Обвиняется... сенсация

КАК ЗАРАБОТАТЬ МИЛЛИОН…

ЧЕРЕЗ ЧАС ПОСЛЕ УБИЙСТВА

В дверь 317-го номера долго стучались. Это была обычная, отделанная пластиком под полировку, дверь. Таких дверей бывалый постоялец отелей и гостиниц немало повидал на своем веку. На начищенной до блеска, словно бляха ремня фельдфебеля сверхсрочной службы, дверной ручке болталась ничем не примечательная табличка: «Просим не беспокоить» — с переводом на три самых распространенных языка.

— А он здоров спать, Макс! — обратился один из стоявших вот уже с четверть часа перед дверью молодых парней к своему другу, только что подъехавшему на лифте снизу, откуда они уже около часа пытались дозвониться все в тот же номер. — Дрыхнет как младенец, у которого грехов на душу не больше одного, и тот первородный! — шуткой закончил это маленькое приветствие большеголовый и широкоплечий гигант. Его профессию — журналист — можно было сразу распознать и по фотокамере «Кэнон», перекинутой через плечо (как видно, за годы работы у репортера уже давно выработалась доведенная до автоматизма привычка так держать свое «оружие», чтобы оно всегда было готово «к бою»), и по ремешку миниатюрного японского диктофона, слегка высовывавшегося из кармана пиджака.

— Я звонил, как вы и просили, Аксель, не переставая, в течение пятнадцати минут, — смущенно, словно оправдываясь перед старшим товарищем в том, что произошло не по его вине, начал было тот, к кому журналист обратился как к Максу. — Портье уверяет, что наш клиент никуда сегодня утром не выходил и, кроме нас, его так никто и не спрашивал. Другого выхода из номера нет. Портье производит впечатление человека надежного — ему можно, на мой взгляд, верить, да и ключ от номера не сдан — зверь в логове, и мы его обложили надежно.

— Сколько раз я говорил тебе, мой мальчик, не засоряй язык полицейской и уголовной терминологией. Что это за «обложили»? Еще выдай что-нибудь типа «легавые забрали фрайера». Ты журналист, а не какой-то там Джеймс Бонд. Научись уважать свою профессию, а то так и не пойдешь никуда дальше стажера в отделе уголовной хроники. И в конце концов, сколько раз тебе повторять, чтобы ты перестал мне «выкать». Хоть я и «мудрый змий» в том, что касается нашей работы, но старше тебя всего лишь на каких-то пару — тройку лет. А когда мне говорят «вы», как ты удружил вчера на аэродроме в Гамбурге, и от меня прыснули во все стороны твои знакомые девчонки, я чувствую себя каким-то стариком. Чуть ли не бронтозавром из каменного века. Да, кстати, та чудачка, которая поздоровалась с тобой, но потом смотрела больше на меня, как ее зов… Хотя ладно, не будем отвлекаться. Об этом после.

Аксель Дорфмайстер — тот самый широкоплечий парень с фотокамерой через плечо, которому так понравилась случайная знакомая его молодого друга, — действительно работал в популярнейшем, как утверждали рекламные проспекты издательства, в Федеративной Республике Германии журнале «Блик» всего лишь каких-то пять лет. Он попал туда сразу со студенческой скамьи, не имея за плечами никакого опыта работы ни в одном, даже в самом незначительном, органе массовой информации. Как и всем в своей жизни, этим первым и весьма перспективным местом работы Дорфмайстер, или, как его ласково, в шутку именовали друзья, Дорфи, был обязан лишь самому себе. Аксель не раз с удовольствием вспоминал, каким образом ему удалось тогда обставить конкурентов и заполучить место в отделе уголовной хроники журнала. То самое место, на которое сейчас метил его молодой напарник по заданию.

Шесть или уже семь лет назад Аксель, тогда еще студент факультета германистики Гамбургского университета, молодой и крепкий парень, искавший на время летних каникул возможности подработать сотню-другую марок, познакомился с милой и обаятельной пятикурсницей, взявшей над юным и таким на первый взгляд неопытным, но веселым пареньком своеобразное шефство. Она помогла ему устроиться гидом в экскурсионное бюро, поручилась за него перед их, теперь уже общим, шефом, поддерживала на первых порах советом и делом. Ингрид — так звали его новую знакомую — охотно рассказывала ему о Гамбурге, водила по самым интересным местам, а главное, втолковала молодому гиду, что не так уж и важно, когда и кем было построено то или иное здание, воздвигнут собор и кому посвящен храм. Главное в гидовском деле — это развеселить клиента, постараться, чтобы во время прогулки или поездки по городу он больше смеялся, а не задавал вопросы с умным видом. Тогда все будет «тип-топ» — и как не пожертвовать несколько марок на «чай» веселому пареньку, буквально заставившему вас радоваться жизни вместе с ним в течение целых двух часов. Быстро усвоивший эту нехитрую науку Аксель вскоре даже перещеголял свою новую знакомую, выискав в университетской библиотеке несколько исторических анекдотов. Правда, они были связаны с другой страной и с другими историческими лицами, но их так легко можно было приспособить к немецким условиям, что и усилий никаких особенно не потребовалось. А чтобы не влипнуть, напоровшись случайно на какого-нибудь профессора истории, достаточно было предупредить заранее, что это либо историческая легенда, либо родовое предание твоей собственной семьи, так что за достоверность, простите, спрос не с рассказчика, а с основателей рода…

Ингрид долго смеялась его выдумке. Ей с каждым днем все больше и больше нравился этот немного нахальный, но в общем совсем еще не испорченный парень. Пожалуй, лишь чуточку самонадеян. Заработок «селф-мэйд мэна» — «человека, обязанного только самому себе», как любил на американский манер величать себя Дорфмайстер, позволял ему не только откладывать значительную, по его студенческим меркам, сумму на будущее, но и весьма сносно жить в настоящем. В отличие от многих ее знакомых, бережливо хранивших весь свой заработок про запас, Аксель часто звал ее куда-нибудь поужинать, прошвырнуться вечером в кино. Хотя Ингрид и считала себя вполне современной женщиной, свободной от всякой зависимости от лиц противоположного пола, но как, черт возьми, было приятно, когда молодой человек, пригласивший ее на ужин, не требовал подать им раздельный счет и когда в кино ей не приходилось самой платить за билет. Ну а сознание того, что эти гроши он, может быть, урывает, отказывая себе в чем-то необходимом, придавало простой любезности вид настоящего, почти рыцарского поступка.

Где-то через месяц после их знакомства Дорфи пригласил Ингрид к себе домой. Он жил не в студенческом общежитии, а вместе со своим сокурсником снимал две комнаты на окраине Гамбурга. Друг на выходные уехал навестить родителей. Ингрид знала об этом, но тем не менее пошла. Она бы пошла уже куда угодно, если бы ее позвал Аксель. У Ингрид не было недостатка в поклонниках, но ни с кем из них она, напуганная в детстве ворвавшимися в дом хулиганами, учинившими насилие над ее молоденькой и очень хорошенькой горничной, близко так и не сошлась. Ее отпугивало и то, что каждый из знакомых ей юношей из «хороших семей» в первый же вечер пытался залезть ей под юбку, и то, что на нее они смотрели жадными маслеными глазами. Каждый из них хотел взять, и никто не хотел давать. Ее же Аксель был воплощением чистоты отношений между мужчиной и женщиной. За месяц знакомства он лишь раз, провожая ее домой после работы, попытался ее поцеловать. И хоть вышло это у него очень заботливо и ласково, Ингрид, еще не успевшая привыкнуть к нему, попросила: «Потом, милый. Подожди немного». И вот это «потом» наступило.

После их первой ночи она с каждым днем любила его все больше и больше, хотя лишь накануне казалось, что любить больше уже невозможно. Они не стали съезжаться и жить вместе, хоть это и было обычным делом у студентов. Ингрид не хотела давать пищу слухам, которые могли бы достигнуть ушей ее родителей. Те бы не поняли, как это их единственная дочь может жить с человеком, не будучи его женой, а пожениться, как бы этого ни хотелось Ингрид, они не могли. Вот уже год, как она состояла членом левацкой террористической организации «Роте арме фракцион», а три месяца назад руководство организации поручило ей разработать и подготовить ликвидацию одного из высоких чинов в МИД Федеративной Республики. До Нового года, в канун которого было запланировано провести акцию, оставались считанные месяцы. Нет, не могла она связать со своей судьбой судьбу другого, любимого ею человека, когда не было ясно, что ждет ее в самом недалеком будущем. Именно так, прямо и откровенно, объяснила она ситуацию своему «дорогому Дорфи», когда он предложил ей выйти за него замуж.

Говоря по совести, «дорогому Дорфи» не так-то уж и нравилась эта «тихая истеричка», чтобы из-за нее лезть в такую катавасию. Бывали у него девчонки и посимпатичнее и в постели вытворяли такое, что только держись. А эта — чуть не до седых волос дожила, а все девушка. Сначала его, конечно, привлекла идея обеспечить себе будущее при помощи ее родителей и их связей. Как-никак отец Ингрид был управляющим одного из филиалов крупного оружейного концерна. Но когда Дорфи узнал о ее планах, его чуть не хватил удар. Кто бы мог подумать, что эта малявка способна на такое?! С идеей о женитьбе на ней придется расстаться, с ней самой, пожалуй, тоже… Хотя… Ну конечно же, Дорфи, человек, сделавший себя сам, не будь кретином! Вот же он, твой шанс устроиться в жизни. Смелее…

— Дорогая! С тобой я пойду на все, даже в тюрьму или на смерть. Познакомь меня со своими товарищами. Я готов помогать им и тебе в этом деле.

План Акселя Дорфмайстера был прост и смел, как все гениальное. Он нашел отличный способ показать себя в наилучшем свете перед редактором «Блика», работать в котором было его мечтой с детства. Проникнув в террористическую группу и став одним из ее членов, он сможет подготовить отличнейший материал и с ним появиться в редакции незадолго до покушения. А уж там пусть редактор сам решает, то ли дождаться убийства и сразу после него опубликовать сенсационную статью из недр таинственной «фракции», то ли дать ее за день до события и тем самым, разоблачив планы террористов, опять-таки поднять тираж издания на небывалую высоту. Но в любом случае тогда-то уж Аксель Дорфмайстер будет не безвестным просителем и соискателем места — он станет человеком, имеющим право диктовать свои условия.

В этом плане, однако, было несколько слабых мест: друзья Ингрид могли просто-напросто не включить его в разработку предстоящей операции, да и полиция на след террористов могла напасть раньше, чем Аксель подготовил бы и передал в журнал свои разоблачения. Тогда его посадят как самого обычного члена этой организации — и прощай, карьера, прощай, будущее! Да мало ли что может случиться — в конце концов возможно, что кто-то из оставшихся на свободе террористов всадит в него пулю как в предателя и полицейского шпиона. Но кто не рискует, тот не выигрывает. Ты, человек, делающий себя сам, выбирай!

Его план удался самым лучшим образом. Убежденные горячностью и красноречием Ингрид, ее товарищи отнеслись к Акселю с доверием. Веселый нрав их нового друга располагал к себе, его готовность идти с ними на смерть вызывала доверие — не прошло и месяца, как Дорфмайстер был в курсе всех дел. Материал у него, отнюдь не лишенного способностей литератора, получился на славу. «Блик» хорошо заплатил и за текст, и за фотографии, сделанные скрытой камерой, и за то, что Аксель подписался собственной фамилией, а не псевдонимом. «Смелость надо поощрять — хотя бы материально», — рассудил редактор. Всю группу конечно же арестовали. Полиция была благодарна Акселю, даже родители Ингрид были благодарны ему. Ведь у него хватило ума вовремя остановить их дочку, пусть и таким образом. Особенно же благодарен был дипломат, на жизнь которого планировалось покушение. Так Аксель завел свои первые связи в дипломатических, политических и финансовых кругах. С журналом же и устройством на работу вопрос решился почти автоматически — его хозяева рады были предложить репортерское, а вовсе не стажерское место удачливому новичку. При этом они отказали нескольким молодым людям, за которых ходатайствовали весьма высокие персоны. В конце концов для журнала важнее заполучить нового талантливого сотрудника — особенно после столь сенсационных разоблачений.

На новом месте Дорфмайстер прижился весьма быстро. Несмотря на то что он был в общем-то новичком в газетном деле, его репутация «специалиста по опасным делам» говорила сама за себя. Уголовные и связанные с ними политические аферы следовали одна за другой. Для журнала их почти все освещал Дорфмайстер. Жаль только, что за прошедшие пять лет не случилось ничего, что можно было бы сравнить с первым материалом. С каждым днем Аксель все острее ощущал необходимость дела такого рода — ведь слава специалиста по опасным делам нуждалась в постоянном подтверждении. А как можно было доказать свою ловкость и изобретательность, находчивость и умение ориентироваться в сложных ситуациях, если этих ситуаций просто не возникало? Он уже стал прикидывать, не придумать ли ему самому что-нибудь в этом роде, как за день до описываемых событий, придя на работу, нашел на своем письменном столе электронную записку, набранную на экране его персонального дисплея. Она гласила:

«Аксель, как только появишься, срочно зайди к «старику». У него есть для тебя какое-то, по-моему интересное, дело. Как раз по твоей части. Мари».

«Молодец, девчонка, — помянул про себя добрым словом секретаршу шефа Дорфмайстер. — Надо будет заглянуть к ней на днях. Хоть и взбалмошна, но, когда речь идет о деле, просто незаменима».

В кабинете шефа, куда Мари проводила его сразу же, как только его рослая и крепко сбитая фигура появилась в проеме двери, Акселя ждал маленький сюрприз.

— Аксель, у меня есть для тебя неплохое дело, — перейдя по привычке сразу на «ты», начал редактор. — Оно как раз по твоему профилю, хотя обо всем этом тебе наверняка уже рассказала Мари. Не думай, что старик-шеф не замечает, как ты «клеишь» его секретаршу.

Аксель, по-своему довольный и польщенный последними словами начальства, удовлетворенно заулыбался. В конце концов, чтобы «клеить» секретаршу своего непосредственного начальника, смелости нужно ничуть не меньше, чем при тайном проникновении в любую террористическую организацию.

— Это тебе хороший случай, чтобы проявить себя. По моему мнению, ты уже немного засиделся в репортерах. Хочу рекомендовать тебя нашим хозяевам на место заведующего отделом политической хроники, но, сам понимаешь, все зависит от тебя. Ты конечно же слышал о скандале с премьер-министром Шлезвиг-Гольштейна?

— Это с Вальтером Кроммером?

— Да-да, именно с ним.

— Признаться честно, шеф, я думал, что это дело крутят ребята из «Шпигеля» — наши конкуренты. Они свой кусок не выпустят, да и с каких это пор мы стали кусать ХДС? Одним словом, я не очень-то в курсе.

— Ладно, разберешься по ходу дела. События принимают такой оборот, что мы просто не можем оставаться в стороне. Кое-кто уже сейчас называет это крупнейшим политическим скандалом в Федеративной Республике, своего рода «кильским уотергейтом». Для ориентировки скажу тебе только, что Кроммер влип столь основательно, что тащить его за уши из дерьма уже бесполезно. Твоя задача: изучив материалы, доказать в пику нашим коллегам из «Шпигеля», что Кроммер — это заблудшая овца, по которой не следует судить обо всем стаде. И как ты правильно сказал, зачем это нам кусать ХДС! Все понял?

— Нет проблем, шеф! Когда отбывать? А главное, куда?

— Отбывать надо было уже часа два-три тому назад. А вот куда, решай сам. Последняя информация пришла только вчера. Согласно ей, Кроммер вместе с семьей отсиживается сейчас где-то на курорте. Кажется, на Канарских островах. Да, в расходах себя не ограничивай. Дело того стоит. Тем более что оплачивает все на этот раз не журнал, а некий «меценат».

— А этот «любитель искусств» откуда выискался?

— С тобой поедет стажер из отдела уголовной хроники. Его-то папаша и оплачивает все расходы. Они желают, чтобы их чадо познало профессию журналиста изнутри. Не отказывать же нам в такой мелочи одному из самых влиятельных подписчиков! Паренька зовут Макс, и, как ни странно, парень вроде бы толковый и не гонористый. Посмотри его в деле…

Отчаявшись достучаться до сонливого постояльца 317-го номера, Дорфмайстер нажал на ручку двери. Номер оказался незапертым. В нише для багажа, расположенной сразу за дверью, стоял лишь небольшой черный кожаный чемодан. Рядом с ним валялось скомканное полотенце, на котором выделялось красиво вышитое название отеля «Бо риваж».

— Разрешите? — нарочито громко осведомился Дорфмайстер. Так и не дождавшись ответа, он, а за ним и Макс прошли из прихожей в комнату…

Позавчера, сразу после разговора с редактором, мысленно уже представляя себя в новой должности, Аксель все же не дал пустым мечтаниям отвлечь его от основного дела. Он, как никто другой, прекрасно понимал, что будущее продвижение полностью зависит от того, как он справится с этим важным и деликатным поручением. Быстро отыскав Макса — скорее по растерянному выражению на лице, с которым тот сидел в большом и разноголосом редакционном зале, каждый раз немного пугаясь, когда рядом с ним начинал отбивать очередную пулеметную очередь еще одной сенсации телетайп или скрипуче запевала распечатка, чем по описаниям шефа, — Дорфи первым делом послал молодого сотрудника в кафетерий.

— Купи пару сэндвичей с колбасой и сыром, немножко кофе. Я буду ждать тебя в автоматизированном центре информации — надо договориться, чтобы нас обслужили вне очереди. — Акселя ничуть не смущало, что его новый подопечный — сын одного из тех, с кем приходится считаться его шефу. Если мальчик и в самом деле хочет понять работу журналиста, то пусть видит ее всю, с самого начала, а не урывками.

Как и всякое крупное издание, их журнал имел собственный электронный информационный центр — проще говоря, ЭВМ с огромным запасом памяти, в которой хранилась информация практически по всем внутри- и внешнеполитическим аспектам жизни страны. Достаточно было задать «пароль» — допустим, слово или имя, как на экране дисплея высвечивались названия всех материалов на эту тему, заложенных в память компьютера. Такая система стоила огромных денег, но полностью оправдывала себя. Хозяева газетного концерна предоставляли право пользования машиной не только своим сотрудникам, даже рядовым, но и, за определенную сумму разумеется, допускали к ней клиентов со стороны. Для Дорфмайстера делали исключение. Только одному Акселю удавалось без очереди получить необходимую информацию. Исключительно благодаря, как он говорил, личному обаянию, против которого не устоять и компьютеру.

Сэндвичи и кофе подоспели как раз вовремя. Дорфи, перелистывая одну за другой электронные страницы, уже начал входить в курс нового для себя и такого перспективного дела. Попутно он старался объяснить Максу, как надо обходиться с компьютером, а главное, с симпатичными программистками, обслуживавшими его. Обходиться так, чтобы иметь допуск в этот зал в любое время дня и ночи. Наука Максу нравилась — как он и предполагал, журналистика оказалась очень веселой профессией, простые сэндвичи с растворимым кофе — необыкновенно вкусными, а с таким парнем, как Дорфи, нигде не пропадешь.

…Черный мужской ботинок лежал у входа в комнату. Выглянув из-за плеча Акселя, Макс увидел неразобранную кровать. Поверх покрывала в голубой цветочек была сложена голубая, под цвет покрывала, пижама. На пижаме — раскрытая, обложкой наружу, книга. «Сартр. Собрание сочинений», — прочел, а вернее, каким-то боковым зрением отметил Макс. На ночном столике — несколько листков, видимо вырванных из блокнота, исписанных широким уверенным почерком.

— Куда же он делся? Ведь не мог же он испариться? — спросил пустоту Макс, не понимая еще до конца, что произошло в этой комнате, и пребывая в состоянии эйфории оттого, что вот он, журналист, на таком важном и интересном задании.

— Иди сюда! — раздался голос Акселя откуда-то сбоку, вероятнее всего из туалета или ванной. Макс сделал шаг, потом еще один, заглянул в ванную и, пошатнувшись, наверное, свалился бы на пол, если бы не успел ухватиться руками за дверной косяк. Слишком много эмоций для первого задания.

В ванне лежал одетый в вечерний костюм мужчина в белой рубашке с расстегнутым воротничком. Галстук ослаблен, ноги в габардиновых брюках чуть высовывались из короткой гостиничной ванны. Голова его наклонена вправо. Она опирается на правую руку, обернутую белым полотенцем. Перед самой ванной брошен второй ботинок — грязный, оставивший след на коврике. Часы на левом запястье показывают без пятнадцати час ночи. Глаза мужчины закрыты. Казалось, он просто спит в ванне, наполненной водой, а перед тем как заснуть, аккуратно выключил кран, чтобы вода не перелилась через край.

— Это Вальтер Кроммер, бывший премьер-министр федеральной земли Шлезвиг-Гольштейн, — спокойно, как будто он если не каждый день, то уж раз в месяц наверняка находит по мертвому премьер-министру в ванне, сказал Дорфмайстер. — Он мертв. Нам с тобой повезло, парень. Это сенсация. — И профессионально точно Аксель отметил время — 12 часов 30 минут ровно, 11 октября 1987 года.

ЗА ЧЕТЫРЕ МЕСЯЦА ДО УБИЙСТВА

Стефан, радиооператор одного из небольших частных аэродромов, разбросанных там и сям по воле владельцев или организаторов мелких аэроклубов, собирался после обеда прилечь отдохнуть в углу своей операторской. Полетов не ожидалось, и как не поддаться искушению провести часок-другой развалившись на диванчике, который он заранее, вот уже неделю назад, притащил в свою комнатушку, но до сих пор так и не опробовал. Сегодня он сделает это обязательно. На всякий случай, чтобы не упустить ничего важного, Стефан увеличил громкость приемника. Ведь он же не будет спать — только поваляется после обеда с интересным журналом в руках. В отличие от многих своих сверстников Стефан любил не только рассматривать картинки в «Пентхаузе» и «Плейбое» или разглядывать книжки-комиксы. Нет, его интересовало и серьезное чтение. Вот и сегодня, предвкушая удовольствие от послеобеденного ничегонеделанья, он по дороге на аэродромчик купил в газетном киоске пару толстых журналов. На их обложках во весь рост был изображен подполковник морской пехоты США Оливер Норт в то время, когда он давал показания в специальной следственной комиссии американского сената. «Опять новые разоблачения по «ирангейту»», — с удовольствием подумал Стефан.

«Это дело обрастает все новыми подробностями, — сообщалось в одном из журналов, — и, как камень, пущенный с высокой горы чьей-то безответственной рукой, грозит обернуться лавиной разоблачений сделок на грани закона и полностью незаконных махинаций, интриг и грязной купли-продажи всего, что осталось еще святого на этом свете».

— …Я борт АМ-56! Прошу посадки, — внезапно донеслась до погрузившегося в чтение радиооператора, видимо, уже не раз повторявшаяся фраза.

И как это он мог забыть?! Конечно же, кто-то крикнул ему за обедом, что, возможно, сегодня здесь приземлится самолет одного из друзей хозяина аэроклуба. И сам-то хозяин был человек отнюдь не «маленький», а уж друзья-то у него — все сплошь люди влиятельные, из тех, кого узнаешь по фотографиям в газетах.

— Я — земля! Добрый день! Посадку разрешаю — полоса свободна! — быстро, как учили, отозвался Стефан. Тем более что чувствовал он себя немного виноватым: зачитался…

«В ближайшее время ожидается ряд новых сенсационных разоблачений. Упорно курсируют слухи, что незаконные операции по продаже оружия проходили через территории многих европейских государств. Посредниками в этих операциях были, возможно, весьма высокопоставленные европейские политики. Это не может уже удивить никого, ведь посредничал же премьер-министр Баварии Штраус при продаже ЮАР материалов военного назначения».

Да, от такого нелегко оторваться. И как это журналистам удается докапываться до таких вещей? Небось тот же Штраус многое бы отдал за то, чтобы его имя не склоняли в этой связи. Пока самолет не появился в пределах видимости, можно, пожалуй, и еще почитать. Ну хотя бы немного.

«По сведениям из обычно достоверных и хорошо осведомленных источников, на днях один из весьма известных и популярных у себя на родине политических деятелей даст пресс-конференцию для корреспондентов мировых телеграфных агентств и ряда крупнейших газет и журналов, во время которой будут преданы гласности доселе неизвестные факты дела «Иран — контрас». В наличии не имеется более никаких уточняющих сведений, которые могли бы пролить свет хотя бы на национальность политика. По мнению нашего авторитетного источника, это вызвано заботой о безопасности этого политического деятеля…»

— Нахожусь в зоне видимости аэродрома. Как слышите меня? Прошу подтвердить разрешение на посадку!

— Я — земля! Посадку подтверждаю! — моментально среагировал Стефан, отложив журнал. Больше он не вспоминал о заинтересовавшей его статье никогда, хотя и представить себе не мог, до чего же связаны события, развернувшиеся в следующие секунды перед его глазами, с этой заметкой в журнале. А статья так и осталась недочитанной, хотя подозрения, высказанные в ней, и привлекли внимание кое-кого несколько месяцев спустя.

Маленький шестиместный самолетик вынырнул из-за макушек деревьев расположенного неподалеку по-немецки причесанного и прилизанного леска. Пилот — судя по всему, профессионал экстра-класса — ловко довернул и вышел точно на посадочную полосу. Теперь самолету, за которым неотрывно наблюдал Стефан, оставалось лишь сбросить понемногу лишнюю высоту и, пробежав положенное расстояние, подрулить к месту стоянки. Стефан любил смотреть на четко заходящие на посадку, легкие и верткие, как птицы, маленькие спортивные самолетики. Любил потому, что сам долгое время мечтал стать пилотом. Подвело зрение…

Внезапно, как будто споткнувшись о невидимую постороннему глазу стену, самолетик вздрогнул, судорожно рванулся вверх и тут же — слишком быстро, быстрее, чем нужно, — теряя высоту, стал падать. Что там было падать — каких-то двадцать — тридцать метров. Как птица, но уже не гордая и быстрая, а с перебитым и поломанным крылом рухнул он на землю. Первой соприкоснулась с землей кабина. «Пилот погиб, — пронеслось в голове у молодого радиооператора, — а может, и к лучшему, что у меня плоховато с глазами».

Странно, но взрыва не последовало. Когда аэродромная обслуга подбежала к остаткам самолета, сразу стало ясно, почему он не смог долететь остававшиеся до полосы метры. За выпущенное шасси зацепился кусок провода. Видимо, самолет, внезапно переставший при посадке слушаться рулей, задел аэродромные постройки, и спланировать летчик не смог. Но почему же отказало управление?

Из груды развороченного металла, лишь секунды назад бывшего быстрокрылым и гордым покорителем неба, послышался протяжный стон…

Из сообщения западногерманского телеграфного агентства ДПА

«…При заходе на посадку потерял управление и потерпел аварию, задев шасси за аэродромные постройки, легкий шестиместный пассажирский самолет. Среди пассажиров находился друг владельца частного самолета, известный западногерманский политик, премьер-министр федеральной земли Шлезвиг-Гольштейн Вальтер Кроммер. По счастливой случайности Кроммер остался жив. Все остальные пассажиры самолета и пилот погибли.

Причины катастрофы выясняются. Но один из представителей федеральных органов, взявших под свой контроль следствие по данному случаю, согласившийся дать интервью нашему корреспонденту при условии сохранения анонимности источника, считает, что в данном случае произошла обычная авария, вызванная небрежностью аэродромного технического персонала, готовившего самолет к вылету. Как удалось установить следственным органам, пилот потерял контроль над машиной из-за отвертки, забытой механиками и заклинившей тросы управления. По мнению все того же компетентного источника, в данном случае налицо халатность, приведшая к катастрофе, но никак не злой умысел».

ЗА ДВА ДНЯ ДО УБИЙСТВА

— В отсутствие злого умысла я бы вполне поверил, Макс, если бы не эти сенсационные разоблачения, начавшиеся сразу же после того, как «оставшийся по счастливой случайности в живых» Кроммер вышел из больницы. Ведь ему не дали времени ни на что. Сначала выборы — а никакой политик, утвердившийся в своей роли, не будет ее менять за неделю до выборов, — потом они сами ударили по Кроммеру. Ударили с опережением, пока он не разоблачил их первым! — наконец подняв голову и на минуту оторвавшись от копий сообщений телеграфных агентств, объяснял своему молодому коллеге Аксель Дорфмайстер. — А неплохую сценку катастрофы самолета набросал я тебе, малыш? Ты куда-нибудь запиши самое главное, чтобы потом было легче восстановить. Пожалуй, это совсем недурное начало для нашего материала.

— Я записал ее на диктофон. Подумал: может, потом понадобится.

— Растешь прямо на глазах, а все благодаря старому и мудрому Дорфмайстеру.

— Единственное, чего я никак не могу понять, кто эти «они»? Кому могло понадобиться интриговать, устраивать заговоры против Кроммера?

— Плесни-ка мне еще кофейку. Когда мы с тобой докопаемся до этого, если это вообще когда-нибудь произойдет, то тогда уже не наш шеф будет устанавливать нам гонорар, а мы — требовать необходимую сумму. Поживем — увидим.

— И еще непонятно — я проверил память дисплея. Материалами об этой катастрофе интересовалось до нас уже множество людей, и не только из нашего журнала. Сейчас, когда с этой темой можно запросто попасть в струю, когда обсасывается каждый, даже самый мелкий фактик из биографии бывшего премьера, почему же все, словно сговорившись, даже не вспоминают эту катастрофу?

— Я смотрю, ты умеешь мыслить логически, — похвалил молодого сотрудника за сообразительность Аксель. — Я тоже это отметил, но пока еще не могу объяснить сей факт хоть сколько-нибудь разумно. Обычно-то ведь совсем наоборот. Своих дорогих коллег приходится чуть ли не локтями расталкивать, пробиваясь к телефону, если урвал хоть какую-нибудь новостишку. А тут — прямо альтруизм какой-то. Пусть те, кто узнают об этом позже меня, напишут интереснее. На нашего брата-журналиста совсем не похоже.

Заметив, что Макс, старательно отворачиваясь от него, украдкой позевывает, Дорфмайстер догадался взглянуть на часы. Было далеко за полночь. Глаза слипались, хотя ощущение приближающейся удачи, чего-то нового, небывалого не покидало Акселя. Он предчувствовал сенсацию, а значит, и успех, продвижение, деньги.

— Нет, паренек. На жалость не бей. Мне и самому чертовски хочется спать, но у нас с тобой еще дел по горло, — оборвал возникшее было неловкое молчание Дорфмайстер.

— Я и не думал…

— Не ври — он и не думал! Думал, и еще как, но только хлеб репортера — его ноги, быстрота, а потому я сейчас займусь разбором материалов, сделаю кое-какие копии. Нам ведь с тобой просто необходимо завести собственное досье по этому делу. Чтобы не зависеть от наших милых, но, бывает, и капризных девушек. А ты до утра должен выяснить, где сейчас Кроммер, что он делает и не собирается ли в ближайшее время возвращаться домой. Ведь, если я все правильно понял, ему на следующей неделе надо давать показания в специальной комиссии по расследованию его деятельности. Справишься? — с ясно выраженным сомнением в голосе поинтересовался Дорфмайстер.

— Если наши сведения верны и он в самом деле сейчас на Канарских островах, то никуда незаметно от нас он не денется…

— Ты меня удивляешь! Откуда такая уверенность? Я, честно говоря, всегда побаивался разбрасываться подобными обещаниями.

