конечно, читать о хлопотах в 1944 году калининского епископа Рафаила (Березина) о прикреплении его к спецраспределителю. На полях сражений льется кровь, народ пухнет от голода, работает по 12–14 часов, а тут такие шкурнические поползновения. Но прикрепление к магазину для «слуг народа» было реальной платой за сервилизм, и владыка, добиваясь своего, не без оснований ссылался на сложившуюся практику (11).

Сценарий Луки подразумевал бо́льшую свободу во взаимоотношениях Церкви и государства в рамках сталинской конституции. Чиновники СДРПЦ, по мысли святителя, следят за соблюдением законности, но не лезут во внутреннюю жизнь Церкви. Церковные же люди своим творчеством, своей работой укрепляют существующий строй и внутренне преображают его. Лука не устает подчеркивать, что без религии и религиозной морали общество быстро деградирует. В своей наивности он полагает, что власти рано или поздно поймут это и разрешат проповедь Евангелия, сами станут верующими. И симфония, союз власти светской и духовной, примет совсем иной характер, чем при патриархе Сергии.

Но пока государство не созрело, Церкви необходимо готовить почву. Для этого следует повсеместно открывать храмы, заниматься апологетикой и т. п.

Все эти мысли были изложены в письмах к патриарху Сергию (Страгородскому) и митрополиту Алексию (Симанскому). И то, что они внимательно изучались и церковным, и светским руководством, говорит о многом.

Мы видим, как Лука разворачивает программу церковного строительства в письме местоблюстителю патриаршего престола митрополиту Алексию (Симанскому) от 15 июля 1944 года.

«Народу надо помочь экстренными мерами в деле восстановления богослужения, ибо оно важнее всего… Медленно, нетерпимо медленно идет открытие церквей в селах, и надо ускорить его двумя мероприятиями:

1) Всемерно добиваться перед Правительством немедленного открытия тех многочисленных сельских церквей, которые сохранились неповрежденными, в которых есть и утварь церковная, и облачения, и книги; возле которых часто живут без дела священники, потому что заперты двери храма.

2) Строить новые, деревянные церкви – обыденки (а не молитвенные дома, о которых часто ходатайствуют). В каждом селе найдется несколько нежилых изб, которые можно разобрать и построить из них большую избу с небольшим алтарем, одной главой с крестом.

В Москве и во всех епархиях надо поскорее организовать мастерские по изготовлению церковной утвари и свечные заводы, иконописные мастерские и переписку необходимейших церковных книг, не ожидая, пока станет возможным печатание их».

Лука задается вопросом: где взять столько священников для вновь открытых храмов? «Найдем их там, где мы не ищем; не из окончивших семинарии и нередко недостойных священства, а в недрах народа Божия, среди простых и чистых сердцем овец Христова стада; и наша задача будет только в том, чтобы дать им минимум богослужебных, богословских и практических знаний, необходимых для священника… Мы теперь все же в гораздо лучшем положении, чем архиереи древней Руси, набиравшие священнослужителей из неграмотных мужиков. Даже в недавнее от нас время св. Иосафа Белгородского культурный и нравственный уровень священников был так низок, что святителю иногда приходилось пороть их розгами и плетьми».

Священники, по Луке, должны быть образованны, но для этого необязательно заканчивать семинарии: «Не дожидаясь открытия средних богословских школ, надо кликнуть клич в народе и находить достойных священства простецов, поручая образованным протоиереям и священникам вести индивидуальные занятия с ними по подготовке к священству. Ведь средние школы во всех епархиях откроются еще не скоро».

С вопросов внутрицерковных Лука переходит к миссионерским и апологетическим темам: «До крайности плачевно религиозное состояние советской молодежи. Она абсолютно невежественна в религиозном отношении, и ей надо было бы проповедовать Евангелие, как пермякам, мордве и черемисам. Это, однако, невозможно по советским законам, и проповедь среди молодежи возможна только двумя путями: богослужениями… и религиозным воспитанием детей через родителей… Советское законодательство разрешает ознакомление с религиозным учением молодых людей, достигших 18-летнего возраста, и следовало бы поставить вопрос об открытии воскресных школ для них.

Особой заботы требует религиозное просвещение нашей интеллигенции. Широко распространившееся, но и прежде сильное безбожие среди людей, более или менее причастных к современному научному знанию, нельзя считать явлением серьезным и сколько-нибудь глубоким. Чтобы избавить образованных людей от власти материализма, есть только одно средство: открыть пред ними безграничный мир трансцендентного…

Метапсихология, как мне кажется, послужит мостом между наукой и религией, и Церковь должна использовать эту новую, несомненно прогрессивную науку как средство для начального отрезвления безбожников по недомыслию…

За последнюю четверть века, несомненно, появилась в католических и протестантских странах большая, неведомая нам, богословская и религиозно-философская литература, доступа к которой нам следует всемерно добиваться…

Коллективным трудом христиан-ученых всех специальностей, объединенным компетентным архипастырским руководством, должна быть изучена и подвергнута критике вся антирелигиозная литература и создана новая, серьезная апологетика. Это большое дело займет не менее трех лет, и к тому времени отсутствующая теперь возможность издания богословских книг может открыться… Необходимо написать краткий критический обзор антирелигиозных нападок для руководства малообразованных священников.

Церковь жива и сильна кровью мучеников, страданиями исповедников, великими подвигами преподобных и ради них умножающейся благодатью Божией. Жития святых, конечно, неизмеримо сильнее книг и журналов по метапсихологии, и широкое распространение их в народе очень необходимо для обращения неверующих и колеблющихся… Весьма необходимо издать новый сборник житий, в котором не повторялись бы очень многочисленные и однообразные биографии святых, особенно мучеников, а излагались бы только самые яркие и святые подвиги мучеников и серьезно, подробно изложенные биографии великих святых, изъясняющие путь спасения».

В заключение письма владыка размышляет о ситуации внутри клира, о роли епископа в деле управления духовенством и о покаянной дисциплине к раскольникам: «Старые язвы духовенства и церковной жизни не излечены и страшными уроками революции. Общеизвестны важнейшие из них: корыстолюбие, небрежение в священнослужении, тщеславие и честолюбие, недостаток братолюбия. Важнейшим средством воздействия… была архипастырская любовь. Но и меры строгости, наказания и прещения необходимы и неизбежны, и плохи те архиереи, которые заботятся больше всего о том, чтобы жить в мире со всем духовенством, не восстанавливать их против себя, и потворствуют им в их прегрешениях. Очень важным и неотложным делом считаю я немедленное прекращение награждения священников митрами…

До крайности трудна борьба со всякими расколами и самочинием священнослужителей и монашествующих… И здесь на первое место должны мы поставить кроткое и любовное увещание… Но большая твердость и непреклонность в отношении неподчиняющихся и вожаков церковного разделения, запрещение их в священнослужении, лишении сана и даже отлучение от Церкви совершенно необходимы для искоренения расколов и разъединения» (12).

Положения своего письма Лука начал проводить в жизнь. И первые дела его оказались связаны с наведением порядка в доме Господнем, с чистотой риз служителей алтаря.

Архиепископ-исповедник сам составил чин покаяния для тех, кто «в малодушии своем убоялся страданий за Христа и избрал путь лукавства и неправды». Этот чин, на первый взгляд сугубо церковный, имел политическую проекцию. Ведь в свое время, как мы говорили, власти активно поддерживали «обновленческий» проект Церкви по всей стране. Тамбовская область не была в этом смысле исключением. В апреле 1922 года местное отделение ОГПУ получает из центра шифрограмму «подготовить попов». И эта подготовка тут же начинает осуществляться. Летом 1922 года в епархии формируются группы обновленческого духовенства. Епископ Тамбовский Зиновий решительно выступил против раскольников. И обновленцы совместно с властями принимают решение об отстранении его от власти. Было сфабриковано «дело о сокрытии церковных ценностей в Преображенском соборе», по которому к суду привлекли епископа Зиновия и ключаря собора протоиерея Тихона Поспелова.

Поддержка обновленцев на местах со стороны властей была разная. Если в Козлове в 1928 году из 10 церквей было только две, принадлежащие обновленцам, то в Тамбове из 13 церквей 10 принадлежало живоцерковникам. На такую диспропорцию обратили внимание даже в Москве. Член президиума ВЦИК П. Смидович в адрес Тамбовского губисполкома еще в январе 1927 года направил телеграмму следующего содержания: «В г. Тамбове действия местных административных органов привели к тому, что в руках одного религиозного течения «обновленцы» (при том меньшего) оказались почти все городские здания церквей. Другая часть верующих «староцерковники», при том очень значительная, получила три церковных здания. Президиум ВЦИК предлагает вам вновь пересмотреть вопрос о распределении молитвенных зданий». Но положение в городе существенно не поменялось. Обновленцам можно предъявить обвинение в том, что они отчасти стали виновниками закрытия и уничтожения большей части тамбовских приходских храмов в начале 1930-х годов. Народ перестал посещать эти храмы, содержать их было не на что, долги росли, и это становилось поводом к их закрытию, а затем разрушению. Последний обновленческий храм в Тамбове – Покровская церковь – был закрыт в 1936–1937 годах (13).

В годы Великой Отечественной войны начался активный переход обновленческих общин в лоно патриаршей церкви. После избрания патриарха Сергия этот процесс усилился. И.В. Сталин сделал выбор в пользу канонического православия, и этот выбор был вполне прагматичным: обновленцы не пользовались народной поддержкой и не признавались поместными православными церквями за рубежом и, стало быть, не могли быть использованы во внешнеполитических кремлевских играх.

Советская власть активно способствовала ликвидации раскола «слева», чиновник проводили «беседы» с обновленческим клиром, и клирики вместе с общинами переходили в подчинение Московской патриархии. Перед патриаршей церковью встала непростая проблема приема клириков-раскольников. С канонической точки зрения священники обновленческой церкви были рукоположены незаконно и их, после покаяния, посвящали снова в сан пресвитеров. Сложнее обстояло дело с женатым епископатом, которого РПЦ МП не признавало. На этой почве возникали коллизии, вроде той, которая произошла в Ставрополе. Женатый епископ Василий (Кожин) в 1945 году «не препятствовал воссоединению обновленческих приходов с патриаршими». После проведения уполномоченным «соответствующей работы» он «согласился отдать сорок приходов целиком». Но «был обманут»: Московская патриархия так и не разрешила епископскую хиротонию Кожина (14).

Просился перейти в патриаршую церковь даже первоиерарх обновленцев Александр Введенский, написавший в июне 1945 года письмо патриарху Алексию I. Но ответ, в котором говорилось, что его могут принять лишь мирянином и трудоустроить рядовым сотрудником в «Журнал Московской патриархии», его не устроил.

Проще обстояло дело с теми, кто был рукоположен до раскола 1923 года: их принимали через покаяние. Чин присоединения епископов совершался в зале заседаний Священного синода, в отсутствие простого народа. Покаяние рядового духовенства также проходило келейно – в алтаре храма (15).

Такую практику покаяния архиепископ Лука не одобрял. Он считал, что раз клирики публично грешили, то должны публично и каяться. Поэтому, «как указано в «Журнале Московской патриархии» № 1 за 1944 г., воссоединение обновленчества с православной Церковью, происходящее в зале заседания Синода, Святейший проводит неверно» (16). Лука сам составил чин присоединения и направил патриарху Сергию на одобрение.

Каково же было содержание этого чина, который совершался в тамбовском кафедральном Покровском соборе? «Содержание чина следующее:

На малом входе подводят к архиерею кающегося. Архиерей вопрошает: «Почто пришел еси к нашей мерности?»

Ответ: «Покаяться в великом грехе моем».

Архиерей: «Доброе и святое есть дело покаяние. Соверши же его со страхом Божиим».

Вновь поклоняется кающийся архиерею, и отводят его на амвон, и чтет покаяние: «Пред Великим и Всеправедным Богом, ему же мерзость, лукавство пред тобою, владыко святый, и пред народом православным исповедую мой смертный грех нарушения единства церкви и участие в расколе живоцерковном и обновленческом.

Уча свою паству идти за Христом путем тесным и прискорбным, я сам в малодушии своем убоялся страданий за Христа и избрал путь лукавства и неправды, забыл я обличающие слова св. апостола Иоанна Богослова: «Они вышли от нас, но не были наши. Ибо если бы они были наши, то остались бы с нами, но они вышли, и через это открылось, что не все наши». Не убоялся я грозных слов св. пророка Малахии: «Уста иерея хранят правду и закона ищут от уст его, ибо он вестник Господа Вседержителя. Вы же уклонились от пути, сделали немощными в законе многих, нарушили закон Левия, – говорит Господь Вседержитель. И я сделаю вас униженными и отверженными пред людьми, ибо вы не сохранили путей моих».

Горе мне, окаянному, ибо мне говорит Христос: «Кто соблазнит единого из сих моих верующих в меня, тому лучше бы было, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили в глубине морской».

Став на колени и воздев руки: «Господи Иисусе Христе, Боже наш, Ты рекл еси пречистыми усты Твоими, яко радость будет на небеси о едином грешнике кающемся, нежели о девятидесяти и девяти праведных, не требующих покаяния. Прости же, Господи, и мне, грешному, тяжкий грех мой». Встав с колен и поклонясь архиепископу: «Прости и ты, владыко святый, и благослови». Поклонясь в пояс на три стороны народу: «Простите мя, отцы, братья и сестры и помолитесь о мне, грешном». Потом подходит к архиерею и творит земной поклон. Архиерей дает молитву разрешительную» (17).

Впервые чин присоединения был совершен 5 марта 1944 года в первое воскресение Великого поста на Торжество Православия. В общение с Московской патриархией был принят бывший обновленческий священник о. Симеон (Петров) из города Кирсанова. На литургии Лука сказал проповедь. «В 1922 году в Русской церкви появился страшный раскол живоцерковной кучки священников с некоторыми архиереями – не захотели поминать святейшего патриарха Тихона и отмежевались от него, убоясь гонений. В 1923 году они созвали свой самочинный собор и увлекли за собой хитростью, лестью и обманом часть доверчивых людей… Хранителями Истины нередко являются не архиереи и священники, а народ. И вот наш народ восстал против обновленцев. Обновленческих священников и архиереев гнали из церкви, сбрасывали с лестниц церковных, кидали в них камнями, срывали с них одежды священнические, разрывали мантии на архиереях, били их, клеймили позором. Правда, за это некоторые из православных пострадали, но за то получили венцы мученические. Честь и хвала защитникам православия!..

…святейший патриарх Тихон запретил в священнослужении обновленческих архиереев, но они не убоялись этого и продолжали служить. Вот и ваш храм и община были обновленческими, и вы повинны в этом грехе раскола. Горе, горе вам!

Вы слышали сегодня за литургией, как каялся, плакал об этом грехе священник Симеон, осознав тяжесть греха раскола, – так и вы кайтесь в нем. Идя на исповедь, откройте этот грех своим священникам и получите прощение» (18).

Тамбовский уполномоченный СДРПЦ увидел в составленном архиепископом чине политику. Этот чин, комментирует он, вызвал торжество и радость фанатиков, радующихся унижению обновленцев; слезы и плач людей, не понявших, в чем кается священник; возмущение и презрение к епископу, унижающему личность и авторитет священника – со стороны сознательных людей (19).

Архиепископ Лука оказался в окружении бывших раскольников. Даже секретарь епархии свящ. Иоанн (Леоферов) был из числа обновленцев. Вплоть до 1938 года он служил в разных обновленческих приходах на территории СССР. Затем был отчислен за штат и работал сначала счетоводом, потом бухгалтером на Тамбовской электростанции. В сентябре 1943-го его приняли в число клириков РПЦ и назначили настоятелем Тамбовского кафедрального собора. В дальнейшем, после пострижения в монахи с именем Иннокентий, его ждал карьерный рост и епископское служение.

О. Иоанн активно стучал на правящего архиерея, который даже не подозревал об этом. Задело его и резкое отношение правящего епископа к раскольникам, и 8 марта, то есть через три дня после чина присоединения, он сказал Луке, что «гонимы были мы, обновленцы». Лука ответил: «На вас, обновленцев, было не гонение, а выражение презрения народа. Гонимы были мы, староцерковники, от власти, так как архиереев, не пожелавших занять живоцерковнической кафедры, ссылали. Храмы закрывались. Обновленческие священники и епископы были агентами. Доказательством этого служит то, что у одного обновленческого священника по изгнании из храма в ящике нашли составленный список на староцерковных священнослужителей для ареста. В этом списке первым был я. В этом заключается путь лукавства и неправды. В большинстве обновленческие священники и епископы таковы, но среди них отдельные лица бывают и идейные. К таким я отношу бывшего кировского митрополита Иоанна (Мирдова), который еще до революции был социалистом. Он находил, что социализм и христианство совместимы. Он читает Ленина, Энгельса, изучает «Капитал» Карла Маркса. Я же считаю недопустимым убивать на это много времени. Лучше изучать Библию и св. Отцов» (20).

Известно, что Луке не были чужды идеи социализма и только воинствующий атеизм большевиков вынудил его оказаться в оппозиции к власти. Сам он читал и Ленина, и Маркса. Так что совет не тратить время на сочинения классиков марксизма-ленинизма относился к конкретному человеку, а именно к секретарю епархии. Епископ как бы просил его не быть столь привязанным к вертикали власти, хотел помочь ему обрести внутреннюю свободу. Не получилось. И спустя годы бывший секретарь Тамбовской епархии благоговел перед безбожником-уполномоченным и всегда брал под козырек. Не случайно чиновник СДРПЦ по Калининской области характеризовал его как человека, который «по вопросам современной жизни высказывает правильные суждения». «По натуре человек нерешительный, малодушен, трусоват», но «как управляющий епархией нас устраивает», – уверяет он свое начальство (21).

В 1943–1944 годах с помощью власти изживается и так называемый григорианский раскол. Он был инициирован группой российских иерархов во главе с архиепископом Свердловским и Ирбитским Григорием (Яцковским), по имени которого назван. Григориане, посчитав, что вследствие ошибок патриарха Тихона, вмешательства обновленцев и единоличного правления патриаршего местоблюстителя Петра (Полянского) «попраны права соборности в РПЦ», создали 22 декабря 1925 года для руководства церковью коллегиальный орган – Временный высший церковный совет (ВВЦС). Вскоре архиепископ Григорий и его сторонники образовали самостоятельное религиозное течение. Правда, к началу Великой Отечественной войны оно фактически исчерпало себя, и большинство его членов добровольно-принудительно поменяли свою юрисдикцию. Под давлением государственных органов под омофор патриаршей церкви переходят немногочисленные григорианские епископы – Фотий (Тапиро), Гермоген (Кузьмин), Иосиф (Вырыпаев), Феодосий (Григорович).

С открытием в Тамбове Покровской церкви там некоторое время служил григорианский протоиерей Николай Тюменев, который о своей принадлежности к этой ориентации поначалу не объявил, но архиепископ Лука узнал об этом и потребовал от Тюменева покаяния, на что получил отказ. Протоиерей ушел из церкви и служил частным образом, исполняя требы в домах верующих (22).

Еще более строго архиепископ Лука относился к «непоминающим», то есть к тем, кто так и не пошел под омофор патриарха Сергия. Он не только не допускал их в общение, но и считал возможным искоренять «крамолу» с помощью советской власти. Известны случаи, когда архиерей сообщал представителям СДРПЦ о богослужениях «раскольников» и просил их принять необходимые меры к их прекращению.

Храм, в котором служил святитель Лука в Тамбове, до 1993 года был единственной действующей церковью в городе. Скажем о нем несколько слов. Он был построен в 1763 году на месте деревянной церкви, воздвигнутой в честь освящения города (1 октября 1637 года). Он известен также как Старо-Покровская, или Солдатская, церковь в связи с тем, что с 1903 года по 1917 год она относилась к военному ведомству. После закрытия Покровской церкви в 1937 году в ней располагалось рабочее общежитие. Снова храм был открыт в 1943 году и требовал серьезного ремонта. При святителе Луке здесь было восстановлено почитание Тамбовской иконы Божьей Матери, для которой в нижнем храме устроили большой резной киот.

Владыка сумел организовать в соборе замечательный архиерейский хор. Возглавил его регент-композитор Сергей Александрович Богомолов, в прошлом питомец Тамбовской семинарии выпуска 1913 года. Кроме профессионального и любительского хора со временем появился еще и хор монашеский. Он состоял из монахинь и инокинь Вознесенского монастыря, которые после разгона обители жили по несколько человек вместе.

Итак, Лука оказался в окружении проверенного органами госбезопасности сервильного духовенства. И, конечно, ему совсем не хотелось опираться во всем на этих малодушных людей, бывших раскольников. Он пытается привлечь в клир тех, кто не побоялся пойти путем крестных мук.

«Штат арх. Лука старается подобрать из реакционно настроенного духовенства, а именно: при приеме первым вопросом ставит, обновленец или нет, а вторым вопросом, был ли под арестом. Когда же он получает ответ, что священнослужитель из староцерковных и был под арестом, то от таких охотно принимает анкету. Примером может служить священник села Текино, который освобожден из концлагеря в 1943 г.», – рапортует наверх уполномоченный СДРПЦ (23). В то же время, в пику «обновленческому стандарту», Лука настаивал на изменении внешнего облика священнослужителей. Он хочет, чтобы духовенство не стеснялось носить в общественных местах рясу, было узнаваемо даже по прическе. «Благочинному Леоферову предложил отпустить волосы, бороду и не ходить в светской одежде, а протодиакону Покровской церкви приказал больше не ходить в парикмахерскую и не носить светскую одежду. Сам арх. Лука намерен на намеченном Облздравотделом в конце марта областном совещании врачей присутствовать в архиерейском облачении» (24).

При легализации структур Московского патриархата многие вещи не оговаривались. И реальное положение дел выяснялось в обстоятельствах жизни. За годы террора идеологические работники и помыслить не могли, что «попы» могут что-то предпринимать без их ведома. Непокорных просто репрессировали. И вот, в точке бифуркации, некоторая независимость епископата в принятии решений натолкнулась на стремление советской власти подмять все под себя.

«Церковный проект» Луки подразумевал определенную инициативу правящего епископа без оглядки на мнение властей предержащих. Лука, по доносу о. Иоанна (Леоферова), начал выдавать справки такого содержания: «Священник NN находится со мною в каноническом общении. В священнослужении не запрещен и пользуется всеми правами священнослужения». Лука считал, что такой справки вполне достаточно для того, чтобы священник мог начинать служить и, в случае чего, предъявить ее сельсовету или райисполкому (25). Вскоре, однако, выяснилось, что такой справки недостаточно. И чтобы священник служил и совершал требы на территории своего прихода, нужна регистрация уполномоченного.

С регистрацией священников сразу начались проблемы. Так, в 1944 году уполномоченный отклонил регистрацию свящ. Добронравова, «как реакционера», а также отказался давать регистрацию священникам для проведения треб, так как СДРПЦ «запретил проведение обрядов, если в районе нет молитвенного дома» (26). Луке пришлось приложить немало усилий для того, чтобы о. Илья Добронравов все-таки вошел в клир Покровского собора.

И в дальнейшем святитель имел серьезные трудности в проведении нужной Церкви кадровой политики. Он чувствовал себя в епархии не вполне хозяином. Когда, например, решил отправить за штат, о. Богоявленского, то вынужден был звонить в Московскую патриархию и запрашивать телефонное подтверждение правильности увольнения священника. Лука уволил Богоявленского «за небратолюбие и корыстолюбие»: в течение нескольких месяцев службы в Моршанске тот купил себе дом и двух коров. Настоящее богатство по тем временам. Свое неподчинение указу Богоявленский объяснял тем, что его назначила на должность Московская патриархия. Ясно, что при этом он опирался на молчаливую поддержку тамбовского уполномоченного, который хотел совершенно подмять под себя архипастыря.

В Тамбовской области на первых порах очень плохо обстояло дело с открытием новых храмов. Лука порывался встретиться с верующими на местах, помочь им. Но подобного рода намерения пресекались на корню. В одно из посещений, рапортует уполномоченный, архиепископ Лука «поставил вопрос организовать ему поездку в одно из селений Тамбовского района, где нет действующей церкви, для беседы с верующими». «Мне удалось ему доказать, что эта поездка ничего не даст» (27).

Еще одна попытка оживления церковной жизни оказалась связанной с проведением собраний клириков и мирян. Однако власти отклонили идею на корню. Тогда Лука пишет обращение к верующим Тамбовской епархии: «Благословен Бог, положивший конец страшному голоду – не голоду хлеба и жажде воды, но голоду слышания слова Божия; отверзающий храмы наши и опять поставляющий нас, недостойных служителей Своих, пред святым престолом Своим…

…Пусть каждый принесет на алтарь Церкви Тамбовской то, что может. Искусные в иконописании да примутся за изображение ликов Христа и Его Пречистой Матери, ликов великих угодников Божиих и славных событий Священной истории. Могущие созидать иконостасы и утварь церковную, да явят свое художество и усердие. Имеющие ткани, для облачений священнических пригодные, хотя бы и самые простые, да принесут их в дар Церкви, а умудренные в шитье да сошьют ризы и стихари, покровы на престолы и аналои, воздухи и покровцы на священные сосуды, завесы для царских врат. Плотники и каменщики, столяры и кровельщики да принесут свой труд на ремонт церковных зданий. Имеющие книги богослужебные да принесут архиереям и настоятелям церквей. Певцы и певицы да составят хоры церковные, от чистого благочестия принося искусство свое на службу Богу…

…Всех вас, монашествующие и миряне, прошу словами св. апостола Петра провождать добродетельную жизнь между неверующими, дабы они за то, что злословят вас, увидя добрые дела ваши, прославили Бога в день посещения. Будьте покорны всякому человеческому начальству, для Господа. Любите героев-борцов славной армии нашей, освобождающей нас от рабства немцев, вторично распинающих Христа. Любите и почитайте великих и славных вождей народа нашего. Любите всех ближних и дальних, всегда помня слова Господа нашего Иисуса Христа: «По тому узнают, что вы ученики Мои, если будете иметь любовь между собой» (28). Как видим, это послание ничем не отличается от того, что Лука говорил раньше. Но уже сам факт его появления был воспринят СДРПЦ как демонстрация определенной независимости епископа от светской и церковной власти. Г.Г. Карпов пишет тамбовскому уполномоченному: «Неправильно сделал архиепископ Лука, послав послание «Ко всем православным христианам области Тамбовской», что, без получения предварительного разрешения со стороны патриарха, он делать не может» (29). Председатель СДРПЦ, высокопоставленный чиновник, не вправе сказать архиерею о том, что он может, а что не может делать, прямо. Это было бы расценено как вмешательство во внутрицерковные дела. Однако он последовательно выстраивает вертикаль власти. И что за беда, если при этом происходит нарушение православной экклесиологии. Даже в период «синодального пленения» Церкви местные епархии имели определенные свободы. И патриарх, в конце концов, первый по чести. Но здесь, в конструкции сталинского епископата, ему отводится ключевая административная, каноническая и политическая роль, он превращается в «папу», Москва становится православным Ватиканом. «Папой» удобно управлять. Таким образом, светская власть, помимо административных рычагов воздействия на церковь, получает дополнительные возможности проводить свою политику, не засвечивая себя, руками Московской патриархии.

Но инициатива Луки (а он не отказался от рассылки посланий, от попыток посещения забытых Богом мест, от всякого рода церковных акций и в дальнейшем) расширяет зону свободы Церкви. Патриарх всегда может кивнуть на такого рода «отступника»: мол, не слушает, а снять знаменитого хирурга с должности нельзя, международный скандал выйдет.

И властям предержащим в чем-то приходилось отступать, соглашаться на то, что «недопустимое», с их точки зрения, в какой-то момент становится допустимым. Лука для них всегда оставался занозой, которую они так и не смогли вытащить. Можно сказать, что люди, подобные святителю, отвоевали небольшое поле для маневров, для нормальной церковной жизни.

И все-таки главным действующим лицом в точке бифуркации являлся Совет по делам Русской православной церкви. Именно СДРПЦ формировал определенную ментальность и стиль отношений Церкви и государства, которые пережили советскую власть. Хотя и здесь была своя специфика.

Уполномоченные СДРПЦ работали в тесном контакте с областной номенклатурой и нередко проводили линию не СДРПЦ, а местной власти. Председатель СДРПЦ Г.Г. Карпов, опираясь на бывших работников спецслужб, сумел переломить ситуацию, поднять авторитет нового органа. Правда, областное начальство с ним далеко не всегда считалось и в дальнейшем, а по мере замены чекистов на идеологических работников значение органа упало. Тем не менее СДРПЦ оказывал мощное воздействие на религиозную политику в регионах. После войны правительство взяло курс на сокращение числа открытых во время оккупации храмов, в то же время оно разрешило открывать небольшое количество храмов на не занятой немцами территории. Первый уполномоченный, с которым столкнулся в Тамбове архиепископ Лука, Медведев, ориентировался в своих действиях на антирелигиозно настроенную областную администрацию. Он всячески тормозил открытие церквей и вскоре был снят со своей должности.

Карпов и его подчиненные, следуя указанию Сталина, старались не вмешиваться во внутреннюю жизнь Церкви и не лезть в церковный карман. Но понимали они эту жизнь крайне узко. Чиновники СДРПЦ не считали внутренним делом Церкви проповеди архиепископа Луки в Покровской церкви, публичное покаяние обновленцев, участие святителя на медицинской конференции в рясе и клобуке. Даже выдача Лукой справок о праве совершать богослужения священникам, не имеющим приходов, воспринимается руководством СДРПЦ как криминал. В этом случае гнев Карпова удалось укротить о. Иоанну (Леоферову), сообщившему, что ввиду нехватки храмов и зарегистрированных священников нелегальные службы проходят повсеместно. Наличие в селениях священников, готовых к окормлению и регистрации общин, будет способствовать выходу этих общин из подполья и ликвидации катакомб.

В вину Луке ставилась даже попытка «восстановления в Тамбове т. н. «мощей» (30). Речь в документе идет о возвращении Церкви мощей святителя Питирима Тамбовского. Карпов изначально отрицательно относился к передаче верующим мощей, правительство не издало ни одного правового акта, регламентирующего такую передачу. Но в рамках политики уступок верующим было передано ряд святынь. В 1946–1948 годах были возвращены мощи свт. Тихона Задонского, преп. Сергия Радонежского, свт. Алексия Московского, святой благоверной княгини Анны Кашинской… Честные останки свт. Питирима не были отданы Церкви. Вряд ли святитель Лука делал официальный запрос на этот счет. Скорее всего, он просто зондировал почву, но и этого было достаточно, чтобы обвинить его в непослушании.

Выстраивая вертикаль власти, СДРПЦ стремится унифицировать внутрицерковную жизнь, свести ее к работе комбината ритуальных услуг.

Эта унификация касается даже богослужения. Чиновники следят, чтобы духовенство не вносило в службы ничего, на их взгляд, нового. И если какие-то «новшества» в виде дополнительной ектеньи, проповеди, модификации обряда появляются, они сигнализируют наверх, и СДРПЦ руками Московской патриархии (то есть руками церковной канцелярии) наводит порядок. Особенно усердствовали «ревнители СДРПЦ» в эпоху хрущевских гонений. «Некоторые священники в целях более широкого охвата населения религиозной обрядностью идут на прямые нарушения канонических правил, и им это сходит с рук. Свящ. Кирильчук Игнатий в г. Джанкое 4 ноября 1962 г. окрестил окроплением одновременно 94 младенца», – сигнализирует уполномоченный Крыма (31).

СДРПЦ устанавливает свои правила игры. В его руках не только административные и идеологические, но и материальные рычаги воздействия. В СССР при плановом ведении хозяйства без разнарядки невозможно достать гвозди, бревна, цемент, кровельное железо, словом, все, что необходимо для ремонта храма. Епархиальное управление не может купить машину, построить церковную сторожку. Любое приобретение недвижимости немыслимо без санкции уполномоченного. 22 сентября 1945 года Наркомат юстиции СССР издал распоряжение № 18/35 для нотариальных контор, в котором говорилось, что они обязаны удостоверять в нотариальном порядке договора, заключенные церковными организациями о покупке, аренде и строительстве, при наличии у них соответствующих разрешений со стороны уполномоченных. Разрешение уполномоченного по делам Русской православной церкви также требовалось на приобретение дорогостоящих вещей.

В вопросах налогообложения духовенства чиновники СДРПЦ выступают в качестве экспертов: по их запискам финансовые органы понижают или, наоборот, повышают налоги.

На первых порах открытие храмов, несмотря на обилие заявлений верующих, идет крайне медленно. К октябрю 1944 года к двум действовавшим храмам в Тамбове и Мичуринске добавились лишь церкви в Моршанске и Кирсанове. Но вскоре процесс становится более динамичным. К октябрю 1945 года в Тамбовской области действуют уже пятнадцать храмов (32). К 1 января 1946 года открыто двадцать четыре прихода (33).

С первых дней управления епархией святитель ходатайствовал об открытии в Тамбове большого двухэтажного Спасо-Преображенского собора, который вместил бы всех молящихся. В Покровской церкви архиерею служить крайне сложно. «Она всегда полна народом, и даже в рядовой воскресный день невозможно пройти для каждения храма, и гаснут свечи и лампады от большой духоты, ибо церковь очень низка. В большие праздники неизбежны обмороки у молящихся от духоты» (34).

Власти утверждают, что собор открыть невозможно, поскольку он занят музеем. Лука побывал в недействующем храме и выяснил: «Верхний этаж собора занят не музеем, а только хаотическим складом музейного имущества, а нижний – небольшим складом имущества эвакогоспиталя» (35).

Но партийные чиновники не желают слышать доводы архиерея. Уполномоченный рапортует: «22 / III-44 г. архиепископ Лука был у меня в облисполкоме, где я с ним в присутствии начальника 2 отдела УНКГБ, который присутствовал как сотрудник облисполкома, вел беседу по вопросу отклонения открытия кафедрального собора и на вопрос: «Если Вы находите, что ответ Вас не устраивает, то можете поставить вопрос перед Советом», – он заявил: «Я поставлю вопрос перед Святейшим о переводе меня из Тамбова по примеру того, как я уехал из Красноярска, где не было для меня храма и я вынужден был ходить для совершения богослужения за несколько километров»» (36).

Луке не совсем понятно, кто же препятствует открытию Спасо-Преображенского кафедрального собора: местные власти или СДРПЦ? Карпов то обещает его открыть, то спускает дело на тормозах. Чиновники играют с Лукой в кошки-мышки и кивают друг на друга. 3 апреля 1944 года архиерей пишет письмо Г.Г. Карпову. Вариантов повлиять на решение властей предержащих у него немного. Только апелляция к собственной хирургической практике и ее важности для страны дает святителю небольшой шанс. И он старается им воспользоваться: «Помимо большого личного огорчения, этот отказ вносит серьезнейшую разруху в дело лечения раненых. Ибо наша единственная, убогая и малая церковь почти непригодна для архиерейских служений… Продолжать служение в ней я не считаю возможным, и если Ваш отказ в открытии собора, который готовы открыть местные власти, будет окончательным, то я буду вынужден перебраться в Мичуринск, где церковь гораздо лучше и вдвое больше, чем наша. Это сведет почти на нет мою хирургическую работу, так как там мало госпиталей и они плохо оборудованы» (37).

Но переезд в Мичуринск невозможен по двум причинам. Кафедра находится в Тамбове, и уполномоченный имеет административную власть не допустить Луку в мичуринскую церковь. И врачебной работы в Мичуринске тоже может не оказаться. Карпов об этом позаботился. В служебной записке наркому здравоохранения РСФСР А.Ф. Третьякову он пишет «о нарушении советских законов архиепископом Лукой»: «Повесил икону в хирургическом отделении эвакогоспиталя № 1414 в Тамбове и совершает религиозные обряды в служебном помещении госпиталя перед проведением операций; 19 марта явился на межобластное совещание врачей эвакогоспиталей одетым в архиерейское облачение, сел за председательский стол и в этом же облачении сделал доклад по хирургии». Карпов полагает, что Облздравотдел должен сделать замечание профессору и что «наличие в Тамбове только одной церкви и отказ в открытии второй церкви (собора) не может иметь связи с вопросом исполнения им обязанностей хирурга госпиталя» (38).

Игры вокруг открытия второй церкви в городе продолжались все время пребывания Луки на Тамбовской кафедре. В 1945 году он много раз посещает уполномоченного, просит открыть кафедральный собор или, как приемлемый вариант, церковь бывшего Вознесенского монастыря (39).

Светские власти готовы были хвалить владыку за его работу врача, они видели в нем классного специалиста, попавшего в «церковный омут». Однажды председатель облисполкома И.Т. Козырьков пригласил Луку к себе в кабинет и, желая выразить ему расположение, спросил:

– Чем вас премировать за вашу замечательную работу в госпитале?

– Откройте городской собор.

– Ну нет, собора вам никогда не видать.

– А другого мне от вас ничего не нужно, – ответил святитель (40).

Председатель облисполкома Козырьков и первый секретарь обкома партии Волков были комсомольцами двадцатых годов, они решительно боролись «с религиозным дурманом». Мало чем отличались от них по ментальности районные руководители. В июле 1946 года, сразу после перевода Луки в Крым, в Знаменском районе Тамбовской области по распоряжению райисполкома и Тамбовского облисполкома было взорвано сохранившееся в целости каменное здание церкви, «об открытии которой ходатайствовали верующие». Причем взрывные работы произведены силами военнопленных немцев в один из праздничных дней и в присутствии большого количества верующих (41).

Такого рода демонстрация в период заигрывания Сталина с Церковью свидетельствует о многом. Что бы ни говорило центральное руководство, этим путем оно «выпускало пары», борцы атеистического фронта получали эмоциональную подпитку. Вертикали власти было удобно держать в качестве церберов радикальных атеистов и с их помощью, а не только путем ограничительных мер проводить свою политику.

Показательный взрыв очевидным образом являлся публичным сигналом православным общинам. Еще в 1945 году власти запрещали ремонт церкви до момента получения разрешения от СДРПЦ на открытие храма. И уполномоченный был вынужден просить СДРПЦ разрешить текущий ремонт: «У большинства групп верующих уже заготовлен материал, хранят его в разбросанном виде… Многие из них согласны ремонтировать даже без гарантии на то, что здание им будет передано, главное сохранить здание, предохранить его от разрушения» (42).

И вот одно из пригодных к богослужению зданий взлетает на воздух. Это явный знак тем, кто приступает к ремонту храмов, не имея гарантий, что их откроют.

СДРПЦ в какие-то моменты вынужден был реагировать на инициативу местных властей довольно резко. В 1948 году в ряде регионов, в том числе в Тамбовской области, без согласования с Советом по делам Русской православной церкви, местные органы начали процесс самостоятельного слома или переоборудования храмов. 28 августа 1948 года Генеральный прокурор СССР в циркулярном письме № 7197 дал указание прокурорам областей опротестовывать распоряжения и постановления местных органов власти по этому вопросу (43).

Сталинское разрешение на беспрепятственное открытие храмов оказалось фарсом. За 1944–1945 годы в Совет поступило 5770 заявлений об открытии церквей, а было удовлетворено только 414 ходатайств.

Получив отказ на открытие собора, Лука, как и говорил об этом в облисполкоме, ставит вопрос перед патриархом Сергием о переводе его на другую кафедру. Святейший 4 мая 1944 года во время беседы с Карповым зондирует почву насчет перевода Луки в Тулу, мотивируя такую необходимость болезнью архиепископа малярией. Карпов уходит от прямого ответа, говорит, что нужно согласовать перевод с Наркомздравом РСФСР, но реально он против. У него собран обширный компромат на Луку, который не стал послушным инструментом в руках светской власти. Святитель в глазах председателя СДРПЦ – реакционер, которого нельзя приближать к Москве. Он смотрит на архиепископа глазами охотника, видит в нем хищного зверя и пытается загнать его в угол.

«Идет охота на волков, идет охота» – эти слова из песни Высоцкого как нельзя более точно отражают взаимоотношения высокопоставленного советского чиновника и архиерея. Егеря обложили «тамбовского волка» со всех сторон, повсюду вывесили красные флажки. «Тов. Карпов ознакомил Сергия с рядом неправильных притязаний со стороны архиепископа Луки, неправильных его действий и выпадов. В частности, что архиепископ Лука в хирургическом госпитале в своем кабинете повесил икону; перед исполнением операций совершает молитвы; на совещании врачей эвакогоспиталей за столом президиума находился в архиерейском облачении; в дни Пасхи 1944 г. делал попытки совершать богослужения в нефункционирующих храмах; делал клеветнические выпады по отношению к обновленческому духовенству и т. д.» (44). Сергий обещает «принять меры воздействия»: вскоре он пишет увещевательное письмо архиепископу, чтобы он был более сговорчивым.

В сборе компромата на «тамбовского волка» Карпов неутомим. Он пишет своему подчиненному в Тамбов: «Совет по делам Русской православной церкви при СНК СССР имеет сведения, что арх. Лука Войно-Ясенецкий организует нелегальные церкви в Тамбовской области. Прошу вас проверить правдоподобность этих сведений и если действия арх. Луки окажутся правдоподобными, то эти факты документировать путем получения заявлений от верующих или служителей культа. После этого вызовите к себе арх. Луку и потребуйте от него объяснения, на каком основании он проводит организацию нелегальных церквей по Тамбовской епархии. В случае если он заявит, что на это он получил санкцию от церковного центра, то возьмите от него документ, присланный из патриархии. Всю документацию, объяснение Луки, заявление верующих и служителей культа вышлите в Совет по делам Русской православной церкви при СНК СССР» (45).

Сведения об организации нелегальных церквей оказались уткой. Такой же уткой оказались и утверждения Карпова о совершении Лукой в госпиталях молебнов перед иконами. При личной встрече наркома здравоохранения РСФСР Андрея Третьякова со святителем-хирургом выяснилось, что в эвакогоспитале № 1414 он никогда не работал, а в госпиталях, им обслуживаемых, никогда икон не вывешивал. Но мнение Карпова насчет Луки не меняется. Просто накануне присуждения хирургу в сане Сталинской премии он вынужден умерить свой пыл.

15 мая 1944 года умер патриарх Сергий. Перед выборами нового патриарха в ноябре, с 21-го по 23-е, состоялся Архиерейский собор Русской православной церкви. На нем председательствовал местоблюститель патриаршего престола митрополит Алексий (Симанский). Власти сделали выбор в его пользу, и предстоящему Поместному собору оставалось только утвердить этот выбор. Архиереи пели «осанну» местоблюстителю. Но в их хор ворвался голос Луки. Он предложил вернуться к традиции Поместного собора 1917–1918 годов и избрать патриарха голосованием из нескольких предложенных кандидатур: «Великое и благое дело – единодушие епископов. Великое и благое дело, если открыто всеми епископами избирается достойнейший. Но еще гораздо более великое и еще гораздо более благое дело – предоставить избрание столь великого лица, как глава Русской Церкви, самому Господу Богу, как это было не только на Соборе 1917–18 годов, но и на тех соборах, которые избирали наших древнерусских патриархов. Их избирал Сам Бог» (46).

Послушное большинство не восприняло слова святителя. Но Лука остался при своем мнении. На Поместном соборе, который должен был состояться в Москве с 31 января по 4 февраля 1945 года, он намеревался внести предложение о выборе из трех кандидатов. За несколько дней до собора владыка был отравлен консервами в епархиальной столовой и не смог приехать в Москву (по другой версии – отравился сам).

В феврале 1945 года, сразу же после своего безальтернативного избрания, патриарх Алексий (Симанский) наградил святителя правом ношения на клобуке бриллиантового креста. Как бы постарался смягчить этой наградой возникшую размолвку. Светские власти также не оставили его без награды. Лука был награжден медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов» – «за большую работу в госпиталях Тамбова, способствующую возвращению в строй раненых офицеров и бойцов Красной Армии, и успешную деятельность по повышению квалификации врачей» (47). Существует апокрифическая история о вручении награды в облисполкоме, куда святой по обычаю пришел в архиерейском облачении. На пожелания председателя облисполкома принести еще много пользы, делясь своим богатым опытом с медиками, архиепископ ответил: «Я учил и готов учить врачей тому, что знаю: я вернул жизнь и здоровье сотням, а может быть, и тысячам раненых и наверняка помог бы еще многим, если бы вы не схватили меня ни за что ни про что и не таскали бы одиннадцать лет по острогам и ссылкам. Вот сколько времени потеряно и сколько людей не спасено отнюдь не по моей воле». Председатель залепетал, что прошлое пора забыть, а жить надо настоящим и будущим. Но владыка на это отрезал: «Ну, нет уж, извините, не забуду никогда!» (48).

В годы Великой Отечественной войны в Тамбовской области было около двухсот пятидесяти госпиталей, принявших более 600 тыс. раненых и больных солдат и офицеров. В областном центре имелись 21 госпиталь, 13 100 коек (49). Тамбовский областной отдел здравоохранения в 1943–1944 годах возглавлял А.С. Гаспарян. Это ему звонил нарком здравоохранения РСФСР Андрей Третьяков в начале 1944 года и предупреждал о приезде профессора В.Ф. Войно-Ясенецкого: «К Вам приедет из Красноярска хирург, профессор, примите, создайте условия. Одновременно он будет служить в церкви архиереем».

«Работа в госпиталях идет отлично, зреет монография о лечении хронических огнестрельных эмпием плевры. Читаю лекции врачам о гнойных артритах… Свободных дней почти нет», – пишет Лука сыну Михаилу 10 августа 1944 года.

Святитель-хирург принимает активное участие в работе многих врачебных совещаний и научных конференций, которых в Тамбове в 1944–1945 годах, по данным В.А. Кученковой, было проведено 190.

Ко времени пребывания архиепископа Луки в Тамбове относится страничка воспоминаний о нем хирурга В.А. Полякова. Он пишет: «В один из воскресных дней 1944 года меня вызвали в Тамбов на совещание начальников и главных хирургов госпиталей Воронежского военного округа. В то время я был ведущим хирургом госпиталя на 700 коек, стоявшего в Котовске. На совещание собралось много народа. Все расселись по своим местам, и за столом президиума уже поднялся председательствующий, чтобы объявить название доклада. Но вдруг широко открылись обе двери, и в зал вошел человек огромного роста в очках. Его седые волосы ниспадали до плеч. Легкая, прозрачная, белая кружевная борода покоилась на груди. Губы под усами были крепко сжаты. Большие белые руки перебирали черные матовые четки. Человек медленно вошел в зал и сел в первом ряду. Председательствующий обратился к нему с просьбой занять место в президиуме. Он поднялся, прошел на подмостки и сел в предложенное ему кресло. Это был профессор Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий» (50).

Во второй половине 1944 года увидела свет монография профессора «Поздние резекции при инфицированных огнестрельных ранениях суставов». Издание книги именно Наркомздравом СССР придало ей форму руководства для военно-полевых хирургов страны. Еще раньше основные положения «Поздних резекций…» были включены в «Инструкцию по лечению огнестрельных ранений суставов», разработанную Учебным медицинским советом Наркомздрава СССР в апреле 1944 года (51).

Также в тамбовский период была напечатана монография Войно-Ясенецкого «О течении хронической эмпиемы и хондратах» (1944 год), а в «Сборнике трудов эвакогоспиталей Воронежского военного округа» (1946 год) вышла статья «О раневом сепсисе».

Святитель-хирург наиболее часто оперировал и ставил диагнозы в госпитале № 5355 (700–900 коек), который находился в Доме колхозника (ул. К. Маркса, 142/10). Он был предназначен для лечения раненых в нижние конечности. Госпиталь № 5894 (500 коек) располагался в здании бывшей школы № 21 (ул. Пионерская, 11). Здесь занимались грудной хирургией.

Оперативным лечением профессор Войно-Ясенецкий занимался и в других госпиталях. В частности, в тыловом эвакуационном госпитале № 5358 (600 коек), где занимались бойцами с огнестрельным ранением таза. И в госпитале № 5362 (400 коек), где проходили лечение раненые с тяжелыми повреждениями верхних конечностей, включая ранения крупных суставов (52).

Сравнивая летальность от огнестрельных остеомиелитов в тамбовских эвакуационных госпиталях с летальностью по итогам войны с Финляндией, исследователь П.А. Куприянов сообщает, что в Тамбове она была в 3,5 раза меньше; и почти в 4 раза меньше по сравнению с данными для других тыловых госпиталей страны.

Лука-врач очень востребован. В 1944–1945 годах он несколько раз выезжает в Москву на заседания пленума госпитального совета Народного комиссариата здравоохранения РСФСР, принимает участие в работе 4-го съезда сельских врачей в Тамбове (22–25 мая 1944 года), выступает на совещании начальников и главных хирургов госпиталей Воронежского округа. Пока идет война, власти вынуждены терпеть рясу профессора, в которой он является на совещания. Но после окончания боевых действий партийные чиновники запрещают ему выступать в рясе и с панагией. В 1946 году он пишет сыну: «Я получил предложение Наркомздрава СССР сделать основной доклад на большом съезде, который должен подвести итог военно-хирургической работе… На выступление в рясе не согласились. Я просил передать наркому, что принимаю это как отлучение от общества ученых» (53).

На тамбовский период приходится пик славы архиерея-ученого. 26 января 1946 года постановлением правительства выдающийся хирург, профессор Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий за научную разработку новых хирургических методов лечения гнойных заболеваний и ранений, изложенных в трудах «Очерки гнойной хирургии» и «Поздние резекции при инфицированных огнестрельных ранениях суставов», был награжден Сталинской премией первой степени. Из денежного вознаграждения в двести тысяч рублей сто тридцать тысяч Лука пожертвовал на помощь детским домам. О своем решении он сообщил телеграммой И.В. Сталину и получил в ответ благодарность. Оставшуюся часть премии он отдал своим детям (60 тыс. руб.) и неимущим (10 тыс. руб.).

После вручения государственной премии Лука становится медийной персоной. В то время информационные технологии не имели такого значения, как в наши дни. Власть предержащая решала большинство вопросов посредством карательных акций и тотального контроля. СМИ занимались пропагандой, промывкой мозгов. Но какие-то элементы ненавязчивых подсказок и достижения результатов посредством игры в их деятельности тоже присутствовали.

Уже в то время изображение жизни медийной персоны, к каковым относились крупные ученые, актеры, военные, передовики производства, партийные работники, сильно отличалось от реальности. В прессе существовали свои клише, штампы, которые выводили пиар-особу за рамки быта и возводили на пьедестал. Страна строила коммунизм, и ей нужны были герои. Попадание Луки в медийное пространство автоматически означало героизацию его образа: такова была медийная логика того времени – либо враг, либо герой.

В совсем другую эпоху, в начале нулевых годов XXI века, получило широкое хождение слово медиализация, которое может что-то прояснить в особенностях отражения образа Луки в медийном пространстве. Существует несколько значений медиализации. В медицине это способ коррекции переломов костей посредством аппарата Илизарова. В рекламе – построение усредненной модели покупателя. В узком филологическом смысле это усреднение фонетического облика слова, заимствованного сразу из нескольких языков. В широком гуманитарном – функциональная и смысловая интерпретация реальности посредством различных технологий. В СССР медиализация Луки шла путем построения усредненной модели на экспорт. При некоторой коррекции эта модель годилась для внутреннего пользования.

О Луке говорили как о патриоте своей страны и маститом ученом. Сам факт его существования – знаменитого хирурга и крупного церковного деятеля – свидетельствовал в пользу того, что религия в СССР больше не преследуется. Конечно, в прессе тех лет не говорилось о тюрьмах и ссылках, через которые прошел святитель. Зато всячески подчеркивалось, что он очень многое сделал для спасения жизни раненых воинов. Нигде не говорилось, что ему устраивают обструкции за ношение в публичных местах рясы и вознесение молитвы перед операцией. Зато подчеркивалась его верноподданническая позиция. Чтобы усилить нужный медийный образ, Луку просят написать в «Журнал Московской патриархии» несколько статей на патриотические темы. И он честно отрабатывает заказ. Мы поговорим о патриотизме Луки в отдельной главке. Сейчас нам важно просто отметить, что патриотизм советского извода становится важной компонентой пресс-портрета.

Другой неотъемлемой компонентой становится сан. Все знают, что Лука – архиепископ. Владыка прекрасно понимает, что присуждение высшей награды государства – это признание не только его личных заслуг, но и демонстрация благосклонного отношения советской власти к Русской православной церкви. «Сегодня подтвердилось мое мнение, что я немалый козырь для нашего правительства. Приехал специально посланный корреспондент ТАСС, чтобы сделать с меня портреты для заграничной печати. А раньше из Патриархии просили прислать биографию для Журнала Патриархии и для Информбюро. Два здешних художника пишут мои портреты. Только что вернувшийся из Америки Ярославский архиепископ уже читал там в газетах сообщения обо мне, как об архиепископе – лауреате Сталинской премии… Завтра приедет из Москвы скульптор лепить мой бюст. В майском номере Журнала Патриархии будет напечатана моя биография. Кассирский называет мою книгу классической и говорит, что она, как книги Приорова и Павлова, будет перечитываться и через пятьдесят лет», – пишет Лука одному из сыновей (54).

Лука важен и для заграницы, и для внутреннего пользования. Его бронзовый бюст в церковных одеяниях, с панагией, в феврале 1946 года лепит скульптор М.П. Оленин. Бюст устанавливают в галерее выдающихся хирургов нашей страны в Институте неотложной помощи имени Склифосовского в Москве. Сюда заходят не только иностранные делегации. В медицинской среде имя Войно-Ясенецкого хорошо известно, но среди врачей в эпоху господства воинствующего атеизма верующих совсем немного. Бюст архиепископа-врача напоминает о действенности сталинской конституции, о том, что верующие у нас не изгои. В конце концов, каждый имеет право на свою причуду.

И все-таки галерея знаменитостей – это витрина власти. Одно дело – Выставка достижений народного хозяйства, другое – продуктовые полки магазинов. Внутренний потребитель прекрасно знает обратную сторону показного изобилия. А вот внешний многое принимает за чистую монету.

Третья компонента нашего образа – высокий профессионализм. Звание лауреата Сталинской премии не дается абы кому. Если уж дали, сомнения невозможны. Лука беспрекословный авторитет, хотя в медицинской среде знали, что уже далеко не все получается у престарелого хирурга. Операции у раненых в грудь не всегда проходят лучшим образом, иногда врач делает излишние надрезы. И причина тому – ослабленное зрение (55).

Врач, патриот, епископ… Этот образ Луки засветился в медийном поле в Тамбове. Оставался он задействованным в пропагандистских целях и во времена, когда кратковременный роман государства с Церковью подошел к концу. Чтобы не разрушать этот образ, святителя публично не трогали даже в период хрущевских гонений.

VII. Остров Крым

А). Первые годы в Крыму

В мае 1946 года святитель-хирург был переведен на должность архиепископа Крымского и Симферопольского. 24 мая он приехал в сильно разрушенный войной Симферополь. «Студенческая молодежь отправилась встречать меня на вокзал с цветами, но встреча не удалась, так как я прилетел на самолете», – пишет Лука в своей автобиографии (1).

Перевод святителя в Крым можно рассматривать как вариант мягкой ссылки. Он оказался на виртуальном острове, отсеченном от остального мира. Только не на той свободной аксеновской территории, где чудом сохранились остатки исторической России, а в советской дыре. Да, сюда приезжали туристы. Да, здесь дышал ветерок с моря. Но ничто не могло изменить общей атмосферы подавленности, стукачества и страха. Святитель несколько раз порывался уехать, но из этого ничего не вышло. Кроме нескольких поездок в Белокаменную Лука провел все оставшееся время в Крыму. Такова была сила обстоятельств.

Конечно, Луке хотелось находиться поближе к столице, к интеллектуальному и религиозному центру. Но СДРПЦ принял жесткую линию на изоляцию святителя. В качестве члена Священного синода его так и не пригласили ни на одно заседание, хотя после переезда в Тамбов у него появилась реальная возможность часто посещать Москву. Тамбовские верующие пытались оставить у себя любимого архипастыря. Но «ходатайство паствы и духовенства об оставлении меня в Тамбове не уважено патриархом», – пишет Лука врачу В.А. Зиновьевой (2). Впрочем, тамбовская паства не забыла своего архипастыря, и многие его духовные дети во время отпусков ездили в Симферополь повидать архиепископа.

Крым находился совсем в другом информационном поле, чем прилегающие к Москве регионы. И знаковые действия Луки уже не имели такого эффекта, как в центре. СДРПЦ стремится всячески ограничить рост популярности святителя. И то, что от его действий страдают интересы хирургии, Совет мало смущает. Подвергшийся изоляции на полуострове, Лука постепенно превращается в «отработанную фигуру». Его имя все реже всплывает в медийном пространстве. Сильно сужается его медицинская практика: сказываются и возраст, и наступающая слепота. «На единственном моем зрячем глазу образуется катаракта, и предстоит слепота», – пишет он своему респонденту. Все-таки, окажись Лука поближе к центру, его известность продолжала бы расти. Этому способствовал и круг его общения, и научные труды, которые продолжали выходить даже тогда, когда святитель перестал практиковать. Но в Крыму все письма Луки перлюстрировались, общение было крайне ограничено, возможности читать лекции он тоже лишился. Одним словом, всесоюзная здравница действительно стала для престарелого архиепископа местом ссылки.

Таврическая епархия, в которой в свое время числился Крымский полуостров и три уезда на материке (Бердянский, Мелитопольский и Днепровский), по своей официальной истории являлась сравнительно молодой: она возникла в конце 1859 года вскоре после завершения Крымской войны. В состав епархии входило около 400 церквей и 10 монастырей; центром ее являлся Симферополь, где располагались архиерейская резиденция, кафедральный Александро-Невский собор и Духовная семинария (3).

В 1914 году в Таврической епархии насчитывалось 395 приходских церквей, 65 молитвенных домов и часовен и 43 монастырские церкви (4). В самом Крыму было 157 православных храмов (5).

К 1937 году оставалась только одна-единственная действующая церковь в Симферополе (6).

Сразу после прихода немцев началось духовное возрождение: открывались храмы, мечети, костелы, молитвенные здания.

После освобождения в Крыму действовали 82 православные церкви. К 1944 году их число сократилось до 70, а за три года, с 1944-го по 1947-й, было ликвидировано еще 12 (7).

Значительная часть церквей находилась в городах. В столице Крыма действовало 5 из 9 сохранившихся храмов, в Севастополе – 2, в Керчи – 3, в Ялте – 2. В этих и некоторых других городах полуострова богослужения проводились ежедневно. В других местах они совершались два-три раза в неделю, но не реже (8).

Судьба обитателей полуострова была тяжелой. Жители нищенствовали. Крупу хозяйки покупали пятидесятиграммовыми стопочками и несли в мешочках как огромную ценность (9).

До немецкой оккупации в Крыму насчитывалось 1 126 000 населения, в том числе 218 000 татар (10). После вступления советских войск на полуостров начались «зачистки» Крыма от «антисоветских элементов». Основные «зачистки» проходили в 1944 и 1949 годах. Депортации подверглись около 200 000 татар, 10 000 армян, 15 000 греков, 12 000 болгар, а также малочисленные национальные группы, благонадежность которых была поставлена под сомнение. Фактически каждый четвертый житель полуострова оказался в числе спецпереселенцев (11).

После депортации «провинившихся» народов в поисках сытной жизни на полуостров приехало немало переселенцев. Но их ждало разочарование, и, если бы не жесткое администрирование, многие из них с удовольствием уехали бы обратно. «Обеспечение колхозов переселенческих районов рабочей силой составляет 42 %… Приняты меры к полному прекращению самовольных выездов переселенцев», – читаем мы в одном из документов той поры (12).

Колхозники, загнанные в советское рабство, почти ничего не получали. В городах трудно было с жильем, с работой. Верующим приходилось труднее, чем религиозно индифферентным гражданам. Часто в воскресные дни они не имели возможности посещать богослужения. «Некоторые недовольны властью, что им не дают выходных дней, что в связи с засухой скудная жизнь, что они не получают ничего за работу, что хлеба нет, а также нет и денег» (13).

Местные князьки постоянно стремились занять свободный день сельчан. Свои намерения они распространяли даже на духовенство. «Настоятель Петропавловской церкви, село Партизанское Бахчисарайского района, священник Тукин Сергей обратился с таким вопросом. Председатель Партизанского сельского Совета его и псаломщика намерен мобилизовать на воскресник 7 июня для посадки табака в колхозе, им по 60 лет, поэтому могут ли они отказаться от работы в колхозе в воскресенье. Разъяснил Тукину, что отказаться могут и сельсовет их мобилизовать прав не имеет», – сообщает наверх уполномоченный СДРПЦ (14).

В послевоенном Крыму существовало немало религиозных организаций – протестанты, караимы, иудеи, старообрядцы… Но самыми многочисленными являлись православные общины. Православие, несмотря на страшные годы репрессий, оставалось самой крупной и влиятельной конфессией в СССР. К 1946 году Русская православная церковь имела 10 544 действующих храма, насчитывала 9254 священников и дьяконов (15). Она находилась в зоне самого пристального внимания государства, и отношения с ней определяли в целом государственную политику в религиозной сфере.

На первые послевоенные годы пришелся пик в улучшении церковно-государственных отношений. Правительство, заинтересованное в международных акциях Московской патриархии, пошло на ряд уступок. После постановления СНК СССР от 22 июля 1945 года в Крыму вновь раздался колокольный звон. (С приходом Советской армии на полуостров его запретили) (16). Правда, колокола были не во всех храмах. К 1949 году в 4 храмах их не было вообще, а во многих церквях вместо колоколов применялись гильзы от снарядов и чугунные изделия. Самый большой колокол епархии весил 528 кг (17).

Церковным органам разрешается заниматься производством церковной утвари и ее реализацией. Они получают право создавать свои мастерские и производственные предприятия, иметь складские помещения для хранения сырья и готовой продукции. 1 октября 1945 года в Крыму организуется свечное производство (18). Однако из-за малой рентабельности архиепископ Лука предпочел его 1 июля 1947 года свернуть и закупать свечи в других епархиях.

Авторитет Церкви в глазах народа постоянно растет. Верующие активно включаются в социальную работу – устраивают благотворительные обеды, помогают сиротам и вдовам. При храмах возникают кассы взаимопомощи, например во Всесвятской (кладбищенской) церкви Симферополя. С апреля по декабрь 1944 года здесь было выдано пособий нуждающимся на общую сумму 40 500 рублей, а в январе 1945 года – 1700 рублей. Однако после вмешательства уполномоченного эти кассы были ликвидированы (19).

Первым послевоенным епископом полуострова стал ленинградский архимандрит Иоасаф (Журманов), которого 13 августа 1944 года хиротонисали во епископа Симферопольского и Крымского (20). Первым же уполномоченным СДРПЦ был Яков Иванович Жданов, выступивший в роли советского обер-прокурора регионального масштаба. Эта роль в зависимости от политической ситуации, указаний сверху и авторитета правящего архиерея постоянно менялась, как менялось и соотношение между чистым администрированием и наблюдением за жизнью религиозных общин.

Первый епископ послевоенного Крыма определенно был слаб. И власти без лишнего шума с его помощью закрывали одну церковь за другой. Такова была, как мы уже замечали, общая политика: на бывшей оккупированной территории число храмов неизменно уменьшалось, в то же время в не занятых немцами районах оно увеличивалось. Правда, не очень значительно.

В отчете за 2-й квартал 1945 года Жданов сообщает: «Было закрыто 3 церкви. Закрытие было произведено через Правящего Епископа путем объединения общин» (21).

Каждый свой шаг правящий архиерей согласовывает с чиновником СДРПЦ. В отличие от архиепископа Луки он исполняет все указания. И добивается продвижения по службе. Епископа Иосафа (Журманова) переводят на место Луки в Тамбов. Вскоре, в 1948 году, его избирают членом Священного синода Русской православной церкви.

В первые послевоенные годы религиозная жизнь в Крыму била ключом. В храмы ходило немало мужчин и молодежи. Ежегодно крестилось около 10 000 человек (22). Венчалось, правда, значительно меньше, порядка 300–400 человек (23). Отпевали же около 2000 человек (24). Верующие явочным порядком совершали панихиды в местах расстрела партизан и массовых захоронений.

О движении мирян можно судить по некоторым косвенным данным. Например, в начале 1947 года на прием к уполномоченному СДРПЦ явился инспектор семенного контроля Павел Лаврентьевич Смирнов. Цель визита Смирнова, впрочем, не имела никакого отношения к посевной. Член общины симферопольской Покровской церкви пришел за разрешением выступать в храмах с проповедями как миссионер и хотел получить соответствующую бумагу. Оказывается, до революции Смирнов имел от таврического архиерея документ, разрешавший ему выступать с амвона, и теперь он хотел бы возобновить свою деятельность. Уполномоченный хотел спровадить посетителя к архиепископу Луке. Но, как выяснилось, тот уже обращался к владыке, и теперь все дело стало за чиновником. Пришлось разъяснять незадачливому просителю, «что с проповедями могут выступать в церквах только зарегистрированные священнослужители, а миссионеров как таковых у нас нет» (25). Сегодня, в десятых годах XXI века, в церкви практически невозможно увидеть проповедующего с амвона мирянина. Это считается чуть ли не криминалом. А тогда, с точки зрения церковного руководства, это казалось вполне возможным и даже желательным.

Государство в первые послевоенные годы не касалось многих частностей приходской жизни, которые решительно были пресечены в дальнейшем. Дети с родителями не только посещали храмы, но и прислуживали в алтаре. Священники в облачении сопровождали покинувших этот мир до кладбища. Правда, в Крыму для этого требовалось специальное разрешение. В престольные праздники во дворе храмов устраивались обеды для всех прихожан. Под открытым небом совершались молебны. Богатые приходы «подкармливали» бедных, устраивали обеды на престольные праздники, своеобразные агапы, братские трапезы. Агапы служили целям благотворительности и общения: это тихое вкушение пищи в присутствии Божьем. Общинные трапезы всегда существовали в церкви, даже в советское время (26).

Большой общественный резонанс имела патриотическая деятельность церкви. Крымская епархия вносила миллионы рублей в благотворительные фонды – помощи детям и сиротам, семьям военнослужащих, Красный Крест. Так, с 1 декабря 1944 года по 1 сентября 1945 года было собрано и внесено в Госбанк 568 797 руб. В эти же месяцы епархия внесла также 100 000 на оборону Родины (27). Эта практика, поднимавшая церковный авторитет, была прекращена в 1947 году согласно указанию Совета министров (28).

Очень непросто складывались отношения православных общин с органами местной власти. В первые послевоенные годы на гребне патриотизма и роста влияния Церкви власть нередко шла навстречу «пожеланиям трудящихся». Так, по просьбе настоятеля исполком горсовета Белогорска принял решение о помощи приходу в починке крыши. Правда, бдительный прокурор опротестовал и отменил это решение (29).

В 1946 году Крымский облисполком оказал епархии помощь в восстановлении в кафедральном соборе колокольни, разрушенной в 1938 году. Для этого были выделены необходимые строительные материалы (30).

Иногда чиновники-государственники даже активно отстаивали интересы верующих. Скажем, когда было принято решение о закрытии бывшей греческой церкви в селе Аутка (недалеко от Ялты), председатель Ялтинского райисполкома Черняев написал на имя уполномоченного СДРПЦ письмо (копия епископу): «Население деревни Аутки начинает увеличиваться за счет прибытия переселенцев.… Для удовлетворения религиозных потребностей прибывающего населения Райсовет находит необходимым сохранить православную церковь в Аутке, поступления с которой пойдут в бюджет района». Но Черняев, видимо, плохо понимал политику партии. Его вызвали в обком и все объяснили (31).

К сожалению, Черняевых в Крыму, как и по всей стране, было немного. Большинство партийного и государственного аппарата считало некоторые уступки «церковникам» чрезмерными. И действовало исходя из этих настроений. Скажем, председатель сельсовета в Емельяновке запретил священнику Иоанну Кудрявцеву исполнять требы. Более того, отнял пожертвованные ему сельчанами два десятка яиц и три килограмма крупы. Он не разрешил «появляться попам в пределах своего сельсовета, так как у него Советская власть». Так пишет в своем отчете уполномоченный, который вынужден принять меры к тому, чтобы зарегистрированные священники могли совершать требы (32).

Спорадически страдали от действий «верных марксистов-ленинцев» простые верующие. Например, казначея церкви в Бахчисарае несколько раз увольняли с работы. В местном райкоме партии ему объяснили, что если он хочет работать в советском учреждении, то должен оставить свою церковную должность (33).

Доставалось и неверующим. В 1948 году директор Чистеньской МТС (село Чистенькое находится недалеко от Симферополя) «отпустил некоторые материалы для ремонта церкви, так за это его исключили из партии» (34).

Подобные действия уже никак не были связаны с произволом региональных властей и органично ложились в русло религиозной политики внутри страны. Центральные власти настойчиво стремились ограничить деятельности церкви, сузить сферу ее влияния. После смены в 1948 году церковно-государственного курса «ограничительный» механизм заработал на всю катушку.

В Симферополе Лука жил по адресу улица Курчатова, 1, на втором этаже старого, давно не ремонтированного дома. Кроме архиерея в доме находилась его епархиальная канцелярия и несколько посторонних семей, которых после года писем по инстанциям и жалоб удалось отселить.

Со стороны главной проезжей улицы была пристроена домовая Благовещенская церковь, недалеко находились Петропавловский и кафедральный Троицкий соборы.

С первого же шага на Крымской земле Лука нарушил существовавшие на местном уровне правила игры. По приезде в Симферополь он прислал к уполномоченному СДРПЦ своего секретаря с сообщением о вступлении на кафедру. Жданов возмутился и потребовал личной явки архиерея.

«27 мая Лука явился ко мне и представился – «архиепископ Лука». Приглашая его сесть за стол, я назвал его по имени и отчеству – «Валентин Феликсович». Он ответил: «Я был Валентин Феликсович 25 лет тому назад, а сейчас архиепископ Лука» (35). Однако добиться от представителя власти соблюдения церковного этикета не удалось. Первая беседа с Я.И. Ждановым продолжалась минут двадцать. Лука пытается навести мосты, установить деловое общение. «Вы, видимо, хорошо знаете священников Крыма, попрошу вас охарактеризовать их, если не всех, то хотя бы часть из них, так как я никого не знаю». 1 июня 1946 года Жданов, по просьбе архиерея, представил его председателю Крымского облисполкома Д.А. Кривошеину.

В дальнейшем Лука лично обращался к Кривошеину за поддержкой, но тот всякий раз переводил стрелки на Жданова. Лука пытался установить прямые связи и с другими руководителями области. И даже с отдыхавшим в Ливадии видным политическим деятелем В.М. Молотовым. Но из этого ничего не получилось: всякий раз между ним и властью возникала фигура чиновника СДРПЦ. В 1951 году, к примеру, Лука написал письмо начальнику милиции с просьбой разобраться с ситуацией в Евпатории, где «ежедневно школьники из рогатки бьют стекла в окнах церкви». Ответ из милиции пришел представителю СДРПЦ, и этот факт, естественно, огорчил архиепископа (36).

Во время отпуска уполномоченного святитель пытался напрямую обраться в облисполком с просьбой не закрывать молитвенный дом в Желябовке. Ему ответил вернувшийся из отпуска чиновник (37). Лука решил завести специальные шнуровые книги, где фиксировались бы доходы духовенства, и тем самым ограничить произвол налоговиков. Форму записей в этих книгах он хотел согласовать с финансовыми органами, но ответа не дождался. Ответ пришел из СДРПЦ в виде ценного указания чиновнику: «Совет считает, что нет необходимости епархиальному управлению обращаться в финорганы для согласования формы книг так называемых братских доходов» (38).

В Крыму Лука сразу взял линию на защиту простых верующих от произвола местной власти. Он неоднократно говорил об ущемлении их прав областным начальникам, писал тревожные письма патриарху. «В Крыму голод, население обнищало, и доходы церковные упали очень резко», – сообщает он Святейшему. В другом письме говорит, что положение на полуострове не намного лучше, чем в блокадном Ленинграде (39). В годовом отчете епархиального управления за 1947 год сказано: «И в воскресные дни, и в периоды, когда нет полевых работ, богослужение приказывают кончать к 7 часам утра (правда, не везде)… Отвлекает верующих от церкви и запрещение учителям, учительницам и школьникам ходить в церковь» (40).

Активность Луки и деятельность близких ему по духу архиереев способствовали появлению в ноябре 1946 года циркулярного письма из Совета министров РСФСР. На основании его было составлено письмо Крымского облисполкома за подписью Кривошеина для гор- и райисполкомов следующего содержания: «По сообщению Совета по делам Русской православной церкви при Совете Министров СССР, отдельные представители местных советских органов допускают неправильные действия в отношении служителей культа и приходских общин и нарушают советские законы о церкви. Имеют место случаи, когда отдельные руководители советских органов обращаются к духовенству и приходским общинам за средствами для разных общественных целей, оказывают противодействие беспрепятственному исполнению религиозной службы и обрядов, иногда в грубой, оскорбляющей чувство верующих форме, вмешиваются во внутрицерковные дела, забывая, что церковь в нашей стране является частной организацией. Крымский облисполком обязывает Вас принять меры к недопущению нарушений советских законов». Это письмо можно назвать последним серьезным документом, принятым в Крыму в защиту церкви от произвола чиновников (41).

Однако и после него злоупотреблений местной администрации в отношении «малых сих» хватало. И епархия в годовом отчете за 1948 год вынуждена была констатировать: «В сельской местности церковная жизнь едва теплится, и церкви почти пустуют. Основной причиной этого печального явления надо считать обязанность крестьян работать в воскресные и праздничные дни» (42). Об этом Лука пишет патриарху: «Верующие лишены возможности посещать богослужения, ибо в воскресные дни и даже в великие праздники в часы богослужений их принуждают исполнять колхозные работы или отвлекают от церкви: привести скот для ветеринарного осмотра или устройством так называемых воскресников. В этом, может быть, повинны местные сельские власти, если они поступают враждебно религии и церкви, это бедственное положение может быть изменено только решительными мероприятиями центрального правительства» (43).

В первые годы своего пребывания на Крымской кафедре Лука вел довольно активную переписку с Чистым переулком. Позже, после наступления слепоты, она сократилась, но не исчезла вовсе. И это не была чисто деловая связь. В Патриархии на Луку, несмотря на всю его фронду, смотрели как на человека Церкви, как на святого старца, советы которого можно не выполнять, но не считаться с которыми нельзя. Его голос был постоянно слышен в Церкви. Интересно, что в своих письмах в центр святитель касался и личных проблем. Так, в письме 22 декабря 1946 года патриарху Алексию I (Симанскому) он между прочим сообщает: «У меня живет погибавшая на Украине племянница с тремя детьми, и я уже едва в состоянии впроголодь кормить их. Церковные доходы упали до минимума. Со страхом думаю, что будет дальше. Горе, горе» (44). Эта пафосная риторика (в других местах к патриарху мы находим восклицания, вроде «тяжело, очень тяжело», «Владыко святой, какое горе»), пришедшая в переписку из проповеднической деятельности, нисколько не снижает доверительного отношения к адресату, желания говорить от сердца к сердцу.

Стремление к установлению личностного отношения с предстоятелем Церкви характеризует Луку именно как церковного администратора.

С тех пор как Лука поселился в Крыму, к нему приехали близкие ему люди. К 1947 году с архиепископом под одной крышей жило восемь родственников (45).

«Он забрал нас к себе, как только его перевели в Симферополь, – вспоминает внучатая племянница Луки Майя Прозоровская. Мы приехали в Крым 27 июля 1946 года (мне было 16 лет, маме – 46 лет) и прожили рядом с нашим дорогим «дядечкой» 15 последних лет его жизни. Мама полностью посвятила себя устройству быта владыки. Жили скромно, но это были такие прекрасные годы… Войно-Ясенецкие всегда старались держаться вместе – и в беде, и в радости. Летом владыка снимал две небольшие комнатки в Алуште у одного слепого старичка. И, бывало, туда съезжалось до 15 человек родни» (46).

По воспоминаниям пациентки Войно-Ясенецкого Софьи Галкиной, «на архиерейской кухне всегда готовился обед на пятнадцать-двадцать человек. Обед простой, немудреный, состоящий подчас из одной похлебки, но у многих симферопольцев в голодные 1946–48 годы и такой еды не было» (47).

Святитель Лука помогал бедным не только бесплатными обедами. По сведениям Марка Поповского, секретарь епархии вел длинные списки нуждающихся. В конце каждого месяца по этим спискам рассылали тридцать – сорок почтовых переводов, на которые уходила изрядная доля архиерейского жалованья (48).

Об этом говорит и Майя Прозоровская: «Когда в Симферопольском женском Свято-Троицком монастыре создавался музей святителя Луки, я передала туда среди других вещей, которые у нас сохранились, целую стопку корешков квитанций денежных переводов, рассылавшихся от его имени в разные уголки Советского Союза» (49).

В первый крымский год Лука был очень доверчив к людям. Верил разным кляузам и даже анонимным письмам и заявлениям и «принимал по ним меры взыскания». Но вскоре, обжегшись несколько раз, стал более осторожен (50).

Владыка регулярно совершал богослужения по воскресным и праздничным дням. Обычно службы его затягивались до трех часов. Так что духовенство выказывало даже некоторое недовольство, так как во время его служения нельзя было совершать никакие требы (51). Люди специально приходили в храм, чтобы увидеть святого хирурга. Особенно на Пасху и на Богоявление. Это обстоятельство отмечает уполномоченный, сообщая, что многие пришли «посмотреть, как совершается водосвятие самим архиепископом, водосвятие совершалось в бочках в ограде собора» (52).

«Особенно вдохновенно читал он Великий покаянный канон Андрея Критского. Библию читал каждый день, старался и нас приучить к ежедневному общению со словом Божиим. Его рассказы из Священной истории звучали проникновенно, библейские события он переживал как свою собственную жизнь, – вспоминает внук и келейник Луки Николай Сидоренко. – Пока он был зрячим, старался служить литургию каждый день, даже если только две-три старушки пришли в храм. Продолжал служить и когда уже совсем ослеп. Меня поражал этот подвиг владыки: ведь не только слепота отягчала его, но и диабет, от которого у него была страшная слабость, так что даже вся одежда владыки была мокрой, при этом еще больные ноги из-за сильнейшего тромбофлебита и подагры. Перед службой приходилось перебинтовывать ноги. Но он никогда не сокращал службы и дома всегда очень долго молился» (53).

Его воспоминания дополняют наблюдения Майи Прозоровской: «Владыка строго постился, даже в последние годы своей жизни, когда у него оставалось совсем мало физических сил. Не позволял себе никакого послабления, как его ни уговаривали. Празднование Нового года не признавал: на последнюю неделю перед Рождеством выпадает самый строгий пост. Праздничное Рождественское богослужение совершал в Троицком соборе Симферополя, где находилась его кафедра. И для нас, его домашних, как и для него, главным в празднике всегда была молитва. А каких-то особенных праздничных застолий у нас в доме не было. Владыка не признавал никаких излишеств. Все денежные средства, которыми располагал, тратил на дела благотворительности» (54).

Кафедральный собор становится центром религиозной жизни Крыма. Послушать лауреата Сталинской премии приходят не только практикующие христиане, но те, кто редко бывает в храме, и даже неверующие. На это обстоятельство обращают внимание представители спецслужб, которые взяли Луку «в разработку» и наградили его кличкой «Мракобес».

На Пасху 1947 года в храмах Крыма побывало 17 000 человек, тогда как в 1946 году их было существенно больше – 23 000 (55). Везде наблюдается отток верующих – в Севастополе, Феодосии, Керчи, Ялте. Но не в Троицком соборе Симферополя, где святитель впервые на Крымской земле совершает пасхальную службу. Здесь яблоку негде упасть. Из молодежи, отмечают сотрудники МГБ СССР, было много студентов и медицинских работников, которым Лука читал лекции о «гнойной хирургии». Своими впечатлениями от посещения храма они делятся с друзьями и знакомыми. «Меня агитировали в комсомол, а я на Пасху пошла в церковь и поставила свечку», – пишет студентка Лилия Зусова. А вот выдержка из письма студентки Полины Калашниковой: «В воскресенье встала утром и пошла в город, но не найдя нигде утешенья пошла в церковь. Странно, но при входе мною овладело какое-то необъяснимое состояние. Слушая службу и пение, уносишься Бог весть куда. Странным кажется, что с упреком смотрят, когда я осеняла себя крестом. Это не иначе оттого, что мы слишком удалились от церкви». Спецслужбы информируют о таких настроениях обком ВКП (б), который «указал руководству мединститута усилить политико-воспитательную работу» (56).

Тайком в храм постоянно заходили студенты, учителя, инженеры, библиотекари. Именно тайком, потому что в это время люди нередко попадали под пресс атеистов. Например, руководитель археологической службы Крыма, профессор Павел Николаевич Шульц, выдающийся историк и партизан военных лет, вспоминал, как он с женой приходил в собор послушать проповедь владыки о взаимоотношениях науки и религии. За это его вызывали в обком, допрашивали, угрожали, лишили заслуженного ордена (57).

В это время святитель заканчивает свою книгу «Дух, душа и тело». О. Александр Мень главным достоинством этой работы считал широкое привлечение данных современной науки, свободный и смелый подход к трудным проблемам мироздания, законную попытку изложить миросозерцание ученого-христианина в едином живом синтезе (58). Современники видели в его философских построениях некоторую аналогию с гносеологией Владимира Соловьева и натурфилософией Тейяра де Шардена (59).

Довести до сведения своей паствы основные мысли рукописи Лука решил на ранних Божественных литургиях, выступая по возможности ежедневно. Первая строка первой проповеди, как утверждает Марк Поповский, звучала примерно так: «Некоторые невежественные люди говорят, что Бога нет…» Далее следовал апологетический текст со ссылками на новейшие факты науки и выпадами против «невежд».

«Безбожники верят в свою эволюционную науку развития жизни на земле и отрицают эволюцию духовной жизни. Пусть себе верят, их все равно мы не сумеем убедить, да это и бесполезно, но мы, верующие христиане, в своих воззрениях должны руководствоваться Божественными книгами Ветхого и Нового Завета, которые говорят нам о существовании духовного невидимого мира», – учит Лука с амвона (60).

СДРПЦ руками патриарха хотел заградить уста святителю. Состоялась непростая беседа архиепископа с предстоятелем церкви. Лука пообещал не проповедовать ежедневно, а по воскресеньям и праздникам ограничиться толкованием Писания (61). Но тем не менее он по-прежнему выходил за отведенные рамки. В июне 1949 года он писал Святейшему: «Приношу вам покаяние в том, что не вполне исполнил наказ ваш не проповедовать ежедневно. Было бы слишком резким внезапное прекращение моих проповедей после поездки к вам и неизбежно возбудило бы всякие догадки и кривотолки. Поэтому я решил не сразу прекратить будничные проповеди, а проповедовать только по средам и субботам. Смиренно прошу прощения в этом и, по долгу послушания, прекращу по возвращении из летнего отдыха в Алуште и эти проповеди, если вы прикажете». «Но не хотел бы я этого, – продолжает Лука, – ибо помню слова пророка Исаии: «О вы, напоминающие о Господе. Не умолкайте». Вспоминаю и о том, что праведный Иоанн Кронштадтский проповедовал ежедневно». А завершается письмо смелым предложением: «Надо требовать открытия синодальной типографии и протестовать против того, что верующий народ оставлен без Библии и даже без Нового Завета» (62).

1946 год можно считать пиком славы святителя-врача. И в то же время именно в этот год его отстраняют от публичной научной деятельности.