— Нет ничего проще, — польщенный вниманием старшего товарища, объяснил Макс. — Отец одного моего друга работает в авиационном бизнесе и все, что связано с куплей и продажей билетов, знает досконально. Я сам долгое время был не в курсе, но, оказывается, все компьютеры крупнейших авиационных компаний объединены в информационный банк. Таким образом, зная шифр, представитель одной компании всегда может выяснить не только загруженность своего рейса из того или иного пункта, но и загруженность самолетов других фирм. Очень удобно — за считанные секунды можно установить, не нужно ли на каком-нибудь направлении снять или, наоборот, добавить рейс. В этом же компьютерном банке хранятся и все сведения о пассажирах.

— У тебя ценный друг, а его папа еще ценнее. Береги их, — слегка съязвил Дорфи. — Но захочет ли для тебя этот папа лишний раз гонять компьютер?!

— Попробую упросить его. У меня в конце концов тоже для чего-то есть папа, — весело рассмеявшись, парировал Макс.

В эту ночь Аксель вернулся домой лишь под утро. Наступал…

ДЕНЬ ДО УБИЙСТВА

Оставив свой «БМВ» в подземном гараже, Аксель поднялся к себе. Эту квартиру он купил четыре года назад, когда его положение в журнале упрочилось. Теперь его уже не пугали ни громадные платежи в рассрочку, ни перспектива быть выброшенным на улицу. В гараж этого шикарного дома ему пришлось поставить тогда маленький «фольксваген». «Жучок», как его ласково называют немцы. Акселю нравилась эта машина, с ней было связано много воспоминаний. Ведь именно ее он купил первой, как только немножко встал на ноги. На ней он ездил на первые задания редакции. На ней пришлось ему ехать и на похороны Ингрид. В тот дождливый день незнакомый мужской голос позвонил в редакцию, попросил к телефону Дорфмайстера и произнес только одну фразу: «Ее хоронят сегодня».

Каким-то интуитивным чутьем догадался Аксель, что речь идет об Ингрид. Тут же, не сходя с места, он позвонил начальнику тюрьмы, в которой была заключена его бывшая подруга, обучавшая молодого и неопытного Дорфи, как надо обходиться с иностранцами, и уже по тому, как его знакомый (у репортера уголовной хроники не может быть незнакомых начальников тюрем) сказал: «Слушаю вас, господин Дорфмайстер», понял, что это правда.

— Как это случилось?

— Нам не разрешено давать какие бы то ни было сведения о происшедшем журналистам.

— Я звоню не как журналист. Вы же знаете, кем она для меня была.

— Хорошо, я все расскажу, но прошу вас — ни слова в прессе. Родители девушки и так убиты горем.

Аксель хорошо помнил отца Ингрид. Вот пример настоящего законопослушного немца, одного из тех, что всегда являлись опорой страны. Когда уводили его дочь из судебного зала, он, несмотря на горе, постигшее его как отца, нашел в себе силы пожать руку Дорфмайстеру. Он всегда выступал против этих левых бунтующих студентиков, и то, что его Ингрид оказалась в рядах левацки настроенных анархистов, никак не могло поколебать его убеждения.

Из-за слабого здоровья Ингрид ее отцу уже почти удалось выхлопотать досрочное освобождение. Помогал ему в этом Аксель. Где-то в газетах стали поговаривать о возможной свадьбе между бывшей террористкой и журналистом, разоблачившим заговор. Ни о чем подобном Аксель и не задумывался — кому охота связывать свою жизнь с уголовницей, но такого рода реклама, свидетельствующая о большом человеколюбии одного из ведущих репортеров крупного издания, никак не могла помешать. Это была даже сенсация — своего рода, конечно!

Они не приняли во внимание только одного человека — Ингрид. Узнав, что ей даруют свободу, а ее товарищи, попавшие в заключение во многом по ее вине, вынуждены будут провести здесь долгие и долгие годы, Ингрид сказала: «Нет. Я останусь с ними и разделю их судьбу. Я достойна даже большего наказания, чем они, — это я, вольно или невольно, помогла свершиться предательству».

Она перерезала себе вены за день до освобождения из тюрьмы.

«Пошел вон, убийца!» — Плюнул в лицо Дорфмайстеру ее отец, когда Аксель с букетом красных гвоздик приехал на похороны.

Наследующий день журнал вышел с большой статьей Дорфмайстера о похоронах известной террористки, покончившей жизнь самоубийством. А в вечер ее похорон Аксель, отдав только что отпечатанный на машинке материал редактору, напился, как не напивался еще никогда. Но в редакции на следующий день появился, как всегда, веселый, выбритый до синевы компанейский парень.

Аксель не любил вспоминать об этих днях. Наверное, потому он с такой радостью, но не в убыток себе, при первой же возможности постарался избавиться от «фольксвагена». Да к тому же его «жучок» вызывал недоуменные взгляды соседей, а ему хотелось во всем «соответствовать» новому окружению.

Но прошлое… От него не уйдешь, продай хоть все, что тебя связывало раньше с любимым человеком, городом, улицей. Потому-то, наверное, и стала ему в последнее время все чаще вспоминаться Ингрид, потому-то и провожал он иногда тоскливым взглядом пристроившийся рядом с ним на перекрестке «жучок».

Но в эту ночь Дорфмайстеру было не до ностальгических воспоминаний и чисто немецких сентиментальностей. «Что было, то прошло», — уже давно решил он для себя, запретив себе вспоминать о смерти Ингрид. Открыв дверь в квартиру, Аксель сразу же уловил приятный и волнующий запах «Шанели». Это были любимые духи Мари — секретарши шефа. И на какие такие заработки бедная секретарша могла себе позволить парфюмерию из Парижа?! Видимо, не зря болтают, что редактор относится к ней слишком уж «по-отечески». Ну да черт с ними — в конце концов все это лишь очередная ступень, и зря наш милый редактор надеется спровадить за него — Дорфмайстера — собственную потаскушку. Но в работе значение такого контакта с начальством трудно переоценить!

Мари не дождалась Дорфи. Она, по правде говоря, не очень-то на это и рассчитывала, зная, как увлекает Акселя любое новое задание. Тем более это — с возможностью вновь выбиться на первые полосы и даже занять мягкое кресло редактора. Она оставила ему коротенькую записочку. Всего несколько слов.

«Дорогой, — писала Мари, — не надеясь тебя встретить, воспользовалась любезным приглашением заходить всегда, когда захочется, и отданным мне во владение ключом. В этой папке ты найдешь кое-какие материалы, которые, надеюсь, помогут тебе. Когда станешь знаменитым писателем, не забудь о тех, кто помогал тебе в этом. Удачи тебе. Мари».

«Конечно, я не забуду тебя, ветреная девчонка. Но вот в жены, как ты ни старайся, не возьму. Ты очаровательная любовница, но будущему знаменитому писателю не к лицу иметь жену, ночевавшую минимум в полусотне чужих постелей. Но в мои секретарши ты будешь первый кандидат», — громко пробурчал довольный собой Аксель, вертя в руках солидное досье. В нем были уже не газетные и журнальные вырезки, не копии телеграфных сообщений, а переснятые на ксероксе странички из личной картотеки редактора журнала. По этим материалам Дорфмайстер мог узнать о деле больше, чем за два или три вечера, проведенных перед экраном дисплея в информационном центре.

«Черт побери, а может, это любовь? — присвистнул от удивления Дорфи, когда понял, что за подобный поступок даже любвеобильный папа-редактор не погладит свою секретаршу по головке. — Ну да ладно, пусть сами разбираются!»

Устроившись поудобнее, запасшись сигаретами и поставив на ночной столик небольшой кофейник с ароматным, из зерен, а не из этой быстрорастворимой бурды, кофе, Аксель принялся листать страницы с заметками своего шефа.

Из досье журнала «Блик» на политических деятелей страны

Вальтер Кроммер (ХДС)

В 1982 году избран премьер-министром федеральной земли Шлезвиг-Гольштейн. Самый молодой премьер в истории Федеративной Республики. По мнению ведущих политических деятелей — самая яркая восходящая звезда на небосклоне Христианско-демократического союза.

Карьера Кроммера началась в 1960 году. Тогда он вступил в Союз молодежи ХДС. С 1967 по 1971 год — председатель земельной организации союза. Политический опыт приобрел, являясь с 1970 по 1974 год членом районного собрания депутатов г. Лауенбурга. С 1969 года — один из заместителей председателя земельной организации ХДС. Через два года выбран депутатом ландтага земли. С 1973 года — председатель фракции ХДС в ландтаге Шлезвиг-Гольштейна. Занимал в правительстве земли посты министра финансов и министра внутренних дел. С 1983 по 1984 год — председатель организации ХДС земли.

Краткие биографические данные: родился 13 мая 1944 года под Берлином. После переезда семьи на север рос и воспитывался в Лауенбурге. Образование получил в Киле. Изучал юриспруденцию, народное хозяйство, политологию и педагогику. Доктор юридических наук. Доктор философских наук. Женат с 1973 года. Трое детей…

Надпись на полях одной из страниц досье, сделанная рукой редактора журнала (уж что-что, а эту руку Дорфмайстер знал хорошо):

«И на солнце бывают пятна, и звезды можно погасить, особенно если те много себе позволяют».

…Резко и неожиданно разорвав ночную тишину, прозвенел телефон. Хорошо, что она еще не спала, засидевшись перед телевизором, показывавшим сегодня, как и обычно по пятницам, очередную порцию американской «мыльной оперы». На экране мелькали хорошо знакомые зрителям многих стран красивые лица героев «Далласа». Они ссорились, ругались, переживали, сходились, любили. Делали это уже не первый вечер и даже не первый год. Трудно было поверить, что счастливая чета американских миллионеров ссорится всерьез: куда им друг от друга и с этого прекрасного ранчо деться, ведь режиссер задумал поставить еще минимум с десяток серий. Умом понимаешь, что все эти их проблемы не всерьез, что это игра, а вернее, заигрывание актеров со зрителем, но как здорово «заигрывают»!..

И вновь телефон трещит. Трещит, не переставая. «Наверное, этот самодовольный кретин Дорфмайстер. Спешит поблагодарить», — с отвращением, потому что сейчас опять придется разыгрывать девчонку, как кошка влюбленную в этого идиота, подумала Мари.

— Слушаю вас, — веселым голосом и с улыбкой на лице прощебетала она, сняв трубку, и была приятно удивлена. Звонил редактор.

— Ты завезла ему материалы?

— Да, шеф! Сделала все, как вы велели. К сожалению, а вернее, к счастью, его не было дома — и поэтому передать на словах ничего не смогла.

— Давай без эмоций! Он хоть и чересчур себя любит, но парень сообразительный. Догадается, чего наш журнал ждет от него. Извини, что побеспокоил так поздно. Спокойной ночи!

— Не стоит извиняться, шеф! Спокойной ночи. До завтра!

«Вот это мужчина так мужчина! И ничего, что в возрасте, зато не такой бахвал, как этот Дорфи. Никак не пойму, что другие в нем такого находят?» — положив телефонную трубку и выключив телевизор с довольными и веселыми лицами актеров, невольно напоминавшими ей Дорфмайстера, уже в постели, засыпая, подумала Мари.

…Настойчиво звонил телефон. Аксель, казалось только что отложивший прочитанное досье и решивший хоть немного поспать перед тяжелым днем (теперь, как это бывало и раньше, когда он набредал на какое-то перспективное дело, все дни до тех пор, пока материал не появится в печати, будут суматошными, «беготными» и тяжелыми), не понимая еще спросонок, в чем дело, схватил трубку, чуть не уронив на пол аппарат, а вместе с ним и маленький прозрачный столик, где чудом уместились папка с материалами, пепельница, до краев набитая окурками, и чашка с недопитым кофе.

— Алло, Аксель! Это я, Макс! Кроммер действительно до сегодняшнего дня находится на Канарских островах. Я узнал точно.

— Заставь дурака богу молиться! Ты что, подождать не мог с этим сенсационным известием?! Через пару часов встретились бы в редакции! Я только прилег, а теперь еще и сон перебили, — путано, с раздражением на этих молодых маменькиных сынков, которых еще учить и учить надо, и ничуть не пытаясь это раздражение скрыть, прохрипел в телефон Дорфмайстер.

— Но ведь это не все, Аксель! — с обидой в голосе, искренне разочарованный таким нелюбезным приемом, принялся оправдываться Макс. Сам он, решив брать пример именно с увлекающегося делом Дорфи, и вовсе забыл об отдыхе и сне. — Кроммер улетает сегодня, если уже не улетел, в Женеву, а оттуда завтра — в Киль.

Сон с Акселя как рукой сняло.

— Прости, малыш, я погорячился! Ты правильно сделал, что позвонил, а не стал дожидаться утра. А почему он двинет в Киль только завтра? На сегодня рейсы есть? Ты не узнавал?

— Еще как узнавал! Есть не только рейсы на сегодня, но и просто прямой рейс с Канарских островов, из Санта-Круса по-моему, до Киля. Мне кажется, что Кроммер хочет с кем-то встретиться в Женеве. И я даже знаю с кем!

— Врешь! Так не бывает! Или тебе и это подсказал компьютер папаши твоего друга? — с иронией, но чувствуя, что они вышли на правильный след, поинтересовался Аксель.

— Вот и не вру! Я сейчас говорю из редакции. Да, вахтеру внизу я показался очень подозрительным — пускать не хотел, долго рассматривал мою журналистскую карточку. Говорит, редко кто заявляется сюда в такую рань…

— Вахтер тебе и сказал, с кем Кроммер встретится в Женеве? — дрожа от нетерпения, попытался сострить Аксель.

— Нет, это так, к слову. Просто, проходя мимо телетайпной, я сорвал ленту какого-то местного агентства. Так вот, слушай, читаю. «…По заявлению которого», имеется в виду Кроммер, — уточнил Макс, — «он отбывает на родину с чистой совестью и уверенностью в правоте своего дела». Дальше все ерунда, а вот еще: «…готов будет, по его собственным словам, предоставить специальной комиссии ландтага доказательства своей полной непричастности к этой афере, а также выступить с разоблачением направленного против него широкомасштабного заговора».

— Да, ты, пожалуй, прав! Доказательства он может добыть только по пути домой, то есть в Женеве. А мы, парень, будем с тобой первыми, кто ознакомится с этими доказательствами. Поэтому мы сегодня же вылетаем в Женеву — благо с расходами на этот раз можно не считаться. Даже не будь твоего папы — дело того стоит. Когда самолет Кроммера прибывает в Женеву?

— По расписанию самолет испанской авиакомпании «Иберия» должен быть в Женеве сегодня, 10 октября, в 15 часов 10 минут.

— Нам необходимо там быть раньше…

ЗА 20 ЧАСОВ ДО УБИЙСТВА

Самолет с Канарских островов прибыл в Женеву с опозданием всего лишь в две минуты. К этому моменту Аксель и Макс толклись на аэродроме уже несколько часов. Чтобы не прозевать Кроммера, они примчались в Женеву с первым же самолетом. Рано утром, когда разбуженный Максом Аксель в свою очередь разбудил главного редактора, ему тоже пришлось выслушать целую тираду о том, как не совестно будить старого больного человека в такую рань, да еще в субботний день. «Побольше бы таких «больных», как ты, и того гляди, безработные врачи выйдут на демонстрацию, — с усмешкой подумал про себя Аксель, а вслух сказал: — «Шеф, дело того стоит!» В двух словах он обрисовал ситуацию.

— Шеф, я понимаю, что это дорого, но дайте нам с малышом, — так все чаще стал именовать своего подопечного Аксель, — доделать это дело в Женеве. Ребята из местного корпункта не в курсе, они даже не догадаются, какие вопросы надо задавать, да и потом: вы же обещали не постоять за расходами.

— Я все понимаю и действительно обещал, но пока мы успеем… — с сожалением в голосе, хотя бы уже оттого, что ему на самом деле очень хотелось отправить этих сообразительных ребят в Женеву, чтобы не передавать из рук в руки свежее дело, в которое они здорово вгрызлись, хотя времени на это было всего лишь день да ночь, забормотал, покачивая в сомнении головой, главный редактор.

— Ничего не надо. О билетах мы позаботимся сами, а с хозяевами вы договоритесь. По рукам?

— Черт с вами! Езжайте, только без сенсации не возвращайтесь. Ни пуха!

— К черту!

Удобно устроившись на заднем сиденье такси, вызванного по телефону, Аксель пытался добрать то, что недоспал ночью. По обеим сторонам дороги пролетали здания контор и банков, офисов и правительственных учреждений, магазинов и фирм, шикарных гостиниц и отелей. Позади остался центр города, и машина вышла на финишную прямую, ведущую прямо к гамбургскому аэродрому. Парадные здания солидных и хорошо зарекомендовавших себя концернов и только что возникших фирм-однодневок, пытавшихся добавить себе респектабельности в глазах потенциальных клиентов если не солидностью предприятия, то по крайней мере завлекательной вывеской, сменили едва различимые за покрывающим их слоем утреннего тумана и смога силуэты заводов и фабрик. Здесь начинался рабочий Гамбург. Гамбург, бережно хранивший память о своих героях и по-прежнему гордившийся своими славными традициями, а не печально известным Реепербаном — кварталом города, ставшим прибежищем для разного рода массажных салонов, видеоклубов, спектаклей только для мужчин и откровенных, ничуть не стеснявшихся своего бизнеса, публичных домов. Рабочего Гамбурга Аксель не знал вовсе — ведь сюда не водят на экскурсии иностранных туристов. Но зато им показывают Реепербан, ставший за последние годы чуть ли не главной достопримечательностью города. Как раз этот район Аксель знал очень хорошо. Правда, заглядывал он сюда по другой причине, а вовсе не затем, зачем здесь прохаживаются каждый вечер мужчины, внимательно всматриваясь — как бы не прогадать! — в стоящих в глубине подворотен женщин. Что касается последних, то их можно было так назвать лишь с большой натяжкой, хоть они и стараются коротко обрезанными шортами, глубокими вырезами почти насквозь прозрачных блузок, заманчиво выпирающими грудями, бедрами, ягодицами, ярко и броско разрисованными дешевой косметикой лицами подчеркнуть свое женское естество.

Дорфмайстер не то чтобы брезговал продажными женщинами, но он помнил, что заразиться сифилисом на Реепербане легче, чем в любом другом районе города. Лишний раз он похвалил себя за предусмотрительность, когда год назад умер от начавшего свое страшное шествие по городам, странам, материкам и континентам СПИДа один из его коллег по отделу уголовной хроники.

В аэропорту его встретил Макс в сопровождении двух симпатичных девушек. В каждой руке он держал по билету. Один билет был для Дорфмайстера. А вот обеих девчушек, которым стажер, видимо не утерпев, нахвастался, что его посылают с важным заданием в Женеву, Макс надеялся сохранить для себя. Но не тут-то было. Дорфи проделывал и не такие номера. А тут — подумаешь! — тоже мне проблема. Наше дело — развернуть пошире плечи, тряхнуть шапкой русых волос, рассказать посмешнее какую-нибудь историю из жизни «специалиста по разоблачению темных дел» Акселя Дорфмайстера. И вот уже одна из подружек Макса переключилась на его старшего коллегу, да и другая, хоть и стояла все время рядом с Максом и над ним дружески подсмеивалась, нет-нет да и поглядывала на Акселя. Она-то и пришлась по душе журналисту. «Надо будет узнать, кто такая. Чем черт не шутит! Может, не только я научу этого желторотого быстро бегать, еще быстрее думать и совсем быстро писать. Может, и он мне подкинет какое-нибудь интересное знакомство», — рассуждал про себя Аксель, поудобнее перехватывая ремень спортивной сумки — своей верной спутницы в дальних и ближних поездках. У Макса багажа оказалось еще меньше.

Едва объявили посадку, как очередь у таможни зашевелилась, пошла быстрее. Таможенники торопились, как бы не задержать рейс, и осматривали багаж больше для виду. Проверяли металлоискателем. Оружия нет — и ладно! Ведь ничего такого из ФРГ привезти в Швейцарию, чего бы там еще не было, нельзя. И наркотики, и порнография, да в конце концов то же оружие — все там имеется свое, все легко можно достать. Вряд ли кто будет рисковать и везти подобную чушь из ФРГ.

Расцеловавшись на прощание с провожавшими, причем Аксель задержал в своих объятиях подружку приятеля, пожалуй, чуть дольше, чем нужно для обычного дружеского поцелуя, друзья без приключений миновали таможню, паспортный контроль и заняли свои места в салоне.

— Ну наконец-то и мы отдохнем, — предвкушая давно заслуженный сон и даже не обратив ни малейшего внимания на симпатичную стюардессу, озабоченно сновавшую между пассажирами, пробормотал Макс. Для него, явно не привыкшего к столь бурному жизненному темпу, было в новинку посвящать ночь делам, а не развлечениям.

— Нет, малыш, вот как раз сейчас-то мы и начнем работать. Позже, я боюсь, события начнут развиваться еще стремительнее, и нам с тобой просто не хватит времени, чтобы изложить свои мысли на бумаге. Итак, что нам известно?

…Вальтер Кроммер — один из самых вероятных будущих претендентов на пост федерального канцлера ФРГ. Как мы могли убедиться, его карьера развивалась стремительно. Врагов, готовых пойти на все, лишь бы помешать ему, если таковые и были, мы с тобой пока не вычислили. С уверенностью можно сказать лишь одно — в начале 1987 года он кому-то сильно наступил на хвост. Те, кому он показал зубы, решили, что Кроммер стал опасен, и попытались его убрать. К несчастью для них, премьер Шлезвиг-Гольштейна остался в живых. Давай рассуждать дальше: сразу после катастрофы неизвестные не могли прикончить свою жертву. Это их немедленно выдало бы, версия о случайной авиакатастрофе разлетелась бы вдребезги, а новое расследование могло привести к ним. По-видимому, мы имеем дело с могущественной группировкой, ссориться с которой в одиночку опасно даже премьер-министрам.

— Пока все ясно? — переспросил Аксель, как бы отсекая первую часть своих выводов от дальнейшего, чтобы собеседнику легче было следить за ходом его рассуждений.

— Пожалуй, да, — отозвался со своего кресла Макс. — Но что это нам дает?

— А дает это нам вот что: когда я говорил вчера с главным, то он отметил, что хотя по традиции мы и поддерживаем ХДС, но в этом случае вынуждены выступить против нее. Вернее, не против нее, а против представителя партии, по горло увязшего в махинациях. Вообрази, какой будет фурор, когда мы с тобой выясним, что против Кроммера, а значит, и против ХДС организован заговор. Мы не только добудем сенсацию, мы повернем все так, что сам Кроммер окажется невиновным.

— После всех этих разоблачений? Сказать по правде, сомневаюсь…

— Что касается разоблачений… Послушай-ка! Это сообщение информационного агентства, на мой взгляд, наиболее полно разъясняет суть всей аферы, как ее представляют сейчас большинство средств массовой информации…

Лондон. Корреспондент агентства Рейтер передает из Бонна

«Шпигель», политический журнал Западной Германии, занимающийся расследованиями политических, финансовых и уголовных махинаций, явился причиной падения ряда наиболее могущественных деятелей. Каждую неделю политики Федеративной Республики с нетерпением и едва скрываемой тревогой перелистывают его страницы. Но все же после того, как этот журнал опубликовал в прошлом месяце обвинения в применении грязных приемов в адрес Вальтера Кроммера, многие политические деятели заявили, что журнал зашел слишком далеко. Что же случилось?

12 сентября, за день до выборов в земле Шлезвиг-Гольштейн, «Шпигель» обнародовал разоблачения, сделанные пресс-атташе Кроммера Отто Шпукером, заявившим, что этот политический деятель дал инструкцию обвинить своего соперника на предстоящих выборах в ландтаг, лидера социал-демократов Шлезвиг-Гольштейна, в уклонении от уплаты налогов и установить слежку за его частной жизнью.

На выборах христианские демократы (ХДС) Кроммера потеряли абсолютное большинство голосов в этой земле — оплоте консерваторов. Отнюдь не последнюю роль в этом сыграла «бомба замедленного действия», заложенная Шпукером.

На журнал «Шпигель», который никак нельзя назвать новичком в дискуссиях, обрушился шквал обвинений со стороны консервативных политических деятелей и средств массовой информации. Ведь в этой стране в среде журналистов принято с уважением относиться к властям. Ни для кого не секрет, что этот случай многочисленные средства массовой информации ФРГ попытались использовать как предлог для расправы с прогрессивным «Шпигелем».

Канцлер ФРГ прямо обвинил журнал в том, что именно по его вине ХДС лишилась власти в Шлезвиг-Гольштейне. «Я считаю, что эта недостойная грязная кампания тоже сыграла известную роль», — заявил он.

«Шпигель» всегда ревностно оберегал свою независимость. Этот журнал, основанный английскими оккупационными властями в 1946 году, отличается характерным лишь для него весьма язвительным стилем. Объективно он взял на себя функции сторожевого пса западногерманского «истеблишмента». Отнюдь не случайно, как мы уже отметили выше, политические деятели всех движений, течений и направлений читают его весьма нервозно.

Кроммер упорно отстаивал свою невиновность. Он подал в суд иск против журнала. Выступая на пресс-конференции 18 сентября, Кроммер обвинил «Шпигель» в том, что тот сует нос в чужие дела специально, чтобы «уничтожить его (Кроммера) в политическом и психологическом плане».

Главный редактор журнала выступил в общенациональной телевизионной программе новостей страны сразу же после выборов, чтобы защитить своих сотрудников, подготовивших материал о махинациях Кроммера. Однако Тео Зоммер, один из наиболее известных комментаторов Федеративной Республики, печатающийся в либеральном еженедельнике «Цайт», во многом сходном по направлению со «Шпигелем», подверг резкой критике своих коллег за то, что на обложку журнала с разоблачениями Шпукера был вынесен заголовок «Грязные трюки Кроммера». По мнению Зоммера, из-за подобного названия и фотоколлажа на обложке создалось впечатление, будто бы Кроммер уже был признан виновным. Но самая серьезная ошибка журнала, по крайней мере так считает Зоммер, состоит в том, что его представители накануне выборов не ознакомили Кроммера с этими обвинениями и что в своей статье журнал ничего не сказал о реакции премьер-министра на разоблачения. Ответный удар последовал со стороны основателя и издателя «Шпигеля» Рудольфа Аугштайна. В редакционной статье он заявил, что журнал по-прежнему будет вычищать грязь до тех пор, пока она еще остается. «Политические деятели должны спросить самих себя, намерены ли они и в дальнейшем давать возможность «Шпигелю» и другим органам печати обрушиваться на них за то, что они стали людьми, не гнушающимися никакими средствами в погоне за властью и должностями».

За примерами подобных действий далеко ходить не надо. В 1962 году бывший в те времена министром обороны Франц-Йозеф Штраус распорядился, чтобы полицейские заняли редакционные помещения журнала в Гамбурге и арестовали самого Аугштайна за подрыв государственной безопасности. Причиной тому послужила статья о злоупотреблениях и безобразиях в армии ФРГ. Это дело, весьма нашумевшее, привело к судебному процессу и в конечном счете к выходу Штрауса из состава кабинета. Среди самых больших сенсаций, появившихся на страницах журнала, было разоблачение «Шпигелем» финансовых махинаций в строительной компании «Нойе хаймат», принадлежавшей профсоюзам, а также участие этого журнала в разоблачении гигантского концерна Флика, приобретшего влияние с помощью щедрых пожертвований (читай: взяток) всем главным политическим партиям ФРГ…

— По тому шуму, который поднялся вокруг этого дела, я, честно говоря, думал, что Кроммера как минимум схватили за руку, когда он пытался украсть документы из квартиры своего противника — социал-демократа! — в раздумье пробормотал Макс. — А из того, что мы с тобой сейчас вычитали, получается, что все эти обвинения референта по печати, не подтвержденные ничем и никем, кроме него самого, и гроша ломаного не стоят.

— Вот-вот. Ты, парень, попал в самую точку. Пока все, что мы с тобой знаем, никак не могло бы привести политического деятеля такого ранга к катастрофе. Копать надо глубже. Ведь Кроммер вынужден был все же подать в отставку, заявив при этом, что взял на себя всю политическую ответственность за действия, сопряженные с занимаемым им политическим постом. Но перед этим на пресс-конференции он дал честное слово, что все обвинения, объектом которых он стал, — ложь от начала и до конца. А через несколько дней к нему обратились представители его земли в руководстве ХДС с настоятельным призывом отказаться от своего места в земельном парламенте.

Но чем вызвана эта просьба? Ведь гораздо логичнее было бы, если бы партия защищала своего члена до конца.

— В том-то и дело, что появились сомнения в честном слове Кроммера. По крайней мере сейчас никто не решится утверждать, что бывший премьер ни сном ни духом не ведал о том, что творится у него под боком. Здесь, пожалуй, он хватил через край. А его бывшие друзья, сразу почуяв, что пахнет жареным, поспешили прервать все отношения с неудачливым премьером, а заодно и выступить в благородной тоге борцов за справедливость в рядах собственной партии.

— Господа, самолет заходит на посадку. Пристегните, пожалуйста, привязные ремни! — обворожительно улыбаясь, как и положено ей по профессии, проворковала склонившаяся над ними стюардесса. За разговором журналисты и не заметили, как пролетело время. Сквозь стекла иллюминаторов уже можно было разглядеть голубые очертания озер и заснеженные горные вершины. Их встречала страна часов и гномов — Швейцария.

Кроммера они узнали сразу, хотя он походил на кого угодно — на удачливого коммивояжера, только что заключившего выгодную миллионную сделку, на спортсмена, собравшего всю свою волю перед решительным штурмом нового, небывалого доселе рекорда, но не забывающего при этом и произвести выгодное впечатление на публику, на загорелого, отдохнувшего курортника, с радостью вернувшегося домой и переполненного впечатлениями о счастливых и так быстро промелькнувших днях, — но только не на того, кого они должны были встречать — на загнанного, лишенного доверия избирателей и прессы политика, которому предъявлялись обвинения в нечестной игре. Реальный Кроммер настолько отличался от того Кроммера, какого они нафантазировали себе, ожидая прибытия самолета испанской авиакомпании, что даже решительный и уверенный в себе Аксель немного растерялся.

— Вы — господин Кроммер? — с такого вопроса начал он свое импровизированное интервью. Скажи он это с уверенностью — и кто знает, как бы развернулись события дальше. Быть может, Кроммер не преминул бы воспользоваться этой возможностью и рассказал журналистам о своих планах, быть может, он бы даже…

Но этого не произошло, и теперь навсегда останется тайной, зачем все же прибыл премьер-министр земли Шлезвиг-Гольштейн тем солнечным осенним днем в Женеву. Почувствовав неуверенность в тоне журналиста, высокий пассажир, так похожий на Кроммера и так не похожий на затравленного «бывшего политика», на чистом английском бросил через плечо: «Чего вы хотите? Я вас не понимаю», — и быстро прошел к выходу из аэропорта.

— Черт побери, мы же сейчас его упустим! — крикнул Максу пришедший в себя Дорфмайстер. Давно уже от него никто не мог отделаться так быстро и элегантно. Аксель, таща за собой еле поспевающего стажера, кинулся в сторону выхода из здания, за прозрачными дверьми которого только что скрылся Вальтер Кроммер. К счастью, тот не успел уйти далеко. Катя перед собой тележку с одним-единственным чемоданом, он не спеша подошел к стоянке такси, о чем-то переговорил с шофером. Тот вышел из машины и погрузил вещи пассажира в багажник. Мягко фыркнув, завелся мотор «мерседеса». Такси направилось к выезду с территории аэропорта.

— Ты успел разобрать номер? — задыхаясь, на бегу спросил Аксель.

— Нет, слишком далеко.

— Жаль, что и я не страдаю дальнозоркостью…

Взмахнув рукой, Дорфмайстер остановил ближайшую к ним машину. Таксист оказался неплохим парнем и согласился нагнать «мерседес», только что выехавший за пределы аэропорта.

— Теперь он от нас никуда не денется. В крайнем случае перехватим его перед гостиницей. Кстати, интересно, в какой из них он забронировал себе номер? Жаль, что на этот вопрос нам не ответит компьютер твоего папы, — шутливо бросил своему спутнику Аксель. — Теперь надо лишь постараться не выпускать их из виду.

— Что-то я никак не пойму, что выделывает этот парень, — обернулся к Дорфмайстеру шофер. И действительно, машина впереди их как будто и не спешила в город. Вот она свернула на боковую дорожку и поехала вокруг аэропорта. «А вдруг его информант — шофер такси?» — прошептал на ухо Дорфмайстеру Макс. Лучше бы он этого не делал. Покладистому шоферу все эти игры в детектив и перешептывания пришлись не по вкусу. Мало ли что бывает — не во все надо встревать. Догнать машину впереди он был согласен, но скрываться и следить — нет уж, увольте!

— Либо я везу вас в город, господа, либо в аэропорт — болтаться туда-сюда я не намерен. Влипнешь в историю — сколько потом нервов вымотают ваши коллеги. Да и повестки в суд тоже дело не из приятных.

Отказавшись даже от щедрых чаевых, таксист повел машину с журналистами по направлению к городу. Высунувшись в окно почти до пояса и не обращая внимания на встречные машины, Макс сумел разглядеть такси с Кроммером. Сделав еще один круг почета вокруг аэродрома, как бы проверяя, нет ли за ней слежки, машина свернула к обочине, и к ней тут же подошел высокий темноволосый мужчина, одетый в джинсы, пуловер вроде бы голубого цвета — издалека трудно было разобрать — и какую-то куртку. Внимательно оглядевшись по сторонам, он сел в такси.

ЗА 22 ЧАСА ДО УБИЙСТВА

Хорошо одетый, тщательно выбритый, в костюме молодежного покроя господин на вид лет 30—35 вошел в холл женевского отеля «Ричмонд» пружинистой походкой человека, постоянно и внимательно следящего за своей спортивной формой. На его правой, обхваченной на запястье кожаным черным ремешком руке, раскачиваясь в такт шагам, болталась небольшая, но удобная и достаточно вместительная сумка — «визитка». В таких маленьких, всегда находящихся под рукой сумочках люди, много и часто путешествующие, обычно хранят документы (их ведь то и дело приходится предъявлять очередному чиновнику лишь для того, чтобы, бросив беглый взгляд на фотографию в паспорте, он подтвердил еще раз, что вы — это вы), билеты, портмоне с небольшой суммой наличных денег (как раз расплатиться за такси, выпить бокал вина в ожидании рейса или быстро, не теряя времени, протянуть чаевые носильщику или официанту) или бумажник с фотографиями супруги и чада и, что важнее, с чековой книжкой или кредитными карточками. Ведь без них теперь никуда, да и риска меньше, чем с наличными.

Уверенный шаг господина, солидная манера держаться, весь его вид преуспевающего делового человека — бизнесмена явно американской формации говорили о том, что новый постоялец отеля принадлежит к категории людей, не позволяющих никому отвечать коротким «нет» на их просьбы. Хотя в отеле «Ричмонд» незнакомец появился впервые, при взгляде на него невозможно было заметить и следа обычной человеческой нерешительности, мгновенной растерянности, свойственной даже самому самоуверенному человеку, оказавшемуся в новом для него месте, в малознакомых условиях, будь то офис чужой фирмы, новая квартира даже самых близких друзей или холл отеля в чужой стране.

Подтянутый, как струна на скрипке перед концертом знаменитого маэстро, новый постоялец был явно не швейцарцем. Он не произнес еще ни одного слова, но стоявший за стойкой портье наметанным глазом безошибочно определил в стремительно появившемся в холле гостиницы госте западного немца. За ним — мальчик-швейцар тащил объемистый чемодан и на ремне, через плечо, специальную, сгибающуюся пополам вешалку-футляр для костюмов. Именно немца из ФРГ почувствовал в нем портье, а не одного из своих сограждан из другого кантона, для которых родным языком был немецкий, а не французский, не «австрияка» из веселой, всегда весенней Вены, не обычно немного сурового на вид «товарища» из ГДР. И уж тем более не «янки», перепутать с которым для опытного портье невозможно было никого, хотя такая путаница и была бы приятна гостю.

Повинны в такой точности, пожалуй, не только многолетняя наблюдательность и умение читать по лицам и глазам буквально все о постояльце — необходимое качество любого работника гостиницы в любой стране, в любом городе мира, но еще и любовь портье к путешествиям. Каждый год он проводил свой отпуск, путешествуя вместе с женой (а она происходила из немецкоговорящего кантона) по Европе. К сожалению, почти в каждой стране, где он решался заговорить с новыми знакомыми (а те, как и он сам, были зачастую людьми преклонного возраста, пережившими войну) или со своей супругой не только по-французски, ему долго и нудно приходилось объяснять, что он вовсе не немец, а швейцарец, что его родной язык — французский и что в войне он не участвовал. Конечно, раз на раз не приходится. Подобные объяснения ему здорово поднадоели, но, нарвавшись в одном из придорожных французских бистро на грубый ответ хозяина заведения, наш портье в сомнительных местах предпочитал заранее лишний раз прояснить вопрос о своей национальности, а не дожидаться повторения грубости. «Я бошей не обслуживаю! Выматывайтесь отсюда!» — рявкнул тогда им в лицо тот розовощекий, красноносый и пузатый от влитого за всю жизнь в себя вина и пива француз, более чем кто-либо походивший на «дурачка Михеля», как изображают немцев на карикатурах во второсортных журналах.

Немудрено, что таким образом он и сам научился до тонкостей разбираться в национальностях своих постояльцев. В том, кто есть кто, откуда и что из себя представляет.

— Моя фамилия Ланге, — с сильным северным акцентом, так не похожим на почти певучее швейцарское произношение, и забыв поздороваться, произнес немец.

— Добрый день! Рад приветствовать нового гостя в нашем отеле…

— День добрый! — не замедлил исправить собственную неделикатность вошедший, перебив, правда, при этом портье, годившегося ему чуть ли не в отцы.

Этот тип вечно занятых, чрезвычайно деловых постояльцев был давно знаком работавшему здесь не первый год швейцарцу, хотя не они, а люди спокойные, семейные, уравновешенные составляли подавляющую часть постоянных гостей этого тихого женевского отеля. Увы, бьющая в глаза деловитость, этот показной, внешний «американизм» отнюдь не всегда свидетельствовали о прочном положении в обществе. Те, кому не надо бороться за выживание, наслаждаются жизнью, а не превращают ее по собственной воле в сплошные, сжатые до долей секунд, будни.

— На ваше имя, господин Ланге, заказан номер с ванной. Из окна прекрасный вид на наше знаменитое озеро.

— Очень хорошо! Я пробуду недолго. Вероятнее всего, не больше недели.

— Как вам будет угодно, господин Ланге. Мальчик проводит вас. Франсуа, вещи месье в 302-й. — Улыбчивый портье старательно обрабатывал нового постояльца. Личные симпатии и антипатии — разве они могут помешать быть вежливым и гостеприимным, каким и положено быть администратору солидного отеля.

— Я вам много хлопот не доставлю… — внезапно проявив заинтересованность в продолжении этой, казалось бы, мимолетной, но неизбежной беседы, с улыбкой проронил немец. — Я сам человек тихий и люблю покой!

«Оно по тебе и видно, какой ты тихий, — усмехнулся про себя портье. — Хотя, как говорят американцы, и Ниагара считает, что она всего лишь мелодично журчит…»

— …В Женеве же, хоть здесь и полно туристов круглый год, так мало местных жителей, что кажется, будто этот город самой природой создан для покоя! — сомнительным комплиментом закончил свою мысль приезжий.

— Можете не беспокоиться, господин Ланге! В округе, правда, расположено несколько отелей, есть поблизости и семейные пансионы, но шума от них никакого. Это все больше такие же солидные и спокойные заведения, как и наше. Последнее крупное «беспокойство» случилось в нашем квартале лет эдак более восьмидесяти назад. Пожалуй, даже и больше!

— А что же произошло? — Теперь уже любопытство гостя не было наигранным, как в начале разговора. Простояв несколько десятков лет за стойкой, портье умел располагать к себе, знал, кого и чем можно заинтересовать, как сделать завсегдатаем, старожилом отеля случайно заглянувшего сюда туриста или делового человека, номер которому по телефону, не заглянув даже в рекламный проспект, забронировали друзья или партнеры. За это умение сделать завсегдатаем отеля любого, кто захочет здесь хоть раз поселиться, и дорожили пожилым уже работником хозяева заведения. Пусть он не так спор на руку и скор на ногу, но мудрость и опыт прожитых лет, умение говорить с людьми стоят усердия многих молодых, современных и образованных менеджеров, выпекаемых в лучших школах, но по единому проекту и массовым тиражом.

— Вы, наверное, заметили, господин Ланге, когда выходили из такси: в пятидесяти метрах от нашего отеля расположен вход в соседний. Он называется «Бо риваж», что, пожалуй, можно с определенным приближением перевести с французского как «Прекрасное озеро». Хотя этот отель и наш конкурент, но должен отдать им честь: «Бо риваж», как, впрочем, и мы, — один из самых лучших отелей города. Несмотря на то что его здание, рассчитанное на 500 мест, и построено еще в прошлом веке, оно находится в отличном состоянии. Так вот, почему-то именно этот отель — фактически наш ближайший сосед — и стал любимым местом времяпрепровождения многих титулованных и знаменитых любителей «пошуметь». И, как вы сами понимаете, когда в «Бо риваж» «гулял» герцог Виндзорский, празднуя свою победу над сердцем гордой американки Уоллис Симпсон, ставшей наконец его законной супругой, в нашем квартале действительно было довольно шумно от нахлынувшей публики. Они жаждали хоть одним глазком взглянуть на сильных мира сего. Да, их медовый месяц кое-кому отравил у нас жизнь.

— Ха, да вы шутник, — расплылся в улыбке Ланге.

«Клюет, — подумал портье, — но интерес надо подогреть».

— Но самый большой шум в нашем квартале, и свидетель тому не только господь всемогущий, но и местные газеты, был, разумеется, 10 сентября 1898 года. Кое-кто тогда, со страхом ожидавший прихода конца света вместе с приходом нового столетия, серьезно засомневался, уж не началось ли светопреставление на пару лет раньше назначенного срока.

— Вы меня интригуете… — Немец основательно и удобно устроился, облокотившись на стойку.

«Вижу, что интригую. Не слепой…»

— В тот день, 10 сентября, как раз по улице между нашими двумя отелями проходил королевский кортеж. Вдруг из публики выбегает какой-то смуглый господин… Ох, и сейчас мне неприятно думать, что произошло все это в каких-то пятидесяти шагах от того места, где мы с вами находимся… Выбегает этот неизвестный… Сейчас-то он уже известен, даже слишком хорошо. Это был некто Луиджи Люккени, итальянец, анархист… Так выбегает этот итальянец… Как это ему удалось добраться до королевской коляски, ума не приложу. Выбегает и кинжалом, выхваченным из-под полы, бьет австрийскую императрицу Елизавету… Ну вы же помните, жену Франца-Иосифа Первого…

— Смутно, но помню, хотя меня и не представляли этой даме. Но послушать вас, так вы сами если и не участвовали в убийстве, то по крайней мере стояли рядом, — со смехом произнес понявший и принявший игру Ланге.

— Ну, рядом я, конечно, не стоял, господин Ланге, — видя, что в очередной раз его рассказ произвел ожидаемое впечатление, и вновь возвращаясь к роли старательного и корректного служащего, отпарировал портье. — Но моя бабушка всегда так взволнованно рассказывала эту историю, что и я не могу без содрогания вспоминать об этом страшном деле. Так вот, и в тот день в нашем квартале было довольно шумно. Тем более что раненую императрицу занесли в «Бо риваж». Она и скончалась — «у прекрасного озера».

— Уж вам палец в рот не клади. «Скончалась у прекрасного озера» — да после такой концовки не каждый заглянет на огонек к вашим соседям-конкурентам. Хотя, конечно, есть немало и таких, кого подобная реклама может только раззадорить. Да, кстати, вы не могли бы узнать, нет ли почты на мое имя? — поинтересовался размягченный рассказом портье благодарный слушатель.

— Сию минуту, господин Ланге. Почту для постояльцев нам приносят чуть позже, и мы обычно кладем конверты в одну ячейку с ключом, но для вас… — И пальцы портье споро пробежали по кнопкам внутреннего телефона, соединившего его с одной из служебных комнат-офисов, расположенных в глубине отеля.

— Посмотрите, нет ли корреспонденции для месье Ланге, и перезвоните. Он только что прибыл и ждет в холле, — не представившись, так как ему это было совсем не обязательно — все подчиненные прекрасно знали его голос, — распорядился в трубку портье. Чтобы помочь гостю скоротать время, он обратился к нему с вопросом: — Простите, господин Ланге, а вы давно из Германии?

— Нет, только что прилетел…

Зуммер телефонного сигнала заставил швейцарца, жестом извинившегося перед гостем, прервать беседу. Хотя он и успел отметить про себя так резанувшее ухо слово «прилетел». Расписание Женевского аэропорта служащие отеля знали не хуже, чем собственную гостиницу. Ведь именно оттуда чаще всего приезжали гости. Сегодня портье уже поселил двух молодых ребят-журналистов из Гамбурга, сразу же умчавшихся куда-то по своим делам. Номера для своих немецких коллег заказало рано утром местное отделение популярного журнала «Блик». Следующий самолет «Люфтганзы» должен прибыть минимум через час. Но Ланге, разумеется, мог прилететь и на самолете иностранной авиакомпании, хотя сентиментальные и суеверные немцы предпочитают препоручать собственные жизни в руки соотечественников. Мог Ланге прилететь и на частном самолете.

«В конце концов это все абсолютно не мое дело», — сам себя одернул швейцарец.

— Для месье Ланге, — сделав на французский манер ударение на последнем слоге, сообщил голос по телефону, — есть письмо. Я уже послал к вам посыльного.

— Спасибо… — и, обернувшись к постояльцу: — Для вас почта, господин Ланге. Сейчас письмо будет здесь.

— Благодарю вас. Пожалуй, на всякий случай я хотел бы заплатить за пару дней вперед. — Забрав у подоспевшего посыльного конверт, оплатив номер за следующие два дня по счету, выписанному расторопным кассиром, и оставив неплохие чаевые, доставшиеся на долю приветливого швейцарца, Ланге двинулся к лифту. Дорогу ему показывал все тот же шустрый Франсуа, уже успевший отнести вещи нового гостя в 302-й номер.

— Хоть и немец, но мужик вроде ничего, — добродушно поделился первым впечатлением со своим помощником портье, лаская взглядом бумажку, которую он положил отдельно от других ассигнаций.

В конверте, переданном посыльным и вскрытом Ланге лишь в тиши собственного номера, когда за Франсуа закрылась дверь, лежал листок белой бумаги, а на нем заглавными буквами, явно отпечатанными на машинке, были набраны всего лишь два слова по-немецки: «Ждите звонка».

— Конспираторы, — чертыхнулся вслух Ланге. Хотя какой он Ланге! Здесь, оставшись один, загадочный постоялец вновь мог стать самим собой — Вернером Катером, совладельцем частного детективного бюро во Франкфурте-на-Майне. Он и на самом деле только что прилетел в Женеву, но, как и предполагал догадливый портье, не на «Люфтганзе», а на частном самолете скромного и почти неприметного аэроклуба. Еще вчера Катер и не собирался в Женеву, но…

Утром ему позвонил домой — была суббота, и Вернер не пошел в контору — все тот же голос, что вот уже год давал ему разного рода поручения. На первый взгляд они ничем не отличались от обычной рутинной работы детективных агентств: проследить за тем-то, узнать, не изменяет ли он жене, не поддерживает ли беспорядочных контактов с женщинами, а может быть даже, и с мужчинами. Лишь понемногу, постепенно Катер стал понимать, что его медленно, но верно втягивают не в обычную любовную интригу, а в опасную политическую аферу. Уж больно знаменит был объект наблюдения — лидер оппозиционной СДПГ — социал-демократической партии в земле Шлезвиг-Гольштейн. Кому, как не ему, Катеру, бывшему офицеру полиции, весьма вовремя поменявшему если и не род своих занятий, то уж место работы, было не знать, чем это чревато для него. Но что делать? Отказаться невозможно — уж слишком хорошие гонорары с обильным количеством нулей за каждое выполненное задание называл по телефону все тот же явно приглушенный носовым платком на мембране телефонной трубки голос.

С каждым разом задания становились сложнее, опаснее, все чаще и чаще от них попахивало прямой уголовщиной. Последнее поручение казалось на первый взгляд абсолютно невыполнимым, бредом сумасшедшего — установить подслушивающее устройство «Клоп» в телефонном аппарате самого премьер-министра федеральной земли. Но даже это абсурдное задание не остановило Вернера. Переодевшись телефонным монтером, он средь бела дня явился в резиденцию и совершенно открыто, ни от кого не таясь, стал проверять все телефоны подряд. Неудивительно, что после его «проверки» в аппарате премьера появилась лишняя деталь. Инструкцию для проведения этой операции, как и всех других, передал ему голос по телефону.

Иногда детективу становилось страшно при мысли, что будет с ним, если все раскроется. Тюрьма лет на десять, а то и больше! И почему этот проклятый «голос» из всех детективов выбрал его?! Говоря откровенно, Вернер знал, почему именно на него пал выбор. Еще при первом их знакомстве, если так можно назвать ситуацию, когда о тебе знают все, а ты о человеке, даже не о человеке, а о «голосе» — абсолютно ничего, этот «телефонный друг» намекнул, что в случае отказа в прессе всплывут делишки Катера с «крэком» — новым видом наркотика. Вернер предпочел не выспрашивать по телефону, что же известно о его деятельности настойчивому незнакомцу, и дал согласие работать по его указаниям и только на него. Но за каждое дело бывший полицейский потребовал особый гонорар, размер которого они будут согласовывать заранее.

Уговор строго соблюдался обеими сторонами. Детектив мог теперь себе позволить работать лишь на своего главного клиента, вежливо, ссылаясь на занятость, отказывать остальным. Как опытный профессионал, Вернер вскоре понял, что таинственный «работодатель» нуждается в нем лишь как в послушном и четком исполнителе его воли, что неизвестный сам до тонкостей продумывал и разрабатывал каждую операцию, как это было с установкой «клопов» в офисе премьер-министра, что «хозяин», как стал мысленно величать телефонный голос Вернер, заинтересован в сохранении такого прекрасного исполнителя, как Катер, и ни при какой ситуации не станет им рисковать. Продумав все это, Катер успокоился — на такого босса можно работать, да и в конце концов какая разница, за кем следить, и чем премьер или лидер оппозиции отличается от любого неверного мужа.

Телефонный звонок, которого Вернер ждал вот уже более получаса, заставил его вздрогнуть.

— Как добрались? — услышал он знакомый голос в трубке, всегда предвещавший опасное, но выгодное дело.

— Спасибо, нормально. Но хотел бы я знать, когда вы-то сюда успели добраться? Или, может быть, мы и летели в одном самолете?

— О нет. Он был слишком маленький, чтобы в нем прятаться. Да, хотел с вами поделиться впечатлением — вчера посмотрел замечательный фильм. Сюжет вкратце такой: профессиональный убийца проникает по плану, разработанному одним из его друзей, в дом влиятельного лица — отца этого друга. И во время сна с помощью какого-то препарата так приканчивает солидного господина, что эту смерть и родственники, и полиция принимают за вполне естественную — от старости и болезней. Ох, и любят же у нас в кино крутить всякую чушь. Вы меня поняли?

— Да, я все понял. — Теперь уже голос профессионала не дрожал. Задание изложено ясно, дороги назад нет. Отказываться нельзя — ведь в таком случае всплывут не только его давнишние грешки, но и, наверное, кое-что из того, что он «работал» по заказу «хозяина». Доказать же, что все это Катер выполнял по приказу тех, кто столь умно шантажировал его, детектив был не в силах, даже располагая магнитофонными записями «голоса». «Хозяин» не зря прикрывал мембрану трубки. Оставалось обговорить детали: — Но, наверное, этому профессионалу друг и заплатил неплохо?

— Не скажу точно. Кажется, около миллиона, но не помню, в какой валюте.

— Думаю, в марках. Фильм-то наверняка немецкий.

— Меня всегда восхищало ваше логическое мышление. Теперь о деле, ради которого я просил вас приехать сюда. Вам надо будет встретиться с нашим человеком, который и введет вас в курс дела. Через 10 минут выходите из отеля и идите вниз по правой стороне улицы. Садитесь в третье такси, которое нагонит вас сзади. Шофер отвезет вас туда, где будет ждать наш человек. Чтобы вы не ошиблись: он будет одет в джинсы, пуловер голубого цвета и кожаную куртку…

ЗА 20 ЧАСОВ ДО УБИЙСТВА

(продолжение)

Проклиная упрямого таксиста и его «мерседес», все дальше и дальше уносивший их от того места, где к машине отставного премьера подошел неизвестный молодой человек, Аксель размышлял, что же им предпринять дальше. Покидать такси не стоит. Ведь в любую минуту Кроммер мог прервать разговор, вновь сесть в такси, и тогда журналисты потеряют его из виду. Возвращаться в аэропорт и искать нового, более сговорчивого таксиста — тем более глупо по той же причине. Им оставался единственный выход — добраться до въезда в город, найти по пути новую машину и уже на ней попытаться перехватить или проследить за такси с Вальтером Кроммером. Правда, из поля зрения ускользал «источник» информации, но в их положении выбирать не приходится. В двух словах Аксель пояснил ситуацию Максу.

— Я все понял, — быстро откликнулся стажер. — Но объясни мне ради бога, что мы будем делать с Кроммером, даже если нам и удастся проследить за ним и узнать, где он остановился? Он совершенно ясно и недвусмысленно отказался дать нам интервью. Не пожелал даже признаться, что он — это он, Кроммер. С какой стати нам снова к нему лезть? Чтобы нарваться на еще один грубый отказ?

— Господи, что за сосунка навязали на мою шею! — в ярости на тупость и непонятливость Макса вскричал Дорфмайстер. — Откуда у тебя эти сладкие слюни? Где этому учат?

— Я занимался в школе журналистики в Гамбурге, у лучших преподавателей. И хоть вы и старше меня, но это не дает вам права… — Оскорбленный Макс не находил слов, чтобы выразить возмущение.

— Спустись на землю! Все, чему учат в школах журналистики, — дерьмо! С теми представлениями, что там прививают, ты можешь писать в лучшем случае для раздела светской хроники и никогда не сделаешь журналистской карьеры. Такие люди не годятся ни для нашего отдела уголовной хроники, ни для хроники политической. А единственный дельный преподаватель журналистики, которого я знал, — это Вольф Шнайдер. Он в своей школе на самом деле учил нашему ремеслу. У парня была настоящая волчья хватка — недаром его и зовут Вольф — «волк». Жаль, ему не повезло. Один из сопливых слюнтяев вроде тебя из обормотов-слушателей законспектировал его лекции и передал конспекты в редакцию одной левой газетенки. Представляешь, какой шум подняли все эти левые, прочитав его наставления молодым репортерам!

«Все процветающие массовые издания делаются по одной мерке. Деликатным и приличным образом не добудешь ни снимка, ни фотографии. Деликатно можно фотографировать лишь заход солнца. Если же вы хотите как следует взяться за человека, будьте жестоки.

Профессия журналиста предполагает способность пробраться туда, куда не проникнет простой смертный. Это не чрезвычайный случай, а совершенно обычное дело. Хороший репортер, как и сыщик, может избить трех полицейских, или соблазнить пять медицинских сестер, или сделать еще нечто подобное — лишь бы проникнуть в больничную палату, где лежит умирающий министр. Задача репортера — добраться до цели. Как вы этого добьетесь, никого не касается. Совершенно обычное дело — позвонить родителям убитого ребенка и попросить его фотографию.

Если вам нужен солнечный закат, вы можете себе позволить приличные методы. Но если вы хотите запечатлеть демонстрантов, бунтовщиков, террористов, убийц, к делу нужно подходить совсем иначе».

Словом, цель оправдывает средства. А цель у нас одна — сенсация. Парень, убери свой грошовый гонор в карман и учись быть жестоким, если хочешь стать журналистом! Мы с тобой сейчас попали в струю. Само наше дело — уже сенсация, а ты нюни распускаешь!

— Останови. Мы выйдем здесь. — Похлопав шофера по плечу, Аксель привлек его внимание. Таксист давно уже перестал прислушиваться к тому, о чем спорят его странные пассажиры. Он мечтал только об одном — как бы поскорее от них отделаться.

— Как-то у меня был любопытный случай, когда и я мучился вопросом, морально ли то, что я делаю. Будет время — расскажу, — бросил через плечо Аксель, распахнув дверь и выходя из машины.

Журналисты остановились поблизости от стоянки такси. Найти таксиста, который согласился бы на их условия, не составило труда. Поставив автомобиль рядом с придорожным рекламным щитом, на котором длинноногая блондинка, зажмурив глаза от удовольствия, призывала проезжавших последовать ее примеру и «наслаждаться кока-колой», они принялись ждать. Место было хорошо тем, что отсюда уже издали можно рассмотреть всех пассажиров в проносящихся мимо машинах. Водителя такая ситуация вполне устраивала. Приоткрыв боковое стекло, он с удовольствием закурил, глубоко втягивая дым сигареты и осторожно, чтобы не потревожить выгодных пассажиров, выпуская его в окно.

Через четверть часа, когда Аксель уже начал беспокоиться и прикидывать, не лучше ли ему было все-таки выйти из машины поблизости от Кроммера и его неожиданного спутника, чем потерять их вовсе, вдали показался знакомый «мерседес». Промелькнув мимо них и не обратив никакого внимания ни на призыв пить «коку», ни на остановившееся рядом с рекламным плакатом такси, машина Кроммера направилась к центру.

— Давай быстро за ней, — бросил шоферу Макс. — И если упустишь, заплачу только по счетчику.

Такси сорвалось с места, обдав дымом выхлопа нарисованную красотку. Расстояние между двумя «мерседесами» стало быстро сокращаться. Можно было разобрать, что в салоне передней машины, кроме шофера, находится лишь один пассажир.

— Не подходи так близко. Не надо, чтобы он нас видел, — доверительно пробурчал Аксель. За последний час, с того самого момента, когда в аэропорту от них так красиво отделался Кроммер, Макс впервые увидел обычную лукавую усмешку на лице своего шефа. Дело, кажется, начинало налаживаться.

Покрутившись по женевским улочкам, скорее колеблясь в выборе гостиницы, чем заподозрив за собой слежку, такси Кроммера направилось в сторону Женевского озера.

— Вот будет удача, если он остановится в нашей же гостинице, — рассмеялся быстро ориентировавшийся в малознакомом городе Аксель. От его недавних страхов упустить политика и провалить порученное дело, от которого зависело и его собственное будущее, не осталось и следа. — И нужно было нам с тобой менять машину, ждать у въезда в город, когда могли спокойно вернуться в «Ричмонд» и проинтервьюировать нашего премьера в баре за чашкой кофе.

— Да, но что бы мы с тобой делали, если бы не заметили этого такси или они поехали бы другой дорогой? — поинтересовался Макс.

— Я не уверен, есть ли здесь другой путь. Это во-первых. А во-вторых, если бы мы с тобой прошляпили Кроммера сейчас, то пришлось бы стать детективами и побывать во всех гостиницах Женевы. В конце концов мы нашли бы его в любом случае. Вот тебе и первый урок — у журналиста должна быть хватка покрепче, чем у бульдога или полицейского.

Постепенно сбрасывая скорость, такси Кроммера на какой-то миг плавно притормозило у входа в «Ричмонд», потом, как бы поколебавшись несколько секунд и в конце концов решившись, прокатилось еще несколько десятков, а может быть и сотню, метров и, послушное воле водителя, его до автоматизма отработанным движениям, замерло перед входом в «Бо риваж». Подождав для верности минут 15—20, оставив в машине Макса, по глазам которого внимательный наблюдатель прочел бы и радость от первой погони, и нетерпеливое ожидание, что же случится дальше, в холл отеля зашел один Дорфмайстер. Делая вид, что рассматривает внезапно отказавшую зажигалку, Аксель осторожно огляделся по сторонам и понял, что Кроммера в вестибюле уже нет.

— Простите, я журналист, — обратился он к милой девушке-администратору, придумывая на ходу, что бы такое соврать. — Сюда сегодня должен был приехать мой дядюшка. — И Аксель тщательно описал Кроммера.

— Разумеется, — ответила улыбкой на улыбку приветливого молодого человека администратор. — Адвокат Краузе уже прибыл. Он остановился в 317-м номере.

Нет, не зря Дорфи так любил иметь дело с симпатичными девушками.

ЧЕРЕЗ ЧАС ПОСЛЕ УБИЙСТВА

(продолжение)

Стремглав выскочив из ванной, лишь бы только не видеть тело Кроммера, почти полностью погруженное в воду, Макс бросился в комнату, к телефону. Его тошнило. Впервые в жизни он увидел убитого человека. В том, что здесь произошло убийство, он не сомневался.

— Что ты хочешь делать? — поинтересовался выглянувший за ним Дорфмайстер.

— Как что, звонить в полицию!

— Положи трубку! Да не распускай ты сопли! Что, первый раз покойника видишь?

— Да… — Макс все еще не решался выполнить указание Дорфи.

— Оставь в покое телефон и не дергайся! Давай начинать работать, — резко, словно топором, обрубил Аксель. — В полицию мы позвоним чуть позже. Если детективы сюда прискочат, то нам с тобой будет уже нечего ловить. И не переживай — Кроммеру ты уже ничем не поможешь. Вот тебе урок журналистики номер два — учись быть жестоким. Надеюсь, помнишь лекции Вольфа?

Осторожно, стараясь не оставлять лишних следов, Аксель принялся осматривать номер. Хотя Дорфи и храбрился перед своим стажером, ему тоже было немного не по себе: вдруг сейчас кто-нибудь заглянет в комнату, а в ней — мертвый постоялец и два человека, неизвестно как сюда попавших, рыщут по комнате. Но профессиональное хладнокровие и умение владеть собой, держать нервы в узде быстро взяли верх над первоначальной растерянностью. Точными, выверенными движениями он сбросил с плеча свой «Кэнон» и, подумав несколько секунд, сделал первый кадр. Затем еще и еще один. Отдельно кровать, томик Сартра, лежащий обложкой вверх, затем, перевернув книгу, сфотографировал и страницу из нее. Подписчики не откажутся узнать, что же такое читал бывший премьер перед смертью. В фокусе чемоданы Кроммера, листки, исписанные от руки ровным почерком. Стоп!

Что это за листки? Откуда они здесь? Неужели это предсмертное письмо Кроммера? Переворачивая страницы одну за другой, Аксель щелкал затвором не переставая, успевая при этом попутно и схватить главный смысл записей Кроммера.

Нет, это не предсмертное письмо с объяснениями, почему экс-политик решился покинуть лучший из миров. Это часть дневника Кроммера. А вот последняя запись:

«I don’t understand»[1], — ответил я по-английски и как можно быстрее отправился к притормозившему неподалеку такси».

— Да это же о нас с тобой! — удивленно воскликнув, обернулся Аксель к стажеру. Тот стоял, прислонившись к стене, безучастный ко всему происходящему. Уроки журналистики не прошли для него даром.