Сразу после прибытия в Крым Лука начинает активно выступать перед врачами и студентами-медиками. «Им прочтено несколько лекций и докладов в Симферополе для врачей и студентов мединститута. На съезде врачей Крыма им был сделан доклад по хирургии, участники съезда его докладом остались довольны и вынесли благодарность». 17 марта 1947 года, «будучи в Феодосии, по просьбе феодосийских врачей прочел лекцию. Не отказывает и в консультации обращающимся к нему врачам и больным. Провел несколько операций. С больных, обращающихся к нему за тем или иным советом, плату не берет» (63). Профессор Войно-Ясенецкий также стал консультантом госпиталя инвалидов Великой Отечественной войны.

2 декабря 1946 года «тов. Кривошеин в присутствии своих заместителей и других членов облисполкома и представителя газеты «Красный Крым» вручил диплом, золотой значок и удостоверение лауреата Сталинской премии профессору Войно-Ясенецкому. Архиепископ Лука при этом был во всей своей архиерейской форме». По сообщению газеты «Красный Крым» (03.12.1946), «в состоявшейся затем краткой беседе профессор Войно-Ясенецкий выразил желание, в целях улучшения постановки лечебного дела в области, прочесть крымским врачам цикл лекций по гнойной хирургии» (64).

1 октября 1946 года Лука планировал принять участие во Всесоюзном съезде хирургов в Москве. Заместитель министра здравоохранения СССР Н.Н. Приоров в частном письме сообщил профессору, чтобы он готовился к приезду, что официальное приглашение будет выслано. Лука даже купил заранее билеты на самолет. Однако правительственную телеграмму из Министерства здравоохранения, посланную 27 сентября, ему вручили только 2 октября, когда съезд завершился. После жалобы святителя в результате проверки удалось установить, что телеграмму не вручили из-за бюрократических проволочек, виновным объявили даже административное взыскание. Но это больше походило на отмазку: мол, не вручили, и ничего страшного. Как выразился в беседе с уполномоченным зам. зав. Облздравотдела Сысоев, «если профессор Приоров хотел его вызвать на съезд, то выслал бы ему приглашение лично, а не через Облздравотдел» (65).

Лекции Луки пользовались большой популярностью. И в академической среде появились завистники сталинского лауреата. В одном частном разговоре в июне 1947 года Войно-Ясенецкий заметил: «За последнее время ко мне резко изменились отношения со стороны профессоров. Все они недовольны моим пребыванием в Крыму. Когда я читаю лекции, то полный зал слушателей, а если читают местные профессоры, то зал пустой» (66). Но дело было не только в зависти. Изменившееся отношение профессуры к святителю-хирургу объяснялось прежде всего идеологией.

Весной 1947 года обком партии дал указание «не допускать чтение докладов и лекций по вопросам медицины архиепископом Лукой в духовной одежде». И медики-коммунисты, естественно, взяли под козырек. Главным заводилой выступил секретарь парторганизации мединститута профессор Потапов. 29 мая 1947 года профессор в сане прочел лекцию для симферопольских врачей в 3-й поликлинике. В перерыве профессора мединститута демонстративно покинули зал. После этого Лука прочел еще ряд лекций, но почувствовал, что продолжения не будет.

Первое время святитель-хирург говорил и писал, что его зажимают. Но власть оставалась непреклонной. На встрече с уполномоченным первый секретарь обкома ВКП (б) Соловьев в ответ на слова Жданова, что Лука обижается, сказал: «Пусть обижается и пишет, а разрешить ему выступать с докладами и лекциями в рясе не можем и не разрешим» (67).

Летом 1947 года у святителя появилось «нехорошее предчувствие» и он стал подумывать об отъезде. Ему хотелось перебраться в более крупный город, еще раньше он просил патриарха о переводе его в Одессу, где жили его младший сын Валентин и хороший приятель – академик В.П. Филатов, который мог бы консультировать слепнущего архиерея. Но с переводом ничего не вышло. В Одессу назначили епископа Фотия (Топиро), которого вскоре заменили на архиепископа Никона (Петина).

В письме к архиепископу Курскому Алексию (Сергееву), датированном 24 марта 1948 года, Лука писал: «Пути мне заказаны, потому что я слишком популярен и «вреден». Меня считают опасным религиозным вождем. Конечно, это исходит и из нашей среды, но думаете ли вы, что патриарх вполне свободен в своих действиях? Ведь не перевел же он меня в Одессу, хотя знал, что я этого хотел, и хотело одесское духовенство.

В Одессе мой младший, больной сын, и оттого, что я не в Одессе, он потерял 25 000 рублей при девальвации денег. А главное, мне необходимо лечение моего единственного, слепнущего глаза у академика Филатова, и патриарх знает это.

Путь в Одессу закрыт, потому что это большой город, а в малом Симферополе моя «вредность» более терпима.

Промыслом Господним собор наш, прежде пустовавший, все более и более переполняется народом почти до отказа. В этом моя «вредность». Я вызвал большое раздражение тем, что рукоположил пять преподавателей учебных заведений и двух врачей. Теперь вам ясно, почему мне пути на простор заказаны» (68).

В то же время и Патриархия подыскивает Луке новое место. Патриарх предлагает ему перебраться в Казань. Но архипастыря новая кафедра никак не прельщает: в Казани действует только небольшая кладбищенская церковь и общая атмосфера еще более затхлая, чем в Крыму. К счастью, перевод так и не состоялся.

Архиепископ Лука – в рамках данных ему полномочий – постарался освободиться от чрезмерной опеки уполномоченного СДРПЦ и не стал, к примеру, спрашивать разрешения на выезды по епархии. Ставил товарища Жданова в известность. И все. Да иногда приглашал его присоединиться к поездке. Эти выезды немало способствовали оживлению приходской жизни. После архиерейских богослужений нередко устраивались общие обеды, на которых присутствовали не только миряне, но и местная власть.

Большое значение для архиерея имел кадровый вопрос, возможность решать его в интересах Церкви. В первый год он проводил довольно жесткую линию по отношению к священникам. «Это ставленники епископа Иосафа – плохие пастыри», – говорил он. Многих священников он переместил, многих лишил церковных наград, многих вывел за штат. По оценке уполномоченного, состав духовенства переменился примерно на 80 %. Из 60 человек выбыло 42, из коих только 8 уехали по собственному желанию. Благодаря таким крутым мерам Лука добился того, что духовенство стало активно проповедовать и более внимательно относиться к прихожанам. В результате авторитет клириков у церковного народа вырос.

Спецслужбы в первое время открыто не вмешивались в церковные процессы. Особое беспокойство органов безопасности вызвало стремление Луки приглашать в Крым ранее судимых клириков, а также священников, «которые активно разрабатывались нашими органами». Под омофор Луки из Краснодарского края приезжает о. Николай (Поливин), «который в 1929 году был осужден и выслан без права проживания в Крыму». «Из г. Мелитополя прибыл священник Углянский, в прошлом судим, активно разрабатывался Мелитопольским горотделом УМГБ, Лука назначил его священником в церковь г. Ялты. Из г. Ташкента прибыл знакомый Луке по ссылке иеромонах Ермолай Решетников, которого он пытался направить на службу в г. Севастополь, но нами не был допущен. Из г. Курска прибыл священник Мищук, который активно разрабатывался УМГБ по Курской области, и назначен Лукой на один из сельских приходов, а также целый ряд других служителей культа, которые бесконечно едут в Крым к Луке, и все находят у него соответствующий приют» (69).

После выселения из Крыма греков и болгар число православных верующих сильно сократилось. Именно усилиями этих народов на полуострове сохранялся высокий накал религиозной жизни, поддерживались на должном уровне храмы. Религиозность же русских переселенцев, как мы уже говорили, была крайне низкой. «В некоторых селах сохранились хорошие церкви, об открытии которых население не считает нужным ходатайствовать», – с горечью пишут представители епархии в отчете о работе Крымской епархии за 1947 год (70).

Тем не менее архиепископ делает несколько попыток расширить приходскую сеть. Он обязывает благочинных «выявить истинное положение и возможности открытия церквей и в необходимых случаях оказать помощь и консультацию в организации двадцатки». Немалые усилия предпринимает архипастырь для возобновления женского Параскевиевского монастыря в Топлах.

Монастырь был расположен недалеко от Белогорска, рядом с источником Св. Параскевы Римской. По местному преданию, именно здесь произошла ее казнь. После установления советской власти на полуострове обитель в 1923 году была закрыта, но монахини продолжали жить в ее стенах под видом женской сельскохозяйственной артели. Последним ударом по монастырю было решение о ликвидации сельхозартели «Женский труд» 7 сентября 1928 года. В декабре 1928 года скончалась настоятельница – восьмидесятилетняя игуменья Параскева. В январе 1929 года солдаты НКВД насильно выселили всех монахинь под расписку о возвращении к прежнему месту жительства. Местные жители разобрали по домам многих старых и немощных насельниц. Священники и монахини, руководившие хозяйственной жизнью монастыря, были арестованы и погибли в лагерях. В то же время был взорван недостроенный Троицкий собор.

В послевоенном Крыму жило около 230 монахинь бывшей обители. Они ютились около церквей, в домах благочестивых верующих. Лука хотел собрать их снова в одно место, где они смогли бы заниматься рукоделием и молиться. Уполномоченный СДРПЦ, выясняя вопрос о возможности открытия Параскевиевского монастыря, поехал в Верхние Топлы, пообщался с директором опытной плодово-ягодной зональной станции. Директор сказал, что монахини слишком стары, чтобы участвовать в сельхозработах. И поэтому их приезд нежелателен (71).

Монастырь Луке так и не удалось открыть. Более того, вскоре пришлось закрыть в Топлах и действующий храм. Возрождение обители началось только в 1990-е годы.

Б). Русская православная церковь в Крыму в последние годы правления Сталина (1948–1953)

Во второй половине 1948 года произошел перелом в государственно-церковных отношениях. Властям предержащим все яснее становились ограниченные возможности использования Патриархии на международной арене, и они утрачивали к ней интерес. Сталин переключил внимание к новому витку внутриполитической борьбы. А поскольку значительная часть партийных кадров ратовала за «решительную антирелигиозную войну», вождь не мог полностью игнорировать такие настроения.

Об изменении отношения Сталина к религии свидетельствует то обстоятельство, что в СМИ – в газетах «Комсомольская правда» и «Учительская газета», а также в журналах «Большевик» и «Молодой большевик» – стали публиковаться статьи антирелигиозной направленности.

В 1947 году было создано Всесоюзное общество «Знание», занимающееся пропагандой политических, экономических и естественно-научных знаний. Однако одним из важнейших направлений работы этого общества была пропаганда марксистско-ленинского мировоззрения, основой которого являлся научный атеизм.

В стране до конца 1948 года продолжался медленный рост числа православных приходов. В 1949 году в СССР насчитывалось 14 477 общин (1). Но с конца 1948 года вплоть до смерти Сталина в СССР не было открыто ни одного православного храма. Более того, началось массовое их закрытие. Участились случаи ареста членов клира. В Крыму за решеткой оказались Лобов, Ковшик, Руденко и другие священники (2). Особенно болезненным был для святителя арест о. Григория Афанасьева, с которым он вел доверительные беседы. Некоторых священников органы госбезопасности попросили покинуть Крым по-хорошему. Лука рассказал уполномоченному такой случай. Он перевел из села Адаргин в Симферополь о. Михаила Подъякова. Тот приехал в город в субботу, в воскресенье не смог прописаться, а ночью пришли к нему работники НКВД и предложили выехать из Крыма в 24 часа. О. Михаил, до этого подвергавшийся несколько раз высылкам, собрался и уехал (3).

Изменение отношения руководства партии, государства и правительства к религии сразу сказалось на отношении к церкви на местах. Однако Сталин не пошел на значительное ухудшение отношений с Русской православной церковью, которая продолжала выполнять его важнейшие поручения во внешней политике.

На изменение государственной религиозной политики святитель активно реагировал. Когда в ноябре 1948 года Синод вынудили принять решение о запрещении превращать проповеди в храмах в уроки Закона Божия для детей, он написал патриарху письмо с протестом против «абсолютного» запрещения обучения детей основам веры.

В ответном письме патриарх Алексий I пояснил, что Синод не запрещает обучать во время проповедей народ, включая детей и подростков. Но устраивать классы Закона Божия, напоминает он, мы не имеем права по нашим законам. «Допустим, однако, невозможное, – пишет далее предстоятель Церкви, – именно, что была бы разрешена организация воскресных школ или каких-либо специальных классов для преподавания Закона Божия. Представляете ли Вы себе, какая это была бы богатая почва для обвинения «законоучителей» в контрреволюционных уклонах, в антисоветских выступлениях и т. д. И сколько было бы новых жертв?»

По мнению патриарха, в условиях смены политического курса «вся сила нашей энергии должна быть направлена на надлежащую постановку богослужения, на разъяснение Св. Евангелия и богослужебного чина, на создание должного благоговейного настроения верующих» (4). Точка бифуркации пройдена. И установка «в сторону от катехизации» начинает действовать внутри церковной ограды уже вне зависимости от смены политического курса и желания священноначалия.

9 ноября 1948 года СДРПЦ разослал на места инструктивное письмо, согласно которому священники, осужденные по ряду статей, не имели права проживать в режимных городах и местностях 1-й и 2-й категорий. Принятие этого документа значительно осложняло деятельность Крымской епархии, так как ряд городов полуострова был объявлен закрытой военной зоной, а значительная часть прибрежных городов и селений была объявлена пограничной территорией (5).

Кадровые проблемы, вставшие перед Лукой в первые годы архипастырства в Крыму, обострились. Ухудшились отношения Луки с уполномоченным СДРПЦ, которые и до этого-то были весьма натянутыми. Начинаются «пиар-войны». «Благодаря неумелому подходу со стороны т. Жданова к даче архиепископу рекомендаций, последним были разосланы настоятелям церквей указания о проведении некоторых ограничений в такой форме, что т. Жданов предстал в глазах приходского духовенства и церковников в роли администратора, ограничивающего деятельность духовенства», – читаем мы в одном из документов (6).

Действительно, Лука, после проведенной с ним уполномоченным беседы, разослал настоятелям указы. Вот один из них (февраль, 1952 г.): «Послание всем священникам Крымской епархии: крестные ходы вокруг храма, кроме первого дня Пасхи, запрещены не архиереем, а уполномоченным, и это запрещение должно соблюдаться. В первый день Пасхи обхождение вокруг храма должно совершаться один раз, а не три. Общие обеды в храмовые праздники запрещаются уполномоченным под открытым небом в ограде храма и разрешаются только в закрытых помещениях. Все изложенное в настоящем послании должно быть оглашено прихожанам с амвона» (7).

Кроме этого, было еще несколько указаний, от которых представители СДРПЦ просто бесились. Им хотелось бы оставаться тайными кукловодами. Но с Лукой это никак не удавалось.

«Крымский уполномоченный проявляет мало благожелательности в отношении Церкви. Охотно закрывает церкви и неохотно содействует открытию новых. В Балаклаве народ усиленно ходатайствует об открытии храма, занятого под клуб, но уполномоченный ставит интересы клуба выше интересов христиан и не дает хода их ходатайству» – этими словами из епархиального отчета за 1947 год можно проиллюстрировать отношения архипастыря со Ждановым. Были случаи, когда Лука из-за разногласий не пересекался с ним больше года и всю черновую работу поручал своему секретарю.

Жданов, в свою очередь, стремился убрать Луку с кафедры при всяком удобном случае. В июне 1951 года произошло обновление иконы у прихожанки собора Ольги Коневец. Лука, сначала было согласившийся выставить икону на поклонение, убрал ее, поскольку мнения клириков насчет возможного чуда разделились. Уполномоченный расценил случившееся как обман верующих с целью наживы и предложил руководству СДРПЦ: «Архиепископа Луку, как главного шарлатана в данном случае, окончательно скомпрометировавшего себя среди верующих и вызвавшего возмущение местных советских и партийных органов, удалить в какой-либо монастырь на покой с тем, чтобы он больше не распространял мистические суеверия в массах» (8).

И все-таки не стоит преувеличивать степень самостоятельности святителя в управлении епархией. Даже в самые благоприятные годы она была невелика. Перевод священника, снятие с должности провинившихся руководителей общины, элементарное разруливание ситуации – на все это требовалось хотя бы косвенное согласие чиновника. К тому же многие практические вопросы управления епархией были неминуемо завязаны на местную власть, которая, в свою очередь, тесно взаимодействовала с уполномоченным.

В этой связи показателен разговор между Ждановым и Лукой, состоявшийся 9 сентября 1948 года. Уполномоченный СДРПЦ обратил внимание архиепископа на то, что им очень часто перемещаются одни и те же священники из одного прихода в другой, а чем это обусловлено, ему, Жданову, неизвестно. Лука на это ответил: «Вам знать о причинах необязательно». «Все же прошу обо всех проводимых вами перемещениях и их причинах сообщать мне, иначе я буду воздерживаться от выдачи регистрационных справок», – ответил чиновник (9).

Время конфронтации со Ждановым сменялось месяцами более спокойными, тихими, позволившими Луке как-то сказать: «Мы, духовенство, отмечаем, что вы к нам, Яков Иванович, подобрели» (10). Однако эти слова лишний раз свидетельствуют о жесткой привязке церкви к государству. Ведь фактически уже в сталинские времена чиновник СДРПЦ выступал по отношению к епископу как начальник к подчиненному. Может быть, еще и поэтому Лука лишний раз старался не попадаться на глаза «начальнику». И на предложение уполномоченного почаще встречаться ответил, «что он очень занят», «даже до сих пор не смог выбрать время посетить в Симферополе картинную галерею» (11).

Времени у Луки действительно было в обрез. Ведь он не только управлял епархией, но и активно занимался врачебной практикой. На двери его кабинета было вывешено объявление, которое сообщало, что хозяин этой квартиры, профессор медицины, ведет бесплатный прием ежедневно, кроме праздничных и предпраздничных дней.

Интересно, что среди пациентов хирурга значился и уполномоченный Я.И. Жданов (умер 15 мая 1955 года). Это вносило дополнительную интригу в отношениях властей духовной и светской. В отчетах мы можем прочитать такие пассажи: «Я, предварительно позвонив архиепископу Луке, посетил его на дому. Вначале у нас с ним была беседа о моей болезни (воспаление почек и бронхиальная астма). Просмотрев анализы, он рекомендовал строгую диету в питании и др. После чего я поставил его в известность о необходимости изъятия журнала… Затем архиепископ Лука попросил меня порекомендовать ему хорошую грамотную машинистку и сказал, что он приступил к писанию большой научной медицинской книги «О регионарной анестезии». В конце беседы он заметил, что ежедневно принимает до 6 чел. больных, просил меня знакомить его с анализами моей болезни» (12). Медицинский труд, о котором упомянул святитель, писался несколько лет, но так и не был доведен до конца, – помешала глазная болезнь.

И врачебная, и научная деятельность помогала правящему епископу сохранять дистанцию с чиновником СДРПЦ. 31 мая 1953 года праздновалось 50-летие врачебной и научной медицинской деятельности владыки, и Жданов с уважением отметил: «В связи с этим он получил поздравительное письмо от Министра здравоохранения СССР тов. Третьякова» (13).

«Многие тысячи людей, в том числе воины нашей Советской армии, знают вас как чуткого и отзывчивого врача… Я слышал, что вы пишете новый научный труд, – желаю самого большого успеха и в этом вашем начинании», – писал министр.

Однако поздравительных телеграмм и писем Луке пришло немного. Это, естественно, было связано с его архиепископством.

Уполномоченные СДРПЦ А.И. Жданов и А.С. Яранцев нередко шли навстречу святителю-хирургу. В партийных и советских органах даже сложилось мнение, что они идут на ненужные уступки. Хотя эти уступки, конечно, были незначительны.

В 1950 году Лука пишет рапорт патриарху (копия тут же оказывается на столе у Жданова): «В Симферопольской Епархии продолжается ликвидация сельских церквей. После выселения церкви в районном селе Советском на очередь стала церковь в селе Найденовка (в Найденовке уполномоченный предложил «сельсовету возбудить ходатайство об изъятии у общины здания молитвенного дома, как бывшего колхозного клуба». На что получил ответ, что клуб у них имеется, и использовать это здание они вряд ли смогут. – Б.К.), иеромонаху Клименту, пять лет священствовавшему в этом селе, предложено немедленно освободить дом. О своих прихожанах он отзывается как о весьма верующих людях, но напуганных до такой степени, что никто не решается даже ему предоставить квартиру, и в церковь никто не смеет или не имеет возможности ходить, так как все воскресные и праздничные дни заняты работами.

Церковь в Найденовке придется закрыть. Почти такое же положение и в селе Орловка… Вопиющее положение в селе Магазинка.

После ликвидации церкви в соседнем селе Воинка в 1944 г., под церковь отдали полуразрушенную хату в селе Магазинка. На средства и трудами верующих из развалин был сделан хорошо оборудованный молитвенный дом. Настоятель этой церкви протоиерей Стефан Ковшик развил там столь активную деятельность, что теперь в его приходе не осталось ни одного не крещеного. И вот ему предъявляют требование освободить занимаемое церковью помещение на том основании, что оно принадлежит колхозу и, сверх того, требование уплатить колхозу арендную плату и страхование за 1944–1950 гг.».

В 1949 году в Крыму было закрыто четыре храма (14). В 1951-м – еще один (15). «У нас в епархии имеются три церкви, в которых прихожане отказываются содержать священников. Возьмем, например, село Мускатное. Все священники, которые там были, говорят, что посещаемость церкви очень маленькая, до 5–9 человек в праздничные дни. Треб совершенно мало, и священнику жить нечем, молитвенный дом малый, внизу в подвале и вверху на чердаке местный колхоз устроил складочное помещение и там постоянно стоит шум, гомон и ругань… Церковь в селе Емельяновка, совершенно нечем содержать священника… Церковь в селе Партизанском… Свящ. Клаас, очень хороший священник, поднял храм, но он, к сожалению, отказывается от этого прихода. Его придется перевести в лучший приход, чтобы не потерять его совсем. Староста церкви говорит, что кроме подкармливания священника ничего сделать нельзя, так как население бедное». Эти строки из епархиального отчета похожи на сводку с фронта (16).

И, тем не менее, Луке удалось сдержать волну закрытия сельских храмов. Несколько лет цифры действующих церквей не меняются. Но ему-то хотелось увеличить их число. Обстоятельства, увы, этому не способствовали. За все время служения святителя в Крыму ему довелось открыть только один-единственный приход в 1947 году, хотя попытки делались постоянно.

Например, 19 июля 1952 года «от архиепископа Луки с его отношением поступило заявление от группы верующих с ходатайством». Инициатор подачи заявления рассказал уполномоченному, что в селе Гвардейском и окружающих его населенных пунктах имеются старушки, которые не могут ходить в Ново-Александровку. «Если им будет разрешено открыть молитвенный дом, средства они соберут». В ответ на просьбу чиновник говорит решительно «нет», мотивируя свой отказ тем, что 1) помещения для молитвенного дома не имеется, 2) группа верующих небольшая, всего 43 подписи, 3) действующий храм находится на расстоянии всего 6 км. (Туда пешком 6, обратно 6 немощным старушкам – таково иезуитство власти) (17).

«Ограничительные» меры коснулись переноса храмов в более оживленные места. Любые попытки выбраться из «медвежьего угла» пресекались на корню.

В 1951 году резко выросли налоги. Вопрос о порядке налогообложения священнослужителей, членов церковных советов, певчих и регентов церковных хоров регламентировался Постановлением Совмина СССР № 2584 от 3 декабря 1946 года. По этому постановлению клирики приравнивались к кустарям. Проживавшие в городах священники облагались налогом по ставкам, утвержденным Указом Президиума Верховного Совета СССР от 30 апреля 1943 года «О подоходном налоге с населения». Сельские священники привлекались к самообложению в размере 150 рублей, в то время как крестьяне, для сравнения, платили лишь 20 рублей.

Сохранились выдержки из письма Луки в областной финансовый отдел, где он говорит о злоупотреблениях чиновников: «Финансовые органы на местах, в большинстве случаев, при определении размеров обложения руководствуются не данными, декларированными священнослужителями по их фактическим причтовым доходам, а какими-то своеобразно-надуманными исчисленьями облагаемых доходов» (18).

Давайте теперь обратимся к статистике и попробуем высветить некоторые фрагменты картины православного Крыма в эти годы.

В конце 40-х произошел некоторый спад религиозной жизни. Спад временный, во многом связанный с ограничительными акциями властей и атеистической пропагандой. Но, тем не менее, спад. «Если в первые годы после войны церковь посещала значительная часть молодежи, то уже за последние годы этого явления не наблюдается; конечно, имеются еще случаи посещения церкви молодежью, но это уже единицы, да и там, где слабо подготовлена культурно-воспитательная работа; например: в селе Мазанка Зуйского района нет ни клуба, ни кино, ни избы-читальни, а село большое, не менее 500 дворов, и молодежь заявляет, что ей некуда пойти, кроме церкви.

За последние годы установился постоянный контингент посетителей церкви, в основном это женщины пожилых возрастов, имеются и средних, но меньше; мужского населения посещает церковь незначительный процент, посещаемость церкви детьми школьного возраста также постепенно уменьшается» (19).

В 1953-м в Крыму действовало 49 церквей, а практикующих христиан было около 50 тыс. человек, т. е. примерно 6 %. Эти цифры берутся из подсчета уполномоченным числа «исповедников», т. е. тех, кто хотя бы раз в год был на исповеди и причастился.

По этим данным, в 1949 году «исповедников» было 45 400 человек, в 1950-м несколько меньше, 42 905 человек (20).

«Случаев распада церковных двадцаток (то есть групп, состоящих из двадцати человек, которые регистрировали приход в местных органах власти. – Б. К.), и исполнительных органов не было. Но исполнительные органы распоряжениями Архиепископа Луки очень часто переизбираются, в некоторых церквах по 2–3 раза в год» (21).

В 1951-м на приходах служили 53 пресвитера и 1 диакон (22). Храмы на двунадесятые праздники в среднем посещало от 400 до 700 человек в городах и от 150 до 250 на селе (23). Ниже приводится таблица, в которой показана динамика посещения крымских храмов на Рождество и Крещение в годы наибольшего спада «религиозности» (24).

Таблица 1

Если уж мы обратились к сухому языку цифр и фактов, то, наверное, стоит привести данные о числе крещений, браков и отпеваний, позволяющие представить распространение «традиционных ценностей» внутри простого народа. Уполномоченный приводит такие, безусловно, заниженные цифры, взятые из отчетов приходских священников и из бесед с церковным активом (25):

Таблица 2

По сравнению с предыдущими годами число крещений, браков и отпеваний действительно сократилось.

При этом финансовое положение епархии тоже оставляло желать лучшего. В 1948 году доход составил 3 296 259 руб., в 1949 – 3 321 934 руб. (26). На собрании благочинных 18 февраля 1948 года отмечалось, что в 1947 году общая сумма дохода выразилась в 3 779 164 руб., то есть с уменьшением против 1946 года на 30,8 % (5 448 423 руб.) и против 1945 года на 46 % (7 026 193 руб.). «Существующая система обложения церквей на нужды епархии и Патриархии в размере 10 % не обеспечивает содержание последних и создает угрозу срыва финансовых мероприятий Епархиального управления», – говорилось на этом собрании (27). Сокращение дохода поставило епархиальное управление в трудные условия и заставило его пойти по пути ужесточения финансовой дисциплины. В частности, для каждой церкви были установлены твердые ежемесячные ставки взносов на содержание епархии и центрального аппарата; повсеместно было проведено сокращение заработной платы персоналу и хору. Лука высказал пожелание, чтобы ставка церковного старосты, по возможности, была упразднена и сама должность рассматривалась как почетная. Но найти желающих работать бесплатно оказалось непросто, и зарплату старостам все равно пришлось платить. Впрочем, были и те, кто совсем не получал зарплату. К ним относилась сестра русского классика А.П. Чехова Мария Павловна Чехова.

В) Бюджет Крымской епархии

Как Крымская епархия зарабатывала деньги? Об этом дают представление доходные статьи церковного бюджета.

«Кружка». Это непосредственные пожертвования прихожан и всех тех, кто молился в храме. Как и в наше время, эта статья составляла, пожалуй, самую малую часть церковного (преимущественно приходского) бюджета.

Тарелочно-кружечный сбор и добровольные пожертвования составляли не более 8 % доходов (1). В цифрах: в 1959 г. – 67 518 руб., в 1960 г. – 43 301 руб., в 1961 г. – 39 813 руб. (2).

Свечи и записки являлись главной «коммерческой» статьей дохода, во многих храмах и в епархии в целом доход от продажи свечей составлял более 60 % бюджета. В цифрах: в 1960 г. – 254 622 руб. (общий доход – 402 617 руб.). В 1961 г. – 254 570 руб. (общий доход – 395 836 руб.) (3).

По сути, приобретение свечи за цену значительно более высокую, чем ее себестоимость, это та же жертва на храм. Однако львиную долю продаж составляли свечи, проданные случайным людям. Такая жертва могла быть весьма значительна, особенно в курортных городах полуострова.

«Культ записок» – одна из характерных черт современного российского православия. Нередко их чтение занимает большое время и оттесняет на периферию другие, духовно более важные моменты богослужения. В послевоенном Крыму, однако, не было «вала записок», и доходы от них сопоставимы с суммой тарелочного сбора – 8–10 % (4).

Венчики, крестики, иконки не приносили большого дохода, в среднем 4–5 % от бюджета епархии. Это было связано с относительно небольшим числом крещений, венчаний и отпеваний. Так, по официальным данным в 1959 году в Крыму крестилось 4108 человек (родилось 24 828), венчалась 71 пара (зарегистрировано 15 010 браков). Отпели 957 человек (умерло 7952) (5). Без сомнения, реальные цифры были больше, но не настолько, чтобы существенно влиять на приходские доходы.

Выручка церковного ящика от продажи свечей, просфор, а также выручка от тарелочного сбора в церквах расценивались советской властью как пожертвования верующих на церковные нужды и были освобождены от налогообложения. В то время как доход, получаемый от продажи утвари и вещей, производимых в церковных мастерских, налогом облагался. Церковная утварь изготовлялась в Симферополе своими средствами, по замечанию Луки, «весьма недурно». Снабжение свечами шло из Одесской и Ивановской (одно время) областей (6).

С 1946 по 1961 год в Симферополе действовала полулегальная мастерская, в которой изготавливались нательные крестики. Епархия покупала крестики за 8 коп. и продавала за 20 коп. Устная договоренность со смертью Луки, видимо, утратила силу, и мастерскую прикрыли (7).

Требы. К ним относится совершение молебнов, крестин, отпеваний, соборование – словом, все то, что схоластическое богословие называет «частным богослужением». Эта деятельность трудно поддавалась учету и контролю, и нередко требы становились главной статьей дохода священника. Инструкция по применению законодательства о культах допускала «отправление обрядов в квартирах и домах верующих по просьбе умирающих или тяжелобольных без разрешения или уведомления органов власти». И священники этим по возможности пользовались, распространяя указания инструкции и на отпевание на дому (8).

Доходы от треб, совершенных в храме, поступали в бюджет прихода. Однако сумма была крайне незначительна. В начале 1960-х, когда многих священников перевели на твердый оклад, она составляла всего 11 878 руб. Вывести до конца из тени этот сектор церковной экономики властям так и не удалось.

Помимо тарелочного сбора, многие жертвовали деньги непосредственно Луке, как человеку, пользующемуся непререкаемым авторитетом, и он распределял их по своему усмотрению. Кроме этих пожертвований епархиальное управление (в штате которого было 7–8 человек) зарабатывало тем, что вычитало в свою пользу определенный процент с отпускаемых приходам свечей и утвари. В то же время приходы переводили на нужды епархии определенные суммы. В 1960 г. – 56 381 руб., в 1961 г. – 40 969 руб.

Здесь мы уже подошли к расходной части бюджета. Она состоит:

1. Расходы на покупку свечей, муки для просфор, вина, ладана, венчиков, крестиков, икон.

2. Внесения обязательных платежей: страховые взносы, земельная рента, налог со строений.

3. Содержание хора, зарплата священнику, диакону, псаломщику.

4. Покупка утвари, ремонтные работы.

5. Отчисления на нужды епархии и церковного центра – Московской патриархии.

Прочие расходы (порядка 10 000 руб.), в которые входили устройство обедов для прихожан в престольные праздники, подарки именинникам, поддержка монастырей и т. п.

К этим статьям в 1960-е годы добавились «добровольно-принудительные» отчисления в Фонд мира (в 1961-м – 14 190 руб.).

На что расходовало деньги епархиальное управление, кроме содержания аппарата? Лука поддерживал так называемые «затухающие» приходы в сельской местности, выплачивал единовременные пособия священнослужителям и их вдовам, помогал детям из бедных семей. Все эти траты власти предержащие рассматривали как благотворительность, то есть запрещенную законом деятельность. И все-таки до поры до времени с ней мирились. Но с началом хрущевских гонений эта статья церковного бюджета была ликвидирована.

Г) Русская православная церковь в Крыму от смерти Сталина до хрущевских гонений (1953–1957)

В пятидесятые годы в Крым приехали переселенцы из разных областей России и Украины. По данным статистического управления, за 6 лет население области увеличилось на 329 тыс. человек. В 1950 году было 823 тыс., в 1956-м – 1152 тыс. Городское население выросло с 480 тыс. до 680 тыс., сельское с 340 тыс. до 470 тыс. Для религиозной картины Крыма оказалось важным, что на полуостров приехало значительное число украинцев, религиозность которых была гораздо выше, чем русских. Переселенцы прибыли из Станиславской, Дрогобычской, Тернопольской, Львовской, Черновицкой, Волынской, Ровенской, Винницкой областей, всего более 50 тыс. чел. (1). Для жителей Западной Украины, где советской власти не было до 1939 года, основополагающим фактором идентичности оставалась христианская вера. И этим они отличались от граждан других областей, для которых православие по большей части было все-таки завязано на остатки культурных традиций.

Увеличение верующего населения сказалось на церковной ситуации, в частности на положение приходских храмов. В связи с ростом числа прихожан «малоперспективные» церкви встали на ноги. Правда, подавляющее большинство православных по-прежнему составляли бабушки, женщины преклонного возраста. В то время как процент мужчин от общего числа верующих, посещающих храмы, составлял всего-навсего 5 % (2).

Тем не менее общая картина улучшилась: «Проверкой на месте установлено, что дотация, выдававшаяся священнику церкви в селе Грушевка, прекращена с прошлого года, так как надобность в этом миновала, церковное здание отремонтировано и находится в хорошем состоянии. О влиянии этой церкви на окружающее население можно судить по такому факту, что организованный правлением колхоза воскресник 5 апреля (первый день пасхи) был сорван, никто из колхозников не явился. На воскресник, объявленный до этого, в день так называемого вербного Воскресения, явилось на работу во всем колхозе 35 человек, и те вскорости покинули работу.

Церковь в селе Шубино, считавшаяся безнадежной, в настоящее время уже имеет 4 тыс. руб. свободных денег…

Молитвенный дом в селе Почтовое в день пасхальной службы не вместил всех верующих, много их находилось вне помещения, а поодаль стояло 5 легковых автомашин и 1 автобус.

4 апреля, накануне пасхи, 35 колхозников, как заявил председатель правления колхоза, не вышли на полевые работы. Правление колхоза, опасаясь невыхода на работу в день пасхи, объявило воскресение 5 апреля выходным днем…

Остальные церковные общины сельских церквей сравнительно крепкие, церковные помещения содержат в хорошем состоянии и имеют свободные денежные средства…

Богаче и сильнее, чем в сельской местности, выглядят церковные общины в городах. Например, церковная община собора Феодосии… Исполнительный орган собора, расходуя ежемесячно на текущие нужды (оплата хора, обслуживающего персонала, отчисления в епархиальное управление и др.) около 10 тыс. рублей, имеет на текущем счете 55 тыс. рублей и наметил произвести в этом году реставрацию росписи внутри храма…

В Керчи функционируют три церкви, положение которых мало чем отличается от церквей г. Феодосии».

На 1 января 1954 г. в Крыму числилось 49 действующих церквей, сведения о которых собраны в таблице:

Из таблицы видно, что примерно половина функционировавших храмов находилась в городах. Здесь оставалось большинство не изуродованных типовых зданий. В сельских районах, напротив, их было немного, и знакомый пейзаж русской равнины с маковкой вдалеке редко встречался на полуострове. В 5 районах действующих церквей вообще не было. Как не было в Крыму и приписных храмов, то есть храмов, где богослужение совершалось спорадически командированным с этой целью священником. Из документов известна только одна незаконная «приписная» часовня. Часовня находилась в заповеднике под Алуштой, и там 11 лет подряд 11 августа (очевидно, с негласного согласия Луки) совершался молебен, на котором присутствовало 50–60 человек. Уполномоченный делал вид, что ничего не знает об этом. В 1957 г., с началом хрущевских гонений, молебны по требованию чиновника СДРПЦ были прекращены, а священник в качестве наказания переведен.

Характерная особенность приходской жизни послевоенного Крыма – устройство агапических трапез после богослужения. Скажем, в Покровской церкви Джанкоя на престольный праздник. «Такие обеды в этой церкви, по установившейся традиции, устраиваются в этот день ежегодно, за счет самих верующих, приносящих продукты, кто что может» (3). Или в Успенском храме в Старом Крыму, где в 1957-м в праздничной трапезе участвовало 300 человек. С резким изменением церковно-государственных отношений эти трапезы были отменены.

СДРПЦ потребовал от уполномоченного: «Об устройстве религиозными общинами благотворительных обедов при удобном случае переговорите с Управляющим епархией о прекращении таких обедов» (4).

Значительное оживление религиозной жизни отразилось даже в стилистике записок уполномоченного. В них появились живые детали, живописные подробности. Особенно выделяется рассказ о Пасхе 1954 года. Чиновник СДРПЦ посетил 11 храмов и составил отчет по 19. В первый и последний раз он работал в жанре репортера районной газеты, за что, к слову, получил выговор от начальства: «Зачем Жданов ездит по церквам на престольные праздники? Если для того, чтобы подсчитать количество молящихся, то это дорогое и ненужное удовольствие».

Вот некоторые фрагменты этих зарисовок с натуры, в которых пасхальные описания неотделимы от фискальных поворотов и атеистической «аналитики».

«Николаевская церковь с. Зуя. Был здесь в 9:30 вечера. Хотя служба еще не начиналась, но в церкви было уже не менее 250 чел. и примерно такое же количество было вне храма в ограде церкви, сидели группами с узелками пришедшие из других деревень для «освящения» пасок, куличей, яиц и др., среди таковых много было молодежи и подростков. Кроме этого немало находилось молодежи и местной, так как кроме платных танцев в районном доме культуры, который находится почти напротив церкви, ничего не было».

«Кладбищенская церковь гор. Симферополь, в 11:30 уже шла пасхальная служба, в самой церкви, которая была переполнена и вне ее находилось не менее полутора тысяч человек (в прошлом году до тысячи чел.), много было молодежи и подростков».

«Кафедральный собор г. Симферополь – в 12:00 ночи в пасхальной службе принимал участие архиепископ Лука, а также и в крестном ходе вокруг собора. Здесь в это время было не менее 6 тыс. чел., больше, чем в прошлом году, примерно на 2 тыс. чел., много было молодежи и подростков, примерно 20–25 %. У собора стояло 5 автомашин, из них: 4 «Победы» и 1 грузовая. Вторично посетил собор в 3:45 ночи, количество верующих уменьшилось незначительно».

До этого уполномоченный успел побывать в нескольких храмах. «Николаевская церковь, село Мазанка Зуйского района. В 10:30 вечера службы еще не было, но в церкви и ее ограде было не менее 400 чел., из них не менее 40 % молодежи и подростков.

В это время в клубе демонстрировалась кинокартина, но на ней были только мужчины и не более 30 чел. Молодежь находилась в церкви и около нее. Верующие в это время еще подходили».

«Успенская церковь, село Чистенькая, Симферопольского района. В 0:40 здесь было до 250 чел., больше, чем в прошлом году, примерно на 100 чел., было много молодежи, которая составляла не менее 40 %».

«Покровский молитвенный дом с. Почтовое Бахчисарайского района. В 1 час ночи храм был переполнен, всего было до 500 чел., из коих до 40 % молодежи и подростков. Поодаль от молитвенного дома стояло 10 легковых автомашин, из них: 4 «Победы», 4 «Москвича», 1 иномарка и 1 автобус».

«Николаевский молитвенный дом гор. Бахчисарай. В 1:45 ночи было до 800 чел. Храм и двор его были переполнены верующими, молодежи было до 40 %. Здесь имело место и проявление хулиганства со стороны 4 молодых парней, которые вошли в храм в головных уборах, подняли шум и стали свистеть, для их удаления были вынуждены пригласить находившегося недалеко на улице милиционера, который отобрал у хулиганов паспорта и удалил их с территории молитвенного дома».

«Петропавловская церковь, село Партизанское, Бахчисарайского района. В 2:30 ночи здесь было до 400 чел., из них до 50 % молодежи».

«Николаевская церковь, село Пионерское, Симферопольского района. В 3:10 ночи здесь было до 500 чел., из них до 50 % молодежи. Здесь также имело место проявление хулиганства. Против церкви примерно в 20–25 метрах открыт винно-водочный ларек, который и торговал водкой всю ночь. Пьяные заходили в церковь и поднимали шум, что мешало нормальному проведению церковной службы, конечно, их удаляли из церкви сами верующие, но у последних создавалось убеждение, что ларек против церкви торговал ночью водкой с целью, чтобы пьяные сорвали пасхальную службу».

В других храмах уполномоченный был уже днем. «Николаевский собор гор. Евпатория, здесь в пасхальную ночь было до 4 тыс. чел., значительно больше, чем в прошлом году. Имело место хулиганство со стороны пьяных, которые заходили в храм и поднимали шум».

«Казанская церковь, село Красногвардейское. Здесь не обошлось без происшествий. По заявлению церковного старосты, подростки-школьники в возрасте 12–13 лет разобрали метров десять-двенадцать каменной ограды и камень разбросали, поломали в ограде скамейки и сделали ряд других повреждений».

Празднование Пасхи – этот праздников праздник – в СССР имело свои особенности. В пасхальную ночь в храмы приходило немало людей, далеких от церкви. Те, кто уже давно не бывал в храме, но в глубине души сохранял искорки веры. Те, для кого оставалась важной традиция, кто помнил об обычаях старины. И молодежь – потусоваться, посмотреть на крестный ход. И для всех пришедших под советским весенним небом звучало Евангельское благовестие, – Христос воскрес! Громко. Единственный раз в году. Атеисты, чуявшие нутром миссионерское значение пасхальной службы, устраивали, чтобы отвлечь народ, многочисленные мероприятия. Но эти программы, в силу неразвитости шоу-бизнеса, мало кого интересовали. А многочисленные кордоны активистов, призванные не пустить подрастающее поколение в храм, еще не практиковались.

Оборотной стороной пасхальной службы, и это видно из «репортажа», было банальное хулиганство. Дух атеизма, сопутствующий толпе, проявлял себе во всей красе. Не случайно святитель после пасхальной ночи направил на имя начальника областной милиции письмо: «Во время Пасхального Богослужения в селе Красногвардейском группой хулиганов была разрушена часть недавно построенной каменной ограды. Кроме того, вывернуты из земли находившиеся в ограде церкви скамьи. Грубые хулиганские выходки мешали пасхальному крестному ходу также в гор. Белогорске.

И в Красногвардейском и в Белогорске милиция не сочла своей обязанностью присутствовать при огромном стечении народа в ночное время.

Прошу произвести расследование о разрушении ограды и привлечь к ответственности Красногвардейскую и Белогорскую милицию за неисполнение своих обязанностей, а также и виновников разрушения ограды церкви».

В это время в Крым зачастили «миротворческие» делегации, и верующие полуострова принимали их, беседовали с иностранцами. В Крым приезжают гости из «братских стран». В 1957 году в Ялте отдыхает митрополит Пражский и всея Чехословакии Иоанн (Кухтин).

В июне 1957 года в Ялте умирает заштатный епископ Никандр. И Лука просит разрешения проводить со священниками умершего собрата до кладбища. Уполномоченный, зная, что «проводы умерших священниками до кладбища имеют место во всех областях Украины», дает такое разрешение, чем вызывает недовольство СДРПЦ: «В Крыму эти церемонии не соблюдались, не надо было давать согласие на их восстановление» (5). «В похоронной процессии участвовало все 7 священников, 2 диакона и 12 человек певчих из Ялтинского собора… до 2–2,5 тыс. верующих, которые на протяжении 5 км от церкви до кладбища шли в процессии» (6).

Однако даже в эти относительно спокойные годы верующим жилось непросто. Осенью, зимой и весной в Белогорске, Ялте, Евпатории и других местах крымские школьники и молодые люди били стекла в окнах храмов и совершали другие пакости. И власти смотрели на это сквозь пальцы (7). Более того, местные «князьки» стремились внести свой вклад в дело борьбы «с религиозным дурманом». То дорожный отдел, ремонтируя дорогу, разрушит мостик для проезда в церковную ограду (8). То установят водопроводный кран для нужд населения в ограде церкви, и образуется целое болото (9).

То придумают и того круче. Рядом с церковью в Ново-Александровке председатель колхоза им. Сталина Файнберг поместил свинарник, «в котором имеется до 100 свиней». Священник, естественно, пожаловался, поскольку «соседство отражается на деятельности церкви, особенно во время кормления свиней, которые своим ревом и криком заглушают церковные службы и верующие теряют молитвенное настроение, что вместо «ладана кадильного» отвратительный запах от свиного кала проникает в храм» (10). «Зловоние идет в церковь, отравляет воздух, и, кроме того, в церковь проникают тучи мух», – жалуется уполномоченному СДРПЦ о. Николай Розанов (11). Чиновник требует от руководства колхоза перенести свинарник в другое место, но его особенно не слушают. История с фермой продолжалась и в 1955, и в 1956 годах (12).

Но, в сущности, все это было мелочью по сравнению с ветрами из Кремля. 7 июля 1954 года ЦК КПСС принял постановление «О крупных недостатках в научно-атеистической пропаганде и мерах ее улучшения», в котором пересматривалась «примиренческая» позиция в «церковном вопросе». И началась новая травля верующих.

Однако антирелигиозная война вызвала негативные последствия внутри страны и за рубежом. К тому же в правительстве сохранялось немало сторонников старого курса. И уже осенью первый секретарь ЦК КПСС Н.С. Хрущев отступил. 10 ноября 1954 года ЦК КПСС принимает постановление «Об ошибках в проведении научно-атеистической пропаганды среди населения», ряд пунктов которого прямо противоположен июльскому решению (13).

8–9 декабря 1954 года архиепископ Лука выступил на совещании благочинных: «Вы, конечно, все читали статью Хрущева с постановлением ЦК КПСС. Проведенная до этого антирелигиозная пропаганда встревожила всех верующих. Ко мне многие обращались с просьбой реагировать на эту пропаганду… Я только ограничился одной проповедью, которую произнес в соборе на тему «Не бойся, малое стадо» (14). Лука поинтересовался у духовенства, как реагировали верующие на антирелигиозную атаку. Протоирей Дмитрий Романовский из Севастополя сказал: «После пропаганды народу в церкви прибавилось». Протоирей Иоанн Милославов отметил: «У нас в соборе стало больше мужчин». Пока власть не задействовала в полной мере административный ресурс, пропаганда давала сбой.

Волна схлынула. Однако атеистическая машина продолжала свою работу. С церковным активом «беседовали» (но с работы не выгоняли). Советские и партийные органы оказывали на мирян все большее и большее давление. «Женщины-хозяйки не только покупают свечи, но и делают солидные денежные пожертвования… Необходимо провести особую работу, вплоть до прикрепления к ним определенных товарищей» – такую запись делает в 1957 году чиновник СДРПЦ (15).

Храмы продолжают закрывать. Так, во втором полугодии 1956 года закрыли молитвенный дом в селе Емельяновка (16). В Симферополе городской фотограф обходил храмы и, не слишком стесняясь, фотографировал прихожан в лицо. Так люди попадали в досье соответствующих органов (17).

И все-таки Крымская церковь укреплялась. Росли доходы епархии. В 1955 году по сравнению с 1954-м они выросли на 193 305 руб. (18). В 1956 году «в сравнении с 1955 годом доходы по 32 приходам увеличились на 407 тыс. руб.; по 15 приходам уменьшились на 114 тыс. руб.; по двум приходам стабильно» (19).

«Рост доходов идет главным образом за счет городских церквей. Например, в Симферополе в кафедральном соборе в 1947 году доход был 412 165 руб., то за 1957 г. он составил 611 000 руб. В Алуште соответственно 68 864 руб. и 120 000 руб. Увеличение доходов наблюдалось за последние 3–4 года» (20).

Весной 1956 года усилился процесс освобождения духовенства. Из заключения прибыли о. Григорий Афанасьев и о. Евгений Руденко (21). Ежегодно епархия тратила значительные суммы (в 1957-м – 650 тыс. руб.) на ремонт и украшение храмов. «Лука не жалеет средств на ремонты церковных зданий, за 3 года на ремонты израсходовано около 1,5 млн руб.», – сообщает чиновник (22).

На уполномоченного СДРПЦ посыпались заявления об открытии новых приходов, и хотя они, как и прежде, отражались, появилась надежда, что законные интересы верующих будут хотя бы частично удовлетворены.

Так что архиепископ Лука имел все основания в своем отчете патриарху за 1956 год написать: «В важнейших городах Крыма и особенно в Симферополе ярко выражен подъем церковной жизни: очень небольшой (до 2500 чел. вместимостью) кафедральный собор не вмещает молящихся» (23).

Владыка по праву считался крутым руководителем. К тем священникам, которые компрометировали свой сан, он был предельно строг. Так, за систематическое пьянство Лука лишил сана священника Вязового и перевел его в псаломщики. На виновника святитель наложил епитимью: пройти пешком 150 км от Партизанского до Соленого озера. У Вязового были больные ноги и большой горб. Он уклонился от выполнения наказания и скрылся в неизвестном направлении (24).

Однако «крутизна» нравилась далеко не всем. Однажды в откровенной беседе с о. Николаем Розановым святитель сказал: «Если 50 % священников меня уважают, это хорошо» (25).

Что же являлось причиной напряжения между духовенством и правящим епископом? Почему служители алтаря не всегда жили в мире со своим архипастырем? На эти вопросы могут быть даны разные ответы. Самый напрашивающийся, лежащий на поверхности – это стремление клириков попасть на богатые приходы, во всяком случае не самые бедные. Лука достаточно активно перемещал священников, и это вызывало постоянные упреки в его адрес.

Другим источником недовольства служили вполне определенные требования святителя к жизни клириков. Он не отделял ортодоксию от ортопраксии, то есть церковного учения от жизни по вере, и требовал неукоснительного соблюдения поста, строгого уставного служения, обязательного ношения рясы, отказа от вредных привычек – пьянства и курения. Не разрешал одиноким священникам даже содержать у себя дома родственниц, в помощи которых они нуждались, дабы исключить злые слухи. Такого рода требования далеко не всем нравились. Отсюда обиды. Скажем, о. Михаил Семенюк жалуется уполномоченному на то, что Лука «запрещает брить бороды, стричь волосы и носить гражданскую одежду, вследствие чего нельзя в Ялте выйти на улицу, пройтись по набережной. Стыдно ходить с длинными волосами, с бородой, в рясе, особенно среди курортников» (26). Впрочем, эти слова лишь в малой мере характеризуют отношения архиерея и священника. Из других документов известно, что Лука всячески противился удалению Семенюка из Ялты как неблагонадежного, старался его не обидеть. И слова о. Михаила можно расценить как попытку спрятаться за мощную фигуру архипастыря. Мол, хожу в рясе не по собственной инициативе, и ваши указания всегда выполняю, поэтому не трогайте меня, товарищ уполномоченный.

А вот сетования настоятеля симферопольского Благовещенского храма о. Леонида Юркевича: «Врачи рекомендуют кушать только молоко и масло, но сейчас пост. Обратился к архиепископу Луке, как к своему начальнику, чтобы разрешил ему во время поста кушать молоко. Архиепископ категорически запретил и, более того, прочитал целую нотацию, что «если Вы, как пастырь, соблюдать посты не будете, что скажут Ваши прихожане» (27).

У о. Леонида, похоже, был темный страх перед епископом. Однажды во время совершения Юркевичем литургии Лука зашел в алтарь и стал молиться. «Юркевич так растерялся, что прекратил службу, облокотился на престол, повернулся спиной к Луке и стал что-то бормотать». Объяснение Юркевича: «Когда вошел в алтарь владыка, я так растерялся и испугался, что весь облился холодным потом и упустил…» (28).

Ортопраксия Луки нередко граничила с ригоризмом, обычным для определенного типа епископата. Здесь были свои положительные и отрицательные стороны. Ориентация на манифестацию церковности в атеистической атмосфере помогала дисциплинировать паству. К тому же внешние формы имели, так сказать, миссионерский мессидж. Минусы были тоже очевидны: чрезмерная привязка к форме, к букве. Традиция при таком подходе распадалась на ряд элементов, которые существовали как бы сами по себе. Представляли некую онтологическую ценность вне связи со всей полнотой церковной жизни. Лука, к примеру, настраивал священников на ежедневное совершение богослужений строго по уставу, даже если в храме никого не было (29). Видимо, он считал, что сами элементы традиции – ношение подобающей сану одежды, строгое соблюдение постов, службы «пустому залу» (по словам уполномоченного) – мистическим образом соединяются между собой, раз в реальных советских просторах их соединить не удается. Может быть, он надеялся, что они чудесным образом встретятся в далеком завтра. И станут частью обновленной жизни. Той жизни, где главное – следование за Христом. Остальное, как известно, приложится.

Вернемся, однако, к проблемам, с которыми сталкивался святитель. Претензии духовенства не ограничивались перемещениями и уставными требованиями. Епархия обладала небольшой, но реальной властью. А где власть, там и злоупотребления: взятки, подсиживание, борьба за влияние, денежные недостачи. Если Лука узнавал о недостойных фигурах поведения своего окружения, то принимал меры незамедлительно. Нечистый на руку секретарь епархии о. Иоанн Кудрявцев был смещен (30). Его участь разделяли нечистые на руку старосты и казначеи. Но за всем не уследишь, и обиды, как мухоморы, росли.

Регулируя внутрицерковную жизнь, владыке удалось выстроить жесткую вертикаль власти. В тех условиях, в отличие от нынешних, она оправдывалась необходимостью противостоять тоталитаризму. Все настоятели беспрекословно подчинялись правящему епископу. Исполнительные органы – настоятелям. Конфликт, если он возникал в общине, решался, как правило, в пользу пресвитера. Архиепископу довольно быстро удалось установить некую закрытую зону, куда чиновник СДРПЦ редко показывал свой нос. Более того, до конца 1950-х годов большинство поступавших к уполномоченному жалоб внутрицерковного характера пересылалось в епархию (31). Скажем, уполномоченный отказался рассмотреть жалобу на старосту из Джанкоя, который «крадет деньги из церковного ящика», говоря, что «она имеет отношение к епархии» (32).

Несколько раз Лука пытался размыть само понятие «регистрация», поставить чиновника СДРПЦ перед свершившимся фактом перемещения духовенства. Но подобные вольности не проходили. В качестве иллюстрации можно привести такой случай. В Алупке заболел священник, и Лука без уведомления уполномоченного перевел служить туда о. Леонида Дунаева из ялтинского собора. Чиновник СДРПЦ наносит превентивный удар. На встрече с Лукой 9 мая 1956 года он сообщает архиепископу о снятии о. Леонида с регистрации. «На мое заявление о снятии с регистрации Дунаева, Лука долгое время молчал, опустив голову, с распростертыми руками на столе. После оцепенения он нашел мою руку, пожал ее в сильном волнении и глухим голосом проговорил: «Простите меня, простите меня! Вы правы, мы совершили нехорошие дела».

На просьбу Луки простить его, я ответил, что, считаясь с его болезнью и имея в виду, что его подвел Кудрявцев, на этот раз я исполню просьбу архиепископа и не сниму с регистрации Дунаева» (33).

До конца 1950-х внутрицерковная власть епископа не ставилась под сомнение, «достаточно было грозного послания Луки, и смута прекращалась» (34). Довольно долго бурлили страсти разве что в Никольском соборе Евпатории, где прихожане горой встали за о. Николая Ливанова.

О. Николай, несмотря на бурную деятельность по созиданию общины, согрешил против седьмой заповеди и был отчислен за штат (35). В других общинах конфликты быстро затухали. И только когда в конце 1950-х власть правящего епископа пошатнулась, во многих приходах, в том числе в кафедральном соборе, разгорелись склоки среди прихожан, омрачившие и без того грустную картину последних лет архипастырства Луки.

В СДРПЦ владыку больше всего опасались в качестве церковного политика. Поэтому многие решения руководства СДРПЦ доводились до сведения Луки окольными путями, намеками и советами через третьих лиц. Святитель и в далеком Крыму оставался интеллектуальным ресурсом Церкви. Он неоднократно ставил перед патриархом важные вопросы: о выпуске богослужебных книг, о необходимости созыва Архиерейского собора в 1953-м, об упорядочении налогового бремени и т. п. С одной стороны его всячески зажимали: статьи в «Журнале Московской патриархии» не печатали, не давали возможности переписываться с заграницей, редко допускали к трибуне. С другой – его мнение, произнесенное шепотом на кухне, разносилось по дальним уголкам страны.

Лука по-прежнему продолжал свою врачебную деятельность. «Его, как профессора, очень много посещает больных, приходят к нему не только с болезнями, связанными с его специальностью как хирурга, но и со всякого рода другими болезнями, приходят и психопаты, и его племяннице, ведущей учет и запись больных к нему на прием, приходится выслушивать немало всякого рода оскорблений от лиц, которым она отказывает в записи на прием», – отмечает уполномоченный (36).

Принимал он больных, как правило, один час в день. В 1956 году третьим изданием выходят «Очерки гнойной хирургии». Владыка послал только что отпечатанную монографию патриарху Алексию I в подарок. Между тем здоровье архипастыря все ухудшалось. Академик В.П. Филатов нашел у него помутнение хрусталика. К 1956 году святитель полностью ослеп, но продолжал еще какое-то время консультировать больных. Мария Германовна Тринихина рассказывала, что приблизительно в 1956 году у ее дочери возникли серьезные проблемы с кишечником. Врачи определили ее положение как безнадежное. Тогда она обратилась к святителю. Тот осмотрел девочку, ознакомился с историей болезни и сказал, что ее можно спасти. Дал направление на операцию, но врачи не решились оперировать. Тогда Лука лично явился в больницу и подробно проконсультировал врачей. Операция прошла успешно (37).

Болезнь мешала святителю часто посещать храмы епархии. Так, в 1956 году владыка ездил только в Ялту и село Зуя на храмовые праздники. Летом он жил в Алуште, приезжая на воскресную литургию в Симферополь, но иногда служил и в местном храме, проповедовал.

Внук святителя Николай Сидоренко вспоминает: «Дедушка был страстным купальщиком. В 80 лет, совершенно слепой, он каждый день с июня по сентябрь дважды в день ходил купаться на море, даже холодная вода его не страшила. Однажды во время такого заплыва его сбило большой волной, я пытался его поднять, но ничего не получалось. А он мне спокойно так сказал: «Коля, встань впереди меня и подай мне руку». Я так сделал, и мы благополучно выбрались на берег».

О служении святителя в Алуште оставил свои воспоминания протоиерей Евгений Воршевский. Он пишет: «По благословению патриарха Алексия, мы вместе с владыкой Иннокентием направились в Крым по церковным делам к архиепископу Луке. Живя в Алуште, владыка Лука больных уже не принимал. Как врач он был тонким диагностом и точно определял исход болезни. Нам рассказывали, что местные поликлиники самых тяжелых больных иногда направляли к слепому профессору, архиепископу Луке, чтобы тот поставил верный диагноз…

Вечером 18 августа мы отправились ко всенощному бдению в храм г. Алушты (тогда храм назывался в честь Феодора Тирона, сейчас он посвящен и этому святому, и всем святым, в земле Крымской просиявшим. – Б. К.). Началась торжественная всенощная. Светильничные молитвы читал владыка Лука вполголоса на память, хотя перед ним и держали служебник, по которому он время от времени водил пальцем. На литию выходил епископ Иннокентий, а на полиелей – оба архиерея. Каждение всего храма совершал архиепископ Лука, поддерживаемый на ступеньках и на некоторых поворотах в храме иподьяконами. Праздничное евангелие также читал владыка Лука, читал без единой ошибки, время от времени водя пальцами по тексту, который был не выпуклым, как печатают книги для слепых, а обыкновенным. За всенощной преосвященный Лука внимал каждому слову, каждому песнопению.

Утром архипастыри прибыли в храм для служения Божественной литургии. Церковь была наполнена верующими, среди которых было много курортников. Как и накануне, владыка Лука сам без посторонней помощи вышел из машины и направился к входу в храм. Он твердо ступал по постеленной ему дорожке, затем слушал и читал входные молитвы, прикладывался к иконам. Кто не знал о слепоте владыки, тот не мог бы и подумать, что совершающий Божественную литургию архипастырь слеп на оба глаза. Архиепископ Лука касался осторожно рукою дискоса, правильно благословлял Святые Дары при их пресуществлении, не задевал их ни рукой, ни облачением. Все тайные молитвы владыка читал на память и только в двух случаях проводил пальцем по тексту служебника.

Владыка причастился сам и причастил клириков. Перед отпустом он вышел для произнесения проповеди. Весь храм замер в ожидании…

Лука говорил об озарении верующего человека Божественным светом, подобным фаворскому. Архипастырь подчеркивал, что верующий человек, преданный Господу и любящий Его, никогда не может быть слепым, ибо он озаряется особенным Божиим светом, дающим ему особое зрение».

Д) Русская православная церковь в Крыму в период хрущевских гонений (1958–1961)

Русское религиозное возрождение вызвало острую тревогу в высших эшелонах власти, рассматривавших православие в качестве альтернативы марксистской идеологии. И в стране снова начались крупномасштабные антицерковные акции.

Началом атаки на религию стало секретное постановление ЦК КПСС от 4 октября 1958 года «О записке отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС по союзным республикам «О недостатках научно-атеистической пропаганды» (1).

Вскоре последовали новые удары: увеличение налогов, закрытие храмов, жесткая «проработка» верующих.

Эта смена церковного курса отразилась даже на стилистике отчетов уполномоченных СДРПЦ. Они стали более сухими, сжатыми: цифры, факты, а весь антураж, технология антирелигиозных операций загоняется в подтекст и лишь иногда обнаруживает себя хлесткими фразами.

Совсем не заладились дела у Луки с пришедшим в 1957 году новым уполномоченным СДРПЦ А.С. Гуськовым. Последний сразу постарался отправить правящего епископа за штат. Мотивы чиновника прозрачны: ему нужен «ручной» архиерей. Епархией, утверждает Гуськов, управляет племянница Вера Владимировна, о. Владимир Довбенко, о. Виталий Карвовский и секретарь Елена Павловна Лейкфельд, «что безусловно является ненормальным». Луку можно снять по старости, считает уполномоченный и шлет свои соображения в центр. И вот по поручению патриарха Алексия в Крымскую епархию «для ознакомления с деятельностью арх. Луки» приехал кировоградский епископ Иннокентий (Леоферов). Тот самый, который в бытность святителя тамбовским архиереем был у него секретарем. Предыдущий раздел мы как раз закончили описанием совместной службы двух архиереев в Алуште. Ответ преосвященного Иннокентия патриарху разочаровал СДРПЦ. Владыка «дал положительную оценку деятельности Луки» (2).

И в дальнейшем Гуськов предпринимал попытки лишить святителя кафедры. К примеру, в 1958 году он пишет в СДРПЦ: «Сейчас принимаю все меры к выявлению подачек со стороны Луки «бедным» и школьникам и, как это будет мне только известно, еще раз буду ставить вопрос перед Советом о переводе Луки за штат» (3). Но Московская патриархия до конца защищала старца, да и сам святитель старался не давать повода ищущим повода. Хотя напряжение все время сохранялось.

В 1959 году в 10 храмах Крыма перед алтарем погасли лампады – храмы были закрыты (4). Удары прежде всего были нанесены по сельским общинам.

В Найденовке и Садовом «с большинством верующих и с каждым членом двадцатки в отдельности проводилась индивидуальная работа, как агитаторами, так и руководителями колхоза, совхоза, профсоюзных и комсомольских организаций. Привлечены были к этой работе с верующими и члены семей верующих (сын, дочь, брат), давно порвавших с религией».

«В таком же направлении в 1959 г. ведется работа по распропагандированию верующих и особенно членов церковного совета, двадцаток и ревкомиссий в с. Партизанское, Грушевка, Мускатное, Чистенькая» (5).

В 1960 году еще 9 церквей лишились регистрации, и в 9 из 21 районов Крыма храмов совсем не стало (6).

В 1960 году «из состава двадцаток вышло 427 человек и из состава исполнительных органов 49 человек, все это умело использовалось (ну, как себя не похвалить! – Б. К.) в печати и по радио» (7).

Поводом для закрытия храмов становились раздоры в церковном доме и «технические причины». Механизм был достаточно примитивным, но действенным. По указанию чиновника СДРПЦ инженерная комиссия составляла протокол: здание в опасности, к эксплуатации непригодно. И все. Так были закрыты храмы в Алуште, Ялте, Найденовке, Евпатории… И хотя было очевидно, что дело не в мифических трещинках в фундаменте, уполномоченный неизменно переводил стрелки на епархию.

Против лома, как говорится, нет приема. И все же святитель боролся. После многочисленных жалоб приехал инспектор СДРПЦ Пашкин. Но его миссия, как выяснилось очень скоро, свелась к тому, чтобы покрыть темные дела своего подчиненного. Архивные документы подтверждают это со всей наглядностью.

«Под предлогом аварийности в 1958 г. запрещена служба в м/доме в г. Алупка… Нужно сказать, что дефектный акт составлен с явным жестким требованием. Например, в акте от 5 / 10–58 указано: стены сложены из камня на глиняном растворе, а в справке о технической инвентаризации этого дома, составленной горсоветом 28 мая 1952 г., говорится, что наружные и внутренние стены сложены на извести и состояние их удовлетворительное. Вообще дом по этой инвентаризации признан в удовлетворительном состоянии и за 6 лет он не мог превратиться в аварийное состояние.

В беседе с тов. Гуськовым на вопрос, не преследовалась ли здесь цель предъявить такое требование к общине с тем расчетом, что она не в состоянии выполнить их и молитвенный дом прекратит свою деятельность, тов. Гуськов ответил утвердительно, сказав при этом, что именно они в этом направлении и работали. Это в какой-то степени стало известно архиепископу Луке и дало ему основания писать патриарху жалобу на действия местных органов» (8).

Храм в Алупке, по совету проверяющего инспектора Пашкина, решили закрыть другим путем, а именно заявив, что «община в течение 15 лет незаконно бесплатно им пользовалась, по регистрационным документам общине указанное помещение было передано по типовому договору, который подлежит расторжению» (9).

Таким же путем (из-за ветхости) закрыли храм в Найденовке. Однако уже к декабрю 1958 года ремонт бывшего молитвенного дома закончился, и в нем разместилась библиотека. «Из этого можно заключить, что помещение было не совсем аварийное, т. к. за один месяц произвести ремонт с затратой 150–180 тыс. руб. невозможно», – заключает инспектор Пашкин (10).

По требованию властей епархия вынуждена была прекратить дотации слабым приходам и помощь бедным. «Ни дотаций со стороны епархии малодоходным приходам, ни оказания помощи нуждающимся верующим с благотворительной целью не было, что является положительным фактором, тогда как в 1959 году на благотворительную деятельность было епархией израсходовано 182 365 рублей и дотаций слабым приходам было выдано 26 610 руб.», – рапортует уполномоченный о проделанной работе (11).

Все труднее правящему епископу становится перемещать духовенство, уполномоченный не только требует объяснений переводов, но сам начинает активно запрещать одних священников, рекомендовать через «письма трудящихся» – других. Позиция Луки о замене священников остается неизменной: «Верующий не может не уважать архиепископа, а следовательно, и его Указ, и прихожане не имеют права, без ведома епархиального управления, вешать на храм Божий замок и выбирать священника такого, какого они хотят. Священники не избираются большинством голосов, а назначаются. В моей епархии священники назначаются только мной и больше никем» (12).

На священников в это время оказывается сильное давление. «Архиепископ Лука и его секретарь Карвовский на имя патриарха писали, что местные работники, в том числе уполномоченный, убеждают священников отрекаться от сана». Во время проверки эти факты подтвердились (13).

Правящий епископ, несмотря на гонения, пытается оживить епархиальную жизнь. Со слов уполномоченного мы знаем, что: «Арх. Лука дал указание всем священнослужителям с исполнительным органом церкви усилить проповедническую деятельность в церкви и индивидуальную работу с верующими» (14).

«Священнослужители, члены церковного совета, члены ревизионной комиссии таких церквей, как в пос. Октябрьском, Советском, Айвазовском, Белогорске, Джанкое, Бахчисарае развернули активную деятельность, о чем своевременно были поставлены в известность партийные и советские органы, которые и приняли необходимые меры по усилению антирелигиозной пропаганды, разоблачения религии, как реакционной идеологии, и ее носителей. Воспользовавшись перерегистрацией церковных исполнительных органов, с моей стороны также были приняты меры к сдерживанию активности церковников и в этих шести, как указывалось выше, общинах церковные советы и ревкомиссии по моему требованию были переизбраны, а в поселке Октябрьском свящ. Нечаев снят с регистрации, исполнительный орган не зарегистрирован. Переведен Лукой священник из пос. Советский Фирковский… Снят с регистрации священник Джанкойской церкви Марковский. Переведен Лукой и священник Клаас из Бахчисарая в Алушту, а исполнительный орган мною не зарегистрирован. Не зарегистрирован мною исполнительный орган церкви пос. Айвазовского, а свящ. Дунаев за организацию в церкви сестричества и братства предупрежден» (15).

В 1958 году святитель настроил «священников епархии на благотворительную и индивидуальную работу среди детей. Когда дети стали прислуживать священникам, они их, образно выражаясь, прикармливали, платили от 5 до 25 рублей за участие в богослужении. Меры были приняты по всем линиям, а с моей стороны священники предупреждены об ответственности, как нарушители декрета об отделении церкви от школы, как люди, калечащие душу ребенка – в школе ему говорят одно, в церкви другое, прямо противоположное марксистско-ленинскому пониманию природы и общества» (16).

Давление на духовенство и родителей по поводу посещения детьми церкви существовало и в поздние советские годы. Но логически оно связано, конечно, с хрущевскими гонениями. Хочется привести одно свое стихотворение, где как раз описываются внутренние переживания советского верующего человека:

«В храм намедни детей носили». —

«Скользко, поди?» – «Потихонечку шли.

Младшего, надо давно, причастили,

с старшим водицы святой испили,

просфорку съели, к кресту подошли». —

«Ох, хорошо! Лишь бы в школе не знали». —

«Знают, вот горе, позавчера

отца к начальству-то вызывали,

говорили, вишь, объясняли,

а то, мол, с работы уйти пора.

И учительница, ах, я не знаю…

детей поставила, давай ругать,

о ин-кви-зиции… не понимаю…

до трех часов ведь… Бог с ней, какая…» —

«Ну что ты, что ты, мать!

Все ничего! Господь спасет,

Пресвятая Дева покровом покроет,

святой Пантелиимон исцеление принесет».

Уполномоченный требует от Луки прекращения всякой благотворительности. Святитель связался с управляющим делами Московской патриархии о. Николаем Колчицким и сообщил, что выплачивает единовременные пособия священнослужителям и их вдовам. О. Николай поддержал архиепископа (17). Но уполномоченный снова вызывает святителя и ставит, как говорится, вопрос ребром: «Я вторично потребовал прекращения Лукой оказания материальной помощи «бедным», как грубое нарушение советских законов, и просил представить мне список лиц, которым выдается разовая помощь… Лука на второе мое требование не отвечает, видимо, снова запрашивает патриарха» (18).

Ушли в Лету те относительно спокойные времена, когда на совещании благочинных можно было обсуждать вопрос о восприемниках при крещении, размышлять о степени их воцерковленности. Теперь на повестку дня ставится сама возможность совершать таинство крещения. Если раньше взрослых крестили только в кладбищенской церкви Симферополя, то теперь Лука отдает указание производить крещение взрослых во всех храмах епархии. «Как установлено сейчас мной, – пишет уполномоченный, – крещение взрослых производится везде по-разному. Одни священники – через погружение, другие, как священник Клаас, через поливание водой. Одни священники, как мазанский, судакский, требуют раздеваться догола, другие, как керченский, оставляют крестящихся в трусиках и рейтузах. Некоторые из священников требуют от взрослых крестящихся знание молитв, другие читают сами и требуют только повторения за ними слов молитвы кумом или кумой.

В 1959 г. необходимо больше поработать со священниками, архиепископом Лукой и его окружением по вопросам прекращения крещения взрослых, добиваясь через беседы, доклады, лекции, печать, радио, индивидуальную работу того, чтобы вообще свести крещение взрослых до минимума или совсем на нет» (19).

По стране одна за другой прокатывались антирелигиозные волны. Религиозная политика становилась все жестче. Руками Московской патриархии власти провели «церковную реформу», суть которой заключалась в отстранении священников от руководства приходами. В одночасье священник превратился в одного из наемных работников, которого в любой момент могли попросить написать заявление об увольнении. Теперь для проведения нужных мероприятий не требовалось даже формального согласия епархиального управления. Достаточно было дать команду исполнительным органам, – и те делали все, что прикажут: и денежки в Фонд мира внесут, и приход закроют.

«В настоящее время исполнительные органы и церковная двадцатка становятся полноправными хозяевами церковных общин. Проходит переоценка (снижение отпускной цены) на свечи, просфоры и др. культовые материалы от 40 до 50 %. Также выносятся постановления исполнительными органами и двадцатками о снижении взносов в епархиальное управление от 30 % и выше. Сокращаются платные певчие, а оставшимся певчим снижается их зарплата от 30 до 50 %. Эта работа уже закончена в 22 общинах из 27 существующих.

Вся эта большая работа проводится по согласованию с гор- райкомами партии, через комиссии содействия уполномоченному Совета».

«В некоторых общинах подбираются более лояльные советской власти верующие. Проведена работа с церковными исполнительными органами и по внесению с текущих счетов церквей некоторых сумм в Фонд мира. Всего 15 540 руб. Никакие сборы на эту цель церкви не проводят, а переводят имеющиеся у них в наличии свободные деньги» (20).

Церковная жизнь угасала. Внук и келейник Луки Николай Сидоренко вспоминает: «В его кабинете висела карта Крыма, где крестиками были помечены все действующие храмы. Горько было снимать эти крестики с карты. Еще помню, как дедушка часто вздыхал: «Всю ночь не спал – думал, как это уполномоченный может распоряжаться, где какому священнику служить?» На каждом шагу чувствовалось, как бесправна наша Церковь».

«Архиепископ Лука, будучи не в силах предотвратить развал епархии, в одной из своих проповедей заявил, что он до крайности удручен тяжелыми церковными делами, в связи с чем намерен уйти за штат», – подтверждает эти настроения святителя чиновник СДРПЦ (21).

«Церковные дела мучительны. Наш уполномоченный, злой враг Христовой Церкви, все больше и больше присваивает себе мои архиерейские права и вмешивается во внутрицерковные дела. Он вконец измучил меня», – напишет архиепископ за год до смерти (22).

В свою очередь уполномоченный рапортует в СДРПЦ: «Лука заявил, как мне стало известно: «Уполномоченный Гуськов злейший враг и ненавистник церкви, и с ним решать церковные вопросы невозможно», и пришел к совершенно неправильному выводу не только не прислушиваться к законному требованию уполномоченного, но и стал поучать священнослужителей решать все вопросы жизни и деятельности общины только с ним и через него, обходя меня. Например: решение облисполкома о закрытии евпаторийской Ильинской церкви, как аварийной, не выполнять, не подчиняться решениям облисполкома о расторжении договора с церковными общинами с. Ново-Александровка, с. Пшеничное и пос. Октябрьский. Не стал последнее время соглашаться ни по одному вопросу, явно игнорируя меня, и потребовал также, чтобы не соглашались с моими рекомендациями и указаниями церковные общины и священнослужители» (23).

Однако долго такой эта ситуация оставаться не могла. Церковная жизнь, даже в усеченном виде, требовала вмешательства архиерея. Поэтому роль посредника стало брать на себя окружение архипастыря.

До последних дней Лука оставался грозой партаппаратчиков и нравственным полюсом церковной власти. Не случайно, что именно к нему приехал секретарь Астраханской епархии от имени целого ряда архиереев с просьбой выразить свой протест Синоду по поводу принятого весной 1961 года постановления, о котором мы упомянули выше.

В принятом по приказу властей постановлении речь шла о коренной ломке всего приходского уклада. Отныне священник переставал быть главой прихода. Храм, его имущество и все права передавались в ведение двадцатки, которую реально назначали районные или городские власти. Двадцатка нанимала священника, сам же пастырь не мог быть членом двадцатки и не имел никакого отношения к управлению храмом. Уполномоченный сообщает: «В мае 1961 г. в Крым приезжал секретарь Астраханской епархии Дашевский с задачей склонить арх. Луку выступить против Постановления Синода от апреля 1961 года о перестройке управления церковью. Дашевский сказал, что он послан к Луке лично епископом Астраханским Павлом, что последний не согласен с этим Постановлением и просит Луку выступить против этого Постановления.

При этом Дашевский сказал, что есть еще епископы, которые не согласны с этим Постановлением, но нужен человек авторитетный, который мог бы повлиять на Синод. Лука заявил, что это может привести к расколу среди епископата, и, сославшись на слабое здоровье, от выступления против Постановления отказался. Дашевский кроме Крыма посетил Москву и Краснодар. Соседями (то есть органами госбезопасности. – Б. К.) проведены по этому вопросу необходимые мероприятия» (24).

Хотя владыка отказался возглавить оппозицию, свое отношение к постановлению Синода, утвержденному, к слову, на Архиерейском соборе 18 июля 1961 года, он выразил в приватном письме. Своей духовной дочери он писал: «Я всецело захвачен и угнетен крайне важными событиями в Церкви Русской, отнимающими у всех архиереев значительную часть их прав. Отныне подлинными хозяевами Церкви будут только церковные советы и двадцатки, конечно, в союзе с уполномоченными» (25).

После смерти Луки процесс разрушения стал еще более стремителен. Ни временный управляющий епархией Алипий (Хотовицкий) (управлял с 19 июля по 14 ноября 1961 года), ни сменивший его предстоятель, митрополит Гурий (Егоров), открыто не могли противиться намерениям уполномоченного, а они сводились к полной ликвидации епархии. «В связи с уменьшением числа приходов целесообразно повести линию на создание условий к ликвидации Крымской епархии», – писал он центральному руководству СДРПЦ (26).

Разрушенные, поруганные храмы стояли в СССР буквально везде. Их остовы являлись своеобразными свидетелями былой славы и нынешнего духовного упадка. И даже в таком неприглядном виде они напоминали о том, что Христос помнит о нас. Что на обломках человеческих жизней – распятый Бог. Эти церкви взывали к совести верующего и неверующего. Требовали ответа:

Стою – душа как эти стены,

архангел Михаил с мечом

и «Маша плюс Володя», «Клава —

написано – была недавно».

И трактора стоят исправно,

а все мерещится: звонят —

Божественная литургия.

Но сердце – сытость и гордыня,

и, значит, точка. Виноват

в том, что случилось.

Вот исход.

А дождик льет —

и дождик льет.

После падения Хрущева и свертывания антирелигиозного похода на полуострове осталось только 14 действующих храмов, в которых служили 18 священников и 5 дьяконов (27).

Но, несмотря на «работу адову», данные статистики свидетельствовали об отсутствии сколько-нибудь значительного сокращения «религиозных пережитков». В самый разгар гонений, в 1961 году, «по данным священников, явно заниженным, исповедовалось 36 850 человек» (28).

«Малое стадо», о котором говорил в одной из проповедей святитель Лука, продолжало идти своим трудным и радостотворным путем. Обещанная же Н.С. Хрущевым акция – показ «последнего советского попа» по телевизору – с треском провалилась.

VIII. Святой советского времени

Архиепископ Лука, как и другие новомученики, родился и вырос в Российской империи. Как и они, Лука пострадал за Христа. И если бы умер в тюрьме и ссылке, небесная слава его не стала бы меньше.

Архипастыря причислили к лику святых за его исповедничество, и в этом смысле он ничем не отличается от многих других страдальцев за веру. Они, словно заброшенные на враждебную планету жители Земли, стояли до конца и пали в неравной схватке. Но Бог судил Луке жить на чужой планете дальше и вести церковный корабль в крайне стесненных обстоятельствах послевоенного времени, являя свою святость в новом мире. Лука жил бок о бок с Homo Sovieticus. Более того, он разделял веру большинства советских людей в окончательную победу коммунизма. И высоко, пожалуй, слишком высоко ставил достижения науки и прогресса.

Глядя на фигуры поведения и риторику главы Крымской епархии, мы не можем сказать, что святость проявлялась буквально во всех сферах его жизни. Нет, она присутствовала только в каких-то фрагментах.

Наверное, очевидную святость можно обнаружить во врачебной деятельности подвижника. Его медицинские знания, опыт, интуиция оказывались в поразительном единстве с молитвой и любовью к страждущему человеку. Эта была святость поверх конфессиональных границ и религиозных рамок. Она нередко спасала не только тела, но и души, в которых возникала жажда веры.

Внутри традиционной церковной жизни святость Луки проявляла себя в ревности о доме Господнем. Архипастырь любил долгие уставные богослужения, любил внутренне беседовать со святыми и до последнего сражался за каждый храм, предназначенный к закрытию.

Это не была просто битва за стены. Святитель, как мог, защищал народ Божий. Его святость, таким образом, оказывалась неотделимой от заботы о «малом стаде», она была экклесиоцентрична.

Не стоит при этом, однако, недооценивать и саму его любовь к богослужению. В нем он искал и находил тишину особого рода. Позволим себе небольшое отступление. В Древнем Риме под тишиной понимали не просто исчезновение звуков. Она была связана с птицегаданием, с отсутствием всякого огреха в ауспенциях (1). Римляне поднимались для совершения ритуала после полуночи. Да, кругом было тихо. Но главным для них все-таки было строгое соблюдение самого обряда.

Когда мы говорим о тихом православном богослужении, то, наверное, имеем в виду все-таки не эту строгость. Да, тихий храм в каком-то смысле противостоит церкви на рыночной площади или собору с его торжественными службами. Но это противостояние чисто внешнее: тихая служба может быть и недалеко от рынка, и в кафедральном строении. И она связана не столько со стройностью службы, сколько с внутренним ядром человека и его соотнесенностью с высшим. В тишине незримо присутствует Бог. И верующий, понимая это, начинает вести себя соответственно.

Такую ситуацию можно сравнить со встречей знакомых людей не самого высокого полета. Они обсуждают что-то, беседуют. Но вот к ним в компанию приходит сокурсник, живущий совсем другой жизнью. Он много знает, он интересен. И вдруг меняется планка разговора. Возникает особая атмосфера. Такой человек может, в принципе, просто стоять у стенки. Но в его присутствии люди говорят как-то иначе. Часто адресуют свои слова не только собеседнику, но и новому гостю.

Лука в храме замечал молча стоящего Христа (а ведь не каждому это дано). И свои речи, свои поступки адресовал Ему. У Него искал, прежде всего, одобрения.

Если из молчания родится слово, «упоительная речь», то из тихого богослужения возникает путь. Путь является как бы продолжением тихого богослужения, его эманацией.