Поняв, что сейчас говорить с Максом бесполезно, Дорфи продолжал просматривать листки. Его внимание привлекла фраза, отделенная от описания сцены с журналистами в аэропорту всего одним абзацем:

«…М. М. был одет в джинсы, пуловер и куртку».

«Это же о его встрече с незнакомцем, проследить за которым нам не удалось, — пронеслось в голове у Акселя. — Нет, такой материал здесь оставлять нельзя. Он может прямиком вывести на убийцу, поможет раскрыть заговор». — И, не обращая внимания на Макса, Дорфмайстер запихнул аккуратно сложенные листки во внутренний карман куртки.

— Здесь же ничего нельзя трогать! Это могут быть важные улики, необходимые полиции, чтобы выйти на след… — прохрипел Макс, привыкавший потихоньку к мысли, что в комнате за стеной лежит покойник.

— Поэтому-то мы их и берем. Во-первых, это необходимо журналу. А уж во-вторых — всем остальным. Не дай бог, полицейские ищейки раскопают дело раньше нас с тобой. А потом мы их вернем полиции — можешь не беспокоиться!

«Отработав» комнату, Дорфмайстер перешел в ванную. Поборов неприязнь, он принялся подробно ее осматривать. Выбрав позицию с таким расчетом, чтобы вода в ванне, где до сих пор покоилось тело Кроммера, случайным бликом от вспышки «Кэнона» не испортила кадр, Аксель нажал на спуск. А потом — снова и снова, с разных позиций, с разным захватом объектива.

— Возьми диктофон! — крикнул он, услышав шаги по комнате окончательно пришедшего в себя Макса. — И внимательно, шаг за шагом опиши вслух обстановку в номере. Свои личные впечатления не забудь. У тебя это лучше получится — ты у нас мальчик впечатлительный.

Под ногой у Акселя что-то хрустнуло. Он нагнулся и понял, что наступил на осколки стакана, валявшиеся на полу и не замеченные им ранее. Сделав еще несколько снимков, Дорфмайстер услышал сухой щелчок счетчика — пленка кончилась.

Через четверть часа, когда Макс закончил свою часть работы, Дорфи, проверив предварительно запись, вытащил кассеты с отработанными пленками из диктофона и фотоаппарата. Выйдя из номера, Дорфмайстер спустился на этаж ниже и осторожно, чтобы никто случайно его не заметил, спрятал пленки между подушками стоявшего в холле дивана.

— Теперь можешь звонить в полицию, — сказал он, вернувшись в номер. — И запомни: мы с тобой зашли в номер ровно в час дня.

Из сообщения западногерманского агентства ДПА

«…Вновь созданное Общество друзей бывшего премьер-министра федеральной земли Шлезвиг-Гольштейн, найденного сегодня мертвым при не выясненных до сих пор обстоятельствах в женевском отеле «Бо риваж», объявило награду в один миллион марок тому, кто раскроет тайную подоплеку политического скандала, разразившегося вокруг персоны бывшего премьера, и загадку его смерти…»

Заголовок бульварной газеты «Бильд цайтунг» (набран большими буквами через всю полосу):

КАК ЗАРАБОТАТЬ МИЛЛИОН

ВЕРСИИ

ЧЕРЕЗ ДВА ДНЯ ПОСЛЕ УБИЙСТВА

Статья Акселя Дорфмайстера и Макса Циммера в журнале «Блик»

…Мы долго стучались в дверь. В номере явно что-то произошло. На стук никто не отзывался, тогда мы вошли в комнату через прикрытую, но не запертую на ключ дверь. То, что нас там ожидало, вы можете увидеть на снимках. Мы тут же поставили в известность о своей страшной находке администрацию женевского отеля «Бо риваж», та проинформировала полицию. Через несколько минут мир узнал о драме на берегу Женевского озера. «Кроммера застрелили», — передавали средства массовой информации. Газета «Бильд» написала даже, что Кроммер плавал в ванне из собственной крови. Но это ложь — крови не пролилось ни капли.

Что же делал бывший премьер Шлезвиг-Гольштейна в тот роковой день на берегу знаменитого озера? Ответить на этот вопрос, проследить весь путь Вальтера Кроммера на протяжении часов, проведенных им в Швейцарии, — не значит ли это одновременно ответить и на вопрос, что же на самом деле случилось с одним из самых перспективных политических деятелей Федеративной Республики, ставшим в последнее время объектом гонений и самой суровой критики?

Обвинения, выдвинутые против Кроммера одним из его ближайших помощников, референтом по печати Отто Шпукером, действительно бросают тень на самого молодого в истории ФРГ премьер-министра федеральной земли. По словам Шпукера, Кроммер пытался опорочить своего главного конкурента на выборах — лидера социал-демократов земли — и для этого якобы инспирировал анонимное письмо на своего конкурента, в котором тот обвинялся в неуплате налогов. Не осталась без внимания, по словам бывшего сотрудника премьер-министра, и личная жизнь политического противника. Для того чтобы разузнать все об этом, был нанят частный детектив, работа которого, правда, очень скоро попала в поле зрения полиции. Но и на этом не прекратились разоблачения. Оказывается, Кроммер просил все того же референта по печати установить в его, Кроммера, телефоне подслушивающее устройство, а через некоторое время продемонстрировать «случайно» найденный «Клоп» представителям полиции. Естественно, что по принципу «кому выгодно?» подозрение должно было пасть на социал-демократов.

Что и говорить, обвинения серьезные! Руководство ХДС поспешило отмежеваться от этой аферы, чтобы спасти репутацию партии. Никто не обратил внимания на то, что нет никаких прямых улик личного участия Кроммера в афере, а все разоблачения идут либо от Шпукера, либо от тех, с кем тот имел дело. Кроммеру пришлось подать в отставку. Чтобы отдохнуть после «встряски», он с семьей отправился на Канарские острова. Вот тут-то и начинается самое интересное!

Сдаваться Вальтер Кроммер не собирался. Даже если все эти обвинения и соответствуют действительности, что же сделает человек, а тем более опытный, несмотря на молодость, политик, в таком положении? Выход один — бороться и доказать свою полную непричастность, а затем вернуться на политическую арену. Единственный способ — разоблачить своего бывшего сотрудника, представить ясные доказательства, что тот участвовал в заговоре против премьер-министра Шлезвиг-Гольштейна, а следовательно, на его показания и на показания его сотрудников нельзя полагаться. Судя по всему, средствами для этого Кроммер обладал, и отнюдь не случайной кажется авиакатастрофа, происшедшая весной уходящего года и закончившаяся для многих трагически. Видимо, и время, выбранное Шпукером для своих разоблачений, — как раз перед очередными выборами — сыграло в общем сценарии определенную роль. Но Кроммер по-прежнему оставался силен и не терял надежды при первом удобном случае взять своих конкурентов за горло.

По свидетельству родственников Кроммера, во время отдыха тот несколько раз говорил по телефону, предположительно с неким М. М., одним из бывших друзей Шпукера, с которым референт по печати обошелся «грубовато». М. М., как теперь стало известно, предложил Кроммеру какие-то документы, разоблачавшие связь Шпукера с неким господином Х. в то время, когда, по словам самого Шпукера, тот еще не был с ним знаком. По-видимому, этот Х., чье имя до сих пор неизвестно, принадлежал к близкому окружению политических противников Кроммера. Подобные документы, в особенности подкрепленные фотографиями, могли бы стать сильным оружием в руках Вальтера Кроммера. Именно за этим оружием, по нашему мнению, и отправился досрочно из отпуска премьер в отставке.

10 октября Кроммер прилетел в Женеву. Он надеялся, что здесь-то уж никто его не узнает, но всего лишь через несколько минут убедился в обратном. Мы попытались взять у него интервью в аэропорту сразу после прилета. «Что вы хотите? Я не понимаю!» — такой фразой на английском языке отделался от нас Кроммер.

Разместившись в номере, Кроммер поговорил по телефону с женой, оставшейся на Канарах, со своими братом и сестрой. Все эти люди отмечают приподнятое, даже радостное настроение Кроммера от встречи с интересовавшим его лицом, его уверенность, что документы, о которых шла речь, весьма помогут и что назначена следующая встреча с этим же человеком, на которую он обещал принести фотографии Шпукера с неким Х. Кроммер также сказал жене, что составил описание внешности своего «контакта» в аэропорту.

Именно это описание контакта (вернее сказать — странички из дневника бывшего премьера) вместе с фотопленкой, на которой заснято место происшествия, и были любезно предоставлены в наше распоряжение женевской полицией. Столь необычный жест вызван, по словам компетентных лиц, расследующих дело, правильной манерой поведения на месте преступления корреспондентов журнала «Блик». На цветных иллюстрациях вы видите снимки именно с этой пленки и фотокопии страничек дневника Кроммера с последними его записями.

Повторная встреча с М. М., как это явствует из дневника, была назначена на 18.30 в районе аэропорта. По словам жены Кроммера, ее муж пытался дозвониться ей еще раз в 19.08, но разговор по неизвестным причинам не состоялся. Компьютер гостиницы этот звонок не зарегистрировал. По показаниям обслуживающего персонала гостиницы, Кроммер заказал еще днем бутылку вина, которую с двумя бокалами и доставили в его номер.

О том, что произошло с 18.30 субботы до 13.00 воскресенья, пока в дверь номера «317» не постучались мы, остается только догадываться…

Аксель с трудом оторвался от чтения. Как и во всяком другом офисе мира, в редакции журнала «Блик» по мебели, которой обставлен кабинет, можно было судить о положении сотрудника и его продвижении по служебной лестнице. Развалившись в удобном «редакторском» кресле, скинув на пол спортивные туфли-кроссовки — привычную обувь разъездного корреспондента, положив на американский манер на угол письменного стола натруженные за последние суматошные дни ноги, он просматривал статью. Пытаясь таким способом хоть немного сбросить усталость, дать отток крови от ног, и погасить ощущение полной опустошенности, Дорфи осторожно, маленькими глотками, словно боясь расплескать, прихлебывал слабенький коктейль — безобидный джин-тоник. Он в первый раз разрешил себе прикоснуться к спиртному за рабочим столом. Но сегодня он многое позволил себе впервые в жизни. В его большой, сильной, сжатой в кулак руке трудно было разглядеть высокий бокал, о запотевшие стенки которого с мелодичным звоном ударялись маленькие, прозрачные, приятно похрустывающие на зубах льдинки.

Журнал со статьей — его статьей (все вокруг понимали, что молодой и неопытный Макс в этом деле был не столько помощником, сколько обузой, и очень высоко оценили благородство Акселя, поставившего под материалом две подписи вместо одной) — только что принесли из типографии. Пока это был лишь контрольный экземпляр, тщательно вычитанный и выверенный. Но тысячи и тысячи его братьев-близнецов, похожих друг на друга больше, чем человеческие братья, сброшюрованных и сбитых, упакованных в пачки и аккуратно перехваченных специальным шнуром, чтобы не попортить обложку, уложенных рядами и стопками в багажных отделениях самолетов, в почтовых вагонах и кузовах машин, уже летели, спешили, торопились, обгоняя друг друга, во все уголки Федеративной Республики, в другие страны, на острова и континенты.

Неохотно прощаясь с охватившим его чувством блаженства и умиротворенности, с ощущением легкости, свободы от земных хлопот, Дорфмайстер привстал, с трудом натянул на ноги вдруг ставшие тесными туфли, подошел к огромному, во всю ширь стены, окну, отдернул жалюзи, опущенные еще днем, когда холодноватое, но еще по-летнему яркое октябрьское солнце мешало работать, не давало сосредоточиться, отвлекало. Сейчас за окном ночь. Город давно спит. Вернее сказать, еще не проснулся. Где-то там, далеко, по-детски раскинувшись на кровати и подоткнув под себя одеяло, спит и Макс.

Вчера, когда они первым же рейсом прибыли из Женевы, Аксель сразу отправил стажера домой. За последние сутки им так и не удалось прилечь ни на минуту. В самолете, где державшийся лишь усилием воли Дорфмайстер начал наговаривать на пленку диктофона добытый ими сенсационный материал, компоновать имевшиеся у них факты, просматривать предсмертные записки Кроммера, сопоставлять и анализировать полученную ими информацию, Макс сдал окончательно. На долю стажера пришлось на две бессонные ночи больше. До их вылета в Женеву он тоже не спал, пытаясь разузнать, где находится отставной премьер-министр. Да и их единственная ночь в отеле «Ричмонд» не прошла даром для молодого журналиста. Как мальчишка, тайком от Дорфи, пославшего его спать, Макс спустился в бар и через несколько минут познакомился там с очаровательной блондинкой — француженкой. Знакомство продолжилось в ее номере. Так что в ночь убийства стажер вернулся к себе лишь за несколько минут до того, как бодрый и свежий голос Акселя по телефону пожелал ему доброго утра и сообщил, что уже 7 часов и пора вставать. Увидев помятое лицо и мешки под глазами Макса, хотя и выпили они с той француженкой совсем чуть-чуть, Дорфмайстер сразу догадался, что ночь у стажера была не из легких.

— Дурак, — коротко определил Дорфи свое отношение к происшедшему. — Не мешай дело с бездельем. Вернемся домой, так тогда хоть…

Но огромное желание Макса исправить впечатление, сложившееся о нем у Дорфмайстера из-за этого дурацкого случая, и последовавшие затем события почти полностью стерли из их памяти этот маленький курьезный эпизод. Аксель вспомнил о нем лишь утром, когда, готовясь к отъезду, в холле гостиницы они столкнулись нос к носу с недавней подружкой Макса. Посмотрев на своего напарника, Аксель не удержался от улыбки. Несмотря на все свое старание, тот честно пытался и никак не мог вспомнить, кто же эта милая молодая женщина, смотревшая на него восхищенными глазами и умудрившаяся даже обычное «бонжур» произнести со страстным призывом в голосе.

В самолете, где Макс сидел, уставившись широко открытыми, чтобы случайно не заснуть, глазами в спинку переднего кресла, толку от него было мало. Поначалу Аксель повторял свои вопросы по нескольку раз до тех пор, пока Максу удавалось наконец уловить их смысл. Но даже поняв вопрос, тот отвечал односложно: «да» или «нет». Тогда Дорфмайстер решил использовать стажера вместо дополнительного кресла — разложил на его коленях диктофон, пленку, бумаги, черновики. Вновь улыбнувшись, он осторожно ткнул парня локтем в бок: «Будешь знать, как с француженкой связываться!» Но тот уже не реагировал ни на что.

За окном скоро рассветет, но пока хоть глаз выколи. Солнца еще не видно, а огни реклам и фонари на улицах, разгонявшие ночной сумрак по вечерам, уже потухли.

«Скоро, скоро», — не заметив, что думает вслух, проговорил Аксель. Он не отходил от окна, дожидаясь, когда покажется из-за горизонта первый отблеск зари. С рассветом, с того самого мгновения, когда первый читатель удивленно раскроет прямо у газетного киоска только что купленный «Блик» с фотографией Кроммера во всю обложку и маленькой врезкой с фото самого Дорфи и подписью: «Он вошел и увидел…», с того мига, когда этот читатель сообразит, что недаром журнал нарушил свой десятилетиями установленный порядок и вышел на три дня раньше положенного недельного срока, — именно тогда и придет, грянет, наступит его звездный час.

Да что там час! Настанет новый этап, период, эпоха в жизни Акселя Дорфмайстера. Журналиста Акселя Дорфмайстера. Заведующего отделом политической хроники журнала «Блик» господина Дорфмайстера, а не какого-то там рубахи-парня, своего в доску Дорфи, черт их всех раздери с этой треклятой, надоевшей, навязшей в зубах кличкой! Прозвищем, прилепившимся к нему, как кусок грязи к подошве лакированного ботинка.

Кстати, ботинки нужно будет сменить! Парень, ты больше не репортер, не корреспондент, тебе уж ни к чему обувь, в которой можно бежать стометровку на время. Да разве только ботинки?! Сменить надо будет все, начиная от гардероба и кончая обстановкой в кабинете — его первом служебном кабинете, а не рабочем месте за столом с укрепленным на нем дисплеем в огромном общем зале, где треск, шум и гам мешают сосредоточиться.

Вчера, уже вчера, как только Дорфмайстер приехал в здание редакции на посланной за ним в аэропорт редакционной машине, его попросил зайти шеф. Теперь уже бывший шеф.

— Ну, поздравляю, молодец! — радостно воскликнул он и широко раскинул руки, словно собираясь обнять помятого, пропахшего потом и самолетным кондиционированным воздухом, плохо выбритого Акселя.

— Уехал за сенсацией, увидел сенсацию, сделал сенсацию! — перефразируя выражение древних, продолжал свое приветствие хозяин кабинета. Но Аксель, чуткий как барометр, услышал в его словах нотки фальши. Шеф был чем-то явно озабочен, но пока… — Ты присаживайся, — добавил он, показывая рукою на кресло напротив себя.

Послушная воле прозвеневшего сигнала, кнопку которого под столом нажал главный, позвавший ее в кабинет, в дверях появилась Мари.

— Привет, Дорфи! — обворожительно улыбаясь, как улыбаются только хорошо знакомым и глубоко симпатичным людям, бросила она.

— Нет, нет, маленькая, — как будто заждавшись первой реплики партнера, начал шеф. — На этот раз ты его у меня не уведешь. Сейчас он нужен журналу больше, чем тебе! Да и пока не отоспится — суток эдак двое — толку от него не добиться никому. Даже тебе! — ехидно добавил он.

— Как вы могли подумать такое, шеф? — с хорошо отрепетированным возмущением в голосе, привычно разыгрывая из себя скромницу-недотрогу, залепетала секретарша. — Вы же знаете, я верна только одному мужчине — своему шефу.

— Потому и говорю, что знаю. Да как бы господин Дорфмайстер не стал твоим шефом.

— Что ж! Буду только рада, если он станет моим шефом и на работе…

Акселю было приятно после недолгого отсутствия вновь окунуться в этот мир немного легкомысленных и веселых редакционных отношений, услышать старые сальности шефа, всегда умудрявшегося пройти на грани приличия над пропастью похабщины, перемигнуться с Мари. Мари пробуждала в нем то особое ощущение легкости, беспечности, жизненной удачи, которое у мужчины может вызвать лишь полный, частый, неоспоримый и не потребовавший значительных усилий успех у женщин. Наверняка эта стерва в юбке понимала, как она действует на мужчин. Понимала и при случае пользовалась этим. Пожалуй, и сейчас шеф позвал ее в кабинет с единственной целью — одним ее видом слегка встряхнуть Дорфи, открыть в ошалевшем от усталости и бессонных ночей, замученном репортере «второе дыхание». Но здесь главный просчитался — Акселя не надо было подстегивать. Он прекрасно понимал, что от успеха, от известности и славы его отделяет совсем немного, какой-то шаг. Этот шаг надо было сделать и не «сгореть» с почти готовым, отличным сенсационным материалом в руках, как это произошло с юным и неопытным Максом.

— Мари, утром я распорядился, чтобы в кабинет господина Дорфмайстера, — при этих словах главный многозначительно посмотрел на журналиста, — в кабинет шефа редакции политической хроники к его приезду прибыла рабочая бригада. Машинистки, стенографистки, редакторы, фоторепортеры…

— Они уже ждут там, — быстро откликнулась Мари.

— Хорошо, пусть будут наготове. А сейчас, мой милый коллега… Да, вы свободны. — Это уже Мари. — А сейчас, мой милый коллега… — редактор отдела впервые так обратился к Акселю и никак не мог «увидеть» за этим обращением Дорфмайстера, — я в двух словах обрисую вам обстановку.

Аксель сразу же отметил, что на этот раз редактор обратился к нему на «вы». «Вы» убедило его больше и лучше, чем всякие слова и поздравления, в том, что именно он стал руководителем важнейшего редакционного отдела. А его бывший шеф приветствовал новое назначение. Разумеется, того, кто отныне равен тебе, не станешь покровительственно похлопывать по плечу и ласково величать «Дорфи». Здесь уместнее «вы» и «господин Дорфмайстер». В крайнем случае — «мой милый коллега».

— Давай я лучше буду пока по-прежнему на «ты»?

— Конечно, шеф.

— Я понимаю, — начал редактор свою речь, явно заранее подготовленную, как показалось Акселю, — что материала ты привез вагон. Конечно, кое-какие газеты успели опередить нас с сообщениями о смерти Кроммера. Уже сегодня утром они выскочили с заголовками вроде «Кровавая ванна у «прекрасного озера»» или «Кроммера застрелили! Кто убийца?». Ну и далее в том же духе. Шум они, конечно, подняли.

— Скорее создали нам бесплатную рекламу, — прервал его Аксель. Он никак не мог понять, что беспокоит шефа, и эта неопределенность тревожила его.

— Но ведь любой нормальный немец знает, что «Бильд» хлебом не корми, дай только первой прокричать «караул», — упорно продолжал свою мысль главный. — Из серьезных изданий, я имею в виду журналы, — уточнил он, — только мы располагаем достоверной информацией. И это благодаря тебе, твоей прозорливости, твоей, я бы сказал, заряженности на сенсацию. По телефону я не совсем точно понял, что тебе удалось достать, но, зная тебя, не сомневался в успехе. Так что это — убийство или самоубийство?

Ах, вот в чем собака зарыта! Самоубийство или убийство… Конечно, Дорфи было приятно слушать комплименты шефа, но не настолько. Он сидел напротив главного, глаза его были полуприкрыты, руки опущены на колени, но спать давно уже не хотелось. Он понял, что так тревожит его редактора, понял, что он, Дорфмайстер, уже прочно сидит в седле, потому что на его стороне самый важный фактор. Он обладает информацией и, что еще более важно, может представить себе всю картину в целом. Картину, столь важную и для его бывшего, теперь уже бывшего, шефа, и для тех, кто стоит за его спиной. А в том, что его собеседник лишь одна из мелких фигур в сложной и запутанной игре, Дорфмайстер больше не сомневался. И еще одно понял Аксель в эту минуту — он представляет для кого-то существенную угрозу.

— Нам удалось убедить всех, что именно ты — самая подходящая кандидатура для руководителя «политической хроники», — продолжал главный редактор. — Хотя, признаться честно, никто особенно и не возражал, узнав, что ты везешь снимки покончившего с собой Кроммера!

— И еще кое-что, что будет поинтереснее фотографий! — Теперь Аксель наконец мог насладиться произведенным эффектом. Его обычно веселый шеф судорожным движением руки снял очки и начал их протирать, старательно пытаясь не показать собственного волнения.

— Что же это? — наконец выговорил он.

— Описание убийцы!

— Этого не может быть! Кроммер сам покончил с собой! — вскричал шеф. Словно подброшенный какой-то неведомой силой, он выскочил из кресла и перегнулся через стол, где напротив него удобно расположился Дорфи.

— Может, старик! Все может быть! Да ты ведь и сам знаешь или по крайней мере предполагаешь, что Кроммера кто-то поторопил с отправкой на тот свет. Не могли его не убить, не имели права выпустить живым, иначе бы он… Иначе бы ты не стал так подробно меня инструктировать, передавая нам это дело.

— Постой, Аксель! Не горячись! Черт с ними. Да наплевать нам с тобой на Кроммера, на Шпукера, на всю эту собачью свору, именуемую большой политикой. Но не наплевать же нам на самих себя?! Поверь мне, Аксель. Я не первый год работаю в прессе, не первый год кручу уголовные дела. Начинал я таким же, как и ты сейчас. Да что ты, еще моложе. Как тот желторотый, что поехал с тобой. Ты ничего не сможешь доказать. А если начнешь копать… Поверь, радости тебе это не принесет.

— Я все прекрасно понимаю, — медленно, словно раздумывая, сказал Аксель. («А ведь этот идиот действительно считает, что я начну крутить дело. Боится меня».)

— От этого будет плохо не только мне, — сбиваясь, уже не подыскивая слова и давно отбросив приготовленный заранее вариант разговора, продолжал главный. — Подумай о себе, о своем будущем!

— А разве я сказал «нет»? — удивленно, словно только что услышав своего собеседника, тихо произнес Дорфмайстер. — Конечно, это самоубийство. На трупе нет никаких следов насилия. Мы это выяснили точно. Опять «Бильд» придется признавать, что она немножко поторопилась кричать «караул». Правда, после вскрытия профессора так и не смогли решить, что же произошло с Кроммером. Кажется, он слишком много глотнул снотворного. Но это, разумеется, самоубийство!

— Слава богу! — облегченно вздохнув, упал в свое кресло редактор.

— …Но к этой версии мы будем приходить постепенно, шаг за шагом, не сразу. Неужели ты… — «и те, кто стоит за тобой», — чуть было не прокричал в горячке спора Дорфмайстер, — неужели ты не понимаешь, что к версии об убийстве отставного политика могут прийти люди, и у нас в ФРГ, и за рубежом, которым не так-то просто заткнуть рот? Единственный шанс — это нам самим отработать версию убийства. Отработать по полной программе. И доказать несостоятельность, беспочвенность подобных подозрений. Потом раскрутить этого пресловутого разоблачителя — Шпукера. Уверен, у этого мерзавца есть за что зацепиться в прошлом. А потом доказать, что он и Кроммер запутались во взаимных претензиях, переругались, и от обиды один мерзавец решил разоблачить другого. Наверняка Кроммер в чем-то замешан. Дыма без огня не бывает. Это ляжет, разумеется, пятном на мундир покойного политика от ХДС. Но пятном меньшим, чем, к примеру, история об убийстве этого же политика, когда он узнал о, скажем… незаконной торговле оружием. — По вмиг посеревшему лицу главного Аксель понял, что попал в точку.

«Вот в чем дело! Теперь понятно. Они боятся, что я начну расследование, готовы на все, лишь бы тайное не стало явным. Но ведь купить всегда было легче, чем убить. Меня будут покупать. Уже сейчас аферу Кроммера называют «кильским уотергейтом». Они боятся, как бы «уотергейт» не превратился в «ирангейт». Теперь главное — не продешевить!»

— Спокойнее, старик, спокойнее! — Впервые в жизни Аксель Дорфмайстер говорил подобным тоном со своим шефом. Нет, он не испытывал к «старику» неприязни или отвращения. Скорее наоборот — именно главный поддержал идею молодого Дорфмайстера, неожиданно для всех появившегося в редакции и предложившего сенсационный материал о леваках-террористах. «Старик» был хорошим редактором, толковым журналистом, но времена меняются, и годы берут свое. Аксель не зря слыл специалистом по «темным делам». Сейчас, всматриваясь в испуганное лицо редактора, Аксель не переставал размышлять. Глаза человека слишком часто, чаще, чем он думает, выдают его. Дорфи вдруг сразу понял и ход с Мари, и с принесенными ею «секретными» бумагами. Он разгадал и наставления своего шефа перед отъездом, догадался, куда тот клонит и сейчас. И понял, что его и Макса очень тщательно вели, показывая правду лишь отрывочно, кусками. Кто знает, что бы с ними произошло, если бы они захотели постучаться в номер Кроммера чуть раньше. Наверное, какой-нибудь служащий или переодетый в форму отеля человек остановил бы их, не дал бы забраться к Кроммеру.

Они ошиблись с бумагами. Видимо, их человек, тщательно уничтожив все следы, не обратил внимания на листки, лежавшие перед самым его носом. Теперь они боятся, что Дорфи попытается их разоблачить! Кретин-редактор сам до конца не понимает, в чем дело. У него инструкция, и он ее выполняет.

«Идиоты! Так долго нас вести, чтобы промахнуться на пустяке. Но уж я-то сыграю ва-банк. Я не буду вызывать на себя огонь этих людей. Если они способны на убийство премьера, то уж со мной справятся и подавно. До чего же мы все верно предполагали с Максом, когда только брались за это дело. Кто бы мог подумать, что все так обернется? Но упускать такое дело! Поверить им на слово? Нет! Я нашел свою сенсацию. Она меня сделает известным всем. Убрать журналиста, расследующего такое дело? Не рискнут! Сенсация станет гарантией моей жизни. Но подставлять голову под нависший топор? Чтобы и тебя когда-нибудь нашли без признаков насилия и жизни? Увольте! Лезть до конца не буду — лишь только черпну сверху».

— Я привез не только фотографии Кроммера, но и странички с его записями. Он ясно описывает в них человека, с которым он встретился возле аэродрома. Этого человека видели и я, и Макс, и шофер такси. Замять этот факт уже нельзя! Но надо суметь подать… Я сумею! — голосом уверенного в себе «селф-мэйд мэна» сказал Дорфмайстер.

— Полиция пошла на такое?

— Конечно нет! Мы их взяли без разрешения. Их надо срочно перефотографировать, а оригиналы отправить обратно в Женеву. Вспомнить смешно: эти ослы в полицейских мундирах проверяли наши аппараты и диктофоны — не засняли ли мы место происшествия!

— Все обошлось?

— Вполне. Наши пленки и материалы мы спрятали заранее. Я предполагал, что детективы захотят убедиться в том, что мы не захватили ничего с места происшествия.

— Но как же мы подадим эти документы в журнале? Нельзя же признать, что наши корреспонденты их просто «сперли». Может, мы их не будем упоминать? — Впервые какое-то подобие улыбки мелькнуло на губах редактора за время этого непростого разговора.

«Ты хочешь украсть у меня самый сильный козырь», — как дно горного ручья, разглядел этот новый ход Аксель в потоке слов главного.

— Я придумал один оригинальный выход. Скажем, что полиция сама предоставила их в наше распоряжение.

— А женевская полиция? Они что, по-твоему, будут молчать?

— Мы поставим их перед фактом. Не будут же они это отрицать и признавать перед всем миром, что два немецких журналиста обвели вокруг пальца всю швейцарскую полицию, забрав у них из-под носа предсмертные записки самоубийцы. Особенно в таком громком деле, как это… Кстати, — уже направляясь к двери кабинета, бросил через плечо Аксель, — я поиздержался за время поездки. Да и в гостинице пришлось развязывать языки обслуге. Это потребовало средств. Скупиться не приходилось. Рассчитывал написать книгу об убийстве. Жалко, убийства не было…

Выйдя из кабинета своего бывшего шефа и приветливо подмигнув потянувшейся к нему из-за своего стола Мари, Аксель направился в свой кабинет. В этой приемной место секретарши пока пустовало, и Дорфи невольно вспомнил о Мари. Но если его приемная была пуста, то в самом кабинете Дорфмайстера ждала готовая к делу бригада журналистов.

— Привет, ребята, — громко, лишь появившись в проеме дверей, поздоровался с ними Аксель.

Вместо привычного разноголосого хора приветствий, раздававшегося обычно в ответ на его слова, прозвучали лишь сдержанные поздравления. («Ого, они уже знают, что будут работать с новым шефом, но еще не знают, чего от меня ждать. Тем лучше!»)

— Дел сегодня много, — пройдя вперед и усевшись за редакторский стол, сказал Дорфмайстер. — Вот это, — показал он всем кассету от диктофона, ту самую, на которую Макс записал сначала его экспромт об аварии самолета с Кроммером, а потом и собственные впечатления об обстановке в 317-м номере, — сплошные эмоции. Вот это, — он достал другую кассету, — факты и структура материала. — Это была та самая запись, которую Дорфи по свежим следам успел надиктовать в самолете, пока Макс дремал рядом с ним. — Это и это, — продолжал он, словно профессиональный маг, вытаскивая из пустого кармана все новые и новые предметы, поражавшие удивленных зрителей, — иллюстрации к материалу.

Одновременно с последними словами Аксель положил на стол кассету с цветной пленкой, отснятой его «Кэноном», и страницы из дневника Кроммера.