В этой связке «путь – богослужение» все очень серьезно. Религиозный фактор не имел, как сегодня, яркой идеологической окраски. Он оказывался внутри значимых поступков. Внутри связки «богослужение – путь». Так было в жизни Луки. Так было, впрочем, и раньше. В том же Древнем Риме. Скажем, Деций, римский консул, бросается в гущу врагов и погибает. При этом он воспринимает свои действия как жертву богам ради Рима, ради спасения Отечества. Полководцы на войне не только совершают гадания, участвуют в ритуале, они предстоят перед богами даже в битве.

Конечно, между римским язычеством и российским христианством имеются кардинальные различия. И все же сакральное обнаруживает себя в похожих жестах. Лука совершает литургию, а потом идет в мир и служит Христу. Когда Александр Блок в поэме «Двенадцать» увидел впереди красногвардейцев «в белом венчике из роз» Иисуса Христа, он ничего не придумал. Это было чистой воды визионерство. Христос никуда не уходил из мира и страдал вместе со своими последователями.

Лука своей жизнью свидетельствует: Бог через людей действует в социальной жизни. И после каждой литургии снова напоминает: помните, что и за церковной оградой Бог, не отвергайте Его. Тихая служба дает ему силы на свидетельство.

Святость Луки всегда оставалась христоцентричной. Образ поруганного Христа, однажды увиденного и воспринятого Войно-Ясенецким в 1920-х годах, жил в его сердце. Многочисленные проповеди и апологетические заметки шли из глубины его души. В них не было стилизации и бесконечных цитат из святых отцов, столь характерных для постсоветского времени. Конечно, можно сказать, что Лука просто не смог прочитать соответствующую литературу ввиду отсутствия этой самой литературы. Но ведь и для большинства советских людей такой возможности тоже не было. Церковные книги нередко воспринималась карательными органами как контрреволюционные, да и не переиздавались они в СССР.

Отказ от патристики в пользу Христа, который открывается нам в Евангелии, открывается напрямую, без сложной системы комментариев и комментариев на комментарии, роднит Луку с православными людьми, которые катапультировали к Богу из атеистического космоса. Люди приходили сначала к Спасителю и лишь потом постепенно начинали впитывать традиции.

Предание в советское время передавалось, как оно было и во времена первых христиан, не через книжную культуру и медийные образы, а через живое общение. Тема Церкви как народа в общении актуализировалась именно в советскую эпоху. И, несмотря на огромный дефицит этого общения, на боязнь произнести лишнее слово, люди находили в Церкви связь поколений и свой круг. Общение шло по касательной, и ему способствовали даже какие-то мелочи ритуала, вроде земного поклона или троекратного целования при встрече, давно исчезнувшие вне церковной ограды.

Хотя и то верно, что носителей живого Предания в церкви оставалось немного. И страх сковывал церковные инициативы.

Страх и горький опыт делали людей внутри и вне церковной ограды осторожными. Сам уклад жизни советского человека был достаточно пуританским. Особенно это относится к 1940— 1950-м годам.

Советский человек постоянно решал проблемы нехватки продуктов питания, одежды, обуви, жилья. Многими нитями он был связан с трудовым коллективом и с соседями. Каждый побаивался каждого. Нельзя было просто так пропустить субботник, Первомайскую демонстрацию или выборы: вмиг можно было оказаться в числе «отщепенцев». Средства массовой информации делали свою работу по зомбированию населения. Но решительно отказаться от них было нельзя: такой отказ от СМИ и определенного языкового поведения превращал человека в изгоя. И дело было не только в том, что нормальный верующий в глазах общества становился носителем «пережитков». Архаика ставила крест на его продвижении по социальной лестнице.

В этой ситуации советские верующие выбирали не тотальное противостояние режиму, а сохранение духовного стержня. Не отвергая, а чаще всего пассивно принимая подавляющее большинство советских мифов, они выстраивали внутри себя ценностную вертикаль. И в ситуации трудного жизненного выбора искали в ней, прежде всего, опору.

Многие неприятные на первый взгляд вещи они пытались приспособить под нужды духовной жизни. Например, ежедневное хождение на работу они превращали в аскетическое упражнение с неизменной внутренней молитвой в определенное время, в зависимости от обстоятельств.

И при этом им часто приходилось плыть против течения. Совершать «диссидентские» жесты, соразмерные по внутренним масштабам тем, которые совершал Лука. И искать допустимую меру компромисса.

Вопрос об этой мере стоял перед многими верующими. Особенно острым он был для служителей алтаря. Возьмем один случай. Современник Луки, глава церковного внешнеполитического ведомства митрополит Николай (Ярушевич) честно обслуживал интересы СССР. Выступал с правильными речами, кляня хищников-империалистов, устраивал миротворческие конференции, писал политически грамотные статьи в «Журнал Московской патриархии». Но вот грянули хрущевские гонения. И отношения митрополита Николая с советской властью резко обострились. Он пытался предпринять какие-то шаги, чтобы ослабить атеистическую хватку. О внешнеполитической деятельности в кругу узких друзей говорил: «Я за то, чтобы свернуть эту работу. Весь мир должен знать, что с нами творится что-то неладное, что мы в тисках» (2).

Контролирующие органы сигнализировали наверх: митрополит Николай «по существу устранился от руководства внешней церковной деятельностью, считая, что работа по укреплению международных связей по линии патриархии диктуется только лишь интересами государства». В одной из частных бесед он утверждал: «Я категорически против не только приглашения в СССР каких-либо иностранных делегаций, но и вообще против всякой внешней работы Московской патриархии, поскольку она полезна государству. Я не понимаю, как можно в обстановке тирании продолжать разговор с западниками, обманывая их и себя, убеждая их и весь Запад в том, чего нет на самом деле. Я не могу врать, я категорически не хочу этого и, главным образом, не хочу помогать нашим злейшим врагам, открыто издевающимся над нами, заставляющими нас играть эту глупую комедию» (3).

В августе 1960 года митрополита Николая смещают. Все это происходит на глазах у Луки. Сам он тоже иногда позволяет резкие высказывания в адрес властей. Но одно дело слова в своем кругу, другое – публичный жест. Митрополиту Николаю советские власти не простили речь патриарха Алексия (Симанского) на конференции советской общественности по разоружению в феврале 1960 года. Патриарх выступил с речью, направленной на защиту исторической роли Русской православной церкви. Контролирующие органы сочли «виновным» в таком демонстративном выступлении митрополита, который взял на себя авторство.

У Луки был свой вариант «патриаршей» речи – выступление с другими епископами против церковной реформы приходского управления, которую готовили в то время чиновники-атеисты. Напомним, что в мае 1961 года в Крым приехал секретарь Астраханской епархии Дашевский по поручению епископа Павла (Голышева). Он попросил Луку выступить против реформы. Тот отказался от публичных протестов, мотивируя это тем, что может произойти раскол в епископате. Прот. Георгий Митрофанов на презентации первого издания этой книги высказал мысль, что Лука зря испугался: терять уже было нечего.

Мы не беремся судить, правильно поступил архипастырь или нет. Но в любом случае в ситуации выбора из двух зол о святости говорить трудно.

А выбирать из двух зол Луке приходилось постоянно: и когда он воплощал в жизнь ограничительные меры властей, и когда сокращал благотворительность, и когда участвовал в агитационных мероприятиях. К некоторым советским жестам святителя можно относиться совершенно спокойно. Ну, подписался, к примеру, глава Крымской церкви на государственный заем. Какое это имеет отношение к делу спасения? А вот когда он сообщает уполномоченному о деятельности катакомбников и просит принять меры, это уже как-то не очень. То есть просто не есть хорошо. Неужели он не чувствовал, что канонические и мистические границы Церкви далеко не всегда совпадают и что оказавшиеся в других юрисдикциях верующие тоже заслуживают уважения?

Увы, в понимание церковных границ святитель вносил идеологическую составляющую. Разумеется, этим грешила вся «сергианская церковь». Она, например, стремилась во всем ущемить интересы Зарубежной церкви и часто ни во что не ставила ее таинства. Делалось это не только по указке властей, но и от чистого сердца. К раскольникам справа и слева Лука относился очень строго – в духе борьбы партии большевиков с левыми и правыми уклонистами. И неизменно требовал от побывавшего в другой юрисдикции клирика покаяния, не обращая внимания на драматизм времени.

Особого слова заслуживает отношение архипастыря к «вождю всех народов» И.В. Сталину. Казалось бы, о чем здесь говорить – они антиподы: один был жертвой, другой палачом. Один страдал за веру, другой пытался ее искоренить. И даже в первые послевоенные годы, в период «сталинского возрождения» религия оставалась под жестким прессом атеистического государства. В то же время святой согласился принять Сталинскую премию, в проповедях призывал чтить «вождей народа нашего» и в частных разговорах не позволял себе негативных высказываний о генералиссимусе.

Конечно, все это можно объяснить заботой архипастыря об интересах Церкви и его осмотрительностью. Он считал, что сталинизм – это надолго, очень надолго. И верующим нужно находить свою нишу в советском обществе, становиться его органической частью. К слову, и отказ от соборности 1920-х годов связан в практической деятельности Луки с пониманием того, что в условиях тоталитаризма Церкви нужен сильный руководитель. Что же касается Сталина, то можно не сомневаться в том, что если бы «вождь всех народов» покаялся в своих злодеяниях, то святой врач заключил бы его в свои объятия.

Но в том-то и дело, что «эффективный менеджер» до конца оставался прагматиком и ни у кого прощения не просил. А раз так, то и простить его невозможно. Потому что прощать в данном случае могут только жертвы. Мнение наследников – дело десятое.

IX. Служители алтаря

Число священников в Крыму примерно соответствовало числу действующих храмов и в разные годы колебалось от 70 (в первые послевоенные) до 30 и даже менее (1). В относительно стабильные пятидесятые оно замерло где-то в районе 55.

Большинство священников редко общались друг с другом. Епархиальные собрания проходили нечасто, реже чем раз в год. А приезжать в гости в другой приход и сослужить пресвитеры не имели права. Таким правом обладал только правящий епископ и благочинные, которых в Крыму было четыре (2). У архиерея было еще одно важное право: он мог допускать к сослужению приехавших из других областей священников и архиереев без специального разрешения уполномоченного СДРПЦ (3).

Нередко архиепископ Лука приглашал священников «на переподготовку» в Троицкий кафедральный собор (4). Но чаще всего для поддержания связи прибегал к помощи посланий и деловых писем. Иногда сам посещал храмы. Чаще, однако, это делали благочинные.

Большинство крымского духовенства (52 из 59 в 1953-м) находилось в оккупации, и за ними тянулся длинный шлейф подозрений. Репрессированных среди них было 8 человек (5). Власти старались не допускать бывших заключенных к общественному служению (6). Нередко за первым арестом священника следовал второй арест и ссылка. Об этом мы узнаем из слов Луки, который посетил уполномоченного 5 мая 1951 года: «Он высказал жалобу и обиду на то, «что у него в Епархии очень тяжелое положение с кадрами, священников не хватает, несколько приходов продолжительное время находятся без священников и заместить их некем. Что самых лучших его священников арестовали и выслали на пожизненную высылку, только за то, что они ранее отбывали наказание». Назвал Дубровина Сергея, Рогова Михаила, Безродного Григория и Ковшика Стефана и еще повторил, что это были его самые лучшие священники» (7).

В 1956 году, во времена «оттепели», некоторые прибывшие в Крым из заключения священники получили место. Архиепископ Лука назначает о. Григория Афанасьева настоятелем храма в селе Почтовое, о. Евгения Руденко настоятелем Всехсвятской церкви в Феодосии. Представитель СДРПЦ «на всякий случай» фиксирует их настроение: «Священник Афанасьев говорит, что он болен легкими, так как много претерпел в заключении. Хотя он сам не высказывает недовольства, что его напрасно будто бы осудили, но это чувствуется» (8). «Руденко всего 44 года, но он имеет сильную глухоту. Читает газеты, журналы, интересуется политикой и считает, как видно, себя патриотом, чему можно поверить» (9). О. Евгений интересует уполномоченного «не только как священник, но и как бывший лектор Крымского областного лекционного бюро» (10). Однако послужить им долго не удалось. С началом хрущевских гонений о. Евгений был почислен за штат (1959 год). О. Григория сняли с регистрации в 1961 году за то, что он «окрестил двух детей-пионеров и одного октябренка без согласия на то отца коммуниста и матери комсомолки» (11).

В начале 1959-го в штате Крымской епархии числилось 13 ранее осужденных клириков (12). Кроме пресвитеров в клире значились дьяконы, впрочем, их было немного – всего 2–3 человека.

Большинство священников имело преклонный возраст. Так в 1953-м до 40 лет было 5 батюшек, от 40 до 55 – 7, старше 55–48. Рукоположенных после войны было 19 (13).

Интересно, что 16 пресвитеров посвятил в сан сам архиепископ, «который выискивал лиц для посвящения в священники всяческими способами, как путем обращения к мирянам в проповедях, дачей заданий священникам и т. п., поэтому в составе духовенства имеются врачи, портные, педагоги, механики, бухгалтеры» (14).

В епархии постоянно ощущался небольшой недостаток в служителях алтаря, и Лука обращался к архиереям с письмами, в которых просил не используемых ими священников направлять в Крым (15).

23 священника, то есть 43 %, (в 1953-м) имели среднее духовное образование: цифра для СССР не такая уж маленькая. И все-таки образовательный ценз духовенства был невысок. Высшее светское образование получили только 3 пресвитера, среднее – 13, начальное – 14 (16).

«Лука почти всех служителей культа (за исключением 6) неоднократно перемещал из одной церкви в другую, а отдельные священники перемещались по 4–5 раз и более» (17).

Комментируя это сообщение уполномоченного, можно, конечно, посетовать на оскудение общинной жизни, на отступление от канонических норм древней церкви. Но, с другой стороны, необходимо заметить, что без сугубо армейского подхода многие приходы пришлось бы закрыть. По существующему положению храмы, где священник отсутствовал более полугода, подлежали ликвидации. Таким образом в 1949 году было закрыто 4 церкви.

«В этом же году также все время 3–4 церкви не действовали за отсутствием священников; боясь того, что они могут быть закрыты, Лука делает так: если в Найденовке церковь не действует за отсутствием священника месяца 3–4, тогда он переводит в нее священника из Емельяновки, а месяца через 3–4 в Емельяновку переводит из Ново-Ивановки и так далее. Это один его метод сохранения количества церквей, другой – это выдача духовенству и церквам ссуд и дотаций» (18).

Странно, почему Московская патриархия не настаивала на возможности мирянских богослужений в храмах, где долгое время отсутствовали священники. Ведь в таком случае регистрации подлежал старший на молитве. Старообрядческие поповские приходы имели возможность именно такой регистрации. Видимо, новая инквизиция в лице СДРПЦ не допускала даже мысли об этом. Всерьез о мирянском богослужении церковное руководство заговорило только в 2011 году. На Архиерейском соборе был утвержден документ, согласно которому миряне могут совершать «беспоповские» службы.

Нередко священники переводились для оживления церковной жизни. Конечно, такие переводы встречали противодействие со стороны властей и не всегда проходили. К примеру, святителю Луке не удалось в 1950-м перебросить иеромонаха Серафима (Пекло) из Мазанки в пос. Старый Карантин под Керчью, чтобы укрепить разваливающуюся общину (19).

Выстраивая жесткую вертикаль власти, «архиепископ Лука во всех случаях поддерживал настоятелей церквей в отношении отстранения или перевыборов исполнительных органов» (20).

Во многом такая линия поведения диктовалась форс-мажорными обстоятельствами: иначе легально конструировать церковную жизнь было трудно. Однако ущемление соборности не порождало катастрофического разрыва между духовенством и верующими, равно испытывающими на себе пресс атеистического государства.

Священники, действительно, стояли на боевом посту. И Лука относился к ним как командир к своим подчиненным, указывая, что: «Если суровая воинская дисциплина совершенно необходима в армии, то она еще более необходима в Церкви, имеющей задачи еще более важные, чем задачи охраны Отечества военной силой, ибо Церковь имеет задачу охраны и спасения душ человеческих» (21).

По наблюдению уполномоченного, крымское духовенство пользовалось среди прихожан авторитетом. Мы видим среди клириков немало молитвенных, деятельных священников. К некоторым из них из разных мест приезжали духовные дети. До поры до времени это терпелось, но в хрущевские времена «стали приниматься меры»: «За организацию ночлежек в крестилках для приезжих гостей к священникам были наказаны, по моей рекомендации, архиепископом Лукой священник Алуштинской церкви Клаас, Евпаторийской Севбо, Кладбищенской Кадуш и Либацкий» (22).

Запомнился жителям села Партизанское прибывший из Эстонии о. Андрей Клаас. Он активно миссионерствовал, ходил по селам, хлопотал о совершении богослужений среди руин древней церкви (разрешения не получил). Сразу приступил к ремонту Петропавловского храма. Заметим, что ремонт в церковном контексте – не просто набор определенных работ. При умелой организации он помогает сплотить общину, создать дополнительные пространства пересечения верующих, способствует их общению (23).

Клаас получил неплохое образование. Он окончил Сааремскую гимназию и заочно Печерскую духовную семинарию. А хиротония его состоялась в 1942 г., скорее всего, на территории, где действовала Псковская миссия (24).

Вместе с ним приехали и дети. Сын устроился в Партизанском трактористом, а дочь в садово-огородную бригаду. После смерти Луки уполномоченный лишил о. Андрея регистрации.

Еще одна заметная среди духовенства фигура – прибывший в 1954 году из Минской области о. Михаил Севбо. Он окончил богословский факультет Варшавского университета в 1934-м. Находился на оккупированной территории. «Отец его был епископом, которого немцы, уходя из Польши, захватили с собой», – отмечает уполномоченный.

И это было действительно так. Отец Михаила, Симеон Иосифович Севбо, родился в 1872 году в дер. Телуша под Минском. После окончания духовной школы учился с 1891 по 1894 год в Минской духовной семинарии. В 1896 году был рукоположен во священника и служил в Минской епархии. Его сын Михаил родился в 1908-м. В сорок один год о. Симеон овдовел. В 1919 году он был приходским священником в Польше. Боролся против автокефалии Польской православной церкви, отказывался ее признать, за что в 1924 году был арестован и до 1940-го находился в разных тюрьмах. После освобождения в 1940 году присоединился к Автономной белорусской церкви. В 1942 году он был пострижен в монашество с именем Стефан; после возведения в сан архимандрита в этом же году хиротонисан в Минске во епископа Смоленского и Брянского. В 1943-м вступил в контакт с Зарубежной церковью и после эвакуации в Германию примкнул к ней. В 1946 году был назначен архиепископом Венским и Австрийским (25).

Конечно, всех этих подробностей об отце Севбо чиновник СДРПЦ не знал. Но он прекрасно понимал, что о. Михаил кровно связан с духовным сословием и очень деятельный человек. И постарался собрать о нем самую полную информацию.

«Я задал вопрос о темах, которые берет Севбо для проповедей, и сколько времени длится проповедь. Севбо говорит, что темы он берет из Евангелия, проповеди длятся 25–30 минут».

12 ноября 1955 года уполномоченный посетил Ильинскую церковь в Евпатории. «В 10 часов утра служил молебен свящ. Севбо. В церкви было более 50 чел., большинство женщин средних лет, хора не было, пели все присутствующие в церкви, и неплохо, чувствовалось чье-то руководство. Внутри церкви – леса, происходит ремонт живописи. Оказывается, Севбо ответственные живописные работы выполняет сам… Увеличение доходности церкви связано с личными качествами священника.

В 16 часов я вновь встретил Севбо в церкви. Староста сообщил, что настоятель еще не ходил на обед, а все время занимался живописью.

К моему приходу Севбо подготовил документы о том, что рядом с церковью находящийся дом является церковной собственностью… Севбо сказал, что его не так беспокоит вопрос об оплате квартиры у частника (300 руб. в месяц), как то, что проходящая по улице молодежь, зная мою квартиру, подходит вплотную к моим окнам и делает рожи и непристойные гримасы. Когда я иду по улице в церковь, говорит Севбо, приходится выслушивать много неприличных, даже похабных слов от проходящей публики. Наличие квартиры рядом с церковью устранило бы неприятности» (26).

В связи с приездом в Крым иностранцев Севбо прибыл, в числе других священников, за инструктажем к уполномоченному. Он лоялен: «Я священник православной церкви, люблю горячо свою родину и ни на какие каверзы против родины не пойду». В разговоре с чиновником СДРПЦ он подчеркнул, что приехал в Крым для лечения легких и года через два уедет обратно. Пока Севбо нужен для проведения миротворческих акций, его терпят. Он «производит впечатление образованного культурного человека, имеет привлекательную наружность, одевается изысканно, обладает красивым тембром голоса». Но в глазах уполномоченного у него есть один крупный недостаток: «Является настоящим фанатиком церкви». В разгар новых гонений на церковь этот недостаток был выявлен в полной мере.

«Священник Ильинской церкви Севбо Михаил сумел протащить в родительский комитет школы свою жену. Севбо развернула активную деятельность в родительском комитете, работала в комиссии по учебно-воспитательной работе, посещала семьи учащихся и не в малой мере, чего не замечал директор школы коммунист тов. Д., помогала своему мужу-священнику. Так, если в 1956 г. доход этой церкви был 160 998 руб., то в 1957 г. он составил 172 585 руб., значительно увеличилась и посещаемость. Достаточно сказать, что в Вербную субботу верующие не вместились в церковь, их было более 1500 чел. Через родителей учащихся этой школы свящ. Севбо изготовил в артели большой железный бак для освящения воды. Преподаватель средней школы написал большую картину «Вознесение Христа», а художник тов. Волков за 1500 руб. написал картину «Крещение Христа». Отдел пропаганды ОК КП Украины направил в Евпаторию пропагандистскую группу. За дальнейшей деятельностью свящ. Севбо установлены еще больший контроль и наблюдение» (27).

О. Михаила лишили регистрации в 1961 году (28).

В 40—50-е годы в Крыму с амвона звучала проповедь. Этого требовал святитель Лука, говоря: «Священник, не читающий проповедь, подобен псу не лающему» (29). Обычно проповедь говорилась на евангельскую тему, но нередко священники вплетали в нее практические советы, размышления о возрастании в вере и любви, о воспитании детей, о христианском отношении к разным сферам жизни.

Вот как, например, проповедовал о. Павел Кадуш: «В евангельском чтении, которое вы слышали сегодня за Божественной литургией, между прочим говорится об исцелении одной больной женщины, которая 12 лет лечилась у врачей и все имущество истратила на лекарства и лечение, а пользы никакой от них не получила (Лк. 8, 43). Отчего же это произошло? Уж не грешно ли пользоваться лекарствами? Не противно ли Богу лечиться у врачей?

Нет, нет, дорогие, не противно Богу лечиться у врачей, не грешно пользоваться лекарствами. Лекарства тоже Богом сотворены. Господь создал от земли врачевание, говорит мудрый Сирах, и поэтому почитай врача честию, ибо он тебе потребен (Сир. 39, 1). Только надобно знать, как лечиться у врачей. Кто на одни лекарства надеется, кто от одних врачей ожидает помощи, тот не всегда, и то разве по особому Божьему снисхождению, получает пользу. А чаще таким больным еще хуже делается от этих пособий.

Как же надобно лечиться у врачей? Прежде всего больной должен помолиться Богу, покаяться во грехах, сделать пожертвование по возможности в церковь, подать помощь нуждающемуся и после уже обращаться к врачам (Лк. 38, 9–12).

«Чадо, – говорит Сирах, – в болезни твоей не будь небрежен, но молись Господу, и Он исцелит тебя. Оставь греховную жизнь и исправь руки твои, и от всякого греха очисти сердце твое… и дай место врачу, ибо и его создал Господь, и да не удаляется он от тебя, ибо Он нужен» (Сир. 38, 9–12). Да, вот отчего мы иногда, истративши на лекарства и врачей средства, не получаем от них никакой пользы – оттого, что надеемся только на врачей и лекарства, а не на Бога, врачей призываем, а Бога забываем. Но врач не поможет своими лекарствами, когда Бог не станет помогать нам своею благодатью.

Да, впрочем, если и поможет врач, так что мне и в том здоровье, за которое я Бога не благодарю? Лучше больным оставаться, чем без призвания Бога выздоравливать.

Итак, не грешно пользоваться лекарствами и непротивно Богу призывать врачей, только прежде всего надобно, раскаиваясь в грехах, прибегать к Богу и, принимая лекарства, надеяться на Бога; тогда лекарства помогут и болезнь пройдет, а если и не пройдет болезнь, то Бог поможет переносить ее терпеливо и умереть спокойно. Аминь».

И тут же о. Павел, сам бывший врач, поучает верующих, как надо лечиться медом. Он говорит о лечении медом больных атрофическими процессами верхних дыхательных путей. Нужен ингалятор, приспособленный для распыления водных растворов: в качестве распылителя применяется 10 % раствор пчелиного меда. Каждый сеанс продолжается 5 мин. При тяжести в груди, кашле, охриплости, особенно людям пожилым рекомендуется лук репчатый с медом следующего состава: растертый лук заливают стаканом уксуса, прожимают через шерстяной платок, добавляют столько же меда и дают больному по чайной ложке каждые полчаса (30).

Активно проповедовал о. Владимир Соколов. И попал на карандаш уполномоченного. Последний спрашивает Луку, беседовал ли он со священником симферопольской Покровской церкви Соколовым относительно его проповеди, сказанной на Введение. «Лука ответил так: «Я Соколова вызывал к себе. Проповедь им напечатана на машинке, я ее прослушал, и она мной одобрена. Крамольного там ничего нет. Мы всегда в своих проповедях обращаемся к верующим с призывом чаще водить детей в церковь и воспитывать их в религиозном духе. Это наш долг перед Богом и верующими» (31). «Для меня стало совершенно ясным, – сообщает уполномоченный, – что такого рода проповеди священники читают не от себя, а по заданию Луки. А поэтому в каждом конкретном случае, если это будет нужно, тактично беседовать со священниками, в какой-то степени сдерживать их и по возможности нацеливать на более лояльное отношение священников к родителям и школе» (32).

Большинство крымского духовенства, особенно в сельской местности, жило скромно, если не сказать бедно. В начале 1950-х годов настоятелям 14 храмов святитель Лука выдавал ежемесячно пособия от 150 до 200 руб. (33).

О бедственном положении сельского духовенства свидетельствует даже уполномоченный СДРПЦ. «Зашел в квартиру Розанова, которую нельзя назвать даже жильем. Несмотря на зиму, двери в квартиру не было. Вместо двери была доска, которая закрывала половину дверного проема. Печки в квартире нет. Пол грязный, усеянный корками хлеба, остатками лука, картофеля и какой-то травы. На полу стояла железная кровать с грязной подушкой и одеялом. На стене висела грязная фуфайка, напоминающая одежду тракториста. На столе разбросаны какие-то бумаги, книги, окурки. Под столом бутылки из-под спиртных напитков. Ряса на Розанове такая грязная, что различить, из какой материи она сделана, невозможно. На ногах старые, худые примитивные бурки, из которых выглядывали пальцы. Галоши были привязаны веревками к буркам». О. Николай Розанов служил в Троицком храме в Ново-Александровке, и, если бы не дотации, жить ему было бы не на что (34).

Интересна биография о. Николая. В 1918 году он окончил Петроградскую военную академию, служил в Красной армии – его назначили начальником штаба 6-й стрелковой дивизии. Но затем из армии ушел, стал ветеринаром, а в 1942 году – священником. В Крым приехал в 1950 году по приглашению архиепископа Луки. Начал активно миссионерствовать. Образцами проповедей стали для него слова с амвона правящего архиерея. Однажды Лука сказал ему, чтобы о. Николай не читал проповедь так, как читает он: «Тебя за такие проповеди могут арестовать».

– А как же вас не арестуют? – спросил Розанов.

– Меня не арестуют потому, что я стар и лауреат Сталинской премии, – ответил Лука (35).

Некоторым священникам, чтобы прокормиться, приходилось подрабатывать. Иногда, что любопытно, им удавалось использовать свою «тесноту» для оживления приходской жизни. Так, настоятель Александро-Невского храма в селе Шубино о. Симеон Маликов «стал ходить в мастерские, вести беседы на разные темы. Во время уборки урожая, несмотря на свой преклонный возраст – 71 год, предложил свои услуги правлению колхоза и работал более двух недель на бунте по очистке зерна. Колхозники его работой и беседами были довольны, и Маликов стал пользоваться у них авторитетом. Стали ходить в церковь не только жители села Шубино, но и других окружающих селений». По рекомендации СДРПЦ уполномоченный переговорил с работодателем и лишил отца настоятеля возможности трудиться на колхозной ниве (36).

Скромно жил настоятель Захария-Елисаветинского храма села Черноморское Иоанн Кудрин. На престол 1955 года в храме было всего 58 чел. По воскресеньям и того меньше – 20–30, правда, на Пасху – до 500. В начале 1953 года «Кудрин купил велосипед и на нем ездит по селам района и на месте совершает крещения и другие требы. Если бы он не ездил по селам, сказал Кудрин, ему не на что было бы существовать. Ездит так: все необходимое облачение кладет в корзинку, которую привязывает к велосипеду и едет на 20–30 и больше километров» (37).

Не будучи людьми богатыми, священники испытывали на себе деятельную заботу государства, стремящегося залезть в их карман. Возможности заработать на требах постепенно сужались. Во время очередных кампаний по борьбе с религиозным дурманом их душили налогами. Тому же о. Иоанну Кудрину в 1952 году предложили заплатить налог в размере 3591 руб. После многочисленных протестов районный финансовый отдел вынужден был снизить эту цифру до 1667 руб., то есть в двадцать с лишним раз. Похожие истории случились и с другими клириками (38).

С началом хрущевских преследований верующих подоходный налог увеличился на 50 % (39).

Несмотря на невысокий уровень доходов духовенства, далеко не все священники жили бедно: существовало несколько богатых сельских приходов, многие городские храмы считались «хлебным» местом.

Борьба за доходы, может быть, одна из самых тяжелых и трудноизлечимых болезней Церкви. В разные исторические эпохи ее течение было то бурным, то скрытым. В крымской общине священников эта болезнь инициировала кляузы, подсиживание и выживание конкурента.

Архиепископ не раз пытался остановить борьбу за доходы и имущество. «Священник Покровского собора г. Севастополя Елин Феодор за жадность и донос Архиерею на диакона Бондаренко переведен в сельский приход» (40).

О. Григорий Безталанный временно оказывается за штатом «за то, что бывшего священника Буйницкого Н.И. перед смертью заставил написать завещание в свою личную пользу» (41).

Подобных примеров множество. В 1950-м святитель пишет «Братское увещание, о братолюбии». «В послании Лука задается вопросом: «Что лежит в основе раздоров между священниками?» И отвечает: «Прежде всего их неблагочестие, отсутствие страха Божия, леность в молитве и в чтении слова Божия. Ибо братолюбие и любовь приобретаются больше всего неустанным и всеусердным подвигом в молитве и посте; усердным и уставным совершением богослужений.

Вторая и столь же важная причина небратолюбия – это сребролюбие, которое св. Павел глубоко мудро назвал корнем всех зол. Именно из-за доходов церковных враждуют священники и диаконы и выживают друг друга» (42).

1940-е годы стали эпохальными в формировании типа советского священника. Если в 1920—1930-е годы клирики чувствовали себя волками, серыми хищниками, на которых шла азартная охота, с красными флажками и лютым собачьим лаем, то в «сталинскую оттепель» атмосфера меняется. Политика кнута и пряника давала надежду конформистски настроенному духовенству на сытую, относительно спокойную жизнь.

Для людей духовно чутких, интеллигентных эта смена настроений внутри клира стала очевидной. Они противодействовали, как могли, новым внутрицерковным ветрам, принесшим активное сотрудничество карательных органов с приходским духовенством, многоглагольные речи о мире во всем мире высших иерархов и равнодушие значительной части служителей культа к духовным основам жизни. Впрочем, далеко не все священники захотели перестраиваться. И даже политически оставались неблагонадежными.

Некоторые из них придерживались монархических взглядов. Например, настоятель церкви в селе Партизанском иеромонах Яков (Коваленко). Он сохранил открытки с изображением царской семьи и показывал их школьникам, рассказывал о жизни в дореволюционной России. Узнав об этом, святитель Лука вызвал его к себе. «Что ты делаешь? – сказал он. – Ты знаешь, что меня могут за это посадить в тюрьму?» И отправил о. Якова за штат. Архиепископ не зря волновался: агенты госбезопасности следили за иеромонахом. Вскоре они изъяли у него открытки и не арестовали только потому, что о. Яков имел преклонный возраст, 82 года, и болел (43).

Архипастырь, как мы знаем, охотно принимал священников «тихоновской ориентации», прошедших лагеря и ссылку. Но при этом он вынужден был реагировать на всякого рода знаки контрреволюционности и выводить «подозрительных лиц» за штат. Так он поступил, к примеру, со священником Василием Человским, в требнике которого оказались закладки из фашистской газеты.

В послевоенные годы духовенство часто подчеркивало свою лояльность по отношению к власти. В беседах с уполномоченным вспоминались даже давние деяния, свидетельствующие о политической благонадежности. Так, настоятель Введенской церкви в Керчи о. Григорий Безталанный «имеет документы, из которых видно, что в период империалистической войны он был священником тюремной церкви и часто обращался к градоначальнику Керчи о помиловании того или иного преступника.

Многих, говорит Безталанный, ему удалось вырвать от смерти. В конце 1920 г. перед бегством Врангеля тюрьмы были заполнены политическими, которым угрожал расстрел. Видя растерянность среди тюремщиков, Безталанный, пользуясь правом входа в камеры заключенных, сказал им, чтобы они бежали из тюрьмы и скрылись. 350 человек бежало. Об этом имеется документ, подписанный секретарем Ревкома в 1920 г.» (44).

Лука не поощрял откровенных заигрываний священников с властью. Во всяком случае, верноподданнические выходки подчиненных не вызывали у него никакого восторга (45). Но даже в его епархии духовенство занималось фискальной деятельностью. По требованию уполномоченного, к примеру, секретарь епархии одно время предоставлял ему по каждой церкви не только сведения о совершенных требах, но и список тех, кто венчался. С возникновением в середине 50-х годов устойчивой сети осведомителей это требование было снято (46).

В советские годы существовало два полюса власти, с которыми духовенству приходилось считаться. Первый, канонический, был связан с деятельностью правящего епископа. Второй – с местной властью, и прежде всего, с представителем СДРПЦ. Пожалуй, нет ничего удивительного в том, что уполномоченный довольно легко создал внутри церковной ограды сеть осведомителей. И не потому, что было огромное число желающих выслужиться. Просто категорический отказ фактически вел к потере места или к другим нехорошим последствиям.

Особенно активно осведомители вербовались в 1955 году, когда десталинизация набирала обороты, прежние карательные механизмы переставали работать и власти все чаще стали использовать административный ресурс. Для эффективности его применения требовалась разнообразная информация. Уполномоченный в это время объехал многие приходы, поговорил со многими священниками. Некоторые охотно шли на сотрудничество. С другими дело не ладилось. Чиновник СДРПЦ на страницах своих отчетов делится своими наблюдениями.

О. Алексей «Мосиенко как горный инженер 7 лет работал в Керчи. Пытается обжаловать решение суда, приговорившего его к 10 годам ИТЛ за пособничество немцам… Плохо отзывается о местных ялтинских властях, так как они не смогли приостановить хулиганства с битьем стекол. В то же время честен до щепетильности» (47).

Настоятель сакской церкви Петр Попов «сообщил, что в епархии новый секретарь архиерея Кудрявцев установил новые порядки: если священник хочет получить хороший приход – плати 4–5 тыс. рублей» (48).

Попов хорошо образован: знает немецкий, французский, латинский и греческий языки, до 1947 года работал директором нефтебазы (49).

Настоятель Покровской церкви в Судаке о. Николай Мищук до рукоположения был педагогом. «Мищук говорит, что был отъявленным безбожником, а потом стал читать богословские книги и стал верить в Бога. В квартире Мищука царит полный хаос. Вся квартира завалена книгами, журналами и газетами. Стол, стулья, полки и пол – все в книгах» (50).

Подробно описывает чиновник визит в середине декабря 1955 года к настоятелю Казанского собора в Феодосии о. Иоанну Калишевичу. «Церковь находится недалеко от берега моря на возвышенном месте». Службы идут ежедневно, но народу мало, меньше десяти человек. Разговор сначала не клеится. Жена священника предложила чай. Я отказался, сообщает уполномоченный. И Калишевич иронически сказал: «Не бойтесь поповского хлеба. Или поповские хлеб-соль такие, которые нельзя кушать?» Я сел за стол, попросил чашку чаю. На столе появилась селедка, холодная осетрина и две бутылки. В одной из них была водка, настоянная лимоном, вторая бутылка была с красным вином. Калишевич спросил меня, что я буду пить, я сказал, что пить мне нельзя, так как имею двукратный инфаркт. Мой отказ выпить окончательно заморозил Калишевича. Он выпил не более четверти стакана» (51).

Уполномоченный «хотел поговорить с Калишевичем о том, как посещается церковь, каково отношение с местными властями, но, встретив нежелание вести разговор, уехал» (52). Эта закрытость о. Иоанна немедленно ударила по его карману. «Был в налоговом отделе, где сообщил, что обложение Калишевича в 1700 руб. понижать не следует, так как доходы его при ежедневной службе в соборе значительно выше», – пишет в отчете чиновник СДРПЦ (53). Он сообщает в СДРПЦ, что «удалось установить с некоторыми священниками непринужденные доверительные отношения… Через этих священников я уже могу получать правдивую информацию» (54).

Совсем не сотрудничать с представителями власти было невозможно, и, например, во время приезда иностранных делегаций все «задействованные» в приеме высоких гостей клирики информировали чиновника СДРПЦ о деталях приема и имевших быть место разговоров.

Другое дело, когда речь шла о сотрудничестве в контексте расшатывания церковного корабля. Взять хотя бы такой случай. Настоятель севастопольского Покровского собора благочинный Димитрий Романовский имел юридическое образование и консультировал Луку по всем вопросам. «Например, Лука посоветовался с ним, как можно по существующим положениям возвратить общине церковь в Алупке. Об этом сейчас же Романовский известил меня. Я посоветовал Романовскому, чтобы он рекомендовал Луке, поскольку это благочиние Романовского, выехать на место и дать свое заключение, что Романовский умело и сделал. Лука не только не получил церковь, а наоборот вынужден был дать указание временно прекратить богослужение из-за аварийности помещения…

Причем Романовский, по моему совету, убедил Луку, что конкретный виновник такого состояния молитвенного дома настоятель Соболев. На Соболева Лука наложил взыскание.

Романовский своевременно мне сообщил, что Мосиенко выступает с проповедями, клеймящими Дулумана как богоотступника и призывал верующих не читать его статей. Мной меры были немедленно, через епархию приняты, и Мосиенко был наказан Лукой» (55).

Скандально известный выпускник Московской духовной академии Евграф Дулуман (1928–2013), ставший на позиции агрессивного безбожия, ездил по стране с атеистическими лекциями. (К слову, и в постсоветской Украине он принимал участие в диспутах верующих с атеистами и совсем не стеснялся того, что во время оно активно участвовал в травле верующих). Но, по существующим законам, священники не могли опровергать его измышления даже в храме: это расценивалось как религиозная пропаганда. В храмах можно было только «отправлять культ». Поэтому архиепископу Луке, пусть и формально, пришлось наказать о. Алексея Мосиенко.

«Не все священники умеют хранить тайну, и когда к ним хорошо относишься, некоторые из них бахвалятся, что они с уполномоченным живут панибратски и он с ними считается и к их голосу прислушивается. Такие заявления, как мне известно, делают Семенюк, Кухарчук и Мороз», – жалуется чиновник СДРПЦ на дефекты своей работы (56).

На первый взгляд иудин грех, на который провоцировал верующих представитель власти, совершило немало священников. И в то же время, даже оступаясь, священники помнили об интересах Церкви. Нередко им приходилось выбирать из двух зол меньшее. То, что это было именно так, свидетельствуют случайно зафиксированные фразы или более поздние поступки «стукача». Скажем, настоятель кафедрального собора о. Макарий Коломиец активно сотрудничал с уполномоченным, регулярно предоставляя ему информацию о мелочах приходской жизни: столько-то совершено треб, такие-то разговоры идут среди клирошан, во дворе храма такие-то верующие говорят о том-то. «Через настоятеля Коломийца добился того, что сейчас детей ни в хоре, ни в прислужниках нет», – читаем мы в одном из отчетов (57). В таком свете, наверное, о. Макарий и остался бы в глазах исследователя, если бы в документах не отложился рассказ о том, как священник вылетел за штат, отстаивая интересы Церкви. В 1961-м власти пытались закрыть духовные образовательные учреждения и чинили всяческие препоны молодым людям, стремившимся туда поступить. О. Макарий, несмотря на партийные установки, пишет необходимое для поступления рекомендательное письмо 18-летнему Борису Калинкину. «Выдача Коломийцем хорошей характеристики Калинкину была осуждена даже бывшим епископом (т. е. Лукой), который объявил Коломийцу строгий выговор (видимо, для того, чтобы не сняли с регистрации. – Б. К.). На это Коломиец среагировал следующим образом: «Я священник, и мой долг помогать церкви и лицам, желающим работать в пользу церкви, и правильно поступил, выдав хорошему верующему юноше Калинкину характеристику для поступления в семинарию. И если еще будет такой случай, я еще выдам такой документ».

Выезду Калинкина в семинарию воспрепятствовали через Облвоенкомат. Коломиец будет снят с регистрации» (58).

Видимо, далеко не обо всех подробностях приходской жизни докладывал уполномоченному отец настоятель. И не только он.

Документы редко дают нам основания судить о выборе человека «на глубине»: слишком многое остается за кадром, слишком запутана игра, и правила ее до конца не ясны. Поэтому, говоря о сотрудничестве духовенства с властью, мы не ставим себя в позу прокурора. Но что было, то было.

Определенная часть доносов одних священников на других была связана с внутрицеховой разборкой между русским и украинским духовенством, точнее, теми пресвитерами, которые прибыли из западных областей Украины. Скажем, настоятель кафедрального собора о. Макарий Коломиец жаловался чиновнику СДРПЦ на «западников» о. Владимира Довбенко и о. Виталия Карвовского, которые травят «честных верующих». А о. Владимир Довбенко приходил жаловаться на настоятеля, который «вовлекает прислуживать школьников» (59).

Борьба между украинской и русской частями духовенства возникла в начале 1950-х годов, когда из Западной Украины прибыло 10 клириков (9 священников и 1 дьякон). Вскоре это число выросло до 12 (60). Все они «являются между собой если не родственниками, то очень близкими знакомыми по прежней службе. Архиепископ Лука этим священникам, да и вообще прибывшим из западных областей делает предпочтение по отношению к старым местным священникам. Предоставляет им лучшие приходы, и главным образом в городах, якобы по той причине, что они имеют духовное образование (оканчивали семинарии)» (61).

Вскоре глухой ропот пошел по епархии. Свт. Луке в известной мере приходилось считаться с мнением местного духовенства. Тем более что СДРПЦ тишайше просит не приглашать подозрительных личностей (к коим относились все «западенцы») в приграничную область (62).

«Я сообщил Луке, что ко мне обращаются с жалобами священники русские, украинцы и верующие на засилье священников, приехавших из западных областей», – рапортует чиновник.

«У меня, – ответил Лука, – много есть заявлений от священников Запада, и я их принимаю, так как они почти все имеют семинарское или высшее богословское образование, все они, как правило, хорошие проповедники, а наши русские священники малограмотные, есть и безграмотные. Такие священники не могут выступать с хорошей проповедью, поэтому епархия заинтересована в подборе более грамотных священников, и поэтому на днях в Старый Крым мною послан священник-западник Люткевич. Он окончил семинарию с миссионерским уклоном, работал как миссионер, в Старом Крыму бывший русский священник Паршинцев, малограмотный человек, очень грубый… А в Старом Крыму развелось много сектантов, особенно баптистов, которые говорят, что Паршинцев сочувствует им… Назначение Паршинцева в город Саки под начало опытного и образованного священника Поветкина позволит Паршинцеву исправиться» (63).

Лука стал уверять уполномоченного, что «не так уж много в Крыму священников-западников». «Пришлось дать ему справку, что в Крыму 15 священников с Запада, что составляет 27 %». «Ни советов, ни пожеланий я вам не даю, а просто сообщаю о фактах», – сказал я Луке» (64).

После этого разговора святитель вообще несколько лет не приглашал священников из западных областей (65). В 1957 году, правда, он позвал несколько батюшек, но «этот вопрос с Лукой был мирно разрешен, и он им всем отказал» (66).

Тесное знакомство с уполномоченным не являлось гарантией спокойной служебной карьеры священнослужителя. При смене курса все поворачивалось на сто восемьдесят градусов. Тот же о. Димитрий Романовский в 1961 году вылетел за штат, стукачество не помогло.

Активно сотрудничал с уполномоченным А.С. Гуськовым свящ. Петр Мороз: «Налажена периодическая связь, и он мне передает все о делах собора, двадцатки, совета и ревкомиссии» (67).

Однако в ситуации гонений с его женой начинают «работать». Мороз пытается найти защиту у чиновника СДРПЦ. И вот в архиве появляется такая справка: «В конце учебного года нами была проведена индивидуальная беседа со студенткой медицинского училища тов. Мороз. Нам необходимо было выяснить настроение и убеждения выпускаемого из стен училища молодого специалиста. В беседе выяснилось, что она хорошо учится, имеет хорошие и отличные оценки по всем предметам, в том числе и по общественным дисциплинам.

Выяснилось также, что в быту у нее не все благополучно: бывают в семье конфликты с мужем, который является студентом духовной академии. Она нам заявила, что выходила за него замуж, когда он был военным, а теперь они часто не находят общего языка, ее тяготит такое положение, что она с ним не может сходить ни в кино, ни в театр (ему это запрещено).

На наш вопрос, где она думает работать по окончании училища, заявила, что по состоянию здоровья думает переехать к матери в Одессу.

Никаких советов в части отречения ее мужа от сана мы ей не давали».

И далее следуют подписи зав. отделом Симферопольского ГК КП Украины и директора медицинского училища (68). Непросто, очень непросто приходилось даже сервильному духовенству.

Именно священнослужители оказались «на передовой» с началом хрущевских гонений. Некоторые из них не выдержали, сдались без боя или даже пошли на прямую измену. В Мускатном свящ. «Горбачев помог своим невмешательством разложить церковную двадцатку и довести приход до закрытия, что и было сделано, а он, Горбачев, выступил в газете «Крымская правда» со статьей «Почему я порвал с религией».

То же сделал и диакон Потапов – снял с себя сан священнослужителя и разоблачил в газете «Крымская правда» настоятеля евпаторийской церкви Севбо как обманщика и лицемера. Статья Потапова и проведенная вокруг нее работа резко повлияла на доходы церкви.

Благодаря проведенной работе со священниками церквей в с. Пионерское Осиповым, в с. Соленое Озеро Тукиным, в с. Магазинка Кудриным, в Ялте Турбиным и Чернявским, они ушли в заштат» (69).

Но многие священники не побоялись тяжелых испытаний, мужественно пережили гонения. Об этом свидетельствуют отчеты уполномоченного. На дворе 1959 год. «Священник церкви с. Октябрьское Кокорев на неоднократные вызовы райисполкома не являлся. Отказался разговаривать со мной в церкви после окончания богослужения. Отказался он и прийти в райисполком по моему вызову, заявив, что он без ведома архиепископа Луки ни к кому не обязан являться и никому, кроме него, не подчиняется…

Мне пришлось его вызвать на беседу в Симферополь через Епархиальное управление. В присутствии секретаря епархии Кокарев заявил, чтобы я не читал ему лекций и не декламировал, так как он, что я говорю, давно знает… Я объявил Карвовскому, что вынужден снять с регистрации Кокорева… После вторичной просьбы арх. Луки мной выдана регистрация в Мазанскую церковь, где он сейчас и служит» (70). Но и там священник служил недолго: в мае 1960 года уполномоченный лишил его регистрации.

«Священник церкви в с. Почтовое Черкашинов Леонид… отпевал умершую на дому, без согласия всех членов семьи, узурпировал права членов ревизионной комиссии… Черкашинов снят с регистрации. Церковь не функционирует. В районе, и в частности в с. Почтовое, усилена научно-атеистическая пропаганда, главным образом индивидуальная работа с членами церковной двадцатки…» (71).

А вот страсти о. Григория Гречаного. Власти намереваются закрыть Успенский храм в с. Чистенькое. Но настоятель не хочет самоустраняться. «На похоронах колхозников свящ. Гречаный агитировал граждан, присутствовавших на похоронах, активней посещать церковь со своими детьми и вступать в члены двадцатки и не слушать коммунистов и агитаторов, так как все они антихристы. В последние дни свящ. Гречаный ходит по дворам колхозников, а также приглашает к себе в дом верующих и ведет среди них религиозную агитацию», – пишет на имя уполномоченного председатель сельсовета с. Чистенькое С.С. Титов (72).

«Священник с. Чистенькое Гречаный вне стен церкви разжигал вражду среди верующих против агитаторов-общественников и местных учителей… внушал прихожанам не слушать учителей и водить с собой детей в церковь», – записывает в своем отчете А.С. Гуськов (73).

И вот к о. Григорию предпринимаются административные меры, его вызывают «на ковер». Вот как описывает канву событий священник в заявлении на имя правящего архиерея: «Гуськов на меня стал кричать, что я как будто бы самовольно, без ведома людей, записываю их в двадцатку. Я говорю, что такого случая нет. Тогда он указывает, что у него на столе лежат несколько бумажек, что вот здесь есть 14 заявлений, которые написали о выходе из состава 20-ки. Я попросил показать, кто они такие, он не показал.

Затронул я вопрос о незаконном снятии псаломщика Капли, он тут же вспылил, как незаконно? Он сам подал заявление, и вообще давно ему нужно было бы сделать. И он сделал хорошо! Тогда я понял его вполне, откуда и от кого все это происходит.

Тогда мне предложили такой вопрос: «Вы читали относительно священника Зубова, который поступил очень честно». Я говорю, что слыхал. Тогда он говорит, и вы бывший хороший специалист; напишите и тем очистите свою совесть. А я сказал, что моя совесть и так чиста перед советской властью тем, что я не пошел работать на оккупантов по своей специальности. И пристроился к церкви в должности псаломщика и регента хора, а поэтому от церкви не откажусь…

Тогда на 5 февраля назначает мне явиться в райисполком к 9 ч. утра. Я явился туда, там была бумага заполнена, содержание которой мне подготовили для подписи (содержание я не пожелал и читать). Тогда тов. Богданов говорит мне, что вы можете подписать с оговоркой как Капля с тем, чтобы не оглашать в печати. Я сказал, что и в печати и без печати никаких бумаг подписывать не буду.

Тогда он взял лист бумаги и порвал на мелкие куски и предложил поехать с ним в облисполком к Гуськову. Приехали туда. Первым долгом Гуськов спросил: «Ну как, подписал?» Богданов ответил, что ничего не хочет. Гуськов говорит мне: «Иди, целуй руку своему Луке». А я говорю: «Он достоин этого». Тогда посыпался град угроз со стороны Гуськова, что, мол, будешь в НКВД, пенсии лишу, из квартиры будешь выдворен, и в церкви служения лишу.

10 марта явился к нам участковый милиционер и начал проверять по прописке домовой книги… 16 марта 1959 г. председатель вызвал меня на беседу, где мне сообщил, что с вами я расторгаю типовой договор на том основании, что в селе Чистеньком неполный состав двадцатки» (74).

На о. Григория уполномоченный нашел «компромат»: «Верующие его знают не как священника, а как работника котельного цеха стекольного завода, ставшего священником во время оккупации». И лишил его регистрации. У Гуськова была, как прямо сказал ему однажды святитель Лука, «ярко выраженная черта злопамятства».

Хочется отметить, что уполномоченный лишал священников возможности служить, прибегая и к весьма неубедительным обвинениям. Вовремя не оформленная техническая документация, увольнение настоятелем с работы провинившегося работника храма, не сданная своевременно храмовая выручка в сбербанк и тому подобное становилось поводом для вывода неугодного батюшки в заштат. То, что раньше каралось административным взысканием со стороны архиепископа, теперь приводило к потере работы. Еще лучше для уполномоченного было, если батюшка участвовал во внутриприходской склоке и повел себя опрометчиво. Логика представителя советской власти здесь была библейская: «И к злодеям причтен».

Новый «обер-прокурор» в это время следит за правильностью богослужения. И чуть что оставляет священников без прихода. «Свящ. Шишадский подговорил одну кликушу, которая поведала верующим: «Явилась мне во сне матушка Богородица и молвила: «Мой образ в соборе стоит не там, где следовало. Надо его поставить на самом видном месте и служить молебны». Священник Шишадский, предвкушая легкую наживу и обильные сборы, эту чудотворную икону под названием «Умягчение сердец» выставил посредине церкви, украсил цветами и начал служить молебны, заявляя: «Теперь в нашей церкви будет все спокойно».

Однако спокойствия в церковной общине не было, и многие верующие усомнились в этом «чуде»… Икона была водворена на свое место, а Шишадский за шарлатанство снят с регистрации…» (75).

В начале 60-х община священников Крыма оказалась разгромленной. И тот тип духовенства, который воспитывал, на который опирался в своей пастырской деятельности святитель, быстро ушел с исторической сцены. Даже если священник выживал на приходе, роль его сильно сужалась. Он уже ничем не руководил и ничего не решал. Отказывался от работы с молодежью, от крещения взрослых, переставал читать проповеди (76).

«Отдельные верующие высказывают обиды, что за последний год священники перестали читать проповеди», – отмечал в 1963 году, после смерти святителя, уполномоченный. Но его это только радовало (77).

X. На боевом посту

В СССР огромную роль в формировании религиозной политики играл Совет по делам Русской православной церкви (СДРПЦ), призванный осуществлять связь между правительством и Московской патриархией.

Постановление о его образовании Совнарком принял 14 сентября 1943 года. В мае 1944 года при Совнаркоме СССР было создано еще одно союзное государственное ведомство – Совет по делам религиозных культов (СДРК), которому отводилась роль связующего звена со всеми остальными религиозными организациями. В декабре 1965 года эти две структуры были преобразованы в единое ведомство – Совет по делам религий.

На первом этапе значительную роль в новом ведомстве играли сотрудники НКВД. Первый председатель Совета по делам Русской православной церкви полковник госбезопасности Георгий Григорьевич Карпов с декабря 1941 года возглавлял 4-й отдел 3-го управления НКВД. Первое подразделение этого отдела занималось «борьбой с церковно-сектантской контрреволюцией». Известно, что на вопрос Карпова о подборе уполномоченных Совета на места Молотов ответил: «В первую очередь в областях, освобожденных от немцев, а также где много церквей, целесообразно из чекистов» (1).

На первых порах СДРПЦ был филиалом спецслужб. Что соответствовало интересам советского правительства, предполагавшего активно использовать Церковь на международной арене. Постепенно в СДРПЦ происходила замена чекистов на бывших партийных работников. Ко времени правления Хрущева он полностью находился под контролем идеологических органов партии и влиятельность его упала.

Формально СДРПЦ был создан как гарант выполнения законодательных норм. Это был своего рода буфер между Церковью и правительством. Но главным образом он проводил в жизнь директивы ЦК КПСС. СДРПЦ приходилось выполнять и функции защиты верующих, и карательного органа атеистического государства. Государственная политика нередко была скрыта, и СДРПЦ реализовывал ее без законодательной основы. Не случайно государственные чиновники, чтобы не подставляться и иметь возможность колебаться вместе с колебанием курса партии, свели к минимуму документальную сторону взаимоотношений Церкви и СДРПЦ. «Служебная переписка с духовенством и церковными организациями недопустима, так как официальные подобные документы, оказавшиеся в руках церковников, могут быть использованы ими для всякого рода кривотолков и антисоветских измышлений», – сказано в одном из циркулярных писем СДРПЦ 1944 года (2).

В то же время представители обоих советов, особенно на первых порах, реально защищали интересы верующих от произвола местных советских и партийных властей.

Уполномоченные СДРПЦ и СДРК имели не очень высокое, но вполне определенное место в бюрократической иерархии и занимались учетом и контролем определенной сферы жизни. Можно сказать, что они работали в специализированном институте надзора над интимными чувствами людей. Уполномоченные не просто следили за выполнением законодательства о культах, но стремились собрать самую полную информацию об активных верующих. Они знали, где те работали, каково было их семейное положение и общественные связи. Им было дело буквально до всего: как люди проводят свободное время, что говорят, куда ходят. Поэтому в эпистолах чиновников содержится немало сведений о приватной жизни, а иногда даются даже целые фотореалистические полотна: «Религиозный актив организует молодежные вечера, но не в молитвенном доме, а на квартирах. Эти вечера приурочиваются ко дню рождения, к Новому году, к 1 мая и т. д. На эти вечера приглашаются не только верующие, но и неверующие молодые люди. Как проходят вечера? Накрывают столы чистыми белыми скатертями, ставят разную закуску, чай, кофе, конфеты, печенье. В большинстве случаев богатая сервировка. Перед тем как сесть за стол, приглашенный хор под игру струнного оркестра поет псалмы. После чаепития чередуются пение, музыка, декламации и игры. По мнению молодежи, такие вечера проходят культурно. На вечер, посвященный дню рождения, приносят подарки. Например, в г. Симферополе справляли день рождения маленькой дочери муж и жена Абросимовы. На этот вечер было приглашено более 30 человек, в том числе 8 человек неверующих. Кроме хора, струнного оркестра и богато накрытого стола гостями были принесены богатые подарки». Так описывает досуг протестантов уполномоченный СДРК (3).

С другой стороны, работа уполномоченного напоминает деяния обер-прокурора, переодетого в атеистические одежды. Есть скрытый комизм в требованиях чиновников СДРПЦ строго соблюдать сложившиеся веками обряды и ничего не менять в порядке проведения богослужения.

Для замены неугодных священников уполномоченные порой прибегали к помощи своих ставленников среди прихожан, которые сигнализировали наверх, что отец такой-то отступает от православной традиции. Так, к примеру, был убран из Ялты о. Михаил Семенюк. В письмах прихожан на имя архиепископа говорилось, что о. Михаил ведет службу по католическим правилам, крещение производит не в купели, читает непонятные проповеди. Луке хочется оставить ревностного священника на месте. Но уполномоченный мягко объясняет, почему батюшку все-таки следует убрать: «Вы знаете, что Ялта у нас является воротами на Запад. В Ялту приезжают интуристы из ряда стран. Многие из них посещают церкви, особенно Ялтинский собор. Священник Семенюк находится в переписке с жителями Парижа и Америки… Я думаю и уверен, что и вы являетесь патриотом нашей Родины и заинтересованы, чтобы в ялтинские ворота с Запада не просочились сведения на руку нашим врагам» (4).

За праздничным столом у архиепископа уполномоченного неизменно сажали по правую от него руку, а слева обычно сидел духовник епархии архимандрит Тихон (Богославец). Так власть светская и духовная символически соединялась в неформальной обстановке. Луке хотелось, чтобы это единение росло: он, вероятно, немного тосковал о «симфонии», о дореволюционных церковных порядках. К тому же поводы для такого роста были. Так, уполномоченные активно боролись с религиозным подпольем. Они не только информировали органы госбезопасности и милицию о деятельности незарегистрированных священников, но и сами проводили «профилактические беседы». Лука всячески поддерживал их в этой деятельности и неоднократно прибегал к административному ресурсу для устранения с «канонической территории» «раскольников».

Например, архиепископ сообщил о нелегальных богослужениях в Бахчисарайском районе иосифлянского иеромонаха Ипполита (Верютина). И уполномоченный вызвал к себе 80-летнего старца для разговора (5).

Сотрудничество Крымской епархии и чиновника СДРПЦ иногда выходило за рамки существовавших правил игры. И Карпов одергивал своего представителя: «Вами направляются в епархиальное управление жалобы внутрицерковного характера, этого делать не следует, этим вы оказываете помощь епископу» (6).

По просьбе Луки уполномоченный иногда помогал разруливать трудные ситуации в общинах. Например, он помог священнику Марковскому в 1957 году ликвидировать «бунт» (излюбленное словечко архипастыря) в Джанкое. Но все-таки чаще чиновник СДРПЦ действовал не в интересах церковного собрания. Так, с началом хрущевских гонений он занялся конструированием религиозных общин, регистрируя одних членов и выводя из структуры других, «фанатиков». И даже обращался к работникам КГБ с просьбой поддержать вражду между священниками и церковным советом в Ялте. «Считая себя прежде всего коммунистом, я обязан всемерно содействовать партийным организациям так, чтобы они чувствовали мою помощь, и это, как мне кажется, сделать удалось», – писал чиновник СДРПЦ в 1959 году. В другом месте в связи с начавшейся в кафедральном Троицком соборе склокой он утверждал: «Мы, в интересах нашего общего дела, заинтересованы не тушить эту развернувшуюся сейчас серьезную борьбу группировок в церкви, а всемерно способствовать ее росту и показывать верующим истинное лицо церкви, и в частности кафедрального собора как ведущей церкви, возглавляемой непосредственно архиепископом Лукой» (7). «Симфония» уже не работала.

Инквизиторские функции уполномоченных были достаточно широки. Нередко они принимали решения о дальнейшей судьбе человека, и с их подачи чиновничий аппарат портил людям немало крови.

Скажем, учителю Иосифу Квитко, принимавшему деятельное участие в приглашении кантора в иудейскую общину. Квитко, по мнению чиновника СДРК, «к работе учителя относится очень несерьезно, не учит, а калечит детей». Квитко «ушли» из школы. Однако в начале 1952 года «без ведома Симферопольского гороно директор школы № 14 тов. Воронина устроила Квитко преподавателем математики». «Считаю, – пишет уполномоченный, – что тов. Воронина к подбору и изучению кадров относится не по партийному» (8). Вскоре опальный учитель женился и решил перебраться к молодой жене из Севастополя в Джанкой. Но не тут-то было. Облоно решило «не отпускать Квитко из школы» (9). В Джанкое действовала нелегальная община иудеев, и, вероятно, именно это стало причиной такого решения.

Психологически уполномоченный ощущал себя на боевом посту. Он играл роль положительного героя, которому поручена трудная и ответственная партийная работа. Вот, допустим, как видел себя Жданов: «Архиепископу Луке очень бы хотелось иметь Уполномоченного такого, который бы был верующим, склонял перед ним голову, целовал руки и называл «Ваше высокопреосвященство»; позволял бы ему нарушать постановления правительства, относящиеся к церкви, и указания Совета, давал бы ему возможность как можно глубже распространять суеверия в массах, а поскольку Уполномоченный Совета Жданов ему и духовенству этого делать не позволяет, отсюда бесконечные его рапорты и жалобы Патриарху на Уполномоченного Жданова» (10).

Чиновник играл роль положительного героя даже тогда, когда оказывался в шкуре Смердякова. Партийные установки для него были превыше всего, и он при случае не забывал подчеркнуть это: «Старообрядческую церковь возглавляет псаломщик, пьяница, ругается нецензурными словами, авторитета не имеет, но верующим заменить его некем, так как от замены Уполномоченный воздерживается» (11).

Впрочем, иногда Смердяков отступал, уходил в тень, и тогда можно было различить некое шевеление совести, выраженное, скажем, таким образом: «Излишне было заверять Луку в том, что «все зависящее от меня в смысле взаимоотношений я постараюсь сделать», зная о том, что его законные просьбы не всегда могут удовлетворяться» (12).

Однако это шевеление совести – явление редкое. Уполномоченный, как реальный начальник, всегда прав. Даже когда всеми правдами и неправдами закрывает церкви и одновременно в разговоре с церковным руководством отрицает работу в этом направлении. Даже когда ломает сложившиеся правила игры и выдвигает все новые и новые требования: «Поставлен был мной вопрос перед Лукой и о прекращении благотворительности со стороны епархии и отдельных церквей т. н. «бедным» и особенно школьникам. Я рассматривал, и впредь буду рассматривать разовую помощь и разовую оплату детям за услугу в церкви, как подачку, как подкуп, как благотворительность, которая материально им не помогает, а калечит людей, особенно молодежь. Однако Лука со мной не согласился…» (13).

Положительному герою иногда приходилось не только командовать, но и приспосабливаться к «нуждам текущего момента». Что порождало иногда трудные психологические ситуации.

«Прошу Вас разъяснить о нижеследующем. Когда присутствуешь на молитвенном собрании и верующие встают на колени или поют стоя, то мне как уполномоченному нужно или нет тоже стоять, и стоять на коленях, пока они молятся.

До меня уполномоченный и я, придя на молитвенное собрание, садился и сидел тихо, ни с кем не разговаривал и в их дела не вмешивался. А вот приехал из Киева ст. инспектор Уполномоченного Совета по УССР тов. Минчук М.М. и, находясь со мной на молитвенных собраниях, все время вставал, когда верующие молились стоя или на коленях.

Он сделал мне замечание, что я этого не делаю, и сказал, что при богослужении уполномоченный, чтобы не оскорблять чувства верующих и войти к ним в доверие, обязан приспособляться. Якобы это установка нового руководства и все уполномоченные по УССР это делают.

Я с такой установкой не согласен. Меня Партия не учила приспособляться. И мы, коммунисты, сидя на молитвенном собрании и не нарушая процесса собрания, не оскорбляем чувства верующих». Этот вопрос ответственного работника к московскому начальству свидетельствует о том дискомфорте, который иногда случалось пережить чиновникам (14).

Чиновники СДРПЦ походили друг на друга, как капли воды. Но все же между ними была некоторая разница в стиле руководства, в подходах к решению поставленных задач и даже в эстетике. «Молитва пелась с такими вариациями, которые раньше я не слыхал (в молодости)», – читаем мы в докладе Андрея Степановича Яранцева, сменившего на посту Жданова. У других чиновников такого рода замечаний мы не находим (15). В должности уполномоченных СДРПЦ в Крыму последовательно состояли Я.И. Жданов (1945–1955), А.С. Яранцев (1955–1957), А.С. Гуськов (1957–1961).

Уполномоченные СДРПЦ и СДРК в зависимости от политической ситуации писали разные отчеты. Достаточно подробные в 40–50-е годы, сухие, предельно сжатые – с началом хрущевских гонений. Первоначально отчеты чиновника СДРПЦ адресовались лишь Г.Г. Карпову. Но постепенно круг начальствующих лиц расширялся: с 1949 года отчеты направлялись еще и секретарю Крымского обкома Коммунистической партии, с конца 1952-го – председателю Крымского облисполкома, а с 1954 года, после передачи Крымской области из состава РСФСР в состав УССР, – еще и уполномоченному СДРПЦ по Украинской ССР. Все информационные отчеты снабжены грифом «секретно».

Любопытен синтаксис этих посланий. Слово «Архиепископ» неизменно пишется с большой буквы. Повышения удостаиваются «государственные» слова и слоганы, вроде «Советская власть», «Правительство», «Облисполком» и даже «Моторнорыболовная станция». Зато неизменно с маленькой буквы идут «бог», «христос», «богородица», как и названия церковных праздников. Возможно, поэтому в «Журнале Московской патриархии», как бы в пику уполномоченным, многие слова, которые раньше писались с маленькой буквы, начинаются печататься с буквы большой.

Слова-государственники бодро шествуют из одного отчета в другой и удостаиваются повышения даже в таком контексте: «Руководителем пятидесятников области был гр. Вощило Кирилл, к которому приезжали его братья по духу за Советом» (16).

XI. Два патриотизма

По своим представлениям архиепископ Лука был близок к народническому миропониманию. Уполномоченные СДРПЦ не раз характеризовали его в своих отчетах как монархиста. Но эта характеристика скорее свидетельствовала об узости кругозора кураторов за религией, чем о действительном положении дел.

Мир, в котором жили советские официальные власти, был поделен на две части – ту, в которой кипели классовые бои, бушевали националистические страсти и вообще происходило множество всяческих безобразий, и ту, где строили коммунизм, где все любили СССР как свое Отечество, а нарушители, посягающие на братскую семью народов, выполняли задания акул мирового империализма.

Религия, как атрибут старого мира, учитывалась в играх политтехнологов на международной арене. Но в СССР она решительно была выведена за рамки общественного сознания и рассматривалась исключительно в качестве пережитка прошлого. Лука не был западником-либералом, не был коммунистом. Оставалось записать его в реакционеры, мечтающие о возвращении царизма. Так поступали и в отношении других архиереев, не желавших плясать под дудку государственных чиновников. Настоящими патриотами, достойными гражданами в глазах партаппаратчиков считались только те, кто беспрекословно выполнял волю руководства страны. В апреле 1947 года управление агитации и пропаганды ЦК ВКП (б) разработало «План мероприятий по пропаганде среди населения идей советского патриотизма». Развернулась масштабная кампания по замене традиционных патриотических представлений мифологемами, связанными с преданностью компартии. Подавляющее большинство верующих стояло на позициях естественного патриотизма. Этот патриотизм был связан не только с местом проживания, но и с иерархией ценностей. Вера определяла смысл жизни, она помогала человеку очертить круг ответственности – в отношении себя, своей семьи и Родины. Не случайно, что слово «православный» в дореволюционной России в определенной степени являлось синонимом слова «русский», напоминало о национальной идентичности. При этом огромное значение имели правильно расставленные акценты. Верующий следует за Христом, и это главное, и на этом пути обретает братьев и сестер, семью, Родину.

В этой связи любопытно высказывание современника Гоголя писателя Михаила Загоскина: «Нет, любовь к отечеству не земное чувство! Оно слабый, но верный отголосок непреодолимой любви к тому безвестному отечеству, о котором, не постигая сами тоски своей, мы скорбим и тоскуем почти со дня рождения нашего!» (1).

Ранние христиане чувствовали себя гражданами небес, хотя не были космополитами. Они подражали Христу, плакавшему об Иерусалиме. Интересно, что не был космополитом и английский публицист Сэмюель Джонсон (1709–1784), которому принадлежит высказывание: «Патриотизм – это последнее прибежище негодяев». Просто Джонсону претили идеологические спекуляции на патриотические темы.

Возрождение патриотизма в годы Великой Отечественной войны шло рука об руку с возрождением веры, с религиозным подъемом. О патриотической деятельности духовенства в военные и послевоенные годы хорошо известно. Сотни священнослужителей, включая тех, кому удалось вернуться к 1941 году на свободу, отбыв «срока огромные», были призваны в ряды действующей армии. Другие, как святитель Лука, работали в тылу. Немало священнослужителей трудились в госпиталях, которые были устроены в действующих монастырях. 14 октября 1941 года прозвучал призыв митрополита Сергия «трудами и пожертвованиями содействовать нашим доблестным защитникам». Важно, как отмечает историк Михаил Шкаровский, что в своем обращении митрополит Сергий ни разу не упомянул СССР и его правительство. И верующие, по примеру своих предков, понесли не только деньги, но и вещи, обувь, полотенца, шерсть, медикаменты. На церковные средства создается танковая колонна «Дмитрий Донской», пожертвования на которую поступали даже с оккупированных территорий (2). Интересно, что Тамбовская епархия, руководимая архиепископом Лукой, перечислила более 250 тыс. руб. на строительство упомянутой выше танковой колонны и авиаэскадрильи имени Александра Невского. В общей же сложности за неполные два года было перечислено около миллиона рублей. Духовенство и миряне активно занимаются сборами в фонд обороны. По данным Московской патриархии, к лету 1945 года было собрано более 300 млн рублей, не считая драгоценностей, вещей и продуктов.

Все эти факты хорошо известны. Но есть, при рассмотрении темы церковного патриотизма, и другая сторона медали.

Церковь готовилась к любому повороту событий. И при другом сценарии Второй мировой войны вместо Сергия (Страгородского) на Московской кафедре мог оказался другой иерарх – Сергий (Воскресенский), скажем, сидевший при немцах на Рижской кафедре. Полковые священники Русской освободительной армии окормляли бы пленных красноармейцев. А Псковская миссия, успешно действовавшая на оккупированной территории, возможно, распространила бы свою деятельность на другие регионы.

Сотрудничество православных верующих с немцами не было обусловлено одним желанием спасти Церковь. Ничего антипатриотического в их действиях не было, просто они руководствовались другой логикой.

Напомню общеизвестные факты: мы потеряли в Великой Отечественной войне больше людей, чем все наши союзники, наши противники и досоветская Россия за всю свою историю, вместе взятые. Война с Третьим рейхом была не только отечественной, но и гражданской. Более миллиона человек взяли оружие, чтобы воевать с большевиками – за репрессированные семьи, за поруганные храмы, за Родину. Сопротивление большевикам продолжалось и после окончания войны. И не только в странах Балтии и на Западной Украине, но и в российских регионах.

Сталин израсходовал Россию, проведя войну самым бездарным образом. И сразу после войны, чтобы народ и подумать не мог о свободе, организовал искусственный голод и новый виток репрессий.

Верующие Русской зарубежной церкви на Западе молились о солдатах армии генерала Власова и не кривили душой. Молились они о всех жертвах Второй мировой. А ведь к ним относились не только солдаты и жертвы среди гражданского населения, но и сгинувшие в застенках ГУЛАГа, оболганные и униженные. Это были молитвы за шаламовского майора Пугачева и его фронтовиков, вступивших в неравный бой с советскими извергами в погонах. О тех, кто оказался без вины виноватым, и тех, кто сознательно вступил в бой со сталинским тоталитаризмом.

Во время Великой Отечественной войны люди оказались в страшных, трагических обстоятельствах. И само слово «патриотизм» в это время часто звучало амбивалентно, имело совсем не патриотические оттенки. Впрочем, для многих функционеров Московского патриархата существенного различия между естественным и советским патриотизмом не существовало, как не было и самой трагедии выбора: советские мифологемы восторжествовали в их сознании над критическим отношением к недавнему прошлому.

В первые послевоенные годы Русская православная церковь продолжила сборы на патриотические цели. Средства использовались для поддержки инвалидов войны, вдов и детей-сирот, для организации бесплатных обедов. Такого рода деятельность встретила противодействие со стороны властей предержащих. Они пытаются ограничить влияние духовенства на народ. Уполномоченные СДРПЦ проводят ряд «ограничительных мероприятий». А именно: запрещают шефство церковных общин над госпиталями, детскими садами, инвалидными домами, борются с практикой выдачи священниками пособий инвалидам войны и их семьям, ликвидируют кассы взаимопомощи.

Скажем, в 1945 году в Сталинградской области 77-летний священник Владимир Ларионов практиковал, «помимо органов собеса, раздачи лично денег, яиц и хлеба нуждающимся семьям и детям». Уполномоченный требует, чтобы архиерей добился прекращения подобной благотворительности (3).

В этом же году священник симферопольской Владимирской церкви Леонтий Чепелевский «выдал разным лицам пособий в сумме 1250 руб.». И эта его деятельность была пресечена (4).

Вскоре сама практика сбора на патриотические нужды, поднимавшая церковный авторитет, уходит в прошлое. Она была прекращена в 1947 году согласно указанию из Совета министров. В Крыму 17 февраля 1947 года уполномоченный отдал распоряжение правящему архиерею прекратить сборы в виде доброго совета. На вопрос Луки – почему прекратить? – тот ответил: «У церкви, наверное, выросли потребности в средствах на содержание духовных учебных заведений, на Патриархию, на епархию, на ремонт храмов… и вот эти средства, которые собираются на патриотические цели, следует обратить на внутрицерковные потребности» (5).

Послевоенный патриотизм был действенным миссионерским ресурсом Церкви. Когда в начале 1950-х годов, во времена охоты за космополитами, в адрес Церкви полетели обвинения, что она учит любви к врагам Отечества, Лука в книге «Наука и религия» сказал: «Это очень опасное и явно ложное политическое обвинение… Обвинение в антипатриотизме сразу же может оттолкнуть от церкви всякого, кто любит свое Отечество. Прием этот довольно старый. Еще в первые века христианства, когда язычество вело с ним борьбу не на жизнь, а на смерть, самым сильным и успешным обвинением, возводимым на христиан, было обвинение в опасности их для государства и власти» (6).

В первые послевоенные годы происходит жесткое размежевание естественного и советского патриотизма. Естественный патриотизм был связан не только с почвой, с корнями, не только с православием, но и с культурой во всем ее многообразии. По носителям такой, не усеченной культуры наносят свой удар партийные идеологи. Напомним, что в августе 1946 года произошло событие, на долгие годы определившее судьбу многих талантливых поэтов и писателей. Имеется в виду печально знаменитое Постановление Оргбюро ЦК ВКП (б) от 14 августа 1946 г. («О журналах «Звезда» и «Ленинград»). «В журнале «Звезда» за последнее время, наряду со значительными и удачными произведениями советских писателей, появилось много безыдейных, идеологически вредных произведений… Предоставление Зощенко и Ахматовой активной роли в журнале, несомненно, внесло элементы идейного разброда и дезорганизации в среде ленинградских писателей…» (7).

Государство опять возвращалось к идеологии 1930-х годов, к поискам врагов народа, к усилению классовой борьбы.

В этой ситуации архиереи Русской православной церкви оказались перед искушением советского патриотизма. Слова митрополита Сергия в «Декларации» 1927 года о том, что «мы хотим быть православными и в то же время сознавать Советский Союз нашей православной родиной, радости и успехи которой – наши радости и успехи, а неудачи – наши неудачи…», начинали звучать зловеще. Как далеко можно зайти в послушании государственному аппарату? Одно дело, когда архипастырь вынужден выбирать из двух зол меньшее, соглашаться на те или иные указания госчиновников. Другое – когда он сам, от чистого сердца считает, что назначение Церкви в обществе – быть верным помощником государства. Так сказать, соработничать до конца. Спасительная миссия Церкви становится в сознании не выдержавших искус ложного патриотизма епископов где-то на десятом месте, и подмена начинает следовать за подменой. Церковное и государственное валится в одну корзину, а церковно-государственные отношения оказываются превыше всего.

Искушение советским патриотизмом началось еще в годы Великой Отечественной войны. Патриотическая риторика с амвона стала ориентироваться на подаваемые СДРПЦ сигналы и постепенно, все больше и больше, стала обслуживать интересы не столько народа, сколько государства. «Патриотическая работа со стороны духовенства проводится в виде выступления с патриотическими проповедями, сбора денежных средств на общегосударственные цели и приобретения облигаций государственных займов» – вот выраженный на языке новояза образчик деятельности не только духовенства, но и «теневого кабинета» (8). Надо делать так, как делают в Тюменской области, как бы утверждает чиновник (а цитата принадлежит уполномоченному этого региона), и все будет нормально. Если же нет, то наверх передадут: со стороны епископа Ульяновского и Мелекесского Илария (Ильина) патриотическая работа «в виде призыва к усилению труда не проводилась» (9). Между сигналом и оргвыводами большое расстояние, но тем не менее.

Повышение градуса проповеди, перенос акцента из области морально-патриотической в духовно-нравственную воспринимается чиновниками от религии как некий вызов. Патриотическая риторика, как позже «миротворческое» говорение, становится ареной борьбы правды и кривды. Вот, например, строки из доноса протоиерея А. Архангельского уполномоченному СДРПЦ на епископа Чкаловского Мануила (Лемешевского) и его окружение: «Мною в Никольской церкви велась оживленная патриотическая деятельность, я инструктировал все духовенство периферийных церковных точек в патриотическом воспитании верующих. Но враги мои решили освободиться от меня, их деятельность направлена не к укреплению и процветанию церкви в патриотическом духе, а к развалу последних ее устоев, т. к. непрерывно слышны антисоветские проповеди» (10).

В свою очередь, уполномоченный докладывает наверх: епископ Мануил «в первом выступлении в Никольской церкви гор. Чкалова (нынешний Оренбург. – Б. К.) нашел нужным сказать только о том, что он при Советской власти пробыл в тюрьмах и лагерях 13 лет, как великомученик… С момента приезда епископа начался было упадок патриотической деятельности церквей. Перестали слышаться патриотические проповеди с амвонов. Но в связи с победой над Германией патриотическая деятельность стала возрастать» (11).

Как далеко можно зайти в играх правящего архиерея с уполномоченным? Критерием оценки действий архипастырей, очевидно, является церковность. Вот, например, уполномоченный хочет, чтобы обеспечить лучший производственный режим, отменить в сельских храмах ряд богослужений, дабы «не отвлекать верующих». Один епископ выполняет его указания без звука. Другой пытается найти разумный компромисс, третий, как Лука, готов и повоевать. Чтобы потом немного отступить.

Вопрос о границах, за которые нельзя отступать ни при каких условиях, очень непрост. И когда мы касаемся вопросов уступки властям советских архиереев, действовавших легально при советском строе, всегда приходится брать во внимание силу вещей, которая в разных регионах, в ситуации разных участников процесса была разная. Понятно, что есть определенные канонические, мистериальные и догматические пороги, переступать которые православным верующим нельзя. Но есть еще и границы жизненные, открывающиеся на узком пути следования за Христом. Для внешнего взгляда они совсем не очевидны, но они есть.

Конечно, Лука должен был учитывать существующие правила игры и отрабатывать боковые для Церкви сюжеты идеологии. Святитель говорил немало патриотических речей. В то же время внутренне он не считал себя «соглашателем», хотя порой его речи транслировали исключительно господствующий дискурс без всякой поправки на реальное положение дел. Что ж удивляться, что некоторые прихожане стали считать его ставленником власти.

Скажем, 19 января 1947 года, на Богоявление, Лука выступил с проповедью: «Ни в одном государстве в различных постановлениях, распоряжениях и законах так не проявилась правда Божия, как постановлениях и решениях Советского правительства». И дальше он заговорил о советских мирных инициативах, о сокращении вооружения и о контроле над атомной энергией. Повторил многие штампы советской пропаганды, чем вызвал недовольство части верующих. Среди верующих Симферополя было немало интеллигенции. Слова Луки о правде Божией в отношении деяний власти вызвали недовольство. «Неужели и он продался НКГБ?» – спрашивали себя прихожане (12).

Этот вопрос, публично никогда не озвученный, дошел до Луки. И вот как он на него ответил в одном из частных разговоров: «Не так давно я узнал, что некоторые прихожане считают меня за красного архиерея и что у меня даже печать красная. Это потому, что они меня не видят и не слышат. На самом же деле я в своих проповедях всегда осуждаю безбожников» (13).

Хваля советскую власть за формально хорошие намерения, он говорил только часть правды. Хотя порой в чем-то эта часть правды была и на грани неправды. Особенно тогда, когда Лука утверждал, что государство не вмешивается во внутреннюю жизнь Церкви, как раньше это делалось через обер-прокурора Синода. Другая часть оставалась в приватных разговорах и отнюдь не в приватных жестах, позволяющих нам смотреть на архиепископа как на предтечу диссидентского движения. Об этом мы поговорим в другом месте, а пока скажем несколько слов о частных разговорах, сохраненных благодаря недреманному оку госбезопасности.

Осенью 1947 года Лука по предложению редакции «Журнала Московской патриархии» пишет статью в защиту мира. Статья заказная, о ней более подробно сказано в главке о религиозной борьбе за мир. Святитель говорит, что не считает коммунизм делом от Бога. Перед отправкой текста он читает его ближайшему окружению и спрашивает их мнение: может, стоит вычеркнуть некоторые фразы, которые все равно не пройдут цензуры. Агент «Вологодский» отвечает: «В условиях существующей свободы слова и печати это место в вашей статье должно быть отпечатано». На что Лука рассмеялся и сказал: «В том-то и дело, что у нас нет ни свободы слова, ни печати, а все эти красивые слова записаны только на бумаге». «Как же так, вы ведь называете существующий строй истинно демократическим и превозносите его, а раз так, то бояться вам нечего», – раскручивает колесо провокации «Вологодский». Лука снова рассмеялся: «Говорить можно все, но на самом деле ничего этого нет». (14).