— За работу. Первым делом — обработать документы. Их тут же отправят обратно в Женеву. Полиция согласилась передать их нам лишь на очень короткое время. Если бы вы только знали, чего мне это стоило. Все должно быть готово до 24 часов.

— Что за спешка? — раздался вопрос одного из журналистов.

— Спешка объясняется очень просто. Журнал с такими сенсационными новостями не может ждать. График выхода, как мне только что сообщили, перенесен на три дня. Номер должен выйти завтра. Чуть не забыл — под статью две подписи. — Приказно-командный тон явно подходил сейчас энергичному, собранному Дорфмайстеру. — Мою и Макса. Кстати, узнайте, как его фамилия. У меня все.

Это было совсем недавно — днем. Вчера днем. А сейчас, спустя двое суток после убийства, Аксель сидел у себя в кабинете с контрольным номером журнала и бокалом коктейля в руке и ждал рассвета. Ждал своего «звездного» часа. Глотнув немного джина с тоником, господин Дорфмайстер вновь углубился в чтение.

Из статьи Акселя Дорфмайстера и Макса Циммера в журнале «Блик»…

При вскрытии и экспертизе в желудке Кроммера найдено большое количество снотворного, вполне способного привести к летальному исходу. Но у всякого, кто объективно проанализирует все приведенные выше факты, невольно возникнет множество вопросов. Во-первых, если нам, журналистам, удалось случайно узнать номер и назначение рейса, с которым Кроммер прилетел в Женеву, то так же легко это могли сделать и люди, охотившиеся за бывшим премьер-министром или специально заманившие его в тот день в Женеву.

Во-вторых, кто он на самом деле — таинственный агент Кроммера, этот М. М.? Ведь именно он, как это явствует из показаний членов семьи покойного, неоднократно контактировал с ним по телефону. Именно к нему поехал на встречу опальный премьер. И наверняка именно его упомянул он в своих предсмертных записках.

В-третьих, в номере не была найдена бутылка вина, заказанная Кроммером накануне трагедии. До экспертизы детективы предполагали, что Кроммер запил вином снотворное, а бутылку выбросил. Но после обследования трупа и тщательных поисков от этого предположения приходится отказаться.

Существует, правда, и другое предположение о событиях в отеле «Бо риваж». Те, кто поддерживает разоблачения о нарушении общепринятых моральных и этических норм в политической жизни Шлезвиг-Гольштейна, сделанные бывшим референтом по печати Шпукером, считают, что отставной премьер-министр специально прилетел в Женеву, чтобы покончить с собой. Цель подобных действий ясно видна — замаскировать самоубийство под убийство и таким образом пусть ценой жизни, но доказать существование мистического заговора против Кроммера и собственную правоту.

Одним из главных аргументов сторонников версии о самоубийстве бывшего премьер-министра земли Шлезвиг-Гольштейн был сам способ смерти. Ведь одно из наиболее авторитетных и популярных изданий в помощь самоубийцам рекомендует именно принять большое количество снотворного и лечь в горячую ванну. Результат гарантирован — либо сердце не выдержит, либо, заснув, человек захлебнется. Никакой убийца, так рассуждают те, кто разделяет версию самоубийства, не будет так долго возиться: подсовывать снотворное, перетаскивать тело заснувшего в ванну, рискуя оставить следы или быть разоблаченным случайно появившимся служащим отеля. Но вдова Кроммера категорически заявила, что ее муж никогда не интересовался подобной «литературой», книг на эту тему не покупал и что у него вообще не было причин для самоубийства. Разговаривая с ней, с другими родственниками, он был уверен в успехе, стремился на вторую встречу со своим «клиентом». Можно предположить, что воспрянувший духом Кроммер рассчитывал не только на таинственного информатора, что у него могли быть и другие источники информации. Да и сделано все слишком «по-книжному», даже в мелочах, на что, конечно, вряд ли способен тот, кто решил через несколько часов или даже минут добровольно расстаться с жизнью. Одним словом, критический анализ данных не может не навести на мысль: не произошло ли в Женеве политическое убийство?

ЕЩЕ ПОЛДНЯ СПУСТЯ

Катер внимательно, вчитываясь в каждое слово, словно пытаясь найти в каждой строке скрытый от посторонних глаз, потаенный смысл, просматривал «Блик». Журнал ему опустили в почтовый ящик вместе с утренними газетами. Статья ему не понравилась. А как все хорошо было еще утром…

Хорошенько выспавшись, приняв контрастный душ, как привык обычно делать по утрам, чтобы взбодриться, ощущая силу и свежесть в отдохнувших за ночь мускулах, он первым делом отправился на кухню и сварил кофе. Вернер Катер вел жизнь заядлого холостяка, прислуги не держал, и если в его доме и бывали женщины, то надолго они обычно не задерживались. Удобно расположившись на диване с чашкой черного ароматного кофе с ноздреватой, как на рекламе, пенкой, он нажал кнопку дистанционного переключателя. Матово засветился экран телевизора. Передавали новости. Телепрограмма АРД ничем не могла удивить частного детектива. Об основном событии дня — кончине бывшего премьер-министра федеральной земли Шлезвиг-Гольштейн Вальтера Кроммера Вернер мог бы рассказать больше и лучше, чем эти два журналиста из «Блика», которые как раз делились своими впечатлениями. Старший из них пытался анализировать обстановку и на вопрос ведущего: «Убийство это или самоубийство?» — отвечал уклончиво. По его словам получалось очень похоже на убийство, но было неясно, как это произошло: ведь ни одного синяка, ни царапины.

— Дурачье, — покачав головой, вслух произнес Катер. — Как ни крутитесь, все равно у вас ничего не получится. Нет следов насилия, значит, и убийства не было. — Но тем не менее он снова и снова вглядывался в журналистов. Лицо старшего показалось ему знакомым.

Катер был абсолютно уверен в том, что никто не раскроет тайну отеля «Бо риваж». Уверен не только потому, что обычно работал, не оставляя следов. Тщательно и аккуратно проверяться, видеть каждую мелочь в отдельности, быть всегда настороже его научила долгая, опасная и малоприбыльная полицейская служба. Стража порядка опасность подстерегала везде. Он мог случайно наткнуться на шайку перепившихся юнцов, вдруг решивших свести счеты с «бульдогами», как называла полицейских уличная шпана. Ткнут ножом в спину, а протрезвев, ревут и не могут объяснить толком, зачем убили человека. Но вдове от их слез не легче. Полицейского может подстеречь и банда уголовников, хотя профессионалы обычно предпочитают полюбовно разойтись, а не выяснять отношения, вооружившись пистолетами. Но ведь и крысы огрызаются, если их загнать в угол. «Удружить» коллеге могли и товарищи по службе, если слишком ретивый наступал кому-нибудь из старших на хвост. Став полицейским, Вернер вскоре понял, что это особая каста, живущая по своим, ими же установленным законам, и что герои-полицейские, гибнущие за закон и порядок, встречаются только в книжках.

Придя к столь неутешительным выводам, Катер решил не выделяться среди своих коллег. «Если даже опытные полицейские — воры, то чем же я их лучше?» — с мрачным юмором говорил он себе. Катеру довольно часто приходилось нарушать закон во имя того закона, который ему надлежало охранять. Он узнал, как можно бесшумно подобраться к человеку, чтобы тот и не почувствовал твоего присутствия. Научился не оставлять следов, совершая несанкционированные обыски в квартирах подозреваемых. Но главное, что он постиг, «защищая закон и порядок», сводилось к железному принципу — не высовываться, быть таким, как все, не оставлять свидетелей и следов. Лишь однажды Катер отошел от этого принципа: по дороге в участок договорился с давно разыскиваемым уголовником-рецидивистом (не бесплатно, разумеется) и отпустил его. Но забыл поделиться с человеком, с которым обычно делил подобные доходы. Его даже не предупреждали — просто устроили фокус с крэком. Катер понял, что лучше не выяснять отношения, и уволился из полиции. Деятельность частного детектива давно привлекала его. И здесь он также следовал твердому правилу: не оставлять следов и не высовываться.

Но не только на свой профессиональный опыт полагался Вернер Катер. Телевизионная передача лишний раз убедила его в правильности принятого им когда-то решения начать работать на «телефонный голос», на хозяина. События развивались именно так, как и предсказывал два дня назад на скамейке в женевском парке этот паренек в джинсах, свитере и куртке. Поначалу Вернер даже подумал, что перед ним сам «хозяин», лишь приглушенный голос которого он слышал до сих пор. Но, поговорив с пареньком минуты три, Вернер разозлился сам на себя. Как он, в общем-то профессионал высокой квалификации, мог хотя бы на секунду допустить, что этот прыщавый хлыщ и есть «хозяин»? Этот молодец в джинсах был не в состоянии рассчитать даже кражу пачки стирального порошка или бутылки колы из супермаркета. И уж тем более он не мог придумать такой план! А словами-то так и брызжет… И даже не догадался разок повнимательнее взглянуть на собеседника. Где уж ему додуматься, что верхняя пуговица на плаще детектива, еле-еле державшаяся на единственной нитке, — это микрофон запрятанного во внутренний карман потайного диктофона. Изобретение не самое последнее, но, как правило, не вызывающее ни у кого подозрений.

— Один мой друг находится сейчас в критических обстоятельствах. — Прыщавый заговорил наконец о деле. — Сегодня я его встретил и обещал прислать вечером с верным человеком документы, которые, надеюсь, ему помогут. Мой друг остановился в «Бо риваж», номер 317.

— Давайте покороче. Что нужно сделать?

— Передать моему другу документы. Здесь все написано. И вам шлет привет наш общий знакомый, — сказал, протягивая Катеру объемистый пакет, немного обиженный сугубо деловым подходом собеседника молодой человек. — И еще: этот общий знакомый просил вам сказать, что если все будет сделано согласно инструкции, до мелочей, то вам нечего опасаться. Первая реакция окажется очень сильной, но все находится под контролем. Вы можете приступать к операции.

«Интересно, понимаешь ли ты сам, что это за «операция»? — неторопливо направляясь к выходу из парка, где он оставил в одиночестве на скамейке надоедливого прыщавого молодого человека, размышлял Катер. — По крайней мере время у меня еще есть. На конверте написано: «Вскрыть в 17.00». Уезжать придется сегодня. Максимум завтра. Зря заплатил вперед. Может броситься в глаза, привлечь внимание. Но кто мог подумать, что события начнут разворачиваться так быстро? Интересно, зачем «хозяину» в таком деле понадобился этот болтун? Хотя он говорил, что знает клиента. Наверное, это была единственная возможность заманить его сюда».

Лишь у себя в номере Вернер вскрыл конверт. Почему-то вспомнилось приветливое лицо портье, который улыбался ему, как старому знакомому. «Этот вспомнит меня и через десять лет. Но чтобы он меня узнал, меня надо найти. По документам я границу Швейцарии не пересекал, нахожусь у себя дома, в Гамбурге, — с невольной неприязнью к старому швейцарцу подумал Катер. — Зачем мне нужно было с ним говорить? Сориентироваться на месте мог бы и другим способом».

Портье не был ни в чем виноват. Просто у Катера перед операцией начинался привычный психоз. Успокаивало лишь одно: переволновавшись перед делом, во время самой операции он сохранял удивительное хладнокровие. Оно-то и выручало бывшего полицейского в самых критических ситуациях.

Осторожно надорвав пакет, Вернер вытряхнул содержимое на стол. Чуть примяв распахнувшиеся страницы, на полированную поверхность журнального столика выпала книга, за ней — несколько пачек с какими-то лекарствами (на одной из них была нарисована крупная цифра «1») и фотография, вырезанная из газеты, — лицо красивого мужчины крупным планом. Рядом с ней на стол лег еще один конверт — поменьше. В таких конвертах фотографы хранят снимки.

Первым делом Катер взял в руки книгу. Это было обычное издание карманного формата с бумажной глянцевой обложкой, каких тысячи в любом книжном магазине. Перелистав помятые при падении страницы, Вернер открыл книгу на месте, заложенном белым листом бумаги. Один из разделов на этой странице подчеркнут жирной расплывшейся чернильной чертой. Понятно, это — инструкция Катер взглянул на обложку книги и прочитал:«Как быстро и безболезненно покончить с собой. Пособие по гуманному уходу из жизни».Найдя отмеченный раздел, он углубился в текст.

«…Один из наиболее простых и гуманных способов покончить с собой заключается в комбинировании простых, общедоступных, даже, можно сказать, домашних средств. Если вы бесповоротно решились на этот шаг и ничто уже не может вас остановить, если вы располагаете достаточными средствами и временем, если вы не хотите, чтобы ваши родственники видели вас после смерти с раздробленной головой или посиневшим от удушья лицом, мы предлагаем вам следующий способ.

Растворите в стакане воды или вина снотворное (дозировка и наименования лекарственных препаратов приводятся ниже), выпейте его. Избегайте передозировки. Это может вызвать рвоту, головную боль, другие болезненные ощущения. После этого наполните ванну горячей водой и ложитесь в нее. Через некоторое время вы уснете. Вы перейдете в иной мир без страха и боли, не почувствовав ничего, кроме умиротворения и успокоения…»

Прочитав этот поразительный по своей циничности пассаж, Катер присвистнул от изумления. «Они хотят, чтобы я его шлепнул и выдал эту смерть за самоубийство. Неплохо придумано! Вот почему этот прыщавый говорил о бурной первой реакции, которая вскоре должна сойти на нет. Что ж, такой вариант меня вполне устраивает». Катер посмотрел на фото, вырезанное из журнальной страницы. Человека на нем он знал. Это был Вальтер Кроммер, бывший премьер-министр Шлезвиг-Гольштейна. Именно в его служебную канцелярию Вернер принес и вмонтировал подслушивающее устройство. За ним же он несколько раз и следил в те дни, которые ему указывал голос по телефону. Но, похоже, его доклады разочаровывали «хозяина». Когда начался скандал вокруг Кроммера, Катер, сопоставив факты, быстро сообразил, что если бы он нашел зацепку в личной жизни премьера, то характер разгоревшегося скандала был бы иным. Тогда бы, наверное, не потребовался и этот горе-разоблачитель Шпукер. Интересно, сколько ему заплатили?

Отложив в сторону фотографию и книгу, Катер принялся рассматривать коробочки с лекарствами. Их названия совпадали с перечисленными в книге. Лекарство в коробке с номером 1 надо было дать первым. Он немного разбирался в этих снадобьях и знал, что даже одна такая таблетка почти полностью подавит волю самого сильного человека. Но как же их дать? Под каким предлогом попасть к Кроммеру и уличить момент, чтобы растворить в бокале вина эту похожую на детский аспирин гадость?

«Посмотрим, что во втором пакете», — натягивая на всякий случай перчатки, подумал Катер. Он вскрыл конверт. Там лежала пачка фотографий. На всех были изображены два человека. Одного из них знал любой немец — это Шпукер-разоблачитель. Второй был неизвестен даже Катеру. «Но, видимо, известен Кроммеру, если они предполагают, что, заполучив эти фото, он решит выпить со мной на радостях». Рядом со Шпукером на фотографиях был запечатлен улыбавшийся и пожимавший руку референту по печати невысокий человек с большим крутым лбом, отмеченным солидными залысинами.

«Черт возьми, а не пойти ли мне с этими фотографиями к Кроммеру и не рассказать ли ему все? — вдруг мелькнула у Катера никогда не приходившая ему до этого мысль. — Пожалуй, за эти фотографии он мне простит «Клопа» в его кабинете, да и поможет замять другие художества». Проигрывая про себя эту новую комбинацию, детектив развернул листок, выпавший вместе с фотографиями. Простой листок машинописного текста.

«Это твоя последняя операция, — зазвучал в его ушах приглушенный голос «хозяина». — На всякий случай напоминаю, что все твои материалы у меня. Знаю о твоем деле с банковскими компьютерами. Переигровки не будет».

«Переигровки и в самом деле не будет, — подумал Катер. — Это компьютерное дело мне не поможет замять и господь бог. А жаль, хорошая была идея!».

К записке был приколот обычный рекламный проспект отеля «Бо риваж». На плане отеля карандашом аккуратным пунктиром был показан проход из «Ричмонда» в соседний отель. Как обычно, все рассчитано, инструкции сделаны, указания даны. И никаких улик, указывающих на самого «хозяина» или на тех, кого он представляет.

Хотя почему же? На этот раз само дело потребовало дать в руки Катера улики — фотографии. Вторую улику — запись разговора с прыщавым — он добыл сам. Если все обойдется, то слава богу. Если что-то случится, то на этот раз он сможет доказать, что его шантажировали и ему пришлось выполнять чужие указания. Ну, да лучше не думать о плохом. Вернер посмотрел на часы, положил в карман лекарства, фотографии и вышел из номера.

…Через два с половиной дня он сидел у себя дома в Гамбурге и внимательно читал журнал. То, что эти двое парней рассказали в телевизионном интервью, было слишком опасно для него. Журналисты видели «прыщавого». Как только они выйдут на него, этот хлюпик не будет никого выгораживать. Чем думал на этот раз «хозяин», допустив до такого?!

Тонкой трелью зазвенел телефон…

ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ ПОСЛЕ УБИЙСТВА

— Аксель, дружище, — вбежал Макс в новый, только что обставленный кабинет своего друга, — если у тебя запланировано что-нибудь на сегодняшний вечер, то звони и отменяй. Сегодня ты идешь к нам. Я уполномочен передать тебе официальное приглашение моих родителей, — торжественным голосом пояснил он. — Обещаю, не пожалеешь. Я приготовил тебе сюрприз.

На правах первого ученика и невольного соавтора сенсационного материала — а может, у Дорфмайстера были и какие-то другие соображения — Макс по-прежнему оставался на дружеской ноге с шефом. Но он был единственным, кто, хорошо зная Дорфмайстера до его взлета, не почувствовал на себе, что Аксель стал другим человеком и общаться с ним на равных может позволить себе не каждый. Кое-кто из старых друзей Дорфи предпочел больше с ним не видеться, но большинство не могло себе позволить роскошь открыто порвать с энергичным шефом отдела «политической информации» — так переименовал эту редакцию Дорфмайстер, просидев в кресле главного первые дни.

Дорфи стал для Макса самым настоящим шефом. Ведь первым делом, наконец отоспавшись и выступив несколько раз в необычной для любого журналиста роли — интервьюируемого, Дорфмайстер перетащил Макса к себе, в свою редакцию. Тот же в свою очередь, проснувшись в одно прекрасное утро знаменитым и не приложив к этому никаких особенных усилий, чуть ли не боготворил нового друга за его благородство. Телефон в квартире Циммера звонил, не переставая. Счастливые родители Макса принимали поздравления от друзей и знакомых. Их сын с первого раза оправдал самые смелые ожидания, нашел сенсацию, которая не снилась и многим старым, опытным журналистам, потратившим многие годы на поиски. Имя Дорфмайстера, о котором с восхищением, не умолкая, рассказывал Макс, не сходило с уст и его родственников. И нет ничего удивительного в том, что новый шеф сына вскоре был приглашен на праздничный ужин в кругу семьи. Нашелся и подходящий повод для торжества: приближался день рождения Лотты — младшей сестры Макса.

Вооружившись огромным, с длинными стеблями букетом кроваво-красных роз, облаченный во фрак (несколько необычная одежда для семейного ужина), скрипя при каждом движении накрахмаленной грудью, Дорфмайстер остановил свой БМВ перед воротами роскошного особняка Циммеров. Аксель уже подумывал о том, чтобы поменять машину на более современную модель. Укрепился в этой мысли, проверив размеры своего счета в банке. Те, кто решил его купить, на самом деле дали неплохую цену.

На правах друга, для которого не существует строгих рамок этикета, Макс выбежал из дверей дома, чтобы его встретить.

— Пойдем, я тебя представлю своим, — поздоровавшись с Дорфи, предложил он. — Они уже ждут нас в гостиной.

Пройдя через длинную анфиладу комнат, Аксель предстал перед старшими Циммерами и молоденькой сестрой Макса. Ей в тот день исполнялось восемнадцать. Взглянув на девушку, Аксель догадался, какой сюрприз приготовил ему младший Циммер. Перед ним стояла, лукаво, как тогда, десять дней назад, украдкой поглядывая на него, девушка, провожавшая Макса. Та самая, что в аэропорту осталась с Максом, но смотрела на Акселя. Именно она запомнилась Дорфмайстеру, а не та, вторая — очередное недолгое увлечение Макса.

— Весьма рад знакомству, — протянул Акселю руку старший Циммер. — Сын так много рассказывал нам о вас, о вашем деле.

— А я вам должен сказать, что работать с вашим сыном было удовольствием. — Дорфи решил польстить родителям своего друга, расхвалив их сына. — Он в отличие от многих нынешних выпускников разных школ и факультетов журналистики способен не только самостоятельно и логически мыслить, но и выполнять указания. Эта внутренняя самодисциплина, воспитанная в нем семьей и потребовавшая, я знаю, немалых усилий, самое важное качество для журналиста, для любого делового человека.

С этими словами Аксель пожал протянутую ему руку старшего Циммера. Здороваясь, Дорфи обычно смотрел прямо в глаза собеседнику. Он знал, что такая манера производит впечатление открытого, честного, всегда готового прийти на помощь в трудную минуту парня. Вот и сейчас, ответив рукопожатием на рукопожатие, он взглянул прямо перед собой и внимательно рассмотрел отца Макса — невысокого, уже пожилого человека с высоким лбом, явно выраженными глубокими залысинами и венчиком седых волос вокруг темени. «Можно подумать, что он выбривает себе тонзуру!», — улыбнувшись собственным мыслям, подумал Дорфмайстер.

От Макса Дорфмайстер уже знал, что его отец — почетный председатель правления гигантского оружейного концерна, выпускающего, наверное, все виды вооружения.. «Начиная от бумерангов австралийских бушменов до крылатых ракет» — так шутил Макс. В последнее время название этого концерна стало часто мелькать на страницах журналов и газет в связи с поставкой в ЮАР, в обход правительственного эмбарго, чертежей и узлов подводных лодок. Но дальше слухов дело не пошло — у концерна оказался могущественный покровитель. В этой связи называли имена известнейших политических лидеров страны. Поговаривали и о том, что без этого концерна не обошлось и при поставках американского оружия Ирану, что представители немецких компаний организовывали транспортировку оружия через европейские страны. Но старого Циммера это никак не могло касаться. Вот уже лет десять, как он отошел от дел.

Жена Циммера показалась Акселю лет на пятнадцать моложе мужа. Она никак не могла быть матерью Макса. Но Лотта скорее всего ее дочь. Уж очень брат не похож на сестру.

За обедом Дорфи посадили рядом с именинницей. Лотта понравилась ему еще тогда, в аэропорту. Сегодня же, заинтригованная рассказами брата о его необычном новом друге и, возможно, вспомнившая, как, прощаясь, Дорфи «по-дружески» поцеловал ее, она не сводила глаз со своего соседа, элегантно и ненавязчиво ухаживавшего за ней. Старшие Циммеры переглядывались между собой и время от времени понимающе улыбались. По-видимому, не только Макс настаивал на том, чтобы пригласить своего друга в их дом. «Они явно имеют на меня свои виды, — сообразил Дорфи. — Хотя в конце концов почему бы и нет?…»

— Неужели вы с Максом так легко откажетесь от столь занимательной и перспективной темы? — стараясь вовлечь Акселя в общий разговор, поинтересовался старший Циммер. — Ведь убийство, подобное этому, не часто случается. На моей памяти его можно сравнить разве что с убийством братьев Кеннеди.

— К сожалению, должен вас расстроить, — лишь слегка прикоснувшись губами к салфетке и аккуратно положив ее на стол, отозвался Аксель. — Дело оказалось дутым. Честно говоря, я это подозревал с того момента, как мы переступили порог гостиничного номера. Открою вам редакционную тайну: мы с Максом написали об этом больше для того, чтобы покрыть затраты на командировку, — со смехом добавил он.

— Неужели самоубийство?

— Да, но замаскированное под убийство. Все, что нам еще удастся выжать из этого дела, — всего лишь разоблачить саму аферу Кроммера — Шпукера. По моему мнению, Шпукер сильно извратил и приукрасил факты. Но то, что и Кроммер замешан во всей этой грязи, несомненно…

На следующий день, когда они с Максом готовили в очередной номер новый материал об ««уотергейте» по-западногермански», Дорфи улучил минуту и позвонил Лотте. Свой личный номер она дала ему вчера вечером, как только он попросил. Обрадовавшись звонку, Лотхен сразу же согласилась вечером поужинать с ним.

«В самом деле, почему бы и не?…» — Но эту мысль Дорфи никак не решался довести до конца.

ЧЕРЕЗ ДВЕ НЕДЕЛИ ПОСЛЕ УБИЙСТВА

Статья Акселя Дорфмайстера и Макса Циммера в журнале «Блик»

Пожалуй, мало сейчас найдется в ФРГ людей, к которым приковано было бы больше внимания, чем к Отто Шпукеру, бывшему референту по печати покойного Вальтера Кроммера, опять же-таки бывшего премьер-министра федеральной земли Шлезвиг-Гольштейн. Именно он, Отто Шпукер, первым пустил камень с горы, превратившийся в настоящий обвал разоблачений. Каждое утро вся Федеративная Республика с нетерпением ждет продолжения этого захватывающего «политического детектива», лихо закрученное действие которого разворачивается, словно отрепетированный заранее и поставленный опытным режиссером голливудский боевик, считает газета «Оффенбах пост». Самый последний и наиболее неожиданный сюрприз преподнес недавно главный свидетель, разоблачивший этот скандал. Шпукер отказался давать показания в специальной комиссии ландтага Шлезвиг-Гольштейна, сообщила «Вестдойче альгемайне цайтунг»…

Что же стояло за этим, скажем прямо, для многих неожиданным, но, если разобраться, отнюдь не таким уж странным и противоречивым решением в недалеком прошлом одного из ближайших сотрудников кильского премьера?

Разоблачения, сделанные Шпукером, в прошлом журналистом, вынужденным расстаться на время с постом главного редактора газеты «Везер рипорт» после публикации насквозь лживого материала о том, как некая «председательша Германской компартии» пыталась споить членов одной из молодежных «гражданских инициатив», сводятся к трем основным пунктам. Он обвинил Вальтера Кроммера в том, что тот заставил его наводить справки об уплате налогов лидером социал-демократов этой земли. Более того, Кроммер якобы сам продиктовал Шпукеру черновик анонимного письма, в котором выдвигались лживые обвинения против лидера оппозиции. Далее следует так называемая афера с «Клопом». Кроммер опять же обратился к незаменимому референту по печати, чтобы тот раздобыл и вмонтировал в телефон премьер-министра подслушивающее устройство. Когда «Клоп» был бы обнаружен, то подозрение должно было бы пасть на социал-демократов. И наконец, все тот же бывший журналист Шпукер должен был по прямому указанию Кроммера ни больше ни меньше, как установить слежку за лидером социал-демократов земли, раздобыть компрометирующий материал, подтверждающий, что тот неразборчив в своих контактах с женщинами и, кроме того, с мужчинами, ну и под конец устроить социал-демократу «маленький шок», уверив его, что он во время своих похождений заразился модной сейчас болезнью — СПИДом.

При знакомстве с указанными обвинениями невольно напрашивается мысль о том, что если все это правда, то бывший премьер-министр Шлезвиг-Гольштейна не видел дальше своего носа: иначе откуда взялось такое чрезмерное доверие к референту по печати, не являвшемуся даже членом ХДС и временно занимавшему свой пост? Почему все щекотливые миссии поручены не людям, обладающим определенными знаниями и опытом, а бывшему журналисту? И в конце концов, когда же Шпукер занимался своими прямыми обязанностями — связями с прессой, если его рабочий день и без того был уже перегружен разного рода «нелегальной» работой? Наверное, необходимо иметь в виду, что вряд ли Вальтер Кроммер стал бы самым молодым премьером федеральной земли, если бы был так доверчив и наивен. Политика — дело отнюдь не легковерных идеалистов.

Интересны и доказательства, приводимые Шпукером в защиту своих версий. Говоря о психологическом давлении на «конкурента», он признал, что под именем «доктора Вернера» звонил из резиденции премьера домой лидеру СДПГ федеральной земли и пытался уверить последнего, что, как старый сторонник СДПГ, считает своим долгом предупредить: один из его пациентов, больной СПИДом, среди своих контактов упомянул и своего партийного босса. Удружив таким образом социал-демократу, «доктор Вернер» якобы по распоряжению все того же Кроммера решил, на сей раз уже письменно, проинформировать и руководство СДПГ. Ну а чтобы оно не усомнилось в том, какие чувства движут «доктором», письмо было отправлено в специальном конверте с эмблемой СДПГ. Примечательно и то, что конверт, по словам Шпукера, сам Кроммер собственноручно «позаимствовал» у кого-то из рассеянных социал-демократов. Неизвестно, конечно, что думают по поводу этого утверждения члены специальной комиссии ландтага, но нам кажется, что вряд ли политический деятель такого ранга пошел бы на обычное воровство, даже если бы ему и подвернулся подходящий случай.

Столь же неправдоподобными, на наш взгляд, представляются и свидетельства Шпукера о том, что касается провокационной установки подслушивающего устройства в телефон Кроммера. Оказывается, «после полученного от Кроммера распоряжения» раздобыть «Клоп» Шпукер, и это именно тот человек, «которому так доверял премьер-министр», не придумал ничего лучше, как отправиться в полицию и попросить там «парочку таких штучек» на время, «попользоваться». Выглядит, пожалуй, так, как будто он заранее, про запас готовил себе свидетелей на случай будущего разоблачения. После этого Шпукер обратился уже «по адресу» — к одному из «поставщиков» подобного оборудования. Причем сделал это по телефону, что регистрируется компьютером, и якобы из личной машины своего шефа. Все было бы хорошо в этом утверждении, если бы в тот момент, когда, по словам «разоблачителя», он звонил из машины, та не находилась за пределами зоны действия радиотелефона.

Отнюдь не стремлением оправдать Кроммера, посмертно реабилитировать его вызвана наша статья. Мы выступаем лишь за установление истины. По нашему мнению, несмотря на все несоответствия в показаниях главного свидетеля, отнюдь не исключена возможность того, что Вальтер Кроммер, интересуясь налоговыми платежами своего противника, не отказался бы, наверное, и от компрометирующей информации о его личной жизни. Вопрос скорее в ином — насколько то, что говорит Шпукер о своем бывшем шефе, соответствует истинному положению вещей, а что из всего этого — «личная инициатива» референта по печати. Ведь некоторые его «разоблачения» — не что иное, как пересказ историй из бульварных детективов, в изобилии выпускаемых в ФРГ. Например, случай с «доктором Вернером» напрямую списан с книги «Доктор Бартольди», одним из соавторов которой являлся Шпукер.

Интересно и само желание Шпукера разоблачить своего шефа. Что думает общественность ФРГ по поводу «его внезапно проснувшейся совести», мы уже знаем. А вот то, что Шпукера, своего бывшего сотрудника, рекомендовал на пост референта именно концерн Шпрингера, известный своей реакционностью, прошло как-то незамеченным. Не обратили внимания многие журналисты, занимающиеся этим делом, и на тот факт, что, как сообщило западногерманское агентство ДПА, Шпукер, уже будучи на государственной службе, получил от концерна Шпрингера около 70 тысяч марок различных выплат. Роль этого концерна в афере Кроммера — Шпукера необходимо расследовать самым тщательным образом, считает председатель комиссии ландтага, занимающейся разбирательством дела. Точный ответ на все вопросы, возникающие в деле, может дать только объективное и тщательное расследование как показаний Шпукера, так и обстоятельств таинственной смерти Кроммера в Женеве. Результатов расследования придется подождать — оно затягивается. До сих пор неизвестны официальные результаты вскрытия, а между тем следователь, ведущая дело Кроммера в Женеве, преспокойно ушла в отпуск.