Тема свободы слова периодически возникает в разговорах святого хирурга. Тем более что сам он говорит апологетические проповеди и, конечно, хочет, чтобы их издали. «А нельзя ли, владыко, поставить вопрос об отпечатывании ваших проповедей типографским способом?» – задает коварный вопрос осведомитель. «В условиях свободы печати у нас это совершенно невозможно», – шутит Лука. И уже более серьезно продолжает: «Я как-то в Москве говорил на эту тему с Карповым, и он мне буквально сказал следующее: «Одно дело, когда вы говорите свои проповеди среди прихожан в пределах храма, но когда эти проповеди делаются достоянием всех, это уже носит другой характер. Вы сами должны это понимать». Вот что сказал мне Карпов, и это совершенно верно. Проповеди митрополита Николая печатаются и издаются только потому, что он примиренчески относится к власти, а я в своих проповедях ругаю их и говорю правду про безбожников» (15).

Взгляды Луки на «свободу слова» в СССР разделяют и священники из его ближайшего окружения. К ним относился о. Николай Ливанов, публично, конечно, ничего по этому поводу не говоривший, но в частных разговорах его иногда прорывало. Как-то, возвращаясь на грузовой автомашине из Евпатории в Симферополь, он завел разговор с ехавшим с ним офицером о коммунизме. «Ваши идеи и принципы, записанные в Конституции, потерпели фиаско, – сказал о. Николай. – Где ваши красивые истины, записанные в Конституции, о свободе слова, печати? Слово «свобода» существует только на бумаге, а фактически ее нет. Все подчинено классовой диктатуре, при ней не может быть свободы. Разве это нормально, когда вы, как представитель коммунистической партии, имеете право печатать все то, что подходит под вашу идею, а вот я не могу напечатать о религии ни строчки» (16).

Но, критикуя власть, архиепископ Лука не заходил дальше определенных границ. По возможности он стремился вписаться в новую советско-церковную симфонию. И даже иногда наивно верил, что она может переродиться в старую, дореволюционную. Во всяком случае, его мысли двигались в эту сторону. Когда летом 1947 года в Крыму отдыхал 1-й заместитель председателя Совета министров СССР В.М. Молотов, он постарался попасть к нему на прием (не удалось). Логика его была проста: «В дореволюционное время приезжавшие в Ливадию цари обязательно принимали правящего архиерея». В 1958 году, аккурат накануне начала хрущевских гонений, он посылает своего секретаря узнать у уполномоченного, правда ли, что в школах собираются вводить преподавание Закона Божия? (17).

В этом контексте можно воспринимать и его отношение к Сталину. «Отец народов» был начальником, которого, по слову Писания, надлежало чтить. 21 декабря 1949 года, в день 70-летия генералиссимуса, в Крыму по распоряжению Луки проводились торжественные молебны. Сам архиепископ в этот день служил в кафедральном соборе и в конце богослужения сказал большую проповедь, упомянул, что советское правительство борется за мир, но имени вождя не касался.

Лука был естественным патриотом. Он вполне искренне служил Родине, чем мог: в госпитале, за письменным столом, в церковной ограде. Но этот его естественный патриотизм иногда отступал перед патриотизмом советского образца. Если же Лука оставался ему верным до конца, то вынужден был становиться на позицию «неосознанного диссидентства», чреватого потерей кафедры. Святитель шел по тонкому льду.

XII. Только бы не война

Из многих тем, связанных с фигурой архипастыря, одной из важных является борьба за мир. В современной теории международных отношений использование религиозного фактора в политике – одна из самых модных идей. В 2004 году, например, в США вышел научный сборник «Религия и безопасность», авторы которого используют термины «религиозная дипломатия» и «духовное миротворчество». Однако религиозное миротворчество порождает целый ряд вопросов. Насколько Церковь может погружаться в политику, не отказываясь при этом от своей миссии? В какую именно политику? Где грань, которую нельзя переступать? И каковы плоды этих усилий? Опыт советского прошлого показывает, что ответы на подобные вопрошания могут быть самые неожиданные.

В русском языке слово «мир» имеет много значений. В зависимости от контекста оно означает обитаемую вселенную, весь мир, внутренний порядок, организующий общину в единое целое, народ. Также оно говорит о спокойствии, согласии, состоянии души, противоположном «смятению» (1).

Свт. Лука использовал «мир» во всех этих смыслах, делая акцент на библейском идеале мира. Этот идеал, понимаемый как плод Божией правды, у святителя приобретает черты конкретных деяний, направленных на восстановление человеческих душ и храмов. Святой различает мир Божий, горний и человеческий, дольний, «мир сей», и призывает к его преображению, к творчеству.

Это видно по первой тамбовской проповеди святителя, о которой мы говорили выше. Пройдет немного времени и традиционное церковное использование слова «мир» в значении «мир сей» в условиях «борьбы за мир» поставит проповедника в положение лингвистического вражеского агента. В 1944 году «государевы люди» смотрели только на идеологическую проекцию церковной проповеди, и язык Писания еще не стал для них ареной борьбы сил добра и зла.

Но скоро все изменилось. Слова «холодная война», впервые произнесенные Черчиллем в его знаменитой Фултоновской речи в марте 1946 года, проникли в язык советской пропаганды как факт заведомо враждебного говорения. «Никто не знает, – говорил Черчилль, – что Советская Россия и ее международная коммунистическая организация намеревается сделать в ближайшем будущем и каковы пределы, если таковые существуют, их экспансионистским и верообразовательным тенденциям» (2). В противовес словосочетанию «холодная война» появляется новое словосочетание «борьба за мир», имеющее примерно такое же значение. В Советском Союзе существовал анекдот: «Войны не будет. Но мы развернем такую борьбу за мир, что камня на камне от него не останется». Пока «прогнивший Запад» вел холодную войну, советские люди, прямо как в романе Джорджа Оруэлла «1984», боролись за мир. «Борьба за мир» как своя, советская формула «холодной войны» действовала не только на сознание. В то время как по Европе и США катились волны страха перед ядерной катастрофой, победители гитлеровского вермахта по-настоящему боялись совсем другого – того, что пережитая война не окончилась, что она может продолжиться в любой момент. Симптоматично скупое замечание Луки по поводу заявления английского дипломата Антони Идена: «События разворачиваются с приближением к войне» (3).

22 сентября 1947 года в проповеди архиепископ говорил: «Вы, вероятно, слышали передачи по радио, а кто читает газеты, тот читал, как наш министр иностранных дел на заседании Ассамблеи отклоняет неправоту нападок на наш Союз. Так будем молиться, чтобы Бог пощадил нас Своими карами и отвел грозящую нам войну».

О необходимости молиться о мире святитель сказал с амвона 14 октября 1948 года, в праздник Покрова: «Надвигается Третья империалистическая война, которая будет еще страшней предыдущей… Поэтому я призываю всех глубоко верующих людей сплотиться вокруг Христовой церкви и молить Бога, чтобы Он отвел от нас эту кару, а неверующих наставил на путь истинный».

26 июня 1948 года он пишет своему сыну Валентину в Одессу: «В Лиссабон прибыла «с визитом вежливости» американская эскадра из 13 кораблей… Прибавь к тому, что слыхал от меня, и уезжай вместе с Аней, Оленькой и Софьей Сергеевной» (4).

Размышляя о войнах, Лука высказывает мысль, что «Бог за наши прегрешения может наказать нас, отдать во власть врагу». Он говорит, что нападение немцев на СССР стало следствием отступления народа от веры, разрушения храмов. Но Бог смилостивился над родиной. И уже немцы испытали за свои зверства кару Господню.

1948 год считается во многом поворотным во внешней политике СССР. Советское руководство, в условиях значительного превосходства Запада в военно-техническом плане, отказалось от наступления и пошло по пути укрепления сил восточноевропейского лагеря. С изменением политического курса у РПЦ МП появляется новая роль миротворца.

К сожалению, в религиозном миротворчестве много теории, но почти нет практики. Религиозные лидеры часто призывают враждующие стороны к миру, но их влияние минимально. Тем не менее оно есть. И советское руководство не отказалось от этой малости.

В это время «Журнал Московской патриархии» печатает статью архиепископа Луки «К миру призвал нас Господь» (ЖМП, № 1, 1948). Статья заказная. «Как вы думаете, ведь это необычайная просьба, а главное, спешно, – обратился Лука к своему секретарю о. Иоанну Милославову, когда получил телеграмму из Москвы с просьбой написать текст. – Это требование, безусловно, продиктовано Карповым. Правительство настолько обеспокоено политической обстановкой, что решило прибегнуть к помощи духовного ведомства, чтобы подготовить общественное мнение к назревающей опасности войны» (5).

Лука пишет статью, включает в нее несколько язвительных абзацев про коммунизм, который «не от Бога», и отсылает в редакцию. Одновременно он готовит еще один текст о мире, проповедь «О милосердном самарянине». Основные ее мысли он озвучивает в кафедральном соборе: «Нам нужно считать ближними своими всех тех, кто любит добро, правду… Настало время, когда следовало бы создать новый интернационал, интернационал всех любящих добро… И уже многие народы объединяются, все, кто истинно стремится к миру, кто ненавидит войну, насилие, кто любит добро, кто милосерден, кто честен, кто полон сострадания, кто льет слезы свои, глядя на неправду в мире». В другие годы, при чтении соответствующего места Писания, он повторяет однажды сказанные мысли: «Простые люди всегда были и останутся сторонниками мира, в их сердце теплится любовь и милосердие; они искренне считают всех людей ближними своими. Так будем мы все, малое стадо Христово, в числе их: будем ненавидеть страшные войны и злодеяния, совершаемые при них; будем помнить притчу о милосердном самарянине, будем считать ближними своими всех людей, всех без исключения» (6).

Лука стремится повернуть общественное сознание от классового подхода к общечеловеческому, вывести борьбу за мир за скобки идеологии. В то же время он говорит о том, что верующие никогда не пойдут по пути атеистов.

Вскоре преосвященный получает из «ЖМП» ответ. Первая статья полностью переформатирована, переписана, и редакция просит его согласие на публикацию в таком виде. О второй статье говорится крайне неопределенно. Мол, она изучается, и вопрос о ее публикации будет решен особо. Лука дает согласие на публикацию в новой редакции с одним условием: вторая статья тоже должна увидеть свет. Но она так и не была напечатана.

Публикация в центральном журнале, пускай и церковном, способствовала укреплению авторитета архиепископа в глазах региональной власти. В то же время он понес определенные репутационные потери в церковном сообществе. Об этом свидетельствуют «Записные книжки» катакомбного епископа Варнавы (Беляева) (1887–1963). В дневнике проживавшего на покое в Киеве «дяди Коли», как его называли близкие, немало язвительных мест по поводу миротворческих усилий Московской патриархии: «Сейчас пропагандируют мир, и даже Московская патриархия ввязалась в эту кампанию. Но иное есть мир Христов, а иное мир в шайке разбойников». Без лишних комментариев выписывает он слова патриарха Алексия I на IV Всесоюзной конференции сторонников мира. Призыв патриарха «не только продолжить, но и углубить и усилить дело борьбы за мир» («Правда», 04.12.1952).

Не прошла мимо его внимания и «жээмпэшная» публикация Войно-Ясенецкого. Варнава отмечает, что она вся состоит из новояза, переполнена выражениями из коммунистических газет. «Нельзя повернуть колесо истории вспять», «поджигатели войны», «желание новых военных прибылей и стремление США к экономической и политической власти над всем миром». «Как это относится к началу личного спасения и к Христову миру во Святом Духе?» – спрашивает он. А по поводу слогана «фашистское греческое правительство» говорит, что для архиерея оно должно быть братским, православным, поскольку стоит на страже церковных интересов.

Теперь мы знаем, что текст святителя был сильно искорежен цензурой. Но как бы там ни было, катакомбному архиерею (да и не только ему) было странно читать: «Если люди находят в коммунизме правду, то бессмысленно надеяться и на атомные бомбы. Позвольте, господа, разрешите пройти». Последние слова даны по-французски. «Чтобы никто не понял, – саркастически замечает епископ Варнава, – а то и деревенские старушки бы возмутились» (7).

Варнаву не устраивает компромиссная позиция Луки, вполне, на его взгляд, приспособившегося к ложной конструкции. Хотя он видит в нем масштабную личность. Страницей выше с восхищением пишет, что Лука выступал перед медицинскими работниками в рясе и «ученая публика удивлялась этому несоответствию».

«Когда я был в гонениях и странствиях, перемещаясь по своей и чужой воле с Волги в Среднюю Азию, потом в Москву и оттуда в Сибирь и еще кой-куда, то случалось мне сталкиваться с его почитателями и почитательницами, – с легкой долей иронии говорит Варнава. – Они показывали его карточки – в домашнем кабинете, в архиерейском облачении».

Ирония Варнавы связана с тем, что Лука «был ориентации митрополита Сергия, в последний период его правления». Варнава считал, что нельзя идти на союз с безбожниками. И уж тем более подавать им помощь в виде церковных таинств. Поэтому он с неодобрением пересказывает легенду, воспринимаемую им как реальность, что Лука по приглашению умирающего М.И. Калинина посетил его, исповедовал, соборовал и причастил.

Епископ Варнава считал, что коммунисты стремятся любой ценой уничтожить все, что лежит в другом измерении. Святитель Лука надеялся на сохранение веры и при коммунизме. Оба они были патриотами своей родины, России. Но патриотизм Луки включал в себя некоторые советские мифы и понимание того, что мир действительно находится на грани войны. Что лагерь капитализма имеет военное превосходство и может в любой момент развязать войну. «Борьба за мир» имела, в глазах Луки, кроме попытки экспансии, и оборонительный характер.

В то время как Варнава смотрел на происходящее глазами советских политзаключенных, гнивших в бараках ГУЛАГа.

Об их взглядах писал Александр Солженицын «В круге первом». Полуслепой, отбывающий свою «десятку» дворник Спиридон размышляет:

«Если бы мне сказали сейчас: вот летит такой самолет, на ем бомба атомная. Хочешь, тебя тут как собаку похоронит и семью твою и еще мильен людей, но с вами – Отца Усатого и все заведение их с корнем, чтоб не было больше, чтоб не страдал народ по лагерям, по колхозам, по лесхозам? Я, поверишь? Нет больше терпежу! терпежу не осталось! Я бы сказал: а ну, ну! кидай, рушь!!» (8).

Если брать эсхатологическую перспективу, то взгляд на будущее у святителя Луки более мрачный, чем у епископа Варнавы. Ведь победа сталинизма неизбежна. И в то же время он не такой категоричный, как в религиозном подполье. «Борьба за мир» имеет и конкретную значимость: мир ценен сам по себе. Пускай он искажен, испорчен идеологией, но это реальная жизнь, в которой человек может духовно возрастать, спасаться.

При этом не будем забывать, что святитель занимал ответственную церковную должность – руководил Крымской епархией – и вынужден был хотя бы отчасти «отрабатывать» идеологию.

Советское руководство было заинтересовано в международных акциях Московской патриархии. В 1949 году родился контролируемый СССР Комитет защиты мира, в работе которого активное участие принимал митрополит Крутицкий и Коломенский Николай (Ярушевич).

В СССР зачастили многочисленные миротворческие делегации. Некоторые из них после приема в Белокаменной приезжали во всесоюзную здравницу – отдохнуть, пообщаться с «низами». Среди религиозных деятелей, посетивших полуостров в составе официальных делегаций, – представители православных и протестантских церквей. Если учесть, что в Крым ежегодно приезжали на отдых десятки тысяч зарубежных гостей, можно смело утверждать, что курортные города стали перекрестком разных религий.

Прием делегаций имел положительные и отрицательные аспекты. С одной стороны, Крымская епархия укрепляла свой авторитет. С другой – у власти появились дополнительные поводы вторгаться в жизнь религиозных обществ. К тому же миротворческая риторика не могла не поселить в сердцах людей тоску партийных собраний.

В 1956 году уполномоченный предложил Луке подобрать священников. Священников патриотичных и культурных, «чтобы они смогли правильно ответить на вопросы иностранцев, иногда вопросы каверзные», «чтобы они по своей малограмотности не наговорили таких «истин», которые со смаком могут помещать иностранные газеты» (9).

Лука подобрал 13 человек, а в сельские храмы, находящиеся на пути следования иностранцев, направил письмо: «Вполне возможно, что в Крым будут приезжать иностранные делегации. Я считаю необходимым предупредить вас, что в разговоре с этими иностранными представителями надо быть очень осторожными и опасаться наговорить им того, что может послужить во вред нашей Родине и Советскому правительству» (10).

Через год чекисты уже сами решали, кому можно, а кому нельзя общаться с иностранцами. СДРПЦ дал указание своему представителю: «По вопросу подбора священников в Ялтинский собор и в другие церкви, которые чаще всего посещаются иностранцами, вам необходимо связаться с областным управлением КГБ и добиваться через Луку назначения туда тех священников, которые будут рекомендованы органами» (11).

Лука, как опытный политик, постарался увязать международные и церковные проблемы. В беседе с представителем СДРПЦ он как бы мимоходом бросает: «Как отвечать делегации, если они зададут вопрос: «Как у вас обстоят дела с книгами?» Ведь книг у нас нет… Несмотря на то, что в свое время Сталин обещал типографию для печатания книг. Патриархия приобрела печатные машины. А вот помещения нет». Уполномоченный (зело хитер) отвечает, что выходит «Журнал Московской патриархии» и что «едва ли иностранные делегации будут задавать вопросы о книгах». Тут же Лука делает следующий заход: «Как быть с такими людьми, как бывший председатель ревкомиссии Сошников, которого я выгнал из двадцатки за клевету на священника. Таких сошниковых, к сожалению, много имеется в Ялте, Джанкое, Красногвардейске и самом Симферополе. Сошниковы всеми силами постараются очернить священников в глазах иностранцев» (12). Иностранцы для Луки – только повод для проведения нужных ему перемещений на приходах, ведь уполномоченный активно вмешивался в кадровую политику епархии.

И вот дорогие гости появляются в Ялте. 19 мая 1956 года «в 20 часов на трех автомашинах ЗИМ к собору подъехали члены парламентской индонезийской делегации во главе с господином Зайкел Абидии Ахмаданом, а также представители Крымского облисполкома.

Делегацию встретил на паперти протоиерей Михаил Семенюк. Семенюк пожал руку председателя, сделал ему поясной поклон, сказал: «Рад приветствовать вас в преддверии этого храма как представителя дружественного к Советской стране народа» (13).

Господин Зайкел Абидим Ахмадам сказал, что они «решили посетить Вашу церковь, узнать, как удовлетворяются религиозные чувства вашего народа», и попросил разрешения зайти в храм. В Александро-Невском соборе тем временем совершалась всенощная, было около трехсот человек. «Зайдя в собор, делегация поместилась в центре перед царскими вратами. Первое время в соборе был полумрак, церковь освещали только свечи у образов. После включения электричества собор был залит ярким светом. В течение 15–20 минут делегация присутствовала в церкви. Когда верующие узнали, кто пришел в церковь, то стали окружать делегацию, разглядывая гостей. На прощание Зайкел Абидим Ахмадам спросил, бывают ли в церкви дети вот такие: (показал рукой на метр от земли, потом на полтора метра). Семенюк сказал, что бывают. Затем господин Зайкел Абидим Ахмадам спросил: «Обучают ли детей Закону Божию?» На этот вопрос Семенюк не ответил. Так гости, пожав руку священнику, пошли к машинам» (14).

Среди дорогих гостей встречались и не очень дорогие гости, вроде штундиста-англичанина, посетившего Александро-Невский собор вместе с группой французских туристов. Англичанин спросил: «Будет ли построен в России коммунизм?» Священник Семенюк ответил, что будет, а из Англии и Франции следует убрать американские военные базы, с чем штундист не согласился» (15).

Между тем о. Михаил по простоте душевной стал переписываться с Америкой и Парижем. И тут же попал в число неблагонадежных. Уполномоченный пишет председателю СДРПЦ Карпову: «Прошу через имеющиеся у вас возможности оказать мне содействие в удалении из Ялты Семенюка и замене его священником, отвечающим требованиям города-курорта» (16). И отца удалили.

Несанкционированное общение с иностранцами, естественно, не приветствовалось властями. После того как о. Порфирий Клягин из Алушты выехал в Ялту и сделал попытку сослужить пражскому и всея Чехословакии митрополиту Иоанну, архиепископ Лука вынужден был объявить ему выговор. Митрополит Иоанн (Кухтин), русский, к слову, по национальности, отдыхал в Ялте, где находился под бдительным присмотром. Когда он захотел послужить в Алупке, Евпатории и Керчи, настоятель Турбин сообщил куда следует, и были приняты соответствующие меры (17).

Основательно готовились к приему высоких гостей крымские баптисты. Молитвенные дома белились, обновлялись вывески. В Евпатории, поскольку община располагалась в здании бывшей мечети, был снесен минарет.

Кто же были эти высокие гости, посетившие Крым в 1955-м? Президент Всемирного союза баптистов Теодор Адамс, генеральный секретарь Арнольд Эрн, председатель Северной конвенции баптистов США Карни Хагинс и председатель Негритянской конвенции баптистов США Джозеф Джексон.

Два автомобиля ЗИМ, на которых возили американцев, сопровождал милиционер на мотоцикле. Прибывшие участвовали в богослужениях. Трапезничали под пение хора («пресвитер сакского молитвенного дома Шоха отобрал десять человек молодых хористов»). Посетили на катере всесоюзный пионерский лагерь «Артек», директор которого любезно принял гостей, угостил фруктами. Правда, пообщаться с подрастающим поколением, как ехидно пишет уполномоченный, не удалось, поскольку «дети после обеда отдыхали».

Несколько страниц отчета посвящено еде и питью: «Завтракали в Ливадии… Обедали на перевале между Алуштой и Симферополем, ужинали на квартире у пресвитера бахчисарайского общества».

Особенно привлек внимание жителей Крыма негр Джексон. В Симферополе посмотреть на него собралась огромная толпа, которая провожала гостей аплодисментами.

По ходу дела приехавшие задавали немало «скользких» вопросов: «Имеются ли воскресные школы? Как проходит воспитание детей? Имеются ли разъездные проповедники?» У хозяев были готовые ответы на все вопросы, и гости, по мнению сотрудников КГБ, пришли к ясному выводу: свобода верований налицо.

Любопытно, что один из гостей – Карни Хагинс – выпал из намеченного сценария: он прихворнул и остался в Симферополе. К нему немедленно прикрепили врача и – по рекомендации бойцов невидимого фронта – переводчицу. Когда Хагинс немного оклемался, то решил осмотреть столицу полуострова. «Часть города осматривали вместе с переводчицей, а потом под каким-то предлогом переводчицу отправил домой… Карни многие места сфотографировал, в том числе у собора группу нищих, разрушенный старый собор, какие-то развалины, наблюдал кое-где за очередями у ларьков и магазинов, где люди толпились за овощами и другими продуктами». Поскольку высокий статус гостя у властей не вызывал сомнения, одинокая прогулка Карни прошла без эксцессов и пленку не засветили (18).

В конце 50-х в Крым довольно регулярно приезжали американские баптисты, посещали молитвенный дом, спрашивали: «Не запрещают ли власти собираться на молитвенные собрания? Кому разрешается посещать молитвенное собрание? Кому принадлежит здание молитвенного дома? Достаточно ли имеется священных книг? Не притесняют ли за сбор на молитвенное собрание?» Судя по характеру вопросов, гости плохо понимали реалии советской действительности. Ведь, по существующим правилам игры, никто им сказать толком ничего не мог. Даже о том, что здание, в котором они беседуют, местные власти намереваются забрать. Правда, благодаря визитерам, чтобы «не дать им пищу», религиозное общество все-таки не тронули.

О степени открытости хозяев можно судить по одной достаточно показательной беседе. В 1960 году Ялту посетила супружеская пара из США, которая до этого встречалась с руководством Всесоюзного совета евангельских христиан-баптистов в Москве. Туристов в молитвенном доме «случайно» встретил старший пресвитер Крыма, и между ними состоялся разговор. Вот некоторые выдержки из вопросно-ответной его части. «Вопрос. Имеются ли в СССР учебные богословские заведения у баптистов? Ответ. Нет. В этом нет необходимости, так как Иисус нигде не учился, а был проповедником слова Божьего, мы опираемся на самородков и для нас учебных заведений не надо. Вопрос. Встречаетесь ли Вы с руководством православных церквей, и нет ли между вами вражды? Ответ. Если когда есть необходимость, то встречаемся, а вражды нет.

Вопрос. Не находите ли Вы, что центральное руководство православной церкви руководит сверху и этим зажимает демократию. Ответ. Не думаю, что в православной церкви зажимается демократия. (Скрытый комизм ответа в том, что старший пресвитер руководит авторитарно. – Б. К.).

Вопрос. Вы являетесь старшим по области, а сюда в Ялту как попали, не специально ли приехали встречать нас? Ответ. Нет, не специально. Мы не знали о Вашем приезде. Вчера было богослужение, я был на нем, собрался ехать в Симферополь, но повстречался с вами» (19).

На первых порах гостям – в соответствии с общепринятой практикой – разрешали выступать с кафедры, петь псалмы. Но уже в 1956 году Совет по делам религиозных культов рекомендует уполномоченному «через старшего пресвитера не допускать подобных выступлений».

Жестко берутся под контроль «дары данайцев»: «О подарках, переданных иностранцами, немедленно извещать Уполномоченного Совета. Все печатные издания сдавать Уполномоченному. Полученную общиной инвалюту также сдавать» (20).

Благодаря усилиям пропаганды на иностранцев в сталинской империи поглядывали косо, прямо сказать, с опаской. За «железным занавесом» лежали земли, где рано или поздно засияет заря коммунизма. А пока там царила тьма, буйствовали пороки. Так говорило радио. Так говорили пропагандисты и вожди. И в нищий, полуголодный послевоенный быт врастала страшная сказка о капиталистическом мире. Мало кто из граждан СССР сомневался в том, что мир капитализма исторически обречен и что победа над ним будет победой добра над злом.

Но после развенчания «культа личности» в умах и сердцах подданных Страны Советов что-то изменилось. Встреча с жителями западного зазеркалья способствовала крушению многочисленных мифов. Вот и верующие Крыма вдруг увидели людей «оттуда» не с песьими головами, а вполне нормальных, таких же верующих, как и они сами. И вдобавок ко всему – свободных. Эта тяга к чужой свободе оказалась неожиданно заразительной. Она проявлялась даже на телесном уровне – подойти поближе, если можно, заговорить, коснуться рукой «сакрального» тела. Это удалось сделать симферопольским иудеям в 1956 году, когда посол Израиля Авидор посетил синагогу. «Большое количество верующих евреев здоровались за руку с послом, многие из них беседовали.

Посол рассказал, что у них суббота священный день, никто не работает, даже поезда останавливаются. Многим посол дал свои монеты по десять и больше копеек» (21).

Свободно общаться с иностранцами, правда, удавалось редко, тех «пасли». Но, несмотря на это, в сознании жителей СССР рос убийственный не только для одних марксистских идеологов, но и для тех, кто видел реальные горизонты развития государства, миф о странах с молочными реками и кисельными берегами. Запад превращался в объект слепого поклонения, в золотого тельца.

Идеология агрессивной «борьбы за мир» подразумевала включение религиозных деятелей в скрипучие механизмы советской пропаганды.

Но простые верующие далеко не всегда соглашались играть отведенные им роли. Это отмечает уполномоченный СДРК, рассказывая о реакции на речь председателя Всесоюзного совета евангельских христиан-баптистов (ВСЕХБ) Житкова. Житков участвовал в 1952 году в конференции всех церквей и религиозных объединений СССР, посвященных защите мира. Стенограмма его выступления зачитывалась во всех молитвенных домах во время богослужения. В Симферополе «при начале чтения присутствовало до 370 человек, но когда были зачтены слова: «Необходимо проснуться от спячки, быть не пассивными, а активными борцами за мир», демонстративно поднялись 50 человек и ушли. После приступили к чтению обращения конференции к т. Сталину и другим организациям – снова поднялись более 100 человек и ушли» (22).

В 50-е годы библейские выражения переиначивались, приспосабливались под «нужды момента». Ареной борьбы сил добра и зла стал даже язык Писания. Чиновник СДРК с филологической точностью фиксирует разные значения «мира», наличие / отсутствие идеологически правильного контекста. В Ялте «ряд активистов в своих проповедях открыто призывали: «Кто еще не последовал за Господом, то спешите, чтобы вам не погибнуть с этим гибнущим миром. В их проповедях и в выступлении пресвитера Лысенко не было сказано ни одного слова об активной борьбе за мир, все они, руководители этой общины, настроены враждебно к проводимым Советским правительством мероприятиям» (23).

Что касается архиепископа Луки, то святитель не злоупотреблял «борьбой за мир», и каких-то эксцессов с паствой у него не было. В гомилетическом творчестве Луки слово «мир», как правило, имеет библейские корни. Святитель постоянно призывает «искать не силы мира сего, а немощей, Богом посылаемых». В этой связи крайне важной представляется тема пути христианина. Господь, по убеждению Луки, смотрит на весь путь человека. Не на отдельные прегрешения и ошибки, а на вектор движения. Поэтому так важно не сходить с дороги, однажды выбранной, и идти до конца – даже через страдания.

Лука не артикулирует ясно, но, тем не менее, выражает понимание того, что путь имеет свою длину, свою ширину и свою высоту, некий духовный объем жизни. Узкая тропинка, по которой порой приходится следовать в стесненных обстоятельствах, незримо связана с небом. И духовная вертикаль поддерживает человека в трудных местах.

Страдания за Христа – тяжелые и радостотворные – становятся для святителя главным посланием ближним. Через муки человек не только приходит к Богу, но и превращается в его посланника. Вопрос о теодицее в случае с Лукой заменяется проблемой антроподицеи. Если человеку хватает сил следовать за Богом, куда бы Он его ни повел, даже в концлагерь, даже в ад, он обретет истинное счастье и истинный мир. Мир Божий.

Миротворческая деятельность Церкви имела, кроме всего прочего, и финансовую составляющую. Советская власть «советовала» церковному руководству жертвовать на эти акции значительные суммы. Начиная с эпохи хрущевских гонений, когда уполномоченные фактически назначали управленческий аппарат епархий и приходов, все церковные доходы изымались под видом пожертвований Церкви на миротворческие нужды, в Фонд мира.

Борьба за мир в Крымской области протекала с переменным успехом. Верующие слали приветственные послания на мирные конференции, принимали сторонников мира и даже купались с ними в море. Но была еще борьба за мир в душе человека. Мир – как задание верующему, как путь к Небесному Царству, которое начинается здесь, на земле, с мира в душе. Святитель Лука в этом смысле являл собой образец такого движения. Хотя некоторые его внешние действия порой и вызывали смущение, особенно у тех, кто выбрал путь катакомбного христианства.

XIII. Лука-диссидент

Двадцатый век явил нам многочисленные образцы беснования идеологий, уничтожающих, стирающих человека в пыль. Христианство, обращенное не к толпе, не к безликой массе, пропущенной через эго-вождя, а к каждому конкретному человеку сильно мешало творцам тоталитарных режимов. Поэтому оно подверглось гонениям в странах победившего тоталитаризма – прежде всего в СССР и нацистской Германии.

Христианское сообщество Германии и России разделилось внутри себя по вопросу принятия кровавых режимов. Под утверждениями пастора и теолога Дитриха Бонхоффера, возглавившего Исповедническую церковь и погибшего в застенках, могли поставить свои подписи многие катакомбные христиане СССР. Согласно Бонхофферу, Церковь не может идти на любые компромиссы ради сохранения своих институтов. Только беря всю вину и ответственность на себя, активно препятствуя силам зла, церковь может называться христианской Церковью (1).

Весной 1943-го Бонхоффера арестовали, а 9 апреля 1945 года казнили. В тюрьме он не переставал размышлять над богословскими вопросами. Он считал, что Бог помогает не всесилием, а силой Своей слабости, Своего страдания.

Мысли Бонхоффера напрямую связаны с богословием после ГУЛАГа и Освенцима. Святитель Лука поднятых немецким теологом проблем касался вскользь, поскольку был практиком по преимуществу. В отношениях церкви с государством он стоял на более умеренных, чем Бонхоффер, позициях. И даже надеялся на возрождение дореволюционных церковно-государственных отношений.

В то же время все усиливающееся давление атеистического государства на верующих ставило его, естественного патриота, в оппозиционное положение. Вынуждало совершать диссидентские жесты.

Церковное диссидентство возникло в русле послевоенных ментальных течений. И Лука, обладавший большой творческой интуицией, почувствовал ветер больших перемен. Его деяния напрямую сопрягались с ростом правосознания верующих.

10 декабря 1948 года на Генеральной Ассамблее ООН была принята Всеобщая декларация прав человека. В ней говорилось о приоритете достоинства личности и прав человека, о свободе совести. Были провозглашены также социально-экономические и культурные права людей. Именно в свете этой Декларации стоит рассматривать знаменитое «Открытое письмо» патриарху Алексию I священников Николая Эшлимана и Глеба Якунина, датированное 21 ноября 1965 года.

Подписанты просили предстоятеля Русской православной церкви пересмотреть после падения Хрущева свои отношения с государством, поскольку последнее беззастенчиво вторгается в те области, куда входить не имеет права.

Характерен правозащитный запал двух священников: «Безусловное невмешательство государства во внутреннюю жизнь Церкви, с одной стороны, и свободное сотрудничество Церкви и государства в гражданской сфере, если государство этого пожелает, – с другой, – таков принцип истинного взаимоотношения Церкви и Государства. Основные законодательные документы Советской власти, определяющие отношение Советского государства к Церкви – декрет «Об отделении Церкви от государства»… и 124 ст. Конституции СССР, провозглашающая свободу совести и признающая за гражданами СССР право на свободу религиозной жизни, – создают определенные основания для осуществления этого принципа» (2).

За свою долгую жизнь свт. Лука совершил немало диссидентских деяний. Достаточно сказать, что он стоит у истоков послевоенного религиозного самиздата. Он не только призывал переписывать вручную нужные для богословского образования книги, но и предлагал верующим-ученым написать апологетические труды с критикой антирелигиозной литературы. Сам он написал религиозно-философскую работу «Дух, душа и тело», которая получила широкое хождение в самиздате.

Публичность и гласность, за которые ратовали диссиденты, стали у архиепископа Луки серьезным оружием в борьбе с уполномоченным СДРПЦ. Совет настаивал на том, чтобы все директивы и указания правящий архиерей получал от представителей СДРПЦ устно. Лука, напротив, стремился сделать тайное явным, задокументировать происходящее.

Писал, скажем, духовенству Крыма о том, что уполномоченный запрещает крестить детей в отсутствие родителей и это требование представителя власти надо выполнять.

Когда уполномоченный запрещал проводить епархиальные собрания, Лука рассылал окружные послания духовенству и тем приводил в ярость чиновника, не привыкшего, что «церковники» могут сметь свое суждение иметь.

Напомним, что святой выступал в полном архиерейском облачении на собраниях врачей эвакогоспиталей. Атеисты приходили в бешенство от такой демонстрации и со временем добились того, что архипастыря перестали приглашать читать публичные лекции.

Диссидентствующим в условиях поголовно бритого и стриженого советского мира мог стать и сам образ священнослужителя. Лука требовал от своих клириков отращивать бороду, усы и не стесняться быть старомодными. О богословском аспекте этих требований мы скажем в отдельной главке.

Лука всей душой болел за обиженных и оскорбленных. Далеко не всю свою критику он мог высказывать публично. Но сигналы, подаваемые архиепископом в частных разговорах, были вполне определенны. 13 августа 1947 года, после подписания торгового соглашения с Чехословакией, Лука заметил: «СССР обязалось поставить 200 тысяч тонн пшеницы. Я читал в газете, что один комбайнер скосил 80 гектаров. Раньше землю обрабатывали сохой, а косили хлеб косой, и хлеба все ели досыта. Теперь же машины вытеснили совсем людей с работы, а государство весь хлеб забирает, для народа ничего не оставляет. Это когда же так было, чтобы человек работал в поле, а есть хлеба досыта не мог» (3).

Многие высказывания архиерея резко диссонировали с официальной точкой зрения. Вот только одна выписка из беседы с уполномоченным: «Разговор коснулся событий в Венгрии. Лука считает, что много в Венгрии было пролито крови напрасно. На мое замечание о контрреволюционном заговоре и его последствиях в случае победы заговорщиков Лука промолчал» (4).

Можно привести немало диссидентских акций, связанных с именем святителя. К самым важным из них можно отнести предложение избрать на Поместном соборе 1945 года предстоятеля Русской православной церкви тайным голосованием и жребием из нескольких кандидатов. Мы уже упоминали об этом, но теперь расскажем чуть подробнее.

Предложение прозвучало на Архиерейском соборе 21–23 ноября 1944 года во время обсуждения процедуры избрания патриарха. Согласно этой процедуре, каждый архиерей публично называл имя того преосвященного, кого он хотел бы видеть первоиерархом. Роль духовенства и мирян сводилась к простому свидетельству: «Да, мы, представители такой-то епархии, с выбором согласны».

Все собравшиеся прекрасно понимали, что выбор уже сделан. И не только ими, но прежде всего правительством. И дело стоит за малым – продемонстрировать всему миру свой «свободный выбор».

В ходе обсуждения уже зазвучали речи, предваряющие решение Поместного собора. Один из епископов сказал, что покойный патриарх Сергий как бы подал свой голос за митрополита Алексия (Симанского), назначив его местоблюстителем. Что за него будут голосовать не 41 приехавший на собор участник, а 42 человека – во главе с покойным патриархом. После чего Архиерейский собор пропел преосвященному Алексию «многая лета».

Местоблюститель был немного смущен такой спешностью. И даже попытался несколько охладить епископский пыл: «Я должен внести некоторые поправки, что Святейший не избрал, он не голос свой подал, он просто поручил временно, указал, кому он поручает временно вести корабль церковный до момента избрания патриарха».

Но архиереев, что называется, понесло. «Путеводная звезда нас руководит!» – воскликнул один из епископов.

И тут слово взял Лука: «Я не сомневаюсь, что избран будет наш любимый местоблюститель, преосвященный Алексий. Единодушие уже высказано. Но меня заботит вопрос о том, чтобы дело избрания нашего было бы твердым делом, касающимся успокоения всей Церкви. Знаете вы все, что положение нашей Церкви теперь еще довольно далеко от мира и благополучия. Есть у нас раскол, есть у нас инакомыслящие, есть у нас даже шипящие и клевещущие. Я предвижу, что если мы будем избирать тем порядком, который сейчас предложен и уже обсужден в прениях, то могут подняться эти голоса. Я думаю, что, во-первых, в интересах мира и единства Церкви, а во-вторых, в интересах самого будущего патриарха обставить выборы так, чтобы никто не смел шипеть, чтобы никто не смел возражать, чтобы никто не смел хулить избрание патриарха. Это в высшей степени важно будет и для утверждения авторитета нами избранного патриарха (это в его интересах) и, повторяю, больше всего и прежде всего это в интересах Церкви, нашей Матери.

Вот я уже начинаю предвидеть некоторые возможные возражения и некоторые возможные споры. Скажут тут – вот, соблюли приличие, допустили на Собор представителей клира и мирян. Это как будто будет сделано для того, чтобы успокоить страсти, которые могут потом разгореться. Ну, а какое же право и какое, по существу, участие получили клирики и миряне? Скажут – никакого. Только право подписания протокола. Скажут – это фикция.

Этого нам надо опасаться. Если уже мы считаем необходимым и обязательным участие клириков и мирян в Соборе, то нельзя ограничить их права только правом подписания протокола. Или нужно дать им большие права, или совсем не нужно их привлекать к участию в Соборе. Этот вопрос подлежит обсуждению и для меня не совсем ясен. Мне не представляется безусловно необходимым и обязательным участие мирян, ибо мы знаем по канонам, по апостольским правилам все права по избранию епископов и патриархов – избирает исключительно собор епископов.

Из истории Церкви мы знаем, что участие мирян и клириков, как это было в прежние годы, диктовалось особыми условиями времени, особыми обстоятельствами, особой политической обстановкой. Так вот, нужно было бы прежде всего взвесить, существует ли у нас такая обстановка, которая бы вас вынуждала к привлечению клириков и мирян. Если по обсуждении окажется, что никаких таких обстоятельств нет, то можно было бы иметь статут избрания и представить право избрания только одним епископам. Если же будет решено, что участие клириков и мирян не только желательно, но и необходимо, то надо предоставить им более реальные права и более действенное участие в избрании, чем только право подписания протокола.

В чем же может выразиться их участие? Я думаю, что оно может выразиться в предварительном обсуждении кандидатур на Патриарший престол. Радостно, разумеется, видеть и слышать то единодушие среди епископов, которое сейчас проявилось в отношении приветствия достойнейшего патриарха, преосвященного Алексия, местоблюстителя. Мне это глубоко радостно. Но было бы лучше, если бы дело было утверждено более солидно, более крепко, чем только выражение единодушного одобрения. Опять-таки, повторяю, в интересах Церкви. Таким образом, предварительное обсуждение кандидатур, намечение кандидатов – 2 или 3, мне представляется делом желательным.

Что же касается самого порядка избрания патриарха, то и здесь у меня есть некоторые сомнения.

Великое и благое дело – единодушие епископов. Великое и благое дело, если открыто всеми епископами избирается достойнейший. Но еще гораздо более великое и еще гораздо более благое дело – предоставить избрание столь великого лица, как глава Русской церкви, самому Господу Богу, как это было не только на Соборе 1917–18 гг., но и на тех соборах, которые избирали наших древнерусских патриархов. Их избирал Сам Бог. Намечались кандидаты, а избрание патриарха из числа кандидатов предоставлялось Господу Богу, путем жребия.

Почему на этом соборе у нас будет изменен такой порядок, почему мы будем избирать путем голосования, а не предоставим Богу указать, кого Он избирает?

Относительно избрания покойного патриарха Тихона дело обстояло так, что при избрании одного из кандидатов за него было наименьшее число голосов и даже потребовалось, как вы сейчас слышали, перебаллотировка его – он был самым слабым кандидатом, а Господь выбрал его. Об этом, мне кажется, нужно будет подумать. Это мне представляется чрезвычайно серьезным, и я хотел бы знать мнение Собора о том, нужно ли нам заменять этот давно уже установившийся порядок или не нужно? Будем ли мы избирать открытым заявлением, избираю такого-то, или будем предварительно намечать кандидатов, а затем предоставим избрание Самому Богу?

Что касается избрания кандидатов, то, конечно, оно требовало бы предварительного обсуждения не только в среде епископов, но и в среде всех членов Собора. В обсуждении кандидатур могли бы и должны бы принять участие все клирики и миряне Собора. Это было бы весьма серьезным и важным.

Если это будет принято, то надлежит ли обсудить и самый порядок избрания кандидатов. Нужно ли это будет провести только предварительными разговорами среди епископов, или нужно будет здесь подавать голоса закрытым порядком или открытым порядком – это все придется обсудить. Вот те соображения, которые я хотел высказать».

Можно было бы подумать, что подобная речь произведет эффект взорвавшейся бомбы. Но ничего подобного, судя по стенограмме, не произошло.

Архиепископ Псковский и Порховский Григорий (Чуков) поспешил поставить все в известные бюрократические рамки: «Статут, который выработан, он, мне представляется, должен остаться неизменным… что же касается прав, которые нужно было бы дать клирикам и мирянам… дело каждого из нас на месте, в каждой епархии эту кандидатуру с клириками и мирянами обсудить».

Однако даже эта малая уступка насчет «обсуждения» не устроила председательствующего митрополита Алексия (Симанского): «Но миряне и клирики, они, по существу, не знают состава епископата. Поэтому, как они могут высказывать свое мнение? Они прислушиваются к мнению своего епископа, а епископ, выбирая представителей от мирян и клира на месте, согласовывает этот вопрос с ними и приезжает сюда с ними, чтобы они были свидетелями того, что он говорил там, у себя. Относительно жребия, – нужно сказать, что это никогда не применялось».

Лука пытается возразить, происходит примечательный спор: «Арх. Лука: В истории Голубинского написано, что был жребий.

Председатель: Нет, это было всего один раз, когда применялся жребий, – на Соборе 1917 года. Мы изучали этот вопрос, и проф. Георгиевский мне как раз делал извлечения из исторических документов, и он доказывает, что жребий – не канонический способ избрания и, кажется, на Востоке не бывает».

Разговор исчерпан, послушное большинство забалтывает проблему. Как сделал это, к примеру, преосвященный Стефан: «Владыка Лука говорит, что надо, чтобы Сам Господь Бог избрал, но мудрая пословица говорит, что «голос народа – голос Божий». И если здесь говорили о единодушии, значит, Сам Господь Бог так хочет» (5).

Из множества проблем и вопросов, поставленных святителем, мы бы хотели обратить внимание на две темы. Во-первых. И жребий, и сама процедура участия мирян в выборе первоиерарха нужны были Луке не сами по себе, а как возможность узнать волю Божию. В то время как большинство епископата стремилось в единомыслии совершить избрание первосвятителя, Лука хотел сделать прямыми пути Господни. Во-вторых. Не будем забывать о том, что голос Луки был направлен против СДРПЦ, против безбожной власти. Святитель стремился вывести хотя бы избрание патриарха из прямой зависимости от правительства СССР. Это сильный диссидентский ход.

Но, несмотря на множество подобных ходов, мы не можем утверждать, что святой архиепископ, проживи он еще десяток лет, оказался бы непременно в стане правозащитников. Лука мог «наехать», но также быстро и отступить. Он был человеком Церкви, и никогда не переступал ту грань, за которой может произойти раскол. Тем более раскол епископата.

Ради голой правды он не готов был биться до конца. Святой не боялся оказаться в оппозиции, но при этом всегда думал о церковной пользе.

Мы знаем, что о. Александр Мень одно время был очень близок оо. Глебу Якунину и Николаю Эшлиману, но потом, когда они резко пошли против Московской патриархии, дистанцировался от них. Выскажем предположение, что свт. Лука поступил бы так же. Церковная жизнь во всем ее объеме и росте была все-таки для него важнее фронды. Ведь земная церковь никогда не станет совершенным сообществом людей, и протестовать можно вечно, не замечая всего остального.

XIV. О брадобритии

Архиепископ Лука настаивал на том, чтобы священники не брили бороды и не стригли волос. Еще в 1944 году своему секретарю на Тамбовской кафедре о. Иоанну Леоферову он «предложил отпустить волосы, бороду и не ходить в светской одежде, а протодиакону Покровской церкви приказал больше не ходить в парикмахерскую и не носить светскую одежду» (1).

Эти требования к духовенству он выдвигал и в Крыму.

«Когда приглашал меня архиепископ в Крым, то в телеграмме написал: «Если будешь носить длинные волосы, не будешь брить бороды и будешь ходить в рясе, приезжай, если не будешь, то лучше не езди», – сетует уполномоченному о. Леонид Семенюк (2).

Святитель не оставил по этому поводу каких-то богословских размышлений. Но можно догадаться о его логике. Тем более что и сегодня многие лица духовного звания, например протоиерей Геннадий Фаст, солидарны с Войно-Ясенецким и приводят в защиту своей позиции примерно такую аргументацию. Господь Бог сказал всему обществу народа Израиля: «Не порти края бороды твоей» (Лев. 19, 26). Это не культовая заповедь, а потому в Новом Завете не отменяется. Христианская церковь тоже следовала ей. Об этом свидетельствуют многие памятники Апостольского предания и творения святых отцов. В «Дидаскалии» (один из наиболее ранних памятников христианского права) сказано: «Не подстригай концов бороды твоей и не изменяй естественного вида лица твоего и не делай его иным, как сотворил его Бог» (Дидаскалия, гл. 2). Если кто скажет, что слова Божии о брадобритии, сказанные через Моисея народу, не относятся к Новому Завету, то иначе утверждает св. Киприан Карфагенский. Он говорит, что христианам «не следует бриться», ссылаясь именно на текст Лев. 19, 26 (Три книги свидетельств против иудеев, кн. 3, гл. 84). То же самое утверждал на Руси Стоглавый собор (правило 40) (3).

Согласно архиепископу Луке, брадобритие искажает образ Божий и мужское начало в человеке. Если человек приходит к Богу, внутренне перерождается, меняется и его внешний облик. Поэтому мужчины начинают носить бороды и не стричься.

Конечно, все эти представления можно оспорить. Новозаветная церковь все-таки мыслила образ верующих иначе. В Послании к Коринфянам апостола Павла сказано: «Не сама ли природа учит вас, что если муж растит волосы, то это бесчестье для него, но если жена растит волосы, для нее это честь, так как волосы даны ей вместо покрывала? А если бы кто захотел спорить, то мы не имеем такого обычая, ни церкви Божии» (1 Кор. 11, 14–16). В первые века христианства пресвитеры не отличались по внешнему виду от мирян, особенно в эпоху гонений, чтобы не выделяться из общей массы. Блаженный Иероним (V в.), хорошо знакомый с церковной жизнью не только Запада, но и Востока, учил: священнослужители не должны брить волос на голове подобно жрецам Изиды и Сераписа. Они не должны отпускать длинные волосы, подобно варварам и борцам, не должны заплетать волосы на голове в венки или стричь их, а лишь подстригать настолько, чтобы голова была свободна для движения. С принятием христианства русское духовенство переняло от греков обычай подстригать волосы так, как подстригали свои волосы русские крестьяне в XIX века «в кружало», а на макушке выстригается гуменце, этот обычай был общепринят и обязателен. На фресках Софийского собора в Киеве (XI в.) святители изображены с подстриженными волосами.

Обычай современного духовенства не стричь волосы после хиротонии появился относительно недавно, в начале XIX века. Любители длинных волос ссылаются на то, что тем самым они подражают основателю христианства. Действительно, Иисус Христос был назорей, и бритва не касалась Его головы. В ветхозаветные времена назореи давали обещание на короткое или продолжительное время (иногда на всю жизнь) не стричь волос. Но внешнее подражание Христу ничто по сравнению с подражанием внутренним. И сам Иисус ни разу не потребовал от апостолов, чтобы они носили длинные волосы, и апостолы их стригли.

Требование носить бороду и не стричься весьма ветхозаветно. Но в условиях советского мира 1940—1950-х годов, где бороды и длинные волосы встречались редко и ассоциировались с религией, оно имело определенное миссионерское значение. К тому же обновленческое духовенство в противовес «тихоновцам» стриглось коротко, бороды были «ежиком», одна щетина. Поэтому в желании святителя Луки, несомненно, присутствовал и «контробновленческий» мотив. Он усилился, когда клир «живоцерковников» во второй половине 40-х годов стал перетекать в каноническую церковь. Его обращение к секретарю Тамбовской епархии о. Иоанну Леоферову и протодиакону связано и с их обновленческим прошлым. Отметим, что на простых людей свт. Лука свой ригоризм не распространял. Во всяком случае, не известно ни одного обращения мирян, где они жаловались на то, что епископ не допустил их к таинствам из-за внешнего вида.

В то же время такой, чисто визуальный подход архиепископа к служителям алтаря позволяет нам смоделировать представление архипастыря об иерархии. Клир отделен от народа огненной рекой солеи. И клирики являют собой эту иерархическую инаковость даже своим внешним видом.

Конечно, в условиях благожелательного отношения правительства к религии требования архипастыря к внешнему виду клириков однозначно можно было бы оценить как деспотию. Но здесь ситуация-то была совсем другая. Она действительно напоминала фронтовую. И в этом случае командир – он же и старший: начинает с себя, зовет за собой. Поэтому иерархичность как деспотия проявлялась в советские времена в очень малой степени, поскольку церковные окопы обстреливались день и ночь. Архиепископ стремится к пастырскому престижу среди мирян, старается поддержать их, напомнить, что духовенство – со всем верующим народом.

В ситуации, когда пропаганда религии была запрещена законом, любой церковный знак в кумачовом пространстве напоминает о вере. Здесь было не до тонкостей, не до «прав». Старший, епископ шел в бой и вел за собой бойцов. А не хочешь идти, хочешь отсидеться в тылу за брусчаткой окопа? Что ж, твое право, но в моей епархии ты не нужен!

XV. Межрелигиозный диалог в Крыму

В послевоенные годы в Советском Союзе религиозный фактор практически не оказывал влияния на публичную общественную жизнь. Достаточно просмотреть газеты тех лет, чтобы убедиться, что никаких религиозных проблем в СССР не было. Самой религии, впрочем, тоже не было. По крайней мере – в качестве фактора, о котором имело смысл говорить в общественных местах и по общественно значимым поводам.

Характер взаимодействия религиозных объединений определялся в кабинетах чиновников. Поэтому неудивительно, что легитимных мест для встречи представителей разных религий было не так уж много – форумы мира, международные конференции по проблемам разоружения и солидарности трудящихся всех стран и подобные им пиар-акции.

Вне международного контекста межрелигиозные контакты не только не приветствовались, но рассматривались как угроза атеистическим устоям. Религиозная компонента, по логике идеологов нового мира, занимала малую часть в сознании советского верующего. Ни о каком серьезном общении на религиозной почве и речи быть не могло.

Тем не менее скрытые формы диалога в СССР существовали. В кухонных посиделках, в кулуарных разговорах и частных письмах обсуждались интересующие определенную часть верующих вопросы. Иногда представители разных конфессий совершали знаковые жесты. Когда, например, в середине 50-х годов иудеи Евпатории отчаялись зарегистрировать свою общину, они обратились с письмом к патриарху Алексию I, прося у него поддержки. Представитель общины Черняк сообщил уполномоченному СДРК в 1958 году, «что от имени верующих евреев г. Евпатории они подали заявление на имя патриарха Алексия, в этом заявлении просят помочь им открыть синагогу» (1). В тех суровых условиях патриарх, конечно, мало чем мог помочь. Но важно было само ощущение, что ты не один противостоишь безбожной власти.

В отчетах уполномоченных Совета по делам Русской православной церкви и Совета по делам религиозных культов содержатся скупые сведения о звучавшем под спудом диалоге. В центре него, без сомнения, находится архиепископ Лука.

Святитель считал, что не только православные, но и верующие других конфессий сообща могут противостоять духовной деградации общества. В документах Совета по делам религиозных культов сохранился любопытный рассказ о том, как архиепископ в 1948 году «прибыл в молитвенный дом евангельских христиан-баптистов в сопровождении двух монашек и одного священника». «Его приветствовал пресвитер общины Костюков. Лука выступил и заявил, что прибыл к ним, как к верующим в единого Бога, и что он надеется на распространение веры в народе» (2).

Немедленно были приняты меры: «За допущение на кафедру архиепископа Луки Костюков предупрежден старшим пресвитером» (3).

После этого визита глава Крымской епархии попытался сходить и к адвентистам. Но уполномоченный СДРК был начеку, и у руководства адвентистов желание встретиться отпало.

Интересно, что и раньше святитель не избегал общения с протестантами. Так, во время первой ссылки в Туруханске три дня он вел долгие беседы с ленинградским пресвитером Шиловым, разбирая целый ряд текстов Священного Писания. Шилов даже посчитал собеседника убежденным в правоте баптизма (4). Но, конечно, все обстояло не так.

Особо стоит отметить отношение святителя к католикам. В отчетах уполномоченного СДРПЦ сохранилось письмо одного из священников кафедрального Троицкого собора о том, «что Лука незаконно заставил его причащать католиков… Я волю Луки выполнил только потому, что он, вызвав меня, сказал: «Если ты не будешь исповедовать и причащать католиков, ты мне не нужен, я тебя из собора уволю». Отец Луки, насколько мне известно, был католиком, не лучше его и Лука, поэтому он не случайно окружил себя западниками» (5). Здесь, наверное, стоит пояснить, что в послевоенном Крыму не было ни одного католического храма, и требования святителя диктовались исключительно пастырскими соображениями.

Свт. Лука стремился наладить добрые отношения с католиками и протестантами не только в Крыму. Он пробовал переписываться с заграницей, в 1957 году, скажем, написал письма в Париж и США (6). Однако до адресата они не дошли, попав в руки Г.Г. Карпова – председателя СДРПЦ. Из этого Лука сделал вывод: «Каждый сверчок знай свой шесток». И перестал писать иностранцам. «Я совершенно не в курсе жизни католической, англиканской, протестантской и других церквей мира», – жалуется владыка. Хорошо было бы, говорит он чиновнику СДРПЦ, если наше правительство дало право и свободу переписки с заграницей не только патриарху Алексию, но и нам, епархиальным епископам (7).

Остро отреагировал свт. Лука на начавшуюся в советской печати в конце 1940-х годов антикатолическую истерию. 8 января 1949 года он пишет письмо тогдашнему главному редактору «Журнала Московской патриархии» митрополиту Николаю (Ярушевичу) и критикует его за публикацию антикатолических статей в «ЖМП»: «Разве церковь католическая только папа и кардиналы, только Ватикан, к политике которого мы все относимся отрицательно? Разве церковь католическая не состоит из миллионов простых людей с чистыми сердцами? Зачем же отравлять их статьями Гермогена (архиепископа Казанского Гермогена (Кожина). – Б. К.), ставящими злые и тяжко греховные преграды между христианами? Зачем, зачем этот тяжелый грех на радость врагам Церкви?» (8).

Святитель не сводил межрелигиозное общение к христианскому диалогу. С первых дней пребывания на Крымской земле Лука постарался установить нормальные отношения с иудеями. Об этом мы расскажем в специальной главке.

А вот некоторые моменты, высвечивающие отношение святителя к исламу. Дело происходит в Ташкенте в начале двадцатых годов: «Неожиданно для всех, прежде чем начать операцию, Войно-Ясенецкий перекрестился, перекрестил ассистента, операционную сестру и больного.

В последнее время он это делал всегда, вне зависимости от национальности и вероисповедания пациента. Однажды после крестного знамения больной – по национальности татарин – сказал хирургу: «Я ведь мусульманин. Зачем же вы меня крестите?» Последовал ответ: «Хоть религии разные, а Бог один. Под Богом все едины» (9).

Интересно, как бы Лука действовал сегодня, окажись, например, в больнице города Грозного. И поняли бы его действия чеченцы?

Святитель Лука неплохо знал Коран и умел его в нужном месте цитировать. «Нам следует взять пример с мусульман, у которых в каждом кишлаке и ауле непременно есть не одна, а несколько маленьких мечетей», – утверждал святой (10).

Лука высоко ценил религиозность мусульман и иудеев. Однажды, на замечание одного из священников, что в воскресенье назначен воскресник, он сказал: «Вот русские люди трусы, татары бы и не вышли ни один на работу, и никто бы ничего с ними не сделал. Если бы так поступали с татарами или евреями в их праздник, то ни один не вышел бы на работу. Ну, а наши, русские, православные, как бараны, боятся и, несмотря на праздник, идут сатане навстречу» (11).

И все-таки свт. Лука был далек от безбрежного экуменизма. И, если дело касалось переманивания верующих из одной религии в другую, не боялся резких слов. Впрочем, особых трений между религиозными объединениями не существовало. С началом же хрущевских гонений религиозные разборки потеряли всякую актуальность.

…В наши дни нелишне вспомнить те годы. Понимая всю сложность и болезненность межконфессиональных проблем, осознавая невозможность простых решений в сфере межрелигиозного диалога, сегодня нельзя не чувствовать межрелигиозное противостояние как неправду, а межхристианские разделения как наш общий грех и нашу общую боль, как нашу общую внутреннюю задачу, которую вновь и вновь надо пытаться решать.

XVI. Миссионерские усилия святителя Луки

Христос заповедал Своим ученикам: «Итак, идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа» (Мф. 28, 19). Эта заповедь обращена не только к апостолам, но и ко всем христианам.

В прежние времена миссионерство в России было, преимущественно, связано с христианизацией инородцев. В XIV веке преподобный Стефан Пермский просвещал зырян (коми). Ученики преподобного Сергия Радонежского основывают обители, которые занимаются духовным образованием людей, живших в вологодских, ярославских и костромских землях. В XV–XVI веках шла активная проповедь среди населения Поволжья. С XVIII столетия развивалась миссия в Сибири и на Кавказе и т. д.

В то же время миссия в дореволюционной России была завязана на контрмиссию, на борьбу, часто совсем не христианскую по своему духу, со всевозможными язычниками, сектантами и старообрядцами.

Как отмечает церковный историк И.К. Смолич, «борьбу с расколом Церковь поставила во главу всей своей миссионерской деятельности, растрачивая почти бесплодно свои силы и упуская тем самым из виду другие важные задачи пастырского служения» (1). Это сказалось прежде всего на самой господствующей церкви, укрепив ее, как пишет тот же историк, обрядовый характер и сделав «почти невозможными всякие дальнейшие улучшения (например, в богослужении), хотя они и казались желательными».

Конечно, во все времена в Церкви была миссия и контрмиссия. В своих посланиях апостол Павел боролся с лжеучениями, предостерегал от лукавых людей и обманщиков (2 Тим. 3, 13). Он старался провести четкие границы между ними и Церковью. Но такого рода обличения были вторичны по отношению к проповеди Евангелия, к реальности христианской жизни. Ортодоксия следовала за ортопраксией, мыслительные конструкции подчинялись практике подражания Христу.

К сожалению, в дореволюционной России контрмиссионерство занимало непропорционально большое место. Недаром князь Евгений Трубецкой после одного из миссионерских съездов сказал: «Чтобы восстановить истинное значение Дома Божьего, следует прежде всего изгнать оттуда миссионеров». Были, конечно, и наработки иного рода, опыт создания миссионерских общин и братств, но общий фон был таков.

После воссоздания в 1943 году структур Московского патриархата у Церкви появился соблазн хотя бы частично вернуться к дореволюционной практике. В СДРПЦ был даже направлен запрос о возможности создания синодального Миссионерского отдела, в задачу которого входила бы борьба с сектами, но ответ последовал отрицательный.

Архиепископ Лука отчасти разделял дореволюционные взгляды на миссию. Однако положительное миссионерство у него очевидным образом преобладало над отрицательным. Да и сами антисектантские действия Луки рождались не из желания повоевать, а из апостольского стремления оградить свою паству от чуждого влияния.

В 1940-е годы уже существовало несколько поколений советских людей, воспитанных в духе воинствующего атеизма. Немало было и тех, кто в силу секуляризационных процессов, запущенных еще в дореволюционное время, отошел от Церкви. Однако многие, больше половины населения страны, продолжали считать себя верующими. По данным переписи 1937 года, верующих среди лиц в возрасте 16 лет и старше оказалось больше, чем неверующих: 55,3 млн против 42,2 млн, или 56,7 % против 43,3 % от всех выразивших свое отношение к религии (2). В действительности верующих было, конечно, еще больше. Война, как известно, способствовала обращению многих атеистов. Так что военная и послевоенная миссионерская ситуация была крайне благоприятной.

Как же воспользовался ею святитель? Какие предлагал предпринять действия в стране, где пропаганда религии была запрещена законом?

Прежде всего он говорит о восстановлении богослужения там, где это возможно. Лука воспринимает каждый храм, каждое совершаемое богослужение как миссионерское. В этом он следует св. Серафиму Саровскому, учившему: «Стяжи дух мирен, и тысячи спасутся вокруг тебя». А где стяжать этот дух? Естественно, в Доме Божием.

Но мысль Луки на этом не останавливается. Он предлагает распространять апологетическую литературу, напоминая священноначалию, что советское законодательство разрешает ознакомление с религиозным учением молодых людей, достигших 18-летнего возраста. Он мечтает о воскресных школах для взрослых. Но создать их практически невозможно, а образовательные программы в рамках требоисполнения людей не очень-то привлекают.

В Крыму Лука в 1947 году организовал курсы псаломщиков. При кафедральном соборе была одна чтица, которая хорошо знала церковный устав. И вот, по замыслу Луки, она должна была учить желающих стать псаломщиками женщин читать по-церковнославянски и изучать церковный устав. Богослужебная же практика предусматривалась на клиросе собора.

Вначале дело вроде пошло. Вскоре он сообщил уполномоченному, что занимаются «6–7 человек, главным образом женщины, и что несколько таких подготовленных псаломщиков им направлены в приходские церкви». Но это начинание вскоре заглохло, поскольку желающих учиться оказалось слишком мало (3).

По-настоящему миссионерским действием Луки стали его апологетические проповеди, в которых он постарался открыть «безграничный мир трансцендентного». Их пересказывали, о них спорили, они становились предметом оживленных разговоров. Позже они составили основу самиздатской книги «Дух, душа и тело», о которой мы поговорим в отдельной главке. Этот миссионерский порыв Луки был пресечен властями, действовавшими руками патриарха Алексия I.

Лука всячески стремился расшевелить миссионерскую деятельность клира. Это явствует хотя бы из епархиального отчета за 1948 год: «Катехизаторская деятельность духовенства осуществляется слабо. Беседы на катехизаторские темы проводятся от случая к случаю только в 9 приходских храмах. В этом отношении мною также даны весьма строгие указания» (4).

Всю жизнь святитель Лука стремился к межконфессиональному диалогу. Но он умел «различать духи», чувствовал, понимал «духовную составляющую» ситуации. И когда вопрос касался прозелитизма, он не боялся резких слов. При этом он иногда перегибал палку: некоторые речи архиепископа легко встраиваются в современный контрмиссионерский дискурс, хотя Лука всерьез не играл на поле контрмиссии.

Приведем только один пример прозелитизма, зафиксированный в отчете уполномоченного Совета по делам религиозных культов. В Саки жили две домохозяйки в одном доме. «Букоенко и Казначеевская знали друг друга еще до войны, но Казначеевская была верующей православной церкви, а Букоенко верующей ЕХБ. Ряд лет шли споры между этими двумя женщинами по религиозным вопросам, каждая доказывала, что ее вера правильная. Но поскольку Букоенко более грамотная и начитанная Евангелия, сумела Казначеевскую переубедить и завлечь в молитвенный дом» (5).

Баптисты нередко сравнивали свое вероучение с православным, «говоря, что они верят в невидимого Иисуса Христа, а русская православная вера только в изображения несуществующих ликов святых» (6). Православные священники, в свою очередь, обличали ересь протестантизма. И на этом диалогу приходил конец, и всплывали всякие исторические неправды, о которых напоминают некоторые записи уполномоченного: «Со слов старичков выяснилось, что после революции 1905–7 гг. царские чиновники не преследовали баптистов. Мешали проводить богослужения священники и миссионеры православной церкви. Эти лица приходили на молитвенные собрания и открывали диспуты и споры о пользе икон и по другим вопросам. После революции 1917 г. эти диспуты прекратились» (7).

В наследии Луки сохранилось немало противосектантских речей. В одном из разговоров с уполномоченным он прямо говорил, что после того, как написал ряд проповедей о заблуждениях сектантов и протестантов, «отход от церкви христиан, за исключением Мазанки, меньше, чем в других областях Украины», а после проповедей в Алуште «в лоно РПЦ вернулось много бывших сектантов» (8). Под сектантами Лука понимает лютеран и другие протестантские конфессии. Это видно из слов епархиального отчета: в 1948 году к православию были присоединены: «сектантов – 14 человек, магометан – 4 человека, молокан – 1 человек, католиков – 5 человек и евреев – 2 человека». Хотя в проповеди «О сектах» он называет сектантами всех отделившихся. Однако опять же говорит, что первым раскольником Церкви, после древних лжеучителей, был Мартин Лютер. В отношении католиков слово «сектант» Лука не использовал.

В епархиальном отчете святитель отмечает: «Специальной миссионерской организации в епархии нет. В качестве миссионера выступает сам епархиальный архиерей» (9).

Миссионер-Лука проповедовал словом и делом, и в его проповеди не было разрыва между жизнью и учением. Праведную христианскую жизнь он ставил в основу всякой миссии. И этому учил священников: «Если не дано тебе проповедовать словом, то неужели не обязан ты быть немым проповедником, благоухать пред людьми всей своей жизнью, всей своей личностью, Христовой любовью, духом христианской любви и чистоты и глубокой веры своей?» (10).

XVII. Советский атеизм как атеистическая контрмиссия

Советский атеизм как его ни называть: массовый, научный, государственный – был, безусловно, важной частью мировоззрения советского человека. В Советском Союзе атеизм разлился в массы, сформировав несколько поколений неверующих людей – если и не враждебных религии, то глубоко к ней равнодушных. Эта равнодушная масса была тем задником в спектакле, на фоне которого воинствовал, резвился и вел нравоучительные беседы безбожник советского образца.

Главной атеистической силой в СССР, бесспорно, был административный ресурс. Ни о какой свободной конкуренции мировоззрений в тоталитарном государстве, естественно, не могло быть и речи. Государство же жестко увязывало свою религиозную политику с партийными установками, с целями и задачами атеистической работы.

В первые послевоенные годы риторика Союза воинствующих безбожников исчезла со страниц прессы, более того, сам Союз был ликвидирован. Однако с охлаждением церковно-государственных отношений атеистическая пропаганда ожила.

Крымские власти, может быть благодаря авторитету святителя Луки, никогда не бежали «впереди паровоза», не устраивали «упреждающих» антирелигиозных акций. В своей религиозной политике они колебались вместе с линией партии. Но колебались весьма последовательно.

Государственный атеизм в контексте советской жизни служил, так сказать, контрмиссионерским целям. Атеисты-профессионалы «выводили» людей из религии примерно так же, как дореволюционные православные миссионеры «выводили» людей из старообрядчества и протестантизма, то есть опираясь на властные структуры. Попутно они занимались «черным пиаром» религии, изображая верующих как заведомых маргиналов и антисоветчиков.

Показательна в этом смысле лекция А.С. Пугачева, работника Крымского отделения Всесоюзного общества по распространению политических и научных знаний, который в 1951 г. выступал в Симферополе и других местах, где были общины евангельских христиан-баптистов.

Верный марксистской догме о соотношении «базиса» и «надстройки», ученый подпевала застенка утверждал, что «сектантство является результатом классовых противоречий и политической борьбы в форме борьбы одних религиозных верований, взглядов, учений с другими» (1).

Христиане, считает докладчик, «воспитывают ненависть к коллективу, к труду и знанию. Вымышленный библейский бог проклял землю и труд человека, сказав такому же сказочному Адаму: «Проклята земля за тебя». «Почему проклята? Почему это трудящийся должен «в поте лица своего есть хлеб свой»?» – вопрошает Пугачев. И отвечает со всей определенностью: «Да потому, что такая проповедь освящает гнет и эксплуатацию человека человеком, она выгодна эксплуататорам всех времен не только христианства, но и других религий» (2).

Верующие, по мысли лектора, всегда противились советскому строю. Для иллюстрации этой мысли он прибегает к сверхсильным высказываниям и поэтическим конструкциям: «Видя успехи и расцвет социалистической Родины, баптисты-евангелисты запели похоронную: «Ряды редеют, вечер близок, слабеет мощь борцов Христа».

Видя нажим на кулака, изъятие кулацкого хлеба, вожаки-сектанты с кулаками прятали хлеб, убивали уполномоченных, рабселькоров, советских активистов. Чувствуя неизбежную гибель кулака и нэпмана, сектанты взвыли» (3).

Комментирует лектор и распространенные в протестантской среде письма, которые некоторые верующие рассылали по разным адресам. В этих письмах обычно рассказывалось о каком-нибудь чуде и содержался призыв обратиться ко Христу. Подобные акции Пугачев приравнивает к идеологическим диверсиям: «Сектантские «письма с неба» сыпятся до сих пор, чтобы затормозить социалистическое строительство. Наступила не «кончина света», а кончина кулацкого мира… Вот одно из них: «Дорогие братья и сестры. Мы живем с вами в трудные, по учению Евангелия, лукавые дни, когда все силы ада обратились на церковь Христову. Мы, праведники Евангелия, в СССР находимся в огненном кольце антихристова окружения, а поэтому должны быть особенно бдительны и не забывать слов Спасителя: «Будьте просты, яко голуби и мудры яко змеи».

Это значит: умей за фальшивой улыбкой прятать волчьи клыки. Умей обманывать, хитрить, лицемерить, двурушничать, подлизываться, приспосабливаться к духу времени, но выполнять волю американских миллиардеров. Так сектантские вожаки боролись против Советской власти вплоть до Великой Отечественной войны» (4).

Мощными, лапидарными мазками лепит автор образ врага-баптиста: «В Болгарии, Венгрии, Чехословакии, Албании судебные процессы вскрыли всю гнусную человеконенавистническую, антидемократическую, антинародную роль шпионов, диверсантов, бандитов, убийц «братьев во Христе», баптистов-евангелистов, а заодно с ними и католиков» (5).

Лекции на атеистические темы имели для верующих, как правило, обязательный характер. Они специально устраивались в тех организациях и учреждениях, где те работали. Этим сразу достигались две цели: оказание морального воздействия на носителей «религиозных пережитков» и профилактика среди тех, кто непосредственно контактировал с этими носителями на рабочем месте. Никакой свободной полемики и даже возражений на заведомую ложь не предусматривалось. Шло обыкновенное «промывание мозгов» с возможными оргвыводами – увольнением с работы.

Такие лекции читались с расчетом на православных верующих и представителей других конфессий. В документах сохранилось немало информации о «работе» с протестантами, поэтому мы скажем об этом чуть подробнее.

Вот идет очередная лекторская атака на религию, но неожиданно она захлебывается: лектор приводит свидетельства о Христе. Это видно из реплики пресвитера бахчисарайского общества ЕХБ Софиенко на приеме у уполномоченного: «Много лет я работаю в артели «Ударница», но никто не слыхал о происхождении Иисуса, а вот лектор хорошо рассказал».

Но такие неудачи атеистов – случайность: нападки на религию занимают гораздо больше места в выступлении, чем научная часть. В том же разговоре с уполномоченным Софиенко жалуется: «Лектор неправильно выделил нас, баптистов, как реакционеров, людей, которые в Советской Армии служить не желают, оружия в руки не берут. А за что же мне дали в период Отечественной войны боевые ордена? Лектор плохо знает баптистов и потому, что он допустил вторую клевету на нас. Он нас обвиняет, что мы имеем гитары, балалайки, баян и на молитвенном собрании поем песни «Коробочка», «Во саду ли в огороде» и другие, чтобы привлечь верующих» (6).

Уполномоченный постарался исправить некоторые «перегибы» докладчика – как миссионерского, так и политического характера: «В результате беседы с лектором тов. Шатковским, который работает помощником секретаря Бахчисарайского райкома партии, просмотром текста его лекции выяснилось, что тов. Шатковский действительно много уделил внимания мифической личности Христа. Кроме того, тов. Шатковский все секты, какие есть, относит к баптистам и в одном месте, говоря о реакционной сущности религии, особенно подчеркнул реакционность баптистов, и сказал: «Баптисты, пятидесятники в армии не служат».

Мною указано тов. Шатковскому на ряд грубых, неправильных толкований обычаев баптистов, на то, что Шатковский смешивает все секты в единую секту баптистов, и я рекомендовал обращаться к специалистам за необходимой помощью в составлении текста лекции» (7).

Однажды по требованию Совета по делам религиозных культов крымский уполномоченный даже наложил вето на лекцию И.А. Москвитина «Сектантство и его религиозная сущность», «так как в ней содержится обвинение главы Всесоюзного совета евангельских христиан-баптистов Я.И. Жидкова в пособничестве Германии в Первую мировую» (8).

С началом хрущевских гонений работа «по выводу» людей из религии усилилась. Об этом свидетельствуют скупые строчки отчетов. В Феодосии в 1956 г. часть лекторов-антирелигиозников была закреплена «за определенными домовладениями для чтения лекций. Часть активистов-антирелигиозников закреплена за отдельными активными сектантами для индивидуальной работы» (9).

Растет число атеистических лекций, хотя и не так быстро, как хотелось бы коммунистам. В связи с этим газета «Красный Крым» (1.12.1957) пишет: «За весь прошлый 1956 г. в нашей Крымской Области отделениями общества по распространению политических и научных знаний было прочитано лишь 569 лекций на научно-атеистические темы, а в текущем году за 10 месяцев – 1384 лекции, что составляет немногим более 5 % всех прочитанных лекций» (10).

Но вскоре этот недостаток был устранен. «В последнее время обком партии занялся проведением ряда мероприятий, направленных на пропаганду атеистических взглядов. В мае месяце 1957 г. проведены семинары работников горкомов и райкомов» (11).

«Во всех городах и в ряде районов на заводах, фабриках, в совхозах и колхозах проводятся вечера вопросов и ответов на антирелигиозные темы». После лекций бесплатно показывают атеистические кинофильмы, такие как «Темные люди», «Дело отца Панфилия», «Апостолы без маски», «Правда о мощах», «У истоков истины», «Чудотворцы из Бирюлево», «Первые советские спутники земли» (12).

«По всем школам области стали периодически проводиться лекции, доклады, беседы и опыты, разоблачающие религию и суеверия, а в те семьи, которые под разнообразными видами понуждают детей посещать церковь, чаще стали заходить и проводить индивидуальные беседы с родителями учителя, коммунисты, комсомольцы и члены родительских комитетов, а там, где больше всего родители поражены религией, общества знаний организовали лектории» (13).

Во многих школах области стали работать семинары атеистов. Темы, которые на них обсуждались, были специально утверждены районными властями. Среди них – «Реакционная роль Ватикана», «Православие и его реакционная сущность», «Противоположность науки и религии» (14).

Результаты этой, говоря словами Маяковского, работы адовой были налицо: «Член партии тов. Андреев сумел распропагандировать гр. Асютину Лидию Николаевну, которая прекратила ходить в молитвенный дом, а стала ходить в кино, на вечера, занимается в политкружке» (15).

«Ученицу 82 Симферопольской школы Якуцени Светлану завербовали пятидесятники. На помощь Светлане пришла комсомольская организация и учителя школы. Путем индивидуальных задушевных бесед и включения Светланы в общественную жизнь школы, помогли освободиться девушке от религиозного влияния.

Или в Бахчисарае сектанты хотели завербовать Катю Нижнеподцеву (работает на птицефабрике), но товарищи по работе помогли ей теплым словом в трудную для нее пору. Коммунист Шешалевич предупредил девушку, что она работает рядом с сектантами, и разъяснил ей, что представляет из себя их вера. Этим спас девушку от сектантов.

Или в Старом Крыму сектанты завербовали гр. Танищеву (санитарку Старо-Крымского санатория). Отдел пропаганды и агитации Старо-Крымского райкома партии прикрепил к Танищевой грамотного атеиста, который не только систематически проводил с ней беседы, но подбирал для нее художественную и атеистическую литературу, высказывания В.И. Ленина и др. В результате гр. Танищева стала активной атеисткой» (16).

Но, несмотря на подвиги коммунистов Андреева, Шешалевича и иже с ними, «пережитки» нет-нет да и давали о себе знать. «Очень многие трудящиеся Джанкоя верят в бога. Например, в 4-й средней школе проводилось родительское собрание, где стоял доклад на атеистическую тему и организован вечер «чудеса без чудес». Когда стали показывать опыты превращения воды в вино, то 20 человек заругались, что это бесово наваждение, и ушли. Такое же положение было и во 2-й средней школе» (17).

Очень мешали планомерному выводу людей из религии сами верующие: «Известны факты, когда сектанты меняют места работы по собственному желанию, когда партийные и профсоюзные организации начинают проводить работу по отрыву их от религии» (18).

В эти годы среди мелких и средних функционеров широкое хождение получает миф о целительной силе трудового коллектива. Когда, скажем, уполномоченный пишет, что верующие пенсионеры «оторваны от рабочего коллектива» и потому им «трудно преодолеть религиозные пережитки», он выражает ходячие представления о том, каким путем можно перевоспитать верующих. Хрущевский поворот «к ленинским нормам законности» сильно ограничил возможность прямых репрессий. Теперь для «перековки» чуждых элементов партаппарат вынужден был обратиться к более активному использованию административного и партийного ресурсов. Коллектив, ключевые позиции в котором всегда занимали коммунисты, идеально подходил для «оттепельного» насилия. Борьба за чистоту «ленинских принципов» шла рука об руку с усилением механизмов косвенных репрессий, для чего закон, который, по известной поговорке, что дышло, постоянно пересматривался «в свете руководящих решений». Вот и уполномоченный не устает напоминать своему руководству, что для успешной атеистической работы необходимо, «чтобы правительство разрешило накладывать штрафы, привлекать к судебной ответственности лиц, проводивших религиозную пропаганду вне стен молитвенного дома» (19).

Одновременно идеологические работники стремятся к тому, чтобы религиозные лидеры отказались от всякого конструирования внутреннего мира советского человека. «Отдельные пресвитеры уделяют много времени морали. Например, керченский пресвитер Цикол призывает следовать только по стопам Христа, не увлекаться житейским, особенно культурой… Цикол предупрежден, что если еще раз будут такие и подобные им выступления, с регистрации будет снят» (20).

В православных храмах к этому времени перестает звучать проповедь, прихожане боятся перемолвиться лишним словом, чтобы не навредить себе и другим.

В годы хрущевских гонений окончательно сформировался атеизм послевоенного образца с его агрессивным маломыслием, незаинтересованностью в метафизике, отсутствием минимального такта и сдержанности. Интересно, что в постсоветское время он окончательно не умер и продолжает оценивать веру как дебильное свойство насмерть перепуганных людей.

XVIII. Архиепископ Лука и богословские штудии

Перу архиепископа Луки принадлежит богословско-философский трактат «Дух, душа и тело» (1). По замыслу автора, эта книга имела прежде всего просветительские и апологетические цели. В феврале 1945 года в письме своему старшему сыну Михаилу он сообщает: «Непременно хочу написать книгу о духе и теле, а это очень большая задача, и я очень занят ею» (2). По воспоминаниям его внука Николая Сидоренко, на столе у Луки стояли фотографии сыновей, к ним мысленно он обращал доказательства бытия Божия. Его глубокой сердечной болью было то, что его дети, крупные ученые, умные люди, выросли неверующими.

Сочинение не было опубликовано при жизни автора, но получило широкое хождение в самиздате. Можно сказать, что это была одна из немногих современных богословско-философских работ, с которой могли познакомиться советские гуманитарии, интересующиеся религией.

О. Александр Мень отмечал близость некоторых идей Войно-Ясенецкого мыслям Тейяра де Шардена. Первого даже критиковали за «эволюционизм». Что касается антропологических представлений Луки, то здесь он придерживается устоявшихся в русской религиозно-философской традиции представлений.

Над сочинением «Дух, душа и тело» Лука работал в 1945–1947 годах. Находясь в весьма стесненных для ученого условиях, он собирает большую библиотеку, в которую кроме религиозно-философских сочинений входят труды великого физика Альберта Эйнштейна, академика-биолога Александра Опарина, известного французского биолога Жака Леба и многих других.

Книгу «Дух, душа и тело» архиепископ Лука считал главным трудом своей жизни. Она важна во многих отношениях и интересна как работа, связанная с проблемами современной биоэтики.

Где начинается человек? Что отличает его от человекоподобных обезьян – только четыре гена, как выяснили биологи, или что-то еще? Продолжается ли развитие человека как вида? На что он способен и куда идет? Почему нас, современных людей, больше интересуют киборги и иные фантастические создания, чем сосед по лестничной клетке? Что мы знаем о соседе как о человеке?

Эти вопросы можно множить и множить. И из того, как мы на них отвечаем, напрямую следуют наши суждения о допустимости абортов, эвтаназии, трансплантации органов и тканей и тому подобное.