ЧЕРЕЗ ЧЕТЫРЕ МЕСЯЦА ПОСЛЕ УБИЙСТВА

— Все-таки недаром ты взял меня к себе. Аксель, ты должен честно признать — у тебя чертовски талантливый помощник! — сказал Макс, раскладывая на столе шефа газетные страницы, сообщения телеграфных агентств и вырезки из журналов.

— Что ты откопал на этот раз, герой сыска? — откликнулся Дорфмайстер. — За тобой нужен глаз да глаз. А то так недолго и до того дня, когда «специалистом по темным делам» начнут звать тебя, а не твоего шефа. Слава богу, что ты еще иногда не слушаешься старших, лезешь не туда, куда надо, и набиваешь себе шишки. Что на этот раз откопал? Раскрыл убийство Джона Кеннеди? И выяснил, что фамилия убийцы… Освальд?! — рассмеялся Дорфмайстер.

— Мне всегда трудно понять, когда ты шутишь, а когда говоришь серьезно! Между прочим, Лотта просила передать, чтобы ты сегодня не опаздывал по своей привычке, — не остался в долгу и Макс. — Как-никак обручение — это событие. По крайней мере в ее жизни. Мне сейчас рассказали отличную шутку. Тебе как раз подойдет. Знаешь, что такое обручение? Это значит — застолбить участок и пойти искать лучший. Ну, ты сегодня выслушаешь своего любимого ученика?!

— Валяй! Пару минут уделю как будущему родственнику, — милостиво разрешил Дорфи. Он был в отличном настроении. Сегодня у него праздник. Конец сомнениям — он выбрал свою единственную женщину. Нет, лучше сказать, единственную жену. Женщин может быть еще много. Как говорится, любим одних, женимся на других, встречаемся со всеми остальными.

— Ты помнишь это убийство Кроммера в Женеве?

— Макс, опять набьешь шишку. Потеряешь время впустую, — сразу оборвал его Аксель. — Мы же уже все высосали из этого дела. Никакого убийства не было. Было самоубийство, замаскированное под убийство. Кроммер, потерпев крушение своих честолюбивых политических планов, покончил с собой. А маскировкой попытался снять с себя подозрения в причастности к скандалу. Давай не будем больше возвращаться к этой теме. Мы же вместе с тобой разоблачили и Кроммера, и Шпукера. Мы были первые, кто решился это сделать. Позже к таким же выводам пришла и специальная комиссия ландтага. Мы угодили и правым, и левым, даже боднули Шпрингера. Создали себе репутацию «объективного журнала». Чего тебе еще надо? Сколько раз я тебе говорил — у нас проблемы с безработной молодежью. Это интересует читателя больше, чем весь твой Кроммер. Ведь у каждого подрастает сын или дочь. Займись лучше молодежью! — Раздраженный, что его вывели из состояния равновесия, Аксель чуть не сорвался на крик, но тут же успокоился. — Слишком часто показывать безработных не надо, но иногда стоит, особенно когда безработными оказывается всякая шпана. Ведь любой трудолюбивый молодой немец в состоянии найти рабочее место. Ты сам тому пример.

— Я все понимаю, Аксель! Но не могу заставить себя думать о другом. Ведь это было мое первое дело. И вот я думаю, думаю и вспомнил наш с тобой фокус с компьютером для продажи билетов. Ведь если мы смогли додуматься до этого и если допустить, что его хотели убить, то наверняка кто-то мог и повторить наш фокус.

Своей горячностью Макс зажег бы кого угодно. Но его шеф, сделавший на этом деле себе имя, почему-то больше не желал о нем даже вспоминать.

— Но ты забываешь, что далеко не у всех папы лучших друзей — боссы в авиационном бизнесе! И не каждый папа для друга своего сына станет ворошить память компьютера, — вновь с иронией отозвался Дорфмайстер.

— Оказывается, для этого совсем не нужно быть в авиационном бизнесе. Я пошел в наш автоматизированный центр информации, запросил из памяти все материалы, где встречается слово «компьютер», и, просидев там два дня, нашел вот это сообщение. А уже к нему и саму статью, на которую здесь ссылаются. Взгляни-ка…

Ограбление… без взлома

(статья опубликована в журнале «Бунте» за 2 года до убийства)

В один из ненастных осенних вторников, когда все кругом спасаются от насморка иди какой-нибудь новой изощренной формы гриппа, в приемной председателя правления «Дойче банк» во Франкфурте-на-Майне раздался телефонный звонок. Некто, неприятно поразивший подошедшую к телефону секретаршу внезапностью звонка (она как раз намеревалась похвастать перед подругой новой купленной на распродаже комбинацией), звонким голосом — и это в то время, когда все «приличные» люди либо чихают, либо кашляют, — попросил к телефону самого председателя правления банка господина Вильгельма Кристиана. Мол, дело у него «весьма срочное и никак не терпящее отлагательства». Речь якобы шла о святая святых всех банковских операций — тайне вкладов, сохранить которую стремится любой из банкиров и вкладчиков.

«Видно, первое впечатление, пусть даже и от голоса, все-таки самое верное, — не смогла удержаться, что бы не похвалить себя за проницательность, секретарша. — Еще один сумасшедший, проникший в тайну. И это уже, наверное, две тысячи первый лишь за то недолгое время, что я здесь работаю. Как же они не могут понять, что на охране банковских секретов стоит мощнейшая «служба безопасности», новейшая электроника, последние достижения науки и техники? Но я-то, я-то молодец, сразу поняла, что звонит какой-то псих».

— Господин председатель правления сейчас занят и не может заниматься пустяками, — отбрила она нахала. — Но я обязательно передам ему вашу просьбу о встрече. Перезвоните завтра в это же время. Да, прошу прощения, я не расслышала ваше имя!

— Моя фамилия Ланге. Вольфганг Ланге. Всего доброго, фройляйн, до завтра.

«Все-таки выдержка — великое дело. Действует безотказно даже на ненормальных. До завтра он забудет свой «секрет», ну а уж номер нашего телефона тем более. Шефу даже и сообщать о звонке не стоит», — подумала секретарша.

Незадачливая прорицательница и не догадывалась, что собственная самоуверенность уже через день лишит ее рабочего места. Ланге перезвонил завтра. В приемной оказался представитель банка по связям с прессой Вальтер Вебер. Господину Веберу хватило пятиминутного телефонного разговора, чтобы осознать всю серьезность положения. Как оказалось, в руки Вольфганга Ланге попала секретнейшая информация о клиентах «Дойче банк», копии их счетов с указанием, когда и куда вложена та или иная сумма. Среди лиц, досье которых находились в руках Ланге, упоминались и бывший обер-бургомистр Франкфурта-на-Майне, и нынешний министр по делам окружающей среды, охраны природы и безопасности ядерных реакторов Вальтер Вальман, и бывший председатель Федерального объединения союзов немецких работодателей Отто Эссер, несколько «нефтяных шейхов» из Кувейта и других арабских стран.

— Думаю, что вашему банку будет неприятно увидеть подобный материал опубликованным в прессе, — заканчивал пятиминутный разговор Ланге. — Как видите, нам есть о чем побеседовать, ведь мне тоже не доставит большого удовольствия начинать подобный скандал. Кстати, чисто в порядке дружеской услуги — уберите эту дуру, разговаривавшую со мной вчера, как с умалишенным.

И симпатичная секретарша пала первой жертвой электронного шпионажа.

В правлении банка Ланге появился через три дня после своего первого телефонного звонка. Это время ему было необходимо для того, чтобы основательно подготовиться к предстоящим переговорам, перекопировать важнейшие материалы и надежно спрятать оригиналы. Нужно было продумать и линию собственного поведения, чтобы в случае провала «операции» выйти сухим из воды. Ведь из его памяти не выветрилась история братьев Руди и Берндта Ферстер из Ландсберга, изрядно нашумевшая несколько лет назад.

Тогда в руки изобретательных братьев-мошенников попали сведения из электронного досье «Бремер приватбанк». Владельцы банка были поставлены перед выбором — либо «небольшой гонорар» находчивым жуликам, либо большой скандал. Преступники считали, что, в том случае если банк откажется приобрести свое собственное досье, они легко найдут покупателя. Материалы такого рода всегда в большой цене на «черной» бирже, и подчас спрос значительно превышает предложение. В подобной информации заинтересованы биржевые спекулянты и нечистоплотные дельцы. Не откажутся от данных, компрометирующих их противников, а заодно и представляемые ими партии и движения, и политики. Поспешат выложить круглую сумму и крупные бизнесмены, чтобы узнать, куда и во что вложили деньги их конкуренты или какие ценные бумаги они приобрели.

Как ни странно, банкиры из Бремена рискнули и вовремя проинформировали полицию. Парочкой ловких дельцов заинтересовались следственные органы. Но единственное, что тогда так и не удалось обнаружить, — это финансовое досье клиентов банка. Всплыло оно через несколько лет и принесло немало хлопот и вкладчикам, и владельцам банка. Вряд ли в «Дойче банк» забыли об этой истории.

Таким образом, перед Ланге стояла сложная задача. Во-первых, необходимо было убедить хозяев «Дойче банк», что имеющаяся у него информация достоверна и заинтересует их. Этот этап — самый простой, ведь перепуганные банкиры уже и после телефонных переговоров поняли, что в его распоряжении отнюдь не «туфта». Во-вторых, нужно доказать этим «денежным мешкам», что он отнюдь не разбойник и грабитель, а, наоборот, «их спаситель», оказавший банку исключительную услугу и нуждающийся в соответствующем вознаграждении. Одним словом, уроки братьев Ферстер не прошли даром. И в-третьих, чтобы окончательно доказать собственную миссию «спасителя» и уберечь нервы банкиров от подобных потрясений в будущем, придется им, видимо, с самого начала приоткрыть завесу над тем, каким образом возможно совершать подобные «ограбления без взлома».

Через несколько дней в бюро «Дойче банк» во Франкфурте-на-Майне точно в назначенный час появился элегантно одетый улыбающийся мужчина чуть старше сорока лет. Уверенным жестом он передал секретарше свою визитную карточку, на которой затейливой вязью было выведено: «Вольфганг В. Ланге. Издатель журнала «Куда вложить деньги»». Секретарша скрылась за дубовыми дверями и немедленно передала карточку уже ожидавшим посетителя сотрудникам банка. Увидев визитку, те позеленели от злости, пораженные нахальством вымогателя. Действительно, более перспективный способ вложить свои капиталы, чем это сделал Ланге, найти было трудно.

— Пусть войдет! — раздалось из-за двери.

С улыбкой на устах, но с настороженным взглядом Ланге проследовал в кабинет. Сердечно поздоровавшись с присутствующими, только что не расцеловавшись, он, не дожидаясь приглашения, уселся и немедленно приступил к делу.

— Уважаемые господа! Вас, я думаю, удивил и напугал мой звонок. Но не бойтесь — я не шантажист и не вымогатель. Просто абсолютно случайно мне в руки от человека с явно расстроенной психикой, имя которого я обещал не называть ни при каких обстоятельствах, попали материалы вашего банка. Они мне были переданы в обмен на крупную сумму, которую я немедленно выплатил, поскольку ясно себе представлял, какие непредсказуемые последствия могло повлечь за собой то, что эти документы оказались у свихнувшегося математика. Он, кстати, воображает себя гением электроники и, не удержавшись, посвятил меня в свои секреты.

— Надеюсь, вы и с нами поделитесь «его» секретами?

— Безусловно, господа. Но прежде мне хотелось бы оговорить некоторые условия нашей сделки. С собой у меня несколько досье, которые я взял для примера. Скажем так, эти досье лишь «верхушка айсберга». Вы, разумеется, хотите получить обратно ваши материалы. Я, как честный человек, ничего не имею против, но прошу вас учесть, что мне, как я уже упомянул, пришлось уплатить значительную сумму. Я мог бы с лихвой вернуть себе эти деньги, опубликовав полученные материалы в моем журнале. Сами понимаете, тираж подскочил бы до невиданных высот. Но этим я нанес бы ущерб вашей фирме, весьма уважаемому мною финансовому институту, что никоим образом не входит в мою задачу. Так что нам с вами необходимо договориться о сумме компенсации.

— Мы в принципе согласны на ваши условия, — попытался перехватить инициативу в разговоре старший менеджер. Сказать честно, он испытывал невольное уважение к этому человеку, так элегантно и безупречно «чисто» взявшему за горло целый банк. Сейчас они, правда, находились по разные стороны от линии огня, но кто знает, что может произойти в будущем. — О сумме мы договоримся, но хотелось бы узнать, каким образом стали возможны подобные утечки информации. Не могли бы вы рассказать нам об этом уже сейчас, чтобы мы немедленно приняли меры безопасности?

— С удовольствием. Но вам придется набраться терпения. Ведь речь пойдет об электронном шпионаже, или так называемых компьютерных диверсиях, участившихся в последнее время и у нас в стране, и за рубежом. Итак, господа, компьютерные диверсии стали возможны благодаря сформировавшейся сети соединенных между собой информационных банков, крупных ЭВМ и персональных компьютеров. Как это ни смешно, но, воспользовавшись примитивнейшей техникой, доступной сегодня всем и каждому, можно сконструировать принимающую станцию. А уж с ее помощью похищение даже самой секретной информации становится детской игрой. Чтобы выведать любой секрет — военный, экономический или банковский, внесенный в память электронно-вычислительной машины, требуются лишь так называемая дипольная антенна, которая найдется почти у каждого радиолюбителя, и самый обычный телевизор из имеющихся в продаже. В нем необходимо только перепаять несколько мелких деталей. Точнее, к сожалению, сказать не могу — сам не знаю.

Между прочим, улавливание электронными средствами излучения дисплейных систем — далеко не феномен для инженеров и конструкторов. Самая обычная кофемолка, господа, включенная в электросеть одновременно с телевизором, дает искажение изображения и может служить примером, хоть и несколько отдаленным, этого физического явления. Попробуйте проверить у себя дома. Все устройства, функционирующие с помощью электроники или магнетизма, испускают импульсы, так называемые эмиссии. Электронно-лучевая трубка, вмонтированная в почти каждое компьютерное устройство для вывода данных на экран, многократно умножает это действие и таким образом буквально разбрасывает вокруг себя данные. Волны, несущие в себе секретнейшую информацию, могут проникать сквозь стекло и каменные стены. Принимать их можно на расстоянии до тысячи метров.

Одним из первых, кто разобрался в подобной возможности похищения данных, был профессор Эрхард Меллер, преподающий в Аахене в одной из школ связи. На глазах изумленных коллег — я присутствовал на эксперименте как представитель прессы — Меллер вывел на экран изображение, идентичное изображению помещенного рядом с видеотерминалом, но не связанного с ним кабелем телевизора. Правда, у телевизора была специальная антенна. Да и в нем самом перепаяли перед опытом два-три диода. Таким образом он настраивал телевизор на частоту видеотерминала. Об этом в свое время даже писали.

— Что-то припоминаю, — вновь поддержал беседу старший менеджер. — К сожалению, мы не обратили тогда на это должного внимания. Казалось, эти эксперименты — пустая выдумка наших нищих «интеллектуалов». Кто же мог предугадать, как обернется дело? Но как же все-таки с технической точки зрения происходит похищение информации?

— Механизм похищения информации необыкновенно прост и совершенно безопасен. Замаскированная грузовая или легковая машина останавливается неподалеку от здания банка или какого-нибудь другого важного и усиленно охраняемого объекта. Бункер, зарытый в землю, высокие заборы, колючая проволока, пущенный по ней электрический ток — все это не спасет от «электронного взломщика». В машине начинает работать телевизор с подключенным к нему видеомагнитофоном. Магнитофон в данном случае нужен исключительно для того, чтобы потом в кабинетной тиши разобраться в «каше данных». Теоретически можно извлекать информацию одновременно из пятидесяти устройств, а позднее отделять содержимое одного экрана от другого. Видимо, таким образом, господа, была похищена информация и из вашего банка.

Этим признанием мошенника-издателя Ланге и закончилась первая встреча. Стороны оценили позиции друг друга. Банк явно решил сдаться на милость победителя и не рисковать своей репутацией перед вкладчиками. Следующая встреча высоких договаривающихся сторон была назначена через пять дней.

За это время специальная служба банка собрала почти всю имевшуюся когда-либо в общедоступной, а также специальной прессе информацию о компьютерном шпионаже и диверсиях. Оказалось, что почти сразу же за широким внедрением компьютеров в управление финансами и производством любители легкой наживы не замедлили воспользоваться заманчивыми преимуществами электронной технологии. Особенно хорошо это дело было налажено у американской мафии. Организованная преступность всегда первой ставила себе на службу самые современные достижения науки и техники. Новый вид преступного бизнеса, используя видеотерминалы, обнаруживает лазейки в системе безопасности ЭВМ или добирается до секретного кода. Далее, перепрограммировав свой персональный компьютер, мафиози с квалификацией инженера-программиста переводит огромные суммы денег со счета банка на свои счета или на счета подставных лиц через несколько десятков промежуточных инстанций. Проследить ход этих переводов при сегодняшнем уровне компьютерной техники зачастую не представляется возможным. Гангстерам Америки пришелся весьма по душе новый способ извлечения прибылей, не связанный с риском для жизни и дающий гораздо большие дивиденды, чем традиционные формы наживы.

Несмотря на полное отсутствие единой статистики «компьютерных диверсий», экспертам «Дойче банк» удалось установить, что потери от них составляют до 5 миллиардов долларов в год в одних лишь Соединенных Штатах. Используя собственные видеотерминалы, американская «коза ностра» подсоединяется даже к ЭВМ авиакомпаний гражданских линий, перекупает, перепродает, а подчас и подделывает билеты на самолеты.

В ФРГ же до недавнего времени знали только один вид «электронной отмычки». С помощью персональных компьютеров многим ловким мошенникам удавалось проникать в тайну цифровых комбинаций кредитных карточек, столь распространенных сейчас на Западе. Происходило это зачастую из-за небрежности и невнимательности работников банков и сберегательных касс, а подчас и самих вкладчиков. Как ни странно, но многие немцы в собственных записных книжках записывали для памяти номер кредитной карточки на букву «Т», что должно было обозначать — «тайный номер». Достаточно было потерять книжку, и можно было быть уверенным, что кто-то позаботится о том, чтобы снять с твоего счета тысячу-другую марок.

На следующей встрече сотрудников «Дойче банк» с Ланге была достигнута принципиальная договоренность: Ланге готов отказаться от публикации материалов, вернуть банку все оригиналы и копии, помочь в поисках столь навредившего денежным тузам «математика-неврастеника»; банк же со своей стороны обязался возместить расходы издателя, публиковать в его органах печати свои объявления и объявления своих клиентов. Если же сумма «выкупа» не подходит господину Ланге, заявили представители банка, то они готовы проинформировать о случившемся криминальную полицию.

На этом бы дело счастливо закончилось, если бы в последний момент не «перегрызлись» главные действующие лица. Правление банка внезапно проинформировали о том, что одна из франкфуртских газет готовит публикацию о «невиданном до сих пор шантаже» целого банка. С перепугу заподозрив, что Ланге ведет двойную игру, и опасаясь окончательно подорвать собственную репутацию в глазах вкладчиков, правление решило обратиться к правоохранительным органам. Однако переговоры между финансистами и издателем продолжались. Правда, уже под наблюдением полиции. Нет, недаром Ланге так долго и тщательно продумывал собственное поведение, репетировал роль спасителя денежного института от неизвестного неврастеника. Криминальная полиция, введенная в заблуждение, возбудила дело против «неизвестного, похитившего банковское досье», а не против самого Ланге.

Пока чиновники препирались, мифический Ланге исчез. Так и не вышло ни одного номера его журнала «Куда вложить деньги».

— И ты считаешь, что этот Ланге, кстати, фамилия явно не настоящая, имеет какое-то отношение к нашему делу? — прочитав статью в «Бунте» и впервые по-настоящему заинтересовавшись предложением Макса, спросил Дорфмайстер.

— Не знаю. Но способ получения компьютерных данных, описанный в статье, это не фантастика. Это реальный факт, — увидев наконец-то заинтересованное, возбужденное, горящее лицо Акселя, торопливо убеждал его младший Циммер. — Это…

«Это лишний раз доказывает, как мы все глупы, но у молодых это особенно заметно, — подумал Аксель, проигрывая в голове новую, внезапно созревшую комбинацию. — След абсолютно пустой. Им не было нужды вычислять, каким рейсом прилетит Кроммер в Женеву. Они знали это заранее. Они сами и позвали его. Вот только как? Но пусть парень покопает, пусть старается. Вреда не будет, ведь это нить в абсолютно другую сторону, в другом направлении, а он все равно не отвяжется».

— О’кей! Ты меня убедил. Не скажу, что мне нечего тебе возразить, но все-таки это шанс. Это — версия.

СЕНСАЦИИ НЕ БУДЕТ

ЧЕРЕЗ ДВЕ НЕДЕЛИ ПОСЛЕ УБИЙСТВА

Катер гнал перед собой Мартина Мюллера, лишь иногда давая ему оторваться, зажигая проблеск надежды в его едва различимых в темноте октябрьского вечера опухших от слез глазах, незаметных на раздувшемся от редких, но точных ударов почерневшем и окровавленном лице. До нынешнего вечера Катер никогда не позволял себе играть с будущей жертвой как кошка с мышью. Но на этот раз издевательства были продуманы заранее, входили в план. И Катер наслаждался… Пожалуй, недаром его фамилия была Катер, что по-немецки значит «кот».

Вернер еще не знал чувства наслаждения полной, вплоть до смерти, властью над бессильным перед ним, безвольным в его руках человеком. Новое ощущение пьянило крепче шнапса, действовало сильнее наркотика. Но никогда не следует тешиться этим чувством без меры, предостерегал себя Вернер. Чем больше «играешь» с жертвой, тем больше у нее шансов, пусть посмертно, отомстить тебе. Захваченный погоней, привлекательной вдвойне из-за того, что результат известен заранее, ты можешь случайно оставить отпечаток ботинка в луже грязи, не заметить, как из кармана пальто или куртки при резком ударе вывалится носовой платок с монограммой или перчатка, а то и записная книжка с адресом, именем, фамилией и группой крови владельца.

Никогда не забудет бывший полицейский ограбления банка, раскрытого в считанные минуты благодаря самому грабителю. Отдав налетчику деньги, не растерявшийся служащий банка попросил вора расписаться в формуляре. Якобы только для того, чтобы полиция не обвинила самих банковских клерков в хищении денег. От напряжения потеряв контроль над собой, занятый мыслями только о том, как побыстрее «смотаться» с деньгами, а может, и желая покуражиться — вот он, мол, какой честный, грабитель автоматически расписался на квитанции… собственным именем. Остальное было делом техники.

Вот что значит потерять над собой контроль, поддаться чувству вседозволенности, вспоминал Катер. У него ошибки быть не могло. Нагнав отбежавшего в сторону и попытавшегося укрыться в невысоких кустах Мюллера, уже не отдававшего себе отчета в собственных действиях, не понимавшего, что эти кусты не могут служить ему прикрытием, Катер, разогнавшись в два-три прыжка, резко рванул вверх, намереваясь послать удар левой ногой прямо в горло жертвы. Но, уже наметив дугу, по которой должен был пронестись мысок ноги, обутой в жесткий, кованый, армейского образца ботинок, он задержал движение, поменял направление и лишь пнул Мюллера ногой в живот. Удар лишь слегка коснулся брюшины и, оставив на теле кровоподтек, вынудил Мюллера согнуться пополам и зайтись в судорожном, хриплом отхаркивании. Словно рыба, вытащенная из воды и брошенная на песок пляжа, он бился на земле, хватая воздух жадно открытым, кроваво-черным, расколотым ртом, пытаясь разлепить пальцами, отдавленными коваными каблуками, запорошенные землей, залитые кровью напополам со слезами и холодным потом глаза.

Не желая расставаться с надеждой выжить, Мюллер смог вскочить, но тут же упал, вновь встал на четвереньки и, страшно, злобно воя, словно волк, попавший в хитро запрятанный охотниками капкан, едва перебирая заплетающимися ногами, путаясь в направлении, пополз в сторону дороги, мелькавшей вдали фарами проносившихся легковушек. Он не понимал, зачем его бьет, калечит, рвет на части этот страшный человек. За что? Ведь всего две недели назад они так славно беседовали на скамейке женевского парка. Кто бы мог подумать, что он окажется таким страшным зверем?! Правда, «наемник» не был особенно любезен и тогда, но это не причина для столь страшной пытки. Они же работают на одного хозяина. Зачем же тогда?

Да, они работали на одного хозяина, думал и Вернер, но работали по-разному. По-разному их и оценили. Именно поэтому, чтобы спасти его — Вернера Катера, не дать следствию и доли возможности выйти на частного детектива, решено было пожертвовать Мюллером. Мартином Мюллером. Тем самым журналистом, на свидание с которыми приехал Кроммер. Тем самым «прыщавым», с которым встречался Катер. Тем самым, кого «засекли» Дорфмайстер и Циммер.

Несколько дней назад, отбросив в сторону экземпляр «Блика», Вернер поднял трубку надрывавшегося от натуги телефона и, услышав спокойный, как обычно немного искусственно приглушенный голос, не выдержал, сорвался.

— Какого черта вы втянули в такое дело этого прыщавого сопляка в джинсах? — Примерно такой вопрос, если опустить все промежуточные выражения, выбор которых в языке бывшего полицейского оказался весьма богатым, задал Катер. — Его вычислили эти два парня из «Блика». Это же надо быть таким идиотом, чтобы нарисоваться рядом с…

— Заткнись! — резко одернул детектива голос в трубке и уже спокойнее добавил: — Я думал, что ты только смотришь телевизор, а оказывается, бывшие полицейские не чураются и прессы. Ладно, — почувствовав по злобному сопению собеседника, что тот вновь готов взорваться, примирительно предложил голос, — не поднимай волну, а то пузыри пойдут!

— Только не надо меня пугать! — уже почти кричал Катер в телефон.

— А я и не пугаю. Я предупреждаю. Нам надо встретиться и все спокойно обсудить. Есть выход.

— Но предупреждаю заранее. — Голос Катера, слегка осипший от напряжения, предательски дрогнул. Он судорожно сглотнул и продолжил: — На тот случай, если я пропаду или внезапно скончаюсь, пусть даже и без всяких признаков…

— Да заткнешься ли ты наконец, ублюдок! Нашел кого пугать, — возмущенно, в свою очередь срываясь на крик, зашипела трубка. — Здесь не маленькие дети, и ты не институтка. Знаем, что ты страховался. Тебя будет ждать машина перед «боксерским» баром.

«Они ничего не знают. Слава богу!» — От радости у Вернера на кончике носа даже выступили маленькие, словно мелкие бисеринки, капельки пота. Адски заломило в висках. Они ничего не знают! Все рассчитано правильно — его никогда не собирались убирать, он был идеальным, полезным человеком. Нерассуждающий, квалифицированный исполнитель. Никто до сих пор не собирался избавляться от него. Потому-то за ним и не следили, хотя «хозяин» и предполагал, что Вернер изобретет какую-нибудь собственную систему страховки. Скажем, письмо в газеты с рассказом обо всем, хранящееся у неизвестного им, но верного Катеру человека. От Вернера этого хода ждали, как от всякого нормального профессионала. «Я стал для них нежелаемым свидетелем лишь в ту минуту, когда журналисты вышли на «прыщавого». Мне доверяли и не следили за мной. Сейчас, когда я только припугнул разоблачением, они попались. Фактически признались, что ни после операции с «Клопом», ни после этого дела в Женеве от аэродрома, где приземлился все тот же спортивный самолетик, меня не «вели». Но я-то какой дурак! Понадеялся на расчеты «хозяина» и сам для страховки ничего не предпринял. Мог бы состряпать себе хоть какое-нибудь алиби. А сейчас положение у меня — не позавидуешь!»

Вспоминая события того дня, Вернер и не заметил, как Мартину удалось добраться до автобана. Машин было уже немного. Все же не стоило позволять ему мелькать в лучах мощных автомобильных фар. На первый раз повезло. Шофер пронесшегося мимо роскошного БМВ не обратил ни малейшего внимания на окровавленного и ободранного бродягу, вынырнувшего из придорожного кустарника.

Аксель, отлично различив боковым зрением бедолагу, едва выползшего на шоссе чуть ли не под колеса его машины, разумеется, не стал останавливаться, Лет пять назад он непременно бы остановился. Не из человеколюбия, не из сострадания — из чувства профессионального интереса, приказывавшего ему влезать в каждый подозрительный, хоть что-то обещающий случай. Тогда он был жаден и голоден. Голоден не физически, а на работу. Он мечтал обустроить собственное будущее, идти по жизни походкой хозяина, а не наемного работника, быть уверенным в себе. Дорфи лгал, подличал, изворачивался не из любви к подлости. Этого требовала жизнь. Но он оставался верен себе, своим целям и, не страшась ничего, лез туда, куда не всякий рискнет забраться. Но теперь хватит риска.

Зачем ему влезать в подозрительное, а может быть, и опасное приключение в такой прекрасный вечер?! Он уже выполнил свою программу по сенсациям. Имя Дорфмайстера известно всей Федеративной Республике. Днем они с Максом сдали в набор свой второй, и последний, материал о Кроммере. Эта статья сделает его еще популярнее, еще известнее. И не только как «специалиста по раскрытию темных дел», великолепного практика, высокопрофессионального репортера, журналиста-расследователя, но и как объективного аналитика, быстро и верно ориентирующегося в хитросплетениях политической жизни. Безусловно, их с Максом материал содержит немало спорных моментов, но внимательный читатель — а именно на него и рассчитана публикация — сможет сделать самостоятельные выводы. Несмотря на двойственность позиции авторов, проведших тщательное расследование, изучивших мельчайшие детали дела, невольно напрашивался вывод — обстоятельства смерти Кроммера в Женеве чрезвычайно подозрительны. Но можно считать установленным фактом: бывший премьер покончил с собой, замаскировав самоубийство под убийство. Сенсация такого масштаба — и вдруг… окровавленный человек на обочине шоссе. Игра не стоит свеч, особенно когда рядом с ним, замирая от предвкушения удовольствий предстоящей ночи и нежно прильнув щекой к его плечу, сидит Лотхен.

Спасибо Максу! Не забыл добра, как это часто случается с другими сынками богатых родителей, с детства привыкшими к помощи, опеке окружающих и потому воспринимающими ее как должное. Познакомил Дорфи с сестрой. Прелесть девчонка!

Дорфмайстер договорился съездить с ней поужинать в небольшой, но модный загородный ресторан. Столики в нем заказывали заранее, за несколько часов, а то и дней. Когда-то Аксель несколько раз упомянул этот ресторан в своих материалах, утверждая, что именно он принадлежит к разряду наиболее достойных, посещаемых лишь избранной публикой заведений. Коллеги поддержали Акселя. Такая слава создала ресторану репутацию, добиться которой с помощью прямой, в лоб, оплаченной в кассе журнала рекламы нечего было и мечтать. Ну а Дорфмайстер навсегда стал здесь желанным гостем. Его обслуживали под личным наблюдением мэтра. Ему — одному из немногих избранных — оказывалась высшая честь: после ужина к столику журналиста подходил сам хозяин.

Дорфмайстер заехал за Лоттой в особняк Циммеров.

— Фройляйн Лотта ждет вас! — склонившись в немного старомодном книксене, приветливо улыбнулась гостю барышни молоденькая горничная в накрахмаленном переднике и белой наколке в высокой прическе. — Позвольте мне проводить вас!

— Войдите, — услышав негромкий стук Акселя в дверь ее комнаты, откликнулась Лотта. Высокая, белокурая, одетая на этот раз не в скромное, целомудренное платье именинницы, а в сшитый у лучших парижских модельеров вечерний костюм, она показалась Акселю прекраснейшей женщиной на свете. Он шел завоевывать, покорять, побеждать, а, увидев ее лицо, понял, что бороться ему не придется, что Лотта рада ему, ждала его. Но в то же время он заметил, как она напряжена. Девушку нетрудно было понять. Стремясь покорить своего возлюбленного, она решила сделать это наиболее точным и быстрым способом — совратить его, а растерявшийся Аксель меньше всего ожидал такого поворота событий. Говоря откровенно, молодых людей тянуло друг к другу с первой же встречи, но боязнь ошибиться в чувствах другого удерживала их.

— Присядьте, Аксель! — предложила Лотта гостю и плавным жестом тонкой руки с длинными капельками маникюра на холеных, ухоженных ногтях показала на легкий диванчик. Рядом с ним — небольшой столик с невысокой горкой журналов мод. — Я сейчас буду готова, а пока разрешите предложить вам кофе. Макс рассказывал, что у вас сегодня был тяжелый день.

Лотта позвонила в маленький бронзовый колокольчик, на зов которого незамедлительно явилась накрахмаленная горничная с небольшим серебряным подносом в руках. На нем уютно расположились маленький, тоже серебряный кофейник, молочник и сахарница. Две микроскопические кофейные чашечки из прозрачно-белого китайского фарфора довершали сервировку. Все это казалось нереальным Дорфмайстеру, привыкшему глотать кофе большими кружками в умопомрачительном количестве.

— Вы свободны. Я сама разолью кофе, — отпустила горничную Лотта. Присев на краешек кресла и при этом слегка поддернув юбку на стройных, охваченных тончайшими чулками ногах, Лотхен принялась разливать густой ароматный напиток. Аксель не сводил глаз с ее бедер, показавшихся в разрезе юбки. «Она еще ребенок, — убеждал себя Дорфмайстер, — она просто не понимает, как это на меня действует. Господи, надо быть с ней осторожнее, не обидеть чем-нибудь. Это тебе не шлюха Мари».

— Вам с сахаром или без, Аксель? — заглянув в глаза Дорфмайстеру, тихим голосом проворковала гостеприимная хозяйка. «Она смотрит мне в глаза, не отрываясь, — подметил Дорфи, — бьет меня моим же приемом».

— Да, пожалуйста. С сахаром и молоком. Берегу сердце.

Лотта вновь приветливо и, как показалось Дорфи, призывно улыбнувшись, чуть-чуть привстала с кресла и, слегка нагнувшись над столом, подлила молока в чашку Акселя. Перед глазами Дорфмайстера оказался низкий вырез ее блузки. У Дорфи закружилась голова, его как в омут потянуло в глубокую впадину между ее молодых, упругих, чуть смуглых от летнего загара грудей. Как будто случайно расстегнулась верхняя пуговица на кофте. Затаив дыхание, боясь спугнуть по-прежнему спокойно разливавшую кофе Лотту, Дорфи нырнул взглядом глубже и понял, что под кофточкой у нее не было больше ничего, что ее грудь, чьи размеры и форма так поразили Акселя еще при первой встрече в аэропорту, поддерживались не искусством модельеров женского белья, а могучей, неистребимой силой женской природы. Силой той классической красоты, обладать которой мечтает каждый мужчина.

Едва сдерживая себя, чтобы не отшвырнуть в сторону эти чайнички, колокольчики, сервизики и не схватить в объятия дрянную девчонку, методически и последовательно соблазнявшую его, соблазнявшую с искусством, выдававшим опытную кокетку, Аксель был уверен: любая — даже самая порядочная, культурная, благоустроенная семейная — женщина мечтает хотя бы раз в жизни сыграть роль уличной девки, познать чувство вседозволенности. И эту роль играла сегодня Лотхен.

Дорфмайстер откинулся на спинку диванчика и попытался успокоиться. Он с трудом подавил в себе желание кинуться на нее, впиться жадными, вмиг пересохшими губами в благоухающий трепет белокурых волос и сомкнуть руки вокруг ее бедер.

Взять чашечку с кофе Дорфи так и не решился — боялся, что дрожащие пальцы выдадут охватившее его волнение. Спор между этими двумя молодыми людьми, страстно желавшими отбросить всякого рода условности, но боявшимися быть неверно понятыми и сделать первый шаг навстречу друг другу, походил на своеобразное соревнование. Кто не выдержит первым? И Аксель и Лотта понимали, что кто-то из них двоих сегодня проиграет, но, кто бы ни проиграл, в выигрыше останутся оба.

— Если вы не хотите больше кофе, то я уже готова. Только накину плащ, — словно пытаясь продлить удовольствие от первого вечера с любимым, оборвала его мысли Лотта. — Поехали!

Катер отогнал свою жертву от дороги. Теперь между Мюллером и автобаном — единственным шансом на спасение — он занял ключевую позицию. Достав из кармана полицейскую дубинку, по иронии судьбы ставшую любимым оружием многих банд хулиганов, Катер слегка, для проверки, рубанул ею воздух. Свист резинового жгута, пропоровшего пустое место, казалось, не удовлетворил Вернера. Еще и еще раз, словно примериваясь, как сработать половчее, детектив разминал руку. Он знал, что делал. Мартин Мюллер и не сознавал, что к городу он пробирается под четким контролем своего мучителя, в сомнительных местах указывавшего ему направление точным, болезненным, но не смертельным ударом. Где-нибудь в предместье, в закоулке, обязательно громко, чтобы слышали все окрест, благо уже давно стемнело и разобрать, что происходит на темной улице, из окон ярко освещенных домов было совершенно невозможно, он его и кончит. Пристукнет кастетом, хотя мог бы сделать это и голыми руками. А до кастета обработает журналиста еще и велосипедной цепью. Когда на месте происшествия появится полиция (сам Катер, конечно, уже успеет исчезнуть), она найдет на улице лишь труп неизвестного, забитого до смерти бандой местных или пришлых хулиганов. Забитого зверски, как истязает свою жертву лишь потерявшая всякий контроль банда подонков, утративших человеческий облик. На трупе найдут следы от ударов кулаками, ногами, кастетом, ножом, цепью… Даже если удастся установить личность убитого, это ничего не даст следствию. Мало ли кто погибает от рук хулиганов! Все должно быть в порядке. Но тем не менее Катер ощущал каждым сантиметром кожи холодное, липкое, обливающее потом спину непривычное чувство неуверенности и страха.

…Задание не понравилось ему с самого начала. Выйдя из своего дома вскоре после телефонного разговора с «хозяином», не забыв, разумеется, накинуть плащ с болтающейся на одной нитке верхней пуговицей, он быстро нашел неприметный на первый взгляд «фольксваген» с водителем за рулем, дожидавшийся кого-то неподалеку от известной всему Гамбургу пивной. Ее хозяин, в прошлом классный боксер, удалившись от дел, решил превратить свое заведение в своеобразный клуб почитателей бокса. Стены пивной украсились фотографиями знаменитых мастеров ринга во всех весовых категориях, с потолка спускались люстры, по форме напоминающие боксерские тренировочные мешки с песком, на стенах уютно чувствовали себя бра, похожие на груши. Стойка бара имела явное сходство с рингом, а бармен был одет в форму рефери. Посетителей обносили кружками с пивом лишь после удара гонга. Лучшей рекламой, притягивавшей сюда весь цвет гамбургского бокса и околоспортивных дельцов, служила традиция заведения — каждому боксеру, предъявлявшему удостоверение, что он выиграл больше ста боев, и всем его друзьям подносилось по кружке холодного пива за счет бара. Ну а какой же немец, собравшийся вечером с друзьями вспомнить горячие и упоительные дни молодости, успокоится на первой, пусть даже литровой, кружке! Одним словом, заведение внакладе не оставалось.

Широко распахнув заднюю дверцу машины, Катер с размаху плюхнулся на сиденье. «Поехали», — зло прошипел он шоферу. Тот оглянулся, видимо сравнивая лицо нахального пассажира с тем, что ему показывали на фотографии, и стал снимать машину с ручного тормоза. Поняв наконец, что привезет на встречу именно того, кого ждет босс, водитель включил зажигание, тронул с места и осторожно втолкнул свой «фольксваген» в поток уличного движения. Не отрывая глаз от дороги, человек на переднем сиденье пригнулся и, поколдовав над приборным щитком, нажал какую-то незаметную для постороннего глаза кнопку. Моментально стекла машины изменили цвет, и Катер понял, что он так и не сможет разобрать названия улиц, по которым они поедут. Шофер вновь привел в действие скрытое устройство, и две пластиковые перегородки разделили салон автомобиля на три неравные части. Одна стена поделила салон на переднюю и заднюю половины. Вторая перегородила заднюю часть салона.

— Хорошо придумано, — бросил Катер в пустоту своей клетки. Он не испытывал страха, понимая, что это всего лишь обычная забота о безопасности его «хозяина», лица которого ему так и не суждено увидеть. Он снова услышит голос. Как всегда приглушенный и измененный, чтобы в случае чего ни одна фонетическая экспертиза не смогла бы ничего доказать. Пожалуй, оно и к лучшему. Пока «хозяин» считает, что Катер ему не опасен, детектив будет жить. Как только его терпение кончится, Катера уберут. И для этого не будут принимать особые меры предосторожности — его может просто сбить проходящая рядом машина.

— Положи свой диктофон в карман переднего сиденья, — раздался голос водителя, усиленный вмонтированным сзади Катера громкоговорителем. Ничего не оставалось, как вытащить из-за подкладки пиджака миниатюрный магнитофончик — гордость фирм, специализирующихся на шпионском снаряжении, — и поступить с ним, как приказал шофер. Расставаться было жалко — все равно что друга потерял, да и денег стоит.

— Свою верхнюю пуговицу тоже вырви. На всякий случай, — продолжал приказывать «спикер» в затылок Вернеру.

— Ну ты гад! — выругался Катер. — Микрофон-то тебе зачем?

— Давай, давай, не разговаривай. Здесь тебе не фрайера, — по-дружески ласково, но с внутренней ухмылкой запел громкоговоритель.

— Тогда хоть звук потише сделай. Совсем оглушил!

— Не могу! Система еще до конца не отработана, — искренне сожалея, что не может помочь в такой малости, стал оправдываться водитель. В конце концов эти два наемника отлично понимали друг друга. Их положение отличалось лишь степенью доверия «босса», «хозяина», а это шаткое различие могло поменять их ролями каждую минуту.

— Да, парень! Сечешь ты все с первого взгляда. С таким работать приятно, — сказал Катер, оторвав нитку-проводок и отправив пуговицу вслед за диктофоном в бездонный карман переднего сиденья. Водитель удовлетворенно хмыкнул.

Плавно притормозив на одном из перекрестков, машина замедлила ход, а потом и вовсе остановилась. «Припарковались», — подумал Вернер. Затем по свежему воздуху, ворвавшемуся в салон, он догадался, что в «фольксваген» кто-то сел. Этот кто-то, невидимый, неосязаемый, был рядом с Катером и через стекло наблюдал за ним.

— Добрый день, — поприветствовал детектива вошедший. Голос его, усиленный динамиками, оглушил Катера. Голос, одновременно и похожий на тот, что Катер слышал по телефону, и отличающийся от него. Вернер не сразу сообразил, что «хозяин», полагаясь на проницательность своего шофера и телохранителя, на этот раз не счел нужным прикрыть рот платком.

— А я-то надеялся хоть раз взглянуть на своего работодателя, — попробовал начать с шутки Вернер.

— Лучше и не мечтайте об этом! Зачем вам лишние неприятности, такому молодому? — подхватил его тон «хозяин». «Босса», видимо, устраивала такая ситуация, когда люди, на него работающие, беспрекословно выполняя его указания, стремились при этом сохранить свое лицо.

Хрипло рассмеявшись собственной шутке и сорвавшись под конец на кашель, из чего Вернер заключил, что его «босс» — человек отнюдь не первой молодости, голос продолжил:

— Я не хотел бы порывать с вами деловые отношения, а как только вы меня увидите, то не из неприязни, а из соображений личной безопасности, чтобы уменьшить ненужный риск, я был бы вынужден принять превентивные меры. Вы понимаете, что это значит?

— Разумеется.

— Я не могу позволить себе рисковать. У меня же дети… Теперь о деле. — И вновь полился спокойный, без эмоций, со старческой хрипотцой баритон. — Я отдаю себе отчет в том, что вы, господин Катер, человек опытный. Другого такого мне найти будет сложно. Надеюсь, что и вы были довольны нашим сотрудничеством.

— Еще бы… — откликнулся Катер, вспомнив свой резко возросший за последнее время счет в банке.

— Хоть я и старался лишить вас такой возможности, — продолжал голос, не давая Вернеру перехватить нить разговора, как это случилось утром по телефону, — подозреваю, что вы запаслись кое-какими доказательствами. Особенно веские аргументы — это фотографии. Те самые, которыми вы завоевали доверие у Кроммера. Я их передал вам с легким сердцем, полагая, что дело сойдет гладко и у вас не будет никакого повода порывать контакт с нами, запасаться доказательствами против… Да вы даже и не знаете, против кого. Все это было бы так, если бы человек, который передал вам столь важные документы, не попал в поле зрения журналистов и полиции. Ему чрезвычайно не повезло.

— Зачем вы вообще втянули его в это дело? — позволил себе перебить «хозяина» Катер.

— Я предпочитаю не делиться ни с кем своими сведениями. Излишние данные обременяют не только голову, но и душу. Но вам отвечу, тем более что вы все равно раньше или позже сами догадаетесь. Этот контакт — согласен с вами, что человек он абсолютно не пригодный для дела, — была наша единственная возможность заманить Кроммера в Женеву.

— Я так и думал…

— Но теперь нам надо искать выход из создавшегося положения. Представляется реальная возможность избавиться от «прыщавого», как вы его называете. Его настоящее имя — Мартин Мюллер, журналист. Сделать это придется вам — ведь именно вы, как человек, имеющий непосредственное отношение к делу в Женеве, находитесь в наиболее опасном положении.

— Хорошо устроились. Я из-за вас угодил в это дерьмо, а теперь…

— Вы сделаете все, что надо, а мы выплатим обычный гонорар.

— Ну, это другое дело! — обрадованно воскликнул Катер. То, что от «прыщавого» надо избавляться хотя бы ради собственной безопасности, было ясно Катеру и до встречи с «хозяином». Но он, оказывается, на этом еще и сможет подработать. Правда, настроение ему подпортила новая мысль: — А что же делать с ребятами из «Блика»? Они на верном пути и будут копать дальше.

— Мы сумеем их убедить не делать этого. Но как раз по этой причине, дабы исчезновение Мюллера никто не смог связать с отелем «Бо риваж», его надо убрать изобретательно. Допустим, его изобьет до смерти банда хулиганов. В каком-нибудь общественном месте. Они, слава богу, всегда пусты по ночам. Или тело найдут где-то на окраине, а все соседи услышат, как избивала бедного журналиста банда молодчиков. Вас хватит на то, чтобы изобразить целую банду? — вновь возвращаясь к шутливому тону, как будто они обсуждали не убийство, а очередной голливудский боевик, спросил «хозяин».

— Не сомневайтесь! Журналист падет жертвой разнузданных юнцов, — предпочел отшутиться и Катер.

— Подробности, где найти Мюллера и как его вызвать на свидание, расскажет вам мой шофер. А сейчас всего хорошего!

Вновь распахнулась дверца, в машину ворвалась шальная струя уличного воздуха, и «фольксваген» тронулся с места. По дороге Катер получил все инструкции. Их осталось только выполнить.

Он их и выполнял. Иссеченный, не похожий больше на того человека, с которым Катер, предварительно договорившись по телефону, встретился неподалеку от городских предместий, Мюллер пробовал кричать, стучаться в двери, но лишь тишина была ответом на его мольбу о помощи. Хотя вот уже где-то зажегся свет. Тыча спросонья пальцем мимо кнопок или отверстий телефонного диска, почтенный бюргер звонил в ближайший участок, призывая на помощь полицию. Вот-вот рассекут ночную тьму сине-желтые всплески полицейских сигналов, нарушит девственную тишину ночи пронзительный вой сирен. Больше медлить нельзя. Катер нажал на кнопку ножа. Спружинив, выскочило и, подрожав мгновение, замерло длинное, тонкое лезвие…

В этот момент Дорфмайстер меньше всего думал о деле Кроммера, о неизвестном агенте бывшего премьер-министра Шлезвиг-Гольштейна, да и о журналистике и сенсациях вообще.

Едва за ними бесшумно захлопнулась смягченная автоматической пружиной дверь квартиры Дорфмайстера, Лотта жестом римской патрицианки резко сбросила с плеч на пол прихожей плащ, словно живой улегшийся мягкими складками вокруг ее ног. Осторожно переступая, словно боясь острыми шпильками поранить это классическое великолепие, она выбралась из вороха одежды и направилась в комнату. Аксель кинулся было следом, но застыл пораженный… Уходя из дома, он всегда оставлял включенными свет и радиоприемник, тихо напевавший в его отсутствие. Это было неэкономно, но разумно — одна из мер предосторожности, рекомендованная полицией. На первый взгляд пустячок, но создавалась иллюзия жизни, присутствия людей, и воры зачастую не решались забираться в квартиры со светом и музыкой. Им не хватало уверенности в отсутствии хозяев. Луч света от маломощной цветной лампочки, освещавшей спальню Дорфмайстера, сейчас падал на словно застывший в проеме дверей силуэт Лотты. Полумрак в квартире, тихая, напевная музыка, словно против желания вкрадывавшаяся в уши, пылающие от предвкушения счастья, холодное шампанское, приготовленное Акселем заранее, невольно сказывались на настроении этих молодых, откровенно нравящихся друг другу людей.

С шумом, по-гусарски, уже не боясь разрушить очарование вечера, Дорфи выбил пробку из бутылки с шампанским, разлил пенящийся, поигрывающий пузырьками на свету напиток. Вино щедрой струей текло в бокалы, переливаясь через край, заливало стол. Уверенно, твердой рукой он протянул бокал Лотте.

— За нас, Аксель — прошептала девушка, вставая, — за нас с тобой.

Отпив из бокала, Дорфи осторожно поставил его и поймал руку Лотты. Она вздрогнула, когда Аксель прижал ее ладонь к губам, а он медленно, постепенно перебираясь все выше и выше, ласкал своими губами уже всю руку, целовал изгиб ее локтя. Дорфи чувствовал, как девушка откликается на каждое его движение, и эта готовность следовать за ним, своим любимым, придавала ему все больше уверенности. Решительнее, словно законный хозяин, Аксель притянул Лотту к себе, обнял руками за талию, задохнулся ароматом ее волос и впился губами в тонкую жилку, забившуюся в бешеном темпе. Не торопясь, словно в замедленной киносъемке, он положил свою ладонь на упирающуюся под его нажимом, словно надутый детский шарик, правую грудь Лотты и, чуть помедлив, осторожно, словно боясь спугнуть, потащил белую, фосфоресцирующую в полумраке блузку на себя и вверх. Та рывками поползла из юбки.

Аксель не спешил. Опыт подсказывал ему, что Лотта, так откровенно и цинично пытавшаяся совратить его весь вечер, в сущности невинна душой. Нет-нет, разумеется, кто-то у нее уже был. Возможно, что и не один. «Сейчас, слава богу, не средние века!» — усмехнулся Дорфи. Но он понимал, что героический образ журналиста-расследователя сделал свое дело. Впервые в жизни дочка миллионера серьезно полюбила, а не просто увлеклась очередным знакомым. Что же, романтическая девчонка ему подходит, такая если влюбится, то уже на всю жизнь, она на все для него готова. Сейчас ей хочется одного: хочется любви, секса до тошноты, до изнеможения. Будет ей любовь! Да такая, что девчонка забудет всех, с кем была раньше. Но сделать это надо так, чтобы именно сегодня ей впервые довелось почувствовать себя женщиной. Женщиной с большой буквы, а не половой тряпкой, о которую вытер ноги еще один прохожий.

Одну за другой Аксель расстегивал пуговицы на ее кофте.

— Раздень меня, дорогая, — прошептал он, и руки Лотты, царапаясь наманикюренными пальцами, стали развязывать тугой узел галстука. В этот миг кофта Лотхен распахнулась, и Аксель, не успев отвести глаза, уперся взглядом в напряженные, словно маленькие вишенки, соски ее грудей и, не выдержав, с жадностью приник к ним губами. Как пушинку, подхватив Лотту сильными руками человека, поднимавшего и не такие тяжести, он закружил ее по комнате и, шагнув в сторону, бросился вместе с ней в глубину стерильно свежих простыней мягко разошедшегося под ними дивана.

Через полчаса Лотта вряд ли смогла бы вспомнить даже собственное имя. Ей заливал глаза проступивший почти тут же пот и соленые капли, падавшие на ее разгоряченное лицо с большого сильного тела Акселя. Она не произнесла ни одного вразумительного слова, лишь плакала навзрыд от горя и стыда. Стыда, по-ребячески самобичующего, — за себя, за то, что вот уже три года, с тех пор как она это попробовала, самое естественное и дорогое, что может быть в отношениях между мужчиной и женщиной, невольно смешалось в ее представлении с грязью и ложью. «Прости, прости меня», — умоляла она Акселя. Ей трудно было объяснить за что, но он понимал все. За то, что не дождалась его, не сберегла себя от потных рук, лапавших ее на дискотеках. За мальчиков, тащивших ее танцевать, чтобы ущипнуть пониже спины. За то, что, одурманенная выпитым… Да мало ли за что, всего и не перечислишь.

Она сотни раз целовала его глаза, лоб, волосы. Шептала великолепные глупости, прижавшись губами к щеке. Ласкала своим языком его ухо, нежно ухватив зубами за мочку. Обняв Акселя за плечи, крепко вжимая в себя, ломала ногти о кожу, кусалась, царапалась и рыдала. Уже больше от счастья, счастья быть любимой. От предвкушения их общего счастья на всю жизнь.

— Я не отдам тебя никому — это единственное, что прошептала Лотта, закатив глаза, сквозь мутную пелену, как во сне, в состоянии, близком к обмороку, едва различая внимательный, сосредоточенный, но и нежный, любящий взгляд Акселя, то удалявшегося, то вновь падающего на нее всей тяжестью своего мускулистого тренированного тела. Внезапно она задрожала, внахлест, до крови, но не чувствуя боли, закусила нижнюю губу, не понимая, что творит, впилась ногтями в его спину…

«Ну, девочка, ну…» — мысленно, про себя подзадоривал ее Дорфмайстер. Уж он-то прекрасно владел собой. Чувство, что у него получается все задуманное, что он уже стал господином, хозяином, единственным для этой девчонки, чувство вседозволенности еще больше помогало Акселю держать себя в руках. Он не давал себе торжествовать раньше времени и контролировал каждый свой жест. Все его движения были выверены с единственной целью — довести вздрагивавшую, чутко откликавшуюся на каждое его прикосновение Лотхен до полностью безвольного состояния. Но этим не унизить ее, а, наоборот, возвысить, и тогда она, как и все, кто были с ним раньше, будет готова на что угодно, лишь бы испытать вновь дивное ощущение свободы и радости женщины, утомленной любимым. Свободы и добровольного рабства перед мужчиной-господином.

— Ты будешь моей женой, Лотта, — с расстановкой, отчетливо выговаривая каждый звук, в голос произнес Дорфи.

— О мой бог, — лишь откликнулась она в ответ, и сладкая судорога скрутила ее молодое тело на еще не так давно свежих простынях.

— …За что, боже мой, за что? — прохрипел, падая, Мартин Мюллер. Струя крови хлынула из глубокой раны в груди. Уходя в небытие, он пытался зажать кровавую дыру негнущимися, перебитыми в суставах пальцами. — За что?..

Из сообщения западногерманского информационного агентства ДПА

…Еще один человек погиб в результате бандитского нападения на улицах нашего города. Мартин Мюллер, бывший журналист, занимавшийся в последнее время преимущественно литературным трудом, стал сегодня ночью очередной жертвой хулиганов.

По словам представителя местной полиции, ничем не мотивированное нападение было совершено на окраине города. Преступники, вдоволь поиздевавшись над жертвой, убили журналиста ударом ножа на пороге одного из домов. Как правило, подобные нападения совершаются хулиганскими бандами праздношатающихся, не имеющих работы и не желающих учиться юнцов.

Главная сложность предстоящего расследования, считает представитель полиции для связи с прессой, состоит не столько в поисках конкретного преступника, сколько в установлении молодежной группы, совершившей нападение. Возле жертвы обнаружены следы подкованных ботинок армейского образца. Это дает основание предположить, что М. М. (так подписывал Мюллер в молодые годы свои материалы) попался в руки банды «бритоголовых», в экипировке которых армейские ботинки составляют непременный атрибут…

ЧЕРЕЗ ПЯТЬ МЕСЯЦЕВ ПОСЛЕ УБИЙСТВА

Март 88-го Макс встретил в Женеве. По-весеннему приветливая, солнечная Швейцария разочаровывала. Он ожидал встреч, находок, насыщенности жизни, но никому не было до него никакого дела. Иностранец, предоставленный сам себе, обречен на невыносимую скуку в столь тихом городе. Это неизбежно среди добропорядочных швейцарцев. А ведь какие-то месяцы тому назад именно в Женеве Максу довелось ощутить бешеный темп сенсации, пережить столько волнений, обраставших в памяти молодого журналиста все большим количеством почти нереальных, стершихся от времени, но щедро дополняемых воображением деталей.

Разговор с отцом, звонок в «Блик», знакомство с редактором. Потом Аксель, их ночное бдение в информационном центре. Знакомые по газетам имена Кроммера и Шпукера, зазвучавшие абсолютно по-новому в тот вечер. Ночь без сна, отец, компьютер, снова Аксель, самолет, «Ричмонд», аэропорт, опять Кроммер («Я вас не понимаю»), прыщавый тип в свитере и джинсах… Да, а где же он? Его так и не нашли, хотя полиция, уцепившаяся за версию о самоубийстве, не очень-то и искала. А они с Акселем тоже выпустили его из виду… Ночь с француженкой. Ведь одни кости, а что творит. Ничего не скажешь, нашим до француженок далеко. Утром больная голова, глаза слипаются, чертовски хочется спать, и вдруг в ванне — тело Кроммера. И завертелось… Лица менялись с быстротой почти нереальной: полицейские, детективы, журналисты, женщина-следователь. И над всем этим Аксель. Всегда знающий, что делать, что ответить, куда идти.

Заснуть тогда удалось лишь в самолете, да и то Дорфи все время приставал с вопросами. Потом, когда уже приехал домой, с вопросами приставал отец. Хорошо, что он вскоре вышел куда-то звонить. На следующий день Макс проснулся уже знаменитым.

«Хорошо Акселю говорить — копай, — рассуждал сам с собой Макс, расхаживая по тому же номеру в отеле «Ричмонд», где он останавливался пять месяцев назад. — А как тут подступиться к компьютерному вору Ланге, даже если он и в самом деле замешан в этом? Что, если попробовать с другой стороны — не искать убийцу, а доказать, что самоубийство было невозможно?»

Чувствуя, что интуитивно вышел на правильную мысль, боясь ошибиться, спугнуть озарение, Макс присел к письменному столу и обхватил руками голову. Эта привычка осталась у него еще со школы.

…Приехать в Женеву и остановиться в том же самом отеле посоветовал ему Аксель.

— Ты даже и представить себе не можешь, до чего же здорово думается, когда воссоздана обстановка событий, — авторитетно заявил он Максу, сочувственно похлопывая его по плечу. — Хотя я тебя давно предупреждал, что все твои поиски убийцы Кроммера — пустая, абсолютно бесполезная трата времени.

— Оригинальным способом ты утешаешь друзей, — не удержался от упрека Макс. Он-то шел к шефу отдела как к старому другу, как к старшему коллеге. С обидой в голосе на собственную неудачу рассказал, что поиски мифического компьютерного взломщика Ланге так ничего и не дали. Он словно в воду канул.

— Не расстраивайся! Родственников я утешаю еще жестче! — отпарировал Дорфмайстер. — Скажи спасибо, что мы с Лоттой только помолвлены, а не женаты. Иначе бы ты услышал кое-что и покруче. Я не понимаю, почему ты расстраиваешься, — продолжал Дорфи. Вытянув пару сигарет из только что вскрытой пачки, он предложил одну из них Максу и чиркнул зажигалкой. — Ты недаром искал — раскопал интересное дело, которое еще неизвестно как обернется.

— Искал-то я недаром, да вот нашел всего ничего, — разочарованно протянул Макс.

— Ну, портрет «компьютерного взломщика» — это не так уж и плохо.

— Но портрет составлен фотороботом на основании показаний свидетелей. А у меня нет никакой уверенности, что они были заинтересованы в розыске этого Ланге.

— Значит, так, — решительно произнес Дорфмайстер, — несмотря на то что я не верю в твою версию, даю тебе шанс. Первое, ты перестанешь распускать эти интеллигентские сопли. Второе, редакция посылает тебя в Женеву. Официальное задание — описать место самоубийства через пять месяцев после него. Третье, и самое главное. Там, в Швейцарии, ты пытаешься восстановить события того дня и найти то, что мы с тобой проглядели. Шансов у тебя никаких, но как будущему родственнику я даю тебе эту возможность испытать себя. Чем черт не шутит? — в раздумье пожал плечами Дорфмайстер так, чтобы его нерешительность была видна Максу. «Да поезжай ты куда подальше», — добавил он про себя. В последнее время этот настырный будущий родственник стал ему порядком надоедать. «Нет, с Лоттой мы будем жить только отдельно, сколько бы нас папаша Циммер ни упрашивал разделить его особняк».

— И еще, — решил все-таки бросить кость своему молодому коллеге Дорфи. — Меня смущает один факт. Когда ты спал, а я писал за тебя сенсацию…

— Но Аксель, — взвился со своего места уязвленный Макс. — Никто же тебя не просил подписывать двумя именами. Ты мог бы…

— Когда ты научишься не перебивать старших? Если ты считаешь, что я не сплю и только размышляю, как бы мне сыграть на твоем самолюбии, то ты о себе думаешь чересчур хорошо. Я просто описываю события, как они происходили на самом деле, — жестко осадил его Дорфмайстер. — Так вот, когда ты спал, а я писал сенсацию… Вернее, даже еще чуть раньше, во время разговора с нашим редактором, у меня сложилось впечатление, что к моему приезду он уже знал, чем мы с тобой располагаем. Понимаешь, о чем я?

— Нет, — честно признался Макс.

— Ну вот и об этом поразмысли по дороге… — закончил свое напутственное слово «строгий» шеф.

«Что же Дорфи имел в виду?» — этот вопрос не давал покоя Максу. Но сейчас, решив подойти к делу с другой стороны, молодой Циммер даже не вспомнил о нем.

«Итак, — рассуждал Макс, — вся концепция самоубийства строится на том, что Кроммер пошел на этот шаг от отчаяния перед разоблачениями своего бывшего референта по печати Отто Шпукера, в котором внезапно проснулась совесть. Но кто такой сам Шпукер? Чего стоят его разоблачения? Ведь уже сейчас известно, что журналистам из других изданий, ведущим самостоятельное расследование, удалось установить, что Шпукер не имеет даже среднего образования, но зато у него есть фальшивое свидетельство о нем. Найдены два варианта биографии Шпукера с различными данными, пустые бланки-формуляры о среднем образовании, незаполненные водительские права с наклеенными фотографиями референта по печати и два фальшивых паспорта.