Лука пишет о тройственном составе человека: духе, душе и теле. Под душою он понимает психосоматику, а под духом то, что непосредственно связывает человека с Богом. Взаимоотношения духа, души и тела он рассматривает с точки зрения физики и медицины; затем обращается к философии. Он говорит о том, что мы обладаем не только пятью чувствами, у нас есть неизвестная физиологам способность. Лука приводит только наблюдения. Например, широко известны факты творчества во сне. Весьма важная подсознательная деятельность может иметь место и наяву, и в состоянии между сном и бодрствованием.

Лука пишет о том, что между телом и духом существует постоянная взаимная связь. Жизнь мозга и сердца и необходимая для них жизнь всех органов нужны только для формирования духа и прекращаются, когда оно закончено или вполне определилось его направление.

Если при жизни тела дух был теснейшим образом связан с телом, проникая во все атомы его, был его организующим началом, то почему после смерти эта связь исчезнет? Почему, спрашивает Лука, немыслимо, что в момент воскресения по гласу трубы архангела восстановится связь бессмертного духа со всеми физическими и химическими элементами истлевшего тела и снова проявится организующая и творящая форму власть духа?

Дух жизни действует на человека: «Тихим сладостным потоком изливается любовь матери на прильнувшего к ее груди ребенка, страстное чувство супруга – на горячо любимую жену. Тихим и радостным светом озаряется душа человека, всегда творящего дела любви и милосердия, когда коснется ее благодать Божия. Что же это, как не духовная энергия любви?»

И этот самый дух связывает человека с миром животных и растений: «Вечером на цветущем лугу все множество цветов поворачивается к солнцу, точно воссылая ему вечернюю молитву, а после его заката тихо засыпают, чтобы утром, повернувшись на восток, опять встретить его утренней радостной молитвой. Благоухание цветов – это фимиам Богу. Цветы-кадильницы. Ненюфары широко раскрываются под голубым небом, наслаждаются светом и воздухом, складывают свои лепестки и опускаются в воду, когда темнеет».

Между миром животных и миром растений, считает Лука, нет непреодолимых границ: «В области простейших одноклеточных много почти совершенно похожих форм, из которых одни служат началом растительного мира, другие животного, и различить их почти невозможно. Такие простейшие формы животных, как речная гидра, вольвулюс, совершенно похожи на растения и по своим жизненным функциям почти не отличаются от них. От класса простейших начинаются два грандиозных мира живых существ растений и животных. Постепенное развитие растительного мира дошло до таких великолепных, грандиозных форм, как чудно благоухающие роскошные цветы, стройные пальмы и кипарисы, величественные ливанские кедры, могучие дубы и гигантские секвойи, живущие по три тысячи лет. Совершенно ничтожны по сравнению с ними такие примитивные формы животного мира, как полипы, голотурии, морские звезды и черви, и странно было бы признавать одухотворенность этих низших животных форм и вместе с тем не признавать одухотворенность высокосовершенных и даже грандиозных растительных форм».

А раз дух жизни один для всех, он, по Луке, останется в вечности: «Вся тварь жила бы в свете и радости, если бы грехопадение Адамово не изменило всех судеб мира, и в наставших печальных судьбах жизни она, по греховной воле Адама, которому Бог подчинил ее, подпала суете, нестроениям и страданиям. И для нее есть надежда, что в день прославления всех праведных, искупленных Христом от рабства тлению, она и сама будет освобождена от страданий и тления, то есть станет нетленной… Конечно, бессмертие не будет иметь для твари того значения, как для человека. Ее примитивный дух не может бесконечно развиваться и нравственно совершенствоваться. Жизнь вечная для низкой твари будет лишь тихой радостью в наслаждении новой светозарной природой и в общении с человеком, который уже не будет мучить и истреблять ее. Ему будет цельно и гармонично в будущем новом мироздании, и всякой твари найдется место в нем».

Размышления автора о материи, которая переходит в энергию, о Божественной энергии жизни, которая движет миром, показывают, что Лука стоял на позициях строгого монизма. Идеальное, по Луке, переходит в материальное, и Бог управляет всем посредством энергии.

Монография Луки близка по духу трудам прот. Сергия Булгакова, знаменитого философа и богослова, закончившего свою жизнь в Париже. Оба они стали тайнозрителями Божественной славы и радости, раскрывающихся в Церкви. И того и другого при желании можно обвинить в «пантеизме». В софийной мудрости и духовной энергии недоброжелатели могут увидеть некую эманацию Божества. И, наконец, два языка – язык дискурсивный, философский, научный и язык сердечного видения – существуют у Булгакова и Войно-Ясенецкого вместе, не сливаясь, не претворяясь в один язык. Это их общий недостаток.

Но разве в недостатках дело? Два богослова устремлены ко всему живому, подлинному; они не боятся коснуться каких-то спорных, но актуальных вопросов современности.

Интересно, что в своем апологетическом труде Войно-Ясенецкий нередко обращается к идеям академика Ивана Павлова, работы которого в СССР активно пропагандировались, и показывает, что они сочетаются с христианской антропологией. «Громадное значение имеют исследования Павлова и его сотрудников физиологического значения лобных долей полушарий мозга. Эти доли доселе всеми считались важнейшей частью головного мозга, центрами высшей психической деятельности, органом мышления по преимуществу, даже седалищем души. Но Павлов не нашел в них никаких особенно важных приборов, которые устанавливали бы высшее совершенство нервной деятельности, и кора этих передовых долей больших полушарий, как и вся остальная кора, представляют собой сенсорную область… Эти исследования Павлова соответствуют наблюдениям хирургов над множеством раненых с абсцессами лобных долей мозга. Они, как правило, не сопровождаются сколько-нибудь заметными изменениями психики или расстройством высших мыслительных функций». На основании сказанного автор делает вывод о том, что мозг нельзя считать органом чувств и исключительным органом высшего познания.

Таким органом является сердце человека. Почему? Лука снова ссылается на академика Павлова. И.П. Павлов говорит о том, что в процессе эволюционного развития на раздражения извне наши предки реагировали исключительно мышечной деятельностью, преобладающей над остальными рефлекторными актами. А она связана с деятельностью сердца и сосудов. У современного человека мышечные рефлексы сведены до минимума, связанные же с ними изменения сердечной деятельности сохранились. Сердце осталось для нас органом чувств, точно угадывающим наше субъективное состояние.

Итак, сердце – это орган чувств. И в то же время – это второй орган восприятия, познания, мысли. В нем рождается мудрость; но если сердце лишено Божьей благодати и не воспринимает из мира трансцендентного внушения Духа истины, а расположено к восприятию зла – то безумие обитает в нем.

Под сердцем Писание понимает целостного человека, его целожизненные устремления. Это и физический, и мистический орган. Лука подробно не говорит об этом, но это становится ясным из контекста.

Понятие «сердце» занимает центральное место в религии, в мистике и в поэзии всех народов. Преподобный Серафим Саровский называет сердце «алтарем Божиим», местом Его присутствия и органом Его восприятия. Не случайно новомученики в лагерях иногда совершали Евхаристию на груди, на сердце. В противоположность Декарту поэт Боратынский говорил: люблю, следовательно, существую.

Лука, опираясь на Библию, разворачивает целую панораму «сердечной проблематики». В своем трактате архиепископ вполне сознательно делает шаг в сторону библейского богословия. «Дух, душа и тело» содержит 105 цитат и ссылок на Новый Завет и 143 на Ветхий Завет (3).

В то же время в трактате мы не найдем ссылок на писания Святых Отцов. Блаженный Августин, самый персоналистичный из всех теологов древней Церкви, является исключением, подтверждающим правило.

И в этом тоже знак времени. Патристика, связанная с утонченной греческой философией, перестала волновать россиян. Это было связано не только с понижением культурного уровня, но и с интеллектуальным движением воздуха. Лука, будучи практиком по преимуществу, это почувствовал. Конечно, можно говорить о том, что ему не хватало книг и времени, что годы, когда бы он мог заниматься богословием, были растрачены в тюрьмах и ссылках. В письме к профессору Московской духовной академии протоиерею Александру Ветелеву он признавался, что, когда писал свой труд, ему пришлось очень немного читать, и все это сочинение явилось плодом только его собственных размышлений.

Но это только отчасти объясняет его богословский тренд. Ведь нашел же он время на знакомство с результатами исследований физиков Томсона, Эйнштейна, Лоджа и Гери, философов Канта, Бергсона, Лосского и Соловьева, биологов Дарвина, Геккеля и Гиса, химиков Бойля, Менделеева и Пастера, врачей и психиатров Флери, Пирогова, Ковалевского, Шилтова и Крафа-Эбинга. Одни эти имена говорят об энциклопедичности знаний святителя.

Этот библейский поворот сопряжен с внимательным всматриванием в природу, с переживанием красоты и величия творения. В его трактате есть места, чем-то напоминающие нам «Цветочки» Франциска Ассизского: «Мне принесли букет цветов. О, сколько тонкой, чарующей красоты в этих дивных маленьких творениях Божиих! И вместе с тем, как они прелестны своей малостью, полной кротости, простотой. Тончайшее кружево нежных белых соцветий, голубенькие и розовые, фиолетовые и синие крошки глядят на нас чистыми глазками своих лепестков и венчиков, изливают на нас свой чудный аромат. Ну разве не очевидно, что это немая проповедь душевной чистоты?»

Библейский поворот в трактате «Дух, душа и тело» – веяние времени. Но модернизм Луки завернут в консервативную упаковку. Трихотомическая концепция Войно-Ясенецкого лежит в русле традиционной теологии, хотя некоторые мысли, высказанные ученым в сане, до сих пор вызывают полемику.

В сочинении «Дух, душа и тело» архиепископ Лука лишь касается противостояния веры и науки. Этому ложному противостоянию полностью посвящен написанный в эти годы трактат «Наука и религия» (4).

Интересно сравнивать цитаты в этих работах. Можно найти одни и те же фамилии биологов, физиков, химиков, психиатров, хирургов, историков, философов. Очевидно, что работа над двумя сочинениями шла параллельно.

Размышляя о научной мифологии, Лука пишет: «Научная деятельность движется, она есть процесс «созидания истины путем опыта и умозрения». Этот процесс в науке есть нечто динамическое, становящееся: он проходит через вопросы, искания, сомнения, предположения, которые потом могут оказаться и ложными».

Эти его мысли приводят к утверждению: «Дарвинизм, признающий, что человек посредством эволюции развился из низшего вида животных, а не является продуктом творческого акта Божества, оказался только предположением, гипотезой, уже устарелой и для науки. Эта гипотеза признана противоречащей не только Библии, но и самой природе, которая ревниво стремится сохранить чистоту каждого вида, и не знает перехода даже от воробья к ласточке. Неизвестны факты перехода обезьяны в человека. Бывает скорее обратное в порядке вырождения… Дарвинизм противоречит Библии, но он представляет собой не науку, а лишь мнение ученых, противоречащее научно установленным фактам».

Но это не значит, что Лука отрицал эволюцию как таковую. Просто он связывал ее с действием благодати, божественной энергии. Поэтому в его лице мы имеем святого эволюциониста, покровителя тех ученых-богословов, которые настаивают на эволюционистском понимании происхождения человека. Более того, Лука считал, что эволюция человека не закончена, она продолжится в вечности. Человек и после смерти будет развиваться, духовно возрастать.

Конечно, если мы возьмем церковные слова Луки на Шестоднев, проповеди, сказанные им с амвона, то их при желании можно интерпретировать как чисто креационистские. Однако в сочетании с его книгами все довольно ясно: святой не отвергает эволюцию, но настаивает на ее телеологической обусловленности, понимает ее в контексте Божественного домостроительства.

Именно действием благодати человек стал человеком. Он наделен свободной волей, способностью творить, мыслить. И, главное, он бессмертен. Лука говорит: «В землю зарывается тело человеческое, и оно перестает существовать как тело. Но из элементов, на которые оно разложится, как из клетки зерна пшеницы, силой Божией воскреснет новое тело, не уничтоженный, немощный и бессильный труп, а новое духовное тело, полное сил, нетления и славы».

Бог действует в мире. И ученые, если слышат Его, открывают новые горизонты. «Религия, – говорит Лука, – потому движет науку, что в религиозном опыте мы вступаем в контакт с вечным Разумом, Голосом мира. Кто любит Бога, тому дано знание от Него. Не потому ли часть великих открытий и изобретений принадлежит тем, которые были и великими учеными, и великими христианами… Самые качества упорного исследования – самоотверженный труд, вера в конечный результат, смирение – являются более всего продуктами религии… Профессор Деннерт пересмотрел взгляды 262 известных естествоиспытателей, включая великих ученых этой категории, и оказалось, что из них 2 % были люди нерелигиозные, 6 % – равнодушные и 92 % – горячо верующие».

Согласно Луке, следование за Богом, опыт Присутствия, а не материально-технический прогресс изменяет жизнь человечества. Нужно искать прежде всего Царства Небесного, а улучшение материальной сферы произойдет в контексте нашего духовного роста.

При этом очень важна этика. «Христианская мораль призывает всех людей, забыв о личных обидах, подняться на ту высокую ступень, когда все мелкое и личное уходит из человеческого сердца, становится ненужным. Христианская мораль возводит на ту вершину, когда человек стремится самого себя отдать на служение человечеству, не подсчитывая, сколько людей ему дорого и сколько безразлично».

Два богословских трактата Луки произвели большое впечатление на современников и вызвали у них неоднозначную реакцию. Знаменитый врач, академик И.А. Кассирский восклицал: «Как могло случиться, чтобы одна и та же рука водила пером при написании глубоко научных «Очерков гнойной хирургии» и религиозной книги о «Духе, душе и теле»?» В то же время многие смятенные волной атеизма души вновь обрели в своих сердцах веру, получили ответ на те вопросы, на которые в ту эпоху было невозможно ответить публично. Немало читателей до сих пор интересуются книгой «Дух, душа и тело». Она многократно переиздавалась в постперестроечной России. Не потерял своей актуальности и трактат «Наука и религия», также выходивший большими тиражами.

XIX. Архиепископ Лука и гомилетика

За свою долгую жизнь Лука выступал перед самыми разными аудиториями. Но все же большинство своих мыслей на церковные темы он выразил с амвонов тех храмов, где служил. Его дар проповедника открыл епископ Ташкента Иннокентий, сказавший только что рукоположенному священнику: «Ваше дело не крестити, а благовестити». И Лука занимается миссионерством. Его проповеди направлены не только к «верным чадам Матери-Церкви», но и к миру, тоскующему по целостной вере.

В СССР, согласно Конституции 1936 года, любая проповедь вне церковной ограды приравнивалась к религиозной пропаганде, которая была запрещена. В этих стесненных обстоятельствах владыка мог говорить так, что притягивал к себе простых советских людей, с которыми не мог встретиться на нейтральной площадке. Они специально приходили его послушать в храм, и звали с собой своих знакомых, и знакомых знакомых. Эта струйка не прекращалась никогда.

Сохранились немногочисленные магнитофонные записи проповедей Луки. Сострадание к труждающимся и обремененным и в то же время покой и величие звучат в его голосе. Это певучая, захватывающая манера речи, широкое дыхание, властные речевые практики.

Его обаяние порой убеждает в истине христианства сильнее других свидетельств. В убедительности его слова заключается самая поразительная особенность его богословия. На амвоне он превращается в пророка, ведущего «малое стадо» в прекрасную страну. Он звал туда всем своим обликом, духовной подлинностью.

Его слова вырастали из всего строя богослужения, из радости Присутствия и предстояния перед алтарем. Почвой, на которой стоял святитель, было русское православие. По словам о. Александра Шмемана, «это почти неуловимое, от слов и определений тускнеющее и увядающее, сочетание всего того, что Федотов называл «кенотизмом» («в рабском виде Царь небесный…») с радостным, подлинно пасхальным «космизмом», с какой-то почти нежностью к творению Божьему. То, что каждый русский интуитивно чувствует и любит в белом, радостном образе «убогого старца Серафима», что совершеннее всего воплотилось в русской иконописи и храмостроительстве, в русском церковном пении, в русской «рецепции» византийского богослужения» (1).

Владыка Лука любил православное богослужение, мог литургисать даже при пустом храме и говорить проповедь двум-трем старушкам. Сохранилось немало описаний вдохновенной службы Луки. Их оставил даже враг Церкви, уполномоченный СДРПЦ: «Когда началась архиерейская служба, церковь была полна молящимися до отказа, даже на паперти был народ. Из алтаря епископа вели под руки два диакона, вслед шли священники и поставили Луку около паперти. Прислуживали два мальчика в церковных одеждах и старушка. Мне кажется, что вид престарелого, слепого, беспомощного архиепископа произвел на верующих сильное впечатление. Священники, протодиаконы и хор служили до самозабвения» (2).

Сын Луки Михаил еще во время его красноярской ссылки, до изменения общей государственной политики по отношению к Церкви, очень боялся, что отец снова подвергнется репрессиям, и умолял его не проповедовать. Лука отвечал: «Твои страхи по поводу моих проповедей преувеличены. Я пользуюсь репутацией большого патриота и сторонника советской власти. А проповедь – главный долг епископа» (3).

Лука начал проповедовать в Ташкенте, но проповедовать ему пришлось, как мы знаем, недолго: по причине ареста и ссылки он долгие годы вынужден был молчать. Когда весной 1943 года в Красноярске открылся храм, его голос снова зазвучал с амвона и звучал до самой смерти. Лука писал проповеди, правил их, произносил, рассылал листки знакомым. Многие верующие стали сподвижниками своего любимого архипастыря. Они из недели в неделю, из месяца в месяц, из года в год стенографировали (тогда ведь магнитофон был величайшей редкостью), перепечатывали проповеди на пишущей машинке. И это было рискованно, так как все машинки были зарегистрированы под номерами в НКВД. Они переплетали эти листочки на домашних переплетных станках с любовью и тщанием. И эти собрания дошли до нашего времени. Кроме того, речи Луки с амвона пересказывались на симферопольских кухнях и записывались от руки.

Подводя итоги своей церковной жизни, Лука утверждает, что за 38 лет священства произнес 1250 проповедей, из которых не менее 750 были записаны и составили двенадцать толстых томов машинописи. Совет Московской духовной академии избрал автора почетным членом академии (4). Профессор МДА о. Александр Ветелев, архиепископ Михаил (Чуб) и другие современники говорили, что это выдающееся событие в церковной жизни.

В проповедях Луки жил дух свободы. Он размышлял о судьбах верующих в годы гонений, о нравственной пустоте атеизма, о ложности противопоставления науки и религии.

Сотрудникам патриархии Лука рассказывал о своей проповеднической деятельности: «Слушают, затаив дыхание. Сколько подростков окружают меня! Сколько комсомольцев и комсомолок причащаются! Сколько интеллигенции приходит послушать меня! Я объясняю Евангелие и Апостольские послания. В них есть немало того, что неприятно неверующим, – но я ничего не пропускаю из Слова Божия и считаю, что я должен говорить не только приятное, но и неприятное, чтобы заставить людей задуматься над тем, куда они идут. Я, например, говорю об идеализме и материализме. Конечно, я характеризую материализм с надлежащей стороны, как ни горько это слушать атеистам… Я знаю, что моя церковная карьера кончилась, что не дадут согласия на мой перевод на лучшую кафедру, так как понимают, что я умею возбудить весь город. Но я не ищу церковной карьеры, как перестал искать карьеры и медицинской. Мне не много остается жить. Медициной я не занимаюсь, потому и хочу каждый день своей жизни отдавать на служение Богу и делу проповеди о Нем. Для меня теперь вся жизнь – в массах, стоящих передо мной и жадно вбирающих в себя мои слова… Конечно, я учту замечания, сделанные патриархом Алексием и митрополитом Николаем. Я буду сглаживать острые углы в своих выступлениях, но своих убеждений я не могу скрывать» (5).

Получив запрет от патриарха, Лука обратился в Ригу к владыке Вениамину (Федченко) с письмом: «Должен ли я подчиняться указаниям Святейшего? Ведь проповедь – главный долг епископа». Рижский архиерей посоветовал крымскому коллеге смириться.

В Тамбове его речи записывала учительница английского языка Наталья Михайловна Федорова, архиепископ правил их и другая прихожанка-машинистка перепечатывала проповеди на папиросной бумаге и раздавала верующим. Митрополит Мануил (Лемешевский), писал, что проповеди Луки «отличаются простотой, искренностью, непосредственностью и самобытностью» (6).

Конечно, далеко не все, что говорил святой, принималось пришедшими, поскольку он ставил человека перед внутренним выбором: «Во время своей проповеди в воскресенье 23 сентября (1951 г.) в Алуштинской церкви на тему: «Воздвижение Креста Господня» говорил всякую чушь об этом Кресте, затем об апостоле Павле. Что Павел оставил все мирское и следовал за Христом и им только хвалился. Далее Лука сказал: «А чем мы сейчас хвалимся? Своими достижениями в науке, в политике, в экономике, полученными орденами, премиями, но все это ничто по отношению к Христу, и разрешит ли Он нам, хотя бы спотыкаясь и падая, следовать за ним?» И т. п. Об этой проповеди его поклонниками было широко оповещено по Алуште. К началу его проповеди в церкви было человек 150. К концу осталось не более 30, да и то больше старухи. Многие, уходя из церкви, говорили: «Какую же он говорит чепуху и в своем ли он уме, а еще профессор, лауреат Сталинской премии» (7).

Слово Луки, ужаснувшее «просвещенную» публику, было насквозь христоцентрично. Он не боялся говорить о главном – о Пасхе крестной и воскресной, о радостотворном пути крестоношения. В его словах был вызов, который невозможно было ни принять, ни ответить на него. Болезненная реакция слушателей и инфернальная злоба чиновников – один из вариантов ответа.

Слова Луки обращены к сердцу и разуму одновременно. Нередко он апеллирует к внутреннему опыту, и призывает слушателя обрести внутренний личный опыт, испытав самого себя. Надо, говорит он, «каждый вечер перед тем, как спать ложиться, на короткое время присесть и обдумать все то, что было в этот день: все свои дела, поступки, мысли, все свое поведение, все слова свои, и вникнуть, не было ли чего злого и дурного сделано в этот день» (8).

Немало проповедей святитель посвятил обновленной жизни во Христе. «Вот так же таинственно, как вырастают растения и образуются растения в утробе матери, – говорил он в одной из них, – начинается и становится реальным в душе христианской Царство Божие. И тайна эта еще более глубока, чем тайна возникновения жизни организма. Это тайна воздействия на сердце, жаждущее правды, всецело возлюбившее Христа, Божественной благодати» (9).

В то же время его речи покоятся на прочном библейском фундаменте.

Лука не просто пересказывает Писание на русском языке, те отрывки, которые только что прозвучали в храме на церковнославянском. С высоты библейских истин он смотрит на сегодняшний день, на проблемы человеческого сердца.

В его речах много разнородного материала: собственно библейский текст, христианская история, агиография, нравственное богословие, миссия и контрмиссия, апологетика, политика. И все это существует, живет в литургическом пространстве перед причастием (Лука обычно проповедовал перед выносом Чаши из алтаря). Можно, конечно, говорить о том, что некоторые легенды из жизни святых Лука воспринимал не очень критично. Что он ставил слишком большой акцент на греховности, на покаянной дисциплине в ущерб радости Царства. Что стрелы в адрес христиан иных конфессий мешали почувствовать людям саму христианскую жизнь, не затиснутую в жесткие рамки уставных требований. Что дань политическому моменту порой слишком велика. Все это так. Но его слова, при всей их, может быть, фактической неточности, не уводили слушателей в страну далече. Поверх советских идеологем и православных мифологем Лука умел установить со слушателями прямую связь, сказать то, что идет от сердца к сердцу. В его речах была соль, он говорил в духе и укреплял людей.

Наверное, есть смысл сказать несколько слов о социальной компоненте его проповедей. Многие мысли святителя сегодня устарели. Но некоторые его размышления по-прежнему актуальны. Свт. Лука, как мы однажды заметили, был праведным судьей. С некоторым уклоном в ветхозаветную праведность. Размышляя на страницах «ЖМП» (№ 2, 1944) о возможности смертной казни для нацистских преступников, он пишет: «Можно ли, говоря об извергах-немцах, вспоминать о святой заповеди Христовой «любите врагов ваших»? Нет, нет, ни в коем случае нельзя! Нельзя потому, что любить их совершенно и абсолютно невозможно не только для людей, но и для ангелов, и для самого Бога Любви».

Лука напоминает: «Смертная казнь узаконена в боговдохновенном законе Моисеевом и широко применялась над всеми преступниками, деяния которых грозили духовной и религиозной целостности израильского народа, его нравственной чистоте, обязательной для избранного народа Божия».

Свт. Лука оправдывает смертную казнь нацистов тем, что: «Если отдельные исключительные злодеяния в мирное время грозят разрушением правовых и этических основ общества и государства и настоятельно требуют смертной казни преступников, то те же злодеяния, умноженные в миллионы раз немцами и их союзниками во время войны, неизбежно приведут ко всеобщему одичанию человечества и перманентной войне всех против всех, если останутся безнаказанными» (10).

Мы не будем здесь ставить вопрос о двойных стандартах. Если мы требуем казни фашистов, то следует требовать и казни коммунистов. Мало кто из живших на свободе современников святителя догадывался о масштабах советского геноцида. Наверно, узнай Лука такие подробности, какие знаем мы о преступлениях советских палачей, он предложил бы и их поставить к стенке. Важно, что для Луки смертная казнь допустима в принципе.

Современные противники смертной казни говорят, что она ожесточает общество, превращает людей в жаждущих крови зверей. Дело не в судейских ошибках, в результате которых страдают невиновные люди. Дело в принципе. И здесь Лука высказывает мысли, разделяемые абсолютным большинством его современников. Но для обоснования их автору приходится обращаться к Ветхому Завету (новозаветные высказывания в интерпретации Луки звучат не очень убедительно).

Сегодня смертная казнь в России отменена. Но у многих людей остаются вопросы: как быть с такими деятелями, как Гитлер? Держать его до конца жизни в уютной камере с телевизором? Наверное, из общего правила должны быть исключения. И общественная мораль, которая еще не доросла до ветхозаветной морали, требует самого сурового наказания преступнику. Для теологического обоснования смертного приговора аргументация Луки достаточно убедительна.

И еще хотелось бы сказать немного о чудесах, поскольку мы уже коснулись этой темы в предисловии. Архиепископ Лука делает на них бо́льший, чем о. Александр Шмеман, акцент. Но размышления двух духовных лиц не противоречат друг другу.

«Наше спасение Он совершил прежде всего и больше всего крестом Своим честным, но в огромной мере также и учением Своим, учением, какого никогда не слыхал мир, учением, подобного которому никогда, никогда не было в мире. А чудеса Христовы нужны были и потому, что с огромной силой они утверждали и подтверждали все то, что исходило из пречистых уст Спасителя», – проповедовал Лука.

Итак, сначала путь за Христом, а потом, во время этого пути – чудесное насыщение множества народа пятью хлебами, хождение по водам и многое другое. Чудеса способствуют обращению человека. И в стране воинствующего безбожия Лука поднимает их на знамя: «Неверующие ученые оспаривают чудеса на том основании, что в мире действуют определенные законы, физические законы, и эти законы не могут быть изменены и нарушены. А чудеса – это нарушение, изменение законов, следовательно, чудес быть не может. Что скажем этим мудрецам мира сего?.. Если законы необходимы в мире физическом, неужели не необходимы они в мире духовном? Конечно, несомненно, в мире духовном должны быть свои законы, законы совсем не такие, как законы нашего тленного, временного мира, законы вечные, законы высшего порядка».

Казалось бы, он слишком много говорит о чудесном, но всегда эти разговоры ставятся в евангельский контекст, в контекст крестоношения: «Верьте в то, что в жизни всех, исполняющих заповеди Христовы, несомненно совершается явное общение их с Богом. И эта вера ваша в чудеса да укрепит вашу веру в Бога с такой же силой, как укрепила она древних зрителей чудес Христовых» (11).

Сам святитель писал, что его проповедями будут пользоваться только в библиотеке Академии, они не увидят свет до изменения отношения правительства к Церкви. «Совершенно невероятно, чтобы при жизни моей и Евгении Павловны возможно было издание моих проповедей», – писал он сыну, имея в виду огромный труд, который вложила секретарь Е.П. Лейкфельд в переписку, коррекцию и перепечатку его речей (12). И в то же время он надеялся, что его гомилетика послужит Церкви.

XX. Еврейский вопрос

Иудеи Крыма по праву считались одной из самых значительных групп на полуострове. Дело было и в их численности – община объединяла 3000 человек (1). К концу 1950-х эта цифра увеличилась до 4000–4500 человек (2). И в высоком социальном статусе многих членов общества. Это врачи, учителя, юристы, директора предприятий, жены руководящих работников.

До революции в Таврической губернии проживало примерно 25 000 евреев. В Симферополе находилось 4 синагоги, в Евпатории – 3. В каждом из этих городов одна принадлежала крымчакам (это немногочисленная этническая группа, которая исповедовала иудаизм, проживала в Крыму и говорила на крымчакском языке). Имелись синагоги в Ялте, Керчи и некоторых других районах (3).

При советской власти последнюю синагогу в Крыму закрыли в 1938 году, а вновь открыли в 1946-м, в областном центре. Так получилось, что долгие годы она оставалась единственной на полуострове.

Сюда приходили крымчаки (в Симферополе насчитывалось до 100 семейств), жители других городов и сел, отдыхающие. Ежедневно молитвенное собрание посещало человек 20–25.

Зато на праздники в синагоге яблоку негде было упасть. В 1947 году в Судный день, Йом-Кипур (десятый день еврейского Нового года, который начинается осенью, день искупления грехов) присутствовало больше тысячи человек. Кантор из Днепродзержинска Борис Герценштейн пел, как пишет в своем отчете уполномоченный Совета по делам религиозных культов, «с большим вдохновением. На женщин его пение подействовало настолько, что они с громким плачем, как бы ища в этом успокоение, продолжали молиться» (4). На собрании «присутствовали и члены ВКП (б), из них: Зусман З.С., директор симферопольского Райпромкомбината, Гольдберг Д.Б., председатель артели «Красный прядильщик» (5).

«По договоренности община уплатила кантору 5000 руб. Для денежных сборов были оборудованы две копилки из коробок от пулеметных лент» (6).

После столь вдохновенного пения уполномоченный посоветовал руководству больше не приглашать кантора. Это была только одна из его тишайших просьб. В рамках «ограничительной» политики, проводимой советской властью по отношению ко всем религиозным объединениям, он потребовал прекратить помощь бедным, не распространять пригласительные билеты на богослужение, не устанавливать радиорепродукторы и даже «не расширять молитвенных помещений за счет постройки в виде шалашей» (на праздник Суккот) (7). В соответствии с общими установками СДРК подходит он и к попыткам молитвенно почтить память погибших земляков.

6 августа 1946 года была проведена панихида «по расстрелянным евреям с массовым выездом на место совершения расстрела, для этой цели были наняты 3 автомашины». Уполномоченный тут же поставил раввина в известность, «что эти действия являются нарушением». От иудеев поступило два заявления. «В одном из них они ходатайствуют о разрешении установить памятник на месте расстрела. Во втором… – о разрешении совершать погребения по еврейскому обряду, для чего требуется 3 человека погребальщиков» (8). Погребения СДРК разрешил, а вот дать добро на социально значимую инициативу, какой являлось сооружение памятника, отказался. Памятник этот все же открыли, хотя и нескоро – 28 июня 1958 года, и он стал «боком» общине.

«Перед открытием памятника погибшим гражданам от руки фашистских палачей председатель совета синагоги Франклах и председатель ревкомиссии Мостовой из кассы синагоги пожертвовали одну тысячу рублей на строительство гроба при памятнике, чем нарушили советское законодательство. Франклах и Мостовой с регистрации сняты» (9).

После «ухода» Франклаха и Мостового в синагоге разгорелась нешуточная борьба за власть. Иудеи, «которые стремятся захватить руководство синагогой, прилагают все усилия к срыву молитвенных собраний; они громко разговаривают между собой, подходят к другим верующим и вступают с ними в споры, бегают по синагоге, стучат» (10).

Ради победы над соперником враждующие стороны не брезговали подковерными методами борьбы и апелляциями к властям предержащим. Председатель синагоги «Мизрахи заявил, что, несмотря на предупреждение, раввин Богопольский в Судный день ходил на кладбище для служения, этим нарушил закон… говорил, что член двадцатки Фишман приносит в синагогу польские газеты и иногда их читает. За нарушение законов Богопольского как раввина с регистрации снял и Фишмана вывел из учредителей», – пишет уполномоченный в отчете за 1960 год (11).

Богопольский пытался оправдаться перед чиновником, впрочем, без особого результата: «Я редко к вам ходил потому, что мне работник НКВД тов. Смирнов запретил к вам ходить. Кроме того, Смирнов предложил мне следить за Фишманом и некоторыми другими лицами» (12).

Сразу после войны численность евреев в Крыму быстро возрастала за счет реэвакуированных семей, и во многих местах появились новые иудейские общины: в Евпатории, в Джанкое, в Саках, в пос. Азовском.

Вначале уполномоченный настраивал их на подачу заявлений на регистрацию. Однако СДРК недвусмысленно дал понять, что этого делать не стоит, и потребовал принятия мер к прекращению их деятельности.

В частности, СДРК порекомендовал уполномоченному «поставить в известность финорганы на предмет обложения подоходным налогом лиц, сдающих свои квартиры под эти собрания. Опыт показывает, что налоговый пресс в этих случаях является наиболее эффективным» (13).

Для выявления состава общины и самого факта незаконного собрания уполномоченный посоветовал представителям местной власти «проверять в определенные дни и часы правильность заполнения домовой книги, сверять с наличием проживающих в данной квартире. Этот метод в городах и поселках оправдывает себя» (14).

Особенно остро борьба за открытие синагоги развернулась в Евпатории. Оттуда одна за другой в Симферополь и Москву ехали делегации, писались письма. Иногда горсовет разрешал верующим проведение молитвенных собраний на дому, но чаще всего отказывал. Причем для запрещения собраний власти неизменно ссылались на отсутствие подходящего помещения. Евреи пытались договориться с караимами и адвентистами, но уполномоченный помешал им сделать это. Евпаторийские евреи «ходили к пресвитеру адвентистов и к руководителю караимской общины, чтобы они свои здания предоставили для проведения молитвенного собрания. Мною категорически запрещено передавать молитвенные дома для еврейских собраний». Когда же наконец верующим удалось приобрести здание, последовали новые репрессии.

31 мая в праздник Шавуот (в ашкеназском произношении Швуэс, основной религиозный смысл праздника – дарование евреям Торы на горе Синай) новый уполномоченный вместе с секретарем горисполкома пришел на квартиру, где собрались евреи. «У домохозяйки Литвиновой Суры Иосифовны обнаружили полностью оборудованную синагогу: престол, кафедру, все необходимые для еврейской молитвы атрибуты и на 200–250 человек стульев и скамеек, часть скамеек расставлена во дворе, так как дом обнесен высокой оградой, в 2,5 метра каменной, стеной с дороги и других дворов.

В момент нашего прихода шло молитвенное собрание, на котором присутствовало 46 чел., из них женщин 28. Из слов руководителя этой нелегальной общины выяснилось, что в г. Евпатории имеется более 300 верующих евреев. Лихтинштейн заявил, что «мы на имя т. Македонова подавали заявление, письменного разрешения нет, а устное получили». Я категорически запретил всякие дальнейшие сборы, пока община не будет зарегистрирована».

Слова о регистрации – для отвода глаз: «Для полного прекращения деятельности общины мною рекомендовано составить соответствующие акты на домохозяйку синагоги и руководителей общины, для обложения налогом».

Председатель СДРК Полянский поддерживает действия уполномоченного: «Вам следует через Облисполком обязать власти города Евпатории не выпускать из поля зрения вышеупомянутую группу верующих, не допуская возобновления ею вновь своей деятельности в другом месте города».

Эпопея с открытием синагоги тянулась долгие годы. Иудеи, как мы писали выше, обратились с письмом к патриарху Алексию I с просьбой о помощи, действовали через дипломатические каналы. Но власть упорно не шла на уступки. Почему? Ответ, видимо, связан и с внешнеполитической ситуацией (отношения СССР с Израилем окончательно испортились), и с внутренней, российской. В одном из писем центра подчеркивалось: «Город Евпатория является союзным курортом, в летний период много тысяч трудящихся приезжают на лечение по курсовкам; в числе приезжающих имеется большое количество евреев. Если открыть синагогу в г. Евпатории, то она будет иметь уже не местное значение» (15).

Из послевоенных событий религиозной жизни в Крыму стоит, наверное, обратить внимание на необычную службу 21 декабря 1949 года.

В этот день в синагоге «состоялось богослужение в честь 70-летия со дня рождения Великого Вождя и учителя Иосифа Виссарионовича Сталина.

В помещении синагоги (напротив кафедры) были вывешены две доски (изготовленные с разделкой под мрамор) с надписями на русском и еврейском шрифтах со следующим содержанием: «Благословение ко дню исполнения 70-летия товарища И.В. Сталина. Тот, кто благословил наших предков Авраама, Исаака и Иакова, Он же пусть благословит, возвысит и возвеличит вождя народов, мудрого учителя трудящихся всего мира, борца за мир во всем мире Генералиссимуса тов. И.В. Сталина.

Господь Бог сохранит его на долгие, долгие годы, продлит ему жизнь на благо и счастье нашей любимой Родины и всего человечества. Аминь».

На богослужении присутствовало около 20 мужчин» (16).

В конце правления Сталина, как известно, подули антисемитские ветра. Их холод ощутим и в отчетах крымского уполномоченного. Так, сообщая о деятельности одной из нелегальных общин, он утверждает: «В Джанкое среди евреев ходит термин, что ключи от всех земных благ должны хранить только евреи. На самом деле такие евреи, как Фаенберг – директор лесоторгового склада, Сердце – директор завода безалкогольных напитков, используют ключи от доверенных им учреждений. Получая по 600 руб. зарплаты в месяц, построили свои личные дома. Благоустроили их вплоть до водопровода. От них не отстает директор райскотконторы Эпштейн» (17).

О событиях, связанных с «делом врачей», говорится достаточно выразительно: «После опубликования материалов об аресте группы врачей и ареста нескольких врачей по национальности евреев, среди верующих евреев началась некоторая паника. Ряд активных религиозных деятелей синагоги стали подавать заявления об освобождении их от обязанностей членов совета, председателя совета. Кроме того, резко снизилась посещаемость синагоги. До опубликования в печати об аресте группы врачей по субботам молитвенное собрание посещало от 100 до 300 человек, после опубликования от 17 до 25 чел. 7 февраля 1953 г. на молитвенном собрании раввин выступил с проповедью и призвал к спокойствию. После опубликования сообщения Министерства Внутренних Дел СССР о реабилитации арестованных профессоров и врачей посещаемость синагоги резко увеличилась. Например, 5 апреля на вечернем служении присутствовало до 420 человек» (18).

«В дни похорон тов. Сталина верующие евреи в г. Симферополе организованно купили венок, и их делегация из 2-х человек положила венок к памятнику тов. Сталина на привокзальной площади» (19).

Антисемитские ветра продолжали дуть, пускай и не так сильно, во времена Хрущева. И религиозный фактор играл здесь определенную роль. По утверждению члена президентского совета общества «Франция – СССР» адвоката Андре Блюмеля «антисемитизм поддерживается довольно часто статьями или карикатурами в целях борьбы с религией, которые изображают подчас евреев в грубом виде» (20).

С первых дней пребывания на Крымской земле Лука постарался установить нормальные отношения с иудеями. По сообщению начальника управления МГБ СССР по Крымской области, в начале марта 1947 года Лука послал письмо «на имя раввина симферопольской еврейской общины Пинского Юды Гершковича». Он писал, что «среди обращающихся к нему за лечением мало евреев». Но для него как врача-хирурга нет разницы в национальности и вероисповедании. И он просит «довести до сведения еврейского населения, что он лечит больных бесплатно».

Так, собственно говоря, было и в других местах. Показателен в этой связи случай со Штейнбергом. Однажды, во время многочисленных разъездов Луки по епархии, к нему в Керчи в вагон зашел конферансье Аркадий Штейнберг. По сведениям начальника управления МГБ СССР по Крымской области, он «неоднократно целовал Луке руку и называл его исцелителем». Оказывается, в Ташкенте святитель спас его мать от тяжелой болезни.

Спутник сказал Луке, что после его высылки на Север все еврейское население Ташкента переживало и сожалело о случившемся. «Теперь это никогда не повторится, – продолжил Штейнберг, – вы лауреат Сталинской премии». На это Лука возразил: «Это ничего не значит. Капицу же выслали, почему меня не могут выслать?» И тут же высказал мнение, что известный физик, директор Института физических проблем АН СССР оказался под домашним арестом за то, что «отказался работать в области атомной энергии, считая это дело в высшей степени разрушительным и аморальным» (21).

С евреями у Луки давно сложились хорошие отношения. В Ташкенте многие его ученики имели еврейские корни. Среди врачей, с которыми он работал, также было немало евреев. Одним из ближайших его друзей был профессор Моисей Ильич Слоним.

В то же время Лука не мог не отдавать себе отчет, что титульная нация постепенно деградирует. И его, как носителя народнических убеждений, не могло это не тревожить. Соседствовало с этой тревогой и религиозное беспокойство. Однажды, 17 июня 1947 года, отправившись на автомобиле на консультацию в госпиталь, он спросил у спутников: по каким улицам мы едем? Ему ответили: Р. Люксембург, К. Либкнехта, К. Маркса. Лука заметил: «Все Карлы да Марксы, все улицы с еврейскими названиями. Карл Маркс был еврей. Карл Либкнехт тоже еврей, кругом еврейское царство. Вот я был в Москве, там нет ни одного профессора с русским именем, одни евреи» (22).

Подобных высказываний у Луки совсем немного. И делались они не в публичном пространстве. Если бы не «недреманное око» МГБ СССР, мы бы о них ничего не узнали. И смысл их, конечно, связан не с бытовым антисемитизмом, а с перспективой возрождения опутанного сетями тоталитаризма русского народа.

В публичном пространстве архиепископ Лука всячески боролся с антисемитизмом прихожан, подогреваемым соответствующей государственной кампанией. 3 апреля 1948 года он произнес филосемитскую проповедь «О том, что Пресвятая Богородица была еврейкой», которая стала единственной в СССР подобной декларацией архиерея РПЦ.

Известны и другие публичные жесты солидарности с еврейским народом. 9 мая 1947 года в кафедральном соборе, говоря о победе в Великой Отечественной войне, Лука не преминул напомнить: «Мы помним жуткие дни тирании над евреями городов, сами немецкие палачи ужасались и трепетали, видя зверство».

«Многим из нас бывают противны люди, непохожие на нас, с чертами лица монгольского, китайского или ярко выраженного еврейского типа», – говорил Лука в проповеди «О милосердном самарянине», подчеркивая греховность такой реакции (23).

27 апреля 1957 года, в день своего восьмидесятилетия, во время праздничного обеда архиепископ попросил стенографистку принести поздравительную телеграмму от иудеев. «Лука рассказал, что поздравления еврейская община прислала потому, что он в одной из проповедей сказал о важной миссии еврейского народа».

Староста симферопольской синагоги Франклах, которого архиепископ когда-то лечил и спас от смерти, сам приходил поздравить архипастыря в дни церковных празднеств. А когда архиепископ болел, за него даже молились в синагоге.

История взаимоотношений Луки и иудеев не закончилась после смерти святителя. Многие евреи с благодарностью вспоминали о великом хирурге, молились и просили его молитв. В середине 1990-х годов врач тамбовской городской больницы еврей Яков Фарбер добился от городского и областного начальства, что его больница будет отныне носить имя архиепископа Луки. Не профессора Войно-Ясенецкого, а именно архиепископа. Но этого мало. Общественность города поддержала врача, который предложил соорудить и установить на территории больницы скульптурный памятник опять-таки архиепископу Луке.

XXI. Другие религиозные объединения Крыма

Характерной особенностью Крыма была его многонациональность: к началу XX века около трети населения полуострова составляли татары, немало здесь проживало немцев, греков, евреев, армян. Соответствовала этому и картина религиозной жизни Крыма: кроме православных на полуострове значились мусульмане (в 1920 году было 632 мечети), католики (в 1920-м – 19 костелов), лютеране (44 здания) и т. д. (1).

К тридцатым годам практически все религиозные объединения полуострова прекратили свое легальное существование и только с приходом немцев обрели вторую жизнь.

После восстановления на полуострове советской власти большевики не решились вернуть всё на круги своя. Изменение церковно-государственных отношений повлияло и на курс государственной религиозной политики в целом. В 1944 году были восстановлены структуры евангельских христиан-баптистов. В 1946 году состоялся первый хадж мусульман. В том же году на совещании лам было принято «Положение о буддистском духовенстве СССР», восстановлен Иволгинский дацан в Бурятии и т. п.

Однако далеко не везде религиозные объединения получили легальную «отдушину». В Крыму первой пострадала исламская умма, общины католиков. С высылкой «пособников фашистов» эти общины просто распались. Вынужденно перешли на подпольное существование пятидесятники и некоторые другие религиозные объединения.

Легально в послевоенном Крыму существовали лишь общины евангельских христиан-баптистов (ЕХБ), адвентистов седьмого дня (АСД), караимов, иудеев и старообрядцев. Общая численность их членов после войны была относительно невелика – до полутора тысяч человек (2), но эта цифра год от года росла. В столице Крыма действовали по одной общине ЕХБ, АСД, иудеев и караимов, в Евпатории легально существовали евангельские христиане-баптисты, адвентисты и караимы. В других крупных городах (Ялта, Керчь, Феодосия, Севастополь, Джанкой, Бахчисарай) официально функционировали только группы ЕХБ (3).

Реальное число общин в Крыму было, конечно, гораздо больше, и объединяли они вокруг себя порядка 6–7 тысяч верующих. Причем половину из них составляли иудеи.

Среди незарегистрированных групп мы видим как представителей официально разрешенных вероисповеданий – иудеев (на 1952 г. нелегально действовало 7 общин), ЕХБ (5 общин), АСД (5 общин) (4), – так и представителей тех религиозных течений, на существовании которых советская власть поставила крест. Это прежде всего пятидесятники, молокане, иеговисты. Среди религиозного подполья находились также представители альтернативного православия, католики и старообрядцы.

Москва с самого начала нацеливала уполномоченного на выявление незарегистрированных групп и проведение «мероприятий» по прекращению их деятельности. Такие «мероприятия» уполномоченный проводил с переменным успехом, прибегая к административному ресурсу, к помощи милиции и КГБ. В целом же политика Совета по делам религиозных культов, который контролировал деятельность большинства религиозных объединений полуострова, тесно увязывалась с политикой своего старшего брата – Совета по делам Русской православной церкви.

Давайте теперь взглянем на деятельность религиозных организаций Крыма.

А) Евангельские христиане-баптисты

К 1 июля 1946 года на регистрации в Крыму состояло семнадцать религиозных объединений. (1). И эта цифра не менялась вплоть до начала хрущевских гонений. Впрочем, реально общин ЕХБ было больше, так как несколько групп верующих действовало в подполье.

Число евангельских христиан-баптистов, если прибегнуть к данным официальной статистики, не превышало 2 тысяч. В 1945 году числилось 829 человек, в 1953-м – 1282, в 1957-м – 1715. (2). Однако если учесть религиозное подполье, то речь может идти о 2,5–3 тыс. верующих.

Большинство пресвитеров Крыма выполняли свои пастырские обязанности в свободное от работы время. Кто был каменщиком, кто шофером, кто плотником. А старший пресвитер – А.Ф. Августович – занимался сапожным ремеслом.

Августович, к слову, в роли старшего пресвитера продержался недолго. В 1947 году, когда церковно-государственная политика претерпела серьезные изменения, его заменили. Причина замены лежит на поверхности – проблемы с уполномоченным: «Августович патриотическую работу не проводит, сознательно нарушает мои установки. Как то: без моего ведома выезжал в религиозные общины. О нелегальных группах Августовичу известно, но он меня не информирует. Августович является активным инициатором по вовлечению молодежи в члены общины. Под его руководством в Симферополе проводится работа с молодежью. Августович пытался от меня скрыть сбор средств Старо-Кульбинской общиной, который они производили на оказание помощи заключенным своим «братьям»» (3).

Под стать Августовичу лидер симферопольской общины Г. Костюков (1876–1962), которого тоже вскоре лишили регистрации. Это он встречался со свт. Лукой и допустил его на кафедру. Возглавляемые им собрания «проходят в сопровождении песен с участием хора в 20–25 чел., в хоре в основном молодежь» (4).

Судя по отчетам уполномоченного, религиозная жизнь верующих ЕХБ протекала достаточно интенсивно. Они регулярно, 4–5 раз в неделю, собирались на молитвенные встречи. Общины устраивали вечеринки, женские собрания, спевки хоров, проводили специальные встречи для молодежи. Занимались и благотворительностью. Например, в 1949-м в Саки верующие в день «Праздника жатвы» принесли из собственных садов и огородов плоды и устроили выставку. По окончании богослужения фрукты и овощи были розданы нуждающимся братьям и сестрам (5).

В Симферополе протестанты арендовали покрытый черепицей одноэтажный дом, обнесенный высокой – в 3 метра – каменной оградой. Во дворе находились фруктовый сад, цветник и бассейн для крещения. Внутри помещения, куда, при желании, могло вместиться до 400 человек (обычно приходило порядка 100), стояли деревянные скамьи и стулья. В Евпатории молитвенные собрания проходили в бывшей мечети. Но, как правило, для их проведения снимались обычные дома, часто даже без ограды (6).

В первые послевоенные годы евангельские христиане-баптисты, как и православные, собирали деньги на патриотические нужды (в 1946-м было внесено на патриотические цели 8595 руб.) (7). Дружно участвовали в выборах (в Феодосии пресвитер «заявил верующим, что ему местная власть вынесла благодарность за 100 % участие верующих в выборах») (8). Словом, делали все возможное, чтобы продемонстрировать свою лояльность. Однако, естественно, это не спасло их от железных объятий государства.

Государство выстраивало свои отношения с религиозными организациями как с жестко иерархическими структурами. Если в организациях иерархический принцип был проведен недостаточно последовательно, власть содействовала его укреплению. Уполномоченный Всесоюзного совета евангельских христиан-баптистов, старший пресвитер, фактически играл роль епископа. Из всех пресвитеров формально только он имел право посещать разные религиозные собрания и произносить проповеди (служить). Через него шли все директивы ВСЕХБ местным общинам, он утверждал назначение новых пресвитеров, и именно его активно использовал уполномоченный СДРК для проведения в жизнь решений центра.

Религиозная инженерия в отношении баптистов на первых порах работала в двух направлениях. Во-первых, власти занялись кадровой политикой. Многие «неблагонадежные» лидеры быстро оказались «вне игры»: некоторых репрессировали как пособников немцев, некоторых убрали с помощью религиозного центра, некоторых с помощью механизма косвенных репрессий. Например, пресвитера Красногвардейской (Курманской) общины осудили на 10 лет после того, как он отказался принести присягу по религиозным мотивам (9).

Во-вторых, состав общества стал жестко регулироваться. Это произошло в силу следующих обстоятельств. В общинах ЕХБ огромную роль играло, да и продолжает играть сейчас фиксированное членство.

Прием в общество совершается либо через крещение, либо через соответствующие рекомендации, которые предоставляет прибывший из другого места верующий. Совет не преминул этим воспользоваться и через руководство ВСЕХБ провел целый ряд ограничений. Общество не имело право крестить молодых людей до 18 лет, принимать в свой состав учащихся школ, техникумов, вузов и других молодых людей до 25 лет (10).

Все списки людей, готовящихся к крещению, утверждались уполномоченным СДРК. Тот, в свою очередь, вычеркивал неугодные ему кандидатуры (11).

Вмешательство светской власти во внутренние дела религиозных обществ часто бывало настолько грубым, что СДРК приходилось одергивать своих чиновников. Вот так, например: «Совет отмечает, что в своей практике по регулированию возрастного состава лиц, желающих совершить обряд водного крещения, вы допускаете тактическую ошибку в том, что иногда для отвода той или иной кандидатуры из молодежи прибегаете к помощи местных органов власти и через них даете указания пресвитеру общины» (12). Или вот так: «Вы пишете: «По молодости, болезни и другим причинам мною отклонено 13 человек в допущении к водному крещению». Принятие в религиозное общество новых членов – дело самого общества и его руководителей. Но для Вас, как Уполномоченного Совета и члена партии, небезразлично, кого эти общества принимают. Поэтому прием новых членов надо по возможности ограничить, и в первую очередь за счет молодежи» (13).

Так конструировались послушные, легкоуправляемые общины. При этом уполномоченного совершенно не волнуют внутриобщинные нестроения, которые случались у евангельских христиан-баптистов не реже, чем у православных.

В подтверждение своих слов приведу только один эпизод. В Керчи новый лидер баптистов Цикол просил совет общества заплатить подоходный налог за пресвитера. Но «оппозиция», не желавшая видеть Цикола во главе собрания, возражала. Между членами совета возникла перепалка, и «Цикол вышел из молитвенного дома. После ухода пресвитера шум, скандал усилился, и жена Скипера бросилась драться на Агеева, в помощь ей пустились Скипер, Сафонцев, Кувшинников. Завязалась настоящая драка. В ход были пущены не только кулаки, ноги, зубы, но и утюги. В результате Агеев был основательно избит и не смог выйти на работу. Щербина был прилично исцарапан и искусан зубами» (14).

Власти медленно, но верно искореняли все несанкционированные действия, будь то молодежные чаепития или «библейские курсы». Постепенно от молитвенных собраний стали отсекать детей. Сначала – дошкольников. «Посещение детьми дошкольного возраста является нежелательным» – этот текст чиновник повторял всем лидерам религиозных объединений. «Детская политика», правда, не была достаточно жесткой. Из Совета уполномоченному приходили иногда такие директивы: «Запрещать верующим приводить на молитвенные собрания своих детей, хотя бы и дошкольного возраста, нельзя. В этом вопросе необходимо тактично воздействовать на пресвитеров» (15). И уполномоченный воздействовал. К концу 1950-х с общим ужесточением религиозной политики молодые люди до 18 лет на молитвенных встречах – большая редкость.

Уполномоченный планомерно брал на учет всех членов общин, обращая самое пристальное внимание на социальный состав верующих. СДРК рекомендовал ему узнавать, «где и в качестве кого» работают неофиты, «их возраст, кто из них из семей сектантов» и «что за военные посещают собрания» (16).

Одним словом, евангельские христиане-баптисты благодаря все той же пресловутой «ограничительной» политике оказались на коротком поводке у властей предержащих. Естественно, это вызвало протест в сердцах «фанатиков» – живущих верой людей. Этот протест выразился, в частности, в возникновении движения «чистых баптистов», которых советская власть превратила в религиозных диссидентов.

В заключение отметим разницу между православной и протестантской инженерией. Власти никогда не стремились максимально сократить число молитвенных домов. Даже после хрущевских гонений количество легально действующих групп сильно не уменьшилось. Оно лишь немного сократилось (с 17 до 12). Совету приходилось считаться с тем фактом, что закрытие молитвенного дома автоматически не вело «к прекращению деятельности верующих». В условиях Крымской области, при наличии большого числа незарегистрированных групп, это вело «к активизации деятельности последних» (17).

Б) Караимы

Караимы – немногочисленная тюркская народность, проживающая преимущественно в Крыму, а также в некоторых городах Западной Украины и в Литве. В послевоенные годы в СССР их было около 5 тыс. человек. И цифра эта постоянно сокращалась, так как из-за кровосмешения они вымирали (1).

Караимы традиционно исповедуют караизм, являющийся особым ответвлением от иудаизма. Они, кроме писаного Закона (Торы), не признают никаких преданий и апокрифических комментариев.

После присоединения Крыма к России в 1783 году духовным центром караимов стала Евпатория. В Евпатории взамен старой и ветхой кенассы в 1807 году была построена большая каменная, а в 1815-м – малая.

В 1863 году караимы добились полного уравнения в правах с русскими (поскольку «евреи, кроме Пятикнижия Моисея, строго придерживаются еще Талмуда, некоторые постановления коего враждебны христианам, караимы же отвергают оные») (2).

Советская власть с подозрением смотрела на замкнутый народ, в котором сильны были националистические настроения. С подозрением отнеслись к ним и немцы. Во время оккупации караимы писали немецкому командованию, доказывая, «что они, караимы, не относятся к евреям, чтобы их немцы не преследовали» (3).

Немцы оставили их в покое, более того, разрешили в 1942 году открыть две кенассы – в Симферополе и Евпатории, которые, как ранее действовавшие, были в 1944 году зарегистрированы советскими органами.

Кенассы, помимо религиозных функций, играли роль культурно-общественных центров народа: здесь можно было услышать караимскую речь, здесь хранились древние книги, здесь местная интеллигенция обсуждала текущие вопросы.

Помимо этих богослужебных центров, существовал еще и центр сакральный – кладбище в горном Крыму. Уполномоченный так описывает ситуацию вокруг него: «Верующие караимы стремятся в Бахчисарайском районе свое кладбище, находящееся в Иосафатской долине, сделать святым местом, но это им не удается. Данное кладбище закрыто. Кладбище находится на территории Бахчисарайского музея, доступ различного рода верующих паломников закрыт. Руководство музея на территории кладбища приступило к проведению исторических раскопок» (4).

В послевоенном Крыму караимы мало чем отличались от русско-украинского населения и даже в быту пользовались русским языком.

Забвение собственных традиций вызывало горечь у духовных лидеров. Глава караимов Евпатории жаловался уполномоченному: «Караимский народ сейчас насчитывает не более 7–8 тыс. человек, он вымирает, обречен на полное вымирание, а правительство об этом, самом маленьком народе заботы не проявляет. Весь караимский народ растворяется среди русских. Караимских школ, техникумов, вузов нет. В русских школах караимский язык не изучается» (5).

Эти и подобные настроения провоцировали чиновника Совета обвинять караимов во всех смертных, сиречь антисоветских, грехах. Среди членов симферопольской общины, по его сведениям, «владельцы крупных магазинов, семьи репрессированных и осужденных за измену родине. Бывший священнослужитель караимской общины газзан Шамаш Яков Борисович арестован, бывший руководитель общины в г. Евпатории также был арестован и осужден» (6). О евпаторийской общине он говорил так: «Все оставались на оккупированной территории и занимались частной торговлей. Караимы, как и татары, у немцев были на особом положении, для них предоставлялись магазины и другие преимущества» (7).

В 1947 г. евпаторийские караимы безрезультатно пытались воспрепятствовать передаче караимского этнографического музея в Вильнюсе в ведение Академии наук. В телеграмме на имя президента Литовской академии наук они писали: «От имени евпаторийской караимской общины выражаем протест ликвидации самостоятельности существования нашего национального музея основанного трудами и средствами директора Шаншала. Просим оставить музей на прежних началах».

Эта телеграмма стала предметом серьезного разбирательства, поскольку религиозное общество имело право заниматься только «отправлением культа».

Отметим, что караимы не проявляли особой религиозной активности. По пятницам и субботам на молитвенные собрания собиралось человек 20–25, а по большим праздникам несколько сотен. Это обстоятельство позволило местным властям добиться в начале 1950-х закрытия симферопольской кенассы, а когда начались хрущевские гонения, дамоклов меч навис и над евпаторийским обществом.

Поводом для «наезда» послужила организованная караимами в 1958 г. встреча с учеными из Института языкознания, которые специально приехали в Крым для сбора материалов по составлению словаря. Ученых торжественно принимали в кенассе, поили-кормили, водили по домам, подарили несколько старинных книг, словом, сделали все возможное, чтобы свое пребывание в Евпатории они вспоминали с радостью. Формального права принимать ученых караимское общество не имело. И местная власть, воспользовавшись этим обстоятельством, решила закрыть кенассу, благо, время было подходящее – война с религией набирала обороты. К тому же нашлись и другие поводы. Чиновник СДРК активно подыгрывал местной власти. По своим каналам он выяснил, что караимы проводят запрещенные денежные сборы среди своих верующих других городов – в Москве, Киеве, Одессе, Мелитополе (8). Выполняя местный заказ, уполномоченный составил записку, в которой утверждал, что караимы «проводят националистическую работу под вывеской религиозных убеждений» и «систематически нарушают Советское законодательство о культах». Чиновник противоречил сам себе: в отчетах за прошлые годы (1956, 1957, 1958) он писал: «Каких-либо нарушений советского законодательства о культах со стороны членов общества мною не обнаружено» (9).

И вот 29 января 1959 г. решением Крымского облисполкома молитвенный дом закрыли.

Караимы, конечно, протестовали, слали письма в разные инстанции. Совет по делам религиозных культов, недовольный тем, что решение о закрытии было принято без его участия, встал на защиту верующих. В Крым приехал инспектор Совета А.Ф. Доброхотов, который беседовал с секретарем обкома партии по пропаганде и агитации. Тот заявил, что «решая вопрос о религиозном обществе караимов, мы должны исходить из того, что перед нами не этнографическая группа, а религиозная секта, и поэтому отношение наше должно быть определено как к секте». «Что касается связи ученых с кенассой, – изрек идеолог, – она существует, но существует не на научной основе, а на чисто субъективных убеждениях» (10).

Совет опротестовал решение крымской власти: «Представленные уполномоченным материалы содержат сведения, противоречащие его информации о деятельности религиозного общества. Эти обстоятельства не дают оснований для применения к караимскому обществу крайней меры» (11). Но общественный фон оставался для общины крайне неблагоприятным, и администрации не составило большого труда «дожать» караимов. Сначала уполномоченный попытался это сделать через газзана Ельяшевича. Не получилось. Тогда на борьбу «с пережитками» встала общественность. В детском саду (который занимал половину кенессы) прошло родительское собрание, репортаж с которого был опубликован в газете «Советская здравница» (29.03.1959).

«Я не могу допустить, чтобы мой сын хоть что-нибудь заимствовал у религиозных людей», – восклицает одна из родительниц. Другая пугает собравшихся душещипательной историей о том, как ее сын, придя из садика, сказал: «Мама, смотри, что я умею!» И, встав на колени, «начал изображать моление» (12).

Кенассу окончательно закрыли «в связи с тем, что молитвенное здание находится во дворе детского сада» (13).

«Необходимо отметить, – сообщает уполномоченный в Совет, – что члены двадцатки встретили постановление о закрытии молитвенного дома в штыки. Все они говорили, что здание кенассы строили они, что они в одну половину (зимнюю кенассу) в 1944 г. пустили детский сад, что они этому детскому саду в воспитании детей не мешали. Кроме того, они заявили, что некоторые караимы г. Евпатории ведут переписку с Академией Наук СССР и оттуда якобы пишут, что вместо детского сада в зимней кенассе по настоянию Академии будет организован караимский музей. Одним словом, хотят жаловаться… Весь инвентарь молитвенного дома сложен в отдельной кладовой, закрыт и опечатан членами двадцатки» (14).

Теоретически верующие могли возобновить свою деятельность в другом месте – формально община не была распущена. Но эта возможность была чисто виртуальной. Местная власть «разрулила» ситуацию с СДРК, который доказал, что его мнение тоже что-то да значит, а караимам перекрыли кислород. Вскоре верующих с помощью того же Совета успешно добили: «Отсутствие на протяжении длительного периода помещения под молитвенные собрания, служителя культа, исполнительного органа и кворума двадцатки может быть основанием для снятия этого религиозного общества с регистрации», – пишет крымскому уполномоченному один из высокопоставленных чиновников СДРК, давая тем самым добро на роспуск общины караимов (15).

Снова евпаторийская кенасса открылась для верующих караимов только в постсоветское время, 13 сентября 2005 г.

В) Адвентисты седьмого дня

Адвентисты – одна из протестантских деноминаций, появившаяся в России более ста лет назад в среде немецких колонистов. Adventus по латыни означает «пришествие». Адвентисты верят во второе пришествие Христа. Седьмой день по библейскому учению – «день субботний», который они посвящают Богу. Эти два основополагающих понятия и определяют название «Адвентисты Седьмого Дня».

Интересно, что к этой деноминации принадлежала хорошо известная в Советском Союзе Анна Герман, исполнительница шлягера «Светит незнакомая звезда». «Господь – пастырь мой», – эти слова Псалмопевца высечены на памятнике, установленном на могиле певицы.

Официально первая адвентистская община образована в Крыму в 1886 году.

Исторический центр адвентистов на полуострове – Евпатория. Вначале большинство собрания состояло из немцев-колонистов, но затем пришли и русские. В Симферополе адвентисты появились в начале XX столетия. В 1914–1915 годах прошло несколько публичных диспутов членов общества с православными миссионерами. Ряд государственных ограничительных мер (вплоть до высылки лидера общины) не позволил этому религиозному движению развернуться в полной мере. Это удалось сделать только после Октябрьского переворота: адвентисты стали устраивать молодежные вечера, снимали театр для проповеди, распространяли листовки. К 1929 году в обществе было 120 человек. С началом коллективизации община ушла в подполье (1). При немцах, в 1942 году, была возобновлена легальная работа. В 1944-м советская власть перерегистрировала две общины в Симферополе и Евпатории. На 1 января 1945 года в них состояло 55 человек. Общество динамично развивалось. 1 января 1954 года в нем числилось уже 128 человек. 1 января 1957 года – 211. Большинство из них составляли домашние хозяйки (88) и пенсионеры (45), но были также рабочие, служащие, колхозники (2).

В 1945 году адвентисты были объединены во Всесоюзный совет адвентистов седьмого дня, который был распущен в 1960-м.

В пятидесятых годах появились незарегистрированные общины в Ялте, Джанкое, Феодосии, Старом Крыму, Севастополе. Однако все попытки получить регистрацию окончились безрезультатно.

В документах сохранились описания службы адвентистов: «Все богослужение проходило в сопровождении молитвенного пения при участии хора под аккомпанемент фисгармонии, на которой играл пресвитер Касияр» (3).

В другой эпистоле уполномоченный обращает внимание на речь проповедника, говорившего час двадцать: «Все содержание было пронизано тем, что современный мир идет к своей неминуемой гибели, что в современном мире имеются два класса – класс, признающий заповеди Господни, и класс, не признающий их. Вся проповедь носила не только антинаучный, но и антисоветский характер. Кроме этого проповедника никто не выступал и не поправил его» (4).

Не удовлетворен советский чиновник и проповедью, произнесенной председателем Всесоюзного союза адвентистов, отдыхавшим в Крыму летом 1952 г. Тот «посвятил проповедь теме «Природа греха». Говорил 45 минут, но ни одного слова о том, что нельзя нарушать правительственные законы, общественные порядки в нашем советском обществе, нарушать трудовую дисциплину на производстве, – не сказал» (5).

Отмечает представитель СДРК и тот факт, что на собраниях адвентистов активно изучают Писание. Касияр «проводил занятие-беседу по изучению 3-го псалма Давида. Семинар проходил очень живо, Касияр ставил конкретные вопросы, например: 1. Почему Давид был вынужден бежать от своего сына? 2. Почему сын Давида ополчился на отца? 3. На кого опирался Давид? 4. На кого опирался сын Давида? 5. Почему бог делает испытания Давиду? 6. Почему сын Давида погибает? 7. Почему Давид плачет о сыне?

На каждый вопрос отвечали с места верующие, вызванные Касияром. Ответ дают путем чтения определенного места из Евангелия, Псалтири и своим кратким обобщением. После каждого ответа на вопрос Касияр делает обобщения… Вывод: Касияр и его проповедники 4–5 раза в неделю основательно обрабатывают своих верующих» (6). Реакция СДРК последовала незамедлительно: «Совет рекомендует Вам вызвать руководителей этого общества и предложить им прекратить библейские курсы, так как это противоречит советскому законодательству о культах. Молитвенный дом должен быть использован только для молитвенных собраний (отправление культа), а не для религиозной учебы и других каких-либо целей. Предупредите руководителей общества, что если они будут продолжать религиозную учебу в молитвенном доме, то будет поставлен вопрос о роспуске» (7). Тем не менее эта «учеба» продолжалась еще несколько лет.

Немногочисленные общины адвентистов жили замкнуто, но дружно.

Это видно даже по материалам отчетов: «В Евпаторийской общине АСД в мае 1954 года к заболевшей верующей прикрепили 8 человек членов общины в качестве дежурных. Эти дежурные поочередно дежурили около больной круглые сутки в течение 15 дней» (8).

В Крыму у АСД официально не было старшего пресвитера, и уполномоченный запрещал пресвитерам ездить в другие города. Тактика была предельно проста: гасить всякую активность. Тот, кто нарушал установки чиновника, снимался с регистрации (как это произошло с лидером симферопольской общины Макаровым) (9). Умело пользовался представитель СДРК и внутриобщинными конфликтами, чтобы перевести в «нелегалы» наиболее активных членов.

Однако совсем не допускать выездов пресвитеров чиновник не мог. Во-первых, по закону адвентисты других городов имели право «на требы», а во-вторых, у них тоже шли свои разборки, которые требовали хирургического вмешательства пресвитера. В середине пятидесятых в среде адвентистов появились реформаторы, которые настаивали на том, что в субботу нельзя работать. Также они призывали отказаться от службы в армии.

Реформаторов отсекали от молитвенного общения, загоняли в раскол, а там уже добивали с помощью государственной машины.

Вплоть до хрущевских гонений уполномоченный особенно не лез в кружку общины, и адвентисты свободно распоряжались денежными средствами. Утренний тарелочный сбор, как правило, посылался старшему пресвитеру по Украине, а вечерние пожертвования и «десятина» шли на местные нужды. С начала «штурма небес» все финансовые потоки были взяты под строгий учет, а «десятина» просто отменена – все свелось к необязательному тарелочному сбору.

Г) Старообрядцы

На карте полуострова значилось несколько мест компактного проживания староверов. В областном центре они жили в Петровской Балке, всего около 10 семейств (до 40 человек). Крестили детей, венчались и отпевали усопших в православной церкви, а причащаться раз в год ездили в Клинцы (Кировоградская обл.) (1).

Были старообрядцы и в Севастополе – до 30 человек. На молитвенные собрания по квартирам собирались редко и больше ходили в православную церковь (2).

Религиозным центром крымского старообрядчества по праву считалось село Мысовое (называлось также Мама Русская, нынешнее название – Курортное) на берегу Азовского моря. Здесь действовала церковь, именуемая «храмом Воина Пресвятой Богородицы». И проживало в селе более 350 человек (3).

Старообрядцы переселились сюда, «на песчаный мыс с имеющейся морской бухтой на Азовском море, защищенной от северо-восточных ветров, кроме того удаленной от жилых мест и отрезанной непроходимыми грунтовыми дорогами от Керчи» в середине XIX в. из-под Нижнего Новгорода и Астрахани. В 1870 г. была построена деревянная церковь. В 1913 г. земство в Маме Русской построило начальную школу, в этом же году рыбаки – жители поселения – отчислили по 5 копеек с заработанного рубля и воздвигли каменную церковь.

В послереволюционном Крыму наездами бывал пресвитер из села Баланды Саратовской области. С 1925 г. в Маме Русской появляется постоянный священник Самуил Курыхин, которого органы советской власти в 1929 г. арестовали и выслали.

Церковь с 1930 г. использовалась под клуб крестьянской молодежи. В 1941-м храм снова стал действующим. Богослужения активно посещали румынские военнослужащие, потомки бежавших в Бессарабию старообрядцев.

Когда немцы уходили из Крыма, они разобрали храм, точнее, оставили одни голые стены. Но верующие быстро его восстановили и продолжали молиться – вплоть до указания от райисполкома о прекращении проведения богослужения и получения разрешения от облисполкома. Последний такое разрешение дал, но с известными условиями (4).

Условия эти были напрямую связаны с хозяйственной жизнью рыболовецкого колхоза «Красный партизан», в котором трудилось большинство старообрядцев. Дело в том, что колхоз регулярно не выполнял план (5).

«В связи с тем, что большинство жителей дер. Мама Русская являются членами общины, к тому же в большинстве связаны семейным родством, влияние членов общины на остальную часть колхозников, безусловно, имеется, что видно из таких фактов: квартальные планы по улову и сдаче рыбы не выполняются. Большая часть членов колхоза имели свои крупные рыболовецкие хозяйства. Среди колхозников ведутся закулисные разговоры о том, что им нужен председатель колхоза из своих рыбаков, а не назначенный райисполкомом, и вот, мол, тогда посмотрим, как будет выполняться план», – информирует центр чиновник СДРК (6). И добавляет: «В колхозе создано 5 бригад и каждая бригада улов рыбы проводит бесконтрольно. Колхозники имеют в своем личном пользовании не обобществленные снасти для ловли рыб ценных пород: селявы, кефали, сельди. Имеют место факты, когда свои личные рыболовецкие сети ставили рядом с колхозными и, дожидаясь наступления сумерек, уходят в море выбирать из ставнеков-сетей рыбу. Таким образом, происходит крупное хищение рыбы из колхозных сетей путем отбора дорогостоящей породы рыб, которая сбывается по спекулятивным ценам на рынке» (7).

Советские власти не раз использовали религиозный ресурс для усиления эксплуатации и без того обездоленного, загнанного в сталинское рабство населения. Так произошло и на этот раз. О плохом отношении к труду колхозников власти сообщили старообрядческому архиепископу Иринарху, и тот, принимая в Москве выдвинутого на рукоположение псаломщика Дьякова, как говорится, поставил вопрос ребром.

По возвращении домой Дьяков провел собрание верующих. «В результате чего план 3-го квартала 1946 г. был выполнен на 141 %, а план 4-го квартала на 192,7 %. Тогда как план 1-го был выполнен на 13,5 % и план 2-го квартала на 39,3 %» (8).

Заметим, что старообрядцы «Красного Партизана» с этого момента регулярно выполняли план по ловле рыбы, и это влияло на положение относительно малочисленного прихода: даже в годы хрущевских гонений вопрос о его закрытии не возникал. Любопытно, что лидером среди рыбаков числилась бригада председателя церковного совета Типакова.

Она состояла из десяти человек, которым в общей сложности насчитывалось 768 лет. «План по рыбной ловле перевыполняют, за что их правление колхоза премировало ценными подарками и занесло на доску Почета. Эта бригада задает тон другим бригадам» (9).

Общинная жизнь старообрядцев с трудом вписывалась в советскую систему с ее чисто утилитарным подходом к человеку. В этой связи показателен такой случай. «Механик катера неоднократно заявлял главному механику керченской Моторно-рыболовной станции и Директору, что мотор необходимо поднять и проверить его внутреннюю часть.

Эти руководители не приняли должных мер. Когда люди вышли в море для ловли рыбы аламаном, отойдя от места 46 км., их застал шторм. На катере произошла авария – поломались шатурные болты, вышла из строя поршневая группа. Люди остались в море, и только на третьи сутки их катер был взят на буксир благодаря тому, что отдельные колхозники решили сесть в шлюпку и сообщить о бедствии, а то могло бы окончиться гибелью всех рыбаков».

Отношение властей предержащих к старообрядцам можно охарактеризовать эпитетом «настороженное». С одной стороны, староверы законопослушны, «старички-старообрядцы очень интересуются международным положением» и посещают почти все лекции в клубе, за исключением дней Великого поста (10).

С другой, их трудно обработать в советском духе, – слишком велика инерция традиции. Так, после лекции о международном положении, на которой присутствовало до 40 человек, на просмотр кинофильма осталось не более 15. Оказывается, как выяснил чиновник СДРК, «27 апреля является кануном праздника «проводы», а поэтому в клуб идти грешно» (11).

В другом месте своего отчета уполномоченный говорит (естественно, отрицательно) о сильной власти отца в семье, о соблюдении поста даже теми, кто не ходит в храм, о ношении нательных крестиков молодежью. Коммунисты ни на минуту не забывали, что у большинства верующих в прошлом было свое хозяйство, которое власть «прихватизировала». Член церковного совета В.В. Трофимчук имел 2 лошади, один моторный буксир, рыболовецкие снасти и другое имущество. Инвалид Первой мировой церковный староста Н.И. Сутырин «в 1924 г. был раскулачен, и хозяйство передано в колхоз: 10 сетей, 3000 крючков, одну байду и другой инвентарь». У члена церковного совета Г.И. Арефьева «в 1929 г. рыбное хозяйство было передано в колхоз: 30 штук сетей, 12 000 крючков, одну байду и другие снасти» (12).

Старообрядцы в своей среде не поощряли доносы, не проявляли особого советского патриотизма, и власти делали из этого вполне определенные выводы. Приведем такой пример. «В семье Типакова 2 сына и в семье Арефьева сын бросили работу на военном заводе и дезертировали, а их родители, вместо того, чтобы своих детей внушить и заставить возвратиться на завод – они занялись укрывательством сынов, дезертиров труда. В результате чего их дети были осуждены военным трибуналом на 5 лет каждый» (13).

В первые послевоенные годы религиозный энтузиазм у старообрядческого населения был достаточно высок. Это видно по отчетам уполномоченного: «Приезд священника носит необычный характер. С каким триумфом и торжеством встретили его верующие, это можно судить по их настроению.

В первый же день его приезда старообрядцы обратились к священнику покропить их жилые помещения (дома, избы). Состоявшиеся браки в Русской православной церкви считались недействительными, и они вновь совершались по старообрядческому обряду» (14).

Однако это воодушевление быстро прошло. Священник из Кировограда приезжал довольно редко. Псаломщика так и не рукоположили по каноническим причинам, поскольку он оказался второбрачным. Мирянские службы (возглавляемые Дьяковым) быстро выдохлись, да и сам псаломщик сильно запил.

В чем же причина такого очевидного спада (на Пасху 1951-го присутствовало всего-то около 60 человек и молодежи почти не было)?

Ведь одними кознями безбожников все не объяснишь. Конечно, давление было, – власти не позволяли, например, заменить Дьякова. Но были и другие причины, о которых приходится только догадываться.

Возможно, главные из них заключались в коррозии общинной жизни, в затухании совместной молитвы, в полном исчезновении евангельского контекста трудовой деятельности, в постепенном превращении храма в своеобразный комбинат ритуальных услуг.

Д) Религиозное подполье: пятидесятники

Протестантизм – явление разнородное. Протестанты в Крыму – это множество различных церквей, союзов и групп.

Но была и общая черта, которая их всех объединяла, – это высокая социальная активность.

Среди протестантских «неформалов» встречались адвентисты, «чистые» баптисты, представители ЕХБ, субботники (организационно не связанные с АСД). Но особенно выделялись христиане евангельской веры (пятидесятники) – и по численности, и по динамике роста. В послевоенный период мы видим их группы в Феодосии, Симферополе, Керчи.

К середине пятидесятых в собраниях христиан евангельской веры участвовали до 350 человек (14 групп). К 1957 г. это число достигло уже 652 человек (20 групп) и быстро продолжало расти.

Такое положение дел совершенно не устраивало власти, и они всячески препятствовали деятельности верующих. Так что задолго до хрущевских гонений те оказались под мощным государственным прессом.

В 1945 г. по инициативе правительства центр христиан веры евангельской был присоединен к центру евангельских христиан-баптистов, что на практике означало ликвидацию целого течения протестантизма. Большинство пятидесятников отказалось войти в новую организацию, тем более что условия приема туда были связаны с отказом от некоторых богослужебных установлений (от «умовения» ног и от глоссолалий – молитв на «непонятном» языке). И все-таки вначале сохранялась иллюзия, что союз возможен. В Крыму прошло несколько «объединительных» собраний, после которых пятидесятники начали ходить к баптистам, а некоторые общины и к адвентистам. Но при этом они продолжали встречаться в узком кругу.

Некоторые группы после неудачных «объединительных» собраний подали заявления на регистрацию. Чиновник СДРК отказал, сославшись на то, что у пятидесятников нет своего религиозного центра (1).

В 1949 г. христиане евангельской веры «окончательно отклонились от общин ЕХБ», что вызвало волну уголовных преследований (2). Однако усилия по вовлечению пятидесятников в богослужения ЕХБ продолжались и в пятидесятые, и в шестидесятые годы. Правда, реальное число верующих, примкнувших к собраниям баптистов, оставалось крайне незначительным.

Нужно иметь в виду, что представители «принимающей стороны» были совсем не заинтересованы видеть у себя гонимых. Часто они говорили о приносимом теми «чуждом духе».

При этом руководство ЕХБ выполняло фискальную функцию, регулярно информируя уполномоченного о деятельности незарегистрированных общин.

Среди духовных лидеров христиан евангельской веры в Крыму можно назвать несколько человек. В Феодосии это работающий точильщиком Егоров. Он окормлял не только местную общину, но и группу на станции Семь Колодцев. Об этих пятидесятниках известно, что во время уборочной страды в воскресенье они «совершенно не выходили на работу или же уходили с колхозных полей на молитвенные собрания, тем самым имели влияние на некоторую часть колхозников, вследствие чего комбайны, молотилки простаивали из-за недостатка рабочей силы» (3).

Другой лидер, Кирилл Вощило, проживал в Евпатории. Летом 1952 г. он пришел к уполномоченному и заявил: «Мне господь бог сообщил, чтобы я своему начальнику всю правду сказал. Мы, пятидесятники, своего молитвенного дома не имеем. Часть верующих собираются отдельно по 3–5 человек, но не больше. Мне господь бог предлагает в месяц, два месяца навещать эти группы, беседовать и молиться с ними. Выполняя волю божью, я выезжаю в Симферополь, Ялту, Феодосию, Керчь». На мой вопрос – кто оплачивает дорогу, он ответил, что разрешено собирать пожертвования, вот на эти деньги или свои собственные и ездить приходится» (4).

Вскоре Вощило и целый ряд других руководителей оказались в местах не столь отдаленных. Сидели они, правда, недолго и после смерти Сталина вернулись на родину.

Однако уголовные преследования по отношению к тем, кто активно конструировал союз христиан евангельской веры (ХЕВ), продолжились.

В 1957 г. посадили на скамью подсудимых молодых лидеров ХЕВ. «В период проходившего судебного заседания в г. Феодосии (судили руководителя пятидесятников Вяжевича. – Б. К.) собравшиеся пятидесятники (более ста человек) устроили у здания суда демонстрацию с криком «судят нашего Иисуса», с плачем на весь город. Почти такое же положение было и в здании областного суда г. Симферополя, когда судили Коркосенко», – констатирует уполномоченный. И, как искренний подпевала застенка, добавляет: «За последние месяцы пятидесятники г.г. Симферополь, Феодосия, Керчь и др. особенно обнаглели. Несмотря на неоднократные мои предупреждения, они еще чаще стали собираться на молитвенные собрания (от 4 до 5 раз в неделю). В Симферополе наняли здание под молитвенные собрания, провели капитальный ремонт, наделали сидений и молятся. Мало того, руководитель Голышев среди верующих объявил, что правительство им разрешило собираться на молитвенные собрания, но Уполномоченный это решение под сукно положил. При вызове он заявил: «Молились, и будем молиться, собирались, и будем собираться, церковь отделена от государства, и Вам с нами ничего не сделать» (5).

В первые годы после смерти Сталина судебные разбирательства над лидерами религиозного подполья были относительно редки и не так однозначны по результату. Так, после обжалования решения областного суда в вышестоящей инстанции был выпущен на свободу упоминавшийся выше Коркосенко. Но постепенно маховик репрессий набирал обороты. Все активнее использовался административный ресурс: активисты штрафовались, домовладельцы, у которых проходили нелегальные встречи, обкладывались налогом. Применялись к ним и более крутые санкции. Приведем такой показательный случай.

В Керчи пятидесятник Хелик под видом «летней кухни» оборудовал молитвенный дом. Уполномоченный в горисполкоме выяснил, что на плане усадьбы Хелика никакой «летней кухни» нет. «Тогда председателю Керченского Горисполкома т. Дудник было рекомендовано немедленно на усадьбу Хелик направить комиссию, что и было сделано. Комиссия составила на Хеликов акт как на нарушителей закона о строительстве, т. к. они построили эту кухню без разрешения Горкомхоза. Исполком в присутствии Хелика оштрафовал его на 5 тыс. рублей за самовольное строительство и предложил до 25 мая 1958 г. снести все постройки» (6).