Давай думать дальше, — не позволяя себе отвлекаться и усилием воли удерживая себя за письменным столом, пробормотал Циммер. — Пожалуй, несмотря на все несоответствия в показаниях главного свидетеля, отнюдь не исключена возможность, что Кроммер интересовался налоговыми платежами своего политического противника и не отказался бы, наверное, от компрометирующей информации о его личной жизни. Однако разве подобная нечистоплотность в выборе средств не характерна для большинства наших политических деятелей?!

Но ведь именно так мы и считали с Акселем, когда еще и не произошло это проклятое убийство, — остановил поток своих мыслей Макс, даже не мыслей, а логических ассоциаций, цеплявшихся одна за другую. — Почему же Дорфи так легко отказался от первоначальной версии? Непонятно! В самом деле, зачем из-за такой ерунды идти на самоубийство? Разве никому ничего не известно о подкупе концерном Флика ведущих политических деятелей Федеративной Республики?! Разве на недавних президентских выборах в США конкуренты кандидата в вице-президенты Джеральдин Ферраро не обвинили ее в неуплате налогов?! Она была вынуждена оправдываться, а те, кто обвинил ее, отнюдь не рассматривали это обвинение как повод для самоубийства. Разве не так давно, уже на старте новой президентской гонки, не был выбит из седла наиболее вероятный лидер демократической партии Гэри Харт?! За ним следили, сделали несколько удачных снимков из его личной жизни, и опять никто из тех, кто следил и снимал, не пытался покончить с собой. Не говоря уже о том, что сам Харт несколько месяцев спустя вновь вступил в предвыборную борьбу. Правда, и на сей раз неудачно, но и он не решился покончить счеты с жизнью. А переживший великое падение «уотергейта» Никсон?! Он предпочел, как и многие замешанные в той афере, писать мемуары, а не стреляться или травиться. В этом контексте повод для самоубийства Кроммера, предложенный мной и Дорфмайстером читателю, не выдерживает серьезной критики. Далее, ведь не мы одни копали это дело. Журналистам второй программы западногерманского телевидения (ЦДФ) удалось установить, что на лбу и затылке покойного были зафиксированы кровоподтеки. И в конце концов, по мнению некоторых ученых, основанному на результатах вскрытия, количество циклобарбитала, способное свалить с ног слона, могло быть введено в организм Кроммера уже после того, как его накачали другими наркотиками, не приведшими к летальному исходу, но полностью парализовавшими его волю. В любом случае в номере женевского отеля так и не найдено никаких упаковок от таблеток, ставших причиной смерти премьер-министра. Уничтожить их сам Кроммер не мог чисто физически, как не мог и самостоятельно улечься в ванну, сделав все в точности по учебнику для самоубийц. Ведь последние часы своей жизни он провел в состоянии полного безволия, вызванного сильной дозой препаратов.

Но почему же все эти факты известны лишь узкому кругу специалистов, а не преданы широкой гласности? Ведь сомневаться в господствующей сейчас версии самоубийства есть немало причин. Тем более что, согласно данным опроса общественного мнения, проведенного вскоре после гибели Кроммера, в Шлезвиг-Гольштейне 71 % опрошенных полагают, что произошло убийство. Подавляющее большинство считает, что в смерти Кроммера повинно руководство ХДС, потребовавшее от него отказа даже от мандата депутата ландтага. Бывший руководитель федерального ведомства по охране конституции считает, что по фотографиям, опубликованным у нас в «Блике», в других изданиях, «видно, что Кроммера в ванну положили».

Поражают и явные ошибки в ведении следствия. Оказывается, все фотографические снимки места происшествия, сделанные женевской полицией, по какой-то странной случайности оказались либо засвечены, либо чрезвычайно низкого качества. Это мне удалось выяснить уже здесь, на месте, — похвалил себя мимоходом Макс. — Да и кровоподтеки на лбу и затылке покойного были обнаружены не в Женеве, а лишь при повторном исследовании тела в Гамбурге. На нем настояла вдова Кроммера».

Размышляя, прикидывая, сопоставляя, Макс поднялся из-за стола и принялся расхаживать по комнате. «Все, что я для себя выяснил, — думал он, — явно свидетельствует, что Кроммер жизнь самоубийством не кончал. Такое логическое доказательство понятно мне, понятно будет и группе экспертов, но логическое построение не может быть свидетельством для прессы, для общественного мнения. Надо найти убийцу — а как его найдешь? Нет, Аксель оказался и прав и не прав: в Женеве мне думалось ничуть не лучше, чем дома, а найти убийцу все равно невозможно».

В раздражении ударив в дверь номера ногой, отчего она обиженно загудела и громкое эхо разнеслось по коридору всего этажа, Макс решил расплатиться за гостиницу и улететь ближайшим рейсом. Когда он спустился вниз и подошел к портье, тот увлеченно беседовал с каким-то господином о чем-то явно очень веселом.

— Простите, господин Циммер, — немедленно отозвался портье, как только Макс нетерпеливо постучал костяшками пальцев по стойке. — Заговорились с постояльцем.

— О чем же, если не секрет? — полюбопытствовал Макс. — Вы оба так заразительно смеялись.

— Как ни странно, — все еще улыбаясь своим веселым мыслям, ответил портье, — о немцах. Не сочтите за обиду, господин Циммер.

— На что уж тут обижаться, — не без грустной иронии сказал Макс, — куда ни приедешь, всюду рассказывают анекдоты о нас, бедных немцах.

— Но я немцев всегда защищаю, — не преминул погладить клиента по шерстке старый портье. — Вот и сейчас. Господин из Франции утверждал, что он не встречал ни одного немца, который бы не был скуп и пунктуален. А я ему тотчас же привел обратный пример. Помните, в ваш первый приезд осенью прошлого года?

— Ну… — промычал Макс, чувствуя, что вот сейчас он и узнает то, ради чего стоило лететь в Женеву, воссоздавать обстановку, пытаться разобраться.

— Так вот тогда, — неторопливо продолжал портье, — в один день с вами, только на несколько часов позже, приехал немец из ФРГ. Его фамилия, как сейчас помню, Ланге. Мой помощник произнес ее с ударением на последний слог, на французский манер. Потому и запомнилась.

— Как-как? — прервал его Макс и тут же закусил губу. Вот она, удача, та счастливая случайность, которую он искал, на которую надеялся!

— Ланге. Хотя, если захотите, мы можем проверить и по регистрационной книге.

— Продолжайте, пожалуйста! — почти вскричал Макс, чрезвычайно удивив портье таким вниманием к маленькой истории, которую тот собирался рассказать.

— Так этот господин, приехавший за день до несчастья в «Бо риваж»… Что вы хотите, господа? Такие события в нашем тихом городе нечасто случаются и потому запоминаются надолго, — начал было, как обычно, с отступлениями, чтобы продлить удовольствие от рассказа, портье, но, увидев перекошенное нетерпением лицо постояльца, решил больше не отвлекаться. — Этот господин заплатил за три дня, а прожил всего неполный день. Поздно вечером распрощался и уехал. Меня в тот час не было в отеле. Мои помощники предлагали ему оставить адрес, чтобы мы знали, куда выслать причитающуюся ему сумму. Он ответил, чтобы мы поделили эти деньги между собой. И после этого еще говорят о немецкой скупости!

— Это он? — Вспотевшими от волнения руками Циммер достал из нагрудного кармана портмоне, а из него фотографию, вернее, фоторобот «компьютерного взломщика» Ланге.

— Разрешите взглянуть. — Портье взял карточку из рук Макса, внимательно рассмотрел ее и, с сожалением вздохнув, вернул журналисту. «Все, чудес не бывает. Этот Ланге в отеле не имеет никакого отношения к моему Ланге», — пронеслось в голове у Макса.

— Как две капли воды, особенно если тому, что на фотографии, сбрить усы и бороду, — сокрушенно качая головой, сказал портье.

— Не может быть… Тогда почему же вы так вздыхаете?

— Господин Циммер, я старый человек и понимаю, что если журналист носит в своем кармане фотографию богатого клиента, оставлявшего у нас щедрые чаевые, то это неспроста и, значит, этот клиент в нашем отеле больше не появится. Потому-то я и вздыхаю.

ЧЕРЕЗ ПЯТЬ МЕСЯЦЕВ И ОДИН ДЕНЬ ПОСЛЕ УБИЙСТВА

Спровадив своего дорогого родственника в Женеву, Аксель мог наконец вздохнуть спокойно. Все эти самочинные поиски убийцы Кроммера раздражали его. Аналитик по призванию, вынужденный долгие годы отдавать всего себя оперативной репортерской работе, он, просидев несколько дней и над личным архивом, и в автоматизированном центре информации, полностью разобрался в ситуации и мог назвать если не имя убийцы — конкретного исполнителя, то уж тех, кому была на руку таинственная гибель Кроммера, замаскированная под самоубийство, наверняка. Никакой таинственный Ланге — компьютерный взломщик под эту схему не подходил.

Пожалуй, Дорфмайстер мог бы вычислить с определенной долей вероятности и непосредственного убийцу, но не решался на это даже в мыслях. Он не отваживался признаться даже самому себе в том, что панически боится организатора всей этой аферы. Боится до такой степени, что если организатор решит от него избавиться любым способом, то не поколеблется сделать вдовой… свою собственную дочь. Да! У истоков убийства в отеле «Бо риваж» стоял будущий тесть Дорфмайстера — барон фон Циммер.

Дорога к правде не была легкой. Но она могла оказаться еще труднее, еще круче, стать по-настоящему смертельно опасной, если бы он решился обнародовать результаты своих… нет, не расследований. Любой человек, ведущий расследование, невольно становится обладателем документов, свидетельств, косвенных улик и объективных доказательств. Значит, раньше или позже его прикончат, даже если тот и откажется от всего, что вольно или невольно попало к нему в руки. Даже если этот бедолага попробует «страховаться» или шантажировать своих «хозяев». Избавятся от него обязательно, потому что люди, проворачивающие подобные дела, нуждаются в самых твердых гарантиях. Им нужна уверенность, что ничего не выплывет на свет. А такой гарантии, пока жив хоть один свидетель, нет и не может быть.

Не расследование — догадки Дорфмайстера могут стоить ему жизни. Но нельзя и переигрывать, показывать себя человеком, абсолютно не ориентирующимся в событиях. Необходим баланс, тонкая грань, когда тебя уважают, опасаются, но боятся тронуть. Именно поэтому Дорфи оставил в своей первой статье намек на аварию с самолетом Кроммера. Да и «ирангейт» в их материале возник отнюдь не случайно, хотя сейчас Аксель раскаивался в собственной смелости. Те, для кого он писал, кто так щедро расплатился с ним, все прекрасно поняли и затаились. Катастрофы на шоссе бывают часто. Но вряд ли они ожидали, что в журналиста влюбится дочь «хозяина».

Реальность угрожающей ему опасности Аксель до конца осознал, узнав о смерти Мюллера. Ему не потребовалось много времени, чтобы разыскать фотографию «жертвы насилия на наших улицах». Погибший журналист, все тело которого было одна сплошная рана, мало чем напоминал женевского молодца в джинсах и свитере. Но сходство все-таки оставалось. А через неделю Дорфи неприятно взволновало новое открытие.

Агентство Франс Пресс передает из Бонна

В официальных кругах сообщили в понедельник, что два человека, более или менее прямо связанные с «делом Кроммера», скончались.

Статс-секретарь при министерстве внутренних дел в земельном правительстве Шлезвиг-Гольштейна Ханс Шульц неожиданно скончался прямо в здании своего министерства в понедельник во второй половине дня. По словам официального представителя земельного правительства, он умер от сердечного приступа.

Кроме того, полиция города Гамбурга сообщила, что в тот же день утром покончил с собой 30-летний Вернер Катер — бывший сотрудник уголовной полиции, расставшийся со службой после весьма сомнительного эпизода с новым видом наркотика — крэком и основавший свое собственное частное детективное бюро. Как удалось выяснить в ходе проведенного расследования, именно Катер был нанят при помощи Отто Шпукера Вальтером Кроммером для наблюдения за лидером оппозиции в земле Шлезвиг-Гольштейн и сбора компрометирующего материала.

Ханс Шульц должен был вскоре предстать перед следственной комиссией парламента, созданной в Киле, с тем чтобы пролить свет на «дело Кроммера». Оппозиционная СДПГ хотела потребовать у него отчета о слежке, которая велась Вернером Катером, о чем сообщил еженедельный журнал «Шпигель».

Дорфмайстер достаточно проработал в прессе, занимаясь разбором самых темных дел. Он отлично знал, какие лекарства могут вызвать сердечный приступ и как уничтожить всякие следы их применения. Имитировать самоубийство — проще простого. Ведь покончил же с собой несчастный Кроммер.

Все больше и больше пугаясь собственных мыслей, Аксель упорно докапывался до истины. Что могло до такой степени всполошить заправил военного бизнеса? В том, что здесь замешаны именно «оружейники» — только они могут позволить себе проворачивать подобные операции без особого риска подвергнуться разоблачению, — Дорфмайстер не сомневался. Почему они пошли не только на убийство и подлог, но и на компрометацию «своей» ХДС, лишь бы остановить Кроммера? Ответ на этот вопрос Аксель нашел в маленькой заметке в газете немецких коммунистов «Унзере цайт».

«Ирангейт»: боннский след

Клубок скандальных разоблачений, связанных с «иранской аферой» администрации США, продолжает разматываться. Нити от него дотянулись и до берегов Рейна. Стало известно о целой серии тайных операций западных стран, подливавших масло в огонь ирано-иракской войны.

Западногерманские военные концерны также занимались нелегальными поставками оружия Ирану. Первую «скрипку» играл баварский ракетно-авиационный концерн «Мессершмитт-Бельков-Блом» (МББ), тесно сотрудничающий с американскими фабрикантами оружия. МББ заключил с Тегераном тайную сделку о продаже военных самолетов «Трансаль». Подтверждение тому — копии двух документов из переписки баварского концерна с министерством обороны Ирана, датированных декабрем 1985 и мартом 1986 года.

Кое-что об этом Дорфмайстер знал и раньше. И года не прошло с тех пор, как он попытался подготовить статью о МББ. Материал так и не опубликовали.

Дорфи полез в ящик стола и в одной из папок обнаружил тот злополучный, «полусырой», так и не доведенный до конца материал под условным названием

Лицо концерна МББ

Крупнейший у нас, в Федеративной Республике Германии, авиакосмический концерн «Мессершмитт-Бельков-Блом» (МББ) осуществлял поставки оружия и военной техники в зоны международной напряженности, в частности в страны Ближнего Востока. Эта новость с быстротой молнии распространилась в Бонне, где еще не улеглись страсти вокруг нелегальной продажи западногерманским судостроительным концерном «Ховальтсверке — Дойче верфт» полной технической документации на строительство подводных лодок новейшей конструкции режиму Претории. Еще в заголовках газет мелькали упоминания об афере одного из крупнейших химических концернов ФРГ — БАСФ, продавшего в ЮАР современное компьютерное оборудование, предназначавшееся, в частности, для юаровской полиции. Но, несмотря на эти аферы и другие преданные недавно гласности факты, неопровержимо доказывающие причастность многих наших фирм и их филиалов к разжиганию военных конфликтов в различных регионах мира, сотрудничество с реакционными, а подчас и откровенно фашистскими режимами, скандал с гигантом военно-промышленной индустрии МББ привлек к себе внимание мировой общественности. Главной причиной этого интереса послужил тот факт, что западногерманский концерн, а через него и правительство ФРГ, одна из земель которой — Бавария — является крупнейшим акционером МББ, оказались непосредственно причастными ко все разгорающемуся пламени «ирангейтского» скандала.

Лишь за 1985 год оборот концерна составил 6 миллиардов западногерманских марок. Несмотря на то что более поздних данных не имеется, можно предположить, что участие в американской программе «звездных войн» принесло авиакосмическому гиганту немалые прибыли в прошедшем году и сулит еще большие в году нынешнем.

На концерн, состоящий из 54 различных фирм и дочерних предприятий, работает около 37 тысяч человек. МББ — классический пример государственно-монополистического предприятия нашего времени. Более половины его акций принадлежит федеральным землям ФРГ — Баварии, Гамбургу и Бремену. Таким образом, политики земель могут непосредственно влиять на концерн, а заправилы концерна в свою очередь способны заставить политиков действовать в их «общих» интересах. Около 15 % акций МББ принадлежат поддерживающим его финансовым учреждениям, различным банкам и страховым компаниям, в частности таким известным, как «Дрезденер банк», «Байрише ферайнсбанк». Часть акций концерна принадлежит и другим промышленно-финансовым объединениям: «Тиссен», «Бош» и «Сименс». Десять процентов приобретены французской государственной фирмой «Аэроспасиаль». Семьям основателей военно-промышленного гиганта принадлежит немногим более 8 % акций.

Такая разветвленная система взаимопроникающих отношений собственности и многостороннего контроля не может не сказаться позитивно при получении концерном крупных правительственных заказов. МББ для этого не нуждается в большом штате опытных менеджеров: ее бюро в Бонне состоит всего лишь из двух машинисток и двух сотрудников. В самом деле, к чему тратиться на большие штаты или рисковать, давая крупные взятки, как это и имело место в деле концерна Флика, если премьер-министр земли Бавария, являющийся одновременно и председателем фирмы «Аэробус» — дочернего предприятия МББ, и членом наблюдательного совета концерна, сам в состоянии «пробить» многомиллиардные заказы для «своих» людей. Но если все же и возникнут какие-то трудности, то премьеру помогут и министр финансов Баварии, являющийся одновременно председателем наблюдательного совета МББ, и три сенатора из «вольных ганзейских городов» — Гамбурга и Бремена, входящие в состав совета.

Подобные явления, к сожалению, отнюдь не единичны. Представитель фракции СДПГ в баварском ландтаге Ганс-Вернер Лев с возмущением потребовал расследовать, какую роль играет в получении концерном военных заказов и «проталкивании» продукции МББ «главный лоббист военной промышленности» — премьер Баварии. Есть основания предполагать и то, что именно он ходатайствовал о продаже режиму Претории технической документации на строительство подводных лодок.

«В нашем концерне собраны лучшие инженерные кадры, более 600 высококвалифицированных специалистов, разрабатывающих 20 крупных проектов одновременно», — заявил заместитель председателя совета концерна Зепп Хорт. Чем же занимаются эти квалифицированные кадры, над какими проектами они бьются?!

МББ производит различные виды вооружений, начиная от многоцелевых самолетов системы «Торнадо», способных нести ядерное оружие на борту, и кончая противотанковыми ракетами. В палитру производства концерна входят минный тральщик и самолеты морской авиации, система борьбы с низколетящими целями «Роланд» и взрывчатые вещества. Нельзя, разумеется, забыть и об «Аэробусах», из-за которых и разгорелся скандал.

Для нелегального экспорта оружия, что запрещено и решениями ООН, и законами нашей страны, МББ использует кооперацию с иностранными фирмами. Запреты на экспорт оружия в «горячие точки» планеты концерн обходит до смешного легко. Оказывается, достаточно назвать военно-транспортный самолет «А-320», используемый в воздушно-десантных войсках ФРГ, предназначенным для гражданских перевозок, как все запреты снимаются и проблемы решены. А если купля-продажа к тому же проводится через третьих лиц, то следов найти почти невозможно. Таким образом еще несколько лет назад Ирану было продано через испанскую фирму «Каса» 24 боевых вертолета.

Речь идет о широкой программе военного сотрудничества с Тегераном, включающей в себя совместный выпуск самолетов «Трансаль», передачу лицензии на их производство, строительство станций технического обслуживания.

Официальный Бонн через «третьи страны» продавал Тегерану запасные части к боевым самолетам «Фантом», понтонные мосты, другое военное снаряжение. В тайных операциях участвовали 13 человек, в том числе 2 представителя ФРГ и бывший израильский генерал. Для переброски военных грузов в Иран использовались американские базы на западногерманской территории. Общий объем военных сделок с Тегераном достигает 1,3 миллиарда долларов.

Представитель министерства хозяйства ФРГ заявил, что «ничего не знает» о поставках западногерманской военной техники Ирану. Впрочем, то же самое он говорил, когда стали известны факты тайных военных сделок кильской судостроительной верфи «Ховальтсверке — Дойче верфт» и дюссельдорфского концерна «Рейн-металл» с расистским режимом ЮАР. А затем в результате выяснилось, что правительство ФРГ, в том числе и сам канцлер, не только было в курсе этих махинаций, но и стало их инициатором.

Тогда Дорфмайстер отказался от идеи написать столь острый критический материал. Слишком уж в высокие сферы, в отнюдь не безопасные политические джунгли заводила тема. Но еще в те дни Аксель догадывался, что МББ играет не первую роль в этой афере. Замешаны в ней и тузы покрупнее, и синдикаты помогущественнее. Ведущей из них была корпорация, производящая все — «от бумерангов до крылатых ракет», как шутил Макс, — фирма его будущего тестя.

Серьезно подозревать старого Циммера Дорфмайстер начал через несколько недель после их с Максом возвращения из Женевы. Он проанализировал свой разговор с бывшим шефом и понял, что редактор заранее знал об их находках в Швейцарии, знал о страничках из дневника Кроммера, знал обо всем, хотя и очень ловко притворялся. Источником этой информации мог послужить только младший Циммер. Да Макс и сам не стал скрывать от Акселя интерес своего отца к их расследованию дела бывшего премьер-министра Шлезвиг-Гольштейна.

Нет, никакой Ланге не был замешан в афере Кроммера. В нем не было необходимости — в Женеву Кроммера заманил М. М., а распыляться на два дела, тем более таких громких дела, никакой профессионал не станет. Дорфмайстер был уверен, что убийство Кроммера совершил «классный мастер». Такой из-за ерунды мараться не будет. Аксель не обманывал себя, когда считал, что он в состоянии назвать, вернее, вычислить имя убийцы.

Исполнитель должен иметь солидную профессиональную подготовку. Значит, он либо бывший офицер полиции, либо военный в отставке. Во-вторых, человека полностью со стороны вряд ли возьмут для столь тонкой и продуманной акции. Если бы надо было выстрелить из-за угла или пырнуть ножом, тогда — пожалуйста… Наемников сколько угодно, и работать с абсолютно посторонним человеком значительно проще! В этом же случае сама ситуация, метод убийства требовали личной заинтересованности исполнителя в том, чтобы убийство не раскрыли. Значит, имя «экзекутора» наверняка уже называлось в ходе расследования. В-третьих, и в-последних, сам убийца должен быть уже мертв. Никто не станет с ним церемониться, а от заранее запасенных им «доказательств» найдут способ избавиться.

Всем этим требованиям отвечал один человек — Вернер Катер, сообщение о смерти которого и держал в своей руке Дорфмайстер.

Аксель порылся в толстой папке-досье. Оно начиналось первыми телеграфными сообщениями, газетными статьями о Кроммере, теми самыми, что они вдвоем с Максом читали ночь напролет. Лежали здесь и копии карточек из досье его бывшего шефа. Их принесла ему Мари. Отличная девчонка, хотя и не здоровается с ним вот уже несколько месяцев. С тех пор, как по редакции разнеслись слухи, что он женится на дочке Циммера. Что поделаешь, девочка! Не надо на меня обижаться — был бы у тебя папа-миллионер, может быть, стоило бы подумать, а так… Закон жизни: под солнцем остается победитель!

В папке лежали красиво обернутые, в подарочном оформлении, номера «Блика» с их статьями о Кроммере. Рядом — черновики и копии, от руки и на дисплейной ленте, все потертые, с неразборчивыми словами на сгибах.

Перебирая архив, Аксель отдыхал. Запах лежалой бумаги, подчас накрепко приставшие друг к другу листки успокаивали его. Все в этой папке он знает досконально, во всем разобрался. Эти мятые, пожухлые, кое-где выцветшие листки принесли ему славу. С фотографий на него смотрели улыбающиеся знакомые лица. Большинство из них, за исключением разве что самого Кроммера, он не знал лично. Да разве можно считать знакомством их мимолетную встречу в Женевском аэропорту? Но зато Аксель знал об этих веселых и улыбающихся больше, чем они сами. Подлец Шпукер — интересно, за сколько его купили? Вряд ли только за те 70 тысяч, что ему выплатил концерн Шпрингера. А вот и весельчак, по уши запачканный в афере МББ, — ишь, улыбается! Интересно, причастен ли ты к этому делу? Гляди-ка, бывший коллега Мартин Мюллер — таинственный М. М. Ну, этот-то дурак быстро поплатился. Рядом фото убийцы — господина «классного профессионала» Вернера Катера. На кого же это он похож?.. Нет, не может быть!

Трясущимися пальцами Аксель прикрыл бороду и усы на лице «компьютерного взломщика» Ланге. Его фоторобот оставил Макс перед отъездом в Швейцарию. Чисто инстинктивно Аксель бросил фотографию в папку дела Кроммера. Выбросить хотел потом, позже, чтобы не обижать молодого Циммера. Случайно — а каждая случайность закономерна — портрет Ланге и фотография Катера оказались рядом. Сходство невозможно было не заметить.

«Но зачем, зачем им нужен был специалист по компьютерам, когда они сами заманили Кроммера в Швейцарию? — никак не мог понять Дорфмайстер. Ему и не суждено было это понять — дикая, не предвиденная никем случайность решила дело. — Слава богу, что Макс будет еще десять лет искать своего Ланге. Теперь-то уж он нигде больше не возникнет».

Его размышления прервал телефонный звонок. Звонили по междугороднему.

— Аксель, ты меня слышишь? — надрываясь, кричал в трубку телефона Макс, хотя его было отлично слышно. — Я нашел! Этот Ланге останавливался в нашем отеле в тот же день. Его вспомнил портье.

— Побереги эмоции, — начальственным тоном, пытаясь прийти в себя, оборвал его восторги Дорфмайстер. — Как ты его найдешь и чем докажешь? Одним словом, возвращайся первым же самолетом домой. Здесь все обговорим.

— Нет, Аксель. Я сам придумал, как его найти. Я собрал пресс-конференцию местных журналистов. На ней я расскажу все, что мы с тобой разузнали, и покажу фотографию. Пресс-конференцию передадут по телевизору, фотографию увидят миллионы, и к вечеру убийца будет найден.

«Идиот, убийца найден не будет, а следствие выйдет на твоего же отца!» — еле удержался от этой фразы Дорфи. Он совсем растерял свой командный тон в разговоре с младшим Циммером.

— Я запрещаю тебе это делать, пока ты не дашь материал для собственного журнала! — вот все, что он смог придумать. («Только бы Макс не наделал глупостей в Женеве. Только бы заполучить его сюда, а там уж пусть сам папаша с ним объясняется».)

— Нет, Аксель. Извини, но дело стоит того, чтобы забыть о сенсациях. Мы с тобой выведем на чистую воду целую шайку высокопоставленных мошенников и заговорщиков. Я уверен, что Кроммер каким-то образом узнал об их неблаговидных делах, собирался разоблачить, но тут-то они его и убили. Они не пожалели его, не пожалеют никого… Ждать нельзя, а мы с тобой прославимся еще больше. Как те парни, что начали «уотергейт». Не отговаривай меня. Да уже и поздно. Я объявил о пресс-конференции. Начало через час. — И в трубке раздались частые звонкие гудки.

«Ничего не поздно», — пробормотал Аксель, скручивая в ярости диск своего нового, в стиле ретро, аппарата.

— Господин Циммер? — переспросил он, хотя и узнал голос старика. — Это Дорфмайстер. Мне необходимо встретиться с вами.

— Мне тоже надо с вами поговорить, Аксель. Ко мне пришел один из моих служащих — человек, которого я очень ценю. Он заверяет меня, что вы предали и свели в могилу его дочь. А потом надсмеялись и над его отцовскими чувствами. Знаете ли, господин Дорфмайстер, это слишком.

Не сразу поняв, о чем толкует Циммер, Аксель оборвал его на полуслове:

— Об этом мы говорить не будем. Я сообщу вам кое-что поинтереснее. У вас есть всего лишь час, чтобы остановить собственного сына, или он разрушит дело всей вашей жизни. И кончайте притворяться, вы прекрасно понимаете, о чем я говорю…

Примерно с минуту не раздавалось ни звука. Потом, когда отчаявшийся Дорфи уже хотел бросить трубку, послышалось жалобное стариковское:

— У вас точная информация, Аксель?

— Он сам мне звонил пять минут назад. Вы же в курсе его поисков. Он вышел на след в гостинице, через час, нет, уже меньше, он соберет пресс-конференцию и предъявит все имеющиеся у него документы.

— Бедный мальчик. Вы заходите, господин Дорфмайстер. Лотта ждет вас каждый вечер. А я так хочу внука.

В трубке послышался странный звук. Удивленный Аксель подул в микрофон, постучал по аппарату и вдруг понял, что старик плачет.

Перед пресс-конференцией, до которой оставалось целых полчаса, Макс решил побродить по городу. Теперь Женева ему положительно нравилась. На улицах молодому немцу улыбались красивые девушки. На берегу знаменитого озера играли аккуратные детишки. Няньки мелко крошили хлеб, передавали его детям, а те кормили лебедей. Между гордыми птицами сновали утки. Рядом с детишками, путаясь под их маленькими и еще не устойчивыми ногами, суетились воробьи. Макс засмотрелся на молодую мамашу — по годам совсем девочку, но уже ловко управлявшуюся с двумя двухгодовалыми бутузами-близнецами.

Он так и не узнал, что в тот момент его голова уже попала в перекрестье оптического прицела. Выстрела не слышал никто, только стая голубей взметнулась ввысь где-то вдалеке да дико закричала молодая мама. Пуля, пробившая голову Максу, потерявшая силу, но по-прежнему опасная, задела одного из малышей. Он едва всхлипнул, но тут же затих навсегда. Мальчик и Макс, оба в крови, упали рядом. Они лежали, раскинув руки, и словно тянулись друг к другу. Два ребенка, еще веривших в доброту и справедливость.

Киль — Москва

1987—1988 гг.

Примечания

1

Я не понимаю.

Content

Обвиняется... сенсация

КАК ЗАРАБОТАТЬ МИЛЛИОН…

ЧЕРЕЗ ЧАС ПОСЛЕ УБИЙСТВА

ЗА ЧЕТЫРЕ МЕСЯЦА ДО УБИЙСТВА

ЗА ДВА ДНЯ ДО УБИЙСТВА

ДЕНЬ ДО УБИЙСТВА

ЗА 20 ЧАСОВ ДО УБИЙСТВА

ЗА 22 ЧАСА ДО УБИЙСТВА

ЗА 20 ЧАСОВ ДО УБИЙСТВА (продолжение)

ЧЕРЕЗ ЧАС ПОСЛЕ УБИЙСТВА (продолжение)

ВЕРСИИ

ЧЕРЕЗ ДВА ДНЯ ПОСЛЕ УБИЙСТВА

ЕЩЕ ПОЛДНЯ СПУСТЯ

ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ ПОСЛЕ УБИЙСТВА

ЧЕРЕЗ ДВЕ НЕДЕЛИ ПОСЛЕ УБИЙСТВА

ЧЕРЕЗ ЧЕТЫРЕ МЕСЯЦА ПОСЛЕ УБИЙСТВА

СЕНСАЦИИ НЕ БУДЕТ

ЧЕРЕЗ ДВЕ НЕДЕЛИ ПОСЛЕ УБИЙСТВА

ЧЕРЕЗ ПЯТЬ МЕСЯЦЕВ ПОСЛЕ УБИЙСТВА

ЧЕРЕЗ ПЯТЬ МЕСЯЦЕВ И ОДИН ДЕНЬ ПОСЛЕ УБИЙСТВА

Примечания