С началом хрущевских гонений отец и сын Хелики оказываются за решеткой. 14 января 1959 г. арестовали Коркосенко, Пешкова, Голышева. Их жены пришли к уполномоченному с просьбой помочь освободить мужей: «У нас у каждой осталось по 4–5 человек детей, кто же будет их кормить, одевать и воспитывать? А то и нас с мужьями вместе садите в тюрьму, там нас будут кормить, и никто нам не будет запрещать молиться. Вы нас преследуете, регистрировать отказываетесь. А нам за Христа страдать все равно». Чиновник делает вывод: «У этих трех гражданок настроение очень воинственное, думают писать жалобы и одновременно собираются на молитвенные собрания» (7).

В этом же году «одного из руководителей пятидесятников, Шевченко, за отказ служить в армии осудили на 5 лет» (8).

Еще двух человек, отказавшихся по религиозным убеждениям идти на военную переподготовку, также отправили в тюрьму (9).

После произведенных арестов пятидесятникам пришлось резко снизить свою активность. Опасаясь штрафов, они стали собираться мелкими группами по 5–7 человек.

Заметим, что преследования пятидесятников не вызвали в обществе отрицательного резонанса. Советская пропаганда конструировала образ религиозного подполья как антигуманный и антисоветский мир. И советские люди со спокойной совестью заглатывали наживку. В отчетах уполномоченного можно встретить перлы, свидетельствовавшие о том, что он полностью доверял господствующим мифологемам: «В культе ХВЕ имеются такие стороны учения, которые часто приводят к физическому и психическому калечению людей (случаи умерщвления, отрубания рук и другие виды жертвоприношений как искупления за грехи») (10).

Е) Религиозное подполье: незарегистрированные группы

Помимо пятидесятников, в религиозном подполье активно действовали иудеи (в 1957 г. существовало 10 групп, в которых участвовало 370 человек), адвентисты (12 групп, 220 человек), евангельские христиане-баптисты (8 групп, 130 человек). А всего в Крыму в это время существовало около 60 незаконных объединений (1).

В соответствии с постановлением ВЦИКа от 8 апреля 1929 г., верующие имели право собираться на собрания в частных домах, ставя об этом в известность местные органы (2).

Однако об этих возможностях никто не знал, а уполномоченный говорил всем желающим провести разовые молитвенные встречи, что разрешение на них дают местные органы: уведомительный принцип уже не устраивал властей предержащих (3).

Местные органы такое разрешение давали крайне редко, неохотно, да и то только верующим зарегистрированных сообществ. Например, в 1956 г. в Евпатории горсовет разрешил иудеям собраться на пасху (4). С «раскольниками» же и теми религиозными обществами, которые не имели ни малейшего шанса быть зарегистрированными, уполномоченные яростно боролись.

В религиозном подполье существовали сектантские осколки дореволюционного Крыма – хлысты, молокане, толстовцы и иже с ними. Представители новых религиозных движений – иеговисты, адвентисты-реформаторы. Верующие традиционных конфессий: православные катакомбной церкви, католики.

В конце 1940-х – начале 1950-х существовало несколько молоканских групп: в городе Джанкое, в деревнях Калиновка, Тарасовка, Ново-Васильевка. Всего около 100 человек. Общины «работают под видом чаепития, свадьбы, крещения ребенка» (5). «В субботний день или в другие праздники большинство молокан на работу не выходят, а если и выходят, то после обеда на несколько часов. Невыход на работу мотивируют внезапной болезнью» (6).

В Тарасовке (недалеко от Керчи) жило до 70 молокан, но постепенно они стали перебираться в другие края. Председатель местного колхоза жаловался уполномоченному, что молокане связаны круговой порукой, в колхозных работах участие не принимают. Многие живут тем, что едут в Керчь за рыбой, а затем продают ее в разных местах.

Жаловалось на молокан и руководство колхоза в Калиновке. «Среди колхозников ведутся разговоры о том, чтобы иметь председателя из своих единоверцев. Труддисциплина на низком уровне. Выход на работу достигает не более 50 %» (7).

Руководитель молокан Алим Лягашов «был осужден органами Советской власти. Прибыл в Крым из Кубани, работает в колхозе в качестве продавца ларька. Все оповещения на молитвенные собрания проводятся через Лягашова. На молитвенные собрания собираются на квартире у Лягашова – человек по 10–15, под предлогом чаепития, и у других верующих по установленной очередности» (8).

В Джанкое и Бахчисарае молокане иногда заходили в молитвенный дом ЕХБ. Этим, похоже, их «экуменические» контакты и ограничились.

В Севастопольском районе существовала группа толстовцев, всего около 20 человек, все мужчины. Руководил ими истопник Петр. «6–7 человек отрастили длинные бороды. В беседах проповедуют «непротивление злу», неслужение в армии, братство. На последнем своем собрании сами себя ругали за то, что плохо ведут работу среди населения» (9).

В 1957 г. трех толстовцев посадили. Сроки – от 6 до 25 лет. Однако группа продолжила свою деятельность (10).

В Керчи на квартире у сторожа Подлубняка собирались на радения хлысты. Большинство в группе составляли пожилые женщины. Члены этой секты часто ездили на Кубань, в станицу Крымскую, где находился неофициальный центр хлыстовства, и оттуда к ним приезжали гости.

В Зуйском районе (деревня Старая Борунча) существовала группа субботников, проповедовавших отказ от службы в армии и употребления мяса свиньи. Чиновник СДРК беседовал с лидером субботников Сатиной: «На вопрос, как на это смотрит ее муж, член партии, Сатина ответила: «А что он мне, пусть уходит, если ему не нравится, я бога ни на кого не променяю» (11).

Подобные не имеющие серьезного социального значения группы спорадически возникали в разных местах Крыма и при помощи административных механизмов, как правило, разрушались. Информация о них проскальзывает в отчетах. Например, такая: «Очень активно действует группа адвентистов-реформаторов (себя называют «Пустынная церковь»). Руководит слепая старуха Малахова. Мною рекомендовано Ялтинскому горкому Малахову направить в дом престарелых» (12).

Подобную рекомендацию уполномоченный дает и в отношении лидера одной из «раскольнических» протестантских групп Дмитриченко: «Мною сакскому райисполкому порекомендовано направить на квартиру медицинскую комиссию и, под видом заботы о человеке, осмотреть этого мнимого больного. Если же он шизофреник, то необходимо его изолировать. Этой группой занимаются и «соседи». («Соседи» на языке чиновника – работники КГБ.)

Верующие этой общины жили в общей квартире. Работал только один – счетоводом в кафе. Всего их было 12 человек – 6 взрослых и 6 детей. Ели они из общего котла. «В квартире страшная грязь; имеется три койки, спят все вповалку». «Братья и сестры» прибыли в Крым из Брянска (13).

К середине 1950-х относится появление на полуострове последователей свидетелей Иеговы. По сведениям уполномоченного, в Джанкое иеговисты «проводят большую индивидуальную работу». В группе около 20 чел. На вопрос, «почему они официально не оформляют документов на открытие молитвенного дома?», лидер иеговистов Менько ответил: «Мы зарегистрированы самим богом, а другой регистрации не признаем. Молитвенный дом нам не нужен, ибо его и у господа не было. Бог везде, и молиться можно везде» (14). Менько вскоре оказался за решеткой, но последователи нового движения не рассеялись. Число их, правда, оставалось небольшим – до сотни человек.

В конце 1950-х произошел раскол на легальных и нелегальных, т. н. «чистых» баптистов. Раскол этот спровоцировали власти, беззастенчиво вторгаясь в жизнь общин и манипулируя религиозным центром. В сознании многих баптистов московское руководство стойко ассоциировалась с сервилизмом и косностью. И они потребовали его переизбрания (по уставу Всесоюзного совета евангельских христиан-баптистов центр должен переизбираться каждые 4 года, но этого не делалось уже больше 10 лет).

Стоит заметить, что важным аргументом за переизбрание центральных органов являлось преобладание в них евангельских христиан. «Чистые» требовали создания самостоятельного союза баптистов (15). Однако вместо предусмотренной уставом процедуры при активном участии руководства ВСЕХБ последовало выдавливание несогласных в подполье.

В Крыму «чистые» баптисты появились в Ялте, Евпатории, Симферополе и других местах. Главным их центром был город Саки. Здесь открылся подпольный молитвенный дом, где собиралось до 150 человек. Лидер общины, Шоха, обнародовал некоторые письма ВСЕХБ. Например, те, в которых говорилось о недопущении на собрания школьников (16). Что, естественно, подлило масла в огонь.

Вскоре молитвенный дом пришлось прикрыть и ограничиться небольшими собраниями по квартирам под видом чаепития. «Сакский райисполком всячески стремится пресечь их деятельность, милиция, санинспекция много помогают в этом», – рапортует уполномоченный (17). Власти прикрепили к большинству «чистых» баптистов атеистов-антирелигиозников, которые вели беседы на соответствующие темы. Если беседы не помогали, верующие оказывались без работы. Некоторые из них оказались в местах не столь отдаленных. В 1962 г. очутился за решеткой и П.М. Шоха, плотник по специальности, имеющий 12 человек детей (18).

Очень жестко власти обходились с представителями альтернативного православия – «катакомбниками». Об этом мы скажем немного позже.

Католическое подполье в Крыму не отличалось особой активностью. Католики иногда причащались в Троицком кафедральном соборе Симферополя и в других православных храмах. Организованные собрания, и то очень недолго, проходили в колхозе «Дружба народов» Зуйского района. Сюда из Житомирской области переселилось 20 семейств поляков. Из них и составилась небольшая общинка, которую возглавила Ядвига Зданевич. «Зданевич под видом болезни сердца в колхозе не работает, а выполняет роль ксендза. Всех рождаемых детей (от католиков) она крестит, свой дом превратила в костел, в одной из комнат оборудовала престол со всеми атрибутами; держит «святую воду». В апреле и мае 1957 г. была в Житомире и в г. Полонных Хмельницкой области, где имеются ксендзы. Оттуда привезла свечи, разного рода открытки с изображением «святых», фотографии ксендзов. Имеет несколько евангелий. Молитвенные собрания посещает, как сказала Зданевич, от 10 до 15 человек. У Зданевич настроение антисоветское, в открытую ругает советское правительство» (19).

XXII. Использование семейных и сексуальных проблем для контроля над жизнью религиозных общин

Сексуальная революция как подкладка глобального коммунистического проекта утратила свою актуальность уже к концу двадцатых годов, к началу «сплошной коллективизации». Однако советские идеологи прекрасно понимали, что любые социально-экономические программы обречены на провал, если они не включают в себя манипуляции над полом, сексом и семьей. СССР фактически пошел по пути ликвидации пола, строя общество из бесполых людей. То есть, конечно, дети каким-то образом рождались и семьи существовали. Но это было совсем не главным в согласном шествии к светлому будущему. Советская аскетика шла рука об руку с ханжеством, и любой сексуальный скандал грозил провинившимся общественным обсуждением, резолюцией партсобрания и увольнением с работы.

Более того, даже нечаянная демонстрация голого тела воспринималась обществом как скандал. Скажем, второй священник ялтинского Александро-Невского собора о. Леонид Дунаев крестил 17-летнюю девушку, как того и требовал архиепископ Лука, через полное погружение. Дунаев заставил ее «снять с себя все, даже трусики, с тем, чтобы ее полностью погрузить в воду. При обряде присутствовали и мужчины, об этом случае в Ялте немало смеются» (1). Конечно, Дунаев несколько переусердствовал: крещаемая вполне могла остаться в трусах и лифчике, каноны этого не запрещают. На худой конец, можно было попросить всех свидетелей происходящего выйти на время из храма. Но что было, то было.

Архиепископ Лука строго следил за тем, чтобы в среде клира не нарушалась седьмая заповедь «не прелюбодействуй». В начале 1947 года он лишил сана о. Иоанна Нефедова «за открытое сожительство с женщиной» (2).

В 1948 году он перевел из Керчи о. Григория Безталанного, который жил под одной крышей с послушницей Татьяной. О. Григорию было 66 лет, и вряд ли он сожительствовал с этой женщиной. Она просто ухаживала за ним, готовила, шила. Но по городу поползли нехорошие слухи, и святитель, дабы избежать соблазна, отправляет о. Григория в село.

Одинокие священники жаловались иногда уполномоченному СДРПЦ на ригоризм Луки. О. Николай Розанов сообщил чиновнику: «Живу один, содержать женщину епископ не разрешает, хотя сам содержит двух племянниц и несколько монашек» (3). Свящ. Алексей Мосиенко «просил архиепископа дать разрешение взять племянницу, дочь моего брата, погибшего в Отечественную войну; не разрешил, тогда я сказал, что некоторые архиепископы имеют по две молодых племянницы. Лука ответил: можете взять племянницу или другую женщину, если ей 70 лет» (4).

В своих проповедях Лука постоянно говорил о соблюдении целомудрия в браке. На совещаниях благочинных Крымской епархии он не раз подчеркивал, что Церковь признает светский брак, и верующей супруге не следует каяться на исповеди в том, что живет с неверующим мужем.

В то же время Лука просил верующие пары, чтобы они после регистрации своего брака в загсе непременно венчались. Но число венчаний в Крыму во все годы архипастырства Луки оставалось небольшим. Так, в 1948 году их было 371, в 1949-м – 242, в 1950-м – 201, в 1951-м – 171 (5).

Публичное проявление сексуальности встречалось в религиозных обществах Крыма крайне редко. И то, что уполномоченный иногда участвовал в разборе сложных ситуаций, не вызывало протеста, поскольку эти действия рифмовались с общественной практикой. Другое дело, что советский чиновник и здесь стремился найти государственную пользу и ставил секс на службу партии.

Так случилось в Евпатории, где жена 48-летнего пресвитера АСД Петра Сильмана вступила в прелюбодейную связь с проповедником, слесарем Паличем. Через год это выяснилось, и пресвитер постарался исключить Палича из общины. Но за ним стояла группа из семи человек, которые не дали провести такое решение.

И адвентистскому центру пришлось просить содействия у властей предержащих. Уполномоченный СДРК вызвал нарушителя общественной нравственности в горисполком. «В кабинете председателя Евпаторийского горисполкома Палич заявил: «Я молодой, Зина Сильман молодая, духовно мы с ней сошлись, друг друга полюбили и сожительствовали больше года. Сильман старик (старше жены на 21 год), интересов Зины удовлетворить не мог, вот Зина его и не любит. Когда Сильман узнал о нашем сожительстве, то свою жену стал оправдывать, а меня отстранил от проповедника» (6).

Чиновник решил воспользоваться этой ситуацией, чтобы убрать Сильмана. Представителю центра АСД Мацанову он сказал, что оставлять Сильмана пресвитером нецелесообразно. Однако истинные причины этой «нецелесообразности» не привел, а они следующие: «Сильман очень сильный и хитрый проповедник среди неорганизованного населения. Если к приезду Сильмана в Евпаторию в 1946 г. в общине было 20 человек, то на 1 октября 1953 г. Сильман сумел довести количество верующих в общине до 65 человек» (7).

Сильман действительно имел связь с разными группами АСД в Ялте, Старом Крыму, Джанкое. А жена осуществляла связь между ними (8).

Похожий скандал разгорелся и в одной из православных общин. Но здесь чиновник СДРПЦ остался в роли пассивного наблюдателя.

«В марте 1952 г. назревал конфликт в общине Федоро-Тироновской церкви пос. Чехово между священником Березкиным Александром и двадцаткой. Архиепископ Лука распорядился переизбрать старосту Назарову. Жена священника Березкина сообщила архиепископу Луке, что ее муж сожительствует с церковной старостой. После того как Березкин стал приводить в жизнь распоряжение, ряд членов двадцатки запротестовали. Об этом стало известно архиепископу. Последний, чтобы предотвратить назревавший конфликт, священника Березкина перевел в Симферополь, а Назарову распорядился вывести из состава церковного совета» (9).

Конечно, далеко не всегда внешние для Церкви силы оставались в положении постороннего наблюдателя. Не только чиновники СДРПЦ, но и сотрудники МКГБ ставили секс на службу «интересам дела». Самый запоминающийся случай произошел в Евпатории, когда любимцу Луки о. Николаю Ливанову спешно пришлось покинуть Крым.

Николай Иванович Ливанов был скрипачом Крымской областной госфилармонии. Имея хороший голос, он иногда пел в архиерейском хоре. После вручения святителю-хирургу диплома лауреата Сталинской премии он с приятелями устроил небольшой концерт на квартире архиепископа. И вскоре его и его друзей под надуманными предлогами уволили с работы. Ливанов принял сан и развил бурную церковную деятельность. В Евпатории читал проповеди, активно общался с народом, помогал Луке в проведении собраний благочинных. Святитель писал патриарху: «Господь послал новых деятелей на ниве Христовой, горящих духом, интеллигентных, один из которых уже прославился своими неустанными проповедями и энергичной церковной деятельностью».

Но ахиллесовой пятой о. Николая были женщины, и власти предержащие решили воспользоваться этим обстоятельством, чтобы дискредитировать священника и руками правящего архиерея убрать его из Крыма.

Ливанов был рукоположен целибатом. Перед принятием сана архиепископ Лука предложил ему найти жену. Среди знакомых Ливанову женщин было три его ученицы, из которых любая бы пошла за него.

Но одна из них была уже замужем, и Лука не разрешил жениться на второбрачной. Вторая оказалась связана с сектантской средой, и Лука тоже не одобрил брак. Третья училась в музыкальном училище, и он не захотел помешать ее творческому росту.

Однако совсем отказаться от женщины Ливанов не смог. И мы видим, как в докладных записках сотрудников спецслужб его имя начинает мелькать в сексуальном контексте: «Среди церковников пользуется большим авторитетом, ведет активную работу по вовлечению молодежи в религиозную деятельность. Кроме того, имеет большие связи среди женщин и девушек гор. Евпатории, которых принуждает к сожительству. На Ливанова подбирается компрометирующий материал для последующей его компрометации как священника». Этот компромат был вброшен в виде письма ревностного прихожанина, и Лука, конечно, вынужден был принять меры к нарушителю седьмой заповеди. Тот был отправлен на послушание в Троице-Сергиеву лавру (10).

И все-таки случай с Ливановым был довольно редкий. В крымской прессе тех лет, особенно в эпоху хрущевских гонений на религию, верующих обвиняли в чем угодно – в некультурности, в политической незрелости, в корысти, но не в сексуальной нечистоплотности. Не потому, что политтехнологи недооценивали пиаровские возможности «клубнички». Просто реальных поводов для раскрутки оказывалось не много, и часто слухи не соответствовали действительности. Так, по рекомендации сотрудников МКГБ уполномоченный СДРК ознакомил старшего пресвитера евангельских христиан-баптистов по Крыму Мирошниченко с заметкой, направленной в газету «Крымская правда». «В этой корреспонденции пишут, что и. о. пресвитера Шакин был женат 5 раз… Шакин женат на второй женщине, от первой жены осталось двое детей. Других фактов пока не узнали… Шакина надо заменить, как политически неблагонадежного, но пока заменить некем». Чиновник попросил редакцию перепроверить факты, и статья в печать не пошла (11).

Использован был сексуальный мотив и при попытке удаления секретаря Луки о. Михаила Рыхлицкого. На имя уполномоченного Гуськова в феврале 1960 года поступило письмо Ии Вдодович: «Прошу оградить нас от приставаний отца Михаила Рыхлицкого, от которого пришлось уехать даже из Евпатории в с. Пионерское, куда он также продолжает приезжать и пристает, и обещает все для меня сделать, только чтобы я с ним согласилась жить. Я ему сказала, что это грех; он мне сказал, что «нет, я же вас не обижаю». За мой отказ ему он принимает административные меры к моему мужу-священнику». Интересно, что письмо было адресовано на имя уполномоченного, с Лукой Ия, ревностная прихожанка, не посчитала возможным пообщаться, хотя по церковным канонам судебной инстанцией в данном случае являлся именно он. Это говорит о том, что у Ии нашлись «добрые советчики», тайные режиссеры. Лука быстро разобрался, в чем дело, понял, что на секретаря епархии возвели напраслину, и о. Михаил остался на своем месте. Чиновник же СДРПЦ обошелся с супругой священника как с отработанным материалом. О. Виктора Вдодовича по его наводке отправляют за штат с правом перехода в другую епархию. В вину ему вменилось, кроме всего прочего то, что он устроил свою «малограмотную жену на работу счетоводом и регентом хора, которого нет» (12).

В то же время некоторые сексуальные вольности, которые все же бытовали в секулярном обществе, создавали известные трудности для верующих. В частности, для протестантов. Скажем, 8 марта 1960 года «на вечере медицинских работников зав. аптекой объявил благодарность верующей Долговой за хорошую работу. Присутствующие мужчины решили всех женщин, получивших благодарность, поцеловать. Когда стали целовать Долгову, то она одному из мужчин плюнула в лицо. Получился скандал, и сейчас Долгову увольняют с работы» (13).

Религиозные объединения Крыма находили пути решения трудных проблем, в том числе и сексуальных: «В январе 1960 г. на молитвенном собрании пятидесятники приводили к покаянию жену Борисова, которая осмелилась покинуть мужа. Объясняя уход от него, Борисова заявила, что это решение ей внушено богом во время 10 дней поста, которым истязал себя ее супруг» (14).

Иногда преображенный эрос становился ярким миссионерским ходом: «В разговоре с неверующей молодежью религиозный актив восхваляет свою семейную жизнь. Свадьбы справляют пышно» (15).

Уполномоченному, конечно, хотелось бы пресечь такого рода разговоры. Мы видим его поползновения в эту сторону. Так, по наводке чиновника актив общины ЕХБ в Севастополе обсудил действия регента Филиппова, который «был на пляже вместе с группой девушек в количестве 5 человек», и затем повел их в ресторан.

«Филиппов заявил, «что один раз в году необходимо дать свободу плоти». В указанной общине установлены факты, когда молодежь мужского пола посещала молитвенный дом, из-за увлечения девушками попадала под их влияние, впоследствии становилась верующей», – пишет уполномоченный (16).

Совет, впрочем, отнесся к эпистоле скептически: «Сообщение об «умелой обработке молодежи» руководителем, который ходил с девушками из семей баптистов на пляж и в ресторан, никак не может служить доказательством «умелой обработки», так как эти девушки и без него «обработаны» в своих баптистских семьях» (17).

В отчетах приводится немало других, по сути схожих с предыдущим случаев. Так, шофер Мошгуровский познакомился с дочерью пресвитера Севастопольской общины Червякова.

«В результате оказанного на него религиозного влияния, не только дочерью, но, по всей видимости, и при участии самого Червякова, Мошгуровский стал верующим, после чего женился на ней» (18).

Женские прелести, по мнению чиновника, являются важным и – главное – действенным средством религиозной пропаганды: «Керсуненко Павел Яковлевич демобилизовался из рядов Советской Армии, познакомился с верующей Сытник Верой Васильевной, в результате ее религиозного влияния стал посещать молитвенный дом как верующий и вступил с ней в брак» (19).

Секс не только сопрягался с миссией, но и давал возможность нелегалам «на законной основе» конструировать иерархические и общинные связи. Скажем, пресвитер Шоха два раза выдавал дочерей замуж и под это дело проводил совещания руководителей «чистых» баптистов.

Особый сюжет – отношение верующих к браку с атеистами и с представителями других религиозных групп. В отчетах мы находим жалобу лидера симферопольских адвентистов Кассияра на то, что «в их обществе много незамужних женщин». На вопрос уполномоченного «Почему вы не разрешаете им выходить замуж за неверующих?» Кассияр ответил, «что он лично не возражает, но девушки вышедшие замуж за неверующего покидают общину» (20).

В другом месте он говорил о скандале, который разгорелся из-за того, что девушка вышла замуж за неверующего.

К этому эпизоду стоит, наверное, добавить курьезный случай, который произошел в Саки. Невеста, «чистая» баптистка, вышла замуж за верующего ЕХБ. «Они зарегистрировались, и осталось провести просто бракосочетание, но тетка невесты хотела перетянуть жениха в их секту. Молодая стала действовать, а молодой ни в какую, и на этой почве разошлись» (21).

XXIII. Достояние республики

Взаимоотношения Русской православной церкви и учреждений культуры сегодня нельзя назвать безоблачными. Между тем дореволюционный опыт сохранения культурного наследия свидетельствует о том, что единство Церкви и отечественной культуры возможно и даже необходимо.

Проблемы изучения и охраны старинных зданий и предметов встали перед общественным сознанием только в XIX веке. И по мере того как они возникали, Церковь активно включалась в их разрешение. Духовенство принимало участие в реставрационных работах, содействовало охране памятников. К началу XX века сложилась интересная сеть церковных музеев, называемых древлехранилищами. Это были церковно-археологические собрания, и появились они благодаря «переформатированию» ризниц. Самые выдающиеся из древлехранилищ – это музей Троице-Сергиевой лавры, музей Киевской духовной академии, два музея, организованные Михаилом Васильевичем Покровским в Новгороде и музей при Санкт-Петербургской духовной академии.

Октябрьский переворот стал новым рубежом во взаимоотношениях Церкви и учреждений культуры. В 1918 году был создан Государственный музейный фонд, через который происходило формирование основных музейных коллекций, представленных церковными памятниками. После 1917 года в музеи свозятся памятники из закрывающихся монастырей и церквей. Уникальные коллекции в одночасье оказались расформированными. В 1924 году было создано Бюро по учету и реализации государственных фондов произведений искусства и культуры для продажи. Его деятельность распространялась и на уже существующие музейные коллекции. Одновременно с продажей продолжалось и разрушение. Согласно самой общей статистике, из церковных зданий, которых в 1917 году было около 70 000, оказалось разрушено две трети, среди них уникальные памятники архитектуры. Сегодня в РФ сохранилось около 20 000 православных храмов, построенных до революционных событий 1917 года.

Государство, сосредоточив в своих руках огромные богатства, не сумело обеспечить их сохранность. И хотя выделение ценностей и регулирование музейной сети в первые годы после Октябрьского переворота продолжалось экспертными комиссиями, из-за текучести критериев многое было утрачено.

В 1927 году резко меняется культурная политика. Музеи-храмы и музеи-монастыри объявляются идеологически вредными «рассадниками религиозных настроений». Они уничтожаются, закрываются или переформатируются под экспозиции, не связанные с историческим и художественным значением памятника. В них появляются антирелигиозные музеи (1).

За десять лет музейное дело прошло путь от спасения гибнущих в революцию и Гражданскую войну ценностей до торговли ими и уничтожения. Этот путь не был неизбежен или неотвратим. На выбор повлияла главным образом политическая борьба в эшелонах власти, их недостаточный культурный уровень, постепенное вытеснение в 1920-х годах специалистов старой школы, замена их новыми, «марксистскими» кадрами, не имевшими достаточной подготовки (2).

К концу 1920-х годов основными критериями оценки культурного наследия делаются представления об «идеологически нужном» и «идеологически вредном», о возможности применения объектов культуры в идеологической обработке масс.

В 1943 году, после частичного воссоздания структур Московского патриархата, Церкви были переданы часть предметов истории и культуры.

Вот что говорят документы.

Митрополит Алексий (Симанский) перед возведением его на патриарший престол в январе 1944 года с санкции СДРПЦ произвел выборку ценных культовых предметов в Московском и Загорском исторических музеях. Были отобраны наперсные кресты, фелонь, епитрахиль, пояс, орарь, панагии, митра, мантия, пелена, саккос, подрясник. Список отобранных предметов был согласован с Наркомпросом РСФСР (3). Также были отобраны предметы для подарков восточным патриархам – икона Спасителя в драгоценной ризе, икона свв. Кирилла и Мефодия, крест с украшениями, митра с драгоценными камнями, полное архиерейское облачение (4).

В Вологде уполномоченный СДРПЦ помог правящему архиерею получить иконы и облачения из фондов областного музея. Правда, от дальнейшей помощи в этом вопросе отказался. «Областные органы не имеют права распоряжаться музейными ценностями без разрешения центральной власти», – сказал он епископу (5).

В Кирове, по словам уполномоченного, «архиепископ поставил вопрос о возвращении из музеев области хранящихся там икон и риз».

«По этому поводу мы вместе в зав. Облполитпросветом посетили музей в г. Кирове, договорились о возможности передачи части местночтимых икон, а также и риз», – рапортует чиновник своему начальству (6). И таких примеров немало.

Конечно, все эти передачи имели локальный характер и никак не отражались на конфигурации музейно-церковных отношений.

Несмотря на некоторые послабления РПЦ в послевоенное время, сохранялся идеологический зазор между музеем и церковью, между духовной и культурной деятельностью. Словосочетание «традиционные ценности», широко используемое современными политиками и культурологами, долгое время воспринималось исключительно в негативном аспекте. Мысль о значимости Церкви в контексте культурного строительства с трудом находила отклик в общественном сознании.

Это видно, например, по ситуации в послевоенном Крыму. Все, что было связано с церковным искусством, будь то иконы, церковное пение, архитектура, да и само богослужение в целом, воспринималось чиновниками, непосредственно курирующими деятельность Крымской епархии, как конкуренция тогдашней массовой культуре.

«Если валовой сбор от зрелищных предприятий (кинотеатры, драматические театры, театр кукол и цирк) выразился в 1956 г. в 81 010 000 руб., то общая сумма поступлений в церковь в 1956 г. – 5 448 039 руб., или 6,7 % к валовому сбору от зрелищных предприятий», – читаем мы в одном из отчетов уполномоченного (7).

В этой связи понятно, почему так ревностно власти реагировали на появление новых росписей и хоров, препятствовали реставрационным работам: «Церковный совет Николаевской церкви село Зуя обратился с заявлением – разрешить им надстроить (восстановить) на церкви купол. Архиепископ Лука ходатайство поддержал, в соответствии с разъяснением Совета № 534 от 23 / 2–54 данная надстройка мною не разрешена.

С аналогичным заявлением обратился церковный Совет Александро-Невского молитвенного дома в пос. Советский разрешить пристроить к зданию молитвенного дома притвор и на нем колокольню, данная постройка мною не была разрешена» (8).

Чиновники с удовольствием отмечают творческие неудачи иконописцев. Говоря о церкви в Джанкое, уполномоченный сообщает: «Отдельные иконы, написанные базарными живописцами, похожи на портреты балерин, танцоров с раскрашенными физиономиями» (9).

Регентов и певчих выгоняли с работы, прикрепляли к ним для бесед партийных активистов, грозили лишением пенсии. Несладко приходилось и сотрудничавшим с церковью художникам.

Многие архитектурные памятники Крыма разрушались, несмотря на настойчивые попытки Церкви сохранить их для будущих поколений.

Так, в Севастополе Братское кладбище «сильно заросло травой, много мусора. Часовня – верх архитектурного искусства – сильно разрушена бомбежкой, не восстанавливается» (10).

В послевоенные годы был уничтожен древний армянский храм XIV века, стоявший на дороге из Симферополя в Старый Крым. Власти объявили, что здание находится в аварийном состоянии и реконструкции не подлежит. Архиепископ Лука немедленно нашел специалистов, подтвердивших, что храм может служить еще два-три столетия. Несмотря на это памятник архитектуры был разобран в кратчайшие сроки.

Заботу о памятниках архитектуры Лука проявил уже в первые годы своего пребывания в Крыму. Епархиальное управление выделяло специальные средства на ремонт старинных храмов. Архиепископ пытался привлечь общественное внимание к ситуации вокруг церковного культурного достояния. Так, после посещения своей малой родины, Керчи, он говорит о бедственном состоянии Иоанно-Предтеченской церкви (VIII век). Стараясь не разрушить хрупкие отношения мира с уполномоченным, он спрашивает его: «Ничего не будет неправильного, если лично он напишет в Москву в Комитет по делам архитектуры с тем, чтобы были приняты меры к охране этой церкви как древнего исторического христианского памятника архитектуры?» На что чиновник ответил, что ничего плохого не будет.

30 апреля 1947 года Лука снова говорит уполномоченному об этом храме: «Это здание является одним из самых древних христианских памятников, которое находится в ведении Комитета по делам архитектуры». Со стороны Комитета «никаких мер к его охране и сохранению не предпринимается, и, чтобы его сохранить как древний христианский памятник, он считает целесообразным передать его в пользование верующим для богослужебных целей». Лука писал по этому вопросу в СДРПЦ и в Комитет по делам архитектуры, но на свои письма никаких ответов не получил (11).

В послевоенное время церковная культура оставалась на периферии. Власти ревниво следили за тем, чтобы светские праздники не имели никакой конкуренции с праздниками церковными. Поэтому колокольный звон на 1 мая и 7 ноября был «не рекомендован», богослужения передвигали на неудобное время, а традиционный новогодний молебен и запрещенное хождение верующих с колядками противопоставляли «культурному» празднованию атеистов.

В 1961 году, в разгар хрущевских гонений, в Крыму был «утвержден к снятию с учета список бывших церковных зданий в количестве 23, числящихся археологическими и историческими памятниками, так как эти сооружения не имеют ни археологической, ни исторической ценности» (12).

Увы, возможности сохранения памятников старины в послевоенные годы были невелики не только у церкви, но и у музеев. И любой идеологический поворот мог привести к утрате значительного числа памятников истории и культуры.

Но и в этих условиях Лука постоянно ориентировал верующих на творчество: «Искусные в иконописании да примутся за изображение ликов Христа и Его Пречистой Матери, ликов великих угодников Божиих и славных событий Священной истории. Могущие созидать иконостасы и утварь церковную, да явят свое художество и усердие. Имеющие ткани для облачений священнических, пригодные, хотя бы и самые простые, да принесут их в дар Церкви, а умудренные в шитье да сошьют ризы и стихари, покровы на престолы и аналои, воздухи и покровцы на священные сосуды, завесы для царских врат. Певцы и певицы да составят хоры церковные, от чистого благочестия принося искусство свое на службу Богу» (13).

XXIV. Лука и Альберт Швейцер

Интересно сравнить биографию крымского архиерея, представителя восточного христианства, с жизненным путем Альберта Швейцера, представителя христианства западного, человека, жившего в одно время с Лукой и отдавшего большую часть своей жизни лечению больных в Африке.

Знаменитый врач оказал сильное влияние на мировую общественность, а его этический принцип «благоговения перед жизнью» стал ориентиром для многих людей. В Советском Союзе Швейцер оказался в числе дозволенных современных мыслителей и его широко издавали. Его способ рассуждать, его посылы, проблематика, целожизненная установка оказались в фокусе внимания заинтересованного читателя. Благодаря Швейцеру российские интеллигенты расширили зону правды о жизни за железным занавесом и подняли общую планку публичного разговора о метафизике.

В этом разговоре самым интересным было то, что поворачивало людей к ценностной вертикали. Мысли Швейцера оказались созвучны размышлениям, звучащим на советских кухнях и в библиотечных курилках. Многие интеллигенты не ходили в храмы, не рвались на баррикады и жили тихо, не высовываясь. В то же время они пытались найти смысл своего существования.

Стремление Швейцера жить незаметно, как трава растет, совпало с их интенциями. Со временем их желания и надежды обрели чеканную формулу, высказанную в одном из стихотворений Иваном Ахметьевым: «Не наше дело разрушать бетонные стены, наше дело расти».

Швейцер стал властителем дум после Второй мировой, но и раньше, еще до Великой войны его имя было хорошо известно. Но не как врача, а как теолога и музыковеда.

Он родился в 1875 году, то есть на два года раньше Войно-Ясенецкого, в семье немецкого пастора Людвига Швейцера в Верхнем Эльзасе, в то время принадлежащего Германии; ныне это территория Франции. Семья обосновалась в небольшом городке Гюнсбахе, где, как пишет Швейцер, он вместе со своими тремя сестрами и братом счастливо провел юношеские годы. Жили они скромно, можно даже сказать бедно. Альберт окончил гимназию, затем Страсбургский университет, где занимался теологией и философией.

Интересно, что, как и Войно-Ясенецкий, он живо интересовался творчеством Льва Толстого. Но в отличие от Луки не испытал разочарования в религиозных исканиях графа. Швейцер в своем внутреннем развитии сам движется в русле идей писателя. И для него центром Евангелия становится не весть о воскресении, а нравственная проповедь человека Иисуса.

Он пишет ряд богословских работ, в которых показывает, что апостолы каждый по-своему наслаивали свои представления об идеальной личности на личность Христа. Вера первых христиан в то, что Бог воскресил Сына человеческого, не становится для ученого путеводной звездой. Его мысль остается в рамках модного тогда психологизма. Он ищет исторического Иисуса.

Впрочем, либеральные умонастроения не помешали Альберту в 1900 году защитить диссертацию по теологии. Годом раньше в Сорбонне он защищает философскую диссертацию по Канту.

В нулевые годы Швейцер уделяет большое внимание музыке. Берет уроки игры на рояле и органе, занимается теорией. В 1902–1904 гг. работает над книгой «И.С. Бах, композитор-поэт». Пишет книгу «Немецкое и французское строительство органов и искусство игры на органе». Вскоре Швейцер начинает концертировать, активно участвует в музыкальной жизни Европы. По его инициативе в Страсбурге начинаются ежегодные концерты в день смерти Баха.

Некоторое время он служит помощником пастора в церкви Св. Николая в Страсбурге, а затем здесь же возглавляет семинарию Св. Фомы.

Казалось бы, жизнь Швейцера вполне устроена: у него престижное место, его труды востребованы, он входит в культурную элиту. Но внутренний голос говорит ему, что главный выбор еще не сделан и все происходящее – только прелюдия к основной части. И вот однажды он принимает кардинальное решение. Произошло это так. Осенью 1904 года Альберт увидел на своем столе среди почты зеленую брошюру ежегодного отчета Парижского миссионерского общества. Откладывая ее в сторону, чтобы приступить к работе, он вдруг задержался взглядом на статье «В чем испытывает острую нужду миссия в Конго?» и стал читать. В ней содержалась жалоба на нехватку людей с медицинским образованием для миссионерской работы в Габоне, северной провинции Конго, и призыв о помощи. «Закончив чтение, – вспоминает Швейцер, – я спокойно принялся за работу. Поиски завершились».

Альберт становится студентом медицинского факультета Страсбургского университета, в 1911 г. его заканчивает. В 1912 г. женится на Елене Бреслау и в 1913 г. отправляется вместе женой, окончившей курсы медицинских сестер, в Ламбарене, который находится в тропических лесах на реке Огове.

Все эти годы перед отъездом он продолжает заниматься богословием, философией и музыкой. Эти занятия Швейцер не оставляет и в Экваториальной Африке, справедливо считая, что выход в интеллектуальную и музыкальную сферы только укрепляет внутреннее состояние врача. Более того, в свое африканское путешествие Швейцер прихватил музыкальный инструмент – дорогое удовольствие.

Музыка сопутствовала Швейцеру всю жизнь, как архиепископу Луке рисование. И тот и другой много времени отдавали штудиям. Здесь параллели очевидны. И оба врача полны были решимости полностью посвятить себя страждущему человеку.

«Не обязательно быть ангелом, чтобы стать святым», – шутил Швейцер. Но в каждой шутке, как известно, есть доля правды. Работать ему приходилось в тяжелых условиях: постоянная жара, духота даже ночью, отсутствие помощников, помещений. Выдержать такое мог только подвижник.

Больница постепенно росла, работы прибавлялось. Периодически Швейцер посещает Европу для чтения лекций, органных концертов, издания своих книг, общения со спонсорами. Во время Великой войны его, как подданного Германии, интернируют, и некоторое время он проводит в лагере. Вторую мировую врач безвыездно живет в Ламбарене.

Швейцер стал лауреатом Нобелевской премии мира за 1952 год и на полученные средства построил недалеко от своей резиденции деревушку для прокаженных.

Больничный городок в Экваториальной Африке превратился в место паломничества. Сюда приезжали люди со всего мира. Умер Швейцер 4 сентября 1965 года и был похоронен рядом с больницей.

Почему Швейцер поехал в Африку и не занялся помощью страждущим в Европе? В той же Франции, где он тоже жил и бывал после Первой мировой, было полно русских беженцев, нуждавшихся в поддержке. Да и в самом Эльзасе хватало несчастных. Почему же он их не заметил и укатил в Тмутаракань?

Ответ на это вопрошание не вызывает особых затруднений. Швейцер искал волю Божию о себе. И если бы ему представилась реальная возможность заниматься благотворительностью на родине, он бы ею занялся. Будучи студентом, он хотел принять участие в попечении о беспризорных детях, позже занимался устройством жизни бродяг и людей, отбывших тюремное заключение. Однако эта деятельность не удовлетворяла его, ибо ставила в зависимость от филантропических организаций, далеко не всегда безупречных.

Реальную работу в относительно свободных условиях смог предложить далекий миссионерский центр. И Швейцер устремляется навстречу судьбе. У него нет никаких сомнений в важности предприятия. Совестливые европейцы чувствуют вину перед африканцами, особенно перед жителями своих колоний. Ведь их соотечественники не только жестоко эксплуатировали туземцев, но и «наградили» их многими тяжелыми болезнями, приучили к алкоголю, от которого те быстро деградировали.

Лука и Швейцер жили в параллельных плоскостях. Оба делали важное общественное дело. Только один чувствовал свой долг перед неграми, другой перед своим народом, поэтому и работал в провинции, не стремясь перебраться в центр. Не случись октябрьской катастрофы, Лука до конца дней лечил бы российских крестьян, мещан, купцов, дворян. Поскольку он занимался гнойной хирургией, актуальной и для Африки, два врача вполне могли пересечься на каком-нибудь симпозиуме в Европе или (почему бы не пофантазировать) у общих благотворителей. Войно-Ясенецкий до гибели Империи не был слишком религиозен; в ситуации выбора забота о больном человеке стояла у него на первом месте.

Революционные катаклизмы резко поменяли иерархию ценностей российского ученого, хотя как практикующий врач он отчасти реализовался и в советском обществе.

Немецкому врачу повезло больше, чем русскому, и он занимался любимой работой до конца дней. При этом нельзя сказать, что интересы веры полностью ушли из его жизни.

Да, история знает немало людей, увлекшихся полезным делом и забывших о едином на потребу. Но Швейцер к ним решительно не относится. И в зрелые годы его живо интересовали богословские и миссионерские проблемы. Не будем забывать о том, что многие его теологические утверждения, страдающие крайним индивидуализмом и кардинально расходящиеся с Преданием, связаны с традициями протестантизма и духом либерального богословия. Так что здесь можно скорее говорить о конфессиональных проблемах общего характера, чем о вероотступничестве Швейцера.

Швейцер всегда помнит церковный контекст. Даже тогда, когда окружающим до него нет дела. В своих дневниках и письмах он замечает, что такое-то событие случилось в Вербное воскресенье, или на Страстной, или в Троицын день. Подробно описывает Рождество 1914 и 1915 годов. А когда идет с караваном сквозь тропические леса, на ум ему приходят евангельские образы: «Солнце заходит, и на небе загораются звезды. В молчании следуем мы друг за другом. Словно торжественное шествие в тихую пасхальную ночь. Так шли они тогда друг за другом в Иерусалим» (1).

Церковный календарь является не единственным маркером его веры. Гораздо существеннее то, что Швейцер размышляет о братстве людей, о взаимопомощи и терпении. И сам, как христианский практик, создает неформальное братство врачей, которые чувствуют свою ответственность перед туземцами и перед Богом.

Именно этой ответственностью можно объяснить самоотверженный труд белых людей, собравшихся в больнице в Ламбарене. И не стоит думать, что они просто делали добрые дела и не проповедовали.

Естественно, прямой проповедью медперсонал не занимался. Для этого в Габоне существовала католическая и протестантская миссии. В больнице силами миссионеров относительно часто совершались вечерние богослужения, по воскресеньям – обедня.

Но свои представления о горнем братство врачей тоже доносило до африканцев. Швейцер и сотрудники больницы вели с ними разговоры о кардинальных вопросах жизни и смерти. Более того, Швейцер проповедовал не только косвенно, своими поступками, но и «в лоб». Он неоднократно выступал в церковном собрании, где большинство прихожан состояло из негров. О важности для него этих речей говорит тот факт, что он к ним тщательно готовился. Чернокожий школьный учитель Ойембо переводил на местное наречие его высказывания. Швейцер вспоминает: «Я должен был слово в слово пересказать ему всю проповедь, чтобы в нее не попали какие-нибудь непонятные ему или непереводимые на пангве слова. Как надо было быть осторожным, чтобы не говорить о том, чего негры не в состоянии себе даже представить! Некоторые евангельские притчи приходилось или совсем пропускать, или прибегать к подробнейшим пояснениям, ибо жители Огове не знают, например, что такое виноградная лоза или нива» (2).

Ламбаренский подвижник точно считывает миссионерскую ситуацию в регионе, выделяет главное и второстепенное в деле миссии. Он убежден, что, несмотря на то что туземец не умеет ни читать, ни писать, он способен размышлять: «Когда начинаешь говорить с обитателями девственного леса о вопросах, затрагивающих наше отношение к самим себе, к людям, к миру, к вечности, различие между белыми и цветными, между образованными и необразованными начисто исчезает» (3).

Швейцер считает важным донести до полудиких племен нравственное учение Христа. «Надежда на загробную жизнь и страхи перед ней не играют в религии примитивного человека никакой роли, – говорит он. – Дитя природы не боится смерти: в его представлении это нечто вполне естественное. С той формой христианства, которая, как средневековая, зиждется на страхе перед судом Господним, у него меньше точек соприкосновения, чем с той, в основе которой лежит этическое начало» (4).

При этом он не может не отдавать себе отчета в том, что Нагорная проповедь часто ложится на неподготовленную почву: «Исповедовать религию любви – это одно, а искоренять в себе привычку лгать, равно как и склонность к воровству… – это совсем другое» (5).

Интересны вопросы, которые порой возникают у новообращенных. Вот, к примеру, на заходе солнца среди дымящихся очагов и кипящих горшков совершается богослужение. Начинается разговор о прочитанном отрывке из Библии. Некий негр упрекает мадемуазель Арну за прочитанное ею место, где говорилось, что никто никогда не видел Бога. Он говорит, что это неправда. Он своими глазами видел однажды бога в лесу (6).

И все-таки христианство, утверждает Швейцер, кардинально меняет человека: «Надо жить среди туземцев, чтобы понять, как это много значит, когда один из них, сделавшись христианином, отказывается от кровной мести, к которой его принуждают обычаи страны» (7). Врач-теолог констатирует, что многие крещеные негры стали «надежными людьми», на которых можно положиться в работе. Более того, среди них появились замечательные проповедники.

Одним из них был Эйеронзо, умерший в больнице. «Все мы любили Эйеронзо, доброго, замечательного человека, – свидетельствует Швейцер. – Десять лет назад, будучи почтенным вождем местного племени, он счел себя призванным стать проповедником Евангелия. Против воли и вопреки угрозам своей родни он отказался от сана вождя, поступил в школу евангелистов и затем с глубокой верой и безыскусной набожностью делал свою благословенную работу, которую, увы, слишком рано оборвала смерть» (8).

Размышляя о миссионерстве в Экваториальной Африке, Швейцер советует проповедникам не стараться любой ценой искоренить древние обычаи, сохраняемые крещеным негром: с наскока все равно это сделать не удастся. Лучше постараться показать туземцу, что это обряд, за которым не стоит никакой реальности. «Бывают минуты, когда дружеская ирония оказывается для злых духов и фетишей страшнее, чем направленное на борьбу с ними рвение», – замечает он. И напоминает, что у европейцев существует немало ритуалов, в основе которых лежат языческие представления (9).

Обращает внимание Швейцер на особенность африканского миссионерства. Миссия – это не просто церковь в джунглях. Это резиденция пастора, школьный центр, сельскохозяйственное предприятие и… рынок. Для того чтобы прокормить рабочих и школьников, начальнику миссии приходится искать продукты. За деньги просто так их часто не купишь. Однако негры с удовольствием обменивают их на соль, керосин, гвозди. Так что приходится миссионеру быть и хозяйственником (10).

Собственно, таким хозяйственником стал и сам Швейцер: он следит за всеми строительными и хозяйственными работами, ведет – ради пожертвований – обширную переписку, становится по совместительству кадровиком, провизором и снабженцем.

Большой болью для Швейцера были конфессиональные разделения. По его мнению, существование двух миссий, протестантской и католической, их соперничество во всем мире мешает проповеди. Эти вещи в общем-то понятные, и на них нет смысла останавливаться.

Однако будем честными: секуляризм сильно влияет на Швейцера. Так, его размышления о братстве возникают в контексте гуманитарной, а не церковной деятельности. Братство людей, прошедших через страдание и готовых помогать другим, не нуждается во Христе как подателе силы и благодати. Иисус со своим учением органично входит в это духовное братство, как входит в него Лао Цзы или, допустим, Ганди или Лев Толстой.

В своих записках Швейцер жаловался, что в Ламбарене не дует свежий ветер. Но ветер секуляризма, конечно, дул. И сильно сегментировал религиозную проповедь.

Поэтому веру Швейцера можно сравнить с верой доброго самаритянина из евангельской притчи, который все делал для своего ближнего, и Христос был с ним рядом.

И, конечно, в Ламбарене дули ветра страха: во время Второй мировой Швейцер не выступал против фашизма, прекрасно понимая, что любое неосторожное слово может повлечь за собой закрытие больницы.

Не этот ли ветер подгонял его, когда он в послевоенном мире превратился во врача-миротворца? Нет, он не был «полезным идиотом», которого использовали в пропагандистских целях. Просто у него были другие приоритеты и хрущевские гонения на религию, например, его мало волновали. И все-таки приходится признать: советская пропаганда играла имиджем врача, который искренне боролся с тем, чтобы Хиросима и Нагасаки не повторились снова.

Лука и Швейцер вполне могли пересечься в Советском Союзе. Благодаря своей миротворческой позиции Швейцер получил известность в странах социализма: о нем писали в газетах, его приглашали на конференции, его письмо Хрущеву нашло своего адресата. Возможно, будь он моложе и имей силы приехать в советский рай, его раскрутка была бы гораздо большей.

Так и видишь, что после какой-нибудь миротворческой конференции нобелевского лауреата везут в Крым, показывают тот же пионерский лагерь «Артек», Ялту. А чтобы продемонстрировать веротерпимость советского народа, завозят к Луке, и два врача, взявшись за руки, прогуливаются во дворе кафедрального собора и ведут неторопливую беседу.

Но встречи не произошло. Скорее всего, они даже не слышали друг о друге. Они жили в параллельных мирах.

XXV. Путь крестоношения

Автобиографические записки святителя Луки сегодня издаются под шапкой «Я полюбил страдание». Такое название книги дал не автор, а современные издатели.

Напомним, что это строчка из письма сыну Михаилу, которому Лука писал в начале войны, находясь в положении ссыльного в Красноярске. «Я полюбил страдание, так удивительно очищающее душу», – говорит он.

Лука очень чутко чувствовал Пасху крестную, постоянно помня о том, что радости без креста не бывает. Собственно, об этом он хочет сказать в письме сыну. Позже, в день тридцатилетия своей хиротонии, 15 февраля 1954 года, он говорит совсем определенно: «Тяжел и тернист был мой путь тридцатилетний. Но вместе с тем он был и удивительно благим путем: благодать Божия сопровождала меня на этом пути, а свет Христов озарял его. И радость у меня, великая радость в том, что я прошел этот путь. Это было великое Божие благодеяние ко мне. Трудные годы священства своего, а вскоре и архиерейского служения я считаю не тяжкими, а самыми благими, самыми лучшими, самыми счастливыми годами моей жизни».

«Последние почти восемь лет моего служения, – заключает Лука свою проповедь, – проходят на ваших глазах. Вы сами узнали меня, вы поняли, зачем и почему профессор хирургии стал архиереем. Объяснять вам это не надо» (1).

Если страдания связаны с путем Церкви Божией, их нельзя избегать, и Бог воздаст сторицей за все.

Эта мысль отчетливо звучит в проповеди «Когда я немощен, тогда я силен», произнесенной в Троицком кафедральном соборе Симферополя 19 октября 1952 года (2). Вспоминая скорби апостола Павла и обращенные к нему слова Спасителя «Сила Моя в немощи совершается», архиепископ замечает: «Бог призирает на немощных, Бог руками их творит великие Свои преславные дела. Но есть славные великие дела человеческие, творимые людьми весьма гордыми, весьма сильными, далекими от того, чтобы гордиться немощами своими. Что скажем о них? Скажем, что в них не сила Божия совершается, а сила человеческая. А нам, смиренным христианам, надо искать именно Божией силы».

В заключение проповеди звучит призыв Луки: «Будем благодарить, будем радоваться, когда Бог посылает нам болезни, когда претерпеваем великую скорбь от смерти близких своих, когда терпим нужду, голод, холод, когда преследуют нас, когда издеваются над нами, когда поносят нас».

На этом можно было бы поставить точку. Если не одно «но». Не всякое страдание связано с крестоношением. И, даже идя вроде бы путем Божиим, можно оказаться в безблагодатной ситуации, в ситуации выбора «из двух зол».

Архиепископ Лука говорит о любви к страданию с расстояния прожитых лет. Даже во время его жизни в Красноярске страшные, то есть самые страшные, годы были позади. Существует рассказ, что Лука вынес пытки бессонницей, конвейером – Бог дал ему на это силы. Это так. Но все-таки кое-что следует напомнить.

После одного из «конвейеров» Луку заставили поставить подпись под протокол допроса. В протоколе он признавался в деяниях, которые не совершал. Святитель претерпевал то, что было отпущено ему судьбой, всходил на свою Голгофу…

Пасха воскресная всегда идет за Пасхой крестной. И крест – это реальный крест, а не риторический оборот. Его необходимо нести. Лука его нес, хотя далеко не все моменты своей Голгофы святитель осмыслил. В проповедях мы порой встречаемся с общими формулировками. С оборотами, прячущими коллизии реальной жизни.

Поэтому лишь собственное вхождение в опыт крестоношения позволит правильно понять слишком гладкие, завязанные на риторику фигуры речи выживших страдальцев ХХ века.

XXVI. Кончина Войно-Ясенецкого. Канонизация святителя Луки

Архиепископ Лука отслужил свою последнюю Божественную литургию на Рождество 1961 года, а последнюю проповедь произнес в Прощеное воскресенье. Пасха в том году выпала на 9 апреля. 12-го, на Красную горку, Юрий Гагарин побывал в космосе и по возращении бодро заявил, что никакого Бога не видел. На фоне хрущевских гонений на религию это было очень своевременное заявление. Наступление на Русскую православную церковь продолжалось, хотя некоторые верующие и пытались затормозить процесс. Скажем, старший архитектор по охране памятников архитектуры Отдела по делам строительства и архитектуры Крымского облисполкома Ольга Ивановна Базилева выехала в Ялту, где осматривала здание церкви в поселке Чехово и проверяла прочность кладки стен щупами. Храм хотели закрыть под предлогом его ветхости. Но Базилева выяснила, что он может стоять века. Узнав об этом, архиепископ Лука отменил свое прежнее решение о закрытии церкви, и потребовались большие усилия со стороны органов советской власти, чтобы ее закрыть. Храм закрыли 27 марта 1961 года (1).

Архипастырь держался из последних сил, много молился, но уже не служил: жизнь быстро сворачивалась. 11 июня, в День празднования памяти всех святых, в земле Российской просиявших, святитель преставился. Его секретарь Евгения Павловна Лейкфельд так пишет о первых днях после его кончины: «Панихиды следовали одна за другой, дом до отказа наполнился народом, люди заполнили весь двор, внизу стояла громадная очередь. Первую ночь владыка лежал дома, вторую – в Благовещенской церкви при епархиальном управлении, а третью – в соборе. Все время звучало Евангелие, прерывавшееся панихидами, сменяли друг друга священники, а люди все шли и шли непрерывной вереницей поклониться владыке… Были люди из разных районов, были приехавшие из разных далеких мест: из Мелитополя, Геническа, Скадовска, Херсона. Поток стихал часа на четыре ночи, а затем снова одни люди сменялись другими, снова лились тихие слезы, что нет теперь молитвенника, что «ушел наш святой». И тут же вспоминали о том, что сказал владыка, как вылечил, как утешил» (2).

На погребение архиерея прибыл архиепископ Тамбовский Михаил (Чуб). Власти, не желая, видимо, видеть его в дальнейшем епископом Крыма, запретили ему отпеть собрата-архиерея. Пришлось срочно звонить в Москву, разруливать ситуацию в центре. Партаппаратчики хотели, чтобы все сопровождавшие ехали до кладбища в автобусах, ни в коем случае не шли по городу пешком. Но все вышло не по их сценарию. Медленно, шаг за шагом, процессия продвигалась по улицам города. До самого кладбища, все три километра, путь был усыпан розами. «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас…» – звучало над толпой. И что ей ни говорили, как ни пытались заставить ее замолчать, ответ был один: «Мы хороним нашего архиепископа» (3).

После смерти Луки епархию временно возглавил Алипий (Хотовицкий), на смену которому пришел митрополит Гурий (Егоров), прошедший, как и святитель Лука, тюрьмы и ссылки. Верующие видели в нем глубокого человека, молитвенника. Митрополит возглавлял Крымскую церковь с 14 ноября 1961 года до дня своей кончины, наступившей 12 июля 1965 года. Гурий многое сделал в свое время для созидания церковной жизни (4). Но в начале шестидесятых он уже был серьезно болен и слишком стар для активной борьбы с гонителями Церкви.

«На запросы патриархии по отдельным церквям, подлежащим закрытию, ответы давал в свете рекомендаций уполномоченного», – отзывается о нем чиновник СДРПЦ. И добавляет: «Епархия живет замкнуто. Находится за городом в поселке Марьино. Посетители допускаются в епархию два раза в неделю с 9 до 11 часов» (5).

Епархиальное управление, как видно из этих слов, оказалось выселенным из дома, где жил Лука, а Благовещенская церковь, находившаяся в этом здании, закрыта.

Гуськова после провальных похорон святителя-хирурга с должности сняли, но и новый уполномоченный Глухов оказался ничуть не лучше. Более того, он сразу подмял под себя архиерея. Это видно, из такого, например, сообщения: «Противодействия со стороны правящего архиерея Гурия в проведении намеченных мною мероприятий не встречал, однако не всегда рекомендации уполномоченного проводятся в жизнь.

Это в первую очередь касается использования на службе заштатного духовенства. Соглашаясь с уполномоченным о нецелесообразности восстановления на службе священников, уволенных за штат и снятых с регистрации за различного рода нарушения, Гурий, каждый раз, когда возникает надобность назначения священника на пустующий приход, обращается с просьбами о восстановлении на службе заштатных священников» (6).

Глухов с гордостью сообщает в центр: «От использования священников, ранее уволенных со службы, мы отказались, а на прибытие священников из других епархий, которые бы отвечали требованиям особых условий Крыма, как приграничной области Советского Союза и как Всесоюзной здравницы, мы не рассчитываем… Эти намерения уполномоченного по оголению сельских приходов митрополит Гурий понимает, понимает также и то, что это приведет к их затуханию и закрытию церквей, однако в противовес этому ничего выставить не мог, заявил лишь о своих переживаниях за каждый приход» (7).

Реально противодействовать планам уполномоченного могли только простые верующие, хотя, конечно, их возможности были крайне ограниченными. О действиях архитектора Ольги Базилевой мы сказали чуть выше. «Такую же активную помощь церковникам в возобновлении службы в одной из церквей г. Керчи оказывал в конце 1961 г. инженер-строитель треста Керчьметаллургстрой Чибирков» (8).

«В течение октября – декабря 1961 г. уполномоченному Совета пришлось вести борьбу с религиозными фанатиками из закрытых церквей (Овсянников и Шикаревский из с. Пионерского; Асеев и Чибирков из Керчи; Васильченко и Лунева из Ялты).

Несмотря на вразумительные разъяснения, эти церковные активисты обращались в различные партийные и советские органы в центре и на местах с просьбами о возобновлении службы в закрытых церквах (или предоставлении им новых молитвенных зданий)» (9).

В годы хрущевских гонений активизировались представители альтернативного православия. Так, миряне-катакомбники Л. Жилинский и Д. Баруткин «систематически на протяжении 1960–1961 гг. и 1962 г., приезжая из г. Алушты в г. Симферополь, во дворе Троицкого кафедрального собора и на квартирах собирали вокруг себя верующих и проводили среди них беседы антиобщественного характера, призывали отказаться от общественной деятельности, распространяли и читали верующим рукописи антиобщественного содержания, в которых возводилась клевета на советскую действительность. Жилинский и Баруткин арестованы и осуждены: первый к 5 годам и второй к 3 годам лишения свободы» (10).

С «катакомбниками» власти обходились достаточно круто. Круче, чем с баптистами. Да это и понятно: этническая и социальная база движения была гораздо шире, чем у протестантов. Они реально могли собрать вокруг себя десятки тысяч, поэтому и душили их на корню.

В 1957 году в Мазанке «катакомбники» отказались принять участие в выборах в Верховный Совет СССР, чем и привлекли внимание властей.

Чтобы не бросать бюллетени в урну, они уходили в день голосования из домов или запирались и не открывали представителям участковой избирательной комиссии, а то и просто отказывались идти голосовать (11). В группе было 29 человек. «Именуют они себя «старо-греческим направлением тихоновского течения». Все они имеют иконы, детей крестят в православной церкви, иногда ходят молиться в церковь, а большинство молятся по квартирам. Установлены членские и вступительные взносы». Руководитель – житель Симферополя Семен Чередин. Он постоянно приезжал в Мазанку к сестре (12).

С верующими провели соответствующую работу. 12 человек, включая Чередина, посадили. Казалось, группа вот-вот распадется. Но нет. Она продолжила свое существование, так как церковь в селе закрыли, и «фанатикам» не осталось ничего другого, как собираться «по хатам».

В 1962 году в выборах не участвовало уже 36 «катакомбников».

Другая группа альтернативного православия существовала в конце 1950-х в Ялте. В нее входило около 30 человек, большинство молодежь. Возглавлял встречи бывший офицер Советской армии, работник Алупкинского отделения милиции Иван Бойко.

В этой группе, однако, вскоре осталось 5–7 человек. Духовных руководителей, живших за пределами Крыма, посадили. С Бойко провели соответствующую работу и, попросту говоря, сломали (13).

На фоне угасания публичных форм религиозной жизни большое значение стали приобретать формально никак не обозначенные места собирания Церкви. Одним из них стала могила святителя Луки. Нескончаемым потоком тянулись сюда богомольцы, прося с верой и любовью помощи. И помощь действительно приходила.

Шли годы, и этот поток не оскудевал. Архиерей широко почитался верующим народом. Так что нет ничего неожиданного в том, что определением синода Украинской православной церкви от 22 ноября 1995 года архиепископ Симферопольский и Крымский Лука был причислен к лику местночтимых святых. Вскоре он попал в святцы и Красноярской епархии.

20 марта 1996 года мощи святителя были торжественно перенесены в симферопольский кафедральный Троицкий собор, где они покоятся и поныне. В 2000 году на юбилейном Архиерейском соборе Русской православной церкви было установлено всероссийское почитание святителя Луки. Его память празднуется 11 июня. Во многих храмах сейчас читается акафист новому исповеднику. К сожалению, этот акафист написан откровенно слабо. Его трудно читать: составлявшие его люди явно были не в ладах с церковнославянским. Да и по смыслу все сделано так, чтобы спрятать исповедничество Луки в замысловатых кружевах стилизации и разного рода бирюльках.

Эпилог

Биография святителя Луки, хирурга мирового масштаба и иерарха Русской православной церкви, – яркая страница отечественной истории. Сегодня его имя широко известно. В честь святого открываются храмы в Москве, Красноярске, Мурманске и других городах. Появляются памятные доски на домах, связанных с его подвигом. Например, в Переславле-Залесском в 2001 году в память о деятельности В.Ф. Войно-Ясенецкого была открыта мемориальная доска на здании Переславской больницы: «Здесь, в бывшей земской больнице с 1910 по 1916 г. работал главным врачом и хирургом профессор медицины святитель Лука, архиепископ Крымский. 27.04.1877–11.06.1961».

Во многих местах были установлены скульптуры святого. И даже появились музеи, которые рассказывают о его жизни.

Святитель Лука – своеобразный мостик, связующий науку и религию. Своей жизнью он свидетельствует, что между ними нет противоречия, что наука может идти рука об руку с верой.

Особый интерес к святителю проявляют работники медицины, создавшие Общество православных врачей России. Основной задачей Общества, куда входят представители 49 епархий Русской православной церкви, является улучшение медицинской помощи населению. Речь идет и о духовной, и о профессиональной бесплатной поддержке (1).

И другие миряне также устремляют свой взор на святого. Так, сотрудники московского Фонда христианского просвещения и милосердия решили, что их организация непременно должна носить имя прославленного врача.

ФХПМ имени святителя Луки (Войно-Ясенецкого) главным направлением своей деятельности считает благотворительность. Миряне на добровольных началах уже многие годы занимаются доставкой и распределением гуманитарной помощи в больницы, приюты, дома престарелых, помогают прихожанам-инвалидам.

В 2003 году руководитель Фонда Сергей Матвеев открыл Школу добровольцев милосердия. В ее стенах будущие добровольцы проходят курсы по детской психологии, психологии зависимости, юридическим и экономическим основам благотворительности, истории благотворительности в России, а также обучаются основам первой медицинской помощи и патронажа (2).

Несмотря на эти и подобные им отрадные факты, в последние годы обозначилась и другая, негативная тенденция вокруг имени святителя. Его хотят превратить в некую палочку-выручалочку, встроить в ряд целителей-чудотворцев. Любой случай исцеления у мощей святого мгновенно тиражируется. И огромное число потребителей чуда устремляются к святыне.

Их оказывается немало не только в России и на Украине, но также в Греции. Дело в том, что в Элладской православной церкви нет современных святых-целителей. Да, церковный народ почитает великомученика Пантелеимона-целителя, но он жил очень давно и был замучен при императоре Максимиане в 305 году. Греки особо почитают Войно-Ясенецкого потому, что он наиболее близкий к ним по времени святой врач. Тому обстоятельству, что наш соотечественник оказался в греческих святцах, казалось бы, можно только радоваться. Приятно слышать о том, что митрополит Арголидский Нектарий (Антонопулос) активно распространяет знания о крымском архиерее. Что в маленькой Греции святителю Луке посвящено более 30 храмов. Что постоянно переиздаются книги о нем, и иконы святителю встречаются повсюду, даже в магазинах и государственных учреждениях. Святитель Лука стал своеобразным связующим звеном между Грецией и Россией.

И в то же время настораживает тот факт, что акцент при рассказе о святителе ставится на посмертные чудеса. Его видят не как исповедника веры, а как доктора Айболита.

В жизни Церкви чудеса действительно всегда были и всегда есть. Но они в нормальном случае никогда не становились причиной массового ажиотажа. Они существовали прикровенно. Все евангельские чудеса происходят с уже уверовавшими, с уже решившими изменить свою жизнь людьми. Но в том-то и беда, что потребители чуда, как правило, не очень озабочены изменением своей жизни, привнесением в нее христианских идеалов. Они хотят жить комфортно, в тишине и спокойствии, да еще пользоваться услугами «святых волшебников».

Говоря о чудесах в Библии, Лука утверждал, что чудо связано с неизвестными нам пока силами природы и имеет творческое измерение. Об этом тоже стоит помнить.

К слову, в этом вопросе святитель оказывается близок своему старшему современнику о. Сергию Булгакову, который видел в чуде софийность творения. «О. Сергий это идеально понимал и мудро объяснял: усилие человека вверх, вверх. И вдруг ответ сверху вниз, поток. В этот момент все возможно», – свидетельствует Казимирчак-Полонская, вспоминая историю исцеления в Почаеве хромого (3).

В книге Булгакова «О чудесах евангельских» (1932 г.) известный богослов выступает против противопоставления естественных, медицинских средств исцеления духовным, сверхъестественным. И в том, и в другом случае Бог заботится о мире.

Идти по пути святителя Луки непросто. Поэтому многие люди пытаются отодвинуть его опыт сопротивления злу в сторону, поставить на первое место, по сути, вторичные вещи. В результате чего происходит инфляция сакрального.

Конечно, буквально следовать сегодня по стопам святого хирурга невозможно. Но косвенно – очень даже: евангельский опыт остается для нас таким же актуальным, как и во времена Войно-Ясенецкого. Христос вчера, сегодня и во веки тот же (Евр. 13, 8).

Соприкасаясь с жизнью святителя Луки, мы входим в соборный опыт новомучеников, встречаемся с тем немногим подлинным, что осталось от советской эпохи. Явление святости – это всегда явление Духа и смысла. И, перелистывая страницы истории подвижников советского времени, мы это чувствуем. При этом нельзя сказать, что встреча со святыми непременно приносит радость. Но кто сказал, что нахождение рядом с ними – это веселье? Еще архимандрит Софроний (Сахаров) утверждал, что такая встреча – это суд. Суд над твоей совестью, над твоими устремлениями и делами. Но на таком суде всегда возможно покаяние и прощение.

Очень часто ответы на самые сложные вопросы оказываются удивительно просты, если душа и сердце наши пребывают в согласии с Богом. «Якоже звезда всесветлая, добродетельми сияющи…» – начинается молитва недавно канонизированному святому хирургу. И видит Бог, как нужна сегодня нам такая звезда.

Приложение Проповеди святителя Луки

Слово в день Сретения Господня

«Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить. Ибо истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля, ни одна йота или ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится все» (Мф. 5, 17–18).

Эти слова Господа нашего Иисуса Христа, вероятно, во многих из вас возбуждают недоумение. Как это Господь говорит, что ни одна йота, ни одна черта не прейдет в законе, что все исполнится?

А разве многое не отменено Самим Господом Иисусом в законе Ветхозаветном, данном чрез Моисея? Разве сохранились до сих пор даже у евреев те обычаи, исполнение тех предписаний закона, которые были действенны в древние времена?

Нынешний великий праздник Сретения Господня дает мне повод к тому, чтобы объяснить эти слова Христовы и устранить ваше смущение и недоумение.

В глубочайшей древности люди приносили в жертву Богу животных. Уже сыновья прародителей наших Адама и Евы Авель и Каин приносили в жертву Богу тельцов и агнцев. И так было многие, многие сотни лет, так было долгие тысячелетия.

Чем были эти первые жертвы? Они были выражением страха Божия у людей, выражением преклонения людей пред Богом. Они были вместе с тем и жертвой умилостивления. И именно потому они прообразовали единственную истинную жертву умилостивления, которую принес на Голгофе Господь и Бог наш Иисус Христос. Своею Кровью Он примирил людей с Богом и умилостивил Бога.

Прошло много, много веков, и чрез Моисея Богом был дан подробный закон о жертвоприношениях, изложенный в книге Левит. И с тех пор до времени пришествия Христова народ израильский исполнял этот закон о жертвоприношениях. Но прошло и еще время, гораздо более позднее, когда Бог дал новый закон, весьма более расширенный и углубленный, чем тот закон о жертве, данный чрез Моисея.

Моисею же Он повелел, чтобы каждый первенец мужеского пола в народе израильском был посвящаем Ему, Великому Богу.

Во исполнение этого закона пришли Пресвятая Богородица с Младенцем Иисусом и Иосифом, хранителем девства Ее, в храм Иерусалимский, чтобы посвятить Младенца, как первенца, Богу.

Было множество, великое множество таких младенцев, посвященных Богу. Но это посвящение было величайшим, единым истиннейшим посвящением Богу Самого Сына Божия, Бога Слова, воплотившегося в теле человеческом.

Велик был этот закон, но и он уже отошел в вечность, и он не исполняется и самими евреями; уже не посвящают они первенцев своих Богу; уже нет у них того левитского священства, которым заменялось в древние времена подлинное и истинное посвящение каждого перворожденного младенца мужеского пола на служение Богу.

Для служения Богу были выделены левиты, сыны колена Левиина; они были непосредственно посвящаемы Богу, а все остальное множество других младенцев, которые были только приносимы в храм Господень, искупалось принесением в жертву агнца или пары птенцов голубиных.

И этого давно нет.

После Господа нашего Иисуса Христа прекратилось и левитское служение, прекратилось посвящение младенцев израильских Богу для служения Ему.

Но что же, следует ли отсюда, что закон остается неисполненным доселе? Следует ли, что надо сомневаться в истинности слов Христовых, что ни одна йота, ни одна черта в законе не прейдет, доколе не исполнится все?

Ведь закон – и Ветхий Завет, и Новый Завет – вечны и будут исполнены.

Как же исполняется ныне, после устранения Левитского священства, этот закон у нас, христиан? Разве не касается он нас?

О, прямо и непосредственно касается, ибо какой был глубокий смысл этого закона о посвящении первенцев израильских Богу?

Глубокий смысл этого закона состоял в том, что он обязывал Израиль посвящать Богу самое дорогое, самое любимое, ибо разве не дороже всего, не любим более всего первенец во всякой семье человеческой? И вот посвящение этого драгоценнейшего Богу и требовалось законом.

А от нас чего требует Бог этим законом? Он требует, чтобы мы посвящали Ему все самое дорогое, самое любимое для нас. А что любим, кого более всего любим мы? Не близких ли наших: отца, братьев, сестер, детей своих? О, конечно, их.

А что любим еще особенно глубокой любовью? Все то, что нежит и холит плоть нашу: мы любим все услаждения плоти, любим богатство, которое дает возможность удовлетворять похоти плоти, мы привязаны поэтому к богатству, мы им дорожим.

А люди более глубокие, более духовные дорожат и другим – дорожат честью, дорожат славой, той славой, которой сподобились великие деятели науки, искусства, музыки, поэзии.

И все мы больше всего любим то, что поставили себе целью жизни нашей. Каждый строит план своей жизни и десятки лет усердно трудится над осуществлением этого плана. И удача в исполнении своего плана всего дороже человеку, и неуспех в этом деле есть самое тяжкое несчастье и горе.

И вот Господь и Бог наш Иисус Христос требует от нас, как требовал древле от Израиля, чтобы посвящали мы Ему все самое дорогое, самое любимое и ценное для нас, чтобы посвящали славу и честь, чтобы пожертвовали и возведением здания своего благополучия.

Он сказал даже как будто весьма суровые слова, которые тоже смущают многих: «Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником» (Лк. 14, 26).

Не может быть близким ко Христу, не может быть Его другом, Его учеником.

Видите, какое огромное требование предъявляет Господь и Бог наш Иисус Христос: Он требует, чтобы мы любовь к Нему, служение Ему предпочитали всякой другой любви нашей, всякой другой привязанности нашей, чтобы Его любили гораздо больше, чем самых близких нам людей, ибо Дух Святой ревнитель, Он не желает разделения нашей любви к Богу с близкими нашими, Он требует всецелой любви к Себе.

Что же значат суровые слова о ненависти к близким нашим?

Конечно, не в подлинном смысле о ненависти говорит Христос! Ненависти Он никого никогда не учил. Это значит только поставить свою любовь к самому для нас драгоценному гораздо ниже любви к Богу.

Можно любить, можно и должно любить близких своих, но не любить их больше Бога. И было огромное множество людей, которые последовали глубокому этому требованию Христову. Они подлинно оставляли домы свои, оставляли семью свою и уходили в дикие африканские пустыни или в северные русские леса.

Таковы были все преподобные. А были и другие: были великие люди, которые во время гонений на христиан не останавливались пред тем, чтобы жизнь свою отдать за Христа, – и отдавали ее в страшных, ужасных мучениях, которых вы и не представляете. Были матери – бесплодные жены, которые, умоляя Бога о разрешении неплодства их, давали обет посвятить младенца Богу.

Такова была Нонна святая, мать великого святителя Григория Богослова, такова была святая Марфа, мать Симеона Дивногорца.

Еще и в Ветхом Завете известна нам жена, которая умоляла Бога избавить ее от бесплодия, это была Анна, великая Анна, мать пророка Самуила.

Видите, как полностью эти подвижники благочестия исполняли закон Христов, тот закон, зародышем которого было ветхозаветное посвящение первенцев Богу.

Скажу, что Господь наш Иисус Христос пришел не разрушить закон, а его исполнить; а исполнить по-славянски значит дополнить, усовершить.

Он своим новым законом не только подтвердил, но необычайно углубил закон посвящения первородных Богу, возвел исполнение этого закона на недосягаемую высоту, ту высоту, на которую восходили великие мученики, великие святые и преподобные.

Закон о жертвах не упразднен, продолжаются жертвы в гораздо более важной и святой форме.

И все это можно сказать относительно тех ветхозаветных законов, которые перестали существовать: они существуют доселе в гораздо более углубленном виде, они исполнены и дополнены Господом нашим Иисусом Христом.

Итак, Он исполнил этот великий закон, итак, не прейдет ни одна йота, ни одна черта закона.

Так будем же исполнять этот закон, будем последовать закону принесения в жертву Богу всего самого драгоценного и дорогого для нас.

Не будем связывать себя земными привычками, возлюбим нищету, возлюбим неизвестность, откажемся от всякой славы, будем искать не славы от людей, а славы от Бога, от Самого Господа нашего Иисуса Христа.

И если исполним, если всю силу любви своей отдадим Ему, – будем Его учениками, Его друзьями, будем в вечном общении с Ним, когда кончится земной наш удел.

15 февраля 1952 г.

Приидите ко мне вси труждающиеся и обремененнии

«Все Мне предано Отцом Моим, и никто не знает Сына, кроме Отца; и Отца не знает никто, кроме Сына, и кому Сын хочет открыть» (Мф. 11, 27–30).

О, какие поразительные слова, о, какое безмерное дерзновение сказать что-либо подобное! Такие слова мог сказать только истинный Сын Божий, Господь и Бог наш Иисус Христос.

«Все предано Мне Отцом Моим». Что же это, что предано Ему Отцом Его?

Все, все: вся вселенная, все бесчисленные звездные миры, все попечение о чинах ангельских, о роде человеческом, все исторические события в жизни народов – все, все предано в руки Его, весь промысл о мире, о человечестве. Он, Вседержитель, недаром так называется, ибо все Ему предано Отцом Его, все содержит Он в длани Своей. Ему, Вседержителю, предан и последний Страшный Суд.

Не есть ли это самое ясное свидетельство из уст Самого Господа Иисуса Христа о Его Божественности? О, конечно есть, о, конечно так! Только Богу, Богу Слову мог Бог Отец предать все.

«И никто не знает Сына, кроме Отца; и Отца не знает никто, кроме Сына, и кому Сын хочет открыть». Опять второе свидетельство о Божественности Господа Иисуса Христа: Он непостижим, ни для кого непостижим, а непостижим может быть только Бог.

Он непостижим дотоле, доколе Сам Отец не благоволит кому-нибудь открыть о Нем, открыть, что Он есть Истинный Сын Божий. Так было со св. апостолом Петром, ибо когда Господь наш Иисус Христос спросил учеников Своих, за кого они почитают Его, тогда блаженный Петр ответил: «Ты – Христос, Сын Бога Живого!» Тогда Иисус сказал Ему в ответ: «Блажен ты, Симон, сын Ионин, потому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, Сущий на небесах» (Мф. 16, 17) – не плоть и кровь, не люди, не разум человеческий, но Отец Его, Сущий на небесах.

Итак, непостижим Господь наш Иисус Христос в Своей Божественной сущности, итак, Он есть истинный, подлинный Бог, Второе Лицо Святой Троицы. И Он не может быть познан никем, так же, как и Отец Его не может быть познан.

«Приидите ко Мне вси труждающиеся и обремененнии, и Я успокою вас». Опять какие поразительные по дерзновению слова! Смеют ли какие-нибудь уста человеческие сказать что-либо подобное! Смеют ли призывать к себе все, все бесконечное, бесчисленное множество труждающихся и обремененных, смеют ли им обещать упокоение?!

А Он смел, Он открыл объятия Свои, которые были шире, чем от края земли до края земли, и в эти объятия звал всех, всех бесчисленных труждающихся и обремененных.

О, как их бесконечно много! О, сколько удрученных нуждой, согбенных старостью; сколько беззащитных, сколько голодных, сколько несчастных больных, сколько униженных и обиженных, сколько страдающих от злобы сильных мира сего!

Если собрать всех с тех пор, когда были сказаны эти изумительные слова, не хватило бы места на земле, чтобы стали все плечом к плечу. И всех этих бесчисленных труждающихся и обремененных зовет Спаситель наш: «Приидите ко Мне вси труждающиеся и обремененнии и Аз упокою вы».

Покой, покой, которого так жаждут души несчастных – и не только несчастных – которого так жаждут души всех нас, этот покой обещает Он всем дать.

О, как всеобъемлюща Его любовь, как бесконечна широта Его объятий, распростертых ко всем труждающимся и обремененным. О, Господи наш, Господи! Как велик Ты, как свят Ты, как безгранично милостив Ты!

«Возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим».

Только тогда, только тогда обрящем покой душам нашим, когда возьмем на себя иго Христово, когда научимся от Него кротости и смирению, ибо без смирения и кротости нельзя идти за Христом, нельзя быть учеником Его, нельзя быть близкими Ему, нельзя быть братьями Его, чадами Его. Только тогда, когда возьмем это иго, найдем покой.

«Иго бо Мое благо, и бремя Мое легко есть». Эти слова, может быть, удивят вас, вы спросите: как, Господи, говоришь Ты, что иго твое благо и бремя Твое легко, когда Сам сказал, что путь к Царствию Божию ведет чрез тесные врата, по узкому пути, когда Сам Ты сказал: в мире скорбни будете, когда святой твой апостол Павел говорит: «Вси хотящии жити благочестно гоними будут».

Вы спросите: Господи, Господи! Разве легко быть гонимыми, разве легко идти чрез тесные врата узким и каменистым путем?

Вы спросите с недоумением, у вас, может быть, закрадется сомнение в сердце: легко ли иго Христово? А я скажу вам: да, да! Легко и чрезвычайно легко.

А почему легко? Почему легко идти за Ним по тернистому пути? Потому что будешь идти не один, выбиваясь из сил, а будет тебе сопутствовать Сам Христос, потому что Его безмерная благодать укрепляет силы, когда изнываешь под игом Его, под бременем Его; потому что Он Сам будет поддерживать это бремя, этот крест.

Говорю не от разума только, а говорю по собственному опыту, ибо должен засвидетельствовать вам, что когда шел я по весьма тяжкому пути, когда нес тяжкое бремя Христово, оно не было нисколько тяжело, и путь этот был радостным путем: потому что чувствовал совершенно реально, совершенно ощутимо, что рядом со мною идет Сам Господь Иисус Христос и поддерживает бремя мое и крест мой.

Тяжелое это было бремя, но вспомните о нем, как о светлой радости, как о великой милости Божией, ибо благодать Божия изливается преизобильно на всякого, кто несет бремя Христово. Именно потому, что бремя Христово нераздельно с благодатью Христовой, именно потому, что Христос того, кто взял крест и пошел за Ним, не оставит одного, не оставит без Своей помощи, а идет рядом с ним, поддерживает его крест, укрепляет Своей благодатью. Помните Его святые слова, ибо великая истина содержится в них: «Иго бо Мое благо и бремя Мое легко есть».

Всех вас, всех уверовавших в Него зовет Христос идти за Ним, взяв бремя Его, иго Его. Не бойтесь же, идите, идите смело. Не бойтесь тех страхов, которыми устрашает вас диавол, мешающий вам идти по этому пути. На диавола плюньте, диавола отгоните крестом Христовым, именем Его. Возведите очи свои горе и увидите Самого Господа Иисуса Христа, Который идет вместе с вами и облегчает иго ваше и бремя ваше.

Аминь.

28 января 1951 г.

О предопределении

Хочу, чтобы поняли вы, что такое предопределение Божие. Это трудный вопрос, и потому с великим вниманием слушайте слова мои.

Слышали вы, что пред рождением Иоанна Предтечи ангел Господень, явившись отцу его, священнику Захарии, в храме Божием, предвозвестил, что будет ему великая радость, что все народы мира возрадуются о рождении его сына, ибо будет он велик пред Господом и Духа Святого исполнится еще от чрева матери своей.

Видите, св. Иоанн Предтеча уже до рождения своего был освящен Богом, был предопределен быть великим и славным.

И не только с ним одним было так, так было и со многими преподобными: со святыми Амвросием Медиоланским, Ефремом Сириным, Сергием Радонежским и многими другими святыми. Уже вскоре по рождении их или даже еще до рождения Господь открывал матери, что велико и свято будет то дитя, которое носила она во чреве своем.

А другие несчастные, которых так много, как рождаются? Рождаются как бы предназначенными на погибель, рождаются от родителей, полных греха и нечистоты, рождаются от прелюбодеев и блудниц, от воров и разбойников, от пьяниц, живут и возрастают в самых неблагоприятных для спасения условиях. Все их окружающее как будто преднамеренно направляет их на путь погибели.

Вот и спрашивают себя, что это значит, почему это Господь как будто одних заранее предназначает ко спасению, а другие заранее как будто осуждены на погибель.

Тяжел этот вопрос, ибо слышали мы не раз, что Господь Иисус Христос заповедал апостолам Своим проповедовать Евангелие всей твари, чтобы все спаслись; заповедал проповедовать во всех языках, всем народам, всем, всем живущим, начиная от Иерусалима.

Читаем в послании к Тимофею: «Не стыдись свидетельства Господа нашего Иисуса Христа, ни меня, узника Его; но страдай с благовестием Христовым силою Бога, спасшего нас и призвавшего званием святым не по делам нашим, но по Своему изволению и благодати, данной нам во Христе Иисусе прежде вековых времен» (2 Тим. 1, 8–9).

Когда слышим мы слова эти, у некоторых из нас закрадывается тяжелая мысль, будто Господь кого-либо предопределяет к погибели. Нет, нет! Всем хочет спастися и в разум истины приити.

Читаем мы в послании Римлянам: «Притом знаем, что любящим Бога, призванным по Его изволению, все содействует ко благу. Ибо кого Он предузнал, тем и предопределил быть подобными образу Сына Своего, дабы Он был первородным между многими братиями» (Рим. 8, 28–29).

Огромно значение этих слов апостола Петра. Предопределено быть подобными образу Сына Его тем, кого Он предуставил: тем, о которых по Божественному предведению Своему знал заранее, что пойдут они по пути, заповеданному Христом, будут достойны Царствия Божия.

«А кого Он предопределил, тех и призвал, а кого призвал, тех и оправдал, а кого оправдал, тех и прославил». Вот эти слова св. апостола Павла о Божественном предопределении и другие его слова, на которых сейчас остановлю ваше внимание, привели к тому, что крайние протестанты – кальвинисты, реформаты – создали очень мрачное и безнадежное учение, будто все заранее Богом предопределены или к вечному спасению, или к вечной погибели. Они учат, что те, которые предопределены ко спасению, не могут никак отделаться от благодати Божией.

Если бы даже и захотели ее отвергнуть, все равно, как определенные ко спасению, все будут спасены. А те несчастные, которые предопределены к вечной погибели, сколько бы ни старались делать добрые дела, все равно будут осуждены.

Видите, как мрачно, как даже богохульно учение реформатов. В этом учении Бог – жестокий тиран, Который по Своему произволу одних предопределяет ко спасению, других оставляет на погибель.

Но ведь Бог благ, всемилостив; Он послал Сына Своего Единородного на крест спасти все человечество. Как совместить с этим мрачное учение реформатов о безусловном предопределении? Нельзя, нельзя его совместить.

А наша Православная Церковь учит совсем не так. Поймете это из моего толкования следующих слов апостола Павла: «Неужели неправда у Бога? Никак. Ибо Он говорит Моисею: кого миловать, помилую; кого жалеть, пожалею». Бог знает, кого миловать, кого жалеть – и только тех пожалеет, только тех помилует, кто достоин в Его святых очах. «Итак, помилование зависит не от желающего и не от подвизающегося, но от Бога милующего» (Рим. 9, 16).

Вот это трудные для толкования слова: как так, выходит как будто бы, что нисколько не зависит от нас помилование, что, как бы ни подвизались, как бы ни стремились в Царство Божие, спасены будут только предопределенные, и только милостью Божьей.

Как это понимать: неужели наши добрые дела, неужели жизнь по заповедям Христовым не имеют значения? О нет, о нет!

Они имеют огромное значение, и если сказал святой Павел, что помилование Богом зависит не от того, кто желает спасения, а только от Бога милующего, то что это значит? Как это так, что спасение не зависит от наших подвигов? Вот как, это хорошо поймите.

Стремление в Царство Божие и подвиги ради этого могут быть различны. Есть люди, которые стремятся творить волю Божию только потому, что боятся Бога. Есть люди, которые творят дела добрые только ради того, чтобы получить награду. Есть и другие люди, которые творят добрые дела не из страха перед Богом, а из любви к Нему. Они не ждут награды за свои добрые дела, которые творят только потому, что сердце их, горящее любовью к Богу и к ближним, не может не творить добра. Вот эти, только эти угодны Богу. Эти, только эти заслуживают помилование Божие.

Бог знает сердца всех людей. Он зрит в сердце каждого и видит их с полной ясностью; тех, сердце которых полно чистой любовью к Богу и к ближним, Он милует. Он знает, кого помиловать, Он знает, кого жалеть, и Он их жалеет.

А тех, кто, стремясь попасть в Царство Божие, творят дела добрые только из страха пред Богом, из страха наказания за грехи, из желания за свою жизнь получить награду, тех Он не милует, тех не жалеет.

Как видите, нет никакого противоречия в наших представлениях о благости и справедливости Божией.

И далее, чтобы объяснить эти слова, св. апостол Павел ведет речь о фараоне египетском, о том царе Египта, который упорно не повиновался повелению Божию отпустить из плена народ израильский и был до конца непослушен воле Божией. «Ибо Писание говорит фараону: для того самого Я поставил тебя, чтобы показать над тобой силу Мою и чтобы проповедано было имя Мое по всей земле».

Бог знал, заранее знал, Сердцеведец, что до конца будет упорствовать в злобе, в нечестии фараон египетский, но Бог терпел, терпел весьма долго, посылал на него страшных десять казней, и только десятая казнь принудила фараона смириться пред Богом. Но не смирился он полностью, ибо, когда ушел народ еврейский, отпущенный им, он погнался за ним, чтобы истребить их.

Так вот его, этого фараона, Господь поставил на его высоком месте, чтобы показать на нем силу Свою и чтобы имя Божие было проповедано по всей земле.

«Итак, кого хочет, милует; а кого хочет, ожесточает».

Опять слова, приводящие некоторых в смущение. Неужели Сам Бог ожесточает и что значит здесь слово «ожесточает»? Неужели значит это, что Бог Сам направляет несчастного человека на неповиновение Его воле, на творение злых дел?

Конечно нет, это невозможно. Бог, даровавший человеку свободу воли, не мешает грешнику укореняться в своей греховности и ожесточаться против Бога под влиянием врага Божия – сатаны. Значит, не Бог ожесточает, а только предоставляет грешнику ожесточаться, как это было с фараоном, и оставляет его.

В Апокалипсисе читаем такие удивительные слова: «Неправедный пусть еще делает неправду; нечистый пусть еще сквернится; праведный да творит правду еще, и святый да освящается еще» (Откр. 22, 11).

Надо, чтобы в мире рядом со святыми, с теми, кто возлюбил Христа, были и нечестивые, и богохульники. Зачем? По великому закону противоположности, ибо этот закон царит во всем: свет и тьма, холод и тепло, добро и зло, тишина и буря.

Этот закон противоположности необходим и в приложении к нравственной жизни человечества. Для нас, возлюбивших Христа и видящих, что творят грешники, как Господь наказывает их, как ужасен суд их, это необходимо, чтобы ужаснулись мы, чтобы отвратили сердце свое от их пути, чтобы всецело обратились ко Христу и шли за Ним.

Вот когда задают такой вопрос, то отвечает на него Св. Писание. «А ты кто, человек, что споришь с Богом» – ты как смеешь укорять Бога! «Изделие скажет ли сделавшему его: «зачем ты меня так сделал?» Не властен ли горшечник над глиною, чтобы из той же смеси сделать один сосуд для почетного употребления, а другой для низкого? Что же, если Бог, желая показать гнев и явить могущество Свое, с великим долготерпением щадит сосуды гнева, готовые к погибели, дабы вместе явить богатство славы Своей над сосудами милосердия, которые Он приготовил к славе» (Рим. 9, 20–24).

Да, конечно, Господь волен допустить рождение и жизнь таких сосудов гнева, сосудов, предназначенных для низкого употребления, каким был фараон, какими были восстававшие против Христа, презиравшие заповеди Его, предпочитавшие жить, как им хочется. Вот Бог предоставляет и этим сосудам гнева Своего жить и действовать, чтобы мы, взирая на них, опасались быть подобными им.

Еще на одном тексте апостола Павла из послания к Титу остановлю ваше внимание. Он говорит, что «Он спас нас не по делам праведности, которые мы бы сотворили, а по Своей милости, банею возрождения и обновления Святым Духом» (Тит. 3, 5) – не по делам нашим, а по своей благодати.

Опять как будто ни к чему наши добрые дела. Как ни к чему? Они необходимы. А как понимать слова Павловы?

Бог поступает с людьми весьма часто не так, как, кажется нам, заслужили они по делам своим: не карает непосредственно за каждое недостойное, за каждое греховное дело. Ибо знает Он сердца людей, ибо знает, что многие, прогневавшие Его в молодости своей, потом окажутся великими пред Богом и пред людьми.

Среди святых отцов и учителей Церкви было двое блаженных: блаженный Иероним и блаженный Августин. Оба они жили в древнее время в III и IV веках, жили один в Риме, другой в Карфагене, где была крайняя распущенность нравов, где царил разврат, где никто не думал о чистоте, где все предавались наслаждениям. И эти блаженные, как сами написали об этом, в молодые годы свои отдали дань плотским страстям. Блаженный Августин написал великую «Исповедь», в которой описал все свои падения в годы юности.

Вот по этим делам разве не надо было Богу их наказать?!

А Бог не наказал, потому что знал, кого миловать и жалеть, потому что знал, что принесут они слезное глубокое покаяние в грехах своих и станут великими светилами Церкви Божией.

Вот видите, почему так пишет апостол Павел Тимофею, что Бог спасает «не по делам нашим, но по Своему изволению и благодати, данной нам во Христе Иисусе прежде вековых времен» (2 Тим. 1, 9).

Бог прощает многим из нас грехи тяжкие и гнусные, ибо видит сердца наши, жалеет и милует нас, чтобы направить на путь спасения, освобождения от греха.

Вот то толкование предопределения Божия, которое изложил я вам на основании Св. Писания, а теперь прибавлю еще нечто.

Если возмущаются, огорчаются, обвиняют Бога в том, что многие несчастные люди рождаются в условиях, не благоприятствующих делу спасения, когда видите несчастных детей пьяниц, воров, убийц, прелюбодеев, ведущих ту же греховную жизнь, как вели их родители, то имейте при этом в виду, что тут действует великий и всеобщий закон наследственности.

В науке много написано о наследственности телесной. Мы знаем все, как часто с поразительным сходством и точностью наследуют дети телесные свойства родителей, наследуют даже манеру речи, даже походку родителей. Об этой телесной наследственности написано много и правильного, и верного.

Но есть и другая наследственность – наследственность душевных свойств, о которых много меньше написано в науке. Ибо как телесные свойства родителей передаются детям, так и душевные свойства: их характер, стремления, воззрения их – передаются детям по этому закону духовной наследственности. Вот потому именно и рождается так много несчастных, предназначенных к погибели, что в этом виноваты родители их, те родители, которые дали им столь тяжкую наследственность, родители, которые не воспитали детей своих в чистоте и добродетелях, а показывали им примеры того, чего не должно быть на глазах детей: ругаются и дерутся родители, воруют, клевещут, лгут и даже убивают. И эта духовная зараза прибавляется к тому злу, которое уже унаследовано от родителей.

Неужели же не эти несчастные родители виноваты в вечной погибели детей своих? Неужели же Богу миловать таких совершенно безнадежных для добра? О, конечно нет! Он знает, кого миловать, кого пожалеть. Смотрите же, смотрите все, чтобы не быть повинными пред Богом, если дети ваши унаследуют ваши страсти, ваши грехи, если примером своим будете развращать их с самого детства.

Помните, что Господь кого хочет милует, кого хочет – ожесточает. Господь милует одних, предопределенных к вечному спасению, а других оставляет Своею благодатью, зная, что безнадежны они.

О, да не будет ни с кем из вас такого тяжкого горя! Да не возрастим в душе своей ничего дурного, да не прогневаем Бога тем, что воспитываем детей своих в небрежении, что подаем им дурные примеры.

Да будет благодать Божия с теми, кто воспитывает детей в страхе Божием. Их благословит Христос Бог, им подаст благодать Свою в безмерном множестве. Над ним будет Его благословение во веки. Аминь.

2 марта 1952 г.

Слово на пассии девятое

Дрогнули сердца ваши, когда читал я вам страшное сказание о крестной смерти Спасителя. Это нужно, это вам полезно: надо, чтобы всегда они содрогались, когда будете взирать на крест Христов или вспоминать о нем.

Надо, чтобы вспоминали вы гнусные и страшные образы богоубийц – первосвященников, книжников и старейшин (о которых я говорил вам в прошлое воскресенье). Надо, чтобы отверглись вы сердцем вашим, как от самого гнусного, самого невыносимого для сердца человеческого, как от самого страшного, что когда-либо было в мире, от окаянного предательства Господа Иисуса Христа Его собственным учеником.

О Господи! О Господи, как это страшно! Ученик, апостол предал на смерть Господа своего. Не раз, вероятно, возникал у вас вопрос, как же это, зачем это Господь Иисус, Бог Всеведущий, избрал Иуду в число двенадцати апостолов? Ведь знал, знал Он, что это за человек, знал, что предаст Его!

Знал, знал, как Всеведущий, все знал; но то, что сделал Иуда, было предсказано пророком Давидом более чем за тысячу лет до Рождества Христова, ибо в псалмах своих он говорит так: «Да будет двор его пуст и да не будет живущего в нем»; и «достоинство его да примет другой» (Псал. 68, 26; 108, 8).

А в другом псалме он говорит от лица Господа Иисуса Христа: «Ядущий со Мною хлеб поднял на Меня пяту».

Это было, как и все то, что случилось в жизни Господа Иисуса на земле, еще до сотворения мира предуставлено в Завете Божием, предусмотрено было падение Адама и Евы, предусмотрена глубокая развращенность рода человеческого.

Было принято решение, изумляющее нас той бездной любви, которая породила это решение, любви к погибающему роду человеческому: было заранее предрешено, что Второе Лицо Святой Троицы, Бог Слово, воплотится, сойдет на землю, Своей проповедью и Своей смертью на кресте спасет погибающий род человеческий. Итак, все было заранее предусмотрено, все пророками предвозвещено.

Страдания Христовы были описаны св. пророком Исаиею так ярко, так сильно, как будто он сам присутствовал при этих страданиях, почему и именуется он Ветхозаветным Евангелистом.

Зачем и почему был избран Иуда в ученики? Затем, что должно было исполниться то, что было предначертано в предвечном Божием Завете и предвозвещено пророками.

Вас это, может быть, удивляет? Спросите вы – а разве иначе нельзя было?

Не нам, не нам рассуждать! Так было угодно Богу, так предуставил Бог – значит, так должно было произойти!

Об Иуде предателе на Тайной вечере Господь сказал страшное слово: «Один из вас предаст Меня… Лучше было бы этому человеку не родиться» (Мф. 26, 21, 24) – так страшен грех его.

Чтобы понять вам, почему нужен был Иуда как орудие предания на смерть Господа, скажу я вам, что Бог не раз в глубокой древности избирал сосудами гнева Своего людей погрязших во грехах, безнадежных для истины, избирал их орудием Своих Божественных действий. Таким был фараон, не хотевший отпустить народ израильский из Египта; таков был страшный царь Навуходоносор, таков был и Иуда.

Но опять спросите, зачем попускает Бог, чтобы рождались такие злые люди, а если рождаются, скорее умирали бы.

Опять критика Божиих путей, опять рассуждения о том, чего не понимаете. Понять надо, что злыми Бог никого не творит. Злые не рождаются, злые потому злы, что сами избирают путь зла; они могли бы быть добрыми, избегнуть страшной участи Навуходоносора, фараона, Иуды, если бы этого захотели.

Помните, помните основную и важнейшую истину, ту истину, что Бог насильно никого к Себе не привлекает, страхом и трепетом не заставляет повиноваться Ему. Помните, что только чистая свободная любовь к Богу угодна Ему.

Подчинение из страха не имеет никакой нравственной ценности. Иуда, если бы захотел, мог бы не стать тем страшным предателем, которым стал. О, сколько доброго, великого видел и слышал он от Учителя своего! О, как кротко обращался с ним Спаситель даже в этот страшный час Тайной вечери, когда он готов уже был уйти, чтобы предать Господа книжникам, фарисеям и первосвященникам.

Смотрите, как говорил Он о предателе Своем. Он мог бы сурово и гневно обличить Иуду перед всеми. Он этого не сделал. Он с глубокой печалью говорит ученикам: «Один из вас предаст Меня».

Он не называет имени предателя. Он ждет, не погаснет ли страшная мысль о предательстве в сердце Иуды, в последний момент не раскается ли в злодеянии, которое затевает, не откажется ли от намерения предать Господа.

Но зло в сердце Иуды уже достигло такой огромной силы, что он не постыдился даже вместе с другими учениками спросить: «Не я ли, Господи?»

Ведь знал, окаянный, что именно он, знал, что предает, и посмел спрашивать: не я ли?

Господь и тут не обличил предателя пред всеми учениками: Он тихо сказал: «Ты сказал». Это значило: ты признался сам – ты предашь меня. И подал ему святой хлеб. «И после сего куска вошел в него сатана», – как говорит св. апостол Иоанн.

О, как это страшно: вошел в сердце человеческое, хотя бы даже Иудино, сам сатана…

Как это возможно, может быть, спросите вы? Что это значит? Как это возможно, чтобы после того, как только что Иуда принял из рук Господа святой хлеб, ставший Телом Его, чтобы непосредственно после этого вошел в сердце его сатана?

А если Евангелист так сказал, значит, было так, значит, действительно сатана вошел в сердце Иуды. Сатана сотворил обитель свою в сердце Иуды подобно тому, как Дух Святой делает обителью своей сердце чистых и праведных людей. Иуда стал домом сатаны.

Как это постигнуть нам, чтобы сердцем человеческим целиком мог завладеть диавол, чтобы сатана вошел в человека?

Вот как возможно. Сатана не сразу вселяется в сердце человека, он не имеет власти войти в него, в особенности если это сердце освящено великими таинствами покаяния и причащения. Сатана не может прямо, дерзко, насильно войти в сердце, если живет в нем Дух Святой, ибо вместе с Духом Святым сатана обитать не может: нет места Велиару там, где Бог.

Сатана не сразу вошел в сердце Иуды. Он соблазнял Иуду и раньше на зло и предательство и продолжал соблазнять в течение долгого времени, вероятно, в течение всех апостольских лет Иуды, а может быть, и ранее. Ибо читаем у евангелиста Иоанна, что Иуда был вором: носил ящик, в который опускали пожертвования, и воровал из него. Значит, и раньше, и до апостольства был вором и сребролюбцем.

Когда же овладел полностью сатана сердцем Иуды? Тогда, когда уже окончательно созрело у Иуды решение предать Спасителя, и оставил его Дух Святой, и стал он домом сатаны.

Это запомните. Но не думайте, что один Иуда был жилищем сатаны: было много людей, до такой степени погрязших во зле, во лжи, в убийстве, воровстве, что и в них вселялись злые духи.

С ними было то, о чем говорил нам Господь Иисус Христос: «Когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и не находит; тогда говорит: Возвращусь в дом мой, откуда я вышел. И пришед находит его незанятым, выметенным и убранным; тогда идет и берет с собою семь других духов, злейших себя, и вошедши живут там; и бывает для человека того последнее хуже первого. Так будет и с этим злым родом» (Мф. 12, 43–45).

Злой род становится игралищем и обителью злых духов.

А мы, христиане, какой вывод для себя сделаем из всего этого?

Подумаем, что этот ужас вселения злого духа грозит каждому из нас, хотя молимся мы, хотя причащаемся Святых Таин, ибо Тело и Кровь Христовы не есть талисман, не есть нечто механически защищающее его от всякого зла, от всех наветов диавола и ангелов его.

Это только великая, безмерная помощь Божия в нашей борьбе с искушениями от злых духов, если будет сердце наше чисто, если не будем постоянно, изо дня в день грешить.

Будем хранить в сердцах наших великое слово Спасителя: «Царство Божие силой берется и только употребляющие усилие восхищают его». Будем вести постоянную борьбу с пороками и страстями нашими и никого не осуждать, помня, что и среди нас есть немало предателей, конечно, не столь страшных, как Иуда, но все-таки предателей.

В усилиях к овладению Царством Божиим да подаст нам Свою всесильную помощь Господь и Бог наш Иисус Христос, Которому слава и держава со Безначальным Его Отцом и Пресвятым Духом вовеки.

Аминь.

19 марта 1950 г.

Слово на первой пасхальной вечерне

Вы слышали только что Евангельское повествование о первом явлении Воскресшего Господа Своим ученикам.

Какое первое слово услышали ученики от Господа? Это первое слово было: «Мир вам!»

Естественно ждать, что первое слово, сказанное Господом по воскресении Его из мертвых ученикам Его, будет самым глубоким, самым важным, самым необходимым для них словом. И таким словом было: «Мир вам!»

Три раза Он повторил это великое приветствие: «Мир вам!»

А если это первое слово Его по воскресении было Им трижды повторено, то не значит ли это, что огромное, поистине глубокое значение содержится в этом слове: «Мир вам!»?

Это значит, что мир, который преподал им Христос, был самым главным, самым важным благом для них, самым ценным даром.

Еще раньше, еще при жизни Своей Господь Иисус Христос так говорил ученикам Своим: «Мир оставляю вам, мир Мой даю вам: не так, как мир дает, Я даю вам» (Ин. 14, 27).

Он дал совсем не такой мир, какой может дать мир сей, людьми населенный, сей мир, полный неправды.

Мир, полученный от мира, а не от Бога, есть шаткий, неверный, колеблющийся мир, который то и дело вновь переходит в войну. Этот мир уживается в сердце людском и с враждой, и со злобой, и с ненавистью.

Мир, которого люди ждут не от Бога, а от мира сего, – это никуда не годный, ничего не дающий сердцу мир.

При этом мире от мира сего покоя в сердце человеческом нет.

А мир, который дает Христос, дает нам глубокий, полнейший, всегдашний и ничем не нарушаемый мир.

Такой мир всех святых, мир их успокоенных Господом сердец. Их ничто не волнует, ничто происходящее в мире, от которого они отреклись.

Они не интересуются событиями мирской жизни, они живут своей глубокой внутренней жизнью, жизнью умиротворенного Богом духа.

Вот такой мир, мир ничем не нарушимый дает Христос Своим ученикам и тем, кто способен быть причтен к лику Его друзей.

Этого мира отнять никто не может, ибо он дается Самим Богом.

Когда Господь Иисус Христос посылал Своих учеников на проповедь, Он говорил им: «Мир дому сему. И если будет там сын мира, то почиет на нем мир ваш; а если нет, то к вам возвратится» (Лк. 10, 5, 6).

Смотрите, как удивительны слова этого приветствия апостолам! Слово приветствия «Мир вам» имеет какую-то самостоятельную жизнь, оно живет, оно движется, оно входит в сердце человека, который примет его, который сам является сыном мира, который достоин Божьего мира. Тогда мир на нем почиет. А если это не сын мира, если далек от Бога человек, то мир, преподанный апостолами, к ним возвратится. Как будто живая жизнь в этом слове «Мир вам». Она действует самостоятельно, может вселяться в сердце человека, может и не вселяться, может возвратиться к тому, кто преподал мир.

Вот так огромна глубина этого первого слова Христова, к апостолам обращенного: «Мир вам!»

Если так важен мир Божий, если так необходим каждому человеку, то не должны ли мы сказать, что стяжать мир есть великая цель всякого христианина, всякого человека.

Как же нам стяжать мир? Как так устроить сердце свое, чтобы мир, преподанный нам апостолами и Самим Христом, почил в нас?

Ответ на этот вопрос находим у св. пророка Исаии: «О, если бы ты внимал заповедям Моим! Тогда мир твой был бы как река, и правда твоя – как волны морские» (Ис. 48, 18).

Слышите, если бы вы исполняли заповеди Христовы, мир Божий был бы как река, он все существо ваше заполнил бы и давал бы полный и безусловный покой.

Кто из вас читает послания святых апостолов, тот, вероятно, обратил внимание на то, что все послания, кроме Послания к евреям и соборного послания Иакова, начинаются одними и теми же словами, преподанием мира Божьего.

Апостолы преподавали мир тем, кто читал их послания.

Устами апостолов вселяется в сердца наши этот живой, этот действенный, этот движущийся мир.

Если так велико значение этого слова апостольского, то не должно ли это быть для вас побуждением к чтению посланий?

Читайте, читайте, насыщайтесь тем, что найдете в их святых писаниях, ибо там нет ничего, кроме заповеданного Самим Господом Иисусом Христом. Они только разъяснили с великой глубиной значение слов Христовых и заповедей Его. И тогда, по слову пророка Исаии, мир как река вольется в сердца ваши, и в них будет полный покой.

20 апреля 1952 г.

О чудесном насыщении народа

Вы слышали в нынешнем Евангельском чтении об одном из величайших чудес Христовых – о насыщении пятью хлебами и двумя рыбами гораздо более чем пяти тысяч человек.

Зачем Господь сотворил это чудо? Каково значение его для нас? Зачем вообще Господь творил Свои чудеса?

На этот вопрос ответ находим у евангелиста Матфея, который так говорит: «Иисус удалился оттуда на лодке в пустынное место один, а народ, услышав о том, пошел за Ним из городов пешком» (Мф. 14, 13, 14).

А народ, узнав об этом, толпами последовал за Ним, пешком шел по берегу озера. «И вышедши, Иисус увидел множество людей, и сжалился над ними и исцелил больных их».

Сжалился над ними – вот где ответ. Любовь к несчастному роду человеческому, любовь, которая составляет сущность Божественного естества Спасителя, руководила Им прежде всего во всех Его действиях, и при творении чудес Его.

Но не только любовь, были и другие чрезвычайно важные, глубокие основания к тому, чтобы Господь творил Свои дивные чудеса: чудесами поучал Он нас.

Когда по Его повелению закинул апостол Петр сеть в море после того, как целую ночь трудился тщетно, и вытащил полную сеть рыб, и упал к ногам Спасителя, Господь сказал ему: «Не бойся! Отныне будешь ловить человеков» (Лк. 5, 10).

Видите ли, что в этом чуде был прообраз того, чем станет св. апостол Петр, прообраз того, что будет он ловцом душ человеческих.

Когда воскресил Господь из мертвых четыре дня уже лежавшего во гробе Лазаря, сказалась в этом не только любовь Его, любовь, исторгшая даже слезы из глаз Его, это было сделано и для того, чтобы показать всему миру, что Господь имеет власть над смертью и даже над тлением.

Так можно было бы сказать и о других чудесах Христа, но остановимся на чудесном насыщении народа и вникнем в глубину значения этого чуда. В чем эта глубина?

Ответ находим в словах Самого Иисуса. «Когда после исцеления Гадаринского бесноватого Господь Иисус Христос сел в лодку и переправился на другую сторону озера, народ бежал по берегу озера и встретил Его с восторгом; тогда сказал Он: «Истинно, истинно говорю вам: вы ищете Меня не потому, что видели чудеса, но потому, что ели хлеб и насытились» (Ин. 6, 26).

Для них самым важным было насыщение хлебом. Чудо само по себе они гораздо хуже умели ценить, а Господь приучал мысли их к тому, чтобы познали они великую цель этого дивного чуда. Он говорил им: «Старайтесь не о пище тленной, но о пище пребывающей в жизнь вечную, которую даст вам Сын Человеческий, ибо на Нем положил печать Свою Отец Бог».

Старайтесь не о пище тленной, не о хлебе только. Помните, что «не о хлебе едином жив будет человек, но о всяком глаголе, исходящем из уст Божиих».

Заботьтесь поэтому не о временной, не о земной пище, но о пище, пребывающей в жизнь вечную, о пище духовной. Ибо нуждается в пище не только тело наше; бессмертная душа наша жаждет правды, жаждет вечной жизни.

Душа наша тоже нуждается в пище, еще гораздо больше нуждается, чем тело в пище телесной.

Нельзя, нельзя жить без пищи для души, нельзя оставить душу нашу голодать, как это бывает со многими, бесчисленно многими людьми.

Душа наша, как сказал Тертуллиан, один из Отцов второго века, по природе христианка. А если так, если христианка она по природе, то как может она жить без Христа, без слова Христова, без общения с Богом Отцом и Духом Святым в молитвах и таинствах?

Не может, не может: изголодается, иногда и умрет с голоду.

Вы, христиане, знаете своим сердцем, знаете эту жажду пищи духовной, этот голод души.

Знаете вы, как нуждаетесь в пище духовной, как мучается, как голодает душа ваша, когда не слышите слова Божия, как жаждете услышать хоть немного от слова Божьего.

А те, которые далеки от Христа, которые живут только жизнью земли, ценя только блага земные, те что же, не голодают?

Нет, голодают, очень голодают, но этого не сознают. Их душа не умеет явно требовать пищи слова Божия, но голод души их сказывается в безотчетной мучительной тоске.

Среди всех наслаждений, среди удовлетворения похотей и страстей, в вихре веселия, богатства и роскоши на них часто нападает глубокая, мучительная тоска. Часто им все вдруг становится немилым, пустым. Душа плачет, душа тоскует, и они смутно чувствуют эту тоску своей души-христианки, душа требует, чтобы были утерты ее слезы. Душа просит пищи неизмеримо более высокой, чем те наслаждения, которыми пробуют утешить ее люди, далекие от духовной жизни. Душа плачет, душа тоскует, не находит себе места нигде.

Это говорит о том, что нельзя безнаказанно заглушать голос души, голос своей совести.

Вот о какой пище духовной говорил Господь Иисус Христос. Его выслушали и очень плохо поняли и сказали Ему: «Что нам делать, чтобы творить дела Божии?» Иисус сказал им в ответ: «Вот дело Божие, чтобы вы веровали в Того, Кого Он послал».

Вот это первейшее и важнейшее из всех дел – веровать в Бога Отца и в Сына Божия, Которого Отец послал.

Выслушали люди, и странными показались им Его слова: почему должны они веровать в Него? И сказали Ему: «Какое же Ты дашь знамение, чтобы мы увидели и поверили Тебе?

Что Ты делаешь?»

Им нужно было знамение, нужны были доказательства, их сердца еще не знали любви Христовой.

«Отцы наши ели манну в пустыне, как написано: хлеб с неба дал им есть» – это было настоящее знамение, что Моисей дал нам хлеб с неба – «Иисус же сказал им: истинно, истинно говорю вам: не Моисей дал вам хлеб с неба, а Отец Мой дает вам истинный хлеб с небес».

Манна не была истинным хлебом Божиим, она была только прообразом того Истинного Хлеба, который даст им впоследствии Бог. «Ибо хлеб Божий есть Тот, Который сходит с небес и дает жизнь миру».

Вот о каком хлебе говорил Господь Иисус Христос, вот о какой пище нетленной. Вот каково внутреннее значение великого чуда насыщения пяти тысяч человек.

Господь этим чудом подготовлял сердца человеческие к пониманию того, что есть иная, Божественная, вечная пища, пища для души; подготовлял к пониманию того, что Он Сам, Сын Божий, есть эта пища, Сам есть Хлеб, сшедший с небес, что Он отдал Свою Плоть за жизнь мира.

Вот это запомните. Вспоминайте почаще эту великую евангельскую историю о насыщении Господом огромной толпы народа.

Помните, что она знаменовала ту пищу небесную, без которой не может жить душа.

Помните, что души ваши голодны, что они нуждаются в пище небесной, пище совсем, совсем другого порядка, чем пища телесная, и никогда не оставляйте душу без этой пищи, как не оставляете без пищи тело ваше.

Помните, что «не о хлебе едином жив будет человек, но о всяком глаголе, исходящем из уст Божиих».

Помните всегда о слове Божием, поучайтесь в нем; слушайте его с глубоким вниманием; вникайте в него, проникайтесь им.

И просите при этом помощи у Самого Христа Бога нашего. Просите, чтобы помог Он вам уразуметь дивный смысл того, что читаете, ибо в Евангелии читаете вы слова Христовы, те слова, подобных которым мир никогда не слышал и не услышит.

И это будет самой необходимой пищей для душ ваших.

Аминь.

23 июля 1950 г.

В день святого пророка Илии о молитве

Когда читаем мы в Библии, в Третьей и Четвертой книгах Царств об изумительных деяниях святого пророка Илии, то поражается ими ум наш, изумляемся мы весьма многому: изумляемся необыкновенной ревности его о славе Божией и полному бесстрашию его в деле насаждения веры среди народа языческого (а таков был тогда народ израильский); изумляется ум наш, когда читаем о его необыкновенных чудесах; изумляемся более всего, пожалуй, тогда, когда читаем о поразительной силе молитвы его, ибо знаете вы, что он молитвой своей повелевал даже стихиям: он запретил дождю падать на землю Палестинскую в течение трех с половиной лет, а потом опять молитвой своей низвел он дождь на землю.

Молитвой своей низвел он огонь небесный, сожегший жертву, обильно политую водой. Вот именно на молитве пророка Илии хочу я остановить внимание ваше, ибо недостало бы времени говорить о всем том великом, что сотворил он.

Но не только его молитва: знаем мы, что были великие подвижники благочестия, великие преподобные, которые молитвой своей тоже творили великие и величайшие чудеса.

Но хочу я, чтобы прониклись вы мыслью о том, что не только такая молитва, творящая явные, всем видимые чудеса, не только молитва пророка Илии, молитвы апостолов, молитвы пророков и мучеников творят чудеса, хочу, чтобы поняли, что и всякая молитва тоже творит чудеса.

Какие же чудеса творит? Совсем не такие преславные и изумительные, какие творил пророк Илия; она творит чудеса неведомые никому, кроме того, в чьей душе эти чудеса совершаются.

Молитва такая, как молитва преп. Серафима Саровского, как молитва преп. Сергия Радонежского, как молитва преподобных Антония и Феодосия Печерских, Варлаама Хутынского, Нила Сорского и многих других преподобных – такая молитва творит незримые чудеса.

Преподобный Серафим и преп. Сергий еще при жизни своей уподобились ангелам во плоти, их души полны были глубочайшей веры, полны чистейшей любви к Богу и к людям. Они сияли верою, сияли любовью.

Как же достигли они такого сияния, чем достигли?

Достигли молитвой своей, прежде всего молитвой; правда, и тягчайшим постом, и бдением.

Знаете вы, что преп. Серафим Саровский тысячу дней и тысячу ночей стоял на камне, молясь Богу? Вот эта изумительная молитва сделала его ангелом во плоти. От этой молитвы любовь Божественная вселилась в душу его, и сияло его сердце такой любовью, что каждого приходящего встречал он полным любви словом: радость моя!

Вот видите, молитва совершила чудо в душе преподобного Серафима, творила она чудеса и в душах прочих преподобных, число которых огромно. Молитва творила чудеса терпения и у мучеников, а это непостижимое терпение потрясало души и зрителей их мучений, и нередко даже палачей, которые терзали и мучили их, – обращались они ко Христу.

Итак, видите, что молитва, которая не творит видимых, изумляющих ум наш чудес, творит чудеса в тайне человеческих сердец.

Она совершенно преображает эти сердца, ибо сердца преподобных и мучеников весьма не похожи на сердца обычных людей, той массы человечества, которых Св. Писание называет народом земли, а я смею называть – народом-травой, – зажигает сердца и этих людей.

Итак, знайте, что в вашей молитве есть сила Божия, творящая чудеса в ваших сердцах. Знайте: молитва есть важнейшее из всех дел человека-христианина. Все прочие дела его малы и ничтожны, совершенно ничтожны по сравнению с делом и трудом молитвы.

Как засыхает всякое растение без воды в сухой почве, так засыхает и душа человека, если не питается молитвой. Ей тоже нужна пища и вода, но вода особая, та вода, живая, которую обещал Христос дать жене-самарянке в беседе с ней, та вода, текущая в жизнь вечную, о которой говорил Он в храме Иерусалимском в день Преполовения.

Вот эта вода, вода благодати Божией, нужна, совершенно необходима для каждого из нас. И эту воду живую, этот источник благодати получаем мы в молитве.

Но когда я говорю о молитве, мне отвечают часто: я не умею молиться. Научите меня молиться.

Что отвечаю я?

Я отвечаю, прежде всего, что молитва есть величайшее и труднейшее из всех человеческих дел. Мы знаем, что ни одному трудному делу не научаемся легко. Нужна долгая учеба во всех делах, во всяком искусстве.

Если в делах человечества нужна долгая учеба, то тем паче в этом величайшем из всех дел. Учитесь, учитесь, без конца учитесь – и дастся вам.

А как начать учение? Вот как: есть много молитв, составленных и написанных великими угодниками Божьими, великими святителями, великими преподобными и мучениками.

Этими молитвами молитесь, не подражайте баптистам, которые презирают эти молитвы и составляют собственные. Молитвы их слабы и шаблонны, ибо ничтожен их дух по сравнению с духом святых Отцов.

Не придумывайте своих молитв, молитесь теми, которым учит вас Церковь Святая. Но, читая эти молитвы, вникайте в каждое слово их, ловите себя на каждом рассеянии, на каждом отвлечении от слов молитвы.

Если будете так молиться, то святые молитвы великих угодников Божиих освятят души ваши.

Но есть еще одна молитва – молитва Иисусова – она считается важнейшей и необходимейшей для всех монахов.

«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного».

Вот эта молитва поистине творит чудеса, и потому считается она чрезвычайно важной, если не важнейшей из всех.

Этой молитве научитесь, с нее начинайте. Учитесь ей вот как: заприте дверь вашей комнаты, если хотите, стойте; если хотите, даже сидите на стуле, если хотите, станьте на колени.

Низко опустив голову, прежде всего посмотрите в сердце свое, размышляя и припоминая, какой из всего великого множества грехов наиболее мучает сердце ваше, какой наиболее противен Богу.

Если блуд, если прелюбодеяние, – об этом одном помышляйте; если корыстолюбие – об этом в первую очередь думайте, если немилосердие и жестокость и нелюбовь – на этом прежде всего сосредоточьте мысль свою.

Стоя, сидя или на коленях найдите самый тяжкий грех свой, низко опустите голову и умоляйте Господа Иисуса прежде всего о прощении этого вашего греха… Молитесь молитвой Иисусовой, лучше всего по четкам и говорите: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного».

И в это время думайте об этом вашем самом тяжком грехе. Не менее ста раз повторяйте эту молитву, всегда сосредотачивая мысль на самом тяжком и отвратительном грехе своем. Начавши с этого, привыкнете вспоминать и прочие грехи.

Молясь молитвой Иисусовой, будете в уме держать все грехи и будете просить у Господа прощения не только в самом тяжком, но и во всех грехах своих.

Вот эта молитва сотворит чудо в душах ваших. Вам станет стыдно; когда станете исповедовать пред Богом тягчайший грех свой, вы почувствуете настойчивое желание освободиться, непременно освободиться от этого мерзкого греха.

Изо дня в день молясь так, будете освобождаться все более и более от вашего основного греха и от всех прочих ваших грехов, и душа ваша будет преображаться.

Вы сами станете замечать, как изменится отношение ваше к вашим ближним: сами заметите, что становитесь все более мягкими, терпеливыми, кроткими, смиренными.

Вы будете с великой осторожностью относиться к людям, будете следить за тем, чтобы никого и ничем не задеть и не оскорбить.

И молитва Иисусова преобразит ваше сердце и произведет это чудо – незримое чудо благодати Божией в сердце вашем.

Вот то, что хотел я сказать вам о молитве.

А если хотите очистить сердце ваше, если хотите бестрепетно предстать пред Страшным Судией Христом, – последуйте тому, что советую я вам.

Молитесь, молитесь молитвой Иисусовой и прежде всего кайтесь и кайтесь.

Покаянная молитва должна быть важнейшей и постоянной молитвой вашей. Но по мере того как она будет очищать ваше сердце, вы научитесь молиться не только о себе, но и о ближних и дальних, обо всем роде человеческом, придет и самая святая, самая угодная Богу молитва о ненавидящих и обидящих вас.

Раньше я советовал вам не подражать сектантам в сочинении собственных молитв, а теперь скажу, что есть высшая форма молитвы – молитва без слов, вопль души к Богу, разверзающий небеса и приводящий нас в самое живое общение с Богом.

Да сподобит всех нас Господь стяжать такую молитву!

Но она придет только тогда, когда мы станем подлинными храмами Святого Духа. Аминь.

2 августа 1951 г.

В неделю пред Воздвижением. Бог примирил с собою мир

Много, много есть в Святом Писании текстов, изумляющих ум и сердце всякого благочестивого и благоговейного человека. Но сегодня, в воскресный день, предшествующий Воздвижению Креста Христова, остановлю я мысль вашу на самых изумительных словах – словах апостола Павла и словах Самого Господа нашего Иисуса Христа.

Хочу, чтобы слова эти изумили вас и потрясли вас, чтобы вы запечатлели их навсегда в сердцах своих.

«Благоугодно было Отцу, чтобы в Нем обитала всякая полнота, и чтобы посредством Его примирить с Собою все, умиротворив чрез Него, кровию Креста Его, и земное и небесное» (Кол. 1, 19, 20).

Так говорит св. Павел в Послании Колоссянам, то же говорит он во Втором послании Коринфянам: «Бог во Христе примирил с Собою мир, не вменяя людям преступлений их, и дал нам слово примирения. Итак, мы – посланники от имени Христова, и как бы Сам Бог увещевает чрез нас; от имени Христова просим: примиритесь с Богом» (2 Кор. 5, 19, 20).

И я тоже посланец Божий, и я вас, паству мою, прошу: примиритесь с Богом!

Как поразительно, как изумительно то, что Сам Бог просит нас, чтобы мы примирились с Ним.

Что это такое? Как это так: не Бога ли должны мы просить простить нас, окаянных, нас, грешных, не Его ли должны просить примириться с нами?

А Он Сам просит, смиренно просит, чтобы мы примирились с Ним, мы, окаянные, мы, всегда оскорбляющие Его святость – чтобы мы примирились с Ним.

Может ли быть большее смирение, чем смирение Бога Отца, проявленное в этих словах!

Он Сам как бы прощения просит у нас, сам просит, чтобы мы примирились с Ним.

«Помните, что вы, некогда язычники по плоти, – говорит св. Павел Ефесянам, – были в то время без Христа, отчуждены от общества Израильского, чужды заветов обетования, не имели надежды и были безбожники в мире; а теперь во Христе Иисусе вы, бывшие некогда далеко, стали близки Кровию Христовой».

Вы не язычники по милости Божией. Но есть среди вас такие, которые были далеки от Бога, далеки от Христа, поэтому и к вам относятся эти слова Божии: «Ибо Он есть мир наш, соделавший из обоих одно и разрушивший стоявшую посреди преграду».

Из каких это обоих сделал Он одно, какую преграду разрушил? Из язычников и уверовавшего в Него народа.

«Упразднив вражду Плотию Своею, Он соделал одно крестом Своим, а закон заповедей учением, дабы из двух создать в Себе Самом одного нового человека, устрояя мир, в одном теле примирить обоих с Богом посредством креста, убив вражду на нем» (Еф. 2, 15–16).

Опять слова о том, что крестная смерть Господа Иисуса Христа нужна была для того, чтобы примирить с Богом, чтобы упразднить вражду, диавольскую вражду, которой так много в роде человеческом.

Он сделал это, чтобы примирить нас с Богом.

Неужели же ныне не примиримся, если Сам Бог просит примирения? Неужели будем продолжать вражду? Как много этой вражды, как страшна она!

Крест Христов разрушил эту вражду между христианами, главу диавола стер Христос крестом своим.

Вы слышали в нынешнем евангельском чтении тоже удивительные слова: «Так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную» (Ин. 3, 16).

О всех нас заботится Господь, чтобы никто не погиб, не погиб в неведении Христа, в неверии в Него, хочет, чтобы всякий из нас имел жизнь вечную. «Ибо не послал Бог Сына своего в мир, чтобы судить мир, но чтобы мир спасен был чрез Него».

Придет время, страшное, потрясающее время, когда во второй раз придет Христос: придет, чтобы судить мир, судить всех нас, окаянных. Но в первый раз пришел Он не для того, чтобы судить мир, а чтобы Кровью Своею спасти род человеческий, спасти верующих всем сердцем в Него, и не только верующих, но исполняющих заповеди Его.

«Верующий в Него не судится, а неверующий уже осужден, потому что не уверовал во Имя Единородного Сына Божия».

Верующий не судится, не страшен ему Страшный Суд, – а неверующий уже осужден за то, что не уверовал в сына Божия.

«Суд же состоит в том, что свет пришел в мир; но люди более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы. Ибо всякий, делающий злое, ненавидит свет и не идет к свету, чтобы не обличились дела его, потому что они злы. А поступающий по правде идет к свету, дабы явны были дела его, потому что они в Боге соделаны».

Неужели кто-нибудь из вас окажется любящим тьму?

Неужели дела кого-нибудь из вас будут так темны, так богоненавистны, что надо будет скрывать их под покровом тьмы?

Неужели все вы не возлюбите всем сердцем, всеми помыслами, всем дыханьем души своей Господа Иисуса, пролившего за нас Кровь Свою, Кровь, которою Господь примирил мир с Собою, не Себя примирил, а примирил нас с Собою, чтобы мы не погибли?

Смирение Христово поистине безмерно, ибо читаем в Апокалипсисе Иоанна Богослова такие удивительные слова Христовы: «Се стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему и буду вечерять с ним, и он со Мною» (Откр. 3, 20), – как нищий просит Он…

Неужели же найдется среди вас кто-нибудь, кто не отворит? Стоит Христос у двери сердца каждого из вас и потихоньку, потихоньку стучит, и ждет – не отворится ли дверь, не впустят ли к себе. И стоит только отворить дверь, чтобы вошел Он и вечерю с вами сотворил.

Да будет это с каждым из вас!

Да сотворит Господь вечерю Свою с нами, окаянными, которых надо было Богу примирить с Собою!

1949 г.

Славный апостол Иоанн Богослов, друг и брат Христов

Задумывались ли вы когда-нибудь над тем, как огромно, как бесконечно величие апостолов?

Задумывались ли над тем, как безмерна была их сила?

Задумывались ли над тем, какой огромной силой духа, какой отважностью обладали эти избранники Христовы, эти братья Христовы, эти друзья Его?

Задумывались ли над тем, что сердцевед Бог наш избрал учениками Себе тех, сердца которых были самыми чистыми, самыми пламенными, самыми способными вместить всю глубину и все величие учения Христова?

Задумывались ли вы над тем, какое изумительное чудо совершил над ними Бог, когда в день Пятидесятницы ниспослал Духа Своего на них и дал им силы и уменье говорить на всех языках, ибо это было им необходимо, ибо проповедовать должны были они всем народам и должны были говорить на разных языках.

В чем же была главная сила апостолов? В том, что покорили они проповедью своею весь мир Христов.

Огромна, страшна была сила империи Римской. Это была мировая держава, держава, подчинившая власти своей народы всего тогдашнего мира, всех покорившая себе.

Одной из важнейших основ власти этой державы была религия языческая, которой римляне придавали огромное значение. Они думали, что если падет их религия, то падет и держава их. Они в этом не ошиблись – так и было.

Кто же сокрушил их мировую власть? Кто же победил и уничтожил языческую религию?

Апостолы Христовы, проповедовавшие всему миру Евангелие. Эти бедные, ничему не учившиеся рыбари галилейские, простые люди, совершенно безоружные, обладавшие только одним мечом – мечом слова Божьего, покорили языческую религию и водрузили на ее развалинах крест Христов.

Знаете ли вы, каких безмерных трудов стоила эта победа, какими жестокими страданиями и преследованиями сопровождалась их проповедь о Христе?

Знаете ли вы, что все они, кроме одного только великого апостола Иоанна Богослова, преславную память которого мы ныне празднуем, окончили жизнь свою мученически, некоторые в ужасных страданиях. Апостолы Петр, Андрей, Варфоломей, Филипп были распяты на крестах, Петр вниз головой.

С апостола Варфоломея содрали всю кожу и распяли его на кресте. Апостол Матфей умер страшной смертью в Эфиопии.

И хотя один апостол Иоанн Богослов умер естественной смертью, но и он не избежал мучений и тяжелых гонений. По приказу языческого императора был он брошен в котел, в котором кипели масло и сера, но силой Божией остался невредим, и тогда был он сослан на дикий скалистый остров Патмос. Это было место самой жестокой ссылки, куда посылали только тяжелейших преступников.

Победили, победили Христовы апостолы весь языческий мир, и благодатная проповедь их воссияла над миром солнцем правды, разгоняя тьму языческую.

Если так велики были все святые апостолы, то что же сказать об апостоле и евангелисте Иоанне Богослове, который был возлюбленным, избранным учеником Христовым.

Всех апостолов Своих любил Христос, но особо горячей любовью любил Иоанна Богослова, которого призвал на путь апостольства в юности его.

Он знал, какое драгоценное сердце бьется в груди Иоанна. Он отмечал его много раз. Он возлежал на груди Господа Иисуса при Тайной вечере и спросил Его на ухо: «Господи, кто есть предай Тя?»

Он был одним из тех избранных, пред которыми преобразился Христос на горе Фаворской, был там вместе с Петром и братом своим Иаковом.

Эти же три избранных апостола были в саду Гефсиманском, когда там молился Господь Иисус Своей последней молитвой, обливаясь кровавым потом. Ему Христос, висевший на кресте, заповедал быть хранителем и попечителем Своей Пречистой Матери: взглянув на Матерь Свою, а потом на ученика, Он сказал: «Се Мати твоя!» Взглянув на Матерь и ученика: «Се сын Твой!»

Скажите же, скажите, кто из всех людей, живших в мире, достоин более любви нашей, чем апостолы Христовы, а среди них избранный, возлюбленный Господом Иоанн Богослов?

Величие его безмерно, и заслуживает он самой пламенной, самой горячей любви, самого глубокого почитания.

Он велик и в другом отношении: он был евангелистом, он написал величайшее из четырех Евангелий, Евангелие, непохожее на три других Евангелия: от Матфея, Марка и Луки, ибо в своих Евангелиях они главным образом рассказывают о жизни Господа Иисуса, о Его чудесах, Его преславных делах, о притчах глубоких, Им произнесенных; в них, конечно, содержится и учение о Божестве Господа Иисуса. Но никто из этих трех евангелистов с такой огромной силой не провозвестил христианскому миру о Божественности Господа Иисуса Христа.

Его Евангелие поистине изумительное. Написано в течение тысячелетий бесчисленное количество книг, людьми написано. Среди них есть и весьма, весьма мудрые, весьма ценные для нас, содержащие ту или другую частицу истины, но если сравнить все эти книги, вместе взятые, с одним только Евангелием от Иоанна, то они представятся нам слабо мерцающими на ночном небе далекими звездочками, а Евангелие Иоанна предстанет ярко сияющим солнцем, всю вселенную освещающим, затмевающим свет звезд.

В своем Евангелии с огромной силой и глубиной св. Иоанн свидетельствует миру о Божественности Господа Иисуса.

Нет ничего более великого в мире, чем первая глава его Евангелия, которое читается один раз в году в первый день Святой Пасхи на литургии: «Вначале бе Слово, и Слово бе к Богу, и Бог бе Слово».

Сразу же, сразу же сказал он, что Бог был Слово, а Словом именуется Господь Иисус Христос.

И все Евангелие его полно свидетельств о Господе Иисусе, как истинном Боге, Втором Лице Святой Троицы.

Только в нем содержатся все важнейшие глубочайшие речи Самого Господа Иисуса Христа, в которых Он Сам свидетельствует о Своей Божественности.

Только в этом Св. Евангелии читаем о чрезвычайно глубокой по содержанию беседе с Никодимом, пришедшим к Иисусу ночью, о беседе Его с самарянкой; читаем о воскрешении Лазаря.

Читаем в нем прощальную беседу Господа Иисуса с апостолами пред страданиями Своими.

Читаем удивительную молитву Его к Отцу Своему, которая именуется первосвященнической молитвой.

Уже в первом веке, еще при жизни апостола Иоанна, возникли весьма опасные ереси, которые, если бы не были изобличены как ложные, могли разрушить все христианство.

Соборы Вселенские и отдельные великие святые боролись с этими ересями и посрамили их.

А чем руководствовались они в этой своей борьбе против ересей?

Прежде всего и больше всего Евангелием от Иоанна, ибо в нем почерпали они безусловные доказательства Божественности Господа Иисуса.

Но не одно только Евангелие написал св. апостол Иоанн Богослов, он написал еще и три чудных соборных послания. И в этих посланиях является он пред нами, как величайший провозвестник и проповедник любви.

Только из первого его послания узнаем то, что важней всего для нас, – узнаем, что Бог есть любовь.

В древнем мире богов представляли только грозными владыками, карателями и мстителями, и никто не знал до того, как нам это открыл св. Иоанн, что Бог есть любовь.

Его послания – сплошной гимн любви. Никто с такой силой, с такой настойчивостью не проповедовал о любви, как св. Иоанн.

Он жил очень долго, более ста лет, и всю жизнь он проповедовал о любви. А когда одолели его тяжелые старческие немощи и не в силах он был произносить длинные проповеди, то повторял постоянно одну короткую фразу: «Дети, любите друг друга!»

Ученики его спросили его: «Отче святый! Что значит, что ты повторяешь всегда одно и то же?»

Св. апостол отвечал им: «Я потому говорю только эту фразу, что в ней содержится вся сущность Евангелия Христова, ибо Евангелие Христово есть учение о святой любви».

Он написал еще удивительную книгу, называемую Апокалипсис, или Откровение св. Иоанна. Он написал в ней то, что было открыто ему Богом на острове Патмосе о последних судьбах мира пред Вторым страшным Христовым пришествием. Изумительна и эта книга: из нее почерпаем величайшие откровения и тайны Божии.

Скажите, не достоин ли этот апостол нашей безмерной любви, не достоин ли того, чтобы в нынешний день, когда празднуется память его, были бы полны храмы наши народом? А видите, как далеко не полон храм.

Не привыкли христиане чтить величайшего апостола Иоанна Богослова так, как должно.

Наполняются до отказа храмы в день первоверховных апостолов Петра и Павла, еще более – в дни памяти святителя Николая. Конечно, конечно, и апостолы Петр и Павел, и святитель Николай заслуживают глубочайшей любви.

Но почему такой глубокой любви не воздаете вы тому, кто Самим Христом был поставлен выше всех: и выше Петра и Павла, и выше святителя Николая? Почему не воздаете ему славу, почему не преклоняетесь пред памятью святого апостола и евангелиста Иоанна Богослова?

Есть и моя вина в этом: конечно, я должен был бы каждый раз в дни памяти великого Иоанна Богослова сам служить, архиерейским служением привлекать вас к храму Господню.

И очень хотел бы сегодня служить, но нет к этому возможности, ибо нет тех сослужителей, без которых невозможна архиерейская служба.

Запомните же хоть одно мое нынешнее слово и воздайте вместе со мною молитвенное пение великому и преславному апостолу Иоанну Богослову, другу и брату Христову.

9 октября 1951 г.

О воскрешении сына наинской вдовы

Перенесемся мыслью в далекую древнюю Палестину, подойдем к городу Наину и увидим там несказанное, неописуемое зрелище: увидим огромную толпу народа, вместе с апостолами сопровождавшую Господа Иисуса Христа, ибо вслед за Ним всегда ходили толпы народа, привлекаемого Его Божественным учением, Его преславными чудесами.

Из ворот города выходит печальное шествие: несут на погребение единственного сына вдовы несчастной, и разрывается сердце ее, и плачет и рыдает она неутешно. Идут за гробом знакомые ее иудеи и плачут вместе с ней.

Господь неожиданно остановил шествие. Он подходит к одру умершего, касается рукой носилок и говорит:

– Юноша, тебе говорю, встань!

И умерший сел на носилках, с изумлением озираясь.

Народ отпрянул в изумлении, у всех дрогнуло сердце, и воскликнули они:

– Великий пророк восстал между нами, и Бог посетил людей Своих.

Это было одно из величайших чудес Господа Иисуса.

Но знаете вы, что не только сына вдовы Наинской воскресил Господь, знаете, что воскресил и умершую дочь Иаира, начальника синагоги; известно вам и еще более изумительное воскрешение Лазаря, уже четыре дня лежавшего во гробе, уже смердевшего, как говорила его сестра Марфа. Вышел из гроба обвитый пеленами погребальными Лазарь, и народ дрогнул, народ изумился.

Для чего же, для чего Господь творил эти изумительные чудеса воскресения умерших?

В нынешнем чтении Евангельском слышали вы, что Он умилосердился над несчастной вдовой, а в описании великого чуда воскрешения Лазаря читаем мы, что Господь был в великой печали и прослезился, видя плач и рыдания сестер Лазаря и пришедших их утешить иудеев.

Итак, милосердие Божие, любовь Божия, сострадание Божие побуждали Господа Иисуса творить воскрешение умерших.

Но только ли это? Нет, не только: величайшие чудеса в мире нужны были и для того, чтобы утвердить веру в Него народа израильского, чтобы потрясти сердца людей и обратить их к Богу.

Но и этого мало: есть еще третья, самая важная причина для воскрешения мертвых Господом Иисусом Христом.

В тропаре праздника Входа Господня в Иерусалим слышим мы: «Общее воскресение прежде Твоея страсти уверяя, из мертвых воздвигл еси Лазаря Христе Боже…»

Общее воскресение уверяя… Что это значит?

Это значит, что Христос воскресил Лазаря для того, чтобы уверить нас в возможности общего воскресения всех людей в день Страшного суда, чтобы опровергнуть нечестивое мнение людей, утверждающих, будто воскресения мертвых быть не может, будто со смертью человека все кончается и он погружается в вечную глубочайшую тьму.

Св. апостол Павел говорил весьма важные слова о воскресении Господа Иисуса Христа: «Если нет воскресения мертвых, то и Христос не воскрес. А если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша. Притом мы оказались бы и лжесвидетелями о Боге, потому что свидетельствовали бы о Боге, что Он воскресил Христа, Которого Он не воскрешал, если, то есть, мертвые не воскресают. Ибо если мертвые не воскресают, то и Христос не воскрес. А если Христос не воскрес, то вера ваша тщетна; вы еще во грехах ваших» (1 Кор. 15, 13–17).

Вера наша тщетна – вера во Христа, вера в Бога тщетна, если не верить в воскресение, всеобщее воскресение и прежде всего воскресение Христово.

Скажите, разве не терзает сердца миллионов людей тяжкий вопрос: как, зачем, почему попускает Бог, чтобы грешные, нечестивые, угнетающие других, отнимающие имущество вдов и сирот, лжецы, лжесвидетели, доносчики, – чтобы они благоденствовали, как часто видим.

Как допускает, чтобы люди благочестивые, люди тихие, люди добрые, люди бедные испытывали тяжкую нужду, подвергались гонениям сильных? Где, говорят, правда у Бога?

Где?!! В воскресении – в воскресении мертвых!

Скажите, в наши страшные дни, когда в несчастной стране корейской творятся чудовищные преступления, чудовищные злодеяния, от которых содрогаются сердца милосердных людей, как, как может быть, чтобы Господь попустил уничтожить этот героический народ?

О, не может быть, никогда не может быть!

Если даже останутся разбойники-агрессоры безнаказанными теперь, в жизни этой, то ждет их воскресение – страшное воскресение на суд.

И предстанут они, с ног до головы облитые кровью детей и женщин, стариков и старух Кореи, предстанут эти разбойники, сжигавшие напалмом жилища мирного населения; эти окаянные, бросавшие бомбы с чумными и другими страшными бактериями.

Предстанут, предстанут они, ибо воскресение будет, ибо Христос воскрес и этим утвердил веру в воскресение, ибо Христовым воскресением побеждена смерть, вечная духовная смерть.

И как Он воскрес в третий день после тяжкой смерти Своей на кресте, так воскреснут и все, все люди.

Праведники воскреснут в воскресение живота, а грешные в воскресение суда. И будет Страшный суд – будет суд!

Получат воздаяние все несчастные, все страдавшие, все гонимые, все преследуемые за Христа – получат воздаяние в радости райской.

Получат воздаяние и те окаянные, которые попирали закон Христов, которые сеяли везде сатанинскую ненависть. Восстанут и они и услышат из уст Спасителя нашего:

– Идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его!

26 октября 1952 г.

Притча о талантах

Очень важную притчу Христову слышали вы в нынешнем евангельском чтении. Постарайтесь вникнуть в нее и понять ее должным образом.

Содержание этой притчи вы знаете, а я слово свое начну с окончания ее, с тех слов, которыми Спаситель наш закончил ее: «Всякому имущему дастся и приумножится, а у неимущего отнимется и то, что имеет…»

Если слова эти услышит человек не духовный, а душевный, человек мира сего, он не только не поймет их, но будет возмущен: как так, у кого много, тому прибавится, а у кого ничего нет, еще отнимется последнее?

Ибо не понимает он, что речь идет не о благах земных, о распределении которых судит по-мирски, и по-своему прав, не понимая, что речь идет о другом.

Почему же он этого не понимает? На этот вопрос отвечает нам св. Павел: «Душевный человек не принимает того, что от Духа Божия, потому что он почитает это безумием; и не может разуметь, потому что о сем надобно судить духовно. Но духовный судит о всем, а о нем судить никто не может» (1 Кор. 2, 14–15).

Люди душевные, не духовные, живут только жизнью материальной, не помышляя о духовном, и многого, многого не могут понять из того, что написано в Евангелии Христовом.

Очень многое кажется им безумным, не только непонятным, но даже безумным, как эллины считали безумием проповедь о кресте Христовом.

Издеваются над Евангелием, издеваются над словами Христовыми, а почему издеваются? Потому что не понимают их. Судят о том, чего понять не могут.

Как же надлежит нам, духовным, понимать эти Христовы слова? О чем говорит вся притча о талантах?

В образе богатого человека, разделившего деньги свои рабам и уехавшего далеко, надо нам понимать Самого Господа Иисуса Христа, Который нам, рабам Своим, раздал дары Своей Божественной благодати.

Он каждому дал по силам его и по разуму его.

Как от богатого человека первый раб получил пять талантов, второй – два, третий – один, т. е. серебро, отвешенное на весах (талант есть мера веса), так и нам Господь раздал дары Своей благодати, каждому по силам и по разуму его, и от всех спросит ответа на Страшном суде Своем, как потребовал ответа этот богатый человек от рабов своих.

Какие дары получаем мы от Бога? Дары благодати.

Благодать – это благие дары Божии; благодать – это вместе с тем великая помощь Божия к умножению даров духовных.

В святом крещении и в совершенном после него таинстве миропомазания все мы получаем великие дары Духа Святого: мы получаем веру, любовь – веру в Бога, любовь к Богу, получаем сердце, способное к любви, которое должно исполнить заповедь, еще в Ветхом Завете данную: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, всею крепостию твоею, и всем разумением твоим, и ближнего твоего, как самого себя».

А вера и любовь есть то, что превыше всего.

Ведь эта Христова вера и любовь побуждают и вас слушать меня, которого многие, бесчисленно многие слушать не хотят.

Веру и любовь должно нам всем умножать. Как должны были рабы богатого человека отдать купцам полученное серебро и умножить его путем торговли, так и нам надлежит совершить чистую святую куплю, принести Богу в дар веру свою и любовь свою, умножив их и удвоив.

Как умножить веру, как умножить любовь?

Чтобы умножить веру, надо прежде всего помышлять каждодневно, помышлять неустанно о той страшной жертве, которую принес за нас Сын Божий Иисус Христос, чтобы избавить нас от власти диавола.

Надо помышлять о Кресте Его, обагренном Кровью Его Святой, надо помышлять о тех невыразимых страданиях, которые претерпел Он на Кресте, чтобы нас спасти.

Неужели не возлюбим Его всем сердцем за это? Неужели не умножим любви своей постоянным помышлением о Кресте Христовом, о безмерности благодеяния, полученного от Него погибающим родом человеческим?

Наша любовь увеличится, любовь умножится при этом, любовь возрастет в сердце нашем, когда будем взирать на Крест Христов.

А чем еще умножим любовь?

Умножим ее тем, чем проявляется в наибольшей степени любовь наша к ближнему: делами милосердия, сострадания, помощью несчастным, обездоленным братьям нашим, в образе которых протягивает к нам руку Сам Господь Иисус.

Умножайте, умножайте веру, любовь, милосердие, умножайте терпение ваше, ибо терпение есть тоже один из великих даров Святого Духа.

Все терпите: все напасти, все скорби, все печали, все болезни без ропота несите, и не только без ропота, но и с благодарением.

Где будем почерпать силы к умножению благодати веры?

Прежде всего в храме святом, ибо здесь сердца ваши будут напояться той молитвой, которая возносится из сотен и сотен верующих сердец.

Молитва эта не пройдет мимо наших сердец, коснется их и умножит в них благодать веры.

Дал некоторым из нас всеблагий Бог великий дар мудрости и глубокий ум.

Как умножить этот дар, хотя и не всеобщий, но все-таки до некоторой степени свойственный и нам всем, ибо у всех есть ум?

Ум свой должны вы упражнять прилежным и постоянным чтением таких книг, в которых есть доброе, глубокое, истинное, а таковы прежде всего те книги, которые написаны святыми людьми.

Читайте их с усердием, и ум ваш будет просвещаться светом Христовым. И мудрость, сходящая свыше, сойдет в сердце ваше.

Вот так, стараясь об умножении даров Святого Духа, умножайте все благое, полученное вами от Бога, умножайте ту благодать, которую даровал Он вам. Помните слова Христовы: «Царствие Божие внутрь вас есть».

Это значит, что не надо помышлять только о будущем Небесном Царствии, в которое да сподобит нас с вами Бог войти по смерти нашей, но и о том, что Царствие Божие должно иметь начало в сердцах наших уже в этой жизни. Ибо в сердцах праведных оно открывается уже при жизни их.

Помните и другие слова Христовы: «Царствие Божие силой берется. И употребляющие усилие восхищают его».

Силой, силой надо брать Царство Небесное.

Надо много, много усилий приложить к тому, чтобы положить начало Царствию Божию в сердце своем уже в этой жизни. Надо неустанно работать Богу.

Огромное большинство людей работает только над созиданием царства земного, но нам, христианам, повелел Господь не о земном заботиться, а о небесном.

Помните, что говорил богатый человек, вернувшись из далекой страны, своим рабам. Когда подошел получивший пять талантов и умноживший их вдвое, когда подошел и другой, получивший два таланта и умноживший их вдвое, то вот что сказал им господин их: «Хорошо, добрый и верный раб! в малом ты был верен, над многим тебя поставлю; войди в радость господина твоего» (Мф. 25, 21).

Нам, нам разве не надо быть верными в малом, во всем, во всем решительно! Всегда и везде надлежит нам быть верными.

И если будем верны в малом, то поставит нас Господь над многим: над бесчисленными благами Царствия Своего.

А какова судьба третьего раба, который получил только один талант, закопал его в землю и оказался неверным и нерадивым рабом, не умножившим полученное, какова его участь?

О, как она страшна!

О нем вот что сказал господин его – вот что скажет и о нас Христос, если будем не радеть об умножении Божьих даров: «Лукавый раб и ленивый!.. надлежало тебе отдать серебро мое торгующим, и я пришед получил бы мое с прибылью. Итак, возьмите у него талант и дайте имеющему десять талантов… А негодного раба выбросьте во тьму внешнюю; там будет плач и скрежет зубов» (Мф. 25, 26–30).

Выбросьте во тьму внешнюю… Что такое тьма внешняя?

Это вся та огромная область, которая вне Царствия Божия, которая является внешней по отношению к нему.

В этой тьме, в этой кромешной внешней тьме будет плач и скрежет зубов тех, кто посмел бы сказать Богу на Страшном суде то, что сказал третий ленивый раб: «Я знал тебя, что ты человек жестокий, жнешь, где не сеял, и собираешь, где не рассыпал, и убоявшись, пошел и скрыл талант твой в земле; вот тебе твое» (Мф. 25, 24–25).

О, неужели посмеем такие дерзкие слова сказать Божественному Судии: «Я знал тебя, что ты человек жестокий: жнешь, где не сеял, и собираешь, где не рассыпал?»

Как, разве собирает Он, где не рассыпал? Он повсюду рассыпал, во все сердца сеял – дары Своей благодати.

О горе, горе нам, окаянным, если окажемся такими, как был третий нерадивый раб! Да избавит нас Господь от страшной участи быть вверженными во тьму внешнюю!

Аминь.

7 октября 1951 г.

О всеоружии Божием

«Наконец, братия мои, укрепляйтесь Господом и могуществом силы Его; облекитесь во всеоружие Божие, чтобы вам можно было стать против козней диавольских; потому что наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против миродержителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных» (Еф. 6, 10–12).

Наша брань не против крови и плоти, т. е. не против людей, но против начальств, против властей.

Против каких начальств, каких властей? Конечно, не о тех властях, которые управляют государством, совсем о других начальствах говорит св. апостол Павел, как сам тут же поясняет: «против миродержителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных», против бесов, против ангелов сатаны, ибо их поистине можно назвать миродержителями тьмы века сего.

Всякая тьма, которую видите в жизни человеческой, – это дело их рук, это дело того князя, господствующего в воздухе, о котором в другом послании говорит св. апостол Павел. А кто этот князь, господствующий в воздухе? Это сам сатана, это диавол. Господствует он над огромным множеством сердец.

И вот именно против него, против его ангелов тьмы, против духов злобы поднебесных велит нам св. Павел укрепиться Господом и могуществом силы Его.

Сами мы не в силах, совсем не в силах бороться с этим страшным князем, господствующим в воздухе.

Если бы были предоставлены своим собственным силам, то пали бы мы от злобы его.

Только тогда можем бороться, если «укрепимся Господом и могуществом силы Его».

Нам надо облечься «во всеоружие Божие, чтобы можно было стать против козней диавольских».

Только тогда, когда облечемся во всеоружие Божие, когда не на свои силы будем надеяться, только тогда устоим против козней его. А какие это козни его?

Это все то, чем стремится он погубить нас, отвлекать от веры в Бога, отвлечь от пути спасения, указанного нам Господом Иисусом Христом. Он и его ангелы, духи тьмы, только тем и заняты, чтобы нас губить. Против всех людей, а в особенности против нас, христиан, строит он козни, чтобы погубить нас.

Никого из нас не оставляет в покое. Ко всем нам посылает своих бесов, чтобы они нас направляли на путь погибели, на путь служения своим похотям и страстям, на путь нечестия и даже богохульства. Это сильные, опасные и страшные враги.

А разве не понимаете вы, что всякий враг тем опасен, чем менее думаем о нем, чем менее следим за ним, чем менее замечаем его.

И, напротив, он тем бессильнее, чем строже, чем более неутомимо всегда следим за ним, за всеми его кознями, за всеми действиями и начинаниями, направленными на нашу погибель.

А как бесчисленно много людей, никогда не помышляющих о князе, господствующем в воздухе! И не только не помышляющих, но даже не верящих в его существование. Ибо все те, кто не верит в Бога, конечно, не верят и в диавола, в его существование; нисколько не заботятся о его нападениях; нисколько не остерегаются его страшных слуг.

А этого ему только и надо, ибо если человек беспечен и в Бога не верует, о сатане ничего знать не хочет, то такой несчастный становится весьма легкой добычей его, ибо враг незамеченный – самый опасный враг.

И всякая несчастная женщина, до мозга костей лживая и похотливая, и всякий несчастный мужчина, пьяный часто, если не всегда, становятся легкой добычей бесов, духов злобы поднебесных. Им ничего не стоит таких погубить окончательно.

А есть и такие несчастные, которые всю жизнь проводят в преступлениях, в разбоях, в грабежах и кражах, в блуде и прелюбодеяниях, которые никогда не помышляют ни о Боге, ни о диаволе.

Об этих сатане не стоит и заботиться: они уже сами погубили себя. Они настолько увязли в грехах, что не надо их соблазнять, наталкивая на грех. О таких забот у диавола немного, ибо они самая легкая его добыча.

А что сказать о нас, христианах, которые в Бога веруют, которые не сомневаются в существовании диавола и бесов, которые слышали и помнят слова апостола Павла о князе, господствующем в воздухе, – что скажу о них?

Их искушают бесы повседневно, их толкают и на блуд, и на сребролюбие, и на тщеславие, их толкают на служение своим страстям и похотям. И если не будут такие несчастные бдительны, если не будут помнить, что враг всегда готов погубить их, – то горе им. А таких большинство.

Есть еще и третьи: есть великие подвижники благочестия, святые отшельники, проводящие всю жизнь в постоянной молитве, умерщвляющие плоть свою в помыслах о Боге, о законе Его.

Вот эти всего страшнее для диавола и для ангелов его: их нельзя соблазнить так, как соблазняют людей легкомысленных, беспечных, погрязших в суете мира, тех, которые только изредка, изредка вспоминают о Боге, мало молятся, никогда не постятся и храмов Божиих чуждаются.

Вот с этими могучими воинами Христовыми диаволу и бесам его труднее всего. На нас, слабых и беспечных, бесы нападают исподтишка, незаметно для нас, им не трудно нас бороть, толкать на путь порока.

А со святыми, с теми, которые жизнь посвятили Богу, им очень трудно.

Слабых и беспечных из нас бесы поборают весьма малозаметно для нас. Нам они никогда не являются, их мы не видим, не знаем, незнакомы с ними.

Не то, совсем не то со святыми, с великими подвижниками добра. Для них оставаться незамеченными ни бесы, ни сам диавол не могут, ибо они самым неустанным образом следят за своим сердцем, за всем, что всевают диавол и ангелы его в сердца их.

Они умеют очень тонко различать все хитрости диавола, и ему просто и легко их не побороть. Он старается обычно побороть их не низшими страстями, а страстями высшего порядка: он губит их иногда гордостью духовной, тщеславием, самопревозношением и честолюбием.

Но что ему делать тогда, когда святые не поддаются и на эти его соблазны, очень тонкие, опасные, – что делать?! Тогда приходит он в ярость и как неприятель, идущий на город, если поймет, что замечен, что напасть неожиданно не удастся, отлагает всякую скрытность и устремляется в бешеном порыве, так поступают и бесы со святыми.

В житиях святых, которые, вероятно, многие из вас читали, часто повествуется, как бесы открыто и бесстыдно нападали на святых. Они нападали открыто, как не умевшие укрыться от их зорких взглядов, переставали прятаться, сбрасывали личину, являясь в своем подлинном бесовском виде. Они нападали, принимая вид диких зверей, готовых поглотить отшельника; гадов ядовитых, страшных чудовищ, наводя на них страх и ужас.

Так поступали они с весьма многими, и монахами, и отшельниками, и древними, и относительно не очень далекими от нас.

Свыше 400 лет тому назад жил преподобный Нил Столбенский. Это был один из великих преподобных, и в житии его читаем, как открыто, как бесстыдно напали бесы на его отшельническую келию.

Но есть у бесов по отношению к великим праведникам и другие способы нападения: они нападают не сами, а посылают своих слуг из людей. Так было со многими святыми, так было и с преподобным и богоносным отцом нашим Серафимом Саровским, на которого, по наущению диавола, напали разбойники, смертным боем били, изувечили, переломали ребра и проломили череп.

Это одно из ухищрений диавола. Так разнообразны пути, по которым идут бесы, стремясь погубить нас. Начиная от легкого, никакого труда не представляющего нападения на беспечных, на неверующих, они прибегают к все более и более тонким и хитрым приемам уловления нас в свои сети.

Вот о какой брани против духов злобы поднебесных, против начальств, против властей, против миродержителей тьмы века сего говорит апостол Павел. Он говорит, что в борьбе с ними для защиты нам надо облечься во всеоружие Божие. «Для сего приимите всеоружие Божие, дабы вы могли противостать в день злый и, все преодолевши, устоять».

Как воин, идущий в сражение, надевает броню, берет щит, шлем и меч, так и каждый из нас должен всегда быть во всеоружии Божием. «Итак станьте, препоясавши чресла ваши истиною и облекшись в броню праведности». Станьте смело против этих окаянных бесов, станьте, препоясавши чресла ваши, вместо воинского пояса, истиною Христовой. «И облекшись в броню праведности, и обувши ноги в готовность благовествовать мир».

О, только те, кто полон праведности, у кого много, много добрых дел и духовных подвигов, одеты в эту броню, столь страшную для бесов.

Не войну, не кровопролитие, не насилие провозвещая, а мир, святой Божий мир, апостол Павел говорит в Послании Римлянам словами великого пророка Исаии: «Как написано: как прекрасны ноги благовествующих мир, благовествующих благое!» (Рим. 10, 15) – даже ноги их прекрасны.

А теперь, когда так мало мира на земле, когда готовится третья небывалая по жестокости и ужасам война, нам, христианам, надо как нельзя более обуть ноги наши в готовность благовествовать мир, нужно восстать всеми силами души против тех интервенций, против тех агрессий, которые терзают так страшно вовлеченные в борьбу народы.

О, как теперь в особенности надо, чтобы везде и всюду было явно, что только о мире мы помышляем, что мы ненавидим всем сердцем войну, кровопролитие, истребление людей.

«И паче всего возьмите щит веры, которым возможете угасить все раскаленные стрелы лукавого». Раскаленные стрелы пускают в сердце наше бесы непрестанно и ранят и губят множество человеческих сердец. А нам дан щит, крест Христов, ибо с ним получаем мы власть противостоять и диаволу, и бесам. И эту власть явим тогда, когда будем воодушевлены глубокой верой в Бога и беспредельной любовью ко Христу. Пред этим щитом трепещут окаянные бесы, трепещет и их глава – сатана. «И шлем спасения возьмите, и меч духовный, который есть слово Божие». Наденьте шлем, духовный шлем – не от пуль, не от осколков бомб защищающий шлем стальной, а шлем надежды на спасение, шлем надежды, что Господь с нами и дал нам силу и власть поборать диавола.

А что это за меч, не стальной, не обоюдоострый, а меч слова Божия. Какова его сила?

Вот что говорит св. Павел: «Слово Божие живо и действенно, и острее всякого меча обоюдоострого: оно проникает до разделения души и духа, составов и мозгов, судит помышления и намерения сердечные» (Евр. 4, 12).

Словом Божиим, этим страшным для врага мечом, можем мы творить чудеса. Слово Божие так бесконечно сильно, так действенно, так глубоко проникает в сердца людей, умеет так потрясать их, что иногда внезапно человек, погрязший во грехах и нечестии, вдруг преображается, пораженный силой слова Божия.

Вот видите, какое всеоружие дал нам Бог для защиты от козней диавола. Видите, что не оставляет нас Бог в доброделании, видите, что получили мы броню праведности, шлем спасения, щит Божий и меч духовный – слово Божие. Так что же, неужели не используем это святое всеоружие, неужели будем беспечны, не постараемся приобрести его?!

А как его приобрести? Только одним способом: верою и молитвою к Господу Иисусу Христу, неустанным упражнением в добродетелях, которые предписаны в его святом законе; непрерывным памятованием об этой защите, стремлением всегда, всегда, изо дня в день сотворить, соблюсти все Его заповеди.

Тогда, и только тогда получим всеоружие Божие, тогда будем не одни: вместе с нами против духов злобы поднебесных, против миродержителей тьмы века сего будет сражаться вместе с нами Сам Господь наш Иисус Христос. Ибо для того и взошел Он на крест, для того и пролил Кровь Свою пречистую, чтобы дать нам это всеоружие Божие.

Тягчайшему наказанию подвергнемся, если не будем почитать за святыню Кровь Христову, которой мы спасены и освящены. Да не будет этого ужаса ни с кем из нас! Да будет нам в повседневной борьбе нашей с духами злобы поднебесными помощью Сам Царь и Бог наш Иисус Христос, Ему же слава и держава с Безначальным, Пресвятым Его Отцом и Святым Духом.

Аминь.

21 января 1951 г.

О воскресении мертвых

Свое соборное послание св. апостол Петр начинает словами: «Благословен Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа, по великой Своей милости возродивший нас воскресением Иисуса Христа из мертвых к упованию живому» (1 Петра, 1, 3).

Апостол говорит, что они, святые апостолы, были мертвы.

Почему мертвы? Потому что после страшной крестной казни Господа Иисуса Христа рушились надежды их, и все покрылось непроглядной тьмой – надежды не было, все рушилось.

Как могло бы исполниться на них то обещание Христово, какое дал Он им в ответ на вопрос апостола Петра: «Господи, вот мы оставили все и последовали за Тобою; что же будет нам?»

Иисус же сказал им: «Истинно говорю вам, что вы, последовавшие за Мною – в пакибытии, когда сядет Сын Человеческий на престоле славы Своей, сядете и вы на двенадцати престолах судить двенадцать колен Израилевых» (Мф. 19, 27, 28).

Святые апостолы глубоко веровали в то, что Господь Иисус Христос был Мессия, Спаситель мира, Сын Божий.

И что же?! Он пригвожден ко кресту, Он погребен…

Как, как же это возможно пережить?! Какое сердце выдержит такое страшное испытание?!

Но когда воскрес Господь, тогда сразу воскресли они из мертвых: Он воскресил их Своим воскресением.

И мы, все мы, уверовавшие во Христа, тоже были бы мертвы, если бы не воскрес Христос, ибо дух наш требует, как безусловно обязательного, бессмертия. Дух наш не может никак примириться с тем, чтобы такие великие праведники, как, например, преподобный и богоносный отец наш Серафим Саровский, просто умерли, исчезли, канули бы в какую-то бездну небытия.

Ведь требует сердце наше, безусловно требует того, чтобы злые дела злых людей были наказаны, ибо в этой жизни, как часто видим, они очень часто остаются безнаказанными.

Требует сердце, чтобы страдания праведников были вознаграждены вечной радостью небесной.

Если бы не воскрес Христос, то и эти надежды так же рухнули, как рухнули бы надежды святых апостолов. Об этом так говорит св. апостол Павел в Первом послании своем к Коринфянам: «Если же о Христе проповедуется, что Он воскрес из мертвых, то как некоторые из вас говорят, что нет воскресения мертвых? Если нет воскресения мертвых, то и Христос не воскрес. А если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша» (1 Кор. 15, 12, 13).

Во что бы мы тогда верили, если бы не воскрес Христос?

Как могли бы веровать в вечную правду, в Божию абсолютную справедливость?

Если бы Христос не воскрес, то вся проповедь апостолов о Христе не имела бы силы. Вера наша в Него была бы тщетной, безнадежной, ибо «если нет воскресения мертвых, то и Христос не воскрес».

Если не верить воскресению мертвых, то и Христа Бог не мог бы воскресить, поэтому умершие во Христе погибли бы.

Потому именно так велик для нас, такой радостью наполняет сердца наши праздник Воскресения Христова, что Христос Своим воскресением удостоверяет, что будет и всеобщее воскресение, ибо Он был первым из воскресших.

«Первенец Христос, потом Христовы в пришествие Его».

Такова наша вера. Этим объясняется и светлая радость наша в великий день Воскресения Христова.

«Но скажет кто-нибудь: как воскреснут мертвые? И в каком теле придут?» (1 Кор. 15, 35).

Это тот вопрос, который доныне задают все неверующие, считая невозможным воскресение мертвых.

Что за бессмыслица, говорят они, веровать в воскресение тех людей, которые были растерзаны дикими зверями? Как можно веровать, что воскреснет человек, проглоченный акулой или сгоревший без остатка в огне?

Им кажется, что сила этого вопроса неотразима, что не может никто ответить на этот вопрос.

Не мы будем отвечать на него – ответит апостол Павел.

«Безрассудный! То, что ты сеешь, не оживет, если не умрет, и когда ты сеешь, то сеешь не тело будущее, а голое зерно, какое случится, пшеничное, или другое какое, а Бог дает ему тело, как хочет, и каждому семени свое тело».

Зерно, брошенное сеятелем во вспаханную землю, перестает существовать как зерно: оно распадается, разлагается, оно как бы умирает, но только как бы, потому что в нем заложены великие силы жизни. Из зерна, прекратившего свое существование зерна, силой Божией вырастает большое прекрасное, полезное и необходимое для нас растение.

Не из всякого семени одно и то же растение, но каждому дает Господь Своей животворящей силой особое тело: особое тело у колоса пшеницы, особое тело у овса, особое у кустарника. И все тела эти откуда? Из семени, которое умерло.

Чьей же силой растут и появляются эти новые тела? Конечно, силой Божией, силой Духа Святого, которая живет во всякой клетке и животного и растительного организма.

Так и при воскресении мертвых. «Сеется в тлении, восстает в нетлении». Зарывается в землю мертвое человеческое тело, в тлении сеется – «сеется в уничижении», ибо что может быть более уничиженным, чем начинающий гнить труп человека – а «восстает во славе; сеется в немощи, восстает в силе; сеется тело душевное, восстает тело духовное. Есть тело душевное, есть тело и духовное» (1 Кор. 15, 42, 44).

Вот эти слова св. апостола надо вам всем понять и твердо запомнить: «Есть тело душевное, есть тело и духовное».

Тело душевное – это наше нынешнее тело, это – плоть и кровь; это кости, мускулы и внутренности. О нем говорит св. апостол Павел, что «плоть и кровь Царствия Божия не наследуют». И обреченные на тление тела душевные не могут наследовать нетления.

Как же понимать нам эти слова?

Вспомним, в каком теле воскрес Господь Иисус Христос, в том ли самом, в каком жил до смерти Своей?

Нет, в ином, в новом теле, в теле, обладавшем свойствами необычайными, какими при жизни не обладало.

Тело Воскресшего Спасителя проходило чудесным образом сквозь закрытые и запертые двери.

Знаем также, что не узнавали апостолы Воскресшего Иисуса, как не узнали Его Лука и Клеопа, шедшие в Эммаус, когда Он присоединился к ним на пути и долго беседовал с ними. Они узнали Его только тогда, когда на вечери с ними Он преломил хлеб, как преломил его на Тайной вечери. Но тотчас Он исчез из глаз их. Вот еще новое свойство тела Христова по Воскресении Его.

Итак, тело Воскресшего Господа было не душевным, а духовным телом. Вот подобными же духовными телами будут и тела всех воскресших людей. Когда воскреснут они и какой силой? Конечно, только силой Божией. Они воскреснут так, как видел святой пророк Иезекииль, которому Господь показал поле, полное костей.

«И обвел меня кругом около них, и вот весьма много их на поверхности поля, и вот они весьма сухи. И сказал мне: Сын человеческий! Оживут ли кости сии? Я сказал: Господи Боже! Ты знаешь это. И сказал мне: Изреки пророчество на кости сии и скажи им: Кости сухие! Слушайте слово Господне! Так говорит Господь Бог костям сим: Вот я введу дух в вас, – и оживете. И облеку вас жилами и выращу на вас плоть, и покрою вас кожею, и введу в вас дух – им оживете, и узнаете, что Я – Господь. Я изрек пророчество, как повелено было мне; и когда я пророчествовал, произошел шум, и вот движение, и стали сближаться кости, кость с костью своею. И видел я, и вот жилы были на них, и плоть выросла, и кожа покрыла их сверху, а духа не было в них. Тогда сказал Он мне: Изреки пророчество духу, изреки пророчество, сын человеческий, и скажи духу: Так говорит Господь Бог: От четырех ветров приди, дух, и дохни на этих убитых, и они оживут. И я изрек пророчество, как Он повелел мне, и вошел в них дух, и они ожили и стали на ноги свои – весьма, весьма великое полчище» (Иез. 37, 2–10).

Вот чудесная картина воскрешения мертвых силой Божией, силой Духа Святого.

Но ведь ко времени Страшного суда не все человечество умрет, останется немало живых. Что будет с ними?

Об этом говорит св. апостол Павел: «Говорю вам тайну: не все мы умрем, но все изменимся вдруг, во мгновение ока, при последней трубе; ибо вострубит, и мертвые воскреснут нетленными, а мы изменимся» (1 Кор. 15, 51–52).

Превратятся тела душевные в тела духовные.

Произойдет то, что было сказано в Откровении Божием св. апостолу Иоанну Богослову: «Се творю все новое».

Все погибнет, все будет сожжено огнем. Померкнет солнце, спадут звезды, все погибнет, и Господь сотворит все новое – новое небо и новую землю, новую вселенную.

Он сотворит Своей Божественной силой и наши новые духовные тела – не душевные, а духовные, ибо плоть и кровь наследовать Царство Божие не могут, но должны стать духовными.

Вот этого приведенного вам мною из Св. Писания, я думаю, совершенно достаточно для всех тех, о которых сказал Христос, что только те наследуют Царство Божие, которые умалятся как дети, которые с детским доверием и простотой будут внимать Священному Писанию.

Вы все, я думаю, таковы: не критикуете Св. Писание, не называете его сказками и баснями. И благо вам!

Будьте как дети, умаляйтесь пред Богом, как крошечные дети умаляются пред родителями своими.

Но вне церкви есть много гордых, которые не хотят умаляться, как дети, которые не хотят верить безусловно словам Св. Писания.

Может быть, и такие присутствуют сейчас в храме. И им отвечу, ибо ответ от Св. Писания им не вразумителен. Им дам ответ другой – от философии.

Говорят, что бессмысленно веровать в существование наше загробное, ибо наука физиология с исчерпывающей точностью доказала, что вся душевная жизнь связана с деятельностью головного мозга.

Поэтому спрашивают нас, как можно веровать в какую-то там потустороннюю жизнь, когда сгниет мозг человека, когда исчезнет способность мыслить, когда остановится сердце и прекратится всякая жизнь чувства.

Да, мы знаем физиологию не меньше их, а может быть, и гораздо больше, и отвечаем: вы не верите ни во что духовное, вы верите только в материальное, в то, что можете видеть очами своими, можете слышать ушами, осязать руками своими.

Что же, верьте; и мы этому верим.

Но помимо этого материального мира для нас существует и иной мир, неизмеримо более важный и огромный – мир духовный.

На земле единственное существо, обладающее духовностью, разумностью, есть человек. Человек – это единственное создание Божие на земле, одаренное духом.

Но что же, неужели возможно думать, чтобы на человеке, этом первом начале разумности и духовности, все кончилось?

Это было бы невозможно, уже с точки зрения того закона эволюции, в который верите вы, материалисты.

Закон эволюции требует бесконечного прогресса форм и существ.

Как может быть, с точки зрения этого закона, чтобы на человеке остановилась вся разумность? Это бессмысленно с точки зрения эволюции: этот закон требует, чтобы были иные формы разумности и духовности, неизмеримо более высокие, чем наша духовность и наша разумность.

Уже этот закон требует веры в существование бестелесных духов, ангелов и архангелов, херувимов и серафимов, которые по духовности все ближе и ближе приближаются к Богу, а мы, люди, только начаток духовности.

Итак, безусловно, существуют духи, и, несомненно, верно то, что повторяет дважды в своих посланиях св. апостол Павел.

Он писал, что существо человеческое трехчастно и состоит из тела, души и духа.

О теле говорят материалисты и о душе говорят они, когда говорят о сложной работе мозга и чувств наших.

А мы идем гораздо дальше, мы говорим, что помимо этой, и материалистами признаваемой, только иначе называемой души, существует дух.

О духе много и много найдем мы в Св. Писании; найдем, что в Писании два слова – дух и душа – нередко заменяют одно другое.

Найдем другие места, в которых ясно, что дух есть нечто отличное от души.

А из новой науки метапсихологии знаем мы, что проявления духа изумительны, необычайны, таинственны и вместе с тем неопровержимы.

Узнаем, что дух может вести самостоятельное существование, оставляя по временам тело и где-то в безбрежных далях витая; что дух обладает огромной силой над телом, что он заведует всеми функциями тела; что дух пронизывает каждую клетку тела; что дух должен формировать тело, образовать его.

Если, что несомненно и что признано не только философами, но и иными учеными, дух обладает великой силой воздействия на тело, почему не можем мы думать, что воскресение мертвых произойдет силою духа? Это только что слышали вы в дивном видении пророка Иезекииля, как повелено было ему призвать духа со всех четырех концов, чтобы дух вошел в тела, одевшиеся плотью и кожей, и они ожили. Их оживил дух.

Это надо постараться понять людям, считающим нашу веру в бессмертие бессмысленной. Надо понять, что дух обладает огромной силой и безграничной способностью животворить тело, даже мертвое оживлять, даже мертвых воскрешать.

Вам, добрые простые люди, вам, верующим детской верой, не нужна вся эта наука, которую я сейчас изложил.

Не для вас говорил я это, а для тех, которые горды и свой ум ставят превыше всего.

А вы, мои любимые и близкие сердцу моему, оставайтесь всегда с вашей детской верой.

Верьте всем сердцем, что воскрес Христос, и воскреснем все мы силой Божией.

21 октября 1951 г.

Когда я немощен, тогда силен

Огромное значение для всех христиан имеют глубочайшие слова св. апостола Павла, которые слышали вы в нынешнем апостольском чтении.

Потому хочу разъяснить его вам, хочу, чтобы запечатлели вы эти слова в сердцах своих, хочу, чтобы поняли их надлежащим образом, хочу, чтобы в жизни своей руководствовались все вы ими.

Слушайте же, о чем говорит св. апостол Павел: «Неполезно хвалиться мне; ибо я приду к видениям и откровениям Господним» (2 Кор. 12, 1).

Ему не полезно было хвалиться, он знал, как вредны похвалы – и те похвалы, которые получаем мы от людей, и те похвалы, которыми хвалимся мы сами – ибо все тщеславны, все честолюбивы, все ищем похвал.

У нас, убогих христиан, много ли есть чем хвалиться?

Мало, мало, совсем мало; и не хвалиться, а каяться должны мы, во многом каяться.

А у апостола Павла, конечно, не было многого такого, в чем должен он был бы каяться; у него было очень, очень много такого, чем мог бы он, если бы только захотел, хвалиться.

Он говорит, что если бы вздумал хвалиться, то пришлось бы ему хвалиться видениями и откровениями, которые имел он от Бога, а он не хочет, не хочет людям сообщать об этих откровениях и видениях.

Ему являлся не один раз Сам Господь наш Иисус Христос и давал указания о том, что должен он делать. Он имел откровения и от Духа Святого, чрезвычайно важные откровения. Дух Святой руководил им во время его бесчисленных путешествий для насаждения веры Христовой.

Дух Святой указывал, куда ему надо идти и куда не следовало идти. Слушайте то, что написано в Деяниях апостольских об этом: «Прошедши чрез Фригию и Галатийскую страну, они не были допущены Духом Святым проповедовать слово в Асии». – Не были допущены, от Духа Святого получил он запрещение проповедовать в Асии, куда собирался идти. – «Дошедши до Мисии, предпринимали идти в Вифинию; но Дух не допустил их», – опять Дух не допустил. – «Миновав же Мисию, сошли они в Троаду. И было ночью видение Павлу: предстал некий муж, македонянин, прося его и говоря: приди в Македонию и помоги нам» (Деян. 16, 6–9).

Вот этим видением Дух Святой направил св. Павла и его спутников в Македонию, куда он не собирался идти.

Множество, множество других откровений имел апостол Павел, и много, много других видений имел он.

Но о всех их он умалчивает, не хочет говорить о них.

Он имел так много видений и откровений, что если бы захотел хвалиться ими, не был бы неразумен, сказал бы лишь истину, «но я удерживаюсь, – говорит он, – чтобы кто не подумал о мне более, нежели сколько во мне видит, или слышит от меня».

Он не хотел открывать никому видения и откровения свои, чтобы кто-нибудь не счел его величайшим святым, если имеет он такие дивные откровения.

Но ведь видения и откровения получал не один апостол Павел, их получали и многие святые, и даже получаем мы, убогие и грешные христиане. Ибо не сомневаюсь я, что есть среди вас такие, которые получали откровения и имели видения.

Так вот, апостол Павел научает нас не хвалиться никогда этими видениями и откровениями, умалчивать о них, не тщеславиться, не хотеть, чтобы видели в нас более того, что явно всем о нас.

Он сам хотел, чтобы думали о нем только сообразно тому, что видят в нем и слышат от него, а не по похвальбе его.

Тем не менее слышали вы в нынешнем апостольском чтении, что он рассказал о величайшем из видений и откровений своих, о том, как был он восхищен в рай и видел неописуемое, и слышал глаголы неизреченные, которые невозможно передать людям.

Он говорит это прикровенно, говорит как бы не о самом себе; он не хотел, чтобы подумали, что это он сам был восхищен в рай. Он говорит, что некоторый человек был восхищен в рай, и хвалит не себя, а этого человека.

Зачем это сказал, зачем не умолчал совсем об этом? Потому что всем людям надо было знать, что Господь святым Своим дивно показывает то, что ждет их в раю.

Так был восхищен в рай не один апостол Павел, так был восхищен и наш величайший преподобный Серафим Саровский, и никто из них не хвалился этим.

Апостол и сам понимал, что нельзя, что неполезно хвалиться, но и Бог помогал ему удерживаться от похвал, от которых мы никогда не удерживаемся, всегда трубим о себе.

Чем и как помогал ему Бог не хвалиться? Он дал ему жало в плоть. Это был медник Александр, всей душой ненавидевший св. Павла, везде и всюду следовавший за ним, при всем народе бранивший его, уничижавший и оскорблявший.

Тяжко было апостолу переносить эти постоянные преследования медника Александра, и трижды молил он Бога, чтобы избавил его от этого жала в плоть.

«Но Господь сказал мне: Довольно для тебя благодати Моей, ибо сила Моя совершается в немощи. И потому я гораздо охотнее буду хвалиться своими немощами, чтобы обитала во мне сила Христова».

И он хвалится немощами своими, он говорит: «Я благодушествую в немощах, в обидах, в нуждах, в гонениях, в притеснениях за Христа, ибо когда я немощен, тогда силен».

О, какие поразительные слова! О, какая глубокая мудрость Божия сокрыта в этих словах! О, как надо, чтобы поняли вы глубину их, чтобы запечатлели навсегда в сердцах своих!

«Сила моя в немощи совершается».

«Когда я немощен, тогда силен».

О вы, мудрецы века сего! Ведь вы издеваетесь над этими словами, вы считаете их нелепостью; вы говорите, что сильны тогда, когда полны сил телесных, когда обладаете огромным вооружением, когда имеете власть и силу.

Ведь вы смеетесь над этими словами, говоря: «Что за нелепость такая! Как это можно сказать, что сила совершается в немощи!»

Да, это можно сказать, это должно сказать, ибо в этом великая Божия премудрость. А вы, мудрецы века сего, не понимаете того, что от Духа Святого, понимаете только то, что от мира. Не понимаете вы, о каких немощах говорит апостол Павел, какими немощами хвалится и почему хвалится.

К вам относятся другие слова Павловы: «Душевный человек не принимает того, что от Духа Божия, потому что он почитает это безумием; и не может разуметь, потому что о сем надобно судить духовно» (1 Кор. 2, 14).

А вы не умеете судить духовно, вы чужды духовности, вы бесконечно далеки от нее.

Как же сила Божия совершалась в апостоле? Почему это, когда мы немощны, тогда сильны?

Вспомним о великих подвижниках, Христа ради юродивых. Кто был более немощен, чем они, когда по целым дням преследовали их грубые люди насмешками, издевательствами, ругательствами, побоями?

Кто страдал на жестоком морозе почти без одежды, с босыми ногами, кто спал на камнях паперти церковной, кто терпел голод и жажду – кто был более немощен, чем они?!

Но в этой немощи их совершалась великая сила Божия, ибо Бог за эти тяжкие подвиги их даровал им великие силы духовные, дар прозревать в сердца человеческие. Божия сила изрекала пророчества устами этих немощных, всеми презираемых и гонимых.

Вспомним о великом юродивом московском Василии Блаженном; вспомним, как царь Иоанн Грозный пригласил его однажды на свой пир, ибо любил и уважал его. Василий трижды вылил на пол поднесенный ему кубок с вином. Царь заметил это, разгневался и сказал: «Ты что же не пьешь, зачем выливаешь то, что посылает тебе царь?» – «Не гневайся, царь: это я тушу пожар в Новгороде».

Как узнали потом, горел и пылал в это время великий Новгород.

Божией силой предсказывали они будущее: сила Божия совершалась в немощи их. Преподобные блаженные столпники были немощны свыше меры, ибо от постоянного стояния ноги их распухали, появлялись на них тяжкие язвы, причинявшие жестокую боль. Они стояли во всякую погоду полураздетые. Один из них едва не замерз в зимнюю ночь, когда свирепствовала снежная буря, он весь закоченел. Когда утром пришли его ученики, поднялись на столп и старались отогреть его, он им сказал: «Да, братия, я чуть было не умер, я весь окоченел, но Господь помог мне, и я согрелся».

Это ли не сила Господня, совершающаяся в немощи? Не сила ли Божия привлекла к столпу огромные толпы людей не только из близких мест, но и из мест самых дальних, ибо слава о подвигах столпников разносилась повсюду.

А что скажем о бесчисленных преподобных, живших и в знойных пустынях Африки, и в непроходимых болотистых лесах нашего дальнего севера?

Что скажем об этих немощных, всегда голодных, постоянно недосыпающих, часто подвергающихся нападению разбойников и диких зверей? Разве не были они великими светочами мира?!

Не раз бывало, что Бог, разгневанный грехами людей, готовил тяжкие кары в наказание им, а по неотступным молитвам святых Он отлагал исполнение Своей страшной кары.

Подумайте, не сила ли это Божия, совершающаяся в немощи?

Бог призирает на немощных, Бог руками их творит великие Свои преславные дела.

Но есть славные великие дела человеческие, творимые людьми весьма гордыми, весьма сильными, далекими от того, чтобы гордиться немощами своими. Что скажем о них? Скажем, что в них не сила Божия совершается, а сила человеческая.

А нам, смиренным христианам, надо искать именно Божьей силы и, подобно апостолу Павлу, хвалиться только немощами своими.

Надо благодарить Бога, когда мы в немощах, в обидах, в нуждах, в притеснениях за Христа, ибо тогда мы истинно сильны.

Будем искать не силы мира сего, а немощей, Богом посылаемых.

Будем благодарить, будем радоваться, когда Бог посылает нам болезни, когда претерпеваем великую скорбь от смерти близких своих, когда терпим нужду, голод, холод, когда преследуют нас, когда издеваются над нами, когда поносят нас.

Ибо, если тогда будем благодушествовать в немощах своих, а не роптать на Бога, помня, что сила Божия в немощи совершается, сбудутся на нас слова Христовы: «Блаженны вы, когда возненавидят вас люди, и когда отлучат вас, и будут поносить, и пронесут имя ваше, как бесчестное, за Сына Человеческого. Возрадуйтесь в тот день и возвеселитесь; ибо велика вам награда на небесах» (Лк. 6, 22, 23).

Этой награды, награды пророков, награды мучеников, награды исповедников, награды верных чад Божиих да сподобит всех вас Господь наш Иисус Христос, Ему же слава и держава со Безначальным Его Отцом и Пресвятым Духом вовеки.

Аминь.

19 октября 1952 г.

Притча о безумном богаче

«И сказал им притчу: у одного богатого человека был хороший урожай в поле; и он рассуждал сам с собою: «Что мне делать? Некуда мне собрать плодов моих… вот что сделаю: сломаю житницы мои и построю большие, и соберу туда весь хлеб мой и все добро мое. И скажу душе моей: Душа! Много добра лежит у тебя на многие годы: покойся, ешь, пей, веселись». Но Бог сказал ему: «Безумный! В сию ночь душу твою возьмут у тебя: кому же достанется то, что ты заготовил?» (Лк. 12, 16–20).

Маленькая, короткая притча Христова, но какая глубина, бездонная глубина мысли и истины в этих коротких словах!

Господь наш Иисус Христос всегда говорил краткими словами. Он учил нас этим не быть многословными, а все мы склонны к многословию, это потому, что несравненно труднее говорить кратко, ярко и сильно, чем многословно.

В этой малой притче сказано все, что надо для нас: сказано о двух путях, по которым идут люди, сказано о тех, кого Св. Писание называет людьми душевными, плотскими и которых огромное большинство среди людей; сказано и о тех, которых несравненно меньше: сказано о людях духовных.

Указаны два пути жизни: путь служения плоти своей, похотям своим, и путь служения духу.

Вникните в эту удивительную по силе, по глубине и по краткости притчу. Что думал этот несчастный богатый человек, когда уродилось огромное количество хлеба? Он вот что думал: «Что мне делать? Некуда мне собрать плодов моих». И сказал: «Вот что сделаю: сломаю житницы мои и построю большие, и соберу туда весь хлеб мой и все добро мое».

О, окаянный! О, безумный! Тебе некуда собрать хлеб твой? Не знаешь, что делать? Разве не видишь, сколько вокруг тебя голодных и нищих, у которых нет ничего?

О них ты не думал, думал только о себе, решил сделать нечто мудрое в глазах твоих: сломать житницы и построить новые, гораздо большие, туда собрать все добро твое. Для чего, зачем? Чтобы сказать душе своей нелепые, безумные слова: «Душа! Много добра лежит у тебя на многие годы; покойся, ешь, пей, веселись».

О, несчастный! Он не знал ничего лучшего, как объедаться и опиваться вином, не знал ничего более высокого, чем веселие, ничтожное, пустое, земное веселие. Все силы души направляет он к тому, чтобы побольше собрать богатства, обеспечив себе довольство, роскошную сытую жизнь. О несчастный!

Он, вероятно, никогда не слышал других слов Христа, не слышал о том, что Господь сказал всем нам: «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут; но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут» (Мф. 6, 19–20).

Как часто погибают собранные нами сокровища, как часто истребляются неожиданно, совершенно неожиданно для нас, и тогда душа человека, полная любостяжания, повергается в отчаяние, мрачное, черное отчаяние.

И еще однажды сказал Господь о том же великое и глубокое слово: «Кто не со Мною, тот против Меня; и кто не собирает со Мною, тот расточает» (Мф. 12, 30).

О Господи, Ты нам велишь не собирать благ земных, Ты велишь собирать вместе с Тобою и не расточать. Что значит быть с Тобою? Что значит не расточать, а собирать с Тобою?

Быть с Тобою – значит быть близкими к Тебе, быть в числе тех, кого Ты назвал друзьями Своими, это значит мыслить так, как Ты мыслил, хотеть того, чего Ты хотел и нас учил хотеть.

Ты хотел, чтобы мы собирали, а не расточали. Когда же мы расточаем?

Когда поступаем так, как этот безумный богач, который все силы души своей, всю жизнь свою направлял к тому, и только к тому, чтобы собрать как можно больше благ земных.

Зачем же, зачем?!

Чтобы в ту же ночь была отнята душа его и неизвестно кому досталось собранное им.

Когда собирает человек богатство, часто нечистыми путями, – то разве не расточает он?

Он расточает то, что всего дороже, что составляет единое истинное сокровище души, он расточает все доброе, что было в душе его.

Ибо когда человек предается всецело заботам о богатстве, о пространном питании, о житии в роскоши и неге, тогда засыпают, и не только засыпают, но совсем исчезают в душе его все глубокие, духовные, чистые стремления, ибо их вытесняют стремления низменные.

Если человек собрал богатство и говорит душе своей: «Душа! Много добра лежит у тебя на многие года: покойся, ешь, пей, веселись!» – то что же, это разве не душевный, не плотской человек? Разве не служит он своим похотям, своим страстям, своему чреву? Разве он много поднимается над всеми неразумными тварями, над животными, которые не знают иных услаждений, кроме услаждения чрева?

О, как ничтожен, о, как несчастен этот человек!

И чем больше в душе его возрастают низменные страсти, стремление угождать плоти своей, тем более он расточает все духовные, все высокие стремления, когда-либо бывшие в нем.

Ибо духовные сокровища несовместимы с тем, что делает человек, служащий всецело плоти своей: он расточает, он теряет то доброе, что когда-либо имел, что учил нас собирать Господь Иисус Христос.

Вот что значат слова Христовы о тех, кто расточает.

А что значат слова о тех, кто собирает вместе с Ним? Кто собирает, что надо собирать, чтобы быть вместе с Ним?

Надо быть делателями высшего порядка: надо собирать то, что драгоценно в очах Божиих, а не расточать.

Надо собирать плоды исполнения заповедей Христовых; надо стать нищими духом, смиренными, плачущими, надо стяжать великий дар слез, который так немногим свойствен; надо стяжать кротость вместо гордости, грубости и самопревозношения; надо всем сердцем алкать и жаждать правды Божией; надо стяжать сокровища милосердия, стать чистыми сердцем, быть миротворцами; надо быть гонимыми за веру во Христа; если Господь пошлет такое счастье, надо чтобы к нам относились слова последней заповеди блаженства: «Блажени есте егда поносят вам и ижденут и рекут всяк зол глагол на вы лжуще Мене ради, – радуйтеся и веселитеся, яко мзда ваша многа на небесех».

Вот если человек все стремления свои, все силы души своей направит на то, чтобы очистить сердце свое, чтобы стать во всем угодным Богу, тогда будут накопляться все больше и больше эти великие сокровища духовного добра в сердце его, тогда будет он собирать со Христом. И когда придет смертный час его, тогда ангелы Божии понесут впереди него на золотых блюдах все доброе, что соделал он: все дела любви, дела милосердия, все слова добрые, слова истины, стремления высокие и чистые – понесут, понесут…

И благо будет такому человеку. Он не будет в положении несчастного богача, которому сказал Бог: «Безумный! В сию ночь душу твою возьмут у тебя!»

О как надо помнить и эти последние слова Христовы! Ведь это касается каждого из нас. Разве не знаете, как часто совершенно неожиданно умирают люди?

Только что получил я извещение о смерти своего старого товарища по врачебной работе. Он был здоров и жизнерадостен, лег спать – и больше не проснулся.

Когда входите в вагон железной дороги или на палубу парохода, уверены ли, что будете живы, что не погибнете в пути, что не ждет вас, вместо дальнейшей жизни, дно морское или кровь на рельсах?

А если так, не надо ли нам помнить, всегда помнить слова Христовы: «Да будут чресла ваши препоясаны и светильники горящи»?

Когда люди идут в далекий путь или на тяжелую работу, они туго подпоясываются. Когда люди идут во тьме, берут они с собой светильники и заботятся, чтобы они всегда были горящими.

Так надо в течение всей своей жизни туго подпоясывать духовные чресла свои, надо быть всегда готовыми, надо нести светильники свои всегда горящими, надо следить, чтобы не остаться без масла для них, подобно пяти юродивым девам в притче евангельской.

Надо всегда быть готовыми к смерти. Надо ложась в постель и вставая от сна думать, не будет ли это моя последняя ночь, мой последний день? Не попаду ли сегодня под трамвай на улице? Не погибну ли как-либо иначе?

Если так будем настроены, то к нам не будут относиться эти слова Божии: «Безумный! В сию ночь душу твою возьмут у тебя».

Будем же собирать, собирать со Христом, собирать только угодное Ему!

А большинство людей собирает то, что совсем не угодно Ему.

Сказал я вам, что большинство людей – это люди плотские, жаждущие только земных утех, земных наслаждений.

Мало людей духовных, мало таких, которые всю жизнь свою посвящают служению Богу, всю жизнь занимаются очищением сердца своего, наблюдают за ним, всегда стремятся умножить в себе любовь, умножить веру, умножить смирение.

Но есть люди гораздо более высокого порядка, чем те, которые подобны этому несчастному, собирающемуся строить новые житницы.

Есть люди, живущие духовными запросами, часто глубокими. Они жизнь свою всю посвящают изучению премудрости человеческой, они без конца читают книги, читают одну за другой и приобретают великие знания и иногда большое глубокомыслие.

Что скажем о них: причтем ли их к тем, которые со Христом собирают? Нет, не назовем их плотскими, но и не причтем к тем, которые со Христом собирают, потому что можно собирать премудрость человеческую без Христа, не призывая Его помощи, даже не веруя в Него.

Такие люди живут своим умом, своей волей, своим пониманием жизни. Они ставят себе свои жизненные задачи, презирая те, которые поставлены Господом Иисусом Христом.

Они ищут совершенства в мудрости человеческой. Но разве в книгах мудрости человеческой есть источники любви? Нет их там; нет источников веры, смирения, кротости, милосердия.

Значит, тот, кто занимается этим, не собирает этих духовных сокровищ.

А мы, смиренные овцы стада Христова, да будем всегда помнить эту краткую притчу Христову о безумном богаче, который все упование свое возложил на себя и на богатство свое.

Будем стремиться быть со Христом, ибо кто не с Ним, тот против Него.

Неужели же с кем-нибудь из нас случится такое ужасное несчастье, чтобы назвали нас ангелы небесные противниками Господа Иисуса Христа?!

Да не будет! Да не будет! Да не будет!

11 декабря 1949 г.

В день Сретения Господня. О готовности к смерти

«Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему с миром, яко видеста очи мои спасение Твое, еже еси уготовал пред лицем всех людей, свет во откровение языков и славу людей Твоих Израиля».

В этот светлый праздник Сретения Господня впервые воспел праведный Симеон Богоприимец эту чудную песнь, а с тех пор каждый вечер слышите вы чтение или пение этой песни.

Что же это значит? Почему каждый день она поется, как никакая другая молитва и песнь святая?

Почему это, зачем? Для того чтобы вы прониклись значением и смыслом этой молитвы, чтобы всегда помнили ее, чтобы напоминала она вам о вечной жизни, о смертном часе, когда придется вам что-нибудь произнести холодеющими устами в последний раз.

О, как надо было бы, чтобы всякий из вас, чтобы все христиане могли бы, смели бы, имели бы право, отходя от жизни сей, воспевать эту песнь и вместе со святым Симеоном Богоприимцем воскликнуть: «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему с миром!»

О, как важно, чтобы с миром отошли мы в жизнь вечную!

О, как страшно отойти туда со смятенной душой, с совестью нечистой, которая не смеет произнести этих святых слов, которая трепещет пред исходом из тела.

Боятся, боятся, почти все люди боятся смерти.

Не верующие ни во что, кроме материальной природы, говорят, что им смерть не страшна, что смерть есть абсолютное уничтожение: умрем – и все кончится, сгниет тело – и конец всему.

Мы так не думаем, мы думаем даже, что те, кто так говорит, смерти боятся, но только не признаются в этом, ибо действительно смерть страшна.

Что бы там ни говорили, как бы ни утверждали, что нет ничего духовного, а все-таки содрогнутся в последний момент, а еще более содрогнутся, когда предстанут пред Вечным Судией.

Но оставим их, не о них буду я говорить, а о нас, христианах, которые веруют всем сердцем в Бога и в загробную жизнь и вечное воздаяние.

Нам, христианам, всего важнее умереть с чистой совестью, со спокойной совестью и с дерзновением повторить молитву Симеона Богоприимца: «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему с миром».

Симеон далее говорит: «Яко видеста очи мои спасение Твое, еже еси уготовал пред лицем всех людей, свет во откровение языков и славу людей Твоих Израиля».

Он, бесконечно долго ждавший смерти, он, который не мог умереть, по слову ангела, пока не увидит своими глазами родившегося от Девы Спасителя, – он взял на руки Младенца Иисуса, он ощутил Его, он обнял Его и сказал то, что имел право сказать – что он видел, видел, на руках держал Спасение Израиля.

А мы имеем ли право так сказать, когда не видели телесными очами Господа Иисуса?

Имеем, имеем, такое же право имеем, как святой Симеон, потому что духовными очами всегда зрим Господа Иисуса, потому что верим и утверждаем мы, что видим и знаем Господа Иисуса, потому что те из нас, кто жил святой и чистой жизнью, вспомнят те слова, которые слышали от Господа Иисуса, и смогут сказать, что еще при жизни пришел к ним Сам Господь со Отцем Своим и вечерю в сердце их сотворил.

Так можем и смеем и мы сказать.

Но все ли смеем? Все ли отойдем в глубоком мире? О нет, о нет! Далеко не все.

Полный мир духовный дается от Бога только тем, которые стяжали любовь, которые не запятнали совесть свою греховными и скверными делами.

Полный мир душевный есть удел святых: они все сердцем дерзновенным могли воскликнуть: «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему с миром».

А смогут ли так сказать грешники? О нет, о нет: со смятенной душой и со страхом встретят они смерть.

Надо в жизни сей заслужить право на то, чтобы при исходе души повторить молитву Симеона Богоприимца. Надо иметь чистые уста, иметь чистое сердце, сердце, в котором живет любовь ко всем, которое полно милосердия, в котором нет места себялюбию, в котором нет места скверным страстям и похотям.

Надо жить так, чтобы в жизни своей не угождать телу своему, похотям своим, а жить, всегда стремясь к вечной правде и к Источнику всякой правды, к Солнцу Духовному Господу нашему Иисусу Христу.

Вот те, вот те, которые всем сердцем возлюбили Господа Иисуса, пред глазами которых всегда стоит страшная картина Его крестной смерти, – вот те, стяжавшие смирение, лишенные всякой гордости, стяжавшие любовь и милосердие, и сострадание, вот они, только они уже в жизни сей обрели мир.

Они будут жить в глубоком мире, – мире со своей совестью и в мире со всеми людьми.

Вот для того и потому каждый день на вечерне читается эта молитва Симеона Богоприимца. Чтобы запечатлели мы ее в сердцах своих, чтобы постоянно напоминала она нам о смерти, чтобы в мире, а не в смятении совести могла душа наша отойти ко Господу.

Окончив эту свою удивительную молитву, святой Симеон благословил Деву Марию и мужа ее Иосифа и сказал: «Се лежит Сей на падение и на восстание многих в Израиле и в предмет пререканий… да откроются помышления многих сердец» (Лк. 2, 34, 35).

Непосредственно и прямо слова эти были обращены к тогдашнему Израилю, часть которого уверовала в Господа Иисуса как Мессию, а большинство отвергло Его.

Но с тех пор, как народ израильский отверг своего Мессию, своего Спасителя, он перестал быть избранным Божиим народом.

Избранным народом стал весь род христианский, а следовательно, можем и должны мы отнести эти слова Симеона Богоприимца к себе и вникнуть в них глубоко: «Се лежит Сей на падение и на восстание многих в Израиле и в предмет пререканий».

Разве не видим этого теперь везде и всюду вокруг нас?

Разве не видите, как о имени Христовом ведутся пререкания, о которых сказал Симеон Богоприимец? Как отвергают Его, как не веруют в Него, как ни во что ставят Его слова, Его заповеди?

О, Господи, Господи! Да не будет ни с кем из нас этого ужаса, чтобы кто-нибудь, раз уверовав во Христа, перешел на сторону тех, которые ведут пререкания о Нем. Ибо пред Богом открыты сокровенные помышления неверных Ему сердец.

Бог видит сердца тех, кто возлюбил всецело Господа Иисуса и благословляет их; видит и сердца тех, которые во вражде с Ним, и оставляет их.

Откройте сердца ваши, покажите их Господу и скажите: Господи, Господи! Посмотри: на сердце моем начертан крест Господа Иисуса Христа!

* * *

Сегодняшний светлый праздник Сретения Господня вдвойне велик для меня, ибо это день принятия мною священного сана.

Это было тридцать лет тому назад. Уже тогда профессор хирургии, я вышел в подряснике после чтения часов к архиерею, который меня посвятил в чтеца и иподьякона, а затем на литургии и во диакона.

Это вызвало чрезвычайную сенсацию и даже смятение во всем Ташкенте. Весь город изумился, как это так – профессор, и вдруг диакон.

Не вмещалось это в их сознание, не вмещается и доныне в сознание весьма многих людей, весьма многих. Не понимают, как это возможно.

А объяснение весьма просто: меня призвал Сам Бог. Это во-первых.

А во-вторых, когда увидел я кощунственные карнавалы на улицах Ташкента, то сердце мое закричало: «Не могу молчать!»

И с тех пор я не молчу, а проповедую слово Божие.

Тяжел и тернист был мой путь тридцатилетний. Но вместе с тем он был и удивительно благим путем: благодать Божия сопровождала меня на этом пути, а свет Христов озарял его. И радость у меня, великая радость в том, что я прошел этот путь. Это было великое Божие благодеяние ко мне.

Трудные годы священства своего, а вскоре и архиерейского служения я считаю не тяжкими, а самыми благими, самими лучшими, самыми счастливыми годами моей жизни.

Последние почти восемь лет моего служения проходят на ваших глазах. Вы сами узнали меня, вы поняли, зачем и почему профессор хирургии стал архиереем. Объяснять вам это не надо.

И только прошу я вас о том, чтобы в этот великий для меня день вознесли вы вместе со мной Богу благодарственные молитвы за то, что Он направил меня на путь служения Ему.

15 февраля 1954 г.

Основные даты жизни и деятельности святителя Луки

1877, 27 апреля – Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий родился в Керчи в семье Феликса Станиславовича Ясенецкого-Войно (так писалась двойная фамилия до 1929 г.) и его жены Марии Дмитриевны. Он был третьим из пятерых детей.

1889 – семья Ясенецкого-Войно переехала из Керчи в Киев.

1896 – Валентин одновременно окончил 2-ю Киевскую гимназию и Киевское художественное училище.

1898 – поступил в Киевский университет имени святого князя Владимира.

1903, осень – окончил с отличием медицинский факультет университета.

1904, январь – начало практической деятельности врача В.Ф. Войно-Ясенецкого в Чите в составе медицинского отряда Красного Креста. Знакомство с медсестрой Анной Васильевной Ланской и женитьба на ней.

1905 – работа хирургом в городе Ардатове Симбирской губернии, в селе Верхний Любаж Курской губернии.

1907 – рождение сына Михаила.

1908 – рождение дочери Елены. Публикация первых научных работ молодого ученого.

1909–1910 – начало работы над диссертацией о местной анестезии в клинике Петра Ивановича Дьяконова и в Институте топографической анатомии в Москве. Переезд с семьей в село Романовка Саратовской губернии, работа земским врачом. Рождение сына Алексея.

1910, 25 ноября – начало работы хирургом Переславской земской больницы.

1912 – назначен главным врачом Переславской земской больницы.

1913 – рождение сына Валентина.

1914 – заведует Переславским лазаретом для раненых.

1915 – в Петрограде выходит книга «Регионарная анестезия», блестяще иллюстрированная самим автором.

1916, 16 апреля – публичное заседание медицинского факультета Московского университета, на котором В.Ф. Войно-Ясенецкий получил за монографию «Регионарная анестезия» ученую степень доктора медицины. Совет Варшавского университета за лучшую научную работу в области медицины по итогам 1916 г. присуждает В.Ф. Войно-Ясенецкому премию имени Адама Хойнацкого.

1917, январь – Анна Васильевна заболевает туберкулезом.

Март – переезд с семьей в Ташкент. Работа главным врачом в городской больнице.

1919, октябрь – смерть Анны Васильевны. Медсестра София Сергеевна Велецкая принимает на себя заботу о детях В.Ф. Войно-Ясенецкого.

1920 – заведует кафедрой топографической анатомии и оперативной хирургии на медицинском факультете при Туркестанском государственном университете.

1921, 7 февраля – рукоположен во дьякона.

15 февраля – хиротония во пресвитера.

1922, октябрь – участие в Первом научном съезде врачей Туркестана.

1923, май – принятие монашества.

31 мая – тайная хиротония во епископа Ташкентского и Туркестанского в городе Пенджекент.

3 июня – первая архиерейская служба.

10 июня – первый арест.

Декабрь – первая ссылка на Енисей.

1925, декабрь – завершение срока ссылки.

1926, декабрь – возвращение в Ташкент.

1927, ноябрь – уход с архиерейской кафедры на покой. Работа врачом на дому.

1930, 6 мая – арест по делу о смерти профессора И.П. Михайловского.

1931, 15 мая – после года заключения епископу Луке вынесен приговор: выслать в северные края на три года, считая срок с 06.05.1930.

1931–1933 – ссыльный профессор ведет амбулаторный прием больных в Архангельске.

1934 – возвращение из ссылки. Работа врачом в Андижане и Ташкенте.

Осень – выходит в свет монография «Очерки гнойной хирургии» (1-е издание).

1937, 24 июля – новый арест. В тюрьме святителя несколько раз допрашивают конвейером с требованием подписать протоколы. Многочисленные голодовки протеста.

1940, 13 февраля – Особое совещание при НКВД приговаривает Войно-Ясенецкого к пяти годам ссылки в Красноярский край.

1940–1941 – ссылка в село Большая Мурта Красноярского края, работа врачом в местной больнице.

1941, осень – перевод ссыльного Войно-Ясенецкого в Красноярск. Работа святителя-хирурга в эвакогоспитале.

1942, 24 июля – окончание срока ссылки.

27 декабря – возведение в сан архиепископа с назначением на Красноярскую кафедру.

1943, 8 сентября – участие в Соборе, единодушно избравшем митрополита Сергия патриархом Московским и всея Руси.

Осень – выходит в свет монография «Очерки гнойной хирургии» (2-е издание). Книга значительно переработана.

15 декабря – решение патриарха о переводе архиепископа Луки на Тамбовскую кафедру.

1944, 15 февраля – начало служения на Тамбовской кафедре. Начало работы в трех госпиталях в ранге профессора-консультанта.

Осень – выход книги «Поздние резекции при инфицированных огнестрельных ранениях суставов». Еще раньше основные положения «Поздних резекций…» были включены в «Инструкцию по лечению огнестрельных ранений суставов», разработанную Учебным медицинским советом Наркомздрава СССР в апреле 1944 г.

21–23 ноября – участие в Архиерейском соборе в Москве, предложение избрать патриарха путем жребия.

1945–1947 – работа над богословским сочинением «Дух, душа и тело».

1946, 26 января – постановлением правительства выдающийся хирург, профессор Войно-Ясенецкий за научную разработку новых хирургических методов лечения гнойных заболеваний и ранений, изложенных в трудах «Очерки гнойной хирургии» и «Поздние резекции при инфицированных огнестрельных ранениях суставов», награжден Сталинской премией первой степени.

Май – назначен архиепископом Симферопольским и Крымским.

24 мая – первый день в Крыму.

1946–1947 – чтение докладов, лекции врачам, операции в больницах.

1947, весна – архиепископу окончательно запретили выступать перед научной аудиторией в рясе и с панагией.

1946–1961 – врачебная практика на дому.

1953 – выходят в свет «Очерки гнойной хирургии» (3-е издание).

1961, 11 июня – кончина святителя Луки. Похоронен на городском кладбище Симферополя.

1995, 22 ноября – архиепископ Симферопольский и Крымский Лука причислен к лику местночтимых святых.

1996, 20 марта – мощи святителя торжественно перенесены в симферопольский кафедральный Троицкий собор.

2000, 13–16 августа – на юбилейном Архиерейском соборе Русской православной церкви установлено всероссийское почитание святителя Луки. Его память празднуется 11 июня.

Индекс источников

Введение

1. Многие ценные документы собраны в книге: Крымская епархия под началом святителя Луки (Войно-Ясенецкого): Сборник документов / Сост., предисловие: протоиерей Николай Доненко, С.Б. Филимонов. Симферополь: Н. Орiанда, 2010.

2. Прот. Александр Шмеман. О чуде // Вестник РХД. 2000. № 181.

3. Шмаина-Великанова А. Внехрамовая литургия матери Марии // Вестник РХД. 2000. № 181.

4. Федотов Георгий. Святые Древней Руси. М., 1990.

5. «В ком сердце есть – тот должен слышать время…» Русская катастрофа XX века и перспективы преодоления ее последствий. М.: МОО «Культурно-просветительский центр «Преображение», 2011.

I. Детство. Отрочество. Юность

1. Цит. по: Лисичкин В.А. Подвиг длиною в жизнь // Духовное и врачебное наследие святителя Луки (Войно-Ясенецкого). М., 2010.

2. http://www.blagovest-info.ru/index.php?ss=2&s=7&id=38710

3. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). «Я полюбил страдание…»: Автобиография. М., 2008.

4. Пузин Н.П. Несколько штрихов к биографии профессора В.Ф. Войно-Ясенецкого, архиепископа Луки // Вестник РХД». 1994. № 3 (170). С. 207.

5. Бердяев Н. Духи русской революции // Вехи. Из глубины. М., 1991.

6. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). Указ. соч.

7. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). Указ. соч.

8. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). Указ. соч.

9. Интернет-библиотека Якова Кротова.

10. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). Указ. соч.

II. Тяжелые времена

1. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). «Я полюбил страдание…»: Автобиография. М., 2008.

2. Прот. Пахомий Лай. Лука Войно-Ясенецкий.

3. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). Указ. соч.

4. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). Указ. соч.

5. Шевченко Ю.Л., Козовенко М.Н. Вклад В.Ф. Войно-Ясенецкого в отечественную анестезиологию // Духовное и врачебное наследие святителя Луки. М., 2010.

6. Поповский М.А. Жизнь и житие святителя Луки Войно-Ясенецкого. М., 2002.

7. Википедия, Лука (Войно-Ясенецкий): http://ru.wikipedia.org/ wiki/%C0%F0%F5%E8%E5%EF%E8%F1%EA%EE%EF_%CB%F3%EA%E0

8. Булгаков С. На пиру богов // Вехи. Из глубины. М., 1991.

9. Булгаков С. Указ. соч.

10. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). Указ. соч.

11. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). Указ. соч.

III. Ташкент – город хлебный

1. Варшавский С., Змойро И. Войно-Ясенецкий: две грани одной судьбы // Звезда Востока. 1989. № 4.

2. Поповский М.А. Жизнь и житие святителя Луки Войно-Ясенецкого. М., 2002.

3. Варшавский С., Змойро И. Войно-Ясенецкий: две грани одной судьбы // Звезда Востока. 1989. № 4.

4. Поповский М.А. Указ. соч.

5. Общество православных врачей России (ОПВР) имени святителя Луки (Войно-Ясенецкого), http://www.opvr.ru/museum_2.htm

6. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). «Я полюбил страдание…»: Автобиография. М., 2008.

7. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). Указ. соч.

8. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). Указ. соч.

9. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). Указ. соч.

10. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). Указ. соч.

11. Поспеловский Д.В. Православная Церковь в истории Руси, России и СССР. М., 1996.

12. Русская православная церковь в советское время: Материалы и документы по истории отношений между государством и Церковью. Кн. 1. М., 1995.

13. Пути общинной жизни. М., 2006.

14. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). Указ. соч.

15. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). Указ. соч.

16. Поповский М.А. Указ. соч.

IV. Тюрьмы и ссылки

1. Беглов А.Л. Жизнь во Христе: уроки отечественной церковной истории ХХ столетия, http://www.bogoslov.ru/text/1249558.html

2. Лисичкин В.А. Советская Голгофа святителя Луки. Размышления о столетии Октябрьского переворота 1917 года. М., 2017.

3. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). «Я полюбил страдание…»: Автобиография. М., 2008.

4. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). Указ. соч.

5. Марущак Василий, протодиакон. Святитель-хирург: Житие архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого). М., 2006.

6. Прот. Пахомий Лай. Лука Войно-Ясенецкий.

7. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). Указ. соч.

8. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). Указ. соч.

9. Поповский М.А. Жизнь и житие святителя Луки Войно-Ясенецкого. М., 2002.

10. Поповский М.А. Указ. соч.

11. Волков О.В. Погружение во тьму. М., 2009.

12. Поповский М.А. Указ. соч.

13. Войно-Ясенецкий В.Ф. Очерки гнойной хирургии. М., 2010.

14. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). Указ. соч.

15. Цит. по: Лисичкин В.А. Подвиг длиною в жизнь // Духовное и врачебное наследие святителя Луки (Войно-Ясенецкого). М., 2010.

16. Лисичкин В.А. Советская Голгофа святителя Луки. Размышления о столетии Октябрьского переворота 1917 года. М., 2017.

17. Там же.

18. Поповский М.А. Указ. соч.

19. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). Указ. соч.

20. Марущак Василий, протодиакон. Указ. соч.

V. Во глубине сибирских руд

1. Сибирский медицинский портал.

2. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). «Я полюбил страдание…»: Автобиография. М., 2008.

3. Поповский М.А. Жизнь и житие святителя Луки Войно-Ясенецкого. М., 2002.

4. Поповский М.А. Указ. соч.

5. Сибирский медицинский портал.

6. Поповский М.А. Указ. соч.

7. Крымская епархия под началом святителя Луки (Войно-Ясенецкого): Сборник документов. Симферополь, 2010.

8. Косачев И.Д., Гладких П.Ф., Яковлев А.Е. Хирургическая деятельность и священнослужение профессора В.Ф. Войно-Ясенецкого – архиепископа Луки, Красноярский период // Духовное и врачебное наследие святителя Луки (Войно-Ясенецкого): Сборник материалов второй научно-практической конференции, посвященной духовному и врачебному наследию свт. Луки. М., 2010.

9. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). Указ. соч.

10. Косачев И.Д. и др. Указ. соч.

VI. Тамбовский волк

1. Цит. по: Косачев И.Д., Гладких П.Ф., Яковлев А.Е. Хирургическая деятельность и священнослужение профессора В.Ф. Войно-Ясенецкого – архиепископа Луки, Красноярский период // Духовное и врачебное наследие святителя Луки (Войно-Ясенецкого): Сборник материалов второй научно-практической конференции, посвященной духовному и врачебному наследию свт. Луки. М., 2010.

2. Поповский М.А. Жизнь и житие святителя Луки Войно-Ясенецкого. М., 2002.

3. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 6991с. Оп. 1. № 9. Л. 5, 5 Об.

4. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 43. Л. 48.

5. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 9. Л. 3.

6. Марущак Василий, протодиакон. Святитель-хирург: Житие архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого). М., 2006.

7. Поспеловский Д.В. Как Сталин Церковь возрождал // НГ-Религии, 05.04.2006.

8. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 9. Л. 11, 11 Об.

9. Государственный архив Тамбовской области. Ф. Р-5220. Оп. 1. Д. 13. Л. 34.

10. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 9. Л. 32 Об.

11. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 12. Л. 81.

12. Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории. Ф. 17. Оп. 125. № 235. Л. 85–93.

13. Левин О.Ю. Лекции по истории Тамбовской епархии.

14. ГАРФ. Ф. 6991с. Оп. 1. № 45. Л. 16.

15. Шкаровский М.В. Русская православная церковь при Сталине и Хрущеве. М., 2000.

16. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 9. Л. 4.

17. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 9. Л. 3, 3 Об.

18. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 9. Л 3 Об., 4.

19. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 9. Л. 3, 3 Об.

20. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 9. Л. 4.

21. Бычков С.С. Освобождение от иллюзий. М., 2010.

22. Левин О.Ю. Лекции по истории Тамбовской епархии.

23. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 9. Л. 7.

24. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 9. Л. 4.

25. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 9. Л. 33.

26. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 9. Л. 7.

27. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 42. Л. 92.

28. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 9. Л. 8.

29. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 9. Л. 9, 9 Об.

30. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 3, Л. 306, 306 Об.

31. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1, № 2096. Л. 11.

32. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 42. Л. 94.

33. Марущак Василий, протодиакон. Указ. соч.

34. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 9. Л. 5.

35. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 9. Л. 5 Об.

36. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 9. Л. 7.

37. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 9. Л. 5, 5 Об.

38. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 3. Л. 306, 306 Об.

39. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 42. Л. 92.

40. Поповский М.А. Указ. соч.

41. Игумен Дамаскин (Орловский). Архиепископ Лука в период репрессий // Духовное и врачебное наследие святителя Луки (Войно-Ясенецкого). М., 2010.

42. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 42. Л. 93, 93 Об.

43. Государственный архив Автономной Республики Крым (ГААРК). Ф. 2647. Оп. 1. № 8. Л. 22, 23.

44. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 4. Л. 25, 26.

45. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 9. Л. 30.

46. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. № 32. Л. 65–69.

47. Косачев И.Д. и др. Указ соч.

48. Поповский М.А. Указ. соч.

49. Косачев И.Д. и др. Указ соч.

50. Первая публикация: журнал «Хирургия». 1957. № 8.

51. Косачев И.Д. и др. Указ. соч.

52. Косачев И.Д. и др. Указ. соч.

53. Поповский М.А. Указ. соч.

54. Поповский М.А. Указ. соч.

55. Поповский М.А. Указ. соч.

VII. Остров Крым

А) Первые годы в Крыму

1. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). «Я полюбил страдание…»: Автобиография. М., 2008.

2. Варшавский С., Змойро И. Войно-Ясенецкий: две грани одной судьбы // Звезда Востока. 1989. № 4.

3. Архиепископ Александр. Священномученик Никодим: жизнь, отданная Богу и людям. Кострома, 2001.

4. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1032. Л. 22.

5. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1172. Л. 94.

6. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1172. Л. 95.

7. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1497. Л. 59.

8. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 769. Л. 67, 68.

9. Поповский М.А. Жизнь и житие святителя Луки Войно-Ясенецкого. М., 2002.

10. ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. № 64. Л. 318.

11. а). Бугай Н.Ф. Л. Берия – И. Сталину: Согласно Вашему указанию… М., 1995. б) Иосиф Сталин – Лаврентию Берии: «Их надо депортировать…»: Документы, факты, комментарии / Сост. Н.Ф. Бугай. М., 1992. в) Национальная политика России: история и современность. М., 1997.

12. ГАРФ. Ф. 327. № 630. Л. 146.

13. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1172. Л. 114.

14. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1032. Л. 66.

15. Шкаровский М.В. Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве. М., 2000.

16. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 44. Л. 61.

17. Крымская епархия под началом святителя Луки (Войно-Ясенецкого): Сборник документов / Сост., предисловие: протоиерей Николай Доненко, С.Б. Филимонов. Симферополь, 2010.

18. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 44. Л. 63.

19. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 34. Л. 173; № 34. Л. 169 об.

20. История Русской Церкви. Книга девятая. М., 1997.

21. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 39. Л. 60.

22. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 640. Л. 20.

23. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 640. Л. 39.

24. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 640. Л. 83.

25. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 189. Л. 13.

26. См., например: ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1032. Л. 27.

27. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 34. Л. 173.

28. Шкаровский М.В. Русская православная церковь при Сталине и Хрущеве. М., 2000.

29. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 44. Л. 60.

30. Катунин Ю.А., Катунина Е.В. Православие Крыма в 1945–46 гг.

31. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 34. Л. 172.

32. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 44. Л. 52.

33. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 39. Л. 62.

34. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 769. Л. 130.

35. Крымская епархия…

36. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 769. Л. 62.

37. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 453. Л. 53, 54.

38. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 899. Л. 50.

39. Крымская епархия…

40. Крымская епархия…

41. Катунин Ю.А., Катунина Е.В. Православие Крыма в 1945–46 гг.

42. Крымская епархия…

43. Крымская епархия…

44. Крымская епархия…

45. Поповский М.А. Указ. соч.

46. http://www.blagovest-info.ru / index.php?ss=2&s=7&id=38710

47. Таврида Православная. 2002. № 2.

48. Поповский М.А. Указ. соч.

49. http://www.blagovest-info.ru / index.php?ss=2&s=7&id=38710

50. Крымская епархия…

51. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 640. Л. 21.

52. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 899. Л. 16.

53. http://luka-digest.narod.ru / igv.html

54. http://www.blagovest-info.ru / index.php?ss=2&s=7&id=38710

55. Крымская епархия…

56. Крымская епархия…

57. http://www.blagovest-info.ru/index.php?ss=2&s=7&id=38710

58. Мень А. О себе… М., 2007.

59. Архиепископ Лука. Дух, душа и тело. Брюссель, 1988.

60. Крымская епархия…

61. Марущак Василий, протодиакон. Святитель-хирург: Житие архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого). М., 2006.

62. Крымская епархия…

63. Крымская епархия…

64. Крымская епархия…

65. Крымская епархия…

66. Крымская епархия…

67. Крымская епархия…

68. Крымская епархия…

69. Крымская епархия…

70. Крымская епархия…

71. Крымская епархия…

Б) Русская православная церковь в Крыму в последние годы правления Сталина (1948–1953)

1. Поспеловский Д.С. Русская православная церковь в ХХ веке. М., 1995.

2. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 453. Л. 53, 54.

3. Крымская епархия…

4. Крымская епархия…

5. Катунин Ю.А. Русская православная церковь в первые послевоенные годы.

6. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1032. Л. 26.

7. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1032. Л. 27.

8. Крымская епархия…

9. Крымская епархия…

10. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 769. Л. 116.

11. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 769. Л. 117.

12. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 899. Л. 17, 18.

13. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1032. Л. 92.

14. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 640. Л. 85.

15. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 769. Л. 71.

16. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1282. Л. 45.

17. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 899. Л. 71.

18. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 899. Л. 6.

19. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 769. Л. 66.

20. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 640. Л. 40.

21. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 769. Л. 68.

22. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 769. Л. 69.

23. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 640. Л. 15.

24. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 640. Л. 17.

25. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1032. Л. 16.

26. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 640. Л. 18.

27. Крымская епархия…

В) Бюджет Крымской епархии

1. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1997. Л. 16.

2. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1797. Л. 1; № 1997. Л. 15.

3. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1997. Л. 16.

4. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1997. Л. 16.

5. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1797. Л. 7.

6. Крымская епархия…

7. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1997. Л. 5.

8. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1997. Л. 6.

Г) Русская православная церковь в Крыму от смерти Сталина до хрущевских гонений (1953–1957)

1. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1497. Л. 54.

2. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1596. Л. 51.

3. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1139. Л. 19.

4. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1497. Л. 12.

5. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1497. Л. 48.

6. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1497. Л. 30.

7. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 769. Л. 57, 112; Ф. 6991. Оп. 1. № 1139. Л. 52; Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 9, 14.

8. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 68.

9. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1032. Л. 84, 85.

10. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1139. Л. 9.

11. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 68.

12. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 68.

13. Шкаровский М.В. Русская православная церковь при Сталине и Хрущеве. М., 2000.

14. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1282. Л. 46.

15. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1497. Л. 22.

16. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1487. Л. 3.

17. Поповский М.А. Жизнь и житие святителя Луки Войно-Ясенецкого. М., 2002.

18. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 107.

19. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1497. Л. 59.

20. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1497. Л. 59.

21. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 42.

22. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1497. Л. 63.

23. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1497. Л. 20.

24. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1497. Л. 28.

25. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 23.

26. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 20.

27. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 769. Л. 120.

28. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 769. Л. 132.

29. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 899. Л. 40.

30. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1497. Л. 8.

31. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1497. Л. 48.

32. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 15.

33. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 59.

34. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1497. Л. 9.

35. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1032. Л. 113.

36. Крымская епархия…

37. Марущак Василий, протодиакон. Святитель-хирург: Житие архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого). М., 2006.

Д) Русская православная церковь в Крыму в период хрущевских гонений (1958–1961)

1. Шкаровский М.В. Русская православная церковь при Сталине и Хрущеве. М., 2000.

2. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1596. Л. 72.

3. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1700. Л. 23.

4. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1797. Л. 1.

5. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1700. Л. 21, 22.

6. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1897. Л. 4, 5.

7. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1897. Л. 20.

8. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1700. Л. 45.

9. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1700. Л. 45.

10. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1700. Л. 44, 45.

11. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1897. Л. 21.

12. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1596. Л. 12.

13. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1700. Л. 47.

14. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1797. Л. 7.

15. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1797. Л. 8.

16. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1700. Л. 20.

17. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1700. Л. 22.

18. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1700. Л. 22, 23.

19. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1700. Л. 6.

20. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1897. Л. 41.

21. Ф. 6991. Оп. 1. № 1997. Л. 18.

22. Поповский М.А. Жизнь и житие святителя Луки Войно-Ясенецкого. М., 2002.

23. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1797. Л. 20.

24. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1997. Л. 10.

25. Поповский М.А. Указ. соч.

26. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 2096. Л. 15.

27. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 6. № 26. Л. 108.

28. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1997. Л. 13.

VIII. Святой советского времени

1. Тит Ливий. История Рима от основания города. Т. I. М., 1989.

2. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1839. Л. 29

3. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1839. Л. 29

IX. Служители алтаря

1. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 2096. Л. 18; Ф. 6991. Оп. 6, № 26. Л. 107, 108.

2. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1897. Л. 8.

3. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1497. Л. 28.

4. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 640. Л. 21.

5. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1032. Л. 30.

6. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 769. Л. 54.

7. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 769. Л. 59.

8. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 43.

9. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 42.

10. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1700. Л. 12.

11. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1897. Л. 11.

12. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1700. Л. 5.

13. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1032. Л. 37.

14. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 640. Л. 70.

15. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1032. Л. 38.

16. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 640. Л. 60.

17. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 769. Л. 70.

18. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 640. Л. 85.

19. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 769. Л. 55–57.

20. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1032. Л. 53.

21. Крымская епархия под началом святителя Луки (Войно-Ясенецкого): Сборник документов, Симферополь, 2010.

22. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1897. Л. 14, 15.

23. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1139. Л. 17.

24. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1497. Л. 2.

25. Русское православие: http://www.ortho-rus.ru / cgi-bin / ps_file.cgi?2_5632

26. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 19.

27. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1596. Л. 32.

28. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1897. Л. 6.

29. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1497. Л. 63.

30. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1897. Л. 17, 18.

31. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1596. Л. 13.

32. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1596. Л. 13.

33. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 769. Л. 65.

34. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 91.

35. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 22.

36. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 769. Л. 125.

37. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1 № 1282. Л. 21.

38. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 899. Л. 4.

39. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1797. Л. 8.

40. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 189. Л. 26.

41. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 640. Л. 32.

42. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 640. Л. 68.

43. Крымская епархия…

44. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 94.

45. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 640. Л. 14.

46. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1032. Л. 29.

47. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 42.

48. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 69.

49. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 70.

50. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 90.

51. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Ф. 6991; Оп. 1. № 1389. Л. 33.

52. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 34.

53. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 75.

54. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 40.

55. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1700. Л. 11.

56. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1700. Л. 13.

57. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1700. Л. 12.

58. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1997. Л. 9.

59. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1596. Л. 45.

60. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1497. Л. 60.

61. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 25.

62. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 46.

63. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 56, 57.

64. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 57.

65. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1497. Л. 63.

66. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1596. Л. 27.

67. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1700. Л. 12.

68. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1700. Л. 77.

69. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1797. Л. 10.

70. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1700. Л. 33, 34.

71. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1897. Л. 14.

72. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1700. Л. 76 об.

73. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1700. Л. 34.

74. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1700. Л. 53, 55.

75. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1897. Л. 13.

76. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 2096. Л. 3, 8, 11, 14; Ф. 6991. Оп. 1. № 1197. Л. 19.

77. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 2096. Л. 14.

X. На боевом посту

1. Васильева О.Ю. Русская православная церковь в политике Советского государства в 1943–1948 гг. М., 1999.

2. ГАРФ. Ф. 6991с. Оп. 1. № 9. Л. 21.

3. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1183. Л. 8, 9.

4. Крымская епархия под началом святителя Луки (Войно-Ясенецкого): Сборник документов. Симферополь, 2010.

5. Крымская епархия…

6. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1497. Л. 48.

7. Крымская епархия…

8. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1176. Л. 69.

9. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1176. Л. 68.

10. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 769. Л. 62.

11. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1813. Л. 25.

12. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1596. Л. 69.

13. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1700. Л. 22, 23.

14. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1814. Л. 106.

15. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 6.

16. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1177. Л. 22.

XI. Два патриотизма

1. Загоскин М.Н. Юрий Милославский, или Русские в 1612 году. М., 1989.

2. Шкаровский М.В. Русская православная церковь при Сталине и Хрущеве. М., 2000.

3. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 39. Л. 5.

4. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 44. Л. 60.

5. Крымская епархия под началом святителя Луки (Войно-Ясенец кого): Сборник документов. Симферополь, 2010.

6. Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий). Наука и религия. М., 2006.

7. О журналах «Звезда» и «Ленинград»: http://www.babr.ru/news/print.php?IDE=31046

8. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 44. Л. 18.

9. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 43. Л. 87.

10. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. №. 41. Л. 35, 37.

11. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 41. Л. 29.

12. Крымская епархия…

13. Крымская епархия…

14. Крымская епархия…

15. Крымская епархия…

16. Крымская епархия…

17. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1497. Л. 27.

XII. Только бы не война

1. Фасмер М. Этимологический словарь. М., 1986. Т. 2.

2. Фултонская речь Черчилля: http://www.coldwar.ru/churchill/fulton.php

3. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 56.

4. Крымская епархия под началом святителя Луки (Войно-Ясенецкого): Сборник документов. Симферополь, 2010.

5. Крымская епархия…

6. Архиепископ Лука. Проповеди: http://azbyka.ru/otechnik/Luka_Vojno-Jasenetskij/propovedi_1_31.shtml

7. Варнава (Беляев), еп. «Дядя Коля» против…: Записные книжки епископа Варнавы. 1950–1960 / Сост., вступ. очерк, коммент. П.Г. Проценко. Н. Новгород, 2010.

8. Цит. по: Варнава (Беляев), еп. Указ. соч.

9. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 6.

10. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 6, 7.

11. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1596. Л. 16.

12. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 11.

13. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 48.

14. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 49, 50.

15. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1497. Л. 4.

16. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1497. Л. 15.

17. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1700. Л. 11.

18. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1179. Л. 16–22.

19. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1181. Л. 13.

20. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1187. Л. 32.

21. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1181. Л. 54.

22. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1176. Л. 99.

23. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1176. Л. 101.

XIII. Лука-диссидент

1. Бровко Л.Н. Церковь и Третий рейх. СПб., 2009.

2. http://krotov.info/acts/20/1960/19651125.html

3. Крымская епархия под началом святителя Луки (Войно-Ясенецкого): Сборник документов. Симферополь, 2010.

4. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1497. Л. 39.

5. ГАРФ. Ф. 6991с. Оп. 2. № 32. Л. 65, 66 Об., 67, 67 Об., 68, 68Об., 69.

XIV. О брадобритии

1. ГАРФ. Ф. 6991с. Оп. 1. № 12. Л. 4.

2. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 20.

3. Открытое письмо протоиерея Геннадия Фаста о богословском споре с архиепископом Антонием: http://www.golubinski.ru/katehizis/fast.html

XV. Межрелигиозный диалог в Крыму

1. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1184. Л. 176.

2. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1173. Л. 123.

3. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1173. Л. 125.

4. Крымская епархия под началом святителя Луки (Войно-Ясенецкого): Сборник документов. Симферополь, 2010.

5. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1596. Л. 18.

6. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1497. Л. 26.

7. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1596. Л. 4.

8. Крымская епархия…

9. Википедия. Лука (Войно-Ясенецкий): http://ru.wikipedia.org/ wiki/%D0%A1%D0%B2%D1%8F%D1%82%D0%B8%D1%82%D0%B5%D0%BB%D1%8C_%D0%9B%D1%83%D0%BA%D0%B0

10. Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории. Ф. 17. Оп. 125. № 235. Л. 85–93.

11. Крымская епархия…

XVI. Миссионерские усилия святителя Луки

1. Смолич И.К. История Русской церкви. Т. VIII. Ч. 1, М., 1997.

2. Жиромская В.Б. По материалам Всесоюзной переписи населения // Исторический вестник. 2000. № 5

3. Крымская епархия под началом святителя Луки (Войно-Ясенецкого): Сборник документов. Симферополь, 2010.

4. Крымская епархия…

5. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1178. Л. 27.

6. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1172. Л. 224.

7. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1179. Л. 87.

8. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1596. Л. 7.

9. Крымская епархия…

10. Марущак Василий, протодиакон. Святитель-Хирург: Житие архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого). М., 2006.

XVII. Советский атеизм как атеистическая контрмиссия

1. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3, № 1175. Л. 6.

2. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3, № 1175. Л. 32.

3. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3, № 1175. Л. 18.

4. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1175. Л. 19.

5. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1175. Л. 20.

6. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1178. Л.78.

7. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1178. Л. 79.

8. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1174. Л. 265.

9. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1181. Л. 11.

10. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1184. Л. 21.

11. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1497. Л. 22.

12. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1186. Л. 155.

13. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1700. Л. 20.

14. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1186. Л. 174.

15. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1186. Л. 59.

16. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1184. Л. 122, 123.

17. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1186. Л. 118.

18. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1816. Л. 5.

19. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1184. Л. 123.

20. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1187. Л. 81.

XVIII. Архиепископ Лука и богословские штудии

1. Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий). Дух, душа и тело. Брюссель, 1978.

2. Поповский М.А. Жизнь и житие святителя Луки Войно-Ясенецкого. М., 2002.

3. Прот. Василий Заев. Евангельские основы богословия архиепископа Луки Войно-Ясенецкого

4. Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий). Наука и религия. М., 2006.

XIХ. Архиепископ Лука и гомилетика

1. Шмеман А. Три образа // Вестник РСХД. 1971. № 101–102.

2. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 36, 37.

3. Поповский М.А. Жизнь и житие святителя Луки Войно-Ясенецкого. М., 2002.

4. Поповский М.А. Указ. соч.

5. Крымская епархия под началом святителя Луки (Войно-Ясенецкого): Сборник документов. Симферополь, 2010.

6. Поповский М.А. Указ. соч.

7. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 769. Л. 88.

8. Архиепископ Лука. Слово в неделю о мытаре и фарисее, 1952: http://azbyka.ru/otechnik/Luka_Vojno-Jasenetskij/propovedi_3_56.shtml

9. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). Спешите идти за Христом! М., 2000.

10. http://krotov.info/spravki/persons/20person/voyno.html

11. Архиепископ Лука. О чудесах: http://azbyka.ru/otechnik/Luka_Vojno-Jasenetskij/propovedi_1_20.shtml

12. Поповский М.А. Указ. соч.

XX. Еврейский вопрос

1. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1176. Л. 21.

2. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1185. Л. 3, 4, 5.

3. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1180. Л. 91.

4. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1171. Л. 248.

5. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1171. Л. 248.

6. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1171. Л. 251.

7. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1171. Л. 334.

8. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1172. Л. 130.

9. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1184. Л. 140.

10. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1187. Л. 88.

11. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1187. Л. 151, 152.

12. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1187. Л. 152.

13. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1172. Л. 269.

14. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1176. Л. 165.

15. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1180. Л. 99.

16. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1174. Л. 113.

17. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1176. Л. 81.

18. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1176. Л. 186, 187.

19. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1176. Л. 202.

20. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1405. Л. 10.

21. Крымская епархия под началом святителя Луки (Войно-Ясенецкого): Сборник документов. Симферополь, 2010.

22. Крымская епархия…

23. Архиепископ Лука. Притча о милосердном самарянине: http://azbyka.ru/otechnik/Luka_Vojno-Jasenetskij/propovedi_1_31.shtml

XXI. Другие религиозные объединения Крыма

1. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1172. Л. 95.

2. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1172. Л. 66.

3. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1172. Л. 66.

4. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1176. Л. 22.

А) Евангельские христиане-баптисты

1. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1172. Л. 66.

2. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1183. Л. 6.

3. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1172. Л. 107.

4. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1173. Л. 8.

5. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1174. Л. 176.

6. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1176. Л. 296–298.

7. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1172. Л. 93.

8. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1172. Л. 29.

9. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1174. Л. 197.

10. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1176. Л. 109.

11. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1176. Л. 109.

12. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1174. Л. 263.

13. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1176. Л. 109.

14. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1184. Л. 141.

15. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1172. Л. 137.

16. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1176. Л. 83.

17. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1176. Л. 40.

Б) Караимы

1. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1181. Л. 21.

2. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1179. Л. 110.

3. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1179. Л. 110.

4. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1186. Л. 67.

5. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1176. Л. 118.

6. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1172. Л. 50.

7. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1172. Л. 53.

8. ГАРФ. Ф. 6991. Оп.3 № 1186. Л. 51, 52.

9. ГАРФ. Ф. 6991. Оп.3 № 1186. Л. 22.

10. ГАРФ. Ф. 6991. Оп.3 № 1186. Л. 53.

11. ГАРФ. Ф. 6991. Оп.3 № 1186. Л. 55.

12. ГАРФ. Ф. 6991. Оп.3 № 1186. Л. 95.

13. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3 № 1186. Л. 95.

14. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3 № 1186. Л. 114.

15. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3 № 1186. Л. 151.

В) Адвентисты Седьмого Дня

1. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1180. Л. 90; Оп. 3. № 1179. Л. 101.

2. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1183. Л. 11.

3. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1176. Л. 14.

4. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1176. Л. 103.

5. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1176. Л. 124.

6. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1176. Л. 131.

7. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1176. Л. 154.

8. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1177. Л. 182.

9. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1186. Л. 199.

Г) Старообрядцы

1. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1183. Л. 45.

2. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1186. Л. 159.

3. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1172. Л. 35; № 1178. Л. 185.

4. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1180. Л. 116, 117; № 1172. Л. 35.

5. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1172. Л. 88.

6. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1172. Л. 39.

7. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1172. Л. 88.

8. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1172. Л. 160.

9. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1180. Л. 115.

10. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1184. Л. 87.

11. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1182. Л. 131.

12. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1172. Л. 36, 37.

13. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1172. Л. 177.

14. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1173. Л. 12, 13.

Д) Религиозное подполье: пятидесятники

1. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1172. Л. 84.

2. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1174. Л. 19.

3. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1172. Л. 34.

4. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1176. Л. 88.

5. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1183. Л. 15.

6. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1184. Л. 86.

7. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1186. Л. 61.

8. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1186. Л. 38.

9. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1186. Л. 156.

10. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1182. Л. 53.

Е) Религиозное подполье: незарегистрированные группы

1. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1182. Л. 27.

2. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1181. Л. 13.

3. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1182. Л. 28.

4. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1180. Л. 106.

5. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1176. Л. 78.

6. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1176. Л. 79.

7. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1172. Л. 165, 166.

8. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1172. Л. 166.

9. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1182. Л. 5.

10. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1182. Л. 140.

11. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1173. Л. 25.

12. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1186. Л. 162.

13. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1180. Л. 65, 66.

14. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1180. Л. 51.

15. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1183. Л. 56.

16. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1184. Л. 71.

17. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1187. Л. 16.

18. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1815. Л. 10, 16.

19. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1184. Л. 138.

XXII. Использование семейных и сексуальных проблем для контроля над жизнью религиозных общин

1. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1282. Л. 16.

2. Крымская епархия под началом святителя Луки (Войно-Ясенецкого): Сборник документов. Симферополь, 2010.

3. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 22.

4. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 24.

5. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 899. Л. 98.

6. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1177. Л. 15.

7. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1177. Л. 16.

8. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1177. Л. 42.

9. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 899. Л. 76, 77.

10. Крымская епархия…

11. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1184. Л. 89.

12. Крымская епархия…

13. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1813. Л. 75.

14. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1813. Л. 52.

15. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1183. Л. 9.

16. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1176. Л. 46.

17. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1176. Л. 53.

18. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1176. Л. 47.

19. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1176. Л. 48.

20. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1187. Л. 148.

21. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1813. Л. 11.

XXIII. Достояние республики

1. Музейное дело России. П/р. Каулен М.Е. М., 2003.

2. Разгон А.М. Исторические музеи в России (с начала 18-го века до 1861 г.). М., 1993.

3. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. № 32. Л. 86, 170–175.

4. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. № 32. Л. 176, 177.

5. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 42. Л. 102.

6. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 43. Л. 47.

7. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1596. Л. 55.

8. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1139. Л. 50.

9. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 88.

10. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1389. Л. 31.

11. Крымская епархия…

12. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1897. Л. 40.

13. ГАРФ. Ф. 6991с. Оп. 1. № 12. Л. 8.

XXIV. Лука и Альберт Швейцер

1. Альберт Швейцер. «Письма из Ламбарене». – Ленинград, 1989.

2. Указ. соч. С. 365, 366.

3. Указ. соч. С. 95.

4. Указ. соч. С. 96.

5. Указ. соч. С. 97.

6. Указ. соч. С. 146.

7. Указ. соч. С. 97.

8. Указ. соч. С. 261.

9. Указ. соч. С. 97

10. Указ. соч. С. 98 – 100.

XXV. Путь крестоношения

1. Колымагин Б.Ф. Крымская экумена: Религиозная жизнь послевоенного Крыма. СПб.: Алетейя, 2004.

2. См. раздел «Проповеди святителя Луки» настоящего издания.

XXVI. Кончина Войно-Ясенецкого. Канонизация святителя Луки

1. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1997. Л. 12.

2. Поповский М.А. Жизнь и житие святителя Луки Войно-Ясенецкого. М., 2002.

3. Поповский М.А. Указ. соч.

4. См. о нем: Шкаровский М.В. Александро-Невское братство. 1918–1932 годы. СПб., 2003.

5. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 2096. Л. 10.

6. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1997. Л. 7.

7. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1997. Л. 19.

8. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1997. Л. 12.

9. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 1997. Л. 20.

10. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. № 2096. Л. 11.

11. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1182. Л. 105.

12. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1182. Л. 105.

13. ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 3. № 1187. Л. 98.

Эпилог

1. Общество православных врачей России (ОПВР) имени святителя Луки (Войно-Ясенецкого): http://www.opvr.ru/

2. Фонд христианского просвещения и милосердия имени свт. Луки Войно-Ясенецкого: http://ifce.narod.ru/index.htm

3. Монахиня Елена (Казимирчак-Полонская), инокиня Иоанна Рейтлингер. Богу шоры не нужны… Письма 1958–1987 годов / Сост., подгот. текста и примеч. Ю. Бродовской; вступ. ст. Н.П. Белевцевой. М., 2013.

Краткая библиография

Книги свт. Луки

Войно-Ясенецкий В.Ф. Очерки гнойной хирургии. М.: Бином, 2010.

Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий). Наука и религия. М.: Бином, 2006.

Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий). Дух, душа и тело. Брюссель: «Жизнь с Богом», 1978.

Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий). Слушайте писание. Проповеди на евангельские темы. М.: Образ, 2007.

Святитель Лука Крымский (Войно-Ясенецкий). «Я полюбил страдание…»: Автобиография. М: Издательство Сестричества имени святителя Игнатия Ставропольского, 2008.

О нем

Поповский М.А. Жизнь и житие святителя Луки Войно-Ясенецкого. М.: Сатисъ – Держава, 2002.

Марущак Василий, протодиакон. Святитель-хирург: Житие архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого). М.: Даниловский благовестник, 2006.

Священноисповедник Лука (Войно-Ясенецкий) // Жития новомучеников и исповедников Российских XX века. Кн. Май. Тверь: Булат, 2007.

Крымская епархия под началом святителя Луки (Войно-Ясенецкого): Сборник документов / Сост., предисловие: протоиерей Николай Доненко, С.Б. Филимонов. Симферополь: Н. Орiанда, 2010.

«Секретно»: архиепископ Крымский Лука (Войно-Ясенецкий) под надзором партийно-советских органов: Сборник документов / Сост.: протоиерей Николай Доненко. С.Б. Филимонов. Симферополь: Бизнес-Информ, 2004.

«Разработку Луки продолжаем…» Святитель Лука (Войно-Ясенецкий) и Крымская епархия 1946–1961: Сборник документов. М.: Сретенский монастырь, 2011.

Лисичкин В.А. Лука, врач возлюбленный. М.: Издательский Совет Русской православной церкви, 2009.

Священник Георгий Шевченко. Приветствует вас святитель Лука, врач возлюбленный. 2-е изд., испр. СПб.: Наука, 2009.

Духовное и врачебное наследие святителя Луки (Войно-Ясенецкого).

Сборник материалов. М.: ИИКЦ «Эльф-З», 2010.

Духовное и врачебное наследие святителя Луки (Войно-Ясенецкого): Сборник материалов Второй научно-практической конференции, посвященной духовному и врачебному наследию свт. Луки. М.: ФГУ «32 Центральный военно-морской клинический госпиталь», 2010.

Глущенков В.А. Святитель Лука – взгляд в будущее. Панагия и белая мантия. М.: Спасо-Преображенский Мгарский монастырь, 2002.

Content

Борис Колымагин
Святой хирург. Сталинской премии архиепископ

Введение

I. Детство. Отрочество. Юность

II. Тяжелые времена

III. Ташкент – город хлебный

IV. Тюрьмы и ссылки

V. Во глубине сибирских руд

VI. Тамбовский волк

VII. Остров Крым

А). Первые годы в Крыму

Б). Русская православная церковь в Крыму в последние годы правления Сталина (1948–1953)

В) Бюджет Крымской епархии

Г) Русская православная церковь в Крыму от смерти Сталина до хрущевских гонений (1953–1957)

Д) Русская православная церковь в Крыму в период хрущевских гонений (1958–1961)

VIII. Святой советского времени

IX. Служители алтаря

X. На боевом посту

XI. Два патриотизма

XII. Только бы не война

XIII. Лука-диссидент

XIV. О брадобритии

XV. Межрелигиозный диалог в Крыму

XVI. Миссионерские усилия святителя Луки

XVII. Советский атеизм как атеистическая контрмиссия

XVIII. Архиепископ Лука и богословские штудии

XIX. Архиепископ Лука и гомилетика

XX. Еврейский вопрос

XXI. Другие религиозные объединения Крыма

А) Евангельские христиане-баптисты

Б) Караимы

В) Адвентисты седьмого дня

Г) Старообрядцы

Д) Религиозное подполье: пятидесятники

Е) Религиозное подполье: незарегистрированные группы

XXII. Использование семейных и сексуальных проблем для контроля над жизнью религиозных общин

XXIII. Достояние республики

XXIV. Лука и Альберт Швейцер

XXV. Путь крестоношения

XXVI. Кончина Войно-Ясенецкого. Канонизация святителя Луки

Эпилог

Приложение Проповеди святителя Луки

Слово в день Сретения Господня

Приидите ко мне вси труждающиеся и обремененнии

О предопределении

Слово на пассии девятое

Слово на первой пасхальной вечерне

О чудесном насыщении народа

В день святого пророка Илии о молитве

В неделю пред Воздвижением. Бог примирил с собою мир

Славный апостол Иоанн Богослов, друг и брат Христов

О воскрешении сына наинской вдовы

Притча о талантах

О всеоружии Божием

О воскресении мертвых

Когда я немощен, тогда силен

Притча о безумном богаче

В день Сретения Господня. О готовности к смерти

Основные даты жизни и деятельности святителя Луки

Индекс источников

Краткая библиография